Вы находитесь на странице: 1из 445

ЯЗЫК . СЕМИОТИКА .

КУЛЬТУРА
С. С. Аверинцев

РИТОРИКА
И ИСТОКИ
ЕВРОПЕЙСКОЙ
ЛИТЕРАТУРНОЙ ТРАДИЦИИ

Школа
«ЯЗЫКИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ»
Москва 1996
ББК 63.3(0)4
А86

Издание осуществлено при финансовой поддержке


Российского гуманитарного научного фонда
согласно проекту 95-06-31828

Аверинцев С.С.
Риторика и истоки европейской литературной тра­
диции. - М.: Школа «Языки русской культуры»,
1996. - 448 с.
ISBN 5-88766-001-5

Цикл исследований, представленных в этой книге, посвя­


щен выяснению связей между культурой мысли и культурой
слова, между риторической рефлексией и реальностью литера­
турной практики, а в конечном счете между трансформациями
европейского рационализма и меняющимся объемом таких про­
стых категорий литературы, как "жанр" и "авторство". В каче­
стве содержательной альтернативы логико-риторическому под­
ходу, обретшему зрелость в Греции софистов и окончательно
исчерпавшему себя в новоевропейском классицизме, рассматри­
вается духовная и словесная культура Библии. Особое внимание
уделено роли аристотелевской парадигмы в истории античной,
средневековой и новоевропейской культуры.
ББК 63.3(0)4

Except the Publishing House (fax: 095 246-20-20, E-mail:


lrc@koshelev.msk.su) the Danish bookseller firm G - E - C G A D
(fax: 45 86 20 9102, E-mail: helle_d@danadata.dk) has an exclusive
right on selling this book outside Russia.
Право на продажу этой книги за пределами России, кроме
издательства Школа «Языки русской культуры», имеет только
датская книготорговая фирма G • Е • С G A D .

ISBN 5-88766-001-5 ©С.С.Аверинцев, 1996


© А.Д.Кошелев. Серия
«Язык. Семиотика. Культура», 1996
© В.П.Коршунов. Оформление серии, 1996
СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие 7
Греческая «литература» и ближневосточная «словесность»
(противостояние и встреча двух творческих принципов) 13

Авторство и авторитет 76
Историческая подвижность категории жанра: опыт периодизации 101
Античная риторика и судьбы античного рационализма 115
Древнегреческая поэтика и мировая литература 146
Риторика как подход к обобщению действительности 158
Жанр как абстракция и жанры как реальность: диалектика
замкнутости и разомкнутости 191
Проблема индивидуального стиля в античной и византийской
риторической теории 220
Литературные теории в составе средневекового типа культуры . . 229
Византийская риторика. Школьная норма литературного
творчества в составе византийской культуры 244
Христианский аристотелизм как внутренняя форма западной
традиции и проблемы современной России 319
Два рождения европейского рационализма 329
Античный риторический идеал и культура Возрождения 347
П Р И Л О Ж Е Н И Е

Аристотель Риторика. Книга I I I . Перевод и комментарии


С. С. Аверинцева 367
Литература 433
Первые издания публикуемых работ 447
ПРЕДИСЛОВИЕ

Задуматься о предметах, составляющих тематику этого ц и к л а статей,


меня заставило о щ у щ е н и е , что в истории к у л ь т у р ы есть границы меж­
ду качественно р а з л и ч н ы м и феноменами, отчетливость которых в на­
шей рефлексии с л и ш к о м часто затушевывается и размывается навыка­
ми упрощенно-эволюционистской м ы с л и .
Н а в ы к и эти сказываются, м е ж д у прочим, в расхожем употребле­
нии простейших терминов. Всякое словесное искусство, п л о д ы которо­
го фиксируются в письменной форме, зовется «литературой», начи­
ная с и е р о г л и ф и ч е с к и х текстов Древнего Египта, вообще с самой что
ни на есть архаичной архаики; просто, м о л , эта литература, как вся­
кая деятельность человека, « р а з в и в а е т с я » , по всей видимости сохра­
няя, однако, свою идентичность. П о с к о л ь к у ж е л ю д я м , к а к и м и их зна­
ет история к у л ь т у р ы , всегда б ы л о свойственно заниматься словесным
искусством, единственное у с л о в и е существования литературы — упот­
ребление письменности (претворяющее в литературу то, что доселе зва­
лось ф о л ь к л о р о м ) . Н о л ю д я м свойственно также « ц е н и т ь » произведе­
ния словесного искусства, иметь о н и х более высокое и л и , напротив,
низкое мнение, как-то выражать свое мнение; эту общечеловеческую
наклонность м о ж н о рассматривать как зачаточное состояние критичес­
кой и даже теоретико-литературной рефлексии, и тогда п о л у ч и т с я , что
литературная критика и теория литературы х о т я б ы в зачатке сущест­
вовали тоже « в с е г д а » , что и х становление м о ж н о п о м ы с л и т ь как эво­
л ю ц и ю от зачатка к з р е л ы м формам, как чисто количественное при­
бавление качества «развитости».
Как т о л ь к о к у л ь т у р а достигает определенного « у р о в н я » — до чего
характерно м ы ш л е н и е в квантитативных категориях, выражающее
себя в словечке « у р о в е н ь » ! — потенциальное н а л и ч и е критико-теорети-
ческой рефлексии я к о б ы чуть л и не автоматически становится реаль­
ностью. К этому надр добавить, что современная научная мода, в осо­
бенности западная, поощряет чрезвычайно расширительное употребле­
ние термина « р и т о р и к а » : нынче модно, например, говорить о «риторике
Ветхого Завета». У этой моды, как у м н о г и х не вполне р а з у м н ы х обык­
новений, имеются у в а ж и т е л ь н ы е причины — прежде всего, как кажет­
ся, реакция на руссоистско-романтическую абсолютизацию « безыскус­
н о е ™ » фольклора и архаики. Разумеется, верно, что словесное поведе­
ние человека никогда не бывает стопроцентно, х и м и ч е с к и чисто « б е з ы ­
с к у с н ы м » ; тем паче на стадии архаики, когда все в той и л и иной мере
подчинено р и т у а л ь н о й норме. Н о когда м ы л ю б о е оформление речи,
любое проявление словесного искусства называем « р и т о р и к о й » , теря­
ется о щ у щ е н и е необычного изобретения, сделанного когда-то гречес­
кими софистами в острой обстановке сенсации и скандала, которую
еще м о ж н о почувствовать в Аристофановых « О б л а к а х » , не говоря у ж е
о неисчислимом множестве исторических анекдотов. Из-за чего, спра­
шивается, б ы л о горячиться, если риторика б ы л а тоже « в с е г д а » и все­
го-навсего эволюционировала? На этом фоне более б л а г о р а з у м н ы м пред­
стает употребление слова « ф и л о с о ф и я » : правило, систематически на­
рушаемое, но не вовсе оставляемое даже в наше время, привязывает
этот термин к особым формам м ы с л и , с л о ж и в ш и м с я в Греции м е ж д у
Ф а л е с о м и П л а т о н о м , п о ж а л у й , также в И н д и и Ш а н к а р ы , возможно, в
Китае К о н ф у ц и я и Л а о - ц з ы , — но отнюдь не повсюду, где имелась
развитая ц и в и л и з а ц и я и письменно фиксируемая « м ы с л ь » и л и « м у д ­
р о с т ь » , например, не в Египте, не в Месопотамии. Напротив, слово
« н а у к а » часто разделяет судьбу слов « л и т е р а т у р а » и « р и т о р и к а » , буду­
чи прилагаемо к л ю б о м у накоплению знаний о природе, к а к о в ы м л ю д и
тоже занимались « в с е г д а » . Н а ш е словоупотребление не всегда учиты­
вает переворот, которым сопровождалось введение методической само­
проверки человеческого знания, каковое впервые превращает это зна­
ние в науку sensu stricto, в то, что на аристотелевском я з ы к е именуется
елштт||1Т|.

Я и с х о д и л из убеждения, прежде всего, в том, что литературу,


ж и в у щ у ю в присутствии риторической теории, отделяет от словесного
искусства « в о о б щ е » тот же момент систематической рефлексии (по эти­
м о л о г и ч е с к о м у с м ы с л у слова reflexio — о г л я д к и на себя), который от­
деляет философию — от извечной мудрости « в о о б щ е » , а н а у к у — от
простой а к к у м у л я ц и и эмпирических сведений под к р ы л о м наследуе­
мой из рода в род ремесленнической и л и жреческой традиции; далее, в
том, что переход к систематической рефлексии, постановка вопроса о
методе, будь то метод познания и л и метод творчества, — не простая
эволюция, не простое достижение к у л ь т у р о й некоего количественно
понимаемого « у р о в н я » , но и н т е л л е к т у а л ь н а я р е в о л ю ц и я , принципи­
альное преобразование основ к у л ь т у р ы . Р е ф л е к с и я по своей сути не
« е с т е с т в е н н а » . Ч е л о в е ч е с к о м у у м у «естественно» смотреть не в себя, а
перед собой и л и в крайнем с л у ч а е над собой, занимаясь — в более и л и
менее прагматическом контексте быта и обряда — всем на свете от
утвари до богов, т о л ь к о не законами собственной деятельности. Ч е л о ­
веческой речи т а к ж е «естественно» иметь темой что угодно, т о л ь к о не
самое себя. Напротив, систематически поставить г н о с е о л о г и ч е с к у ю
проблему и связанную с ней задачу построения формальной л о г и к и ,
т . е . переориентировать знание с космического и божественного на само
же знание, — совершенно не « е с т е с т в е н н о » . Н е «естественно» засесть,
как А р и с т о т е л ь , за сочинение двух « А н а л и т и к » , по две к н и г и каждая,
и « Т о п и к и » в восьми к н и г а х . Столь ж е не «естественно» задуматься
над выражением м ы с л и в речи, заняться теорией языка, л ю б е з н о й упо­
м я н у т ы м выше софистам рефлексией над словом, наконец, системати­
зацией правил словесного творчества, д о л ж е н с т в у ю щ и х обеспечить оп­
т и м а л ь н у ю сообразность индивидуального произведения абстрактному
концепту жанра, — написать, как тот ж е А р и с т о т е л ь , три к н и г и « Р и ­
т о р и к и » и к н и г у « П о э т и к и » . В перспективе сознания той п у б л и к и ,
д л я которой н е с к о л ь к о ранее писал Аристофан, все это выверт, извра­
щение — к ч е м у м ы с л и т ь о м ы с л и и говорить о речи, когда есть столь­
ко других тем? Разумеется, это точка зрения отсталая, обскурантская, —
однако н е л ь з я сказать, что непонятная и л и бессмысленная.
Д о п у с т и в систематическую рефлексию, греки начали и н т е л л е к т у ­
а л ь н у ю авантюру, п р о д о л ж е н н у ю д р у г и м и , в ходе которой ничто не
м о г л о остаться в своем прежнем состоянии. У ж а с , инстинктивный hor­
ror д у ш и перед тем направлением м ы с л и , когда все человеческое ста­
новится о б ъ е к т о м рефлексии и через это потенциально релятивизиру-
ется, во всяком с л у ч а е выводится из сферы « е с т е с т в е н н о г о » , — испуг
этот з а я в л я л о себе через т ы с я ч е л е т и я п о с л е поры софистов, Сократа,
Аристофана и А р и с т о т е л я . В эмоции отвращения к средневековой схо­
л а с т и к е п а р а д о к с а л ь н ы м образом о б ъ е д и н я л и с ь поборники веры, и
притом с т о л ь р а з л и ч н ы е , как к а т о л и к П е т р Дамиани, православный
М а к с и м Грек и отец Реформации Мартин Л ю т е р , — с поборниками
самодовлеющего к у л ь т у р н о г о идеала, каковыми б ы л и г у м а н и с т ы Р е ­
нессанса. Д л я л ю д е й п р о ш л о г о столетия расхожей фразой стала уко­
ризна « р а з ъ е д а ю щ е й р е ф л е к с и и » . В нашем столетии немец Л . К л а г е с
написал п р е т о л с т у ю к н и г у под названием « У м (Geist) как противник
д у ш и » ; а наш А н д р е й Б е л ы й , вообще говоря, не с л и ш к о м с х р ж и й с
Аристофаном, как тот, карикатурно изображал своего « С о к р а т а » , ка­
ковым б ы л тоже не так у ж п о х о ж и й на Сократа неокантианец, ученик
Германа Когена, Б. А . Ф о х т :
На робкий роковой вопрос
Ответствует философ этот,
Почесывая бледный нос,
Что истина, что правда... — метод.

« Ж и з н ь , — шепчет он, остановись


Меж зеленеющих могилок, —
Метафизическая связь
Трансцендентальных предпосылок...»
(«Мой друг», 1908)
Существо дела схвачено точно — «естественное» в человеке бунтует
именно против установки на « м е т о д » . Н о сама живучесть этой негатив­
ной эмоциональной реакции связана с о щ у щ е н и е м п о л н о й непреодоли­
мости, неотвратимости того, что с л у ч и л о с ь в Греции софистов и А р и с ­
тотеля. Поворот к рефлексии, к « м е т о д у » б ы л трудным д е л о м ; но раз
сделанного невозможно б ы л о переиграть. Р т н ы н е т о л ь к о к у л ь т у р а с
такими основаниями б ы л а правильной, отвечающей своей дефиниции;
л ю б а я другая к у л ь т у р а в географическом к р у г у досягаемости антично­
го образца, ж е л а в ш а я быть конкурентоспособной, оказывалась вынуж­
дена перенять аристотелевские правила и г р ы . Христианство и з г н а л о
языческих богов, варвары р а з р у ш и л и Р и м с к у ю и м п е р и ю , н а ч а л с я но­
вый к у л ь т у р н ы й ц и к л , но у п о м я н у т ы е правила и г р ы п р о д о л ж а л и дей­
ствовать, становясь разве что более ж е с т к и м и . Х р и с т и а н с к о е богосло­
вие и христианская проповедь принимают в себя ч у ж д ы й Б и б л и и ин­
струментарий формализованных процедур дефинирования и с и л л о г и с ­
тического у м о з а к л ю ч е н и я ; проповедь становится т а к ж е предметом ри­
торической рефлексии. Е щ е более поразительно, что А р и с т о т е л ь как
автор « М е т а ф и з и к и » , л о г и ч е с к и х трудов, но также « Р и т о р и к и » и « П о э ­
т и к и » б ы л воспринят совсем у ж , казалось бы, ч у ж д о й античности араб­
ской к у л ь т у р о й ислама; арабы и м е л и , разумеется, специфические про­
б л е м ы с такими понятиями « П о э т и к и » , как « т р а г е д и я » , но принцип
рефлективного подхода, накладываясь на совершенно и н у ю традицию
поэтического искусства, сохранил свою идентичность. Вернемся к Ев­
ропе: Ренессанс резко потеснил с х о л а с т и к у , — но за счет того, что
возвысил и р а с ш и р и л права риторики и поэтики, риторического идеа­
ла humanitas, к к о е м у восходит термин « г у м а н и с т » , имевший, как из­
вестно, значение, весьма отличное от нынешнего.
Л и ш ь существенно позднее новоевропейский рационализм в своем
специфическом развитии создал иные парадигмы рефлексии, отлич­
ные от с и л л о г и с т и ч е с к и х дедукций по модели А р и с т о т е л е в о й метафи­
зики, и л и Эвклидовой геометрии, и л и казуистики римского права. Здесь
не место расписывать по п у н к т а м р е в о л ю ц и ю , произведенную Н о в ы м
временем в переориентировавшихся с дедукции на эксперимент естест­
венных н а у к а х ; но д л я знания « г у м а н и т а р н о г о » (опять та ж е humanitas
аукнулась!) г л а в н ы м открытием б ы л , вне сомнения, историзм, подго­
товленный в X V I I I столетии, в веке Джамбаттисты В и к о , и выявивший
свои возможности у ж е в с л е д у ю щ е м столетии, в пору Г е г е л я и роман­
тиков. К а к и открытие дедуктивной рефлексии в древности, открытие
этого типа рефлексии вызывает horror, живо описанный р а з л и ч н ы м и
м ы с л и т е л я м и от Н и ц ш е ( « V o m Nutzen und Nachteil der Historie fur das Le-
b e n » ) до М и р ч а Элиаде; но снова horror этот фиксирует необратимое и
универсальное действие открытия на ж и з н ь к у л ь т у р ы в ц е л о м . В при­
сутствии историзма само понятие стиля художественного творчества
не может оставаться по-прежнему равным себе; д л я некоторых искусств,
привыкших ж и т ь дисциплинирующей принудительностью стиля, преж­
де всего д л я а р х и т е к т у р ы , это обернулось серьезным кризисом иден­
тичности — эксцессы конструктивизма и направления Корбюзье объ­
яснимы т о л ь к о из отчаянной попытки справиться с историзмом X I X в.,
обернувшимся д л я а р х и т е к т у р ы безудержной э к л е к т и к о й . Н о и д л я
л и т е р а т у р ы действие риторической нормативности кончается. Недаром
почтенное в веках и м я риторики становится со времен романтиков бран­
ным; & propos: из такого контекста, специально связанного с X I X в.,
читателю, м о ж е т быть, будет л е г ч е понять, в к а к о м с м ы с л е я вообще
позволяю себе у п о т р е б л я т ь в м о и х опытах слово « р и т о р и к а » как к л ю ­
чевое. Очень часто слово это применяется в обычном обиходе д л я обо­
значения декоративных приемов, так сказать, подцвечивающих речь.
Подцветка эта сама по себе весьма нередко именно у романтиков и и х
п р о д о л ж а т е л е й играет чрезвычайно б о л ь ш у ю р о л ь . Е с л и держаться
расхожего словоупотребления, то, конечно, Виктор Г ю г о — один из
самых « р и т о р и ч н ы х » авторов; сердечно мною уважаемый М . Л . Гаспа-
ров имеет все основания говорить об индивидуальной риторике Мари­
ны Цветаевой. Сознательно и откровенно риторичен н а ш современник
Бродский, еще в м о л о д ы е г о д ы догадавшийся заметить:
Я заражен обычным классицизмом...
Н о стоит нам сказать, как м ы т о л ь к о что с к а з а л и : «индивидуаль­
ная р и т о р и к а » , — как все встает на свои места. А д л я м о и х н и ж е с л е д у ­
ю щ и х рассуждений жизненно важно такое понятие риторики, которое
предполагает место д л я индивидуального с т и л я т о л ь к о внутри дедук­
тивно определяемой и р е ш и т е л ь н о надличной, даже надвременной нор­
м ы . « Р и т о р и ч н о с т ь » Виктора Г ю г о н и с к о л ь к о не мешает т о м у , что его
творчество, его теоретико-литературная м ы с л ь (знаменитое предисло­
вие к « К р о м в е л ю » , 1827, провозглашающее войну « д е с п о т и з м у сис­
тем, кодификаций и п р а в и л » ) б ы л и важными симптомами конца рито­
рики как универсалии л и т е р а т у р ы и к у л ь т у р ы вообще. А у ж творчест­
во поздней Цветаевой, все, сверху донизу, — очень яркое выражение
того, как д а л е к о у ш л о время подобных универсалий, время риторики
как, по точному выражению безвременно у м е р ш е г о А . В . М и х а й л о в а ,
к у л ь т у р ы готового слова.
Н о , у с л о в н о говоря, « к о н е ц р и т о р и к и » , конец д л и н н о г о ряда эпох,
когда идея н о р м ы определенным образом формировала даже самые экс­
центрические я в л е н и я и ставила свои задачи рефлексии — это не со­
всем « к о н е ц » , просто потому, что м ы оказываемся в постриторическом
состоянии к у л ь т у р ы , что риторика никуда не исчезла, н и к у д а не де­
лась, а просто « с н я т а » (aufgehoben в г е г е л е в с к о м с м ы с л е слова), что
открытая шокировавшими не одного Аристофана софистами рефлек­
сия остается навсегда с нами, как наша судьба и наше достояние.

Октябрь 1995 С. Аверинцев


ГРЕЧЕСКАЯ «ЛИТЕРАТУРА»
И БЛИЖНЕВОСТОЧНАЯ «СЛОВЕСНОСТЬ»
(противостояние и встреча двух творческих принципов)

1. П Р О Т И В О С Т О Я Н И Е

« Ч т о общего у Афин и Иерусалима?»


Тертуллиан, «О неправомочности еретиков», гл. 7.

Б ы л и времена, когда в Европе твердо верили, что история мировой


л и т е р а т у р ы начинается не откуда-нибудь с середины, а точно с самого
начала, с начала всех начал — с античности: « В начале б ы л а Г р е ц и я . . . »
П р е д п о л а г а л о с ь , что д о э л л и н с к и й мир знал словесное творчество, од­
1
нако с т и х и й н о е , бессознательное, б е з л и ч н о е и притом поставленное на
с л у ж б у внеэстетическим, жизненно у т и л и т а р н ы м ц е л я м , м е ж д у тем
как в л и т е р а т у р н о й к у л ь т у р е , как таковой, этому м и р у б ы л о отказано;
т о л ь к о г р е к и п о л о ж и л и начало феномену л и т е р а т у р ы , « и з о б р е л и » и
разработали одну за другой жанровые формы, выстроили из н и х строй­
н у ю систему и довершили свои б л а г о д е я н и я тем, что создали теорию
л и т е р а т у р ы , и л и поэтику, в своих наиболее о б щ и х основаниях значи­
мую и поныне.
Ч т о б ы верить в т а к у ю картину, необходимо видеть догреческий и
внегреческий м и р куда более « т е м н ы м » , а к л а с с и ч е с к у ю Э л л а д у —
куда более « я с н о й » , цивилизованной, п о х о ж е й на Европу Нового вре­
мени, ч е м они б ы л и на д е л е . Б о л ь ш е н и к т о и никогда не сможет уви­
деть и х т а к и м и . М ы стали куда богаче н а ш и х предков: открытия и
дешифровки д а р и л и нам один шедевр за д р у г и м — « С к а з к у о двух
б р а т ь я х » и эпос о Г и л ь г а м е ш е , « П е с н ь арфиста» и « П о в е с т ь о невин­
ном с т р а д а л ь ц е » , вавилонские « п о к а я н н ы е п с а л м ы » и г и м н ы А т о н у ,
угаритские п о э м ы и хеттские х р о н и к и ; весь этот материал п о з в о л и л
заново у в и д е т ь л и т е р а т у р н ы й о б л и к и с к о н и з н а к о м о г о и все ж е
малопонятого Ветхого Завета. М ы у з н а л и , какой зрелой, тонкой, диф­
ференцированной м о г л а быть древневосточная литература; одновременно
выяснилось, как много темного и архаического присутствовало в соста­
ве самой греческой к у л ь т у р ы . М ы стали разумнее: самоуверенный ев­
ропоцентризм, с л е г к и м сердцем деливший народы на « т в о р ч е с к и е » и
« н е т в о р ч е с к и е » , окончательно выявил д л я нас свою и н т е л л е к т у а л ь н у ю
и нравственную несостоятельность. Все это объективные р е з у л ь т а т ы
научного (и не т о л ь к о н а у ч н о г о ) развития, которые н и к о м у не дано
взять назад.
Стоит подумать, однако, не б ы л о л и у классицизма своих резонов,
с которыми м ы обязаны считаться — пусть на совершенно и н о м уров­
не — и ныне? Н е отражало л и его наивно-четкое представление о Гре­
ции как абсолютной точке отсчета на л и н и и литературного развития
некий аспект истины?
М ы с привычной л е г к о с т ь ю говорим не т о л ь к о о « в а в и л о н с к о й л и ­
тературе» и л и о «древнееврейской л и т е р а т у р е » , но т а к ж е о « х е т т с к о й
л и т е р а т у р е » , о « х у р р и т с к о й л и т е р а т у р е » , о « ф и н и к и й с к о й литерату­
р е » , о «самаритянской л и т е р а т у р е » . Б ы л а « л и т е р а т у р а » у греков, и
была « л и т е р а т у р а » у финикийцев. Конечно, всякому ясно, что нацио­
нальный о б л и к и художественные достижения этих двух литератур
весьма р а з л и ч н ы , но не об этом идет речь. Р е ч ь идет о д р у г о м : предпо­
лагается, что все р а з л и ч и я между ними укладываются в рамки одного
равного себе понятия « л и т е р а т у р ы » , так что само слово « л и т е р а т у р а »
употреблено оба раза в принципиально одинаковом с м ы с л е . П р и м е р н о
так: более ранние хронологически и, как сказали б ы н е с к о л ь к о десяти­
летий назад, « с т а д и а л ь н о » более архаичные литературы народов Б л и ж ­
него Востока осуществили такие-то и такие-то достижения, а греки
« п о ш л и д а л ь ш е » , сделали еще один, дальнейший шаг по этому ж е пути,
осуществили дальнейший « п р о г р е с с » (ведь за словом « п р о г р е с с » и сто­
ит образ непреклонного поступательного движения по раз начатому
2
пути) .
Н о справедливо л и это? Н е вернее л и сказать, что л и т е р а т у р ы древ­
него Б л и ж н е г о Востока, взятые как одно целое, и литература античной
Греции, взятая опять-таки как ц е л о е , суть все ж е я в л е н и я принципи­
ально различного порядка, не соизмеримые м е ж д у собой, не поддаю­
щиеся никакому сопоставлению в категориях « у р о в н я » и л и « с т а д и а л ь -
н о с т и » — что это не стадии одного п у т и , но, скорее, два разных пути,
которые р а з о ш л и с ь из одной точки в р а з л и ч н ы х направлениях? В са­
мом деле, возможно л и п р и л о ж и т ь одни и те ж е критерии жанровой
разработанности, авторской оригинальности и т. п., скажем, к Иезе-
к и и л ю и Софоклу? Е с л и м ы признаем то и другое в одном и том ж е
смысле слова « л и т е р а т у р о й » , м ы нанесем обиду сразу обеим сторонам:
во-первых, м ы н е з а с л у ж е н н о оскорбим греков, ибо сведем на нет, рас­
творим в универсальных категориях всю неимоверность, всю у н и к а л ь ­
ность инициативы, принадлежащей и м и т о л ь к о и м ; во-вторых, м ы
у н и з и м и негреков, ибо станем мерить и х самобытные достижения чу­
жой д л я н и х греческой меркой и описывать эти достижения в терми­
3
нах « е щ е - н е » — еще не д о ш л и , еще не п о н я л и . Е с л и у ж пользоваться
пространственной метафорикой пути — греки не опередили своих ближ­
невосточных соседей, не п р о д о л ж и л и и х путь, а п о ш л и совсем в и н у ю
сторону, с к а ж д ы м своим ш а г о м отдаляясь от и х ц е л и , чтобы прибли­
зиться к своей ц е л и . В Греции п р о и з о ш л о то, чего не то чтобы не успе­
л о произойти, а принципиально не м о г л о и не д о л ж н о б ы л о произойти
в « б и б л е й с к о м » мире: литература впервые осознала себя именно л и т е ­
ратурой, то есть самозаконной формой человеческой деятельности, явно
д л я себя противостоящей всему, что не есть она сама, например сти­
х и й н о м у экстатическому « в е щ а н и ю » пророков, а также к у л ь т у , обря­
ду, быту и вообще « ж и з н и » . Слов нет, до новоевропейского пафоса спе­
ц и а л и з а ц и и греческой к л а с с и к е еще очень далеко; ее литература г л у ­
4
боко укоренена в п о л и с н о м б ы т и и , но укоренена она в нем именно как
дерево, связанное с почвой корнями, но растущее вверх, прочь от поч­
вы.
Возьмем предельный с л у ч а й : когда Демосфен произносит на агоре
свои речи, составленные по правилам риторского искусства и тщатель­
но выученные наизусть, — это есть политическое « и с п о л ь з о в а н и е » л и ­
тературы (менее всего ч у ж д о е и Новому времени), которое решительно
ничего не меняет в г л у б и н н о м факте автономности литературы. Л и т е ­
ратура, «связанная с ж и з н ь ю » , у ж е тем самым не есть литература,
пребывающая внутри « ж и з н и » (понятие « в н у т р и ж и з н е н н о с т и » , и л и
«внутриситуативности» б и б л е й с к о г о типа литературы, пока определяе­
мое чисто негативно, по противоположности к инициативе греков, бу­
дет д о п о л н и т е л ь н о выяснено н и ж е ) .
Ч т о б ы л о внешним знаком, с и г н а л и з и р у ю щ и м о том, что автоно-
мизация греческой литературы бесповоротно совершилась? М ы м о ж е м
ответить на этот вопрос вполне четко: возникновение специальной тео­
рии литературы, поэтики, литературной критики и филологии. Л и ­
тература, д о п у с к а ю щ а я подобного рода рефлексию над своими р е з у л ь ­
татами, есть явление совершенно иного порядка, чем литература, кото­
рая по самой сути своей этого не допускает. У ж е Демокрит писал сочи­
5
нения « О п о э з и и » , « О Г о м е р е » , и л и « О правильном выговоре и редких
р е ч е н и я х » , « О красоте с л о в » , « О б л а г о з в у ч н ы х и н е б л а г о з в у ч н ы х зву­
8
ках р е ч и » , « О п е с н и » . Своей п о л н о й зрелости греческая теория лите­
ратуры достигает в « П о э т и к е » А р и с т о т е л я .
Если разрешить себе такой взгляд на вещи, который непозволите­
лен при ф и л о л о г и ч е с к о м анализе обособленных явлений, но неизбеж­
но входит в у с л о в и я и г р ы , как т о л ь к о м ы берем и с т о р и к о - к у л ь т у р н ы е
эпохи в их целостности, м о ж н о утверждать, что сама возможность де-
мокритовско-аристотелевской рефлексии над литературой некоторым
образом б ы л а содержательно заложена в художественной практике у ж е
самых ранних греческих поэтов, начиная с Гомера (недаром последне­
му посвящены ц е л о е сочинение Демокрита и ряд в а ж н ы х замечаний
А р и с т о т е л я ) . М е ж д у Гомером и греческой теоретической поэтикой су­
ществует смысловое соотношение вопроса и ответа. М е т о д ы и катего­
рии А р и с т о т е л я столь же органично связаны с художественной струк­
турой « И л и а д ы » и л и « Ц а р я Э д и п а » , с к о л ь л и ш е н ы с м ы с л а в п р и л о ж е ­
нии к « К н и г е И с а й и » и л и к « П о в е с т и об А х и к а р е » . Греческая литера­
тура всей своей сутью как бы требует, чтобы ее м ы с л и л и как предмет
теоретической поэтики; в этом с м ы с л е потенциальная соотнесенность с
возможностью теоретической поэтики есть характеристика всей гре­
ческой литературы, в к л ю ч а я те ее произведения, которые в о з н и к л и
задолго до рождения п о э т и к и . Н о , осознав себя в качестве л и т е р а т у р ы
и внутренне вычленившись из нелитературы, литература в некотором
смысле впервые становится собой, а значит, старомодное представле­
ние, согласно которому литература « р о д и л а с ь » в Греции, имеет свои
резоны.
Еще раз повторим: дело совсем не в том, что литература, не осу­
щ е с т в л я ю щ а я такого самоосознания и самоопределения, я к о б ы непре­
менно « н и ж е » , « б е д н е е » и л и « п р и м и т и в н е е » , н е ж е л и литература, осоз-
навшая себя. Она не н и ж е , она по сути своей иная, и самый термин
« л и т е р а т у р а » п о л у ч а е т в п р и л о ж е н и и к ней существенно иной с м ы с л .
Обратимся на м и н у т у от истории слова к истории м ы с л и . Общепринятое
обыкновение до сих пор заставляет всех говорить — с п о л н ы м основа­
нием! — что философия впервые родилась в И о н и и и что ее основате­
л е м , самым первым философом средиземноморского к р у г а б ы л Ф а л е с ,
хотя все о т л и ч н о знают, что древние египтяне, вавилоняне, иудеи и до
него куда как серьезно задумывались над г л у б и н н ы м и вопросами жиз­
ни и смерти. Н е л ь з я утверждать, что « К н и г а И о в а » уступает в г л у б и н е
самым п р о с л а в л е н н ы м порождениям греческой философии (на к а к и х
весах м о ж н о б ы л о б ы проверить такой п р и г о в о р ? . . ) ; и все ж е « К н и г а
И о в а » я в л я е т собой все что угодно — « м у д р о с т ь » , может быть, « ф и л о ­
7
софствование» , но во всяком случае не философию. Вся м ы с л ь егип­
тян, вавилонян и иудеев в своих предельных достижениях не филосо­
8
фия, ибо предмет этой м ы с л и не « б ы т и е » , а ж и з н ь , не « с у щ н о с т ь » , а
существование, и оперирует она не « к а т е г о р и я м и » , а нерасчлененны-
ми с и м в о л а м и человеческого самоощущения-в-мире, всем своим скла­
дом и с к л ю ч а я техническо-методическую « п р а в и л ь н о с т ь » собственно
философии.
В о т л и ч и е от н и х греки, если п о з в о л и т е л ь н о так выразиться, из­
в л е к л и из ж и з н е н н о г о потока явлений неподвижно-самотождественную
9
« с у щ н о с т ь » (будь то « в о д а » Ф а л е с а и л и « ч и с л о » Пифагора, « а т о м »
Демокрита и л и « и д е я » П л а т о н а ) и начали с этой « с у щ н о с т ь ю » интел­
л е к т у а л ь н о м а н и п у л и р о в а т ь , п о л о ж и в тем самым начало философии.
Они высвободили д л я автономного б ы т и я теоретическое м ы ш л е н и е ,
которое, разумеется, существовало и до н и х , но, так сказать, в х и м и ­
чески связанном виде, всегда внутри чего-то и н о г о . В и х р у к а х оно
10
впервые превратилось из мышления-в-мире в м ы ш л е н и е - о - м и р е . Н о
совершенно а н а л о г и ч н у ю операцию они п р о д е л а л и со словом, изъяв
его из ж и т е й с к о г о и сакрального обихода, запечатав печатью « х у д о ж е ­
ственности» и п о л о ж и в тем самым — впервые! — начало литературе. В
этом с м ы с л е литература, скажем, б и б л е й с к о г о типа может быть назва­
на « п о э з и е й » , « п и с а н и е м » , « с л о в е с н о с т ь ю » , т о л ь к о не « л и т е р а т у р о й »
в собственном, у з к о м значении термина. Она не есть литература по той
ж е причине, по которой ближневосточная м ы с л ь не есть философия.
В обоих с л у ч а я х м ы высказываем не оценку и х уровня, а характе­
ристику и х сущности, м ы отмечаем не и х м н и м у ю неполноценность
сравнительно с литературой и философией греческого типа, а и х г л у б о ­
кие типологические о т л и ч и я от последних. Существенно, что в обоих
к у л ь т у р н ы х мирах — ближневосточном и э л л и н с к о м — совершенно
различен социальный статус литературного творчества. Б л и ж н и й Вос­
ток знает тип « м у д р е ц а » (древнеевр. h k m ) — многоопытного к н и ж н о г о
человека, состоящего на царской с л у ж б е в должности писца и советни­
ка, а на досуге развлекающегося х и т р о у м н ы м и сентенциями, загадка­
ми и иносказаниями ( « п р и т ч а м и » — древнеевр. m s l j m ) ; идеализиро­
ванный портрет такого « м у д р е ц а » — А х и к а р ; из рук « м у д р е ц о в » вы­
ш л и « П о у ч е н и я П т а х х о т е п а » и « К н и г а Притчей С о л о м о н о в ы х » , «Бесе­
да разочарованного со своей д у ш о й » , « Е к к л е с и а с т » и д р у г и е шедевры
учительной словесности. Палестина знала еще тип « п р о р о к а » («возвес-
т и т е л я » , древнеевр. n b j ' ) — экстатического провозвестника народных
судеб, несравнимо более с к л о н н о г о к нонконформизму, ч е м « м у д р е ­
ц ы » , кормившиеся из рук с и л ь н ы х мира сего. Когда речения «проро­
к о в » п о л у ч а л и п и с ь м е н н у ю фиксацию, возникали весьма своеобычные
произведения, без к о т о р ы х н е м ы с л и м облик Б и б л и и . Н о ни « м у д р е ­
ц ы » , ни тем паче « п р о р о к и » н и к о и м образом не б ы л и по своему обще­
ственному самоопределению литераторами. У ч е н о с т ь на с л у ж б е царя,
вера на с л у ж б е бога — и словесное творчество всякий раз л и ш ь как
следствие того и другого с л у ж е н и я , всякий раз внутри ж и з н е н н о й си­
туации, которая создана отнюдь не л и т е р а т у р н ы м и интересами.
Конечно, з р е л ы й тип профессионального литератора, который боль­
ше страшится за честь своего с т и л я , ч е м за собственную гражданскую
11
ч е с т ь , и в Греции возникает т о л ь к о в эпоху э л л и н и з м а ( х о т я некий
прообраз этого типа я в и л и и з у м л е н н о м у миру у ж е софисты); к а ж д ы й
может вспомнить знаменитую эпитафию Эсхила, п о х в а л я ю щ у ю с я его
подвигами на п о л е брани и не проговаривающуюся ни единым словом о
его трагедиях. Все это так. И все же черты литератора проглядывают
у ж е в зачинателях греческой поэзии, и притом с к а ж д о й эпохой все
отчетливее. Л е г е н д а р н ы й образ Гомера, как он дан его жизнеописания­
ми, но также и м самим — в л и ц е Демодока ( « О д и с с е я » , песнь V I I I ) —
являет, разумеется, родовые черты бродячего певца-сказителя, извест­
ные едва л и не всем народам мира, но при этом так, что в эти черты с
необычной эмфазой вкладывается с м ы с л отрешенной созерцательнос­
12
ти, жизни только для своего искусства . Гесиод, к р и т и к у я поэтичес­
кий п р и н ц и п героического эпоса, выступает с авторской декларацией,
с литературной программой, он проектирует собственное творчество,
сознательно противопоставляя себя одной поэтической традиции и
основывая д р у г у ю ( « Т е о г о н и я » , стр. 1—24). Земледелец, обращаю­
щ и й с я к з е м л е д е л ь ц а м , он отделен от собратьев тонкой, но о щ у т и м о й
13
чертой: своим л и т е р а т о р с т в о м .
Н о особенно показательно другое — в Греции м ы имеем перед со­
бой совершенно ч у ж д ы й Б л и ж н е м у Востоку тип «непризнанного ге­
н и я » , « н е п о н я т о г о н о в а т о р а » , « п р о л а г а т е л я новых п у т е й » , которому
14
остается т о л ь к о уповать на признательность потомства . Ч е р т ы этого
типа начинают проступать у ж е во второй половине V I столетия до н. э.
(например, в сетованиях философа и поэта Ксенофана на традицию,
о п р е д е л я ю щ у ю почет « г р у б ы м » атлетам, а не ему, н о с и т е л ю новых
д у х о в н ы х ценностей); свою о к о н ч а т е л ь н у ю отчетливость они обретают
в эпоху Еврипида, этого к л а с с и ч е с к о г о « м е л а н х о л и к а » , явившего гре­
кам образец творческого одиночества. Н о ближневосточная литерату­
ра, с т о л ь неимоверно осведомленная в самых разнообразных оттенках
человеческой потерянности и з л о п о л у ч н о с т и , о т л и ч н о знающая м у к и
праведника среди злодеев (сквозной мотив Давидовых п с а л м о в ) и муд­
реца среди г л у п ц о в ( ш у м е р с к а я поэма, известная под названием « Ч е ­
ловек и его л и ч н ы й б о г » , ц е л ы й ряд ветхозаветных текстов) — эта
о б и л ь н а я с л е з а м и литература ни в одной из своих м н о г о ч и с л е н н ы х
исповедей не дает самочувствия « г е н и я среди т о л п ы » : такой п с и х о л о ­
г и ч е с к и й к о м п л е к с в б и б л е й с к о м мире просто неизвестен. М ы не мог­
л и б ы о б ъ я с н и т ь ближневосточному ч е л о в е к у , что такое «творческое
одиночество», и не т о л ь к о потому, что он никогда не приписывал себе
1 6
способности « т в о р и т ь » (откуда и проистекает неведомое Греции цело­
мудрие его как бы н е л и ч н о г о вдохновения), но и потому, что у него не
было опыта подлинного одиночества — такого одиночества, которое
не есть т о л ь к о пустота ( « п о к и н у т о с т ь » , « о с т а в л е н н о с т ь » , на которую
16
так горестно ж а л у е т с я л и р и ч е с к и й герой 3 7 / 3 8 п с а л м а ) , но и пози­
тивная с м ы с л о в а я наполненность ( « п а ф о с д и с т а н ц и и » ) . Ч е л о в е к в Биб­
л и и никогда не остается по-настоящему один, ибо даже тогда, когда
рядом с н и м нет л ю д е й , его у т е ш а ю щ и й и л и г р о з я щ и й Бог всегда рядом,
и его присутствие дано как нечто до крайности насущное, конкретное,
о щ у т и м о е , так что д л я х о л о д н о й и н т е л л е к т у а л ь н о й отстраненности от
1 7
всего с у щ е г о просто не остается места. П о н я т и е « т о л п а » на библей­
ский я з ы к непереводимо: конечно, вокруг человека ходят з л о д е и , ко­
торые з л о у м ы ш л я ю т против его ж и з н и , жестоковыйные г р е ш н и к и , до
которых ему необходимо докричаться, е с л и он « п р о р о к » , г л у п ц ы и
неучи, среди к о т о р ы х ему скучно, е с л и он « м у д р е ц » , н о все они в прин­
ципе пребывают на той же плоскости бытия, что и он сам. И н т е л л е к т у ­
а л ь н ы й фокус внутреннего самодистанцирования, н а и л у ч ш и м образом
известный и н т е л л и г е н т н о м у греку со времен Сократа и Еврипида, здесь
не в х о д у .
К а ж д о е слово Б и б л и и говорится в с я к и й раз внутри непосредст­
венно-жизненного общения говорящего со своим Богом и с себе подоб­
н ы м и : так, пророк отнюдь не имеет претензий « с о з д а т ь » н е к и й шедевр
на века, ёт"пца ец del во вкусе Ф у к и д и д а , но зато ж е л а е т быть по-челове­
18
чески у с л ы ш а н н ы м , и притом н е з а м е д л и т е л ь н о . П о т о м у это слово —
п р и н ц и п и а л ь н о неавторское слово, брошенное на в о л ю потока, предо­
ставленное всем превратностям непрекращающегося разговора. В раз­
говоре неважно, кто сказал слово: у л ю б о г о творца с л и ш к о м много
сотворцов — прежде всего, разумеется, его Бог, затем м у д р е ц ы б ы л ы х
времен, из сокровищницы к о т о р ы х он может невозбранно черпать, не
страшась упрека в плагиате, и, наконец, вся народная общность, в к л ю ­
ченная в ситуацию разговора. Важно другое — что слово вообще б ы л о
сказано, в о ш л о в состав разговора и з а ж и л о в нем, беспрерывно меня­
ясь в зависимости от его перипетий.
Отсюда вытекает сущностная « а н о н и м н о с т ь » л и т е р а т у р ы ветхоза­
ветного типа, п р и с у т с т в у ю щ а я даже тогда, когда текст несет на себе
и м я его создателя (как сочинения пророков). Само собой разумеется,
что эта « а н о н и м н о с т ь » ни в к о е м с л у ч а е не означает б е з л и ч н о с т и : кто,
в самом деле, спутает и р о н и ч е с к у ю сосредоточенность « Е к к л е с и а с т а » с
яростными интонациями « К н и г и И о в а » и л и с вдохновенно-резонерским
г о л о с о м « К н и г и П р и т ч е й С о л о м о н о в ы х » ? В древнееврейской литерату­
ре много своеобычнейших « л и ч н о с т е й » , но нет ни одной « и н д и в и д у ­
а л ь н о с т и » . « Л и ч н о с т ь ю » человек бывает — и л и не бывает — независи­
мо от того, что он о себе думает, в качестве « и н д и в и д у а л ь н о с т и » он
самоопределяется — и л и не самоопределяется — в своем сознании. Ис-
поведуется « л и ч н о с т ь » , самоопределяется « и н д и в и д у а л ь н о с т ь » ; а
самоопределиться — это значит провести мысленный предел между собой
и не-собой, осознать себя как н е д е л и м ы й и от всего отделенный, рав­
1 9
ный себе самому « а т о м » . П о э т о м у « л и ч н о с т ь » может быть и к о л л е к ­
тивной ( с р . учение о всечеловеческой д у ш е А д а м а в еврейской мисти­
к е ) , м е ж д у тем как « к о л л е к т и в н а я и н д и в и д у а л ь н о с т ь » — просто нон­
сенс. Во всем В е т х о м Завете немного таких л и ч н о с т н ы х книг, как про­
рочество И с а й и ; и все же м ы н е п р е л о ж н о знаем, что в ее создании
участвовали р а з л и ч н ы е лица, разделенные огромными промежутками
времени (от 740 г. до V в. до н. э . ) , которые, однако, творили всецело « в
д у х е » ее первого зачинателя, подчиняясь изначально заданному ритму
20
мысли и слова .
Итак, понятие индивидуального «авторства» неизвестно ближне­
восточным литературам; его ф у н к ц и о н а л ь н о замещает понятие лично­
го « а в т о р и т е т а » . Авторитет л и ч н о с т и Исайи — вот что скрепляет во­
едино и освещает труды « Д е в т е р о и с а й и » и « Т р и т о и с а й и » . Ч т и м о е и м я
Имхотепа, и л и Давида, и л и Соломона есть всякий раз метка, указы­
вающая на особое значение сборника, которому это и м я присвоено (здесь
даже н е л ь з я говорить о мистификации, о литературном подлоге, ибо
понятие л и т е р а т у р н о г о подлога предполагает понятие литературного
авторства). Л и ч н о е и м я — это символ, и употребление таких символов
по-своему л о г и ч н о . За основанием и е р у с а л и м с к о г о к у л ь т а Йахве стоит
образ и авторитет Давида; поэтому связанные с этим к у л ь т о м песнопе­
ния, в о з н и к ш и е в различное время, созданы « в о и м я » Давида и л и « о т »
21
его и м е н и , а потому суть « Д а в и д о в ы п с а л м ы » . За палестинской тра­
дицией, общей д л я всего Б л и ж н е г о Востока к у л ь т у р ы « м у д р о г о » афо­
ризма ( с р . египетские к н и г и п о у ч е н и й ) , стоит воспоминание о време­
нах Соломона, при дворе которого впервые п р и ж и л а с ь космополити­
ческая утонченность; поэтому антология сентенций поставлена под знак
22
имени Соломона, как « К н и г а Притчей С о л о м о н о в ы х » . Отсутствие по­
н я т и я об авторстве, этого н е о т ъ е м л е м о г о атрибута литературной пси­
х о л о г и и , вполне л о г и ч н о , к о л ь скоро литературное слово живет внутри
жизненной (а не « д у х о в н о й » , не « к у л ь т у р н о й » ) ситуации общения. Так
обстояло д е л о и в Египте, и в Вавилоне, и едва л и не более всего в
Палестине.
Греки п о ш л и по иному п у т и . Эти « и з о б р е т а т е л и » и з о б р е л и совсем
особый, опосредованный, объективированный тип коммуникации-че-
рез-литературу, сознательно отделенной от жизненного о б щ е н и я . Со
стихией разговора они п о с т у п и л и по-своему, переместив его внутрь
литературного произведения и создав драматические ж а н р ы и проза­
ический диалог: теперь у ж е не литература омывается волнами д л я щ е ­
гося разговора Бога и л ю д е й , а разговор искусственно воссоздается,
имитируется, с т и л и з у е т с я средствами литературы. Д и а л о г как литера­
турный жанр! Это греческое изобретение едва л и не наиболее отчетливо
23
выявило коренную н е д и а л о г и ч н о с т ь греческой л и т е р а т у р ы . К а к из­
вестно, л у ч ш и й цвет литературного диалога — это д и а л о г и Платона, а
их самый главный герой, самый непременный персонаж и самый яр­
кий образ — Сократ. Н о что такое платоновский Сократ? Это идеал
радикально недиалогического человека, который не м о ж е т быть внут­
ренне о к л и к н у т , задет и сдвинут с места словом собеседника, который
в п ы л у спора остается всецело непроницаемым, н е у я з в и м ы м , недости­
ж и м ы м д л я всякого иного « я » , а потому в состоянии манипулировать
партнерами в беседе, двигать ими, как вещами, сам н и к е м не движи­
м ы й . Такой образ — г е н и а л ь н ы й литературный коррелят э л л и н с к и х
философских концепций самодовлеющей сущности: и неделимого «еди­
н о г о » элеатов, и демокритовского « а т о м а » , и платоновского « с у щ н о с т -
но-сущего» (которое, как известно из « Т и м е я » , р. 28 А , никогда не
рождается и никогда не преходит, но всегда есть), и того неподвижного
Перводвигателя, о котором будет учить А р и с т о т е л ь . Это « и н д и в и д у а л ь ­
24
ность» в п о л н о м с м ы с л е слова, некое « в себе» (греч. косб' оож>) . Н о
чтобы быть раскрытым д л я сущностного диалога, надо как раз не дов­
леть себе, надо искать «источник ж и з н и » , «источник воды ж и в о й » (древ­
неевр. m q w r hjjm, m q w r mjm h j j m ) вне себя, в другом, будь этот другой
человек и л и Бог, « я » д о л ж н о нуждаться в « т ы » . В Б и б л и и никто не
стыдится нуждаться в другом; человек жаждет и алчет преданности
другого человека (ср. у ж е цитированный псалом 3 7 / 3 8 ) и м и л о с т и Бога,
но и Йахве яростно, ревниво, почти страдальчески домогается челове­
ческого признания. Греческая философия создает идеал «самодовле-
25
н и я » (awdpiceux ). Греческий мудрец тем совершеннее, чем меньше он
20
нуждается в к о м бы то ни б ы л о д р у г о м , а философское божество гре­
ческих доктрин, этот абсолютизированный прототип самого философа,
у ж е безусловно довлеет себе и невозмутимо покоится в своей сферичес­
2 7
к о й замкнутости, ибо д л я него, как м ы это знаем у ж е из Ксенофана,
« н е п р и л и ч е с т в у е т » к у д а - л и б о — но, значит, и к к о м у - л и б о ! — поры­
28
в а т ь с я . Вот что стоит за образом Сократа, этого « н е д и а л о г и ч е с к о г о »
руководителя диалогов.
Н о у м , не подвластный ч у ж о м у о к л и к а н и ю , высвободившийся из
« д и а л о г и ч е с к о й с и т у а ц и и » , создавший дистанцию м е ж д у собой и дру­
г и м « я » , получает невиданные доселе возможности д л я подглядывания
и наблюдения за другими и за самим собой « с о с т о р о н ы » , д л я объект­
ной характеристики и классификации ч у ж и х « я » . Т е же диалоги П л а ­
тона я в л я ю т пример такой тонкости в воспроизведении речевых пова­
док к а ж д о г о персонажа (то, что в терминах греческой риторической
теории именуется этопеей), к а к у ю м ы тщетно будем искать во всей
сумме дошедших произведений ближневосточных литератур. Гораций
так обобщит эту практику высокохудожественного «передразнивания»
ч у ж и х интонаций:

Разница будет сильна: божество говорит л и , герой л и ,


Старец преклонный л и , юноша ль пылкий еще и цветущий,
Властной матроны л и речь, иль кормилицы ревностной слово,
Странника речь л и , купца, иль владельца цветущего поля,
К о л х , ассириец л и , Фив уроженец или Аргоса.
(Пер. А. В. Артюшкова)
Становление описываемого Горацием принципа речевой характе­
ристики персонажа б ы л о возможно л и ш ь на основе последовательно
объектного, наблюдающе-отстраненного подхода к иному « я » . Ч т о б ы
схватить и выделить предметную структуру ч у ж о г о « г о л о с а » (в бах­
тинском с м ы с л е слова), необходимо сделать с ц е л о к у п н о с т ь ю диалога
то, что Демокрит сделал с целокупностью космоса — разъять ее в своей
м ы с л и на « а т о м ы » монологов, сталкивающиеся в своем взаимодейст­
вии, но п р и н ц и п и а л ь н о непроницаемые друг д л я друга; всякий иной
29
подход к д и а л о г у речевой характеристике противопоказан . Н о что это
такое — личность, понятая объективно, ч у ж о е « я » , наблюдаемое и опи­
сываемое, как вещь? Г р е к и ответили на этот вопрос одним словом: «ха­
рактер» (характер). Слово это по исходному с м ы с л у означает л и б о вы­
резанную печать, л и б о вдавленный оттиск этой печати, стало быть,
некий резко очерченный и неподвижно застывший п л а с т и ч н ы й о б л и к ,
который л е г к о без о ш и б к и распознать среди всех д р у г и х . М о ж н о вы­
строить ряд из таких « х а р а к т е р о в » , наколов к а ж д ы й на свою и г о л к у ,
как ж у к о в в энтомологической к о л л е к ц и и , и с цепкой н а б л ю д а т е л ь ­
ностью натуралиста отмечать р а з л и ч и я : это и б ы л о сделано на р у б е ж е
I V и I I I вв. до н. э. Феофрастом, у ч е н и к о м в е л и к о г о систематизатора
А р и с т о т е л я и автором трактата 'Нбгко! харакгцрес, ( « Н р а в с т в е н н ы е ха­
р а к т е р ы » ) . П р и м е ч а т е л ь н о , что Феофраст в ы ш е л из перипатетической
ш к о л ы , давшей с т о л ь м о щ н ы й и м п у л ь с естественным н а у к а м , и сам
весьма серьезно занимался ботаникой и м и н е р а л о г и е й . Его описания
«льстеца», «пустослова», « б о л т у н а » , «бессовестного», «мелочного»
и т. п., его тонко разработанная феноменология типов человеческого
поведения — точный коррелят художественной практики античных
драматургов, дошедшей до п о л н о й систематизированное™ в так назы­
ваемой новой аттической комедии с ее набором а м п л у а . Общеизвестно,
что античные драматические жанры детерминированы в своем подходе
к характеристике человека употреблением маски и что сами слова, пере­
дающие в « к л а с с и ч е с к и х » я з ы к а х понятие л и ч н о с т и ( г р е ч . npoccmov,
3 0
лат. persona), означают театральную маску и театральную р о л ь . Мас­
ка — это б о л ь ш е л и ц о , ч е м само л и ц о : такова г л у б и н н а я предпосылка,
которая не может быть отмыслена от всей античной философской и
литературной концепции « х а р а к т е р а » . Н е о б х о д и м о у я с н и т ь себе: л и ч ­
ность, данная как л и ч и н а , л и ц о , понятое, как маска, — это отнюдь не
торжество внешнего в противовес внутреннему и л и , тем паче, видимос­
ти в противовес истине (с греческой точки зрения, скорее, наоборот,
ибо л и ц о — всего-навсего « с т а н о в я щ е е с я » , и п о с т о л ь к у ч у ж д о истине,
зато маска — « с у щ е е » , как демокритовский атом и платоновский эйдос,
и п о с т о л ь к у причастна и с т и н е ) . Неподвижно-четкая, до конца выяв­
л е н н а я и явленная маска — это смысловой предел непрерывно выявля­
ющегося л и ц а . Л и ц о живет, но маска пребывает. У л и ц а есть своя
история; маска — это чистая структура, очистившаяся от истории и
через это достигшая п о л н о й самоопределенности, массивной предмет­
ной самотождественности. Маска дает о б л и к л и ц а овеществленно, объ­
ективно, статуарно, как п о л н ы й набор и специфическое чередование
в ы п у к л о с т е й и впадин в единожды напечатленном и навечно застыв­
шем отпечатке печати (характер!).
Открытие « х а р а к т е р а » б ы л о в е л и к и м открытием м ы с л и и вообра­
ж е н и я . К о н е ч н о , л ю д и всегда з н а л и , что они различаются между собой
т е л о м и нравом, что среди н и х есть храбрецы и трусы, б у й н ы е и т и х и е ,
т р у д о л ю б ц ы и п р а з д н о л ю б ц ы , праведники и з л о д е и : чтобы отчетливо
уразуметь эти о т л и ч и я , не б ы л о надобности в характерологии феофрас-
товского с т и л я . Б л и ж н е в о с т о ч н ы е л и т е р а т у р ы дают здесь совсем не
м а л о : к а к и е п р о н и ц а т е л ь н ы е н а б л ю д е н и я над п с и х о л о г и е й л ж и м ы
находим в п с а л м е 1 1 / 1 2 , какой образ лености — в 26-й главе « К н и г и
Притчей С о л о м о н о в ы х » ! Н о вот что знаменательно: это к а ж д ы й раз
п с и х о л о г и я л ж и , а не л ж е ц а , образ лености, а не « х а р а к т е р » , не «мас­
к а » л е н т я я . Д у ш е в н ы е свойства описываются в Б и б л и и как динами­
ческая энергия, а не как предметный атрибут. К поэтике Б л и ж н е г о
Востока м о ж н о п р и л о ж и т ь характеристику Д . С. Лихачева, относя­
щ у ю с я к поэтике древнерусской л и т е р а т у р ы X I V — X V вв.: « П с и х о л о ­
гические состояния как б ы "освобождены" от характера... А в т о р ы опи­
сывают п с и х и ч е с к и е состояния, и г н о р и р у я п с и х о л о г и ю человека в це­
л о м , его характер. Чувства как бы живут вне л ю д е й , но зато пронизы­
31
вают все и х действия, смешиваются с чувствами а в т о р а . . . » Напротив,
греки у в и д е л и телесно-душевный о б л и к человека, его « э й д о с » и « э т о с » ,
его « х а р а к т е р » как систему черт и свойств, как ц е л о с т н у ю и законо­
мерную предметную с т р у к т у р у , п о д л е ж а щ у ю н а б л ю д е н и ю в последова­
т е л ь н о м ряде с и т у а ц и й . К а ж д а я черта д о л ж н а быть схвачена в соотне­
сенности со всеми д р у г и м и , д л я каждой интонации, каждой повадки,
к а ж д о г о т е л о д в и ж е н и я и жеста д о л ж н о быть отыскано место внутри
этой с т р у к т у р ы . Е с л и в Б и б л и и душевное состояние дается как всена-
п о л н я ю щ а я с т и х и я страдания и л и л и к о в а н и я , добра и л и зла, как один
из о б щ и х модусов человеческой вселенной, внутри которой о щ у щ а ю т
себя и автор, и ч и т а т е л ь , то у греков оно гораздо более однозначно и
жестко л о к а л и з у е т с я в з а м к н у т о м , п л а с т и ч н о - в ы п у к л о м « и н д и в и д у у ­
м е » , как объект философского и л и х у д о ж н и ч е с к о г о рассмотрения со
стороны, а то и м ы с л е н н о г о эксперимента. Описывая своего « б р ю з г у » ,
Феофраст и в самом д е л е все время экспериментирует: а как поступит
брюзга, е с л и п о м ы с л и т ь его в такой-то ситуации? а что он скажет, е с л и
поместить его в такие-то обстоятельства? Т а к а я умственная игра пред­
полагает, что к а ж д ы й человек детерминирован в своих самопроявлени­
ях своей « п р и р о д о й » (ф-uau;), своим « н р а в о м » (fjGa;): по словам Гераклита,
нрав человека есть его « д е м о н » , иначе говоря — его судьба (Frgm. В 119
Diels; аналогичные сентенции у Эпихарма, Демокрита, П л а т о н а ) . Т о ,
что человек есть « б р ю з г а » и л и « л ь с т е ц » , м ы с л и т с я данным столь же
непреложно, столь же наглядно и выразительно, но т а к ж е и столь же
вещно, столь же объективно, как и его рост и л и форма его носа. Внут­
ренняя « м а с к а » человека в принципе подобна его внешней « м а с к е » , и
между обеими « м а с к а м и » д о л ж н о существовать структурное соответст­
32
вие: отсюда интерес греков к науке ф и з и о г н о м и к е , оказавшей, м е ж д у
прочим, огромное в л и я н и е на всю художественную п р а к т и к у античной
33
л и т е р а т у р ы . Ф и з и о г н о м и ч е с к а я к у л ь т у р а наблюдения дала гречес­
кой л и т е р а т у р е возможности, которые б ы л и неведомы словесности
Б л и ж н е г о Востока. Д е л о не в том, что там недоставало в ы р а з и т е л ь н ы х
личных образов, взывающих к чувству читателя: они б ы л и , и еще ка­
кие! Н о эти л и ч н ы е образы предложены нашему восприятию в принци­
пе не как « м а с к и » , не как « х а р а к т е р ы » . К а к о й я р к и й образ — у ж е сам
Йахве, этот « Б о г - Р е в н и т е л ь » , « о г н ь п о я д а ю щ и й » , который с таким му­
ч и т е л ь н ы м неистовством, с такой страшной настойчивостью требует от
человека л ю б в и и верности! И все ж е Й а х в е — все, что угодно, т о л ь к о
34
не « х а р а к т е р » ; самая его сущность заключена в том, что он есть Бог
« н е з р и м ы й » , с К о т о р ы м м о ж н о вступать в разговор, но К о т о р о г о нико­
им образом н е л ь з я наблюдать, разглядывать и воссоздавать в пласти­
35
ческом о б р а з е . У т - Н а п и ш т и м и А в р а а м , Г и л ь г а м е ш и Гидеон, А х и -
кар и Самуил, С и н у х е и Мардохай — ж и в ы е образы, но не « х а р а к т е ­
р ы » ; а если м ы вычитываем из библейского повествования характеро­
л о г и ч е с к и е сведения, скажем, об избалованном и самоуверенном, но
одновременно чистом и мудром красавце Иосифе, о сумрачном Сауле, о
л о в к о м и вдохновенном, удачливом и многострадальном Давиде, о пра­
ведном спорщике Иове, в последней г л у б и н е м у ч е н и й все ж е упоенном
возможностью наконец-то поговорить со своим Богом начистоту, — м ы ,
собственно говоря, накладываем изготовленную греками и усовершен­
ствованную нами сетку координат на такую с м ы с л о в у ю п о л н о т у , кото­
рая в самой себе этих координат не несет. Н е таков опыт античной
литературы, обобщенный Горацием в с л е д у ю щ и х профессиональных
писательских рекомендациях:
. . . А х и л л а л и славного вывести хочешь —
Гневен и бодр, неустанен, к мольбам неподатлив, свои пусть
Знает законы, всего пусть оружием он достигает,
Дикой, упрямой Медею представь, Иксиона коварным,
Ио блуждающей, жалкою Ино, печальным Ореста...
(Пер. А. В. Артюшкова)
К а ж д ы й о б л и к четко очерчен в одном слове и л и в н е с к о л ь к и х сло­
вах. Ч е р т ы И н о сведены п л а ч е м , ее слова и жесты « с л е з н ы » (flebilis),
Орест являет з р е л и щ е более мужественной скорби (tristis), в чертах Медеи
застыла н е у к р о щ е н н а я ярость (ferox и invicta), в чертах Иксиона — го­
3
товность к вероломству (perfidus) "; не к а ж е т с я л и нам, что перед нами
набор масок, р а з л о ж е н н ы х в ряд? Гораций сжат и односложен, но каж­
дый из п е р е ч и с л е н н ы х эпитетов дает твердое средоточие, вокруг кото­
рого может к р и с т а л л и з и р о в а т ь с я структура « э т о с а » и « э й д о с а » . Вся
внутренняя и в н е ш н я я осанка и повадка Медеи д о л ж н ы быть выведе­
н ы из ее дикости и неукротимости, весь о б л и к Ореста-матереубийцы
д о л ж е н быть окрашен в тона п е ч а л и . И ветхозаветные герои имеют
свои устойчивые и м н о г о з н а ч и т е л ь н ы е эпитеты, которые, однако, на­
чисто л и ш е н ы характерологического содержания и дают не о б л и к ге­
роя, а его место в б ы т и и , его сан в мировой иерархии. Так, если Мои­
сей и м е н у е т с я « ч е л о в е к о м Б о ж ь и м » , то ведь из этого сакрального ти­
т у л а м о ж н о узнать л и ш ь о с л у ж е н и и М о и с е я как вестника Бога среди
л ю д е й , но отнюдь не о н е м самом, как носителе тех и л и и н ы х телесных
и л и д у ш е в н ы х черт. Т а к о й эпитет ничего не « р и с у е т » , в нем нет « п л а с ­
37
тичности» .
И з вышесказанного вытекают два следствия, определяющие спе­
цифику греческой « л и т е р а т у р ы » перед л и ц о м ближневосточной « с л о ­
в е с н о с т и » . Следствия эти у ж е намечены в предыдущем и з л о ж е н и и , и
нам остается т о л ь к о обстоятельнее и х выяснить.
Первое следствие — развитие авторского самосознания. П о д х о д я к
и н т е л л е к т у а л ь н о н а б л ю д а е м ы м и художественно воссоздаваемым л и ч ­
ностям, как к атомоподобным « и н д и в и д у у м а м » и п о с т о л ь к у пластич­
н о - з а м к н у т ы м « х а р а к т е р а м » , античный литератор необходимо д о л ж е н
б ы л усмотреть такой ж е « и н д и в и д у у м » и « х а р а к т е р » в своей собствен­
ной художнической личности; строя речевую характеристику персонажа,
он д о л ж е н б ы л и свою авторскую речь сознательно оценить как харак­
терную. П о н я т и ю и н д и в и д у а л ь н о г о характера строго соответствует по­
нятие и н д и в и д у а л ь н о г о с т и л я ; по-гречески оба эти п о н я т и я покрыва­
ются термином характер: характер тоб dcvGpdmoo ( « х а р а к т е р ч е л о в е к а » ) ,
3 8
Характер xf|g:A.&;£co<; ( « х а р а к т е р с т и л я » ) . « L e style с'est l ' h o m m e » —
« с т и л ь — это ч е л о в е к » ; этот афоризм Бюффона у ж е б ы л в б о л е е общей
39
форме высказан М е н а н д р о м . Слово выражает и н д и в и д у а л ь н о с т ь авто­
ра и п о т о м у само и н д и в и д у а л ь н о , оно запечатано авторской печатью
(характер); так Д и о н и с и й Г а л и к а р н а с с к и й говорит об особом «напечат-
л е н и и » , в ы д а ю щ е м р у к у Демосфена, о « п р и м е т е » и л и « ч е р т е » его
а
манеры — 6 ДгщоаОеуогх; х Р а к т 1 4 0
1 р - П о э т о м у греческая л и т е р а т у р а утра­
чивает ту атмосферу внутренней анонимности, внутри к о т о р о й работа­
л и « п и с ц ы » , « м у д р е ц ы » и « п р о р о к и » Б л и ж н е г о Востока, — даже в том
41
случае, е с л и и х имена оставались в памяти п о т о м к о в . Само собой
разумеется, что представления греков и р и м л я н о правах и обязаннос­
тях автора, о новаторстве и каноне, об о р и г и н а л ь н о с т и и п л а г и а т е весь­
42
ма существенно о т л и ч а л и с ь от н а ш и х ; важно, однако, что у н и х вооб­
щ е б ы л и такие представления. У ж е Ф е о г н и д в к о н ц е V I в. до н. э.
озабочен тем, ч т о б ы его авторское слово не с м е ш и в а л о с ь ни с к а к и м
и н ы м , и надеется, что и м я п о у ч а е м о г о м а л ь ч и к а К и р н а п о с л у ж и т « п е ­
ч а т ь ю » (афртгугд), надежно удостоверяющей п р и н а д л е ж н о с т ь шедевра:

« К и р н » пусть будет печатью на слове моем и сужденьи,


Так не посмеет никто мудрость похитить мою.
Так и никто не подменит речей моих золота — медью,
Всякий узнает тогда: «Вот Феогнидова речь,
4 3
Речь Феогнида-Мегарца... »
(Пер. А. Пиотровского)

Правда, м ы знаем, что упования Ф е о г н и д а не с б ы л и с ь , и в сборни­


ке н р а в о у ч и т е л ь н ы х э л е г и й , н о с я щ е м его и м я , п о д л и н н о е безнадежно
перемешано с п о д л о ж н ы м ; равным образом, его современник и това­
рищ по ж а н р у Ф о к и л и д М и л е т с к и й , начинавший свои э л е г и ч е с к и е и
гексаметрические сентенции неустанным напоминанием: коп. т65е ФюкиАл-
8ои ( « и это Ф о к и л и д о в о . . . » ) , не уберегся от того, что его и м я со време­
нем и с п о л ь з о в а л и д л я м и с т и ф и к а ц и и , сочинив от его и м е н и назида­
4 4
т е л ь н у ю п о э м у в и у д а и з и р у ю щ е м д у х е . Н о вот что характерно: все
это п р о и с х о д и л о и м е н н о в той сфере античной литературы, которая
б ы л а д л я нее о б щ е й с ближневосточной словесностью мудрецов-хаха-
мов — в сфере дидактической афористики (недаром те ж е э л е г и и Феог-
нида на закате античности сопоставляли с « К н и г о й Премудрости Соло­
м о н о в о й » ) . Напротив, в жанрах, по-настоящему специфичных д л я л и ­
тературы греческого типа, подобная размытость границ авторства не­
м ы с л и м а . Н е л ь з я же, в самом деле, вообразить себе Девтеро-Софокла,
который органично и творчески переработал и д о п о л н и л б ы «Эдипа-
ц а р я » , и л и Девтеро-Платона, к о т о р ы й проделал б ы то ж е самое с « П и ­
р о м » . К а к известно, Ксенофонт тематически « п р о д о л ж и л » историчес­
к и й труд Ф у к и д и д а , начав повествование с самого 411 г. до н. э., на
котором к о н ч и л его предшественник, но он ни в м а л е й ш е й мере не мог
и не х о т е л войти внутрь пластически замкнутой формы фукидидовско-
го и з л о ж е н и я , ч т о б ы работать внутри нее. П л а с т и ч е с к и замкнутой фор­
м ы — в этом все д е л о . И б о осознание прав и обязанностей л и ч н о г о
авторства стоит в о т н о ш е н и я х взаимозависимости к эстетическому
императиву художественного « ц е л о г о » (причем императив этот значим
отнюдь не д л я всех времен и народов!); замкнутое и вычленившееся из
ж и з н е н н о г о потока произведение есть коррелят замкнутой и вычле-
нившейся авторской индивидуальности. Т о и другое имеется в нали­
ч и и д а л е к о не всегда. Д о тех пор пока л и т е р а т у р н ы й текст живет все­
ц е л о внутри о б щ е ж и з н е н н о й ситуации, предстающей по отношению к
нему как ц е л о е , сам он отнюдь не обязан я в л я т ь собою « ц е л о е » —
скорее, наоборот: такая гордыня ему противопоказана. Стоит т о л ь к о
посмотреть, как начинаются отдельные к н и г и В е т х о г о Завета! М а л о
того, что они л и ш е н ы формально в ы ч л е н я ю щ е г о « в с т у п л е н и я » (греч.
7tpooi)j,iov), — и х первую фразу зачастую открывает союз w - ( « и » , в пере­
даче С е п т у а г и н т ы кса), л и ш н и й раз подчеркивая, что подлинное нача­
л о текста л е ж и т за его пределами. « В о т имена сынов И з р а и л е в ы х »
( « К н и г а И с х о д а » , 1, 1 ) ; « И призвал М о и с е я , и возговорил Й а х в е . . . »
( « К н и г а Л е в и т » , 1, 1 ) ; « И воззвал Й а х в е к М о и с е ю . . . » , ( « К н и г а Ч и с л »
1, 1 ) ; « В о т слова Й а х в е . . . » ( « В т о р о з а к о н и е » , 1, 1 ) ; « И с л у ч и л о с ь п о с л е
к о н ч и н ы М о и с е я . . . » ( « К н и г а И и с у с а Н а в и н а » , 1, 1 ) ; « И с л у ч и л о с ь пос­
л е к о н ч и н ы И и с у с а . . . » ( « К н и г а С у д е й » , 1, 1 ) ; « И б ы л о в те дни, когда
судьи с у д и л и . . . » ( « К н и г а Р у ф ь » , 1, 1 ) ; « И б ы л о во дни А р т а к с е р к с а . . . »
( « К н и г а Е с ф и р ь » , 1, 1 ) ; « И б ы л о слово Йахве к И о н е . . . » ( « К н и г а п р о р о к а
И о н ы » , 1, 1 ) , — такой « з а ч и н » (нулевой зачин, знак п о л н о г о отсутст­
вия всякого зачина!) к а ж д ы й раз квалифицирует текст как еще одно
слово в д л я щ е м с я разговоре, а форму его как о т к р ы т у ю . В принципе
46
несущественно, какое слово и какая фраза стоят п е р в ы м и . Л ю б о п ы т ­
но, что эти случайные слова, открывающие с л у ч а й н у ю первую фразу,
с л у ж и л и в б и б л е й с к о м обиходе д л я обозначения всей к н и г и в ц е л о м :
так, первая книга Торы, получившая в греческом переводе с т о л ь много­
46
значительное и красивое и м я reveoig ( « К н и г а Б ы т и я » , буквально « К н и ­
47 e
га Р о ж д е н и я » ) , по-еврейски называется просто « В н а ч а л е » ( b r e ' & t ) , а
вторая книга Торы, в соответствии со своим содержанием именуемая
по-гречески "Efy&oc, ( « К н и г а И с х о д а » ) , носит в оригинале ничего не зна­
e
чащее наименование « И вот и м е н а » ( и л и « И м е н а » — & m6t). Разве так
приступает к своему д е л у античный повествователь? П о с к о л ь к у м ы
только что цитировали ветхозаветные сочинения по б о л ь ш е й части хро­
никального характера, приведем д л я сравнения зачины античных ис­
торических трудов:

«Геродот Галикарнассец написал эти разыскания, дабы дела л ю ­


дей не позабылись от времени и дабы не потеряли своей славы в е л и к и е
и удивительные подвиги, совершенные как э л л и н а м и , так и варвара­
ми, в особенности же то, почему они начали воевать м е ж д у с о б о й . . . »
« Ф у к и д и д А ф и н я н и н написал историю войны м е ж д у пелопоннес-
цами и афинянами, как они вели ее друг против друга; п р и с т у п и л же
он к труду своему тотчас же после начала войны в той уверенности, что
война эта будет войною важною и самою достопримечательною из всех
предшествовавших...»
Как по достоинству оценить, к а к и м и словами охарактеризовать
всю смысловую весомость этого « ж е с т а » изготовки к д о л г о м у расска­
зу — жеста, в котором рассказчик принимает на себя и н д и в и д у а л ь н у ю
ответственность за все, что имеет сказать, и п о с т о л ь к у обязан обосно­
вать особыми доводами важность своей темы и правомерность своего к
ней подхода? М ы сказали: изготовки к долгому рассказу. И б о внутрен­
ний ритм вступления не безразличен к объему открываемого вступле­
нием текста, он у ж е предполагает этот объем заранее данным, как замк­
нутую пластическую величину с четкими контурами, не м о г у щ у ю сжать­
ся и л и растечься в нарушение своей меры (совершенно так ж е , как
высота пьедестала предполагает строго определенные размеры с т а т у и ) .
48
Как известно, греки в своей литературной т е о р и и и литературной
49
п р а к т и к е с у м е л и с п о л н о й ясностью осознать эстетическое воздейст­
вие фактора объема, и это живое о щ у щ е н и е наперед заданной меры
живет у ж е в первых словах текста, если они обдуманы, рассчитаны,
тщательно подобраны, как у греков. Зачин, четко проводя границу вещи
в ее начале, п о с т у л и р у е т столь ж е ч е т к у ю границу в конце. А н т и ч н о е
литературное произведение в отличие от ближневосточного в принципе
не может ни быть произвольно продолжено, ни оборваться на подразу­
меваемом « и так далее в том же р о д е . . . » (разве не так обрываются
к н и г и пророков?). « И з песни слова не в ы б р о с и ш ь » — это знали все
народы; но т о л ь к о греки стали слагать такие песни, к которым ни
слова н е л ь з я добавить. М ы снова возвращаемся к феномену замкну­
тости « Э д и п а - ц а р я » и « П и р а » , к которым, как б ы л о сказано, никакие
Девтеро-Софокл и Девтеро-Платон не м о г л и б ы присовокупить сколь­
ко-нибудь органично срастающихся дополнений. Итак, л и ш ь позиция
личного авторства делает возможным словесный « ж е с т » пройми она,
который, в свою очередь, предполагает пластическую замкнутость текс­
та, между тем как последняя по-настоящему обеспечивает права автор­
ства, сообщая и м объективно-предметный характер, — и все в ц е л о м
непреложно вытекает из античной концепции атомарного индивидуу­
м а - « х а р а к т е р а » . Б л и ж н и й Восток, не знавший этой концепции, впол­
не закономерно не знал и ее литературных и м п л и к а ц и й .
Т о же самое относится и к о второму следствию специфически эл­
л и н с к о г о способа подходить к б ы т и ю . Е с л и человек есть «индивиду­
у м » , создавший дистанцию м е ж д у собой и миром и через это получив­
ший способность видеть вещи, л ю д е й и самого себя « с о с т о р о н ы » , если
благороднейшее занятие человека — отрешенное, внеситуативное и бес­
корыстное созерцание, рассматривание, наблюдение всего, что предле­
60
жит его физическому и духовному в з о р у , в таком случае, очевидно,
существеннейшей частью словесного искусства необходимо признать
пластически-объективирующее описание, « э к ф р а с и с » . И з трех основ­
н ы х категорий, под которые так и л и иначе подпадает все, что пишет­
ся, — поучение, повествование, описание, — т о л ь к о описание специ­
фично д л я « х у д о ж е с т в е н н о й » литературы как таковой, между тем как
поучение и повествование в такой же мере присущи «нехудожественной»
словесности. П о у ч е н и е устремлено к у т и л и т а р н о м у воздействию, пове­
ствование спешит к и с х о д у рассказываемых событий, и т о л ь к о описа­
ние довлеет себе и покоится в себе; оно « б е с к о р ы с т н о » . П о э т о м у имен­
но оно оказывается конститутивным критерием д л я литературной к у л ь ­
туры греческого типа; недаром и в наше время профаны, не посвящен­
ные в таинства этой к у л ь т у р ы (например, дети и подростки), распозна­
ются по одному безошибочному признаку — они следят т о л ь к о за фа­
б у л о й (т. е. за повествованием) и пропускают описания. Д о этих про­
фанов еще не успела дойти та переоценка ценностей, к о т о р у ю осущест­
вили греки, выдвинув на передний п л а н описание. Это принципиаль­
ное изменение в самом составе словесного искусства п о р а з и т е л ь н ы м
образом совпадает д л я нас с начальной порой греческой к у л ь т у р ы . У ж е
Гомер проявляет невероятную щедрость на описания, н и к а к не прово­
цируемые ходом ф а б у л ы . П о л о ж и м , ему н у ж н о сказать, что костров на
поле б ы л о с т о л ь к о , с к о л ь к о звезд на небе, — сравнение, которое б ы л о
бы обычным в эпосе л ю б о г о народа; но вот что он из этого делает:

...Словно как на небе звезды вкруг месяца ясного сонмом


Яркие блескомявляются, ежели воздух безветрен;
Все кругом открывается — холмы, высокие скалы,
Долы; небесный эфир разверзается весь беспредельный;
Видны все звезды; и пастырь, дивуясь, душой веселится...
( «Илиада», VIII, 555—559; пер. Н. И. Гнедича)
В е л и к о л е п н а я картинка звездного неба с л и к о в а н и е м пастуха в
придачу н и с к о л ь к о не н у ж н а д л я рассказа о троянском войске. О Гоме­
ре м о ж н о сказать то, что О. М а н д е л ь ш т а м говорил о Данте: « С и л а дан-
товского сравнения — как это ни странно — прямо пропорциональна
возможности без него обойтись. Оно никогда не диктуется н и щ е н с к о й
61
логической н е о б х о д и м о с т ь ю » . Это свойство поэтики Гомера бесполез­
но объяснять законами эпического с т и л я х о т я б ы потому, что ни в
поэме о Г и л ь г а м е ш е , ни в « М а х а б х а р а т е » , ни в нордическом эпосе, ни
в « П е с н и о Р о л а н д е » , ни в « П е с н и о Н и б е л у н г а х » нет ничего подобно­
г о . «Эпическое р а з д о л ь е » Гомера на деле не эпично, т. е. не повествова­
тельно, ибо знаменует как раз преодоление описания через повествова­
ние; рассказ останавливается, рассказчик и читатель на время выходят
из его потока, чтобы в незаинтересованном созерцании статичной кар-
тины пережить свою внеситуативность. Д е л о не в том, что гомеровские
сравнения « р а з в е р н у т ы е » (что довольно обычно д л я поэтики ф о л ь к л о р ­
ного т и п а ) , а в том, что они мгновенно принуждают к позиции внутрен­
ней отстраненности и созерцательности. П о л о ж и м , речь идет о бое тро-
ян и ахеян; м ы м о ж е м быть взволнованы в о з м о ж н ы м исходом собы­
тий, с нетерпением ожидать, что будет дальше, но Гомер изымает нас
из ситуации боя, и м ы неторопливо рассматриваем предельно спокой­
ную картину м и р н ы х трудов бедной ж е н щ и н ы :
. ..Держались
Ровно они, как весы у жены, рукодельницы честной,
Если, держа коромысло и чаши заботно равняя,
Весит волну, чтоб детям промыслить хоть малую плату
Так равновесно стояла и брань, и сражение воинств...
(«Илиада», XII, 432—436; пер. Н. И. Гнедича)
Чистое описание, словесная пластика, экфрасис в д у х е поздней­
ших риторов справляют у Гомера доподлинный праздник в X V I I I песне
« И л и а д ы » , где изображается щ и т А х и л л а . С Гомера д л я нас начинает­
ся греческая литература классической древности; кончается ж е она
где-то во времена Юстиниана, ознам новавшие собой решительный пере­
л о м от античности к средневековью. В эуи времена ж и л Ю л и а н Египет­
ский; вот как этот эпиграмматист описывает Ф и л о к т е т а , состязаясь с
живописью Паррасия в наглядности образа:
...Волосы вздыбились дико; сухие повсюду свисают
Космы, и стали они разных от грязи цветов.
Кожа его груба, и с виду как будто в морщинах;
Руку поранить легко, если коснешься ее.
Слезы, застывши, стоят на веках его воспаленных,
Знаком того, что без сна мук он терзанья несет.
(Пер. С. П. Кондратьева)
Стоит т о л ь к о вдуматься: страдание дано здесь не как жизненная
ситуация страдания, составляющая, скажем, тему « К н и г и И о в а » и л и
многих псалмов, не как с т и х и я б о л и , захватывающая и читателя, но
как з р е л и щ е , как объектный предмет наблюдения, созерцаемые со сто­
роны « х а р а к т е р » и « м а с к а » страдальца. С точки зрения библейской
поэтики такой подход приходится оценить, п о ж а л у й , как недозволенное
« б а л о в с т в о » , как греховное злоупотребление инструментом слова. Д л я
греческой л и т е р а т у р ы способность состязаться с п л а с т и ч е с к и м и искус­
52
ствами ( « с к у л ь п т у р н и ч а т ь » , как выразился б ы О. М а н д е л ь ш т а м ) есть
одна из драгоценнейших ее п р и в и л е г и й .
Как обстоит д е л о с описаниями в Б и б л и и ? Л е г ч е всего б ы л о бы
указать на почти п о л н о е отсутствие в ней таких « э к ф р а с и с о в » , введение
которых не б ы л о бы о б у с л о в л е н о чисто у т и л и т а р н ы м и н у ж д а м и пове­
ствования и л и к у л ь т о в о г о предписания (каковы описания Ковчега За­
вета, Соломонова храма и т. п . ) . Действительно, те н е с к о л ь к о слов,
которые « I К н и г а Ц а р с т в » посвящает внешности Давида ( « . . . и б ы л он
рыжеволос, красив и приятен на в и д » , см. г л . 16, ст. 12) — единст­
венное подобие литературного портрета, которое м ы н а х о д и м во всей
ветхозаветной литературе. Когда евангелисты не п о з в о л я ю т себе ска­
зать ни единого слова о внешнем о б л и к е Иисуса, они пребывают всеце­
л о внутри б и б л е й с к о й традиции и вступают в самый резкий конфликт
53
с канонами греко-римского биографизма . Н о д е л о не т о л ь к о в этом.
Как раз тогда, когда ветхозаветная поэзия дает действительно яркое
описание, оно в своих г л у б и н н ы х эстетических основах оказывается
полной противоположностью античного « з к ф р а с и с а » . Вспомним хотя
бы прославленные места из « П е с н и п е с н е й » (характерные, кстати ска­
5 4
зать, д л я всей ближневосточной эротики в ц е л о м ) : « Ш е я твоя, как
башня Давидова, воздвигнутая д л я о р у ж и й ; тысяча щитов висит на
ней — все щ и т ы ратников; два сосца твои, как двойни ю н о й серны, что
пасутся м е ж д у л и л и я м и . . . К у д р и его — виноградные ветви, черны как
ворон; глаза его, как г о л у б и у потоков вод... П у п твой — к р у г л а я чаша,
где не иссякает б л а г о у х а н н о е вино; живот твой — ворох пшеницы,
окруженный л и л и я м и < . . . > П о д у м а л я: влез бы я на п а л ь м у , ухватил­
ся бы за ветви ее, — и сосцы твои б ы л и бы вместо кистей винограда, и
запах от ноздрей твоих, как от я б л о к . . . » ( г л . 4, ст. 4—5; г л . 5, ст. 11 —
12; г л . 7, ст. 3 и 9 ) . В этом мире стан красавицы не просто « п о д о б е н »
пальме, но одновременно есть ствол п а л ь м ы , по которому м о ж н о лезть
вверх, а сосцы ее груди неразличимо перепутались с виноградными
гроздьями. П у с т ь кто хочет попробует н а г л я д н о представить себе каж­
дого из с л а в о с л о в и м ы х партнеров сакрального брака, вычитать из сти­
хов « П е с н и п е с н е й » п л а с т и ч е с к у ю характеристику, н а г л я д н у ю «кар-
5 5
т и н к у » ; ему придется испытать п о л н у ю безнадежность этого пред­
приятия. Слова древнееврейского поэта дают не з а м к н у т у ю п л а с т и к у ,
а р а з о м к н у т у ю динамику, не форму, а порыв, не расчлененность, а
слиянность, не изображение, а выражение, не ч е т к у ю картину, а про­
никновенную и н т о н а ц и ю . Иначе говоря, это радикальное отрицание
56
греческой поэтики экфрасиса . Д л я сравнения вспомним, что и Гомер
однажды работал с этими ж е самыми извечно средиземноморскими мо­
тивами « с в я щ е н н о г о б р а к а » (Iepoq Гссцод), животворящего мир трав и
цветов; но что он сделал из этих мотивов!
...Рек, и в объятия сильные Зевс заключает супругу.
Быстро под ними земля возрастила цветущие травы,
Лотос росистый, сафран и цветы гиакинфы густые,
Гибкие, кои богов от земли высоко поднимали.
Там опочили они, и одел почивающих облак
Пышный, златой, из которого светлая капала влага...
(«Илиада», XIV, 346—351; пер. Н. И. Гнедича)
Здесь все дано « я с н о » , « п л а с т и ч н о » и « о б р а з н о » : лотос и гиакин­
фы у ж е не с л и т ы с л и к а м и и п л о т ь ю божественной четы, они расцвета­
ют не на г л а в е Зевса и не на груди Геры, но вокруг и х л о ж а , оказыва­
ясь всего-навсего аксессуарами и атрибутами, обстановочной декора­
цией действия. Ч т о б ы представить мистерию соития богов с полной
ясностью и четкостью, п р и ш л о с ь отделить его от той самой вселенской
жизни, к о т о р у ю оно д о л ж н о символизировать. И м е н н о поэтому рисуе­
мая Гомером картина отмечена тонкой фривольностью, которая абсо­
л ю т н о ч у ж д а с т о л ь , казалось б ы , необузданным и страстным и з л и я н и ­
ям ветхозаветного поэта. « П е с н ь песней» не то чтобы «серьезна» и «воз­
в ы ш е н н а » (это греки п р и д у м а л и д е л и т ь вещи и слова на « в ы с о к и е » и
« н и з м е н н ы е » ! ) , но ее топика не отделена от всего, что не есть она, не
осознана как особая « э р о т и ч е с к а я » и л и к а к а я - л и б о иная частная топи­
ка, а потому не п о д л е ж и т превращению в б е з д е л у ш к у , в т о н к у ю скаб­
резность. Н е с л у ч а й н о на « П е с н ь песней» т ы с я ч е л е т и я м и писали мис­
тические т о л к о в а н и я : по самой природе своего поэтического слова она
открыта д л я л ю б ы х интерпретаций предельно конкретного и л и пре­
дельно вселенского, предельно п л о т с к о г о и л и предельно сакрального
характера, и б о ее образность разомкнута и дает ж и з н ь как нечто прин­
ц и п и а л ь н о н е ч л е н и м о е . Здесь даже н е л ь з я говорить о « в с е е д и н с т в е » ,
ибо всеединство — понятие философское и, следовательно, греческое
(ev Kod n&v).
А каковы описания мирового ц е л о г о в б и б л е й с к и х п с а л м а х ! Х о л ­
м ы там непременно « с к а ч у т , как а г н ц ы » ( п с . 1 1 3 / 1 1 4 , ст. 4 и 6 ) , г о р ы
« т а ю т , как в о с к » ( п с . 9 6 / 9 7 , ст. 5 ) , море « у б е г а е т » ( п с . 1 1 3 / 1 1 4 , ст. 3 и
5), Иордан «течет в с п я т ь » (там ж е ) , небеса « п р и к л о н я ю т с я » к з е м л е
(пс. 1 4 3 / 1 4 4 , ст. 5 ) , и над всем господствуют образы мрака и п л а м е н и
(пс. 1 7 / 1 8 , ст. 12—13; ср. описание видения в 1-й главе « К н и г и проро­
ка И е з е к и и л я » ) . М и р дан в состоянии катастрофы и чуда, выводящих
вещи из тождества себе; вместо ясного света, в ы я в л я ю щ е г о очертания,
господствует тьма, скрывающая очертания, и огонь, в к о т о р о м к а ж д а я
вещь д о л ж н а сгореть и л и расплавиться. Свет, в котором все м о ж е т быть
познано, — сквозной символ греческой к у л ь т у р ы ; огонь, в котором все
6 7
может обновиться, — сквозной символ б и б л е й с к о й к у л ь т у р ы .
Р а з л и ч н о е понимание универсума — вот что стоит за гегемонией
повествования в б и б л е й с к о й словесности и гегемонией описания в гре­
ческой л и т е р а т у р е . Греческий мир — это « к о с м о с » , по и з н а ч а л ь н о м у
6 8
с м ы с л у слова такой « н а р я д » , который есть « р я д » и « п о р я д о к » ; иначе
говоря, законосообразная и симметричная пространственная структу­
ра. Древнееврейский м и р — это « о л а м » , по и з н а ч а л ь н о м у с м ы с л у сло­
6 9
ва « в е к » , иначе говоря, поток времени, н е с у щ и й в себе все в е щ и : мир
как история. В н у т р и « к о с м о с а » даже время дано в м о д у с е пространст-
венности: в самом деле, учение о вечном возврате, явно и л и латентно
присутствующее во всех греческих к о н ц е п ц и я х б ы т и я , как м и ф о л о г и ­
ч е с к и х , так и ф и л о с о ф с к и х , отнимает у времени свойство необратимос­
ти и дает ему взамен м ы с л и м о е л и ш ь в пространстве свойство симмет­
р и и . Внутри « о л а м а » даже пространство дано в модусе временного дви­
ж е н и я — как « в м е с т и л и щ е » необратимых с о б ы т и й . Бог Зевс — это
« о л и м п и е ц » , т. е. существо, характеризующееся своим местом в миро­
вом пространстве. Бог Й а х в е — это «Сотворивший небо и з е м л ю » , т. е.
господин неотменяемого мгновения, с которого началась история, и
через это — господин истории, господин времени. С т р у к т у р у м о ж н о
созерцать, в истории приходится участвовать. П о э т о м у м и р как « к о с -
мое» оказывается адекватно схваченным через незаинтересованное ста­
тичное описание, а м и р как « о л а м » , напротив — через направленное во
время повествование, соотнесенное с концом, с исходом, с результатом,
подгоняемое вопросом: « а что д а л ь ш е ? » . Высшая мудрость античного
человека состоит в том, чтобы доверять не времени, а пространству, не
будущему, а настоящему, и его о л и м п и й ц ы не м о г у т л у ч ш е обласкать
своего л ю б и м ц а , как подарив ему сегодняшний день в обмен на за­
втрашний:
...Зевс, олимпийский блистатель, узрев, как от битв удаленный
Гектор доспехом Пелида, подобного богу, облекся,
Мудрой главой покивал и в душе своей проглаголал:
...Дам я тебе одоление крепкое в брани
Мздою того, что из рук у тебя, возвратившегось с боя,
Славных оружий Пелида твоя Андромаха не примет!..
(«Илиада», XVII, 198—200 и 206—208; пер. Н. И. Гнедича)
Так ж е точно поступают гомеровские боги, удовлетворяя капризы
А х и л л а именно потому, что тот все равно обречен на к р а т к у ю ж и з н ь и
л и ш е н завтрашнего дня; но еще Гораций будет поучать: « Л о в и день,
менее всего доверяя с л е д у ю щ е м у ! » (Carm. 1, X I , 8 ) . Напротив, сквозной
мотив Б и б л и и — обетование, на которое не т о л ь к о п о з в о л и т е л ь н о , но
безусловно необходимо без к о л е б а н и я променять н а л и ч н ы е блага. Но­
возаветный автор « П о с л а н и я к е в р е я м » , прекрасно з н а в ш и й ' и пони­
мавший свою Тору, так суммирует судьбу ветхозаветных патриархов:
«Верою А в р а а м повиновался повелению идти в страну, которую и м е л
получить в наследие, — и он п о ш е л , не зная, куда идет. Верою обитал
он на з е м л е обетованной, как на ч у ж о й , и ж и л в шатрах с Исааком и
Иаковом, сонаследниками того же обетования... Все они у м е р л и в вере,
не п о л у ч и в обещанного, а т о л ь к о и з д а л и видели его, и радовались, и
говорили о себе, что они странники и п р и ш е л ь ц ы на з е м л е . . . Верою в
будущее Исаак б л а г о с л о в и л Иакова и И с а в а . . . » ( г л . X I , ст. 8—9; 13; 2 0 ) .
Будущее — вот во что верят герои Б и б л и и . Многократно повторяемые в
повествовании П я т и к н и ж и я благословения и обещания, которые вновь
и вновь дает Й а х в е А в р а а м у и его потомкам, создают о щ у щ е н и е неук­
лонно возрастающей с у м м ы божественных гарантий грядущего счастья.
В кризисную эпоху пророков этот эсхатологический оптимизм, умо­
з а к л ю ч а ю щ и й от бедственности настоящего к б л а г о п о л у ч и ю б у д у щ е г о
( « И б о , Я п р о л ь ю воды на ж а ж д у щ е е , и потоки на и с с о х ш е е » , — обеща­
ет Йахве в « К н и г е И с а й и » , г л . 44, ст. 3 ) , приобретает вполне сложив­
шийся облик, с которым ему предстоит перейти в христианство. Еще
раз сравним греческого Отца Богов и б и б л е й с к о г о Отца Израилева.
Зевс — господин настоящего: прошлое принадлежит У р а н у и Крону,
будущее — неизвестному сопернику, который в с и л у определения рока
отнимет у Зевса власть. Йахве — господин прошедшего и настоящего,
но полностью его власть осуществится и его слава воссияет л и ш ь в
будущем, с наступлением « д н я Й а х в е » , о котором говорят пророки.
Итак, греческий « к о с м о с » покоится в пространстве, в ы я в л я я при­
с у щ у ю ему меру; б и б л е й с к и й « о л а м » движется во времени, у с т р е м л я ­
ясь к переходящему его пределы с м ы с л у (так развязка рассказа пере­
ходит пределы рассказа, и л и мораль притчи переходит п р е д е л ы при­
тчи). Вот почему поэтика Б и б л и и — это поэтика притчи, и с к л ю ч а ю ­
щая пластичность: природа и вещи д о л ж н ы упоминаться л и ш ь по ходу
действия и по связи со с м ы с л о м действия, никогда не становясь объек­
тами самоцельного описания, выражающего незаинтересованную ра­
дость г л а з ; л ю д и ж е предстают не как объекты х у д о ж н и ч е с к о г о н а б л ю ­
дения, но как с у б ъ е к т ы выбора и действия.
Таковы в с х е м а т и з и р у ю щ е м п р и б л и ж е н и и некоторые н а и б о л е е
принципиальные р а з л и ч и я между античным и ближневосточным спо­
собами относиться к м и р у и к слову. Н е л ь з я не видеть, что наиболее
поучителен и содержателен контраст, возникающий при сопоставле­
нии греческой поэтики специально с б и б л е й с к о й ; не с л у ч а й н о именно
Библии суждено б ы л о представлять на протяжении т ы с я ч е л е т и й все
забытое наследие ближневосточного древнего мира и в вечном соперни­
честве с античной литературой давать все новые и м п у л ь с ы словесному
искусству м о л о д ы х народов. В самом деле, литература, я в л я ю щ а я со­
бой л и ш ь род декоративного художества внутри к у л ь т у р ы , основной
смысл которой выражается внелитературными средствами, может иметь
в своем активе с к о л ь угодно высокие достижения; при л ю б о м серьез­
ном повороте в судьбах народа она оказывается забытой. Так с л у ч и ­
лось с египетской литературой. Д е л о совсем не в том, что в Древнем
Египте не писалось прекрасных и г л у б о к о м ы с л е н н ы х сочинений —
таковые б ы л и , и в н е м а л о м ч и с л е ; но содержание всенародной ж и з н и
выражало себя не в н и х . Египтяне из века в век, из тысячелетия в
тысячелетие возводили здание государства и здания храмов, распахи­
вали пашни и вырезали из базальта статуи, выражая в м о л ч а л и в о й
весомости своих трудов суровый пафос безличного порядка; и л и ш ь
« м е ж д у п р о ч и м » к н и ж н ы е л ю д и в часы досуга записывали истории и
сентенции, сказки и песни. Все это можно б ы л о забыть, а поэтому все
это з а б ы л и . Н о когда литература вбирает в себя основной с м ы с л всей
к у л ь т у р ы в ц е л о м , смысл, который не может быть реализован помимо
литературы, тогда вступает в действие закон, известный из романа
М . Булгакова: « р у к о п и с и не г о р я т » . Греки, подчиняясь политической
власти Р и м а , а затем духовной власти христианства, не м о г л и поза­
быть, что у н и х б ы л Гомер: иудеи в перипетиях своей истории не м о г л и
позабыть, что у н и х б ы л И с а й я — ибо д л я того и другого народа имен­
но слово в о п л о щ а л о те предельные духовные ценности, ради которых
стоит ж и т ь и умереть, у к а з ы в а л о « м е с т о человека во в с е л е н н о й » . К о ­
нечно, греческий пиетет перед литературной к л а с с и к о й и иудейский
пиетет перед Священным Писанием — вещи различные, почти проти­
воположные; но и там, и здесь в центр к у л ь т у р ы и ж и з н и ставится то,
что выговорено в слове. Вот почему ветхозаветная литература в боль­
шей степени заслуживает сравнения с греческой, чем какая бы то ни
было иная литература древнего Б л и ж н е г о Востока.
Словесное искусство Б и б л и и и и з я щ н а я литература Греции у с п е л и
пережить эпохи высшего расцвета — времена Исайи и И е з е к и и л я , Го­
мера и Софокла, — так и не успев встретиться. К тому моменту, когда
иудеям наконец-то довелось у с л ы ш а т ь об Еврипиде и П л а т о н е , а э л л и ­
нам — о Законе и Пророках, оба творческих принципа у ж е достигли
предельной степени четкости и разработанности. Противоположности
выяснились; теперь м о г л а начаться драма их взаимодействия.
2. В С Т Р Е Ч А

И лежащая в Палестине Сирия не чужда кало-


кагатии, немалая доля которой досталась многолюд­
нейшему роду иудеев.
Филон, «О том, что каждый честный свободен», гл. 75

Мы, эллины, и впрямь присваиваем то, что заим­


ствуем у варваров, но при этом доводим до оконча­
тельного совершенства.
Платон, «Послезаконие», 987 Е

Возможности д л я самой ш и р о к о й встречи м е ж д у греческой и б л и ж н е ­


восточной культурами б ы л и открыты благодаря завоеваниям Александра
Великого.
Основатель новой эпохи, « И с к а н д е р Зу л - К а р а й н » , как его некогда
назовут на Востоке, сам стал на т ы с я ч е л е т и я и з л ю б л е н н ы м литератур­
н ы м героем д л я греческих и негреческих писателей. О нем п и с а л и ис­
торики и поэты, философы и риторы, но едва л и не самый в н у ш и т е л ь ­
ный и весомый словесный памятник сыну Ф и л и п п а , явившему в себе
весь блеск и всю т щ е т у земной славы, м ы встречаем в древнееврейской
литературе эпохи э л л и н и з м а , а именно в н а ч а л ь н ы х строках « I К н и г и
Маккавеев»:
« И б ы л о , когда сразил А л е к с а н д р , сын Ф и л и п п о в , М а к е д о н я н и н ,
вышедший из з е м л и Х е т т и и м , Дария, царя персов и мидян, и воцарил­
ся вместо него первый над Э л л а д о й ;
и дал много сражений, и овладел м н о г и м и крепостями, и поразил
царей з е м л и ;
и прошел он до краев з е м л и , и в з я л добычу от м н о г и х народов, и
п р и т и х л а з е м л я пред л и ц о м его, и вознесся он, и возгордилось сердце
его;
и собрал он весьма в е л и к у ю с и л у , и стал править над з е м л я м и , и
над племенами, и над государями, и п л а т и л и они ему подать.
И п о с л е этого п а л он на л и ц о свое, и постиг, что умирает,
и призвал верных с л у г своих, воспитанных вместе с н и м от юности,
и р а з д е л и л м е ж д у н и м и царство свое, покуда б ы л еще жив;
и процарствовал А л е к с а н д р двенадцать л е т , и у м е р » .
Этот л а к о н и ч н о - т о р ж е с т в е н н ы й « н е к р о л о г » б ы л написан о к о л о
6 0
135 г. до н. э . неизвестньгм и у д е й с к и м автором, которого волновали
отнюдь не д р у ж е с к и е чувства к западным завоевателям. Н о что делать!
А л е к с а н д р , сознательно стилизовавший себя в д у х е архаического бога­
61
тырства А х и л л а и архаического шаманства Д и о н и с а , инсценировав­
ш и й во вкусе н а и л у ч ш и х м и ф о л о г и ч е с к и х образцов сакральный брак
62
Э л л а д ы и П е р с и д ы , этот выходец из Македонии, полуварварской зем­
л и , где Еврипид написал свою песнь ностальгии э л л и н а по варварст­
6 3
ву — трагедию « В а к х а н к и » , этот звездный царь, ж е з л о м ж е л е з н ы м
пасший замиренную в с е л е н н у ю , неотразимо импонировал мессианско­
м у воображению народов Б л и ж н е г о Востока, и евреи не составляли
64
и с к л ю ч е н и я . Они у в и д е л и его примерно такими г л а з а м и , к а к и м и
Девтероисайя в свое время видел Кира.
Греки еще со времен П л а т о н а тосковали по восточной мудрости, по
66
ее « у ч е н и ю , поседелому от в р е м е н и » ; теперь они м о г л и повстречаться
с ней л и ц о м к л и ц у . И х о ж и д а л и неожиданности. Т а к , если о мудрости
Египта и В а в и л о н и и они знали давно, то само существование таинст­
венной Т о р ы иудеев б ы л о принято к сведению греческими философами
и у ч е н ы м и т о л ь к о теперь. Во времена греко-персидских войн ж и т е л и
П а л е с т и н ы , пришедшие в рядах разноплеменной рати Ксеркса, запо­
м н и л и с ь чисто этнографически.

...Вслед за ними пришел народ, непривычный для взгляда,


Звук финикийских словес от уст своих испускавший.
Ратники эти окрест пространного озера жили,
На Солимских высотах, и волосы стригли, а сверху
Кожу с конской главы надевали, высушив дымом...
88
Так писал в конце V в. до н.э. эпический поэт Х э р и л С а м о с с к и й .
Его не м о г л о интересовать, что за м ы с л и ж и л и в этих г о л о в а х , укры­
тых ш л е м а м и из к о н с к о й к о ж и ; сама семитическая ( « ф и н и к и й с к а я » )
речь дана здесь как варварский « л а й » пришельцев на ч у ж о й з е м л е .
Напротив, в начале I I I в. до н.э. иудеи становятся интересны д л я гре­
ков как н о с и т е л и некоего загадочного у ч е н и я ; они постоянно ассоции-
руются в эту эпоху с индийскими брахманами, т о л ь к о что вошедшими
в моду благодаря походам А л е к с а н д р а . Гордые своей духовностью эл­
л и н ы с ж и в е й ш и м интересом узнают об иной, экзотической духовнос­
ти, причем д л я начала и м все к а ж у т с я п о х о ж и м и : и « г и м н о с о ф и с т ы »
Индии, и х а х а м ы П а л е с т и н ы . Мегасфен, дипломат на с л у ж б е Селевка
Никатора, побывавший в И н д и и м е ж д у 302 и 291 г г . до н.э., замечает
в назидание своим соотечественникам: « В с е суждения, высказанные о
природе вещей древними, б ы л и заявлены также теми, кто философст­
вовал вне Э л л а д ы , притом отчасти в И н д и и брахманами, отчасти же в
6 7
Сирии так называемыми и у д е я м и » . Возникает м ы с л ь о родстве меж­
ду индийскими и еврейскими адептами л ю б о м у д р и я , прививающаяся
у авторов перипатетической ш к о л ы . « И у д е и суть отпрыски и н д и й с к и х
философов, — утверждает К л е а р х из Сол, ученик А р и с т о т е л я , — по
с л у х а м , философы и м е н у ю т с я у индийцев К а л а н а м и , у сирийцев же
6 8
и у д е я м и » . Д л я другого перипатетика, Феофраста, иудеи я в л я ю т со­
69
бой в ц е л о м « п л е м я л ю б о м у д р о в » , причем л ю б о з н а т е л ь н ы й и вдумчи­
вый автор трактата « О з а к о н а х » у ж е знает кое-какие конкретные чер­
ты ветхозаветной религиозности, х о т я и стилизует и х в э л л и н с к о - и н -
т е л л е к т у а л и с т и ч е с к о м д у х е . И л и , может быть, эта с т и л и з а ц и я д о л ж н а
быть поставлена в счет и у д е й с к и м информаторам Феофраста? М ы не
знаем наверное, б ы л и л и у ж е в эту эпоху евреи, способные преподно­
сить греку традиции своего народа на греческом языке, сообразуясь с
греческими вкусами; но свидетельство того же К л е а р х а , согласно кото­
рому у ж е А р и с т о т е л ь (в 40-е годы I V в . ? ) б ы л будто б ы знаком с « и у д е ­
ем из К о й л е - С и р и и » , я в л я в ш и м собой « э л л и н с к о г о человека не т о л ь к о
по я з ы к у , но и по д у ш е » , х о т я , по-видимому, верным р е л и г и и отцов,
70
заставляет з а д у м а т ь с я . Нет никакой возможности п о л о ж и т е л ь н о до­
71
казать, что рассказ К л е а р х а — а н а х р о н и з м : иудей, о котором он го­
ворил, ж и л в М а л о й А з и и , а там еще до походов А л е к с а н д р а с л о ж и л а с ь
к у л ь т у р н а я ситуация, предвосхищавшая э л л и н и з м .

Ф и л о с о ф с к и м ы с л я щ и х э л л и н о в особенно поражало и п р и в л е к а л о
в эту эпоху иудейское единобожие. Они т о л ь к о что с у м е л и напряжени­
ем философского разума преодолеть м и ф о л о г и ч е с к и й п о л и т е и з м ; и вот
они узнают, что существует безвестный народ, который на совершенно
иных п у т я х духовной ж и з н и сделал то же самое, и притом, е с л и верить
его преданиям, в незапамятные времена! И у д е й с к а я пропаганда полу-
чает шансы представить и з у м л е н н о м у греку веру М о и с е я как « ч и с ­
т у ю » ф и л о с о ф с к у ю р е л и г и ю , и л и , выражаясь по-кантовски, « р е л и г и ю
в пределах одного т о л ь к о р а з у м а » (сравнение не означает приравнива­
ния — « р а з у м » Канта и « н у с » А р и с т о т е л я суть в е л и ч и н ы несовпадаю­
щ и е ) . Конечно, это б ы л о философское qui pro quo. Б и б л и я преодолевала
натуралистический м а г и з м отнюдь не д л я того, ч т о б ы расчистить мес­
то отвлеченному р е л и г и о з н о м у эсперанто платоников, перипатетиков и
стоиков, « Б о г Авраама, Исаака и И а к о в а » не п о х о д и л на « б о г а филосо­
фов и у ч е н ы х » . Н о недоразумению, выявившемуся во времена К л е а р х а
и Феофраста, предстояла д о л г а я ж и з н ь . Оно будет значимо не т о л ь к о
для александрийского еврея А р и с т о б у л а ( I I в. до н. э . ) , верящего в
тождество у ч е н и я Т о р ы и платоновско-аристотелевской доктрины, и не
только д л я грека Н у м е н и я А п а м е й с к о г о ( I I в. н. э . ) с его знамениты
вопросом: « Ч т о есть П л а т о н , как не М о и с е й , говорящий по-аттичес­
7 2
к и ? » ; в совершенно иной умственной ситуации Н о в о г о времени ана­
логичное переистолкование иудаизма предпримут такие м ы с л и т е л и ,
как М о и с е й М е н д е л ь с о н и Герман К о г е н . Восторги перед «философ­
с к и м » м о н о т е и з м о м семитических народов породило о р а к у л , заведомо
сфабрикованный в образованных к р у г а х , но отнюдь не непременно иу­
д е я м и ' и во всяком с л у ч а е благоговейно п р и н я т ы й я з ы ч н и к а м и - э л л и ­
нами, как то м о ж н о усмотреть из цитаты у неоплатоника Порфирия:
Мудрости дар у л у ч и л и халдеи одни и евреи,
73
Те, что праведно чтут самосущего Бога владыкой .

Итак, отношение греков к восточной мудрости б ы л о в первые деся­


тилетия э л л и н и з м а до крайности заинтересованным и у в а ж и т е л ь н ы м .
Такова одна сторона дела; другая определяется единственной в своем
роде языковой з а м к н у т о с т ь ю греческой к у л ь т у р ы . Перед л и ц о м Восто­
ка грек мог любопытствовать, домогаться, строить г л у б о к о м ы с л е н н е й -
шие д о м ы с л ы и п р е д п о л о ж е н и я , переживать восторги, но практичес­
кое и з у ч е н и е одного из восточных я з ы к о в представлялось ему в подав­
л я ю щ е м б о л ь ш и н с т в е случаев д е л о м н е м ы с л и м ы м . Тот ж е самый К л е -
арх, к о т о р ы й с т а к и м энтузиазмом повествует о нравственной дисцип­
лине (картер!а) своего « и у д е я из К о й л е - С и р и и » , в трогательных выра­
жениях ж а л у е т с я , что название города иудеев до крайности трудно
выговорить — « И е р у с а л и м » . Наверное, надо быть и с т и н н ы м э л л и н о м ,
чтобы сначала превратить иноязычное « Й е р у ш а л а й и м » в « И е р у с а л и м » ,
явственно в к л ю ч а ю щ и й в себя греческий корень iepoq, чтобы в р е з у л ь ­
тате все ж е найти п о л у ч и в ш е е с я и м я плачевно неудобопроизносимым!
Н е так л и Д и о н и с и й Галикарнасский ( I в. до н. э . ) , к о т о р ы й ж и л в
Р и м е , писал о Р и м е , и в о с х и щ а л с я римской державой, отказывается
называть в своей « Р и м с к о й и с т о р и и » имена и т а л и й с к и х богов, чтобы
74
не осквернять э л л и н с к у ю речь ч у ж е з е м н о й ф о н е т и к о й ? Д о тех пор
пока античная Г р е ц и я оставалась сама собой, она б ы л а фатально невос­
75
приимчива к красоте ч у ж о г о с л о в а . С греком н у ж н о говорить по-гре­
чески — иначе он просто не у с л ы ш и т .
У с л о в и я и г р ы б ы л и тверды. Л ю д и Востока, ж е л а в ш и е вынести на
всемирный э л л и н и с т и ч е с к и й рынок идей сокровища своей отечествен­
ной мудрости, обязывались предварительно облечь эти сокровища в
упаковку греческих словесных форм — и по возможности т а к ж е мыс­
л и т е л ь н ы х форм. Время требовало толмачей.
Историку остается т о л ь к о поражаться, с какой быстротой толмачи
взялись за д е л о . Вавилонянин Беросс, и л и Берос, жрец Бела, принад­
76
л е ж а л к п о к о л е н и ю , еще видевшему времена А л е к с а н д р а В е л и к о г о ;
он у с п е л написать д л я А н т и о х а I Сотера ( 2 8 1 / 0 — 2 6 2 / 1 г г . до н . э . ) ,
взявшего в своей к у л ь т у р н о й п о л и т и к е последовательный курс на воз­
77
рождение местных т р а д и ц и й , труд на греческом я з ы к е в трех кни­
7 8
гах — « В а в и л о н с к у ю и с т о р и ю » . Историю своего древнего народа он
и з л а г а л в формах всемирной х р о н и к и , отлично известных нам по Вет­
хому Завету, но совершенно ч у ж д ы х классической Греции: первая книга
трактовала о событиях от начала времен до потопа, вторая доводила
рассказ до Набонассара, третья — до прихода македонян. Огромную
роль и г р а л и разного рода реальные и фантастические в ы к л а д к и по хро­
н о л о г и и : весь временной универсум истории, и с ч и с л я е м ы й Бероссом в
сотни тысячелетий, б ы л представлен как единое ц е л о е и расчленен на
массивные я р у с ы эпох. Греческая историография Геродота и Ф у к и д и -
да не знала этой х р о н о л о г и ч е с к о й архитектоники, о п е р и р у ю щ е й с ты­
сячелетиями. « В ы снова начинаете все сначала, как ю н ц ы , ничего не
зная о том, что совершалось в древние времена в нашей з е м л е и л и у вас
же с а м и х » , — говорил греку представитель памятливой мудрости Вос­
79
тока еще в « Т и м е е » П л а т о н а .
М о ж н о , конечно, посмеяться над д у т ы м и сроками вавилонского
историка, как это делает Ф . Ф . З е л и н с к и й , привыкший к р о л и адвока­
та к л а с с и ч е с к о й древности в ее т я ж б е с А з и е й : «Берос б ы л щедр на
н у л и . П о своему н а у ч н о м у содержанию халдейская астрономия была
не такова, ч т о б ы особенно поразить греческих у ч е н ы х . . . — н у ж н о б ы л о
8 0
поэтому раздавить и х возражения под тяжестью ц и ф р » . Д е л о , одна­
ко, обстоит не так просто. Е с л и грек классической эпохи о щ у щ а л как
нечто р е а л ь н о д л я него наличное л и ш ь настоящее и недавнее прошед­
шее, это оберегало его от наукообразного шарлатанства хронологичес­
к и х экстазов, но одновременно закрывало д л я него возможность пере­
ж и т ь и перечувствовать о т к р ы т у ю перспективу, ш и р о к и й простор вре­
мени, м о н у м е н т а л ь н ы й ритм с м е н я ю щ и х с я мировых периодов. Гени­
а л ь н ы й Ф у к и д и д не предпринял даже м и н и м а л ь н ы х у с и л и й д л я того,
чтобы сделать свою х р о н о л о г и ю унифицированной, а тем самым миро­
вое время — просматриваемым, зримо я в л е н н ы м д л я у м а . Здесь э л л и н
был беднее восточного книжника, и П л а т о н с у м е л увидеть это с большей
проницательностью, чем красноречивый ф и л о л о г X X столетия. Е с л и
бы внутренняя форма восточной всемирной х р о н и к и не б ы л а насущно
нужна г р е к о - р и м с к о м у миру, она не б ы л а б ы и м воспринята с такой
жадностью. В самом деле, без ее в л и я н и я оказалась б ы невозможной
у ж е универсалистская историография Посейдония и его последовате­
лей вроде Диодора, не говоря у ж е о тех основанных на Б и б л и и хроно­
л о г и ч е с к и х сводах, которые со времен Ю л и я А ф р и к а н а составляют
81
доподлинную м а н и ю полигисторов из христианского л а г е р я . Семя,
брошенное Бероссом, у п а л о на благодарную почву.
У Вавилона б ы л , однако, соперник, споривший с н и м о древности
национального предания, — Египет. Египетский жрец и « с в я щ е н н о -
к н и ж н и к » Манефон поднес П т о л е м е ю I I Ф и л а д е л ь ф у (283—246 г г . до
н . э . ) « Е г и п е т с к у ю и с т о р и ю » , начинавшуюся, как и у Беросса, с эпохи
богов и п о л у б о г о в и з а м ы к а в ш у ю с я опять-таки на эпохе новоявленного
полубога — А л е к с а н д р а . Вообще предприятие « с в я щ е н н о к н и ж н и к а »
из Себеннита представляет собой по своей основной задаче п о л н у ю ана­
л о г и ю предприятию Беросса. Вот свидетельство Иосифа Ф л а в и я : « М а ­
нефон б ы л родом е г и п т я н и н , однако о б л а д а л э л л и н с к о й образован­
ностью; это ясно из того, что он написал на греческом я з ы к е историю
своего отечества, п е р е л о ж и в ее, как сам он говорит, со священных
писаний, причем неоднократно уличает Геродота в ошибках, порож­
8 2
денных незнанием египетской ж и з н и » . Греки у ж е почти два столетия
у т о л я ю т свою любознательность пересказами путешественника Геродо­
та — пусть они п о с л у ш а ю т природного египтянина, предлагающего им
знание о своей стране из первых рук, но на и х языке! Стоит особо
отметить, что ситуация э л л и н и з м а придвинула друг к другу не т о л ь к о
мир Греции и мир Востока, но и отдельные ближневосточные народы,
испокон веку знавшие друг о друге, но теперь обновившие это знаком­
ство. Манефон у ж е стоит перед необходимостью о т к л и к н у т ь с я на биб­
лейское повествование о Моисее и Фараоне и дать свою версию события
« К н и г и И с х о д а » с национально-египетской точки зрения: так, Мои­
сей, гордость иудеев, оказывается жрецом-отступником из Г е л и о п о л я
83
по имени Осарсиф .
Этому не приходится у д и в л я т ь с я . П р и П т о л е м е е I I Ф и л а д е л ь ф е
иудеи у ж е во множестве н а с е л я л и отведенную им часть города А л е к ­
сандрии между восточными воротами и царским дворцом, пользовались
привилегированным п о л о ж е н и е м и, надо полагать, н е м а л о з л и л и и без
84
того у щ е м л е н н ы х е г и п т я н , в к а ж д у ю пасху вспоминая о посрамле­
нии фараона и об исходе из « з е м л и Мицраим, дома р а б с т в а » . И м е н н о в
царствование Ф и л а д е л ь ф а и, с о г л а с н о т р а д и ц и о н н о й в е р с и и , п о
86
высочайшей и н и ц и а т и в е и м и б ы л о предпринято столь грандиозное
дело, как перевод Б и б л и и на греческий язык (так называемый перевод
семидесяти толковников, и л и Септуагинта). Д е л о это возможно б ы л о
задумать и осуществить на гребне того раннеэллинистического устрем­
л е н и я к м е ж к у л ь т у р н о м у синтезу, которое с т и м у л и р о в а л о труды Бе­
росса и Манефона. Н о такой грандиозной переводческой работы, как
та, которую начали евреи, не з а м ы ш л я л и ни вавилоняне, ни египтяне.
Правда, немедленно б ы л а переведена т о л ь к о основная часть П и с а н и я
иудеев, включавшая в себя П я т и к н и ж и е , и л и Тору, и, возможно еще
какие-то к н и г и ; этот перевод б ы л выполнен о к о л о 250 г. до н.э. К
середине с л е д у ю щ е г о столетия по-гречески у ж е м о ж н о б ы л о читать
книги Паралипоменон, к 138 г. до н.э. — « З а к о н , Пророков и прочие
к н и г и » (первое очевидно из упоминаний у греко-иудейского автора
Евполема, второе — из цитируемого замечания внука Бен-Сиры, и л и
Иисуса, сына Сирахова, которое сделано в предисловии к переводу из­
речений его деда). « К н и г а Э с ф и р и » , как сообщается в предварении к
рукописному греческому тексту, б ы л а переведена в 114 г. до н.э. Вско­
ре на греческом языке существовала у ж е вся тысячелетняя сокровищни­
ца иудейской словесности — беспрецедентное дело б ы л о сделано.
Второе рождение Т о р ы — событие такой значимости д л я верующе­
го иудея, проникнутого представлениями о святости самой словесной и
письменной п л о т и божьего г л а г о л а , что его у м оказывался перед выбо­
86
ром: увидеть в совершившемся к о щ у н с т в о и л и чудо. Еврейство тех
веков предпочло оценить Септуагинту как чудо, как новую манифеста­
цию откровения. Создается легенда, согласно которой над переводом
87
П я т и к н и ж и я трудилось семьдесят два к н и ж н и к а , разошедшихся по
разным к е л ь я м и не имевших никакого сообщения друг с другом; ког­
да они (по прошествии семидесяти двух дней, как п р и б а в л я л и особенно
страстные л ю б и т е л и числовой м и с т и к и ) о к о н ч и л и свой труд и с л и ч и л и
результаты, оказалось, что тексты всех семидесяти двух переводов сло­
во в слово совпадали между собой, я в л я я свое боговдохновенное проис­
хождение. Д л я иудейских авторов I в. н.э. Септуагинта есть авторитетное
« П и с а н и е » (rpcopfj) во всем р е л и г и о з н о м с м ы с л е этого слова. За этим
стоят серьезные сдвиги в самом д у х е иудаизма: в эпоху э л л и н и з м а и в
первые десятилетия нашей эры дух этот б ы л таким универсалистским
и ш и р о к и м , как никогда до этого и никогда после. В эти времена до­
стигла своего апогея вера, что б л и з к о исполнение обета, данного Йахве
Аврааму: « И благословятся в тебе все народы з е м н ы е » ( « К н и г а Бы­
т и я » , 12, ст. 3; 22, ст. 1 8 ) . Д л я того чтобы донести закон Йахве до
« я з ы ч н и к о в » ( « г о й и м » ) превращая и х в « п р о с е л и т о в » ( « г э р и м » ) , необ­
ходимо б ы л о оторвать этот закон от палестинской почвы и сделать об­
88
щечеловечески д о с т у п н ы м . Перевод Б и б л и и на греческий язык, « м и ­
ровой» я з ы к средиземноморской цивилизации, язык б о л ь ш и х городов,
был первым ш а г о м на этом п у т и . Л и ш ь когда трагедия двух иудейских
войн (66—73 г г . н.э. и 132—135 г г . н . э . ) покончила с универсалист­
скими мечтаниями, а раввинским кругам, резко замкнувшимся в своей
национальной и с к л ю ч и т е л ь н о с т и , п р и ш л о с ь спорить с наследниками
89
александрийских универсалистов — христианами, отношение орто­
доксального иудаизма к переводу Септуагинты резко меняется. В Тал­
муде тот день, когда этот перевод б ы л окончен, приравнен к черному
90
дню Ветхого Завета — дню воздвижения Золотого Т е л ь ц а . Во I I в. н.э.
синагога пытается поставить на место перевода семидесяти толковников
более дословные переводы А к в и л ы , Феодотиона и Симмаха, а затем
отказывается от самой идеи эллинизировать Тору, оставаясь, и у ж е
навсегда, при древнееврейском п о д л и н н и к е .
Такое отношение к Септуагинте б ы л о не л и ш е н о оснований. Пере­
вод Б и б л и и на греческий я з ы к у ж е сам по себе предопределил ряд
моментов, которые л и ш н и й раз подчеркивают универсализацию иуда­
изма. На «четверобуквенное» и м я Й а х в е в еврейском обиходе б ы л на­
e
л о ж е н строжайший запрет, и поэтому при чтении в с л у х это k t i b ( « н а ­
e
п и с а н и е » ) п о д м е н я л и q re ( « ч т е н и е м » ) « А д о н а и » , т. е. « Г о с п о д ь » . Так
и л и иначе, однако в тексте оставалось чтимое и неизрекаемое и м я ,
напоминавшее об и с к л ю ч и т е л ь н о с т и почитателей этого и м е н и . Н о при
переводе на греческий я з ы к его отбросили совсем, заменив у ж е в са­
мом написанном тексте на Ktipiog — « Г о с п о д ь » (отсюда обыкновение
христианских авторов называть своего бога просто « Г о с п о д о м » ) . Экзо­
тическое д л я э л л и н с к о г о у х а и м я и с ч е з л о , осталась идея бога как « Г о с ­
пода» вообще, Господа не иудеев, но всего мира. Это многозначительное
изменение отнюдь не единственное. Как отмечает р у с с к и й ф и л о л о г ,
91
« L X X часто не с т о л ь к о переводят, с к о л ь к о и с т о л к о в ы в а ю т » . Конеч­
но, вольность перевода весьма различна в разных частях: священная
Тора переложена с б о л ь ш е й благоговейностью, перевод П с а л м о в часто
сбивается на пересказ, и, наконец, почти чистый пересказ, д а ю щ и й , по
сути дела, новое литературное произведение, являет собой греческая
версия « К н и г и Д а н и и л а » . Переводчики х о т е л и , ч т о б ы и х труд живо
воспринимался александрийским читателем, к е м бы ни б ы л этот чита­
тель — э л л и н о м и л и и у д е е м . Это стремление к>понятности и нагляд­
ности о щ у т и м о у ж е на уровне р е а л и й : частности палестинской ж и з н и ,
запечатлевшиеся в тексте Б и б л и и , систематически заменяются обста­
92
новкой э л л и н и с т и ч е с к о г о Е г и п т а . Более существенно последователь­
ное вытеснение архаически-антропоморфных черт представления о боге,
забота о том, как б ы не уязвить греческой эстетической впечатлитель­
ности с л и ш к о м р е з к и м и образами восточной фантазии. Здесь д е л о не
обходилось без жертв, и дерзкие поэтические выражения часто заменя­
л и с ь более бесцветными отвлеченными оборотами (что связано и с не­
коей квазифилософской интенцией переводчиков, особенно сказавшейся
в работе над п о с л е д н и м и частями к а н о н а ) . Н о в ц е л о м перевод Септуа-
гинты следует признать незаурядным решением еще небывалой дотоле
литературной задачи. П р и всех у с т у п к а х греческому вкусу он воссо­
здает особый строй семитической поэтики, более г р у б ы й , но и более
экспрессивный по сравнению с рафинированным формальным я з ы к о м
греческой л и т е р а т у р ы . Столь характерный д л я Б и б л и и синтаксичес­
к и й п а р а л л е л и з м б ы л достаточно известен и греческой риторике, но
там он отмечен б о л ь ш е й дробностью и как бы к о р о т к и м дыханием;
древнееврейская поэзия работает б о л ь ш и м и словесными массами, рас­
93
п о л а г а е м ы м и в свободной о р г а н и з а ц и и . Творцам Септуагинты уда­
лось создать довольно органичный сплав греческого и семитического
языкового строя; и х с т и л ь б л и з о к к разговорным оборотам э л л и н и с т и ­
ческой « к о й н э » и все ж е неизменно удерживает с а к р а л ь н у ю остранен-
ность. Отныне дорога д л я творчества в б и б л е й с к о м д у х е , но в формах
греческого я з ы к а б ы л а открыта. Готовые стилистические формы, ок­
94
р у ж е н н ы е о р е о л о м с в я т о с т и , п р и г о д и л и с ь основателям христианской
литературы, стиль которых до предела насыщен реминисценциями пере­
вода « С е м и д е с я т и Т о л к о в н и к о в » . М е ж д у Септуагинтой и генезисом
христианской л и т е р а т у р ы существует г л у б о к а я связь, как между во­
просом и ответом, м е ж д у предпосылкой и осуществлением.
С к а ж е м б о л ь ш е . И м е н н о через Септуагинту и ее новозаветные от­
г о л о с к и в европейский языковой мир — за греческим последовала к
I V в. л а т ы н ь , а затем романские, германские, славянские я з ы к и — на
все века христианской эры в о ш л и бесконечные л е к с и ч е с к и е « б и б л е и з -
м ы » , я в л я ю щ и е собой как б ы э х о древнего Б л и ж н е г о Востока в речи
Запада, без к о т о р ы х невозможно представить себе общеевропейскую
словесную к у л ь т у р у . П о д у м а т ь т о л ь к о , что в сонете Ш е к с п и р а не мог­
л о бы говориться о « с л а в н ы х у т р а х » («glorious mornings»), а в стихотво­
рении А х м а т о в о й — об « о б л а к е в славе л у ч е й » , е с л и бы александрий­
ские т о л м а ч и не с о о б щ и л и л е к с е м е « с л а в а » те смысловые обертоны
еврейского kbwd (самообнаружение божества в огне, свете и дыме, ср.
« К н и г а И с х о д а » , г л . 16, ст. 10; г л . 24, ст. 16 и д р . ) , которые изначаль­
но ч у ж д ы греческому бо^а и л а т и н с к о м у gloria!
Н о всему этому т о л ь к о предстояло совершиться на протяжении двух
христианских т ы с я ч е л е т и й . Вернемся к античности и спросим: д о ш л а
л и Септуагинта до я з ы ч е с к о г о читателя, притом такого, который дей­
ствительно чувствовал себя как дома внутри своего язычества и не б ы л
гоним тревогой изгоя из этого дома в ряды иудейских и л и христианских
проселитов? Б ы л а л и Б и б л и я оценена э л л и н о м не просто как р е л и г и о з ­
ный документ, как Закон евреев, «переданный Моисеем в некоем таин­
ственном с в и т к е » , по н а с м е ш л и в о м у выражению Ювенала (Sat. X I V ,
106), но как произведение литературы? Е с л и м ы припомним радикаль­
ное нежелание всех и с т и н н ы х греков принимать к сведению и эстети­
чески оценивать к а к у ю бы то ни б ы л о литературу, кроме своей собст­
венной, далеко не « а т т и к и с т с к и й » о б л и к Септуагинты, долженство­
вавший шокировать греческого ценителя, а равно и о б щ у ю несовмести­
95
мость иудейского жизнеотношения с греко-римским э с т е т и з м о м , нас
не удивит отрицательный ответ. В конце концов, даже прошедшие че­
рез обращение и крещение адепты античной к у л ь т у р ы вроде А в г у с т и ­
на испытают н е м а л о страданий от того, что книга, в святость которой
они уверовали, написана столь недемосфеновским слогом! И все ж е м ы
встречаем одно исключение, которое являет собой такой историко-куль­
турный парадокс, необычайность которого не может быть переоценена.
Ч т о б ы остановиться на нем, нам придется нарушить х р о н о л о г и ч е с к и й
порядок и з л о ж е н и я и обратиться к одной из самых загадочных книг,
которые оставила нам классическая древность: к анонимному (Псевдо-
Л о н г и н а ) трактату « О в о з в ы ш е н н о м » . Трактат этот относится пример­
но к 20—50-м годам I в. н.э., к удивительной эпохе, когда все п р и ш л о
к кризису, все казалось в о з м о ж н ы м , все границы б ы л и р а з м ы т ы и все
двери отворены (недаром именно в эти десятилетия на Востоке произо­
ш л о рождение христианства, а в Р и м е Сенека-трагик совершенно не­
античными словами пророчил о географических экстазах К о л у м б о в о й
96
э р ы ) . Греческая литература пребывала в состоянии г л у б о ч а й ш е г о ,
явного, черного у н и ж е н и я . Пройдет полвека, и она м а л о - п о м а л у вый­
дет из этого у н и ж е н и я к гордыне второй софистики, к самоуверенному
к у л ь т у к у л ь т у р ы в д у х е Э л и я Аристида и Ф и л о с т р а т о в , Л и в а н и я и
И м е р и я ; но в то время даже самые ранние протагонисты «греческого
возрождения» вроде П л у т а р х а и л и Диона Хрисостома п е р е ж и в а л и дет­
ство и юность. Ч т о из написанного на греческом я з ы к е за первые три
четверти I в. н.э. осталось д л я будущего? Е с л и не считать той самой
одинокой и незамеченной к н и ж и ц ы « О в о з в ы ш е н н о м » , в связи с кото­
рой з а ш л а речь обо всей эпохе, то и с к л ю ч и т е л ь н о г р е к о я з ы ч н ы е сочи­
нения евреев — Ф и л о н а и Иосифа Ф л а в и я . Вот до какой степени все
перевернулось! Е с л и когда-нибудь самомнение, самодовольство, само-
замкнутость греческой словесной к у л ь т у р ы м о г л и дать на мгновение
97
брешь, то именно т о г д а .
Это не значит, что автор трактата « О в о з в ы ш е н н о м » не проникнут
до мозга костей страстным преклонением перед э л л и н с к о й традицией.
Гомер, Сапфо, Пиндар, Софокл, Демосфен — его к у м и р ы ; величествен­
ная древность, рядом с которой особенно проступает духовная несвобо­
да современности, — его святыня. Н о боготворимое и м наследие л у ч ­
ш и х времен эллинства есть д л я него не « к л а с с и к а » , как ее понимает
всякий « к л а с с и ц и з м » (появившийся в самом раннем из своих о б л и ч и й
98
как раз т о г д а ) , не собрание непогрешимейших образцов самодовлею­
щего литераторства, не самовыявление академически понятой «красо­
т ы » . Его привлекает не с т о л ь к о безупречность красоты, с к о л ь к о без­
мерность в е л и ч и я . Вот почему рядом с давно осознанным и выкристал­
лизовавшимся в эстетической рефлексии идеалом « п р е к р а с н о г о » (то
КОЛОУ) он ставит другой идеал, осознанный и м , по сути дела, как кор­
99
ректив к первому: идеал « в о з в ы ш е н н о г о » (то -б\|/о<;) . Т е р м и н «возвы­
ш е н н о е » д л я нас стерт и л е г к о ассоциируется с безжизненной акаде­
мичностью, но д л я Псевдо-Лонгина д е л о обстояло как раз наоборот: то
Ъуос, — это та неимоверность жизненной с т и х и и , те к р у т и з н ы и бездны
духовного мира, которые с л и ш к о м высоки и г л у б о к и , чтобы уместить­
ся в пределы категории « п р е к р а с н о г о » . Эти к р у т и з н ы и бездны автор
тракта « О в о з в ы ш е н н о м » и с к а л у своих л ю б и м ы х греческих авторов —
но не т о л ь к о у н и х . И б о в главе I X (§ 9 ) немедленно п о с л е разбора
одного пассажа из « И л и а д ы » м ы читаем:
« . . . Т а к и законодатель иудеев, человек незаурядный, по достоин­
ству постиг и выразил м о щ ь божества, написав в самом начале своих
законов: "Сказал Бог". И что же Он сказал: "Да будет свет", и б ы л
свет; " Д а будет з е м л я " , и б ы л а з е м л я » .
Единственное в своем роде значение этого места не может быть
о с л а б л е н о тем, что П с е в д о - Л о н г и н цитировал « К н и г у Б ы т и я » , как м ы
видим, отнюдь не точно и, во всей видимости, не и м е л под р у к а м и
текст Септуагинты, когда писал эти строки. Д о п у с т и м даже, как это не
раз д е л а л о с ь , что цитата вообще заимствована из вторых рук (напри­
мер, взята из опровергаемого П с е в д о - Л о н г и н о м трактата К е к и л и я , по
100
свидетельству Суды, в е р у ю щ е г о и у д е я , и л и сообщена автору Ф и л о ­
1 0 1
ном А л е к с а н д р и й с к и м во время приезда последнего в Р и м в 41 г . ) .
Достаточно того, что лапидарность б и б л е й с к о й фразы, облеченная « С е ­
мьюдесятью Т о л к о в н и к а м и » в формы греческого языка, теми и л и иными
п у т я м и в о ш л а в к р у г о з о р столь впечатлительного э л л и н а , как Псевдо-
Л о н г и н , и б ы л а оценена и м эстетически как монументальность и зна­
чительность, как осуществление « в о з в ы ш е н н о г о » . В определенном смыс­
л е м о ж н о назвать эту оценку и с т о р и к о - к у л ь т у р н ы м недоразумением:
то "б\|/о<; « в о з в ы ш е н н о е » — с л и ш к о м греческая категория, чтобы аде­
кватно охарактеризовать внутренний склад и строй б и б л е й с к о г о текс­
та, ибо д л я этого в ней с л и ш к о м м н о г о эстетизма, к у л ь т а к у л ь т у р ы и
пафоса дистанции, совершенно ч у ж д ы х Б и б л и и . Ближневосточное ми-
роотношение живет антитезами « ж и з н и » и « с м е р т и » , « м у д р о с т и » и
« с у е т ы » , « з а к о н а » и « б е з з а к о н и я » , оно различает святое и пустое, важ­
ное и праздное — т о л ь к о не « в о з в ы ш е н н о е » и « н и з м е н н о е » ; последняя
антитеза полагается л и ш ь к у л ь т у р о й греческого типа и вне ее лишает­
ся смысла. Н о в защиту Псевдо-Лонгина следует сказать две в е щ и . Во-
первых, м ы имеем здесь д е л о с недоразумением чрезвычайно тонкого
свойства, отнюдь не с грубой и бессодержательной о ш и б к о й у м а . Тако­
го рода недоразумения суть едва л и не обязательное у с л о в и е разумения
при встрече р а з л и ч н ы х к у л ь т у р ; е с л и б ы не б ы л о взгляда извне, кото­
рому все видится н е с к о л ь к о иначе, ч е м в з г л я д у изнутри, не б ы л о б ы и
встречи. Во-вторых, специально это « н е д о р а з у м е н и е » , возродившееся в
Европе вместе с возрождением античных норм к у л ь т у р ы и эстетики и
оживавшее в ренессансной, барочной, романтической поэтизации Биб­
102
л и и , оказалось не т о л ь к о чрезвычайно д о л г о в е ч н ы м , но и на ред­
кость продуктивным, создав основу великого к у л ь т у р н о г о синтеза, внут­
ри которого первозданная динамика Б и б л и и весьма кстати д о п о л н я л а
уравновешенную статику классического я з ы к а форм. Слов нет, все это,
говоря словами русского поэта, « д о м ы с л ы втупик поставленного гре­
к а » (перед л и ц о м словесного о б л и к а В е т х о г о Завета европеец всегда
более и л и менее « г р е к » ) ; но ошибка, способная порождать поэзию М и л ь ­
тона и К л о п ш т о к а , Державина и Блейка, заслуживает не с т о л ь у ж
сурового отношения. К тому ж е л ю б о й переход конкретного историко-
к у л ь т у р н о г о феномена в сферу общечеловеческих, о б щ е з н а ч и м ы х , уни­
версальных ценностей неизбежно есть его отчуждение от собственной
конкретности и требует некоторую т о л и к у оптического обмана. Такова
д и а л е к т и к а всякого « в л и я н и я » и « в з а и м о в л и я н и я » . М о ж н о утверж-
дать, например, что у ж е р и м л я н е безнадежно извратили суть гречес­
кой к л а с с и к и , вполне адекватное понимание которой б ы л о возможно
л и ш ь на почве самой Греции, и что в п о с л е д у ю щ и е тысячелетия каж­
дая новая волна ф и л э л л и н с к о г о энтузиазма (вроде винкельмановско-
гетеанского « н е о г у м а н и з м а » ) сообщала предмету обожания все б о л ь ш е
ч у ж д ы х черт; но с т о л ь же справедливо будет сказать, что л и ш ь в руках
р и м л я н греческая к л а с с и к а перестает быть « в е щ ь ю в с е б е » , функцией
л о к а л ь н ы х ж и з н е н н ы х у с л о в и й , одухотворяясь до р о л и общезначимо­
го к у л ь т у р н о г о ориентира, и что все п о с л е д у ю щ и е « р е ц е п ц и и » суть
степени этого одухотворения. К а к А ф и н ы д о л ж н ы б ы л и стать « А ф и н а ­
м и » , так и И е р у с а л и м д о л ж е н б ы л стать « И е р у с а л и м о м » , дабы сыг­
рать р о л ь универсального символа в конструктивном процессе станов­
ления европейской к у л ь т у р ы . Этот-то конструктивный процесс in nuce
преформирован в мгновенном событии встречи двух миров, запечат­
ленном словами Псевдо-Лонгина. Быть может, во и м я чистого историз­
ма полезно б ы л о бы забыть об этой смысловой перспективе, но что
делать — м ы о ней п о м н и м , и она заставляет нас в з г л я н у т ь на истори­
ческую реальность и н ы м и г л а з а м и .
В той ж е смысловой перспективе предстают перед нами и попытки
эллинизированных иудеев заговорить я з ы к о м греческой л и т е р а т у р ы .
Что и говорить, попытки эти дали м а л о ц е л ь н о г о и органичного. Наи­
л у ч ш и й у д е л и з б р а л и , разумеется, те авторы, которые не с л и ш к о м да­
леко о т х о д и л и в своем стремлении к синтезу от родной почвы. Такова,
например, знаменитая « К н и г а Премудрости С о л о м о н о в о й » , написан­
ная александрийским евреем накануне начала нашего л е т о с ч и с л е н и я ;
хотя книга эта написана на греческом я з ы к е и содержит понятия, мо­
103
гущие быть адекватно выраженными л и ш ь п о - г р е ч е с к и , х о т я она
заменяет п о д л и н н о еврейское (фарисейское) учение о воскресении все­
го человека в б у д у щ е м веке греческим ( п л а т о н и ч е с к и м ) учением о бес­
смертии бестелесной д у ш и , в с е л я ю щ е й с я в тело и затем высвобождаю­
104
щейся из его о к о в , х о т я она обращается со своей проповедью не толь­
ко и не с т о л ь к о к и у д е й с к о м у , с к о л ь к о к э л л и н и с т и ч е с к о м у читателю,
1 0 5
предваряя темы и мотивы христианской « а п о л о г е т и к и » , она блюдет
верность жанровой форме древневосточной сентенциозной словесности,
культивировавшейся « х а х а м а м и » (достаточно сравнить ее с чисто па­
лестинской « К н и г о й Притчей С о л о м о н о в ы х » , к которой она примыкает).
Н е л ь з я не признать, что неизвестный александрийский к н и ж н и к весь­
ма удачно выбрал литературную сферу, внутри которой синтез иудей­
ства и э л л и н с т в а мог п р о и з о й т и н а и б о л е е б е з б о л е з н е н н о . В о всей
иудейской словесности нет ничего, что б ы л о бы н а с т о л ь к о к о с м о п о л и ­
тическим, настолько « м и р с к и м » , настолько открытым д л я общесреди­
земноморских в л и я н и й , как афористика « х а х а м о в » . Во всей греческой
литературе нет ничего, что б ы л о бы столь м а л о специфичным д л я эл­
линства, столь связанным с ближневосточной традицией, как афорис­
тика « м у д р е ц о в » и дидактических стихотворцев вроде Солона, Ф е о г -
нида, Ф о к и л и д а . Расстояние между « К н и г о й Притчей С о л о м о н о в ы х » и
назиданиями Ф о к и л и д а н е л ь з я и сравнивать с пропастью м е ж д у атти­
ческой трагедией и пророчествами И с а й и .
Так обстоит дело на уровне истории жанров. Беря вещи на ином,
более существенном, хотя менее поддающемся позитивному анализу
уровне, надо сказать, что если сквозь контраст м е ж д у ближневосточ­
ным и э л л и н с к и м типами человека проглядывает важное сходство, то
оно состоит прежде всего в особой предрасположенности к восторгам
умствования, к тому, чтобы видеть в « у ч е н и и » ценность превыше всех
ценностей. Перед премудростью д о л ж н ы отступить на задний п л а н и
« м у ж с к и е » , воинские добродетели, и простосердечная « д у ш е в н о с т ь » :
как ближневосточный человек, так и э л л и н л е л е ю т не душевное, а ду­
106
ховное .
Слов нет, мудрость, которую и с к а л и у ч е н и к и Сократа, и мудрость,
которую и с к а л и ученики рабби А к и б ы , суть вещи разные, в чем-то
даже противоположные. Н о д л я тех и д л я д р у г и х и х « м у д р о с т ь » есть
предмет всепоглощающей страсти, определяющей всю и х ж и з н ь , и об­
ладатель мудрости представляется и м самым в е л и к и м , самым достой­
ным, н а и л у ч ш е и с п о л н и в ш и м свое назначение ч е л о в е к о м . Р и м л я н и н у
импонирует солидная взрослость делового человека, к о т о р ы й именно
чувствует себя с л и ш к о м взрослым, чтобы до гробовой доски оставаться
энтузиастическим ш к о л я р о м , дышать ш к о л ь н ы м в о з д у х о м и забывать
себя в умственной экзальтации; на воображение более м о л о д ы х «вар­
в а р с к и х » народов неотразимо воздействуют видения н е у с т р а ш и м о й
храбрости, с и л ы , широкого в е л и к о д у ш и я . Еврей, « х а л д е й » , грек мо­
гут показаться рядом с р и м л я н и н о м заучившимися детьми-вундеркин­
дами; рядом с варваром, л ю б и т е л е м физической с и л ы и физического
мужества, они к а ж у т с я стариками, постигшими тщету всякой с и л ы и
всякого мужества, кроме с и л ы ума и мужества д у х а . В еврейском трак­
тате « Р е ш е н и я Отцов» ( « П и р к э А в о т » ) , возникшем на палестинской
почве в р и м с к у ю эпоху, м ы читаем: «Бен-Зома говорил: . . . К т о есть
богатырь? П о б е ж д а ю щ и й свои чувства, ибо написано, л у ч ш е терпели­
вый, н е ж е л и силач, и владеющий д у х о м своим, н е ж е л и покоритель
градов» ( г л . I V , раздел 1 ) . П р и всей пропасти между восточным книж­
ником и греческим философом оба они — л ю д и , отдавшие свою ж и з н ь
д л я обретения умственной в ы у ч к и . Поэтому на греческом я з ы к е хоро­
шо прозвучал экстатический панегирик Премудрости Божьей, соткан­
ный александрийским анонимом: «Она есть д у х разумный, святой, еди­
нородный, многочастный, тонкий, удобоподвижный, светлый, чистый,
ясный, невредительный, в л а г о л ю б и в ы й , скорый, неудержимый, благо­
детельный, ч е л о в е к о л ю б и в ы й , твердый, н е к о л е б и м ы й , спокойный, бес­
печальный, всевидящий и проникающий все разумные, чистые, тон­
чайшие д у х и » ( « К н и г а Премудрости С о л о м о н о в о й » , г л . 7, ст. 2 2 — 2 3 ) .
Разве это плетение словес, в котором золотые нити э л л и н с к о г о фило­
софского идеализма украшают восточную ткань, не предвещает у ж е
внутреннюю форму византийского акафиста? Принявшие христианст­
во греки переймут это к о л ы х а н и е нескончаемых эпитетов, мерное, как
взмахи кадила, а переняв, «доведут до совершенства», как, согласно
похвальбе Платона, они всегда поступают с изобретениями варваров
(см. эпиграф к о второму разделу с т а т ь и ) . . .
Н о « К н и г а Премудрости С о л о м о н о в о й » , как у ж е б ы л о сказано,
непосредственно примыкает к б и б л е й с к и м жанровым формам (недаром
христиане с п о л н ы м основанием отнеслись к ней как к канонической
книге, полноправной части ветхозаветного предания). Куда менее удачны
эксперименты проповедников иудаизма с такими жанрами, которые
составляют специфику греческой литературы. К этим экспериментам
трудно отнестись иначе, чем к курьезам: они являют собой п л о д ы «псев­
доморфозы», почти всегда происходящей там, где достижения одного
культурного мира торопливо и поверхностно усваиваются другим. Д а ж е
трагедия — едва л и не самая э л л и н с к а я из всех э л л и н с к и х литератур­
ных форм, органично связанная с почвой А т т и к и , с к у л ь т о м Диониса,
с афинской полисной ж и з н ь ю , — нашла имитатора среди к н и ж н и к о в
еврейского квартала А л е к с а н д р и и . И м оказался литератор со звучным
именем И е з е к и и л ь , « с о ч и н и т е л ь иудейских т р а г е д и й » , как называет
его Евсевий (Praep. evang. I X , 2 8 ) , благодаря ученой п р и л е ж н о с т и кото­
рого м ы располагаем обширными выписками из одной трагедии под
названием « И с х о д » (время написания, по всей вероятности, I I в. до
н . э . ) . П о с т о л ь к у , п о с к о л ь к у опыт И е з е к и и л я представляет интерес
л ю б о п ы т н е й ш е г о и с т о р и к о - к у л ь т у р н о г о у н и к у м а и в то ж е время м а л о
к о м у известен, приводим из него н е с к о л ь к о выдержек.
Сюжет трагедии следует повествованию « К н и г и И с х о д а » ; понятно
поэтому, что единство времени и единство места в ней н е в о з м о ж н ы .
Начинается она в Египте — Моисей по л у ч ш и м еврипидовским образ­
цам произносит п р о л о г :

С тех пор, как бросил землю Хананейскую


И в путь ушел с семьюдесятью душами
Иаков, и в Египте жил и множился
Народ гонимый, бедный и униженный, —
Доныне он все терпит и позор, и скорбь
От злых людей и от руки властительной.
Приметив возрастанье рода нашего,
На нас измыслил злоковарный умысел
Царь Фараон и предал нас мучительной
Беде, велевши бедным смертным маяться
В трудах великих при градском строительстве.
Затем велит ввергать еврейских отроков,
Едва родятся, в глубокотекущее
Реки струенье...

Следует рассказ о судьбе самого М о и с е я , брошенного в корзине на


произвол Н и л а и в ы л о в л е н н о г о египетской царевной. Затем действие
переносится в М и д и а н , куда герой принужден бежать, убив египтяни­
на; там он встречается со своим б у д у щ и м зятем Р а г у и л о м и беседует с
н и м . Т а м ж е он удостаивается видения Н е о п а л и м о й К у п и н ы .
М о и с е й
О, что за дивной купины явление,
Чудесное и смертным непостижное?
Отвсюду купина огнем объемлется.
Но пребывают целыми и ветвь, и лист.
Что ж это? Ближе обозрю чудесное
Видение; с трудом ему поверит ум.

Бог
Остановись, не приближайся дерзостно,
О Моисей, не отвязав сандалии;
Узнай, что место святости исполнено,
Из купины божественный гласит глагол.
Дерзай, о чадо, и реченье выслушай!
Мой лик тебе, как человеку смертному,
Увидеть невозможно; но слова мои
Дозволено услышать средь пустыни сей.
Я — Бог твоих исконных прародителей,
Бог Авраама, Исаака, Иакова;
О них воспомнив и о древних милостях,
Гряду на помощь племени еврейскому,
Рабов моих увидя утеснение.
Ступай же в путь, и слово возвести мое,
Во-первых, всем евреям, роду целому;
Затем царю внуши мои веления,
Дабы народ из чуждой увести земли.

Моисей
Но мне ведь силы не дано витийственной:
Гугнив, косноязычен мой язык, — так мне ль
Возвысить глас перед престолом царственным?

Бог
Пошли Аарона, брата сродного,
Ему сказав мои реченья в точности,
И встанет он перед престолом царственным:
Тебя он должен слушать так, как ты — меня.
А что в руке ты держишь? провещай скорей!

Моисей
107
Се жезл; дрожат пред ним четвероногие .
Бог
Низринь его и с места удались тотчас:
Ведь он в дракона обратится дивного.

Моисей
О, что я вижу? Мой Владыка, смилуйся!
Как страшно, как ужасно! Пощади, молю!
От трепета колена подгибаются.

Бог
Не устрашайся, но рукой простертою
Схвати его: жезлом он станет сызнова.
(Пер. С. Аверинцева)
Ч т о и говорить, трагику И е з е к и и л ю далеко до его ветхозаветного
тезки! Н о его странное сочинение н е л ь з я читать, не вспоминая, что
именно с него начинается путь, приводящий к « С а м с о н у - Б о р ц у » М и л ь ­
тона, к « Э с ф и р и » и « Г о ф о л и и » Расина. А л е к с а н д р и й с к и е толмачи не
р е ш и л и непосильной д л я н и х задачи синтеза « А ф и н » и « И е р у с а л и м а » ;
будем благодарны и м за то, что они эту задачу поставили. Решать ее
должна б ы л а европейская к у л ь т у р а , и притом всем своим существова­
нием.

ПРИМЕЧАНИЯ

1
Эти анонимные глубины, как известно, весьма привлекали еще Гердера,
посвятившего ветхозаветной поэтике немало глубокомысленных замечаний ( « О
духе еврейской поэзии», тт. 1—2, 1782—1783). Великий культурфилософ предро-
мантической эпохи недаром был современником Макферсона, к стилизациям ко­
торого проявил живой интерес («Избранные места из переписки об Оссиане и о
песнях древних народов», 1773).
2
Вспомним заглавие назидательной аллегории Джона Беньяна «The Pilgrim's
Progress» (1678 г.), оно предполагает образ самого настоящего пути, по которому
идут ногами.
3
В качестве методологической параллели можно упомянуть попытки рас­
пространения категорий «Возрождения» (или хотя бы «Предвозрождения») на
весь цивилизованный мир. Попытки эти также представляются нам, по сути дела,
обидными как для гуманизма итальянского типа, в предельном напряжении сил
создавшего доселе небывалые нормы культуры, так и для народов, шедших иным
путем и творивших в соответствии с иными нормами. Если, например, русский
XV в. описывается как «Предвозрождение» (так сказать, «еще не совсем Возрож­
дение»), позволительно спросить, что это значит? Разве не очевидно, что эта эпоха
отнюдь не преддверие, не предвосхищение, а полное, исчерпывающее осуществле­
ние некоего культурного идеала, самозаконного, самоценного и весьма мало об­
щего имеющего с Ренессансом? Критика европоцентризма, усматривающая везде
и повсюду культуру, соответствующую специфически европейским идеалам и нор­
мам культурного творчества, являет собою усложненную разновидность того же
европоцентризма (это относится, например, к книге В. Чалояна «Восток и За­
пад» — Чалоян 1980).
4
Эта сторона античной классики очень энергично подчеркивается в рабо­
тах А . Ф . Лосева.
5
В сочинении «О поэзии» Демокрит разработал столь популярное в даль­
нейшем учение о поэтическом «безумии», интеллектуалистико-психологически-
ми средствами компенсировавшее утрату архаической бессознательности.
6 а
Frgm. В 16 —25 Diels. Характерно, что гениальная инициатива Демокрита
распространилась на самосознание культуры в целом, ему принадлежат трактаты
по искусствознанию («О музыке», «О живописи»), а также — впервые! — раз­
мышления о генезисе цивилизации.
7
Ср. тот смысл, который вкладывал в это слово недавно умерший немец­
кий философ К. Ясперс, противопоставлявший свое принципиально незамкнутое
«философствование» традиционной системосозидающей «философии».
8
Абсолют философской религии Платона называется «существенно-Сущее»
(то OVTCOC; 6v); абсолют библейской веры называется «живой Бог» (1 hj). Переводчи­
ки, создавшие так называемую Септуагинту, на радость всем философствующим
теологам средневековья передали знаменитое самоописание библейского бога «hh
Sr Ъ-jh» (Исход, гл. 3, ст. 14) в терминах греческого онтологизма: еусЬ гщ\ 6 wv («Аз
есмь Сущий»). Но древнееврейский глагол hjh означает не «быть», но «действенно
присутствовать»; он характеризует не сущность, а существование (ср.: Ratschow
1941). И здесь дело идет о жизни, а не о бытии, о реальности, а не о сущности.
9
Может показаться, что эта характеристика плохо подходит к Гераклиту,
но Эфесец занимает среди греческих мыслителей особое положение лишь постольку,
поскольку дал права неподвижной сущности самому началу движения и усмотрел
нечто неизменное в самой изменчивости. «Все течет» — эти слова не относятся к
принципу течения: к Огню, к Логосу. Использование сквозного символа огня при­
ближает Гераклита к Библии (ср. Второзак. 4, 24: «Йахве есть огнь поядающий»),
но Огонь Гераклита подчинен объективной вещной закономерности, он, как из­
вестно, «мерою возгорается и мерою угасает», а значит, в самой своей динамич­
ности и катастрофичности являет некую стабильность.
10
Вот характерный контраст. В «Книге Екклесиаста» всякой человеческой
речи, а значит, и мысли изрекается такой закон: «Бог на небе, а ты на земле»
(гл. 5, ст. 1). Греческий мыслитель, признавая для себя как для человека условия
земного бытия, полностью отрицает их для своей отрешенной мысли:
Знаю, что смертен, что век мой недолог, и все же — когда я
Сложный исследую ход круговращения звезд,
Мнится, земли не касаюсь ногами, но гостем у Зевса
В небе амвросией я, пищей бессмертных, кормлюсь.
(Клавдий Птолемей, пер. Л. В. Блуменау)

Иудей — «на земле», грек — «на небе». Это не противоположность между ро­
бостью верующего и дерзанием ученого, в библейской «Книге Иова» дерзание
доходит до того, что самого Бога зовут на суд. Но Иов спорит с Богом «из глуби­
ны» (ср. Псал. 129, ст. 1) своей беды, своей конкретной жизненной ситуации, а не
с бесстрастных высот интеллектуальной отрешенности и «внемйрности». Мечта
Архимеда о точке опоры вне земли — это поразительно емкий символ греческой
мысли; ближневосточной мысли такие искания были чужды.
11
В этом смысле очень типичная фигура — Лукиан из Самосаты, беллет­
рист, порожденный уже римской эпохой. В его сочинении «Сновидение, или Жизнь
Лукиана» олицетворенная Образованность (Пса8е1сс), иначе говоря, Риторика, ина­
че говоря, Литература, обращает к подростку такие речи: «Ныне ты бедняк, сын
такого-то, уже почти решившийся отдать себя столь низкому ремеслу, — а немно­
го спустя ты сделаешься предметом всеобщей зависти и уважения; тебя будут
чтить и хвалить, ты станешь знаменит среди лучших людей. Мужи, знатные
родом или богатством, будут с уважением смотреть на тебя, ты станешь ходить
вот в такой одежде (и она показала на свою — а была она роскошно одета)... Если
даже ты уйдешь из этой жизни, то все же навсегда останешься среди образован­
ных людей и будешь в общении с лучшими» (пер. Э. В. Диль, см. Лукиан 1962,
с. 32—33). Это бесподобное в своем роде место (сопоставимое разве что с древне­
египетскими хвалами карьере писца, но совсем иное по своему содержанию) очень
красочно показывает, как в соблазнах литераторской профессии переплетались
приманки духовного свойства и обещания хорошего местечка под солнцем. Такие
люди, как Лукиан, были обязаны своему литераторству решительно всем — и
духовными, и материальными основами своего существования, своим человечес­
ким лицом и общественным статусом. Понятно поэтому, что когда Лукиану при­
ходилось сталкиваться с неблагоприятными отзывами касательно чистоты своего
стиля, писатель приходил в такое неистовство, в какое его едва ли привела бы
самая страшная клевета относительно чистоты его нравов. Дошло два его сочине­
ния, связанных с подобными казусами. В памфлете «Лжец, или Что значит па­
губный» он мстит дерзкому, осмелившемуся заподозрить его аттическую дик­
цию, полубредовыми обвинениями во всех возможных пороках, торопится морально
изничтожить его, чтобы только отвести от себя страшное обвинение; в маленьком
трактате под заглавием «В оправдание ошибки, допущенной при приветствии» он
привлекает неимоверный аппарат учености, чтобы реабилитировать свое слово­
употребление. Больнее задеть его просто невозможно. По-видимому, созревание
«литераторского» социального самочувствия всегда сопровождается подобными
эксцессами: достаточно вспомнить нравы итальянских гуманистов XV столетия
или взаимоотношения Тредьяковского, Сумарокова и Ломоносова. Патологичес­
кая профессиональная обидчивость — оборотная сторона еще непривычной «бес­
почвенности».
12
Бродячему певцу у всякого народа полагается быть слепцом, и притом по
весьма прозаической причине: зрячие годятся на другое дело. Но только грекам
пришло в голову истолковать слепоту как еще один символ внутренней отрешен­
ности. Неоплатоник Прокл пишет: «Гомер... возвысил свою мысль над мнимыми
благами всяческой зримой гармонии <...> по каковой причине он и представлен в
сказании утратившим очи и претерпевшим то самое, что он заставляет претерпеть
феакийского певца Демодока:
[Муза его при рожденьи и злом и добром одарила;]
Очи затмила его, даровала за то сладкопенье.

В Демодоке Гомер представил парадигму собственной боговдохновенной жизни


и потому говорит о нем, что тот лишен всяческой явленной гармонии и красоты
через одержимость Музой» (In Platonis Rem. publ. ad. p. 398,1 174 Kroll). Оставляя на
совести Прокла, автора очень позднего (V в. н.э.!), те обороты речи, которые ха­
рактеризуют только традицию философского идеализма, нельзя не признать, что
он точно выразил важную родовую черту греческого мировосприятия. Философ­
ская легенда греков дает яркий pendant к слепоте Гомера — самоослепление Демо­
крита, который якобы выжег себе глаза, чтобы преодолеть ложь общедоступной
очевидности и выйти от зрения к умозрению (Plut. de curios. 12, p. 521 D; Aul. Gell.
X, 17 и др.)- Поэт и философ в идеале должны быть для грека слепы: слепец
жизненно беспомощен, он выключен из жизни, но за счет этой своей внеситуатив-
ности он достигает творческой свободы и видит невидимое. Библейскому мышле­
нию этот идеал совершенно чужд.
18
Эту дистанцию почувствовал, но едва ли верно понял английский марк­
сист Дж. Томсон, сопоставляющий Гесиода с его современником пророком Амо­
сом: «Гесиод был мелким земледельцем, собственником, который убеждал работ­
ников продолжать трудиться, несмотря ни на что, и утешал их преданиями о
золотом веке в далеком безвозвратном прошлом. Амос был пастухом, который
говорил от лица тружеников, а не обращался к ним; он угрожал их угнетателям
гневом Иеговы и обещал новый век изобилия в грядущие годы» (Томсон 1959,
с. 93—95). Томсон несправедлив к беотийскому поэту, который в конце концов
тоже грозит «царям дароядцам» гневом Зевса и дочери его Правды («Труды и
дни», ст. 220—224, 248—265), хотя делает это с куда меньшей страстью и яростью,
чем Амос. Прямолинейный социологизм Томсона «хромает» еще и потому, что
социальное положение Амоса (как, впрочем, и Гесиода) отнюдь не может считать­
ся окончательно выясненным: он называет себя bwqr, «коровьим пастухом» (гл. 7,
ст. 14) и nqd «овечьим пастухом» (гл. 1, ст. 1) — но тот же термин nqd прилагает
к себе и царь Моава Меша (II Кн. Царств, гл. 3, ст. 4), так что даже если не
сопоставлять слово с загадочным титулом угаритского верховного жреца rb nqdm
(как это сделано в: Murtonen 1952, р. 170; ср. критику в: Eissfeldt 1956, S. 483),
вполне можно себе представить, что Амос до своего «призвания» был состоятель­
ным скотоводом. Но в одном отношении Томсон прав: Амос говорит как человек
из народа, Гесиод говорит о народной жизни.
14
Как известно, Шпенглер настаивал на полном незнакомстве античности с
феноменом «непризнанного гения» (Spengler 1920, S. 448—449). Но насилие фак­
тов вынуждает Шпенглера отступать от собственной схемы и описывать ряд явле­
ний греческой культуры начиная с IV в. до н.э. в терминах именно этого ряда.
15
Строго говоря, понятия «творчество» в новоевропейском смысле слова не
знали и греки. Псоесо значит «сделать», «построить», «сработать»; производное от
этого глагола существительное яогтуст^ («поэт») буквально означает «выделыва-
тель [стихов]» и весьма непатетично (на этом особенно настаивал Ф. Дорнзейф).
Впрочем, не надо забывать, что именно греки в лице Демокрита (см. прим. 6) и
Платона разработали учение о поэтическом экстазе, предопределившее новоевро­
пейскую идею гениального творчества, которое преодолевает «правила» (ср. пара­
граф 47 второй части кантовской «Критики способности суждения»). С другой
стороны, если для греков не существовало нашего понятия «творчества», как
послеренессансного перенесения на человека атрибутов бога-демиурга, творящего
из ничего, — для них огромную роль играло понятие «изобретения», «измышле­
ния» (ейреок;). Пиндар говорит, что хочет быть «изобретателем слов» (Ol. 9, 80).
Всякий реформатор того или иного жанра был с греческой точки зрения «изобре­
тателем» новой жанровой формы: скажем, Эсхил «изобрел» новый тип трагедии.
Часто утверждается, что греки не различали искусства и ремесла, объединяя то и
другое в понятии T£%VTI; Э Т О не совсем точно, ибо Плутарх (Vita Pericl. p. 159D) про­
тивопоставляет ксслАд/cexvia («изящное искусство», т. е. вдохновенное эстетическое
творчество) и Зтцдлоируих (ремесленную выработку, подчиненную закону обыден­
ности). Это различие — одна из новаций греческого эстетизма.
16
Как известно, нумерация псалмов в православной и католической Биб­
лии, с одной стороны, и в масоретско-иудаистском, а также лютеранском каноне,
с другой стороны, не совпадает. Впредь мы даем двойную нумерацию.
17
По-гречески «толпа» в уничижительном смысле обозначается словом 5%лхх;.
Еще более характерно греческое словечко pdvcroaoc; (букв, «присущий ремесленни­
ку», в бранном переосмыслении «пошлый», «вульгарный», «банальный», «безду-
ховный»). Позднеиудейское ругательство 'm hrz, которым раввины талмудичес­
кой эпохи клеймили непричастных священной учености невегласов, имеет совер­
шенно иной привкус: раввины, как правило, по своему социальному статусу сами
были ремесленниками (рабби Гиллель — дровосеком, рабби Шаммай — камен­
щиком, рав Йошуа — кузнецом и т. п.), а значит — p&vccDaoi. В слове «банаусос»
отложилось высокомерие «интеллектуала» и «свободного художника», в словосо­
четании «ам-хаарец» — высокомерие ученого «начетчика» и набожного «ревните­
ля».
18
Конечно, Демосфен тоже хотел быть немедленно услышанным; но от его
ситуации нельзя отмыслить и сознательной работы над литературным шедевром,
который останется, когда борьба отшумит. Демосфен и Эсхин в качестве государ­
ственных деятелей боролись не на жизнь, а на смерть; в качестве литераторов они
в равной степени явили собой «классиков» своего жанра.
19
Как известно, латинское слово individuum есть точный перевод греческого
6ж)цо<;. Равный себе атом — единица, монада — есть для грека модель его «инди­
видуальности» (ср.: Лосев 1963, с. 450).
20
«То обстоятельство, что именно Книга Исайи столь богата вставками из
различных эпох, доказывает, что книгу эту вновь и вновь брали в руки, и что эта
царственная фигура между пророками была все же познана и признана в своем
истинном значении»,— замечает А. Вайзер (We/'ser 1957, S. 159).
21
«От имени» (msm) — обычная формула ссылки на авторитет в талмуди­
ческой литературе («Рабби NN говорил от имени рабби NN...»); ср. мышление,
стоящее за практикой «хадисов» в исламе.
22
Ср.: Guthrie I960, р. 118.
28
Мы употребляем термин «диалогической» в том расширительном и углуб­
ляющем смысле, который можно считать общепонятным после работы М. М. Бах­
тина «Проблемы поэтики Достоевского» (Бахтин 1963).
24
Как известно, кантовское an sich восходит через посредство схоластическо­
го perse к аристотелевскому кссбаотб (ср.: Domseiff 1950, S. 28).
25
Вот несколько ранних случаев употребления этого термина: Democr. В 246
B
Diels; Plat. Phileb, p. 67 A; Arist. Eth. Nic. p. 1097 7.
26
Столь же неожиданно, сколь и логично, что для всей греческой филосо­
фии в целом «сострадание» (D&oc,) оказывается столь же предосудительным, как
похоть, страх и т. п. (ср. упоминание этого чувства именно в таком ряду у Ямвли-
ха, De vita Pythagorica, с. 15, p. 64, 45 Nauck). Мудрецу приличествует отрешенное
«человеколюбие» (9iAavGpo>moc), снисходящая «благожелательность» (егЯчжх), но ни­
как не жалость, противоречащая интеллектуальной свободе и упраздняющая дис­
танцию между «я» и «не-я». Сострадание есть «страсть» (яс*0сч;), т. е. непроиз­
вольное страдательное состояние, когда не человек нечто делает, но с ним что-то
делается под действием оклика извне; а страсть есть главный враг греческой
философской этики. Напротив, ветхозаветному Богу свойственно не просто мило­
сердие, но «чревная» материнская жалость по отношению к тем, кого он жалеет
(rhmjm — мн. число от rhm). Наряду с этим ему весьма свойственны состояния
«гнева» и «ревности», которые опять-таки предосудительны для греческой фило­
софской этики, ибо фиксируют внутриситуативную позицию гневающегося и рев­
нующего. Христианскому апологету Фирмиану Лактанцию придется писать осо­
бый трактат «О гневе Божием», защищая библейский образ Бога против фило­
софского презрения к гневу.
27
Что божество «сферовидно», утверждал еще Ксенофан (А 1. 28. 33. 35
Diels); Эмпедокл учил о «бескачественном Сферосе» (А 41 В 27, 4 Diels) как
изначальном тождестве бога и мира. Сфера, согласно греческому пониманию, дает
образ идеального самодовления, ибо включает в себя все существующие фигуры и
ничего не оставляет рядом с собой (ср. Plat. Tim. p. 33 В).
28
Xenoph, В 26,1 Diels. Что касается олимпийцев народной веры, мифа и поэ­
зии, то они, разумеется, заинтересованы в жертвах и уважении смертных, в пре­
успеянии любимцев и в гибели обидчиков, но довольно поверхностно, почти «спор­
тивно». «Так как весь промысел о чувственном... называется детской забавой
богов, то мифотворцы и привыкли именовать эту особенность действования богов
в мире смехом», — резюмирует стиль уходящего в прошлое мифа Прокл (In rem
publ. 1, 126—128 Kroll). Конечно, всякий народ изначально предполагает заинтере­
сованность бога в человеке и человека в боге по принципу do, ut des; важно, куда
пойдет движение от этой исходной точки. Греческое божество по мере своего оду­
хотворения в мысли философов становится все более безразличным к миру (пре­
дел этого развития — боги Эпикура); Йахве по мере своего одухотворения в мыс­
ли пророков становится все более заинтересованным в мире (предел этого разви­
тия — христианский догмат о боговоплощении).
29
Давно отмечено, что у Достоевского, глубинно диалогический характер
творчества которого блестяще выяснен М. М. Бахтиным, принцип речевой харак­
теристики постоянно нарушается, так что интонации персонажа проникают в го­
лос автора и наоборот. «В смешении автора и авторского персонажа... не следует
ли видеть отступление от реализма и художественности? Нет. В «Бедных людях»
изображен разговор двух душ, а души могут говорить не временным своим язы­
ком, а преодолевать все преграды бытового косноязычия...» (Лихачев, 1967,
с. 321—322).
30
Характерно, что уподобление места человека во вселенной маске и роли
становится у стоиков избитым общим местом. Панеций учил, что каждый из
людей носит четыре маски: маску человека, маску конкретной индивидуальнос­
ти, маску общественного положения и маску профессии (ср.: Pohlenz 1948, S. 201).
Когда Сенека хочет выразить идею душевной цельности, он говорит: «Великое
дело — сыграть роль единообразного человека!» («Unum hominem agere» — ер.
120, 22).
31
Лихачев 1962, с. 64—66. Едва ли можно, однако, согласиться с вдумчи­
вым исследователем, когда он характеризует подобную «психологию без характе­
ра» в терминах «еще-не», как если бы Епифанию или автору Русского Хроногра­
фа попросту не хватало знаний о человеческой сущности. Очевидно, что принцип
историзма приказывает нам рассматривать поэтику древнерусской литературы в
соответствии с ее целями, с ее мировоззренческими принципами. Христианский
писатель средних веков хотел внушить своему христианскому читателю самое
непосредственное ощущение личной сопричастности к мировому добру и личной
совиновности в мировом зле: читатель должен был внутренне отождествить себя с
праведником — в его доброй воле, а со злодеем — в его греховности, усматривая
все ту же борьбу — Бога и Дьявола в описываемых событиях и в себе самом.
Такой «сверхзадаче» объектно-созерцательная «психология характера» явно не
соответствует. С другой стороны, ни из чего не следует, будто для нашего созна­
ния — переставшего верить в непроницаемость и неразложимость каких бы то ни
было «атомов» — «психология характера» абсолютно и безусловно права против
«психологии без характера»; по-видимому, обе эти психологии соотносятся меж­
ду собой примерно так, как геометрия Евклида и геометрия Лобачевского. Доста­
точно вспомнить стиль психологизма Достоевского, никоим образом не укладыва­
ющийся в каноны «психологии характера». Ср. нашу статью: Аверинцев 1970,
с. 113—143, особенно с. 130—132.
32
В древности физиогномика была наукой, и притом весьма почтенной и
важной; к ней были прикосновенны такие умы, как Гиппократ и Аристотель,
бесчисленное множество ученых меньшего ранга занимались ее систематизирова­
нием и усовершенствованием.
33
Ср.: Evans 1969.
34
Напротив, греческая литература начиная с Гомера берет олимпийцев как
пластичные etScoXxx с фиксированными приметами, как «маски», которые отлича­
ются от человеческих «масок» лишь большей степенью статичности и самотожде­
ственности. Из этих «масок» можно монтировать некий сборный облик героя:
...и меж них возвышался герой Агамемнон,
Зевсу, метателю грома, главой и очами подобный,
Станом — Арею великому, персями — Энносигею...
(«Илиада», II, 477—479; пер. Н. И. Гнедича).

Совершенно так же на исходе античной культуры эпиграмматист Руфин (I в.


н.э.?) будет собирать образ воспеваемой любовницы из «деталей», характеризую­
щих «эйдос» («вид»), «этос» («нрав») и «биос» («образ жизни») отдельных бо­
жеств:
Ты обладаешь устами Пейфо, красотою Киприды,
Блещешь, как Горы весны, как Каллиопа, поешь,
Разум и нрав у тебя от Фемиды, а руки — Афины...
(Пер. Л. В. Блуменау)

Русского читателя такой подход к конструированию образа заставит, пожа­


луй, в озорную минуту вспомнить мечтания Агафьи Тихоновны из гоголевской
«Женитьбы»: «Если бы губы Никанора Ивановича, да приставить к носу Ивана
Кузьмича...», — не так ли, в самом деле, Гомер приставляет голову Зевса к груди
Посейдона? Но для Гомера, как и для Руфина, такая художественная практика
абсолютно серьезна и органична, ибо укоренена в греческом понимании «характе­
ра», как статичной «маски»; и уж во всяком случае она предполагает общепонят­
ную пластичную наглядность представлений о Зевсе и Посейдоне.
35
Напротив, египетские божества являют собою весьма пластичные и само­
тождественные ахтцхата «фигуры» (ср. употребление этого греческого слова, отно­
сящегося к тому же кругу понятий, что и %ссроскт1р или яроочоттоу, в знаменитом
описании сакральной эстетики Египта у Платона, Legg. II, 656 D—675 В). Неда­
ром Египет знал практику сакральных действ, на которых жрецы выступали в
масках богов (см. Матъе 1956, с. 64—80). Однако египетские боги — не вполне
Харссктгре<; в греческом смысле этого слова, и притом постольку, поскольку имеют
свойство сливаться друг с другом, поглощая сущность друг друга (Амун-Ра, Хон-
су-Ях, Тот-Ях, Осирис-Ях и т. п.): это свойство (порой присущее греческим богам
в культе, но чуждое им в мифе, искусстве и литературе) понижает коэффициент
пластичности.
36
В литературной ситуации нового времени аналогичный подход к постро­
ению образа оказывается ущербным (Пушкин в черновике письма к Н. Н. Раев­
скому от конца июля 1825 г. с осуждением отмечает: «...создав в воображении
какой-нибудь характер, писатель старается наложить отпечаток этого характера
на все, что заставляет его говорить...»). Эта оценка ни в малейшей степени не
может быть перенесена на «масочный» метод характеристики в античной литера­
туре хотя бы потому, что там самые общие функции образа и характера были
принципиально иными, чем в новоевропейской литературе: для нас фабульная
ситуация помогает выявиться характеру, для греков характер служит для выяв­
ления сверх личной мифологической фабулы (ц'бвос; «Поэтики» Аристотеля). Вмес­
тилище подлинного смысла — не fjGoq, а ц/Овос; (Arist. Poet, p. 1450 в, ср.: Лосев
1930, с. 719—720).
37
Принципиальное безразличие библейского образа к пластической офор-
мленности точно уловил Т. Манн: «Безразлично, был ли Аврам высок и красив...
или, может статься, низкоросл, тощ и согбен — в любом случае он обладал силой
духа, всей силой духа, потребной, чтобы возвести всяческое многообразие божест-
венного, и всякий гнев, и всякую милость к Нему, непосредственно к Нему, свое­
му Богу» (Mann 1955 S. 426—427). Действительно, сколь ни редки в религиозном
t

искусстве позднеантичного иудаизма фигуративные изображения, которые не


являли бы в себе определяющего эллинистического влияния (как фрески синаго­
ги в Дура-Европос), они ясно свидетельствуют, с какой легкостью иудей, еще
связанный с древнепалестинской традицией, мог представить себе облик того же
Авраама лишенным всякого внешнего достоинства. Такова относящаяся к VI в.
н.э. мозаика синагоги в Бет-Альфа, изображающая Жертвоприношение Исаака
(см.: Kitzinger 1965). Бесформенно выкручивающиеся и змеисто перевивающиеся
руки патриарха гротескно выражают душевное борение, на запрокинутом крас­
ном губастом лице, к которому сбоку (!) приставлено семь полосок бороды, прон­
зительно светятся глаза — избыток экспрессии при полном равнодушии к пласти­
ке.
38
Ср. подобное словоупотребление у Дионисия Галикарнасского, Lys. II, 477,
р. 204 Usen. et Raderm.
39
Men. Sent. 27, p. 34 Jaekel.
40 9 10
Demosth. 9, 981, p. 148 ~ Usen. et Raderm.
41
Древний египтянин мог сказать о мудрецах былых времен: «Имена их
живут из-за их книг, которые они написали, потому что они были благими, и
память о том, кто их сделал, будет жить вечно». Однако и здесь речь идет о
провербиальной жизни имени, а не о жизни авторского наследия в собственном
смысле слова.
42
Ср.: Stemplinger, 1911.
43
Theogn. 19—23, p. 4, Diehl.
44
С парадоксальной защитой подлинности этой поэмы в свое время высту­
пил Ф. Дорнзейф (Domseiff1939), но его точка зрения, понятным образом, не встре­
тила поддержки.
45
Более любившие порядок египтяне употребляли стереотипные формулы
зачина (например, в начале «Повести о двух братьях»). Но эти формулы ввиду
своей краткости, примитивности, бессодержательности, а главное — безличности
не могут быть сопоставлены с греческими «прооймионами». Некое подобие пос­
ледних можно найти только в ближневосточном героическом эпосе (например, в
первых строках поэмы о Гильгамеше).
46 e
Слово уёуеоц соответствует еврейскому thol doth («родословие», «рожде­
ние», «происхождение»), Genes. II, 4: «Вот родословие неба и земли...»
47
Ср. употребление слова yeveai<; в прегнантном смысле «становление» в диа­
логе Платона «Тимей», трактующем, как и первая книга Пятикнижия, о сотворе­
нии мира. «Книга Бытия» — перевод, дающий обратный смысл; тема книги не
статичное бытие, но динамичное становление, «генезис». Столь чуткий читатель,
как О. Мандельштам, неспроста говорил об «огромной взрывчатой силе Книги
Бытия — идее спонтанного генезиса» (Мандельштам 1967, с. 35).
48
Ср. замечание Аристотеля об «объеме» ([xiyzQoq) представляемого в траге­
дии действия, сделанное в столь ответственном месте, как знаменитая дефиниция
в
трагедии (De art. poet., p. 1449 ).
49
Ср., например, наши подсчеты, относящиеся к биографиям Плутарха:
Аверинцев 1966, с. 234—246. Подсчитано, что оба сочинения, приписываемые
евангелисту Луке (третье Евангелие и Деяния апостолов) имеют почти совершен­
но равный объем (примерно по 90 400 греческих букв); это черта, связанная не с
семитической, а с греческой литературной культурой, — так же как и авторский
прооймион третьего Евангелия.
50
Вспомним, что наши «идея» и «теория» означают по-гречески «образ» и
«рассматривание». Человек духа — для греков не деятель, но также и не аскет,
удаляющийся от житейских торжищ: он — зритель, и мир для него — зрелище.
На вопрос Леонта,— рассказывает греческая легенда, — кто же такие философы
и что за разница между ними и прочими людьми, Пифагор ответил, что уподоб­
ляет жизнь человеческую всенародным сборищам во время великих греческих
игр. На них одни телесными усилиями добиваются славы и победного венка,
другие приезжают покупать, продавать и получать прибыль; и среди всего этого
выделяется наиболее почтенный род посетителей, люди, не ищущие ни рукоплес­
каний, ни прибыли, но явившиеся для того, чтобы посмотреть, и прилежно раз­
глядывающие все происходящее. Так-то и мы явились на сборище жизни из иной
жизни и другого мира... и среди нас одни служат тщеславию, другие — деньгам;
лишь немногие, презрев все остальное, прилежно всматриваются в природу ве­
щей, и они-то зовутся любителями мудрости, или философами (пересказано у
Цицерона, Tusc. disput. V, 3, 8—9). Бесполезно ли такое всматривание в мир? «Нет
ничего странного, если оно покажется ненужным и неполезным, — невозмутимо
возражает неоплатоник Ямвлих (III в. н. э.), — мы назовем его не пользою, но
благом» (Protrept. 9, 60 А, 53 Pistelli). Как известно, и Пифагору, и Анаксагору
приписывалось утверждение, что смысл всей человеческой жизни — в том, чтобы
рассматривать небо. «Зрелищный» подход к миру — доминанта всей античной
культуры и жизни сверху донизу, от адептов интеллектуального созерцания до
римской черни, требовавшей «хлеба и зрелищ». Как известно, иудеи, узнав гре­
ческие зрелища, усмотрели в них предел скверны и безбожия.
51
Мандельштам 1967, с. 21.
52
Как характерен уже самый жанр поэтического или риторического описа­
ния картины или статуи! Ср. поучительную антологию русских переводов: Анти­
чные поэты об искусстве.
53
Зато христианская литература на греческой почве с необходимостью должна
была испытать потребность в словесном портрете Христа; и в самом деле, в визан­
тийскую эпоху такие портреты (так сказать, литературные иконы) получают боль­
шую популярность. Некий Епифаний Монах в своем «Житии Богородицы» так
описывал Иисуса: «...Он был весьма благообразен ликом... росту же имел шесть
стоп полных, а волос русый и не слишком густой, скорее склонный чуть кудря­
виться, а брови черные и не слишком выгнутые, глаза же карие и ясные... и
волосы носил долгие, ибо никогда ни бритва, ни рука человеческая не прикаса­
лись к его главе, кроме руки матери его в бытность его младенцем. Шею он
слегка наклонял, так что осанка тела его не была слишком прямой и вытянутой.
Лик его был пшеничного Цвета и не круглый, но как и у его матери, продолгова­
тый, чуть краснеющий и такой, что выражал святость, и разумность, и кротость...»
В этой технике экфрасиса нельзя не узнать грека, воспитанного культурой физио­
гномики.
54
Ср.: Domseiffl959,S. 189—202.
55
Вспомним, что греческое слово eiS-oXAiov, ставшее обозначением одного из
характерных жанров античной поэзии, буквально означает «картинка».
56
Прогимнасматик Афтоний дает такую дефиницию экфрасиса: «Описатель­
ное слово, которое наглядно представляет перед глазами изъясняемое». Схолиаст
прибавляет к этому: «Экфрасис отличается от повествования тем, что второе со­
держит голое изложение событий, между тем как первый тщится как бы превра­
тить слушателей в зрителей» (см.: Ernest/ 1795, р. 100). Библейские описания мо­
гут превратить «слушателей» в соучастников, но уж никак не в «зрителей».
57
Ср. прим. 9 и 50.
58
Изначально слово коацо<; прилагалось либо к воинскому строю (мы можем
вспомнить строку из Мандельштама: «...Где курчавые всадники бьются в кудря­
вом порядке...»), либо к убранству, особенно женскому; оно было перенесено на
мировую структуру Пифагором (по другим сообщениям — Парменидом). Идея
передавать по-русски это слово трезвучием «ряд»-«наряд»-«порядок» принадле­
жит Т. В. Васильевой.
59
wlm — это «мировое время» (в немецком переводе Бубера и Розенцвейга
«Weltzeit»), но не «вечность», поскольку он, во-первых, движется и, во-вторых,
может кончиться и смениться другим «оламом», другим состоянием времени и
вещей в нем. Талмуд говорит об эсхатологическом wlm hb, что можно с равным
правом переводить «будущий век» (ср. в христианском символе веры «...и жизни
будущего века») и «будущий мир». Когда библейский мистический историзм по­
пал в идейный кругозор греков и римлян, термин «олам» был передан греческим
«эон» и латинским «секулум».
60
См.: Frend 1965, р. 39.
61
Ср. Plut. Alex. 2 (официальная легенда о зачатии от священного змея); 5
(«Ахилл» — прозвище Александра в детстве); 38 (поджог дворца Ксеркса в стиле
вакхической обрядности); 72 (стилизация богатырской тризны с человеческими
жертвоприношениями на похоронах Гефестиона). О дионисичности самой фигуры
Ахилла см.: Иванов 1923, с. 74 и сл.
62
Как известно, в 324 г. до н. э. была всенародно отпразднована небывалая
свадьба: Александр и десять тысяч его солдат соединялись с персидскими девица­
ми (Plut. Alex. 70). Эллинство — мужское начало, варварство — женское начало, и
судьбы вселенной требуют их мистериального соития: такова символика, внятная
еще для романиста Гелиодора (III или IV вв. н. э.).
63
«Дело выглядит так, как если бы возобновленный контакт с природой в
диком краю Македонии и работа воображения над старой историей о чуде высвобо­
дила некий родник в уме престарелого поэта, восстанавливая связь с тайными ис­
точниками сил, которую он утратил в самоуверенной, не в меру интеллектуализо-
ванной среде Афин конца V века», — замечает Э. Доддс (Dodds ed. 1960, p. XLVII).
64
В еврейских легендах Александр выступает как святой почитатель и за­
щитник истинной веры, стоящий под защитой Йахве и пользующийся ревност­
ной поддержкой иудеев. См.: Pfister 1956.
65
Plat. Tim. 22 А (эта речь саисского жреца к Солону будет почти назойливо
цитироваться на исходе античности христианскими апологетами, подхватываю­
щими призыв Платона вернуться к доэллинским истокам мыоли).
66
Jos. contra Ар., I, 22. Аргументы Т. Рейнака, предлагавшего отнести слова
Хэрила к жителям Ликии (Relnach 1895, р. 6, п. 1), трудно признать убедительны­
ми хотя бы потому, что они предполагают насилие над текстом — атетезу полу­
стишия с упоминанием «финикийских словес».
67
Megasth. frgm 41 Didot (FHG II, 437).
68
Frgm 69 Muller (FHG II, 323).
69
Frgm. 151 Wimmer.
70
Frgm. 69 Muller. Датировка вытекает из того, что Клеарх говорит о пребы­
вании Аристотеля «в Асии», т. е. у тирана Гермия Атарнейского. Возвращаясь к
Феофрасту, заметим, что он знает еврейское слово qrbn (см. Jos. с. Ар., I, 22), что
было бы едва ли возможно без личных контактов с иудеями.
71
Можно, конечно, заподозрить подлинность фрагментов Клеарха, хотя для
этого нет достаточных оснований. Т. Рейнак (op. cit., р. 12, п. 1) поступает иначе:
он признает подлинность текста, но сомневается в правдивости Клеарха. Его до­
вод сводится к тому, что если по-настоящему воспринявший греческую культуру
иудей трудно представим для эпохи Клеарха, то эта фигура вполне немыслима
для тех лет, когда Аристотель гостил у Гермия Атарнейского. Но что мы знаем о
просачивании эллинства через границу державы Артаксеркса около 347 г.? В
сочинениях самого Аристотеля встречается довольно точное описание Мертвого
Моря в Палестине (Meteor., II, 3, 39).
72
Clem. Alex., Sromat, I, 22, 150.
78
Porphyr., De phil. in orac. haur., I, 141.
74
Antiq. Rom., II, 50, 3.
75
Достаточно вспомнить, что греки ухитрились не заметить великую рим­
скую литературу от Цицерона и Лукреция до Овидия и Тацита. Плутарх, из всех
греческих писателей наиболее серьезно старавшийся проникнуть в римскую сущ­
ность, читал в подлиннике римских авторов для своих изысканий, но наотрез
отказывался судить об их литературных достоинствах (ср.: PaulysReal-Encyclopadie,
XLI, S. 927).
76
Euseb. chron., 1, стр. 11.
77
Этот монарх осуществил намерение Александра восстановить храм Бела в
Вавилоне, разрушенный Ксерксом, и поощрял культивирование клинописной
литературы. См.: Тарн 1949, с. 132—133.
78
Заглавие Ва|к>Ххо\аакос более достоверно, чем XaAikxtKo;; см.: Schwartz 1959,
S. 189.
79
Plat. Tim., 23 В.
80
Зелинский 1910, с. 256.
81
Об универсальном влиянии идей Беросса на сирийскую, греческую,
иудейскую и христианскую историографию см.: Dempf 1964, S. 260.
82
Jos., contra. Ар., I, 14—15; ср. Euseb., preapar. evang., X, 13.
88
Frgm. 52 Muller, § 7. Старое предположение, согласно которому это место —
интерполяция александрийского антисемита более поздней эпохи (см.: Reinach,
op. cit., p. 29, п. 29), не имеет в свою пользу достаточных оснований. По-видимо­
му, имя «Осарсиф» первоначально относилось к библейскому Иосифу, ибо пред­
ставляет собой результат подстановки в имя «Ио-сиф» на место наименования
«Иао» (т. е. «Йахве») египетского божественного имени «Осар»» (т. е. «Осирис»).
84
Египет первых Птолемеев — это не Вавилония первых Селевкидов. Вплоть
до царствования Птолемея IV Трифона коренные жители Египта были столь бес­
правны, что не допускались к военной службе.
85
Согласно рассказу так называемого Аристеева письма, царский библиоте­
карь, знаменитый Деметрий Фалерский, внес меморандум, в котором указывал
своему государю на недостачу в Александрийской библиотеке книг еврейского
Писания и на их языковую недоступность (Epist. Arist. 28—33); после этого сам
Птолемей Филадельф якобы обратился с запросом к иудейскому первосвященни­
ку в Иерусалиме, результатом чего и было назначение коллегии переводчиков.
Аристеево письмо заведомо представляет собой литературную стилизацию, которую
приходится, однако, датировать эпохой эллинизма, хотя и не III в. (ср. предисло­
вие и примечания в кн.: Aristeas to Philocrates). Хотя на показания этого псевдэпи-
графа нельзя полагаться, благодаря им мы можем знать, как представляли себе
историю Септуагинты александрийские евреи примерно через столетие или два
после царствования Птолемея Филадельфа.
86
Ислам, являющий большое типологическое сходство с древним иудаиз­
мом, чрезвычайно долго не мирился с переводом Корана на персидский или тюрк­
ские языки (ср.: Петрушевский 1966, с. 121). Достаточно вспомнить революцио­
низирующее значение труда Лютера, переведшего Библию с сакральной латыни
на мирской немецкий язык, чтобы представить себе, что в III в. до н.э. подобное
событие должно было волновать умы во всяком случае не меньше, чем в XVI в.
н.э.
87
Эта версия впервые излагается в Аристеевом письме и затем разукраши­
вается дальнейшими легендами у иудейских и затем христианских авторов, по­
рой встречая и критику (например, у Иеронима, Praef. in Pent., Migne, Patrol. Lat.
t. 28, col. 150). По одной еврейской версии переводчиков было пять. Число 72 (т. е.
по шести человек от каждого из двенадцати колен Израилевых) было излюблен­
ным числом в сфере еврейской религиозности; оно встречается и в Ветхом Завете
(число мужей, отобранных для сакральных нужд Моисеем), и в Новом Завете
(число учеников Христа). Латинское Septuaginta означает «семьдесят», т. е. округ­
ленную версию этого же числа.
88
О знаменитом Гиллеле (ум. ок. 10 г. н. э.), вдохновителе универсалистско­
го направления в фарисействе, Талмуд рассказывает: «Гой пришел к Гиллелю;
Гиллель обратил его в иудейскую веру. Он сказал ему: "Что ненавистно тебе само­
му, того не делай ближнему. Вот все учение Торы, все остальное — пояснение к
этому. Ступай и выучи!"» (Sabbat 31 а).
89
У некоторых византийских авторов (например, у Евтихия Александрий­
ского) встречается очень странная и тем более показательная легенда, согласно
которой евангельский Симеон Богоприимец, которому было обещано, что он до­
живет до рождения Мессии-Христа, был одним из семидесяти толковников и про­
жил ни больше ни меньше, как три с половиной столетия; соавтор Септуагинты,
который дожидается возникновения христианства, чтобы увидеть свои чаяния о
«свете во откровение языков» исполнившимися, — выразительный символ. Уже
для христиан новозаветной эпохи Септуагинта вполне заменяет древнееврейский
текст Ветхого Завета; как известно, она до сих пор служит в греческой церкви
каноническим текстом.
90
Soferim, 1, 7 (этот день — 8 Тебета). С другой стороны, однако, еще в
Талмуде дозволяется читать священнейшую из иудейских молитв «Внемли, Из­
раиль!..», заключающую исповедание монотеизма на всех языках, включая гре­
а
ческий (Sota, 33 ; Megilla, 17b).
91
Соболевский 1908.
92
В Египте не бывает «источников», упоминаемых в «Книге пророка Иоиля»,
гл. 1, ст. 20; в греческом тексте они заменены на dcpeoeic, bocexcov, т. е. каналы,
отлично знакомые каждому египтянину, «Хранитель порога» из «Книги Эсфири»
(гл. 2, ст. 21) заменен «архисоматофилаком» (официальный титул начальника
гвардии при дворе Птолемеев).
93
Ср.: Norden 1913, S. 355—364.
94
«Для Филона греческий перевод Пятикнижия настолько представляет со­
бою священный текст, что он черпает свою аргументацию из случайных особен­
ностей этого текста» (Schurer 1909, S. 428). Ср.: Иваницкий 1911, с. 519.
95
Тацит, вообще тяготеющий к антисемитизму, характерным образом оце­
нивает иудейскую обрядность — но не только обрядность — как эстетически низ­
менную («sordidus» — Hist., V, 2); эта оценка произведена через сопоставление с
ликующей праздничностью эллинского культа Диониса.
96
Med., V, 375—379: «В поздние времена придет век, когда оковы Океана
будут расторгнуты и [за ним] обнаружится огромная земля; Тефис откроет новые
миры, и Тулэ уже не будет пределом земель». Как известно, этот пассаж вдохнов­
лял мореплавателей Столетия Открытий.
97
В эту эпоху греко-римское (особенно римское) общество оказывается, в
частности, весьма доступным для иудейской пропаганды. Тот, кто читает диалог
Горация и Аристия Фуска (Horat., Sermon., I, 9, 60—69), не может отделаться от
впечатления, что хотя бы чрезвычайно поверхностный интерес к иудейской вере
был в десятилетия ранней Империи модой, почти необходимой принадлежностью
«лучших домов» Рима (ср. также светскую остроту из письма Августа, приведен­
ную у Светония, Aug. 76). Безусловно, Дорнзейф сильно преувеличивает, изобра­
жая Горация и Вергилия знатоками Септуагинты, а специально Горация — сы­
ном еврея или проселита (DomseirT 1951, S. 65 et passim), но его наблюдения над
ролью Iudaica в общей картине интересов высшего общества августовских времен
не могут быть отброшены целиком (S. 67). Такое положение окончательно превра­
щается в свою противоположность только к эпохе Антонинов: если для Горация
поклонник еврейских обычаев — свой человек, предмет легкой, вполне дружес­
кой иронии, то для Ювенала (Sat. XIV, 92—06) это враг общества, крамольник,
изгой и отщепенец.
98
Вызревающий в I в. до н. э. аттикизм с его стремлением найти канон
нормативных правил и авторитетных образцов есть именно классицизм, и Кеки-
лий, с которым полемизирует Псевдо-Лонгин, стоит на вполне классицистичес­
ких позициях. Как заметил однажды Виламовиц, «греческие классические поэты
уже давно были классическими, когда Цицерон и Гораций ходили в школу»; а
понятие «классики» (необходимо порождаемое в определенный момент всей гре­
ческой концепцией литературы, как мы ее пытались описать в первой части статьи)
и феномен «классицизма» суть немыслимые друг без друга корреляты. Если после-
романтический ценитель литературы, решительно отринув «классицизм», дер­
жится за идею «классики», это, очевидно, может означать одно из двух: либо
идея «классики» в его уме гораздо менее насущна и непреложна, гораздо менее
ясна и отчетлива, чем ему кажется, либо его разрыв с классицистической норма­
тивностью гораздо менее глубок, чем ему кажется. Метаморфозы классицизма со
времен Дионисия Галикарнасского сменились во множестве, и мы едва ли видели
последнюю. Конец классицизма может совпасть только с окончательным преодо­
лением греческой концепции «творчества»; возможно ли оно — решать не исто­
рикам литературы.
99
Как известно, не Псевдо-Лонгин ввел термин «возвышенное»; но в устах
его антипода Кекилия этот термин явно обозначал иную категорию.
100
Sud. art. KaiKiXioq. (Гипотеза эта была впервые выдвинута немецким фило­
логом К. С. Шурцфлейшем в его комментарии на трактат «О возвышенном», вы­
шедшем в Витемберге в 1711 г.)
101
Ср.: Norden 1955.
102
Настолько долговечным, что едва ли бесповоротно исчерпано и ныне. Мы
остаемся европейцами и, следовательно, остаемся «греками»; обретенная нами
способность в культурологической рефлексии дистанцироваться от себя, «взгля­
нуть на себя со стороны», еще не означает, что мы и впрямь находимся «в сторо­
не» от самих себя.
юз ч е г ооит утверждение, что Бог «устроил космос из бесформенной мате­
СТ

рии» (&; &ц/6рфоа) г&лс,), явно подходящее скорее к Демиургу Платонова «Тимея»,
чем к Элохим «Книги Бытия» («Книга Премудрости Соломоновой», гл. 11, ст. 18)!
Очень большую роль в словаре этого сочинения играет также специальная терми­
нология стоиков.
104
Душа мыслится существующей до своего воплощения: она «приходит» в
тело, и только она есть «я» человека («Книга Премудрости Соломоновой», гл. 8,
ст. 20), причем тело есть лишь «земляная хижина» для духа (гл. 9, ст. 15).
Ю5 Огромное место в «Книге Премудрости Соломоновой» занимают призывы
осознать неразумность идолослужения. Вся книга построена как увещательное
слово правоверного царя Соломона к «судящим землю» (гл. 1, ст. 1), т. е. к своим
языческим коллегам по сану.
106
Нельзя не посетовать на то, что слова «душевный», «духовный» и прочие
решения этого ряда слишком патетичны и расплывчаты, слишком мало разгра­
ничены в своем значении, чтобы хорошо выполнять свои функции — разумеется,
функции не терминов, но интеллектуальных символов (в немецком языке, вы­
школенном философской традицией, «Geist» и «SeeIe» противопоставляются куда
более четко, так что формула Л. Клагеса «дух как противник души», которая
могла бы, пожалуй, озадачить русского читателя, для немца абсолютно прозрач­
на и достаточно банальна; «vergeistigt» и «beseelt» по-немецки — антитезы, по-
русски то и другое сливается в одном слове «одухотворенный»). Все же рискнем
прибегнуть к этим словам, пытаясь прояснить их в самом процессе употребления.
Стихия «души» в новоевропейской (особенно германской и славянской) поэзии
есть то, что решительно мешает нам отождествить поэзию и риторику и даже
побуждает мыслить их как вещи несовместные. Греки же их отождествляли (ког­
да греческий философ — не поэт! — нападает на риторику, как это делает Платон
в своем «Федре», он бранит ее отнюдь не за «рассудочность», мешающую душе, но
за безрассудство, мешающее духу). Риторика есть попросту субстанция всей гре­
ческой поэзии в целом, не исключая предельных ее вершин. Когда мы непредвзя­
то вчитываемся в греческих поэтов, мы поражаемся несравненному благородству
их духовности, но испытываем почти физический голод по «душевности» — или,
что бывает чаще всего, насильственно привносим ее в тексты. Но «сердечность»
псалмов и «Книги Иова» (как известно, «сердце», упоминаемое в Ветхом Завете
851 раз, составляет один из важнейших его символов) также не следует смеши­
вать с нашей «душевностью». Оселком и здесь может служить элоквенция, носящая
в Библии особые черты, отличные от греческой риторики, но не менее «сухая» и
«рассудочная». Как раз в «Книге Иова» отточенная притязательность словесной
формы, остроумие, острословие, вкус к спору, состязанию и сарказму доходят до
предела и празднуют доподлинный праздник. «Сердечности» это не мешает (как
не мешает ей чистейшая риторика византийской церковной поэзии), но для «ду­
шевности» не оставляет места.
107
Предмет, обозначенный столь высокопарным выражением, — пастушес­
кая палка.
АВТОРСТВО И АВТОРИТЕТ

1
Оба слова, вынесенные нами в заглавие, имеют с х о ж и й о б л и к , и сход­
ство их отнюдь не с л у ч а й н о . У них одно и то ж е — л а т и н с к о е — проис­
хождение, единая этимологическая характеристика; и е с л и и х словар­
ные значения к нашему времени разошлись довольно д а л е к о , то у исто­
ков значения эти н е р а з л и ч и м ы .
Auctor ( « а в т о р » ) — nomen agentis, т. е. обозначение субъекта дейст­
вия; auctoritas ( « а в т о р и т е т » ) — обозначение некоего свойства этого субъ­
екта. Само действие обозначается г л а г о л о м augeo, одним из, говоря по-
гбтевски, «Urworte» ( « п е р в о г л а г о л о в » ) л а т и н с к о г о языка, необычайную
густоту с м ы с л а к о т о р ы х возможно л и ш ь с неполнотой передать в сло­
варной статье. A u g e o — действие, присущее в первую очередь богам
как источникам космической инициативы: « п р и у м н о ж а ю » , «содейст­
в у ю » , но т а к ж е и просто « у ч и н я ю » — привожу нечто в бытие и л и же
увеличиваю весомость, объем и л и потенцию у ж е с у щ е с т в у ю щ е г о . « А и -
gustus», « а в г у с т » , самодержец в императорском Р и м е , — это человек,
испытавший на себе подобное действие богов и ставший в результате
более чем ч е л о в е к о м и более чем гражданином. Н о человек и гражда­
нин, при у с л о в и и своей полноправности, т а к ж е может быть с у б ъ е к т о м
этого действия. Ему дано « у м н о ж и т ь » с и л у некоего сообщения, пору­
чившись за него своим и м е н е м . Он способен нечто « у ч и н и т ь » и « у ч р е ­
д и т ь » : например, воздвигнуть с в я т и л и щ е , основать город, п р е д л о ж и т ь
закон, который в случае п р и н я т и я его гражданской общиной будет
носить и м я п р е д л о ж и в ш е г о . Во всех п е р е ч и с л е н н ы х с л у ч а я х гражда­
нин выступает как auctor; и м практикуема и пускаема в ход auctoritas.
Л е г к о усмотреть два аспекта и з н а ч а л ь н о г о объема обсуждаемых
понятий: во-первых, религиозно-магический, во-вторых, юридический.
Д л я нас это — р а з л и ч н ы е аспекты; д л я древнего мировоззрения разли-
чие едва л и имеет с и л у . Как бы то ни б ы л о , однако, важно, что оба эти
аспекта создают весьма специфические у с л о в и я д л я выявления идеи
л и ч н о г о начала. Н е то чтобы эти у с л о в и я б ы л и у ж вовсе неблагоприят­
н ы м и . Р е л и г и о з н о - м а г и ч е с к о е сознание знает понятие л и ч н о й « х а р и з ­
м ы » , например, пророческой; что до сознания правового, то оно исто­
рически с ы г р а л о совсем особую р о л ь в первоначальном становлении
категории « л и ц а » , « п е р с о н ы » . Высказывалось достаточно обоснован­
ное мнение, например, что особое место, занимаемое при разработке
у ж е христианского у ч е н и я о субстанциальности человеческой л и ч н о й
воли Богочеловека м ы с л и т е л е м V I — V I I вв. М а к с и м о м Исповедником
не в п о с л е д н ю ю очередь объясняется юридическим образованием пос­
леднего, его связью с традицией все того же римского права (точка
1
зрения А . Д е м п ф а ) . Однако и религиозно-магический, и юридический
концепты лица все еще очень д а л е к и от м ы с л и об « и н д и в и д у а л ь н о м » в
смысле « н е п о в т о р и м о г о » , « н е о т ч у ж д а е м о г о » и, главное, несообщймо-
го. Неповторимое просто не тематизировано архаической м ы с л ь ю , не
представляет д л я нее интереса. Ч т о до несообщимости, таковая подле­
жит п р я м о м у и сознательному отрицанию. В самом деле: auctor — тот,
кто п о л н о м о ч е н и правомочен; auctoritas — сама его правомочность,
сумма его п о л н о м о ч и й ; но п о л н о м о ч и я суть то, что возможно делегиро­
вать, и как р е л и г и о з н а я традиция, так и правовая традиция отрабаты­
вают весьма многоразличные механизмы такого делегирования. « И снял
фараон перстень свой с р у к и своей, и надел его на р у к у И о с и ф а » , —
читаем м ы в Б и б л и и (Быт. 4 1 , 4 2 ) ; так передается в вещественном
знаке « а в т о р и т е т » монарха. И е щ е : « И л и я , проходя м и м о него [ Е л и ­
сея], бросил на него м и л о т ь свою» ( I I I Царств 19, 19); так передается в
вещественном знаке «авторитет» пророка.
И культовая, и юридическая обрядность, в совокупности оформляю­
щие и « ф о р м а л и з у ю щ и е » ж и з н ь традиционной о б щ и н ы , не м о г у т обой­
тись без п р и н я т ы х общиной и п о с т о л ь к у л е г и т и м н ы х фикций, заменя­
ю щ и х реальное присутствие и реальное действие полномочного л и ц а .
П р и м е р ы с т о л ь м н о г о ч и с л е н н ы , столь многообразны и столь известны,
что без н и х благоразумнее обойтись. Д л я такой фикции знак — экви­
валент реальности; прежде всякого иного знака имя, этот особо приви­
легированный знак, — эквивалент и м е н у е м о г о л и ц а . Как д л я к у л ь т а ,
и р е л и г и о з н о г о , и магического, так и д л я права и м я — категория из
категорий. Н о е с л и и м я — эквивалент лица, что остается от лица? Н е
« л и ч н о с т ь » в смысле « и н д и в и д у а л ь н о с т и » , но л и ш ь некое присущее
л и ц у и делегируемое им через и м я достоинство, т. е. та же auctoritas.
Д л я такого сознания и м я «автора» есть знак « а в т о р и т е т а » ; п о с к о л ь к у
же «авторитетом» в конечном счете распоряжается к у л ь т о в а я и граж­
данская община, она правомочна распоряжаться этим именем.
В архаической практике есть случаи, перед л и ц о м которых не­
удобно говорить о « п о д л о г а х » и тем паче о « м и с т и ф и к а ц и я х » . Возьмем
e
два б и б л е й с к и х сборника: П с а л т и р ь ( t h i l l i m ) и П р и т ч и Соломоновы
B
(mislej-s lomoh). Нас сейчас совершенно не интересует, как смотрят на
проблему происхождения различных частей этих сборников современ­
ные исследователи; важно другое — в качестве чего передает и х сама
традиция? Д л я традиции Псалтирь в ц е л о м — « Д а в и д о в а » ; сборник
поставлен под знак имени знаменитого царя И з р а и л ь с к о - И у д е й с к о г о
государства в X в. до н.э. Однако в тексте самого сборника меньше
половины от общего числа — семьдесят три псалма из ста пятидеся­
ти — связаны с именем Давида (причем н е л ь з я сказать, чтобы харак­
2
тер этой связи б ы л вполне я с е н ) . А КАК лее остальные? И тут м ы заме­
чаем, что в традиционных « н а д п и с а н и я х » псалмов имеются другие ат­
рибуции. Двенадцать псалмов приписаны современнику Давида левиту
Асафу (ср. I П а р а л . 15 и 2 5 ) ; одиннадцать — династии « с ы н о в Корее-
в ы х » (о прародителе династии см. Ч и с л а 16). П о одному п с а л м у припи­
сано Моисею ( 8 9 / 9 0 ) , «Этану Т у з е м ц у » (в синодальном переводе «Ефа-
му Е з р а х и т у » ) , т. е., по-видимому, этническому хананеянину ( 8 8 / 8 9 ) ,
и царю Соломону ( 1 2 6 / 1 2 7 ) , а также А г г е ю и Захарии ( 1 4 5 / 1 4 6 ) . Ряд
псалмов оставлен вовсе без атрибуции.
Согласно вышесказанному, м ы оставляем в стороне вопрос об ин­
формативности « н а д п и с а н и й » ; важно, что они входят в традиционный
текст Писания. Есть гипотеза, согласно которой « н а д п и с а н и я » указы­
вают не на авторство псалмов, а на корпорацию певцов, и м е ю щ у ю пра­
во и обязанность данный псалом исполнять; но даже е с л и это так, не­
возможность лексического обособления вопроса об авторстве от вопро­
са об исполнении сама по себе достаточно красноречива. « К н и г а Прит­
чей Соломоновых» также состоит из различных сборников, которым в
самом традиционном тексте приданы разные имена. Два раздела, иду­
щие один за другим, озаглавлены « п р и т ч и С о л о м о н а » ( 1 — 9 и 10—22,
16); с л е д у ю щ и е два — «слова м у д р ы х » ( 2 2 , 17—24, 2 3 ) и «сказано
также м у д р ы м и » (24, 23—34); затем снова — « и это притчи С о л о м о н а »
( 2 5 — 2 9 ) . Н о затем следуют сборники, приписанные А г у р у , сыну Иа-
кееву ( 3 0 ) и Л е м у и л у ( 3 1 , 1—9); завершающее к н и г у похвальное слово
добродетельной ж е н щ и н е ( 3 1 , 10—31) дано анонимно. В обоих с л у ч а я х
атрибуция « г л а в н о м у » автору — соответственно царю Давиду и царю
Соломону — относится одновременно к о всей к н и г е и к некоторой ее
части. П о отношению к авторству, как его понимаем м ы , это б ы л о бы
абсурдно. Однако стоит нам подставить на место авторства — отноше­
ния власти, владения, обладания, как все становится на свои места.
Все царство в ц е л о м принадлежит монарху — общий тезис, н и м а л о не
вступающий в противоречие с тем, что некоторые з е м л и , города, п о л я
и дома состоят под управлением и л и в собственности наместников, вель­
мож и прочих подданных монарха, а некоторые составляют его особое,
непосредственное достояние. Сравнение тем уместнее, что Давид и Со­
ломон — действительно монархи в самом буквальном с м ы с л е . Без ма­
лейшего о щ у щ е н и я неловкости и несообразности предлагаемая библей­
ским преданием структура двойной атрибуции, когда один и тот же
псалом « п р и п и с а н » одновременно Асафу, и л и Этану, и л и еще кому-
нибудь, и, в составе сборника в ц е л о м , Давиду, когда один и тот ж е
афоризм и л и ц и к л афоризмов « п р и н а д л е ж и т » одновременно какому-
нибудь Л е м у и л у и, на о б щ и х основаниях^ Соломону, — не абсурд, не
курьез, не ошибка, но свидетельство о себе сознания, понимающего
авторство как авторитет и т о л ь к о как авторитет, т. е. как отношение
власти.
В б и б л е й с к о м каноне р а з л и ч н ы е к н и г и связаны с р а з л и ч н ы м и
именами. Иногда это имена героев, персонажей: например, И и с у с На-
вин, Эсфирь, Иов, Р у ф ь . Иногда это имена действительных и л и пред­
полагаемых авторов: например, имена пророков. Характерно, однако,
что имена одного и другого ряда вводятся совершенно одинаково: « К н и г а
Иова» — как « К н и г а И с а й и » . В ряду книг пророков имена пророков
нормально суть авторские имена; однако Иона и Д а н и и л — персонажи
повествований. Д л я нашего сознания это представляется странным,
смутным, неотчетливым; т о л ь к о в порядке авангардистской провока­
ции Маяковский мог написать трагедию « В л а д и м и р М а я к о в с к и й » ( « З а -
3
главье б ы л о не именем сочинителя, а фамилией с о д е р ж а н ь я » ) . Н о д л я
сознания, определившего передачу и фиксацию б и б л е й с к и х текстов,
это самая естественная вещь на свете. К т о п и с а л про И и с у с а Навина?
Наверное, он сам и писал, отвечала традиция; впрочем, д е л о не в том,
кто писал, д е л о в предмете. Иначе говоря, и м я , приданное к н и г е , — в
принципе не « и м я с о ч и н и т е л я » , но и м я « с о д е р ж а н и я » , и м я самого
предмета. Т е с л у ч а и , когда это имя, с нашей точки зрения, авторское,
никакого и с к л ю ч е н и я не составляют. Е с л и К н и г а И и с у с а Навина рас­
сказывает, как И и с у с Навин завоевывал З е м л ю Обетованную, а К н и г а
Р у ф и — о том, что сделала моавитянка, дабы войти в родословие Дави­
довой династии, то К н и г а Осии повествует о « С л о в е Господнем, которое
б ы л о к О с и и » , как сказано в н а ч а л ь н ы х словах текста, и, м е ж д у про­
чим, о символико-семиотических актах, совершенных Осией во испол­
нение Слова (Осия 1, 2—8; 1—4). А то обстоятельство, что Осия, судя
по всему, б ы л также и автором К н и г и Осии, м ы с л и л о с ь совершенно
несущественным, и даже не потому, что он не « с о ч и н и т е л ь с т в о в а л » , а
передавал Слово Господне, которое б ы л о « к н е м у » , — а потому, что
никто в ветхозаветном горизонте не спрашивал себя о специфике смыс­
л а и л и формальных особенностей его пророческой речи в сравнении с
речью какого бы то ни б ы л о другого пророка. Д а ж е тогда, когда эта
специфика объективно б ы л а достаточно различима, она оставалась, на­
с к о л ь к о м ы м о ж е м судить, « в е щ ь ю в с е б е » . П о э т о м у ровно ничего не
м е ш а л о ц и к л и з а ц и и пророчеств р а з л и ч н ы х и разновременных л и ц
( « Д е в т е р о и с а й и » и « Т р и т о и с а й и » ) в рамках и на основе К н и г и И с а й и ;
община, практикуя п р и н а д л е ж а щ у ю ей auctoritas, поручилась за добро­
качественность этих новых пророчеств ч т и м ы м именем И с а й и ( Й е ш -
айху б е н - А м о ц ) , с текстами которого новые тексты связаны не с т о л ь к о
« с м ы с л о в о й » и л и « с т и л и с т и ч е с к о й » связью, как то и другое понимаем
м ы , с к о л ь к о общностью н е с к о л ь к и х к л ю ч е в ы х слов и образов.
Н е л е п о б ы л о бы говорить о « п о д р а ж а т е л ь н о с т и » Девтероисайи и
Тритоисайи в сравнении с « о р и г и н а л ь н о с т ь ю » И с а й и (во м н о г и х отно­
ш е н и я х как раз у Девтероисайи и Тритоисайи много нового, т. е. « о р и ­
4
г и н а л ь н о г о » , — но сами эти понятия накладываются нами на матери­
ал извне и остаются ему ч у ж д ы , не просто вербально, терминологичес­
к и , но и с о д е р ж а т е л ь н о ) . К т о , спрашивается, тут п о л н о м о ч н ы й и пра­
вомочный auctor? Во-первых, Сам Господь; во-вторых, община, в пре­
емственной последовательности п о к о л е н и й совершившая акт рецепции;
в-третьих, у п о м я н у т ы й Й е ш а й х у бен-Амоц, иудей V I I I в. до н.э., с на­
6
шей точки зрения — автор первых тридцати девяти глав К н и г и И с а й и ,
но с точки зрения архаического сознания — п о р у ч и т е л ь за к н и г у в
целом, в том ч и с л е и за те ее части, которые в о з н и к л и после его кончи­
ны, хотя его поручительство — л и ш ь производное от поручительства
Бога и о б щ и н ы .
В этом ж е с м ы с л е Давид, своей царской властью учредивший сооб­
щества певцов и поручивший и м б л а г о л е п и е б о г о с л у ж е б н о г о обихода
(ср. I П а р а л . 25, 1—31), — п о р у ч и т е л ь за К н и г у П с а л м о в ; и Соломон,
при дворе которого впервые д л я И з р а и л ь с к о - И у д е й с к о г о царства ут­
вердились египетские к у л ь т у р н ы е стандарты, предполагавшие, между
прочим, создание и собирание афоризмов (в д у х е , скажем, « П о у ч е н и я
6
П т а х х о т е п а » , еще из времен Древнего царства ), — поручитель за Кни­
гу П р и т ч е й . Н е л и ш н е вспомнить, что П т а х х о т е п , если верить тексту
самого древнеегипетского памятника, б ы л х о т я и не фараоном, но ве-
зиром фараона; другие древнеегипетские поучения приписывались и
самим фараонам, например, А м е н е м х а т у I . Власть дает особую с и л у
поручительству имени за сочинение; это авторитет в первозданном смыс­
л е слова ( с р . семантику а н г л и й с к о г о слова «authorities»). Сам Бог в е л е л
царю символизировать правомочность Бога и о б щ и н ы . «Auctor» есть
сан и т и т у л , а н а л о г и ч н ы й царскому сану и царскому т и т у л у . Й е ш а й х у
бен-Амоц так относится к неведомым, б е з ы м я н н ы м Девтероисайе и
Тритоисайе, как царь Давид относится к « А с а ф у » и « с ы н а м Корее-
в ы м » , своим подданным и подданным своих преемников. В известном
смысле п о з в о л и т е л ь н о сказать, что д л я архаического сознания
«auctor» — понятие и н с т и т у ц и о н а л ь н о е .
К о н ц е п ц и я , выражаемая в слове « a u c t o r » , стоит в определенной
близости к такому я в л е н и ю , как этиологический миф. Сталкиваясь с
тем и л и и н ы м фактом к у л ь т у р н о й традиции, архаическое сознание
привычно задает вопрос: кто установил, учредил, ввел — кто auctor?
Так п о л о ж е н о — а к т о « п о л о ж и л » положенное? Аристофан у ж е спосо­
бен иронизировать над этим сакраментальным вопросом: в его « Л я ­
г у ш к а х » Д и о н и с спрашивает Геракла, откуда завелся обычай — давать
Харону за переезд на тот свет два обола, и получает ответ: « В в е л Т е с е й »
(ст. 142). М н о г о д о л ж н о б ы л о утечь воды, чтобы д л я Аристофана, хотя
и недружественного, а все ж е современника софистов и Сократа, стала
возможной такая ирония. Заметим наперед, что ирония эта отнюдь не
отменяет устойчивой психологической установки на санкционирующую
« а в т о р и т е т н у ю » и н и ц и а т и в у по образцу э т и о л о г и ч е с к о г о мифа: в
к у л ь т у р а х совсем иного типа, в к л ю ч а я новоевропейские, нетрудно ус­
мотреть ту ж е установку, и притом не т о л ь к о на уровне народного (позд­
нее — массового) сознания, но и на уровне достаточно с л о ж н ы х идеоло-
гем, дававших и д а ю щ и х « э т и о л о г и ч е с к у ю » функцию « в е л и к и м л ю ­
д я м » национальной политической и к у л ь т у р н о й истории. Эта парадиг­
ма продолжает работать до сего дня, х о т я у ж е во дни софистов на нее
м о ж н о б ы л о в з г л я н у т ь извне, т. е. у ж е существовала внеположная ей
ментальная « т е р р и т о р и я » , существовали не органичные д л я нее кон­
тексты и к о н к у р и р у ю щ и е парадигмы. Т о ж е , что м ы в рамках этой
статьи, в соответствии с требованиями ее темы объединяем под назва­
нием « а р х а и к и » , определяется единовластием этиологической пара­
дигмы.
Едва л и есть надобность разъяснять, что у п о т р е б л я е м ы й вышеоз­
наченным образом термин « а р х а и к а » объединяет в е л и к о е множество
явлений, весьма и весьма разнородных в отношении, что называется,
стадиальном: от самых начальных шагов примитивного словесного ис­
кусства, еще т е р я ю щ и х с я в доисторической тьме, до рафинированной
ц и в и л и з а ц и и б л и ж н е в о с т о ч н ы х « п и с ц о в » , к у л ь т и в и р о в а в ш и х свою
«премудрость» афоризма и притчи. Единственным жестко обязатель­
н ы м признаком, по которому м ы р е ш и л и с ь произвести такое объедине­
ние, является признак негативный, а именно, отсутствие эксплициро­
ванной, — и л и х о т я бы и м п л и ц и т н о й , но достаточно надежно выявляе­
мой, — рефлексии над всем к о м п л е к с о м того, что зовется «авторской
м а н е р о й » : над индивидуальной характерностью неповторимого выбора
л е к с и к и , метафорики, вообще « д и к ц и и » , но т а к ж е топики, тематики,
сознательно внушаемого и сознательно воспринимаемого авторского
7
«имиджа» .
Ради вящей осторожности оговоримся: отсутствие в дошедших текс­
тах. Н о едва л и эта оговорка действительно нужна: когда подобная
рефлексия имеется, она не может не окрасить всего состава к у л ь т у р ы ,
не может не отразиться косвенно даже в тех текстах, которые непо­
средственно посвящены совсем д р у г и м темам. У ж если м ы не м о ж е м
уловить никакого ее отсвета в таком обширном собрании разновремен-
ных текстов, п р и н а д л е ж а щ и х р а з л и ч н ы м жанрам, каков ветхозавет­
ный канон, — естественно предположить, что к у л ь т у р а ее не выработа­
ла. Заметим, что древние к у л ь т у р ы Б л и ж н е г о Востока знают жанр
похвального слова « м у д р е ц а м » и « п и с ц а м » : назовем х о т я бы знамени­
тый древнеегипетский текст так называемого папируса Честер-Битти
I V , внешне н а п о м и н а ю щ и й ч у т ь л и не мотив « п а м я т н и к а » в оде Гора­
ция I I I , 30:
Книга л у ч ш е расписного надгробья
И прочной стены.
Написанное в книге возводит дома и пирамиды в сердцах тех,
Кто повторяет имена писцов...
(Пер. А. Ахматовой)
Как нарочно, и « п а м я т н и к » Горация сравнивается с пирамидами...
Но как раз внешнее сходство заставляет острее и конкретнее прочувст­
вовать п р и н ц и п и а л ь н о е р а з л и ч и е . Д л я древнеегипетской п о х в а л ы пис­
цам все без остатка сводится к теме престижа словесного искусства
вообще, к теме ценности авторитетного имени, увековеченного через
соединение с к н и г о й , но не и м е ю щ е г о н и к а к и х коннотаций, кроме хва­
л ы , одной и той же для всех, варьируемой л и ш ь декоративно, не по
смыслу. ( « Е с т ь л и где равный Джедефхору? Есть л и подобный И м х о т е -
пу? Нет н ы н е такого, как Нефри и л и А х т о й , первый среди н и х . Я
назову е щ е имена П т а х е м д ж х у т и и Хахаперрасенеба... » ) Напротив,
Гораций начинает там, где древнеегипетский поэт кончает. Безличная
тема « п а м я т н и к а » из слов — д л я него не более, чем отправная точка;
действительно в а ж н ы м является то, что он может сказать о себе од­
ном — и более ни о к о м и з о всех своих предшественников, соперников
и преемников:

Первый я преложил песню Эолии


В италийских ладах...
(Пер. Н. Шатерникова)
Слова Г о р а ц и я имеют в виду то, что просто не в х о д и л о в понятий­
ный арсенал б л и ж н е в о с т о ч н ы х к н и ж н и к о в , — неповторимость твор­
ческой и н и ц и а т и в ы и вызванного ею историко-литературного собы­
тия. Это и есть категория «авторства» о т л и ч н а я от категории «автори-
тета» ( и л и ш ь заново вступающая с ней во вторичные к о м б и н а ц и и ) .
Разумеется, будучи поэтом античным, а не новоевропейским, Гораций
8
самую инициативу описывает в терминах подражания-состязания , со­
относя ее с э о л и й с к и м образцом, редуцируя к достаточно формальному
моменту. И все же, несмотря на вопиющие р а з л и ч и я , поворот темы у
Горация по существу б л и ж е , скажем, к вариациям на эту ж е тему у
Державина и П у ш к и н а , чем на ее разработку у египетского предшест­
венника.
Библейская традиция находится в этом отношении по ту же сторо­
ну границы, что и к у л ь т у р а древнего Египта; и она сохраняет верность
себе даже и в поздних своих порождениях, х р о н о л о г и ч е с к и принадле­
ж а щ и х эпохе э л л и н и з м а . В з а к л ю ч и т е л ь н о й приписке к К н и г е Е к к л е ­
сиаста похвала мастерству автора воздается в самой общей форме:
Слова у мудрых — как стрекало погонщика,
И как вбитые гвозди — у собирателей пословиц.
(12,11)
И у бен-Сиры описываемый и м и д е а л ь н ы й к н и ж н и к читает «древ­
н и х » вообще, «пророчества» и « п р и т ч и » вообще — так, что н е л ь з я даже
п о м ы с л и т ь о специальном выделении если не к о н к р е т н ы х авторов, то
х о т я бы конкретных текстов:
Только тот, кто посвящает свою душу
размышлению о законе Всевышнего,
будет искать мудрости всех древних
и упражняться в пророчествах.
Он будет замечать сказания мужей именитых
и углубляться в тонкие обороты притчей,
будет исследовать сокровенный смысл изречений
и заниматься загадками притчей...
(39, 1—3)
С л е д у ю щ а я у него ж е похвала славным м у ж а м И з р а и л я ( г л . 44—
50) равным образом не содержит ни единого слова, которое позволи­
тельно б ы л о бы х о т ь с н а т я ж к о й понять как характеристику того и л и
иного автора — д л я нас сейчас безразлично, фактического и л и леген­
дарного — из приписываемых ему творений. Да, Давид « п о с л е каждо­
го дела своего п р и н о с и л благодарение Святому В с е в ы ш н е м у словом
х в а л ы » ( 4 7 , 9 ) , да, Соломон « н а п о л н и л з е м л ю » своими притчами (47,
17), — но речь идет не о свойствах псалмов, которые о т л и ч а л и бы и х от
л ю б ы х д р у г и х гимнов и молитв, не о свойствах притчей, которые опре­
д е л я л и б ы и х специфическое п о л о ж е н и е среди всех более и л и менее
аналогичных и м текстов, но и с к л ю ч и т е л ь н о о свойствах самих м у ж е й
древности: Давид б ы л предан Богу, Соломон б ы л мудр, — причем в
обоих с л у ч а я х важно не то, что выделяет их между всеми и н ы м и бла-
гочестивцами и мудрецами, но единственно то, что и х с этими послед­
ними объединяет. П р и м е р особенно важен по двум причинам: во-пер­
вых, трудно отрицать, что жанр поименного восхваления в е л и к и х му­
жей давал бы место и повод д л я характеристики связанного с именами
этих м у ж е й литературного наследия, если бы т о л ь к о в такой характе­
ристике о щ у щ а л а с ь х о т ь самомалейшая потребность; во-вторых, текст
относится к весьма позднему времени, когда эллинистическая к у л ь т у ­
ра обеспечивала мощное распространение вширь стандартов греческой
литературной к р и т и к и , доводимых до сведения в различной этнокуль­
турной и с о ц и о к у л ь т у р н о й среде. Т е м более интересно, что автор, уко­
рененный в б и б л е й с к о й традиции, этими возможностями не заинтере­
9
совался .
Эта констатация, как и вся статья, ограничена в своем содержании
пределами историко-литературного подхода. Д л я обсуждения тем бого­
словских и л и даже религиеведческих здесь не место. И все же уни­
кальное место, занимаемое Б и б л и е й в нашем бытии — в ж и з н и верую­
щих и х о т я б ы в историческом сознании неверующих, — принуждает
сказать н е с к о л ь к о слов, более и л и менее посторонних предмету статьи
как таковому. Сделаем это с возможной краткостью.
Прежде всего, пример б и б л е й с к о й традиции, привлекаемой д л я
рассмотрения вместе с ее поздними, «девтероканоническими» и «апо­
крифическими» п л о д а м и , современными э л л и н и з м у , достаточен, что­
бы убедить нас: отсутствие теоретико-литературной и литературно-кри­
тической рефлексии над феноменом индивидуального авторства харак­
теризует не т о л ь к о стадию развития определенной к у л ь т у р ы , автома­
тически преодолеваемую при переходе к с л е д у ю щ е й стадии, но в этом
случае, как и во м н о г и х д р у г и х , с т и л ь к у л ь т у р ы , ее внутренний склад,
удерживаемый и на вершинах развития. Есть к у л ь т у р ы , которым та­
кая р е ф л е к с и я явно противопоказана. А в т о р Е в а н г е л и я от Л у к и и
Деяний апостолов, судя по обоим прологам, б ы л носителем греческой
школьно-риторической к у л ь т у р ы ; и если он не позволяет себе ни еди­
ным словом охарактеризовать чрезвычайно своеобразный словесный
10
облик притчей и проповедей И и с у с а , — это затруднительно объяс­
нить иначе, как ж и в ы м о щ у щ е н и е м неуместности такой процедуры в
11
рамках библейской т р а д и ц и и . М ы с л ь о м ы с л и и слово о слове — не
простое следствие прогресса м ы с л и и слова, но очень специфическое
направление этого прогресса. П р и этом я думаю, что запрет на рефлек­
сию такого рода в Б и б л и и обоих Заветов не проистекает непосредствен­
но из мотивов р е л и г и о з н ы х — у средневековых авторов м ы не раз встре­
чаем разбор тех и л и и н ы х мест Священного П и с а н и я в категориях ри­
12
торической теории с т и л я , — но обусловлен именно складом библей­
ской к у л ь т у р ы (разумеется, все равно опосредующим и м п у л ь с , в ко­
нечном счете р е л и г и о з н ы й , — однако л и ш ь в конечном счете). Стиль
христианского богословия не отторгает теоретико-литературной реф­
л е к с и и , п о с к о л ь к у сам определяется н у ж д о й в рефлексии, прежде все­
го экзегетической рефлексии над исходным текстом П и с а н и я ; чем реф­
л е к с и я отторгаема, так это стилем самого этого исходного текста —
как раз потому, что это текст исходный, предлагающий себя д л я ком­
ментирования всей п о с л е д у ю щ е й христианской к у л ь т у р е , но сам себя
не к о м м е н т и р у ю щ и й . П о этой ж е причине в Новом Завете, в о т л и ч и е от
13
дискурсивно-теологических текстов, почти нет д е ф и н и ц и й , в отличие
от назидательно-агиографических сочинений, почти нет оценочных
14 15
характеристик и вовсе нет п с и х о л о г и ч е с к и х м о т и в и р о в о к .
Ч т о до описанной выше применительно к Ветхому Завету, но более
и л и менее характерной и д л я Нового Завета ситуации, когда автори­
тетное и м я функционирует как знак, во-первых, верховного авторите­
та Бога как субъекта Откровения, во-вторых, к о л л е к т и в н о г о авторите­
та о б щ и н ы как восприемницы Откровения, — важно понять, какой
именно компонент этого комплекса является архаическим в собствен­
ном с м ы с л е слова. С точки зрения прогресса уровня системной абстрак­
ции вероучительные тезисы, а позднее догматы о боговдохновенности
Писания и о л е г и т и м и р у ю щ е м значении его рецепции Ц е р к о в ь ю явля­
ются менее всего архаическими; архаична потребность подкрепить эту
сверхземную авторитетность земным авторитетом некоего земного име­
ни. Потребность эта вызывается скорее набожной п с и х о л о г и е й , неже-
л и доктринальной л о г и к о й . Характерно, что в раннехристианской л и ­
тературе м ы встречаем весьма непринужденное обсуждение авторства
16
Евангелий, их устных и л и письменных источников и т. п . ; это логично,
ибо д л я вероучения принципиально единое Благовестив Иисуса Хрис­
17
та , а не привязка четырех составляющих авторизованный Церковью
канон текстов к именам евангелистов. Отход от этой непринужденнос­
18
ти, о щ у т и м ы й к V в., представлял собой явление регрессивное . П о
сути своей вторичная средневековая неоархаика к у л ь т а авторитетного
имени, периферийная и необязательная д л я догматического каркаса
христианской доктрины, но с т и м у л и р у е м а я варваризацией религиоз­
ной к у л ь т у р ы , проявилась в обвальном росте количества псевдоэпигра­
фических текстов, ходивших под именами Отцов Церкви и даже дейст­
19
вующих л и ц Нового Завета . В практике православия и католичества,
то есть обеих апостольских конфессий, сохранивших непосредственное
преемство по отношению к средневековому наследию, эта неоархаика
загостилась на правах реликта очень д о л г о : л и ш ь в 1943 г. э н ц и к л и к а
П и я X I «Divino afflante Spiritu* безоговорочно разрешила к а т о л и ч е с к и м
библеистам окончательно распрощаться с сакраментализацией автори­
тетных имен и подходить к проблеме авторства б и б л е й с к и х текстов,
основываясь на научных критериях, как у ж е давно д е л а л и и х л ю т е ­
ранские к о л л е г и ; что до православия, отсутствие в нем централизован­
ного « м а г и с т е р и у м а » позволяет сосуществовать ш и р о к о м у разнообра­
зию взглядов на вероучительную релевантность традиционных атрибут
ций.
История показала, что возможен не т о л ь к о вторичный, но и тре­
тичный рецидив « а р х а и к и » в понимании авторитета: это происходит
на наших г л а з а х в фундаменталистских протестантских сектах, у ж е
никак не связанных обязательствами перед средневековым наследием,
но репродуцирующих архаическую установку, так сказать, из самих
себя. Обильна такими вторичными и третичными рецидивами и рес­
таврациями история иудаизма ( д л я которого приверженность автори­
тетному имени, п о ж а л у й , органичнее, чем д л я христианства, в с и л у
меньшей догматической структурированности д о к т р и н ы ) ; достаточно
вспомнить, с какой осторожностью шифровал в X I I в. Авраам Ибн-
Эзра свои догадки о невозможности д л я П я т и к н и ж и я Моисеева автор­
ства (основанные, что небезынтересно, на элементарном различении
фигур автора и персонажа, очень л е г к о , как м ы у ж е видели, сливаю­
20
щ и х с я в категории авторитета) . Сегодня иудаистические фундамента­
л и с т ы , и с х о д я щ и е , в о т л и ч и е от фундаменталистов протестантских, из
буквальной непогрешимости не т о л ь к о « п и с а н о й Т о р ы » , но и «неписа­
ной Т о р ы » , т. е. с к о л ь угодно широко понимаемой традиции, настаива­
ют на привязке к традиционным именам не т о л ь к о б и б л е й с к и х текс­
тов, но также кабалистических псевдоэпиграфов типа « З о г а р а » и т. п.
С точки зрения религиеведческой т и п о л о г и и м о ж н о отметить, что
потребность возводить в вероучительный ранг традиционный текст с
традиционным именем, как правило, прямо пропорциональна потреб­
ности в п о с л у ш а н и и л и ч н о м у авторитету конкретного наставника типа
гуру — « с т а р ц а » , « ц а д и к а » и т. п. Самая ортодоксальная вера в Едино­
го Бога иудаизма и л и в Триединого Бога христианства, п р и е м л ю щ а я
всю с у м м у основных вероучительных п о л о ж е н и й и верность своей об­
щине, т. е. солидарность со своими единоверцами в пространстве и в
веках, способна обойтись без абсолютизации человеческих авторитет­
н ы х имен; абсолютное значение д л я христианина имеет и м я Иисуса
21
Христа, но, скажем, не имена евангелистов . Н о когда в р е л и г и о з н о й
ж и з н и реставрируется м о д е л ь древнего отношения ученика к настав­
нику, сообразно этой м о д е л и реставрируется столь ж е древнее отноше­
ние к авторитетному имени как конкретизации и з а л о г у святости текс­
та. Д л я м и с т и к и п о с л у ш а н и я наставнику п о с л у ш а н и е догматам вооб­
ще и Церкви вообще чересчур абстрактно.
Так обстоит дело с функционированием авторитетного и м е н и в биб­
л е й с к о й традиции, а также в р а з л и ч н ы х традициях р е л и г и о з н о й ре­
цепции б и б л е й с к и х текстов. Н о напомним еще раз, что п а р а л л е л ь н ы е
явления встречаются в контексте вполне м и р с к о м . С точки зрения ис­
тории литературы, и м я Эзопа выполняет в применении к басням точно
ту ж е ф у н к ц и ю , что и м я Давида — в применении к п с а л м а м и и м я
Соломона — в применении к притчам. И у ж е после того, как теорети­
ко-литературная рефлексия открывает независимое от м о д е л и этиоло­
гического мифа понятие авторства в собственном с м ы с л е , основанное,
во-первых, на растущем интересе к индивидуальной манере, во-вто­
22
рых, на медленно формирующейся идее литературной собственности , —
« в т о р и ч н ы е » и « т р е т и ч н ы е » рецидивы имеют место подчас весьма да­
23
л е к о от с а к р а л ь н ы х ж а н р о в .
2
К а ж д ы й помнит, что основополагающие тексты античной к у л ь т у р ­
ной традиции связаны с двумя именами: Гомера и Гесиода. Специфика
греческой к у л ь т у р ы в сравнении с древними к у л ь т у р а м и Б л и ж н е г о
Востока не в п о с л е д н ю ю очередь проявляется в отсутствии специфичес­
кой связи означенных и м е н и текстов — с сословиями жрецов и «пис­
ц о в » . И м я Гомера б ы л о и н с т и т у ц и о н а л ь н о материализовано корпора­
цией « г о м е р и д о в » — то л и поэтов, то л и рапсодов на острове Х и о с е .
« Г о м е р и д ы » — понятие, одновременно аналогичное тем ж е « с ы н а м
К о р е е в ы м » в К н и г е П с а л м о в и отдаленное от и х мира, как образ рапсо­
да далек от образа ветхозаветного левита.
Этот мирской характер авторитета Гомера и Гесиода не мешает
тому, что самое древнее упоминание обоих имен в и х двуединстве воз­
никает в контексте п о л е м и к и по р е л и г и о з н о м у вопросу; конечно, речь
идет о знаменитом фрагменте 11 Ксенофана Элейского ( V I — нач. V в.
до н . э . ) : « Г о м е р с Гесиодом приписали богам все, что м е ж л ю д ь м и по­
зорно и постыдно: воровство, и блуд, и взаимные о б м а н ы » . Отстаивая
новое, философское понятие о божественном начале против старого,
мифологического, Ксенофан вполне в д у х е этиологической модели пред­
ставляет м и ф о л о г и ю как в ы м ы с е л Гомера и Гесиода. П о л у ч а е т с я , что
именно Г о м е р и Гесиод совместно н а у ч и л и э л л и н о в и х мифам; что они
я в л я ю т собой в некотором с м ы с л е р е л и г и о з н ы й авторитет, но т о л ь к о —
авторитет оспариваемый.
Вот первое, что м ы встречаем на историческом пути к рефлексии
над авторством: исконное понятие авторитета, но в ситуации спора.
Задумаемся, что именно в этом нового. В истории л ю б о й к у л ь т у р ы вре­
м я от времени с неизбежностью возникали к о н ф л и к т ы — религиоз­
ные, п о л и т и ч е с к и е и всякие и н ы е : скажем, у б и б л е й с к и х пророков
б ы л и антагонисты — « г о н и т е л и » , « л ж е п р о р о к и » ; но к а ж д ы й раз к у л ь ­
тура в ы п р а в л я л а п о л о ж е н и е , устраняя из своей памяти — из канона —
л и б о одну, л и б о д р у г у ю с п о р я щ у ю сторону, л и б о , наконец, память об
их потерявшем а к т у а л ь н о с т ь споре. Напротив, п р о т е с т у ю щ и й голос
Ксенофана н и к а к не мог л и ш и т ь ни Гомера, ни Гесиода и х статуса в
греческой к у л ь т у р н о й традиции, однако и сам оставался в составе
последней. Спор философской веры с мифологией поэтов б ы л продол­
жен самым в е л и к и м и самым авторитетным из греческих философов —
П л а т о н о м . Само н а л и ч и е этого спора х о т я отнюдь не п о к о н ч и л о с акси­
о л о г и ч е с к и м синкретизмом архаики, отказывавшейся уточнять, в ка­
к о м именно отношении авторитетен авторитет, — греческая к у л ь т у р а
не раз возвращалась к концепции Гомера как непогрешимо-универ­
сального наставника во всех вопросах, от веры и нравственности до
24
наук, художеств и ремесел в к л ю ч и т е л ь н о , — однако впервые поста­
вило названный синкретизм под вопрос.
Освященные именем Гомера тексты оставались основой и фунда­
ментом древнегреческого, а в значительной степени — и византийско­
го образования. Н о в греческой к у л ь т у р е б ы л а важная вакансия х у л и ­
т е л я Гомера, «Гомерова б и ч а » , как называли кинически ориентиро­
ванного ритора Зоила ( I V в. до н . э . ) , чье и м я само стало нарицатель­
2 5
н ы м . Н е к т о А ф и н о д о р по п у н к т а м возражал З о и л у ; однако авторитет,
з а щ и щ а е м ы й при посредстве таких а п о л о г и й , необходимо претерпева­
ет уточнение, т. е. дифференцирующее ограничение. Х у л и т е л и автори­
тетов д л я того и н у ж н ы к у л ь т у р е греческого типа, ч т о б ы эта к у л ь т у р а ,
не отказываясь от авторитетов, выяснила пределы авторитетности пос­
л е д н и х . Р е з к о забегая вперед, заметим, что на исходе античности хрис­
тианские п о л е м и с т ы п р о д о л ж и л и дело, которое на заре греческой клас­
сики начал Ксенофан.
Вернемся, однако, к Гомеру и Гесиоду. И х имена не просто сопо­
ставлены, но и противопоставлены историей л и т е р а т у р ы ; и противопо­
ставленность эта имеет самое конкретное отношение к д в и ж е н и ю от
концепта авторитета к концепту авторства.
И м я Гомера — авторитетное и м я , по своему функционированию
сопоставимое, скажем, с именем Эзопа. С п о л н о й безоговорочностью
м ы м о ж е м это сказать применительно к Гомеровым г и м н а м , заведомо
п р и н а д л е ж а щ и м разному времени; впрочем, у ж е античные с х о л и а с т ы
высказывали сомнение в авторстве Гомера, и это само по себе заставля­
ет задуматься. Ч т о касается эпоса — не входя в недра « г о м е р о в с к о г о
вопроса», отметим, что при институционализации имени Гомера через
корпорацию « г о м е р и д о в » в к у л ь т у р е ближневосточного типа, навер­
ное, победила бы тенденция ставить под знак имени всю продукцию
так называемых к и к л и к о в ; в греческой к у л ь т у р е тенденция эта, заявив
о себе, потерпела поражение, что само по себе весьма знаменательно и
симптоматично. Совсем другой вопрос, что м ы не знаем и едва л и ког­
да-нибудь у з н а е м , есть л и у поздно засвидетельствованного предания о
некоем аэде по имени М е л и с и г е н , прозванном Гомером и окончившем
26
жизнь на острове И о с е , хоть какая-нибудь фактическая основа. Н о за
самой по себе идеей противопоставить « п о д л и н н о г о » Гомера — «непод­
л и н н о м у » , впоследствии так богато отрефлектированной у Аристоте­
2 7
л я , у ж е стоит некая зачаточная предрефлексия, некая фиксация вни­
мания е с л и не на признаках поэтической материи, то хотя б ы , грубо
оценочно, на ее качестве. Н е будь этого задолго до А р и с т о т е л я — не
дошло б ы д е л о и до А р и с т о т е л я .
И все ж е и м я Гомера, при всех оговорках, — столь ж е н а д л и ч н ы й
символ эпической н о р м ы « в о о б щ е » , как и авторитетные имена, рас­
смотренные в первом разделе статьи. Н о вот с Гесиода начинается не­
что недвусмысленно новое.
Д е л о даже не в том, что Гесиод так м н о г о рассказал о себе самом —
о семейном п р о и с х о ж д е н и и из э о л и й с к о г о города К и м ы , о ж и з н и в
скудном, п о л у ч а ю щ е м самые нелестные эпитеты беотийском селении
А с к р е ( « Т р у д ы и д н и » , 633—640), об успешном участии в состязании
певцов на п о г р е б а л ь н ы х играх в Х а л к и д е (там же, 654—657), об отно­
шениях с братом П е р с о м (там же, passim). В конце концов, ветхозавет­
ные пророки порой т о ж е кое-что сообщали о своем происхождении и
других биографических обстоятельствах. К у д а важнее, что говорит он
о себе в специфическом, надо полагать, отталкивающем от конвенции —
хотя, разумеется, тут ж е порождающем альтернативную конвенцию, —
тоне нарочитой воркотни. Едва л и б и б л е й с к и й автор стал бы так кра­
сочно бранить место своего проживания. Е щ е существеннее, что у него
совершенно сознательно звучит мотив отталкивания от ч у ж о г о слова,
мотив выбора своего п у т и в словесном искусстве, декларативно проти­
вопоставленного некоему и н о м у п у т и . Недаром он с таким чувством
говорит о розни, восстанавливающей не т о л ь к о гончара — против гон­
чара, п л о т н и к а — против п л о т н и к а , н и щ е г о — против н и щ е г о , но и
аэда — против аэда ( « Т р у д ы и д н и » , 2 5 — 2 6 ) ; м а л о того, он отличает от
пустой зависти — « б л а г у ю Э р и д у » (там ж е , 2 4 ) , и м п у л ь с к состяза­
нию, не д а ю щ и й ч е л о в е к у п о к о я . Сознательно преувеличивая, м ы мог­
л и б ы сказать, что Гесиод первым п о х в а л и л то, что у Мандельштама
именуется « л и т е р а т у р н о й з л о с т ь ю » ; но без всякого п р е у в е л и ч е н и я от­
метим я с н у ю формулировку с т о л ь фундаментального д л я греческой
2 8
к у л ь т у р ы принципа « а г о н а » . Этот принцип требует от человека ис­
кать в словесном искусстве, как и во всем, собственный шанс, что рано
и л и поздно ведет к растущей дифференциации жанров, а равно инди­
в и д у а л ь н ы х « и м и д ж е й » . И вот Гесиод, повествуя в начале « Т е о г о н и и »
об инициации, к о т о р у ю совершили над н и м М у з ы , дабы превратить из
неотесанного пастуха в аэда, сообщает весьма м н о г о з н а ч и т е л ь н ы е сло­
ва, сказанные богинями (сейчас же после нарочито, п о - м у ж и ц к и гру­
бого р и т у а л ь н о г о поношения посвящаемого в ст. 2 6 ) : « М ы у м е е м гово­
рить много л ж и , подобной истине, но у м е е м также, е с л и захотим, воз­
вещать правду» ( 2 7 — 2 8 ) . В словах этих н е л ь з я не видеть вполне тема-
тизированного противопоставления «правдивого» дидактического эпо­
са, которым з а н и м а л с я Гесиод, — « л ж и в о м у » в ы м ы с л у эпоса героичес­
к о г о . « Л о ж ь » поэтического вымысла и специально « л о ж ь » Гомера бу­
дет бесконечно обсуждаться сквозь всю историю античной к у л ь т у р ы —
29
от Солона, по-видимому, цитировавшего Гесиода , через Платона и около­
30
платоновскую л и т е р а т у р у вплоть до Синесия с его афоризмом: « Н е
3 1
все л ж е т и Г о м е р » . Сама по себе постановка вопроса о « л ж и » поэтов,
какой бы наивной она нам ни казалась, неизбежно с т и м у л и р о в а л а диф­
ференциацию ценностей, обособление эстетической п р о б л е м а т и к и от
всякой и н о й : житейски-прагматической, этической, р е л и г и о з н о й , фи­
лософской, научной и т. п. Поэт, и з о б л и ч а е м ы й во « л ж и » , — у ж е не
пророк; но с л е д у ю щ и й шаг принуждает понять, что он — и не « л ж е ­
п р о р о к » , а именно поэт, авторитетный в с и л у , в меру и в пределах
своего б ы т и я как автора, а не наоборот. Он « л ж е т » п о с т о л ь к у , по­
с к о л ь к у говорит не «правду в о о б щ е » , п р и н а д л е ж а щ у ю богам и общи­
не, но правду своего искусства (акцент на обоих словах — на « и с к у с с т ­
ве» и, чем д а л ь ш е , тем б о л ь ш е , на « с в о е м » ) . Н о м ы з а б е ж а л и вперед,
описывая дальнейшее движение по п у т и , на который Гесиод т о л ь к о -
т о л ь к о вступил, н и к о и м образом не догадываясь о том, куда этот путь
приведет. Суровый пастух из А с к р ы и не п о м ы ш л я л ни о к а к о й правде
искусства; он претендует на то, чтобы говорить самую о б ы ч н у ю , жи­
тейскую, о б щ е з н а ч и м у ю правду, правду богов и о б щ и н ы , — но путь к
этому описывает как альтернативный по отношению к и н о м у , при-
чем, по-видимому, более традиционному. Д р у г и е так — а я вот эдак:
читатель, научись различать!
И м я Гесиода стоит в начале пути античного дидактического эпоса;
имя А р х и л о х а — в начале пути античной л и р и к и . Непродуктивно спо­
рить, я в л я ю т с я л и скандальные поношения Л и к а м б а и Н е о б у л ы , по
преданию — несостоявшихся зятя и невесты поэта, а также еще более
скандальное признание в г р у б е й ш е м нарушении кодекса воинской чес­
ти — поэт, е с л и верить фрагм. 6D, бежал с п о л я брани, оставив врагу
свой щит, — « с п о н т а н н ы м и » и з л и я н и я м и д у ш и А р х и л о х а . Нет ника­
кого сомнения, что поэт противопоставляет традиционной условнос­
ти — фрагмент о щ и т е не с л у ч а й н о пародирует ф о р м у л ы героического
эпоса — н о в у ю , альтернативную условность. В этом убеждает х о т я бы
то, что после А р х и л о х а греческие л и р и к и начинают подозрительно часто
сознаваться, что и они б е ж а л и с п о л я сражения, не преминув оставить
3 2
свои щ и т ы . Ч е р е з века это общее место будет перенято и развито у
Горация в 7 оде I I к н и г и ; русский читатель вспомнит х о т я б ы п у ш к и н ­
ское п е р е л о ж е н и е :
...Когда я, трепетный квирит,
Бежал, нечестно брося щит,
Творя обеты и молитвы...
« Н е верю трусости Г о р а ц и я » , — замечает у П у ш к и н а изощренный
Петроний. Верь — не верь, а цитата есть, конечно, цитата, предназна­
ченная д л я ч и т а т е л я , способного ее идентифицировать; д е л о с у г у б о
литературное. Вернемся, однако, от цитаты к первоисточнику. Е с л и у
Гесиода м ы , сознаваясь в н а т я ж к е , и с к а л и « л и т е р а т у р н у ю з л о с т ь » , —
у А р х и л о х а м о ж н о со значительно б о л ь ш и м основанием усмотреть лите­
ратурный скандал, и притом такой, что он способен б ы л провоциро­
33
вать л и т е р а т у р н ы е ж е реакции в продолжение с т о л е т и й . Важно не то,
что и в приемах этого скандала б ы л а своя условность, в конце концов,
как все на свете, имевшая свои ф о л ь к л о р н ы е корни и свои мифологи­
ческие архетипы, но то, что условность эта — именно альтернативная,
с н а ж и м о м , с вызовом альтернативная. Как раз в зазоре между различ­
ными системами условности и располагается пространство, потребное
д л я выращивания индивидуального авторства; пионером в этом деле
будет тот, к т о этот зазор приметит, расширит, и с п о л ь з у е т . Ради такой
ц е л и одна условность выдвигается против другой, и стратегия этого
акта агрессии у ж е вполне индивидуальна — в реалистическом, т. е. не
столько п с и х о л о г и ч е с к о м , с к о л ь к о историко-литературном смысле
слова. Д а ж е при сугубо фрагментарном состоянии, в котором д о ш л о до
нас наследие А р х и л о х а , видно, с к о л ь настойчиво поэт бравирует своим
безразличием к тому, что скажут « л ю д и » — при жизни человека (фрагм.
9 D ) и тем паче после его смерти (фрагм. 6 4 D ) ; с м ы с л у подобных заяв­
л е н и й н и м а л о не противоречит то, что сделаны они д л я « л ю д е й » , а
именно, д л я того разряда л ю д е й , который именуется публикой. Совер­
шенно бесполезно спрашивать, н а с к о л ь к о верен л и р и ч е с к и й автопо­
ртрет А р х и л о х а его индивидуальности как факту внелитературному —
зато сам по себе этот автопортрет обладает оригинальностью, содержа­
ние которого выходит далеко за пределы самоидентичности индивида,
выражаемой простым л и ч н ы м именем.
Интересно, что на заре авторской греческой л и т е р а т у р ы м ы встре­
чаем поэтов, чрезмерно увлеченных как раз надеждой на с и л у л и ч н о г о
имени как магического знака литературной собственности. Ф о н д л я
этих фактов — распространение обычая ставить подписи х у д о ж н и к о в ,
34
например, на вазах и прочих и з д е л и я х . Сравнительно жесткий ха­
рактер греческой просодии порождал и л л ю з и ю , что и м я , введенное в
просодические матрицы — знак, которого н е л ь з я ни стереть, ни подде­
лать. И вот Ф о к и л и д монотонно начинал одно стихотворное изречение
за другим словами: « и это — Ф о к и л и д о в о » (кос! тобе ФюкгоАлооо, вариант
Фсою)Х18е(в). Например: « И это Ф о к и л и д о в о : Л е р о с ц ы дурны, и не так,
что один — да, другой — нет; дурны все, кроме П р о к л а ; но и П р о к л —
леросец» (фрагм. 1 D ) ; « И это — Ф о к и л и д о в о : что т о л к у родиться бла­
городным, если нет прелести ни в словах, ни в м ы с л и » (фрагм. 3 D ) .
Д р у г о й мастер дидактических двустиший, Ф е о г н и д , менее тривиально
придал значение « п е ч а т и » , удостоверяющей права его литературной
собственности, л и ч н о м у имени л ю б и м о г о им ю н о ш и Кирна, сына П о л и -
пая. « К и р н , когда я умствую, пусть на словах м о и х покоится печать
(афртг/Ц), дабы н и к т о не смог ни украсть и х тайком, н и подменить
доброе — д у р н ы м ( 1 9 — 2 1 ) . И р о н и я истории состоит в том, что именно
творчество Ф е о г н и д а и Ф о к и л и д а породило особенно м н о г о подража­
ний и подделок; «под Ф о к и л и д а » б ы л о у ж е в первые века нашего лето­
счисления, не без воздействия иудейской традиции, сочинено простран-
ное дидактическое стихотворение. Происшедшему не приходится удив­
ляться; Ф е о г н и д б ы л , с нашей точки зрения, автор яркий и оригиналь­
ный, Ф о к и л и д — не очень, но оба они работали в жанре поучительного
афоризма, с точки зрения истории литературных форм не столь у ж
далекого от мира « К н и г и Притчей С о л о м о н о в ы х » , вообще от б л и ж н е ­
восточной словесности. Ж а н р этот множеством нитей связан с установ­
кой на авторитет, на ц и к л и з а ц и ю наличного в традиции и заново вхо­
дящего в состав традиции материала вокруг символически значимого
имени. Х и т р о с т ь Феогнида, в общем, удалась сравнительно б о л ь ш е ;
специалисты до сих пор принимают во внимание наличие и л и отсутст­
вие имени Кирна при обсуждении весьма дискуссионного вопроса об
аутентичной части дошедшего под именем Феогнида наследия.
Этот казус очень интересен как пограничный. П о э т ы вкладывают
в употребление имени как « п е ч а т и » всю остроту новооткрытого пафоса
личного авторства; но механизмы традиции отчуждают имя в свою поль­
зу. Эта игра будет повторяться в дальнейшей истории литературы вновь
и вновь. Однако ее исход окажется во м н о г о м зависящим от свойств
жанровой формы. Поэзия метрически организованного афоризма, столь
характерная д л я « в е ч н о г о » Востока, — по слову П у ш к и н а , « ч е т к и муд­
рости з л а т о й » , — создает условия, в которых границы индивидуально­
го авторства с трудом прочерчиваются и л е г к о закрываются новыми
всходами. Это европейским читателям рубайят Омара Х а й я м а , изна­
чально прочитавшим и х в переводе и в подборке Эдварда Ф и т ц д ж е ­
ральда, померещилось, будто с их л и ч н о й характерностью дело обстоит
так ясно и просто; но ориенталисты не поощряют и л л ю з и й на сей счет.
Довольно безнадежно смотрит наука на возможность атрибуции и л и
хотя б ы датировки большого числа греческих дидактических эпиграмм:
уж не будем говорить об эпиграммах, дошедших под именами Эпихар-
ма и П р а к с и т е л я , А л к и в и а д а и Сократа, — но что делать, если текст,
на котором основаны иные характеристики известного эпиграмматис­
36
та I I I в. до н.э. П о с и д и п п а , принадлежит то л и ему, то л и П л а т о н у
36
Комику, то л и Кратету К и н и к у ? У ч и т е л ь н ы й афоризм имеет свойство
быть « н и ч ь и м » — как пословица, как острота. Н о греческая литерату­
ра создала совсем иные жанры, где явление крупной авторской личнос­
ти оказывалось неповторимым и необратимым событием, и з м е н я ю щ и м
облик жанра: здесь прежде всего следует назвать трагедию. Э с х и л ,
Софокл, Еврипид — индивидуальность каждого из этих поэтов была
л и ц о м определенной стадии развития трагической поэзии; и если исто­
рический срок расцвета жанра б ы л столь кратким, это с л у ч и л о с ь пото­
му, что в творчестве Еврипида личное начало м о щ н о перевесило весо­
мость канонов жанра, выходя к новым формальным возможностям.
Самый объем понятия « т р а г е д и я » м е н я л с я от Эсхила к Софоклу и от
Софокла к Еврипиду: поэтика Еврипида не просто стоит рядом с поэти­
кой Эсхила, но ее оспаривает — это сумел понять у ж е Аристофан в
«Лягушках».
П о к а идеал литературы остается нормативным, авторство есть в
некотором роде авторитет — но авторитет, оспаривающий другие, ему
подобные, и оспариваемый ими, осознанно пребывающий в состоянии
спора, и притом не временного — к а к и м б ы л к о н ф л и к т пророка и лже­
пророка в Ветхом Завете, — но д л я щ е г о с я , пока д л и т с я бытие куль­
туры.

ПРИМЕЧАНИЯ

1
Dempf 1964.
2
Формула, употребляемая по-еврейски в традиционных надписаниях этих
e
семидесяти трех псалмов, гласит: l dawid. Это может означать:
а) «Давида»;
б) «Давиду», «Для Давида»;
в) «О Давиде» (последнее значение вытекает из угаритских параллелей).
Применительно к псалмам подзаголовок «О Давиде» может иметь смысл:
«от лица Давида», «в применении к событиям жизни Давида» (в 13 случаях «над-
писания» псалмов прямо называют эти события, всякий раз в полном согласии с
биографией Давида, как она изложена в текстах, обозначаемых согласно право­
славной традиции как I—II Книги Царств, а согласно еврейско-масоретской и
западной традиции — как I—II Книги Самуиловы); в таком случае почитаемая
персона царя Давида служит обличием для скорбей и надежд коллективного «я»,
осуществляющего себя в сакральном действе псалмопения.
3
Пастернак 1991, с. 219.
4
Именно у Девтероисайи возникает столь важная для новозаветной пер­
спективы тема страждущего «отрока Господня» (42, 1—7; 52, 13—15; 53, 1—12).
5
Sellin — Fohrer 1969, S. 397—409.
6
Ср.: Коростовцев 1983, с. 62—64.
7
Принципиально важен именно момент рефлексии. Сам по себе феномен
индивидуальной манеры позволительно искать в самом что ни на есть архаичес­
ком или фольклорном примитиве; позволительно утверждать также, что любите­
ли словесного искусства эту манеру более или менее чувствуют — иначе они не
оказывали бы предпочтения одному мастеру этого искусства перед другим. Все
это, ненаучно выражаясь, старо как мир. Но вот момент, когда у какой-то группы
людей появляется охота по каким-то правилам обсуждать разницу между одной и
другой манерой и создавать для этого общезначимый набор понятий, — это мо­
мент переломный; есть великие культуры, которые проходят свой путь, так этого
момента и не переживая.
8
Нам приходилось не раз говорить о понятии подражания-состязания
(£т|А,соац- aemulatio), ключевом для всей поры рефлективного традиционализма,
но дополнительно важном для римской культуры. Ср., например: наст, изд.,
с. 146—157, особенно с. 148; Аверинцев 1989, с. 5—21, особенно с. 9—11.
9
Поучительный, красноречивый контраст — обсуждение (не вполне точ­
ной) цитаты из Книги Бытия, 1, 3 и 1, 9 в трактате «О возвышенном», 9, 9. В кои-
то веки несколько слов библейского текста попали в поле зрения греческого авто­
ра — и они немедленно стали предметом теоретико-литературной рефлексии.
10
Современный анализ данных о раввинской дидактике первой пол. I в. н.э.
заставляет еще выше оценивать новизну параболического стиля Иисуса; самые
ранние жанровые аналогии связаны с именами раввинов, живших несколькими
поколениями позже.
11
Это можно сравнить с отсутствием в Евангелиях описания внешности
Иисуса, контрастирующим с приверженностью к этой теме многочисленных ви­
зантийских апокрифов, но обретающимся в добром согласии с ветхозаветной тра­
дицией. Во всем Ветхом Завете мы находим лишь крайне односложную характе­
ристику внешности молодого Саула (I Кн. Царств 9, 2 — «красивый») и чуть
более развернутую справку о внешности молодого Давида (там же, 16, 12 — «бе­
локур, с красивыми глазами и приятным лицом»); но и это — исключения. Биб­
лейский стиль не любит описания, «экфрасиса» — безразлично, описания внеш­
ности или описания характерной манеры говорить. Описание предполагает взгляд
извне, оценивающий — даже при установке на похвалу, на восхищение, даже на
умиление; в терминах философии М. Бубера кто-нибудь мог бы сказать, что опи­
сываемое бытие — «оно», не «я и ты». Ср. нашу давнюю попытку в несколько
неакадемической манере рассуждать на эти темы: наст, изд., с. 13—75, специаль­
но с. 31—36.
12
Патриарх Фотий в IX в. разбирал и стиль апостола Павла (Amphilochia
XCI—ХСШ), и лексику I послания апостола Петра (Amphilochia LXXXVI) в кате­
гориях риторической теории. Это — не изолированный пример; ср.: наст, изд.,
с. 247—248.
13
Единственное исключение — определение того, что есть вера, в Послании
к евреям, памятнике, выделяющемся, как отмечал еще Эдуард Норден, норма­
тивно-эллинистическим характером своей стилистики: «Вера есть осуществление
чаемого и уверенность в невидимом» (II, I). Ср.: наст, изд., с. 236.
14
Когда такие характеристики все же появляются, происходит это на пери­
ферии повествования. Евангелие от Луки — опять-таки самое эллинистическое из
четырех Евангелий — дает энкомиастическую характеристику родителей Иоанна
Крестителя (1, 6); но аналогичной характеристики их сына — не говоря уже об
Иисусе Христе — мы не можем вообразить даже в нем. Оценочные эпитеты типа
«нечестивый», «богоненавистный» и т. п., требуемые в житиях для антагонистов
святого литературным этикетом, в Евангелиях также немыслимы.
15
Например, ни слова не сказано о психологии поступка Иуды Искариота;
загадка остается важным компонентом христианской культуры именно в своем
качестве загадки.
16
Очень яркий пример — восходящие к первой пол. II в. замечания Папия
Иерапольского (о неточной хронологии Марка, восходящей, по Папию, к практи­
ке изустных рассказов для нужд повседневного назидания, также, насколько можно
понять, о противоречивой истории становления греческой версии Матфея на осно­
ве семитического источника), которые приведены в «Церковной истории» Евсе-
вия Кесарийского (III, 39).
17
Достаточно вспомнить начальные слова Евангелия от Марка, которые от­
ражают раннее словоупотребление, хорошо известное из текстов Павловых посла­
ний.
18
Этот отход ощутим уже в труде Августина «О согласии евангелистов» (ок.
400 г.).
19
В качестве одного из бесчисленных примеров можно упомянуть универ­
сальное значение для средневековой культуры на Востоке и на Западе — текстов,
поставленных под защиту имени Дионисия Ареопагита, ученика ап. Павла (ср.
Деян. ап. 17, 34).
20
Характерна ссылка на Второзак. 31, 9.
21
Ср. Деян. ап. 4, 12: «Нет другого имени под небом, данного человекам,
которым надлежало бы спастись».
22
В наше время, обсуждая литературную жизнь античности (а также сре­
дневековья и даже раннего нового времени), анализируя и тем паче популяризи­
руя, как правило, акцентируют внимание на том, что отличает «их» от «нас», —
в частности, на неразвитости, неотчетливости, нестеснительности «их» понятий о
литературной собственности по сравнению с «нашими». Несомненно, открытие
Гуттенберга и затем капиталистическая формализация «авторского права» вплоть
до современного «копирайта» качественно изменили отнюдь не только юридичес­
кий аспект ситуации, но всю ситуацию в целом. И все же мы обязаны видеть
античность не только и не столько в контрасте с тем, что пришло много позже,
сколько на фоне того, что античности предшествовало и что с ней во времени
соседствовало. Уже многочисленные среди античных знатоков споры о том, что
автору принадлежало и что ему не принадлежало, свидетельствуют не только о
запутанности, но и о насущности, серьезности, остроте вопроса литературной соб­
ственности. О том же говорят характерные для греческой архаики попытки ме­
тить тексты той или иной словесной «печатью» (см. ниже второй раздел статьи).
23
После изобретения книгопечатания и других событий Нового времени ре­
цидивы «этиологического» подхода как сколько-нибудь массовое явление нор­
мально ограничены зоной «непечатного», «нецензурного». Сюда же относится ква­
зифольклор городской среды и особенно образованных слоев — остроты и анекдо­
ты; хорошо известна их «циклизация» вокруг имени того или иного локального
остроумца (например, вокруг имени Радека, — причем, после гибели последнего
и табуирования его имени, оно могло замещаться другим, но тоже начальствен­
ным, вообще, того же «порядка»). Исключительно энергичную реставрацию архаи­
ческих моделей — «самодревнейшего, давно изъятого из обихода», как говорил
черт Адриану Леверкюну, — и в этом пункте, как во многих других, осуществлял
зрелый тоталитаризм. Ему удалось, в частности, психологически восстановить
столь странную для нас парадигму авторитета, служащего для текста и героем, и
предполагаемым демиургом. В сущности, так уже было с «Кратким курсом исто­
рии ВКП(б)», являвшим собой и эпос о Сталине, и творение Сталина, а потому
«принадлежавшим» ему во всех смыслах сразу (точнее, в едином синкретическом
смысле). Но еще острее и постольку еще симптоматичнее было положение с био­
графией Сталина, красной книжечкой, имевшей под конец сталинской поры ста­
тус весьма важный. Неприлично (и преступно) было так прямо и предположить,
что Сталин сам и писал свою биографию; но еще неприличнее (и преступнее)
казалось в те времена — поставить вопрос о каком-то ином, т. е. более или менее
«профаническом» авторе текста столь сакрального. Так пародировалась ветхоза­
ветная модель: авторство сызнова исчезало и стушевывалось перед авторитетом,
сызнова в нем растворялось, нисходило в его первобытную бездну.
24
Настроение тысячелетней эпохи суммировал в начале ее заката Дион Хри-
состом: «Началом, срединой и завершением всего является Гомер, — и мальчику,
и мужу, и старцу он дает то, что каждый в силах взять у него» (речь XVIII, 8, пер.
М. Е. Грабарь-Пассек). Риторы не уставали цитировать Гомера как источник не­
погрешимо практичных советов на все случаи жизни; стоики при помощи аллего-
резы извлекали из него один натурфилософский тезис за другим.
25
Эллинистическая наука создала два характерных амплуа: «энстатиков»,
искавших у Гомера несообразностей, и «литиков», «разрешавших» недоумения.
26
В общей сложности сохранилось семь жизнеописаний Гомера, не считая
повествования о состязании Гомера и Гесиода. Все они в том виде, в котором
дошли до нас, принадлежат поре Римской империи, что, разумеется, отнюдь не
исключает использования более старых преданий.
27
В самом центре аристотелевской характеристики Гомера как идеального
представителя эпического жанра стоит противопоставление его поэм — прежде
всего «Илиады» — самому принципу «киклической» циклизации, т. е. тривиаль­
ной установке на внешнюю исчерпанность того или иного блока сюжетов: «Отто­
го-то Гомер <...> и здесь богоподобен по сравнению с другими: он не взялся сочи­
нять про всю войну, хоть она имела и начало и конец (ибо слишком она была бы
велика и неудобообозрима, а в умеренном объеме — слишком пестра и потому
запутанна), — нет, он взял одну лишь ее часть, а многими остальными воспользо­
вался как вставками для перебивки произведения (например, перечнем кораблей,
а также другими вставками). Остальные эпические поэты сочиняют об одном ге­
рое, об одном времени, а если об одном действии, то о многосоставном, как, на­
пример, сочинитель «Киприй» и «Малой Илиады» («Поэтика» 1459а30—37, пер.
М. Л. Гаспарова).
28
Ср.: Зайцев 1985.
29
Fr. 21 (29) [Diehl] (тюХКа \|/e-68ovTcu doiSoi); часто цитируется у античных авто­
ров, приводится как пословица.
30
Например, Ps.-Plat. de iusto 374а.
31
Epist. 146 (258, 3 G). Обзор истории этой топики см.: Toss/ 1992, р. 90—91.
32
Ale. fr. 428 L.-P.; Anacr. fr. 51 D.
33
Ср. Plut. de aud. poet. 12, 33A—B; Aelian. var. hist. X, 13.
34
См. Зайцев 1985, с. 137—138.
35
Anthol. Palat., IX, 359.
36
Об этом казусе и порождаемых им проблемах нам приходилось писать
(наст, изд., с. 00—00 и специально с. 00—00). Довольно часто в Палатинской
антологии авторство эпиграммы указывается как «неясное» ( C C 8 T | X , O V ) , Н О Э Т О про­
исходит со сравнительно неприметными образцами жанра; более приметные по­
лучают атрибуцию, подчас — как в этом случае — откровенно условную.
ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОДВИЖНОСТЬ КАТЕГОРИИ ЖАНРА:
ОПЫТ ПЕРИОДИЗАЦИИ

1
Мы не намерены напоминать, что к а ж д ы й л и т е р а т у р н ы й жанр есть
явление историческое, что ж а н р ы постепенно приобретают и накапли­
вают свои признаки — необходимые и достаточные у с л о в и я своей иден­
тичности, затем « ж и в у т » , разделяя участь всего живого, то есть терпя
изменения; иногда « у м и р а ю т » , у х о д я т из ж и в о г о литературного про­
цесса, иногда возвращаются к ж и з н и , обычно в преобразованном виде.
Говорить об этом — значит л о м и т ь с я в открытые двери. Например,
каждому литературоведчески грамотному человеку без дальнейших слов
ясно, что в словосочетаниях: « ж а н р ы древнегреческой хоровой л и р и ­
к и » , « ж а н р ы р и м с к о й л ю б о в н о й л и р и к и » , « ж а н р ы русской л и р и к и
X I X в . » — не т о л ь к о состав списка жанров, но и объем родового поня­
тия « л и р и к а » в к а ж д о м с л у ч а е и н о й . Н о как быть с объемом понятия
«жанр»?
Есть л и категория жанра в ее наиболее общем, обобщенном, аб­
страгированном виде, н е к и й инвариант, неподвижная точка отсчета,
относительно которой м о ж н о спокойно рассматривать движение кон­
кретных жанров, и л и она сама подвижна, подвержена принципиаль­
ным, и д у щ и м до самой сути и з м е н е н и я м , исторически обусловлена?
Когда вопрос поставлен так, снова спорить еще не о ч е м : всем в
принципе ясно, что к истине б л и ж е не первое, а второе. « В с е т е ч е т » , —
сказал Г е р а к л и т ; «все исторически о б у с л о в л е н о » , — гласит принцип
историзма. Все — значит, и категория л и т е р а т у р н о г о жанра. Д а ж е на­
правление модификаций этой категории, п о ж а л у й , заранее представи-
мо. Сначала она, как все на свете, проходит фазу становления, делает­
ся определеннее (что совпадает с прогрессирующей дифференциацией
конкретных ж а н р о в ) ; затем п р и с у щ а я ей нормативная жесткость пре­
одолевается, живой л и т е р а т у р н ы й процесс « л о м а е т жанровые к а н о н ы » .
Это все общие места современного теоретико-литературного созна­
ния, прописные и с т и н ы . . . П о ч е м у м ы не м о ж е м и м и удовлетвориться?
Во-первых, потому, что движение категории жанра предстает при
таком уровне точности как бесформенный эволюционный процесс, без
выясненных темпов и сроков, без вычлененных этапов. Категория жанра
исторически складывалась — и к к а к о м у ж е именно м о м е н т у сложи­
лась? Ж а н р о в ы е каноны « л о м а ю т с я » — начиная с к а к о г о времени? То,
что м о ж н о б ы л о б ы назвать профессиональным обыденным сознанием
литературоведа, неприметно приучается к м ы с л и , что гении всегда « л о ­
1
м а л и к а н о н ы » . У ж так и м , гениям, п о л а г а е т с я . Поворотные моменты
в истории конкретных жанров, когда за н е с к о л ь к о веков и л и за не­
с к о л ь к о десятилетий — в перспективе всеобщей истории литературы
крайне быстро — жанр утрачивает старую идентичности и обретает
новую, выяснены и л и подлежат выяснению. А поворотные моменты в
жизни самой категории жанра как простейшего элемента литерату­
ры — они выяснены?
Во-вторых, одно д е л о согласиться в общем, что категория жанра,
« ж а н р о в о с т ь » как таковая, тоже подвержена изменениям и обусловле­
на исторически; увы, совсем другое дело — сделать из этого п о л о ж е н и я
конкретные выводы д л я и з у ч е н и я и описания истории л и т е р а т у р ы .
Х о р о ш о еще, если историк литературы не забудет отметить, что для
античной литературы и л и — тут у ж никуда не деться — д л я литера­
2
туры к л а с с и ц и з м а категория жанра значит гораздо б о л ь ш е , чем для
современной. В остальном ж е слово « ж а н р » довольно невозмутимо при­
меняется к самым р а з л и ч н ы м я в л е н и я м . У ф о л ь к л о р а есть жанры; в
древнеегипетской литературе есть жанры; в античной и средневековой,
в ренессансной, барочной и классицистической литературах есть жан­
ры, в современной литературе есть жанры... Когда историк литерату­
ры употребляет столь привычное д л я него слово « ж а н р » , без которого
не построить даже самого элементарного литературоведческого выска­
зывания, смысловое наполнение этого термина обычно м ы с л и т с я зара­
нее известным. И то сказать, как спрашивать с практика истории ли­
тературы, например, с ориенталиста, с головой п о г р у ж е н н о г о в специ­
фические трудности своей профессии, начиная с я з ы к о в ы х , ч т о б ы он
к а ж д ы й раз отдавал себе отчет в изменчивом объеме понятия « ж а н р » ,
когда теория л и т е р а т у р ы не озаботилась дать ему достаточно четкую
сеть координат д л я измерения этого объема? А потому вторая из двух
неурядиц, о которых идет речь, связана с первой, вытекает из нее.
С не столь у ж е давнего времени, благодаря работам Д . С. Л и х а ч е ­
3
ва — о древнерусской л и т е р а т у р е , Б. Л . Рифтина — о китайской лите­
4 6
ратуре , А . Б. К у д е л и н а — об арабской п о э з и и , благодаря работам
некоторых д р у г и х отечественных ф и л о л о г о в , счастливо совместивших
в себе историков и теоретиков литературы, м ы по крайней мере привы­
к л и к м ы с л и об особом статусе жанра в традиционалистских литерату­
6
рах. Д л я этих литератур реабилитировано понятие канона ; оказывает­
ся, не всегда единственное назначение канонов состояло в том, чтобы
поскорее быть « с л о м а н н ы м и » . (Здесь уместно вспомнить и о в л и я н и и
7
общеэстетических идей А . Ф . Л о с е в а . ) Н о на сегодняшний день этого
мало. П о н я т и е канона, как и понятие традиционалистской литерату­
ры, нуждается в дифференциации. Есть канон и канон, и традициона­
л и з м традиционализму рознь.
Возьмем профессиональный опыт, который мне б л и ж е всего, —
опыт византиниста. Византийская литература — традиционалистская,
и в к а ж д о м из ее жанров полновластно господствует жанровый канон.
Но что это за жанры? Присматриваясь, м ы видим, что одни из них
были завещаны античной литературной традицией (например, эпиграм­
ма), между тем как другие б ы л и заново созданы д л я новых нужд, как-
то: д л я христианского к у л ь т о в о г о обихода (например, кондак и л и сти­
хира). И с т о р и к и византийской литературы спокойно говорят о « ж а н ­
ре» эпиграммы и « ж а н р е » стихиры, как если бы это б ы л и ж а н р ы в
одном и том ж е с м ы с л е слова — т о л ь к о один мирской, а другой сак­
ральный. Н о это не так. Эпиграмма определяется, распознается среди
других жанров и с к л ю ч и т е л ь н о по внутрилитературным критериям: это
стихотворение н е б о л ь ш о г о объема, написанное определенным разме­
ром — обычно л и б о элегическими дистихами, т. е. попарно чередую­
щимися гекзаметрами и пентаметрами, л и б о , что бывало гораздо чаще,
теми двенадцатисложными строками с ударением на предпоследнем
слоге, к а к и е в с и л у принятой условности заменяли византийцу ямби­
8
ческие т р и м е т р ы . Оно непременно основано на некоторой игре ума —
остроте, контрасте и л и парадоксе, а его тема относится к одному из
традиционных д л я эпиграммы разделов, в ы ч л е н я е м ы х в корпусе « П а -
латинской а н т о л о г и и » — эротика, насмешка, афористическое поучение
и т. п. Н и одного обязательного внелитературного признака у визан­
тийской эпиграммы нет. Напротив, стихира характеризуется не толь­
к о и даже не с т о л ь к о своими признаками как л и т е р а т у р н о г о текста
(объем, с и л л а б и ч е с к и й ритм и т. п . ) , с к о л ь к о своим местом внутри
к у л ь т о в о г о к о м п л е к с а текстов ( « ч и н о п о с л е д о в а н и я » , и л и « а к о л у ф и и »
б о г о с л у ж е н и я ) , то есть по внелитературному критерию, по которому
заодно производится д а л ь н е й ш а я к л а с с и ф и к а ц и я разновидностей сти­
х и р ы : например, есть « с т и х и р ы на х в а л и т н е х » — те, которые поются
вслед за стихами, взятыми из последних трех псалмов (где м н о г о раз
употреблен г л а г о л « х в а л и т ь » ) . Это значит, что стихира — не просто
иной, совсем иной жанр, ч е м эпиграмма, но в д р у г о м с м ы с л е жанр.
Структура византийской л и т е р а т у р ы б ы л а такова, что в ней на разных
ее « я р у с а х » одновременно сосуществовали р а з л и ч н ы е статусы жанра,
и л и , что то ж е , р а з л и ч н ы е этапы э в о л ю ц и и категории жанра. Заметим
вскользь, что игнорирование этого факта приводило к н е д о у м е н и я м , не
раз выражавшимся в научной литературе о византийской гимногра-
фии еще со времен зачинателей и з у ч е н и я последней В и л ь г е л ь м а Крис-
та и М и х а и л а Параникаса, которые более ста л е т тому назад п ы т а л и с ь
разобраться, на к а к и х , собственно, основаниях построена принятая у
византийцев гилйюграфическая жанровая система.
Все это тем важнее, что от объема понятия жанра всякий раз зави­
сит не т о л ь к о объем д р у г о г о фундаментального литературоведческого
понятия — п о н я т и я авторства, но и р е а л ь н ы й объем самого понятия
художественной л и т е р а т у р ы . М ы сказали, что стихира — в и н о м смыс­
л е жанр, чем эпиграмма. Н о это и в ином с м ы с л е художественная лите­
ратура (одно л о г и ч е с к и вытекает из д р у г о г о ) . С точки зрения самого
византийца эпиграмма и стихира противостоят друг д р у г у не с т о л ь к о
как мирская и сакральная литература, с к о л ь к о как литература и не­
литература. Определенные требования (прежде всего « а т т и ч е с к и й » пу­
ризм л е к с и к и , а также принадлежность л и б о к прозе, соответствую­
щ е й античному представлению о таковой, л и б о к квантитативной поэ­
зии, основанной на чередовании д о л г и х и к р а т к и х слогов, но ни в коем
9
случае не к с и л л а б и ч е с к о й п о э з и и ) , маркировавшие д л я византийца
специфически художественный характер текста, к с т и х и р е не предъ­
являлись.
Этот пример интересен тем, что вскрывает неоднородность статуса
жанра в с и н х р о н и ч е с к о м разрезе. Н о наше внимание д о л ж н о быть уде­
лено прежде всего диахронической эволюции категории жанра.

2
Коренные изменения, затрагивающие самую суть категории жанра, а
значит, и о б ъ е м понятия художественной литературы, несравнимо бо­
лее редки, ч е м изменения в бытии о т д е л ь н ы х жанров. И все ж е они
происходят. Вопрос: когда именно и к а к и е именно?
Я у ж е п ы т а л с я ответить на этот вопрос, правда, сугубо предвари­
тельно, в м о е м в с т у п л е н и и к к о л л е к т и в н о м у труду « П о э т и к а древне­
1 0
греческой л и т е р а т у р ы » . Я постараюсь как м о ж н о меньше повторять
это вступление, х о т я не смогу избежать этого абсолютно.
Очевидно, исходная точка всякого историко-литературного разви­
тия — синкретическое единство словесного искусства и обслуживае­
мых и м в н е л и т е р а т у р н ы х ситуаций, прежде всего бытовых и к у л ь т о ­
вых (в у с л о в и я х , когда быт и к у л ь т — более и л и менее одно и то ж е ) . В
некоторой ситуации уместно вести себя так, в другой — иначе; и жан­
ры словесного искусства, ф о л ь к л о р н о й и письменной «предлитерату-
п
р ы » определяются именно из этой внелитературной уместности. Ч т о
есть, например, причитание (по-гречески — Gpfivoq, в Б и б л и и —
qinah)? Т о , что в ы к л и к а е т с я в ситуации к о л л е к т и в н о й скорби, общин­
ного траура и в ы к л и к а е т с я с определенными жестами, например, уда­
рами в грудь, с определенными интонациями, например, напевными
или речитативными и т. п. Н и ситуации, ни жестов, ни интонаций
нельзя в ы к и н у т ь из характеристики жанра. В быту архаической Гре­
ции O K O A I O V — песня, к о т о р у ю поет участник застолья, держа в руках
передаваемую по к р у г у ч а ш у и л и миртовую ветвь; и снова ритуализо-
ванная обстановка пира и движение поочередно о б х о д я щ е г о участни­
ков предмета, у к а з ы в а ю щ е е , к о м у петь, входят в характеристику жан­
ра. Д у р а к из сказки, который вел себя на свадьбе, как на похоронах, а
на похоронах, как на свадьбе, — абсолютный антиидеал традиционно­
го общества, как б ы фотографический негатив творимого им типа пове­
дения — а т а к ж е творимого в нем типа словесного искусства. Послед­
нее б о л ь ш е всего озабочено тем, чтобы вести себя на свадьбе, как на
свадьбе, а на похоронах, как на похоронах. Ж а н р о в ы е правила на этом
этапе — непосредственное продолжение правил бытового п р и л и ч и я и л и
сакрального р и т у а л а . И м е н н о поэтому они никогда не э к с п л и ц и р у ю т с я
в теоретической форме.
Таково словесное искусство в пределах ф о л ь к л о р а . Т а к о в ы ж е в
общем, л и т е р а т у р ы древнего Б л и ж н е г о Востока и архаической Г р е ц и и .
Н е будучи ориенталистом, не решаюсь привлекать д л я сравнения то,
что б ы л о д а л ь ш е в восточном направлении; х о т е л о с ь б ы , ч т о б ы ориен­
талисты восприняли эту статью, как вопрос, обращенный к н и м . Л и ш ь
относительно И н д и и у меня есть подозрение, что она у ж е в древности
в ы ш л а за пределы такого состояния литературы вообще и жанра в част­
ности; подозрение это будет высказано ч у т ь н и ж е , вообще ж е об Индии
следует говорить и н д о л о г а м .
Н е о б х о д и м а я оговорка: по мере у с л о ж н е н и я и у т о н ч е н и я словес­
ной к у л ь т у р ы возникали и такие жанры, в которых ритуально-быто­
вой характер не и м е л г у с т о т ы и вещественности, п р и с у щ и х ему в том
ж е причитании, но выступал относительно разреженным и развещест-
в л е н н ы м : таков эпос от « Г и л ь г а м е ш а » до « И л и а д ы » и « О д и с с е и » , та­
ковы ц и к л ы дидактических афоризмов от « И з р е ч е н и й П т а х х о т е п а » до
« К н и г и Притчей С о л о м о н о в ы х » и сентенций Семи Мудрецов Э л л а д ы .
И все ж е это тексты, жанровая детерминация которых не сводима к
реальности самой л и т е р а т у р ы . Например, стиховой ритм « К н и г и При­
тчей С о л о м о н о в ы х » и даже гекзаметры « И л и а д ы » — еще не самодоста­
точный л и т е р а т у р н ы й факт « м е т р и к и » , но отражение того обстоятель­
ства, что афоризмы Б и б л и и ж и л и в церемониальном речитативе « м у д ­
р е ц о в » , а эпос Гомера — в распеве аэдов. Да, у ж е на этом этапе «пред-
л и т е р а т у р а » все б о л ь ш е становилась литературой (иначе она никогда
не стала бы таковой, и говорить б ы л о бы не о ч е м ) . Н о это б ы л а л и ш ь
1 2
литература « в с е б е » , еще не литература « д л я с е б я » , т. е. не литерату­
ра, которая выработала б ы свое самосознание, свою р е ф л е к с и ю , кото­
рая в з г л я н у л а бы на себя самое в зеркало к р и т и к и и теории, то есть
сознательно п о л а г а л а бы и конституировала бы себя как л и т е р а т у р у .
И вот подтверждение т о м у : стоит на этом этапе жанровой номен­
к л а т у р е отойти от бытового и р и т у а л ь н о г о обихода, как в ней становит­
ся очень трудно разобраться, и это трудность объективная. Твердые
критерии пока даются л и ш ь внелитературной р е а л ь н о с т ь ю . Вернемся
к нашему примеру: ясно, что есть причитание, п о с к о л ь к у ясно, при
каких обстоятельствах оно уместно. Н о б и б л е й с к и е дидактические афо­
ризмы обозначаются древнееврейским словом m a s a l которое одновре­
менно означало т а к ж е « п р и т ч у » , « и н о с к а з а н и е » , « а л л е г о р и ю » , в кон­
це концов — в с я к у ю и г р у м ы с л и , о б л е ч е н н у ю в слово, « к о н ч е т т о » .
Потребности в ч е т к о м размежевании жанров нет, потому что еще нет
специального м ы ш л е н и я в жанровых к а т е г о р и я х .
Д л я л и т е р а т у р ы , которая у ж е есть « л и т е р а т у р а - в - с е б е » , но не « л и -
тература-для-себя», п р и в ы ч н у ю нам категорию авторства заменяет ка­
тегория авторитета (не с л у ч а й н о эти слова э т и м о л о г и ч е с к и связаны
13
между с о б о й ) . Ч т и м о е и м я прикрепляется к ч т и м о м у тексту как ри­
туальный знак его чтимости ( « Д а в и д о в ы п с а л м ы » , « Г о м е р о в ы г и м н ы » ) ,
во всяком с л у ч а е , его традиционной апробированности ( « Э з о п о в ы бас­
н и » ) . В этой связи н у ж н о подчеркнуть, что категория авторитета дей­
ствует отнюдь не т о л ь к о применительно к сакральной литературе. Впол­
не « м и р с к и е » традиции в области литературной формы тоже д о л ж н ы
быть поставлены под знак авторитетного имени — «сапфическая стро­
фа», « а л к е е в а с т р о ф а » , — и это по той же причине, по которой этиоло­
гический миф возводит л ю б о е явление и л ю б о е обыкновение к л и ч н о й
инициативе бога и л и героя. У Аристофана в « Л я г у ш к а х » Дионис спра­
шивал о п р о и с х о ж д е н и и п л а т ы размером в два обола загробному пере­
1 4
возчику Х а р о н у : Г е р а к л отвечал: « В в е л Т е с е й » . Так на вопрос о про­
исхождении метрической с х е м ы строфы м о ж н о б ы л о ответить: « В в е л
А л к е й » , « В в е л а С а п ф о » , — и общественное функционирование такого
ответа а б с о л ю т н о не зависело от того, действительно л и э о л и й с к и е поэ­
ты б ы л и создателями этих с х е м и л и н а ш л и и х у ж е созданными.
Это состояние л и т е р а т у р ы я п р е д л о ж и л обозначать как состояние
16
дорефлективного традиционализма .
В р е з у л ь т а т е аттической и н т е л л е к т у а л ь н о й р е в о л ю ц и и V — I V вв.
до н.э., завершившейся к о временам А р и с т о т е л я , дорефлективный тра­
диционализм б ы л преодолен. Литература впервые осознала себя самое
и тем с а м ы м впервые конституировала себя самое именно как литера-
Т
УРУ> т. е. автономную реальность особого рода, о т л и ч н у ю от всякой
иной реальности, прежде всего от реальности быта и к у л ь т а . К и с х о д у
эллинской к л а с с и к и это самоопределение л и т е р а т у р ы оформилось в
рождении поэтики и риторики — литературной теории и литературной
к р и т и к и ; отнюдь не с л у ч а й н о подъему философской г н о с е о л о г и и и л о ­
г и к и , то есть обращению м ы с л и на самое себя, отвечает обращение
м ы с л и на свое инобытие в слове. Оба события г л у б о к о связаны между
16
с о б о й . А р и с т о т е л ь , отец европейской л о г и ч е с к о й традиции, — одно­
временно автор « П о э т и к и » и « Р и т о р и к и » . ( В древней И н д и и выходу к
г н о с е о л о г и ч е с к о й п р о б л е м е т а к ж е соответствовало р о ж д е н и е теории
я з ы к а и теоретической п о э т и к и . )
Литература остается традиционалистской; но это у ж е рефлектив­
ный традиционализм.
Перед л и ц о м н а л и ч и я рефлексии и л и самой возможности рефлек­
сии простейшие компоненты б ы т и я л и т е р а т у р ы не м о г л и оставаться
п р е ж н и м и . Ж а н р получает характеристику своей с у щ н о с т и у ж е не из
внелитературных ситуаций, но из собственных л и т е р а т у р н ы х норм,
к о д и ф и ц и р у е м ы х теорий. Ж а н р о в ы е правила — словно к о н с т и т у ц и я
независимого, суверенного государства. Теоретик выступает в р о л и за­
конодателя. К а к и м д о л ж е н быть герой трагедии? « . . . Н е следует, ни
чтобы достойные л ю д и я в л я л и с ь переходящими от счастья к несчастью,
так как это не страшно и не ж а л к о , а т о л ь к о в о з м у т и т е л ь н о ; ни чтобы
дурные л ю д и п е р е х о д и л и от несчастья к счастью, ибо это у ж более
всего ч у ж д о трагедии, так как не включает ничего, что н у ж н о , — ни
ч е л о в е к о л ю б и я , ни сострадания, ни страха; ни чтобы с л и ш к о м дурной
человек п е р е х о д и л от счастья к несчастью, ибо такой склад х о т ь и
в к л ю ч а л б ы ч е л о в е к о л ю б и е , но не в к л ю ч а л бы ни страха, ни сострада­
ния, и б о сострадание бывает л и ш ь к н е з а с л у ж е н н о страдающим, а
страх — за подобного себе, стало быть, такое событие не вызовет ни
сострадания, ни страха. Остается среднее м е ж д у этими крайностями:
такой человек, который не отличается ни добродетелью, ни правед­
ностью, и в несчастье попадает не из-за порочности и п о д л о с т и , а в
17
с и л у какой-то о ш и б к и , быв до этого в в е л и к о й славе и с ч а с т и и . . . »
К а к и м д о л ж е н быть сюжет трагедии? « Н е о б х о д и м о , ч т о б ы х о р о ш о со­
ставленное сказание б ы л о скорее простым, чем < . . . > двойным и чтобы
перемена в нем п р о и с х о д и л а не от несчастья к счастью, а, наоборот, от
счастья к несчастью, и не из-за порочности, а из-за б о л ь ш о й ошибки
человека такого, как сказано, а е с л и не такого, то скорее л у ч ш е г о , чем
х у д ш е г о . . . С точки зрения искусства л у ч ш а я трагедия — это трагедия
1 8
именно такого с к л а д а » . Знаменательны слова « с точки зрения искус-
ства» (ката TT)V xi%vT]v). П о с л е того, как законы жанра сформулированы,
от произведения требуется как м о ж н о более отчетливая жанровая иден­
тичность; по этой л о г и к е х о р о ш а я трагедия есть « т р а г и ч н е й ш а я » тра­
гедия. Определив свою программу, А р и с т о т е л ь заключает: « . . . н а сце­
нах и в состязаниях именно такие трагедии к а ж у т с я трагичнейши­
1 9
ми» .
Сама н о м е н к л а т у р а античных жанров, в своем л е к с и ч е с к о м соста­
ве с л о ж и в ш а я с я до этого поворота, а затем энергично переосмысленная
под его воздействием, д о н е л ь з я н а г л я д н о фиксирует сдвиг во взгляде
на в е щ и . Н а п р и м е р , та ж е « э п и г р а м м а » , по б у к в а л ь н о м у с м ы с л у слова
« н а д п и с ь » на камне и л и и н о м предмете, отныне прежде всего « м а л а я
форма», п р и н а д л е ж а щ а я л и р и ч е с к о м у роду и о б л а д а ю щ а я определен­
ными характеристиками со стороны ее л и т е р а т у р н о г о о б л и к а — объем,
метр, топика.
К а т е г о р и я авторства отныне соотносится с характерностью инди­
2 0
видуальной манеры, и н д и в и д у а л ь н о г о с т и л я . А в т о р потому и автор,
что не п о х о ж на д р у г о г о автора, и знаток ( е щ е одна новая фигура,
порожденная фактом литературно-критической р е ф л е к с и и ) всегда су­
меет распознать его р у к у . И все ж е категория жанра остается на ста­
дии рефлективного традиционализма куда более существенной, весо­
мой, р е а л ь н о й , н е ж е л и категория авторства; ж а н р как бы имеет свою
собственную в о л ю , и авторская в о л я не смеет с ней спорить. А в т о р у
для того и дана его индивидуальность, его характерность, чтобы участ­
вовать в « с о с т я з а н и и » со своими предшественниками и последователя­
ми в рамках единого жанрового канона, т. е. есть по одним правилам
игры. П о н я т и е « с о с т я з а н и я » (греч. £пАлхтц, л а т . aemulatio) — одна из
важнейших у н и в е р с а л и й ж и з н и л и т е р а т у р ы под знаком рефлективно­
21
го т р а д и ц и о н а л и з м а . Она с л у ж и т в а ж н ы м фактором непрерывности
среди с м е н ы б о л ь ш и х и н е п о х о ж и х друг на друга эпох: э л л и н и з м и
Рим, средневековье и Ренессанс, барокко и к л а с с и ц и з м .
Д л я этих эпох сохраняет с и л у статическая к о н ц е п ц и я жанра как
устойчивых правил и г р ы , в к о т о р у ю м о ж н о играть с у д а л е н н ы м и во
времени партнерами. Это ж а н р как литературное « п р и л и ч и е » (греч. то
Ttpenov) в контексте п р о т и в о п о л о ж е н и я « в о з в ы ш е н н о г о » и « н и з м е н н о ­
г о » , как-то соотнесенное с сословным п р и н ц и п о м : но п р и л и ч и е именно
литературное, существенно о т л и ч н о е от всякого иного, бытового и л и
ритуального. С такой концепцией жанра неразрывно связаны два дру­
гих признака рефлективно-традиционалистской к у л ь т у р ы :
— неоспоримость идеала передаваемого из п о к о л е н и я в поколение
и кодифицируемого в нормативистской теории ремесленного у м е н и я

— господство так называемой рассудочности, т. е. ограниченного


рационализма, именно в с и л у соблюдения фиксированных границ не
полагающего собственной диалектической противоположности — того
протеста и мятежа против « р а с с у д о ч н о с т и » , который заявил о себе в
сентиментализме, в движении « б у р и и н а т и с к а » , а вполне отчетливо
выразил себя в романтизме.
Общий принцип такого рода литературы я п о з в о л и л себе назвать
риторическим, что в предлагаемой терминологической системе равно­
значно понятию рефлективного традиционализма.
Разумеется, если такая характеристика относится к такому огром­
ному ряду эпох, а впрочем, даже к к а к о й - л и б о одной эпохе, но взятой
в ц е л о м , она требует оговорок. Одна из таких оговорок — указание на
то обстоятельство, что переход от дорефлективного традиционализма к
рефлективному не может охватить всю с у м м у жанров и тем более кон­
кретных произведений. Остаются виды словесного искусства, так и не
п о л у ч а ю щ и е эмансипации от бытового и л и р и т у а л ь н о г о контекста, а
потому остающиеся на стадии дорефлективного традиционализма. Осо­
бенно явственен возврат к этой стадии в к у л ь т о в о й литературе христи­
анского средневековья (вспомним сказанное выше о с т и х и р е ) . Послед­
ствия рефлексии — это объективные последствия субъективного акта:
если литература конституировала себя тем, что осознала себя как л и т е ­
ратуру, то из этого вытекает, что так называемые низовые ж а н р ы (на­
пример, «необработанная» проза некоторых мемуарных текстов, « К н и ­
га о моей ж и з н и » Тересы де Х е с у с , 1562—1565, но т а к ж е шванков и
т. п . ) , с нашей, современной точки зрения представляющие собой под­
час весьма интересную и высококачественную литературу, но не осоз­
нававшиеся и л и неотчетливо осознававшиеся как литература, объек­
тивно оказались за некоей чертой. Действие риторического принципа в
них хотя н и к о и м образом не и с к л ю ч е н о , однако непоследовательно и
необязательно. Они м о г л и д о л ь ш е всего удерживать признаки предыду­
щей, дорефлективной стадии; они ж е п о с л у ж и л и д л я подспудного вы-
зревания и накапливания возможностей с л е д у ю щ е й , у ж е не традицио­
налистской стадии. П о пословице, у семи нянек — дитя без г л а з у , а у
этой нелитературы нянек не б ы л о вовсе. Низовые жанры б ы л и запуще­
ны, а потому свободны. Оговорка к оговорке: семь нянек и отсутствие
нянек, полное господство ш к о л ь н о й жанровой правильности и полное
ее отсутствие — л о г и ч е с к и е пределы реальности; но конкретные явле­
ния располагаются в середине.
И еще одна оговорка: начиная с Ренессанса, заметны какие-то при­
меты конца риторического принципа. Выразимся осторожнее: если брать
эти явления сами по себе и в перспективе своего времени, они едва л и
читаются как предвосхищения нового состояния литературы. Н о зад­
ним ч и с л о м трудно прочитать их иначе. Сюда относятся, например,
« О п ы т ы » Монтеня, 1580: если Тереса ничего иного не ж е л а л а , как
исполнить свое монашеское послушание и дать в руки м л а д ш и м се­
страм сугубо у т и л и т а р н у ю информацию о своем духовном опыте, то
Монтень совершенно сознательно избирает безыскусственность и не­
принужденность как литературную позицию и последовательно осу­
ществляемый способ являться перед читателем. Правда, на это м о ж н о
возразить, что традиционная риторика б ы л а не так проста, чтобы не
додуматься еще в античные времена до идеала обдуманной и намерен­
ной небрежности, искусственной безыскусности — ахрёХеш. С этим воз­
ражением полезно считаться; но так л и много оно значит? П о л о ж и м ,
непринужденность Монтеня на некотором уровне сопоставима с рито­
рической d(peX,eioc К л а в д и я Элиана и ему подобных; но разве она может
быть сведена к этому уровню? Время Монтеня — не время Элиана.
Через два десятилетия после первой п у б л и к а ц и и « О п ы т о в » такие свя­
щенные д л я риторической к у л ь т у р ы вещи, как условная элоквенция и
условная дидактика, неожиданно предстанут у Ш е к с п и р а в речах П о ­
лония как п о с т ы л ы й абсурд. Современник Ш е к с п и р а — Фрэнсис Бэ­
кон, впервые оспоривший тот тип дедуктивного, с и л л о г и с т и ч е с к о г о ,
«схоластического» м ы ш л е н и я по образу формально-логической, гео­
метрической и л и юридической парадигматики, за которым стоит гно­
сеология, принципиально и последовательно полагающая познаваемым
22
не частное, но о б щ е е , и который является предпосылкой риторичес­
23
кого воображения, тоже идущего от родового к к о н к р е т н о м у . Наконец,
примерно через столетие после Тересы явятся « М ы с л и » П а с к а л я —
книга, оставшаяся незаконченной ввиду смерти автора, но и по каким-
то собственным внутренним законам: с точки зрения традиционной
концепции жанра книга без жанра, книга несделанная, несостоявшая­
ся, так сказать, некнига, нелитература, которая, однако, оказалась
самым ж и з н е н н ы м шедевром века. П а с к а л ь писал: « И с т и н н о е красно­
речие смеется над к р а с н о р е ч и е м » . И еще: « В с е л о ж н ы е красоты, кото­
рые м ы порицаем в Ц и ц е р о н е , находят почитателей, и во множестве»
(Pensees sur 1'esprit et sur le style). Д л я гуманистов к у л ь т цицероновского
красноречия стоял вне дискуссий; П а с к а л ь пожимает п л е ч а м и — « л о ж ­
ные к р а с о т ы » , проблема т о л ь к о в том, как это они находят почитате­
лей! К а ж е т с я , будто не так далеки времена, когда слово « р и т о р и к а » и
словосочетание « о б щ е е м е с т о » станут бранными.
Н о эти времена б ы л и еще не так б л и з к и . Н а с т о я щ и е , недвусмыс­
л е н н ы е признаки нового состояния л и т е р а т у р ы обнаруживаются л и ш ь
во второй половине X V I I I в., причем одним из в а ж н е й ш и х симптомов
был подъем романа, самым своим присутствием, как показал М . М . Бах­
тин, разрушавшего традиционную систему жанров и, что еще важнее,
самое к о н ц е п ц и ю жанра как центральной и стабильной теоретико-ли­
тературной категории.

ПРИМЕЧАНИЯ

1
Само понятие «гения» стало общим достоянием культурной Европы в пору
предромантизма, руссоизма, «бури и натиска» как боевой клич борьбы против
школьных правил, за высвобождение творческой субъективности. Оно распро­
странялось вместе с неподстриженными «английскими» садами из Великобрита­
нии («Опыт о гении» А. Джерарда 1774 г., повлиявший на немецких мыслителей
и поэтов конца XVIII в.). По Канту, гений есть «образцовая оригинальность при­
родного дарования субъекта в свободном употреблении своих познавательных сил»
(«Критика способности суждения», § 49), инстанция, через которую «природа
дает правила искусству» (там же, § 46). Категория «гения» столь же необходима
с этого времени, сколь непонятной и ненужной была до того, если, конечно, мы
будем понимать это слово во всем богатстве его исторически сложившихся смы­
словых моментов, а не просто как «очень большое дарование»; последнее было
предметом мысли с давних пор.
2
Особая роль жанра в эстетике классицизма и классицизма в истории жан­
ра отмечается во всех справочных изданиях и общих курсах. Сошлемся на статьи
«Жанр» в КЛЭ (М., 1964, т. 2, стб. 914 и др.) и БСЭ (М., 1972, т. 9, с. 121). Хотя
традиционная система жанров в наиболее общих своих основаниях возникла еще
в классической древности, именно в классицизме она приобрела свою окончатель­
ную форму как классификация литературных «родов» и «видов».
3
Лихачев 1958, 1962, 1965, 1967, 1973 и др.
4
Рифтин 1979.
5
Куделин 1983.
6
В этом отношении знамением времени был коллективный труд: Пробле­
мы канона в древнем и средневековом искусстве Азии и Африки. М., 1973.
7
Ср.: Лосев 1964, 1973.
8
Ср.: Hunger 1978, Bd. 2, S. 91—93. Эпиграммы, написанные иными размера­
ми, например сплошными пентаметрами, являли собой просто раритеты и соот­
ветственно воспринимались.
9
Как известно, в силу изменений, произошедших в греческом языке, для
византийского уха звучала только силлабическая или силлабо-тоническая поэ­
зия; но византийская риторическая теория признавала только старую квантита­
тивную метрику, обращавшуюся только к глазу и рассудку читателя. Поэтому
теория игнорировала грандиозный феномен византийской гимнографии, посколь­
ку Роман Сладкопевец и его последователи, отступив от мертвых метрических
правил, творили нечто, не укладывавшееся ни в представления о стихе, ни в
представления о прозе, — нечто несуществующее, нелитературу.
'" См. наст, изд., с. 146—157.
11
Однажды я предложил называть предлитературу старым словом «словес­
ность», резервировав термин «литература» для явления, достигшего автономии
(см. наст, изд., с. 13—75). Разумеется, стоять за само это слово у меня нет ника­
кого желания; но слишком безразличное, слишком невозмутимое пользование
словом «литература» имеет свои неудобства. Ведь мы не называем архаические
формы житейской или сакральной мудрости «философией» — и правильно де­
лаем.
12
Пользование гегелевскими терминами имеет два основания: во-первых,
терминам этим нельзя отказать в четкости, во-вторых, они достаточно популяр­
ны, чтобы быть общепонятными. Во избежание недоразумений отметим, что по­
зволили себе применить несколько терминов, не обязывая себя к специфически
«гегельянскому» образу мысли.
1 3
См.: Аверинцев, Роднянская 1978.
14
Ranae, 142.
15
Наст, изд., с. 150; Awerintzew 1979, S. 267—270.
16
См.: Аверинцев 1979, с. 41— 81.
17
Аристотель. Поэтика, гл. 13; пер. М. Л. Гаспарова (Аристотель 1978,
с. 130—131).
18
Там же, с. 131.
19
Там же, с. 132.
20
Ср. наст, изд., с. 27—31.
21
Ср. наст, изд., с. 148.
22
«Всякое определение и всякая наука имеют дело с общим» (Аристотель
1976, с. 273).
23
См. наст, изд., с. 151—153.
АНТИЧНАЯ РИТОРИКА
И СУДЬБЫ АНТИЧНОГО РАЦИОНАЛИЗМА

У слов — своя судьба. П о и с т и н е примечательно постоянство, с кото­


рым термины определенного ряда тяготеют к негативному переосмыс­
л е н и ю . Над этим фактом стоит задуматься.
Самым первым в европейской традиции обозначением профессио­
нально п р а к т и к у е м о г о и профессионально преподаваемого, а значит,
формализованного у м е н и я умствовать и говорить б ы л о слово « софисти­
1
к а » ; и оно п р и о б р е л о одиозный привкус еще д л я самой античности .
Впоследствии единое в р у к а х софистов искусство убедительности раз­
делилось надвое. У м е н и е владеть словом с античных времен называ­
лось « р и т о р и к о й » ; формализованная м ы с л и т е л ь н а я работа с соблюде­
нием ш к о л ь н ы х (scholasticus) т е х н и ч е с к и х правил в средние века назы­
2
валась « с х о л а с т и к о й » . В Новое время, особенно в X I X в., оба слова
3
широко у п о т р е б л я л и с ь как бранные ; они у п о т р е б л я ю т с я так и до сих
4
пор . Н е т п р и ч и н отвергать общеизвестные объяснения судьбы этих
терминов — п о н я т и е с х о л а с т и к и стало жертвой новоевропейского на­
тиска на средневековый догматизм, понятие риторики оказалось ском­
прометировано « с к л е р о з о м » позднего к л а с с и ц и з м а . Все это так, но вот
что л ю б о п ы т н о : процесс продолжается, он идет д а л ь ш е , он готов захва­
тывать новые слова, у ж е не отягченные историческими реминисцен­
циями. Н а ч н е м с р и т о р и к и . Р и т о р и ч е с к и й профессионализм замещен
в нашей к у л ь т у р е профессионализмом л и т е р а т у р н ы м : что же, слово
« л и т е р а т у р а » еще не с т а л о ругательством повсеместно, однако со вре­
6 6
мен Вер л е н а вполне м о ж е т у п о т р е б л я т ь с я как таковое ; а быть обви­
ненным в « л и т е р а т у р н о с т и » , тем паче в « л и т е р а т у р щ и н е » — не л у ч ш е ,
чем в « р и т о р и ч н о с т и » . Тот ж е одиозный ореол л е г к о возникает и о к о л о
других слов. Скажем, греческому слову « с о ф и с т » , по буквальному смыс­
л у означающему профессионала, ч ь я профессия — « м у д р о с т ь » ( « с о -
ф и а » ) , д о в о л ь н о точно соответствует современное международное слово
« и н т е л л е к т у а л » ; к а ж д ы й знает, что по-русски оно употребляется почти
всегда с иронией. П о л о ж и м , права этого варваризма в р у с с к о м языке
по сие время с о м н и т е л ь н ы ; но вот слово « и н т е л л и г е н т » — давно уже
неоспоримо русское, несмотря на л а т и н с к и й корень; Бодуэн де Куртэ-
не ввел его в четвертое издание словаря Д а л я , иностранцы употребля­
ют транскрибированное латиницей intelligentsia как намеренный русизм.
Сегодня возможность негативного о с м ы с л е н и я термина « и н т е л л и г е н т » ,
в общем, отступила — м ы как раз переживаем реакцию на десятиле­
тия идеологически мотивированных насмешек над и н т е л л и г е н т а м и как
« х л ю п и к а м и » и « н ы т и к а м и » , по своей частотности в я з ы к е прессы
« и н т е л л и г е н т н о с т ь » стоит рядом с « д у х о в н о с т ь ю » , — однако вот что
писал почти семьдесят л е т тому назад такой несомненный представи­
т е л ь старой р у с с к о й и н т е л л и г е н ц и и в л у ч ш е м с м ы с л е слова, как
М . О. Гершензон, возражая В я ч . Иванову, ч е л о в е к у тоже достаточно
« и н т е л л и г е н т н о м у » : « В ы сердитесь: дурной знак < . . . > Д а ж е браните
7
меня и н т е л л и г е н т о м » . Да и в современном нашем я з ы к е « и н т е л л и ­
г е н т н ы й » — похвала, но « и н т е л л и г е н т с к и й » — чаще всего порицание.
Добавим, что слово « р а ц и о н а л и с т » все чаще у п о т р е б л я е т с я сегодня
как эвфемизм д л я обозначения человека, обвиняемого в расчетливос­
ти, может быть, и меркантильности, в цинизме, в х о л о д н о с т и и сухос­
ти. У ж е с л и « р а ц и о н а л и с т » — значит, нет ничего святого. Е с л и такое
словоупотребление — новшество, то ведь у « р а з у м а » (intellectus, Vernunft)
еще со времен немецкого классического идеализма б ы л н и з ш и й двой­
ник — « р а с с у д о к » (ratio, Verstand); если быть « р а з у м н ы м » похвально,
то быть « р а с с у д о ч н ы м » дурно. Характерно, что э т и м о л о г и я ни в рус­
ском, ни в д р у г и х я з ы к а х не дает достаточной опоры д л я оппозиции
8
« р а з у м — р а с с у д о к » ; просто понадобился л е к с и ч е с к и й д у б л е р со зна­
к о м неполноценности, так сказать, « м а л ь ч и к д л я б и т ь я » в мире поня­
9
т и й . В о б щ е м , трудно не вспомнить д л я ш у т л и в о й п а р а л л е л и приводи­
м ы е н е м е ц к и м ф и л о л о г о м Ф . Дорнзейфом во введении к его лексико­
л о г и ч е с к о м у труду примеры постепенной компрометации изначально
н е й т р а л ь н ы х обозначений д л я л и ц духовного звания (Pfaffe, ср. рус.
« п о п » ) и д л я л и ц ж е н с к о г о пола (Weib/Weibsbild, ср. р у с . « б а б а » , осо­
1 0
бенно D i m e , ср. р у с . « д е в к а » ) . . . Судьба и н т е р е с у ю щ и х нас слов такая
ж е . Слова п р и н у ж д е н ы расплачиваться собственным « д о б р ы м именем»
за чрезмерный ценностный ореол вокруг к у л ь т у р ы м ы с л и и речи, как
они расплачиваются за избыток почтения перед с в я щ е н н о с л у ж и т е л е м
или за избыток обаяния женственности. Это своего рода семасиологи­
ческая Немесида.
В такой ш у т к е есть серьезный с м ы с л , но все ж е ш у т к а остается
шуткой. Когда м ы пытаемся сделать серьезные выводы, общность судьбы
терминов, х а р а к т е р и з у ю щ и х в разные эпохи европейской к у л ь т у р ы
профессиональный и формализованный подход к м ы с л и и речи, за­
ставляет прежде всего иного задуматься над общностью и х значения:
«софист» и « с х о л а с т » , « р и т о р » и « л и т е р а т о р » предстают в единстве, в
контексте своих т и п о л о г и ч е с к и х и генетических связей. П р о д у м ы в а я
все и м п л и к а ц и и этого б о л ь ш о г о контекста, м ы совершаем ряд объек­
тивных, безоценочных с у ж д е н и й . От н и х м ы м о ж е м , если захотим,
перейти к с у ж д е н и я м оценочным, интерпретируя вышеописанное об­
ращение с терминами, скажем, как н е о б х о д и м у ю з а щ и т у м ы с л и про­
тив ее ж е разросшегося и ставшего непозволительно автономным ин­
струментария, и л и , напротив, как проявление деструктивной вражды
к и н т е л л е к т у а л ь н о й д и с ц и п л и н е и к к у л ь т у р е вообще. Беда в том, что
в п р и л о ж е н и и к феномену с т о л ь всеобщему, захватывающему языко­
вое поведение л ю д е й р а з л и ч н ы х эпох, самые противоположные оценки
в равной степени верны и взаимно погашают друг друга. Выбирая ту
или и н у ю оценку, принимая позицию « з а » и л и « п р о т и в » рационализ­
ма и риторики, м ы имеем шанс сказать нечто содержательное разве
что о самих себе, но не об исторической действительности, которая и в
этом случае, как в д р у г и х , не сводится ни к чистому с м ы с л у , ни к
чистой б е с с м ы с л и ц е . Е с л и такая значительная часть человечества вы­
ражала и выражает в я з ы к е определенное отношение к определенным
вещам, трудно не признать за этим резонов более г л у б о к и х , чем наше
понимание сразу схватывает: с другой стороны, видеть в этом отноше­
нии тот самый г л а с народа, который г л а с Б о ж и й , — чересчур роман­
11
тично ...
Поэтому вернемся от оценочных суждений к безоценочным и за­
кончим такой объективной констатацией: происходящее в «софисти­
к е » , в « р и т о р и к е » , в « с х о л а с т и к е » , вообще в « р а ц и о н а л и з м е » , рефлек­
тивное обращение м ы с л и на себя самое и на свое выражение в слове
глубоко, порой даже болезненно противоречит инерции сознания того
персонажа, к о т о р о г о н а з ы в а л и когда-то естественным человеком.
П о с л е д н и й заявил свой протест у самой к о л ы б е л и рационалистической
традиции — в « О б л а к а х » Аристофана. М е ж д у отсутствием формализо­
ванного подхода к р е г у л я ц и и м ы с л и и речи и его н а л и ч и е м — разли­
чие не количественное, не эволюционное, а качественное и революци­
онное. Это пропасть, через к о т о р у ю нет мостов, к о т о р у ю м о ж н о только
перескочить.

Как б ы н и п е р е о с м ы с л я л термины языковой обиход, в научном


я з ы к е термины м о г у т у п о т р е б л я т ь с я (просьба простить тавтологию)
л и ш ь терминологически, т. е. прежде всего на у с л о в и я х исключения
э м о ц и о н а л ь н ы х обертонов как вредных ш у м о в , н а р у ш а ю щ и х чистоту
звука. Н а у к а не может иметь дело с « р а ц и о н а л и з м о м » , заранее реду­
ц и р у е м ы м до « м е р к а н т и л ь н о г о д у х а » ( и л и , напротив, по старинке ми­
ф о л о г и з и р у е м ы м при п о м о щ и световых метафор как « з а р я познания»
и т. п . ) ; « р а ц и о н а л и з м » , к о т о р ы м занимается она, это предмет, требую­
щ и й , чтобы г о в о р и л и о нем, а не « з а » и л и « п р о т и в » . Сосуществование
в общем составе я з ы к а ч и с т ы х терминов и терминов, эмоционально
переосмысленных, — д л я науки досадная о м о н и м и я , с которой необхо­
димо бороться, разводя о м о н и м ы как м о ж н о резче и четче. Всякий
текст, допускающий возможность неоговоренной подмены термина псев­
дотермином, автоматически выбывает из ч и с л а н а у ч н ы х .
Однако и корректное пользование терминами допускает варианты
в расстановке с м ы с л о в ы х акцентов; выбор того и л и и н о г о варианта
диктуется н у ж д а м и данного направления анализа, в о т л и ч и е от других
в о з м о ж н ы х направлений. Относительно этого выбора ж е л а т е л ь н о сра­
зу ж е объясниться с ч и т а т е л е м . В наполнении термина « р а ц и о н а л и з м »
нам особенно важен момент системной формализации м ы с л и т е л ь н о г о
процесса и словесного творчества при п о м о щ и таких правил, которые
ф о р м у л и р у ю т с я э к с п л и ц и т н о и в общей форме (в о т л и ч и е от сугубо
конкретной, окказионально формулируемой рецептуры, которая харак­
12
терна д л я архаических типов у м е н и я и о б у ч е н и я ) . Очевидно, что экс­
плицирование правил предполагает разработку терминов, подлежащих
резъяснению в дефинициях; из этого вытекает энергично высмеивае­
м ы й тем ж е А р и с т о ф а н о м разрыв с инерцией традиционной и бытовой
13
языковой п р а к т и к и , переход к той « к р и т и к е я з ы к а » , в которой Л . Вит­
1 4
генштейн у с м о т р е л с а м у ю суть всякой ф и л о с о ф и и » . Т а к о е понимание
термина « р а ц и о н а л и з м » необходимо методически отграничить по мень­
шей мере от двух д р у г и х — более ш и р о к о г о и более у з к о г о . Во-первых,
более ш и р о к о г о : р а ц и о н а л и з м , понимаемый так, гораздо у ж е , чем ра­
циональность, п р о я в л я ю щ а я с я в р е м е с л е н н о м у м е н и и , в донаучном
накоплении знаний, в практической сметке, в ж и т е й с к о й мудрости,
поднимающейся подчас и до к р и т и к и ж и з н и — но т о л ь к о не методи­
ческой и не системной к р и т и к и . Суффикс « - и з м » выражает именно
опосредование непосредственной рациональности в сознательно приме­
няемом методе. Р а ц и о н а л ь н о с т ь человека — древняя, как сам homo
sapiens, но р а ц и о н а л и з м п о я в л я е т с я впервые при свете истории, на
наших г л а з а х , он характеризует не « в е ч н у ю » природу человека, а оп­
ределенные э п о х и , в о т л и ч и е от эпох предшествовавших. Во-вторых,
более у з к о г о : р а ц и о н а л и з м , понятый как характеристика ц е л ы х эпох,
и притом на уровне простейших форм к у л ь т у р ы , гораздо шире, чем
характеристика частного направления внутри той и л и иной э п о х и .
Например, говоря о рационализме в философии, м ы имеем в виду не
критическое направление в противоположность у м о з р и т е л ь н о м у и л и
даже мистическому, но характер правил, в соответствии с которыми
высказываются л ю б ы е м ы с л и , претендующие быть философскими. В
этом с м ы с л е философия рационалистична как целое, в противополож­
ность л ю б о й дофилософской и предфилософской « м у д р о с т и » , рациона­
листична п о с т о л ь к у , п о с к о л ь к у п о л ь з у е т с я т е х н и к о й дефиниции, сил­
логизма, приемами « к р и т и к и я з ы к а » и самопроверки м ы с л и , посколь­
ку ставит г н о с е о л о г и ч е с к у ю п р о б л е м у и т. п. П о н и м а е м ы й так, рацио­
нализм совместим с определенными типами м и с т и к и (как это имеет
место у П л а т о н а и особенно у неоплатоников, соединявших мистичес­
кие запросы с о г р о м н ы м интересом к формально-диалектической про­
блематике, а за пределами античности — у средневековых схоластов
типа Бонавентуры, подступавших к м и с т и ч е с к и м материям с навыка­
ми « д и с т и н к ц и й » ) ; напротив, он совершенно несовместим с обыден­
ным сознанием, х о т я бы с к о л ь у г о д н о « р а ц и о н а л ь н ы м » в с м ы с л е трез­
вости, практичности и критичности. Е щ е раз: в з г л я д на р о ж д а ю щ и й с я
рационализм из мира дорационалистической рациональности «челове­
ка с у л и ц ы » выражен в « О б л а к а х » Аристофана. С этой точки зрения
«философское обращение с речью — это какое-то н е м ы с л и м о е соедине­
ние равно а н т и п а т и ч н ы х к р а й н о с т е й : л е г к о м ы с л е н н о г о баловства
словом, достойного шарлатанов, и педантского крючкотворства и кро­
1 5
хоборства, достойного сутяг и я р ы г » . Н о по критериям самого рацио­
нализма не прошедшая культивирования рациональность — это нуле­
1 6
вая точка, голое отсутствие к у л ь т у р ы . И еще с чем рационализм, ра­
зумеется, несовместим, так это с чистым, равным себе мифом. Подлин­
ный миф имеет собственные законы, ни в одной точке не совпадающие
с законами рационализма. Элементы мифа, приведенные в новый по­
рядок, ч у ж д ы й мифу как таковому, постоянно л о ж и л и с ь в основу ра­
ционалистических построений, но т о л ь к о преобразованными в своем
17
глубинном существе .
Н о м ы говорим не просто о рационализме; м ы говорим об антич­
ном рационализме, т. е. о самом первом воплощении европейского ра­
ционализма, искавшем, находившем и утверждавшем себя на своей
начальной черте, перед л и ц о м прошедшего, в котором рационализма
не б ы л о . П о с л е д у ю щ и е эпохи брали инструментарий рационализма из
рук греков; но грекам неоткуда б ы л о взять его. Х о т я б ы отчасти этим
объяснимы некоторые черты этого рационализма, явившиеся, разуме­
ется, под действием целого комплекса причин, включая характер антич­
ного общества, влияние мифологических структур и т. п.
М ы т о л ь к о что отмечали, что д л я рационализма конститутивно
важна разработка терминологии, разъясняемой в дефинициях. Н о ра­
ционализм греческого типа имеет совсем особое отношение к дефини­
ц и я м . В акте дефинирования « с у щ н о с т е й » , как и в акте и х классифи­
цирования и каталогизирования, такой рационализм утверждает себя.
М е ж д у прочим, и в античном риторическом теоретизировании оба эти
акта занимают место, совершенно не объяснимое из практических нужд
обучения известным у м е н и я м . Один из наиболее я р к и х примеров нам
18
у ж е с л у ч а л о с ь обсуждать в другом м е с т е ; это классификация возмож­
ного содержания писем в эпистолографических руководствах начиная
с Деметрия Ф а л е р с к о г о ( I V — I I I вв. до н . э . ) и до самого исхода антич­
ности. У т и л и т а р н ы е ц е л и требуют у ж скорее формализации соотноше­
н и я между корреспондентами, как это и б ы л о принято позднее в ново­
европейских письмовниках: вот так д о л ж е н обращаться сын к отцу, а
так отец к сыну, так начальник к подчиненному, а так подчиненный к
19
н а ч а л ь н и к у . Н о д л я к а к и х у т и л и т а р н ы х ц е л е й н у ж н о отграничение
письма « п о р и ц а т е л ь н о г о » от письма « б р а н н о г о » и письма «укоризнен-
20
ного», а обоих последних — друг от д р у г а ? Это у ж е искусство д л я
искусства — бескорыстная и безудержная радость классифицирующе­
го и д е ф и н и р у ю щ е г о рассудка, который стремится раздвинуть свои
возможности: у Деметрия выделен 21 тип эпистолярного сочинитель­
ства, но его позднеантичные п р о д о л ж а т е л и доводят ч и с л о типов до 41 и
даже до 113. Е с л и м ы не заблуждаемся, в этой странной особенности
античной риторики отразилась некая родовая черта античного миро­
воззрения. Д л я античного рационализма, в отличие от рационализма
новоевропейского, классифицирование и дефинирование — не просто
служебный, подчиненный момент работы м ы с л и , но одновременно ц е л ь
мысли: прояснение « с у щ н о с т е й » в и х статичном тождестве себе.
Здесь не место д л я историко-философских экскурсов; важно, одна­
ко, что античное мировоззрение в самых разных своих вариантах и в
различные периоды, от архаики до порога средневековья, с к л о н н о оце­
нивать « т о ж д е с т в о » и самотождественность очень высоко. В плане он­
тологическом « т о ж д е с т в о » имеет преимущества перед « и н а к о в о с т ь ю » ;
«тождество» первично, « и н а к о в о с т ь » — вторична. В плане аксиологи­
ческом « т о ж д е с т в о » представляет собой ценность: оно само по себе,
как принцип высшей степени абстрактности, доброкачественнее, бла­
городнее, чем инаковость. ( Р а з д е л е н и е онтологического и аксиологи­
ческого планов соответствует скорее нашему м ы ш л е н и ю , чем антично­
му; для последнего онтологическая первичность сама по себе у ж е есть
21
преимущество в иерархии ц е н н о с т е й . ) М а к с и м у м « т о ж д е с т в а » и ну­
левая степень « и н а к о в о с т и » — это Единое, центральная тема платониз­
ма и неоплатонизма, подготовленная элеатами. Дефинирование и клас­
сифицирование фиксируют д л я каждой сущности ее тождество себе
самой, через которое оно « п р и ч а с т н о » Единому. В этой связи стоит
заметить, что именно такое понимание сущности, эксплицированное
платонизмом, но в той и л и иной мере очевидное и за его пределами,
есть пункт, в котором античный рационализм мог сойтись в мировоз­
зренческое единство особого рода с внерациональными компонентами
мировоззрения — с реликтами и н т е л л е к т у а л ь н о переработанного мифа,
с мистикой. Сюда относится, например, философский миф Ксенофана
о едином и недвижимом боге, равномерно наделенном по всей своей
22
целости атрибутами м ы ш л е н и я , зрения и с л у х а , философский миф
Парменида о бескачественном и во всех направлениях равном себе Шаре-
Сфайросе, з а к л ю ч а ю щ е м в своей самозамкнутости п о л н о т у мирового
23
б ы т и я ; сюда ж е относится эйдос-идея П л а т о н а , но т а к ж е неделимый
атом Демокрита. Н е д е л и м о с т ь , неразрушимость, несводимость ни на
что « и н о е » , неподвластность гераклитовскому потоку, внутренняя одно­
родность, односоставность, замкнутость формы шара и его равномер­
ная распространенность по всем направлениям от центра — все это,
у п о т р е б л я я выражение немецкого философа К . Ясперса, « ш и ф р ы » для
выражения одного и того ж е : момента равенства себе.
Современное сознание н а х о д и т с я во власти д и х о т о м и и « м и ф -
научность» . Бездна архаики по одну сторону — ф у т у р о л о г и ч е с к а я без­
дна по д р у г у ю ; в завороженности этими безднами л е г к о потерять сере­
динное пространство истории, у ж е цивилизованной, у ж е отнюдь не ар­
хаичной, но своим традиционализмом отделенной от современности, не
говоря у ж е о ф у т у р о л о г и ч е с к и х перспективах. Н о именно это середин­
ное пространство со своими законами — драгоценное наследие нашей
памяти, и оно составляет предмет исторического знания. Н а м у ж е при­
х о д и л о с ь отмечать в этой связи характерную д л я нашего времени в
ц е л о м условность м ы ш л е н и я г е н и а л ь н о г о Бахтина: п о с л е д н и й проти­
вопоставил друг д р у г у как сопредельные в е л и ч и н ы « э п о с » ( п о контекс­
ту — гомеровский, т. е. архаический исток традиции) и « р о м а н » (по
24
контексту — разрушение всякой т р а д и ц и и ) , п о л н о с т ь ю отвлекаясь от
ряда к л а с с и ч е с к и х эпох — Еврипида и В е р г и л и я , Тассо и Расина, со­
единивших в долговечном равновесии рефлексию, ч у ж д у ю эпосу, и тра­
д и ц и о н а л и з м , ч у ж д ы й роману, по крайней мере п о н я т о м у по-бахтин-
26
с к и . П у т ь человечества делится не на два — там архаика под властью
мифа, здесь современность под знаком н а у к и , — а, по крайней мере, на
три: м е ж д у традиционализмом, не з н а ю щ и м рефлексии, и рефлексией,
порвавшей с традиционализмом, л е ж и т синтез обоих начал, который
едва л и смог б ы просуществовать более двух т ы с я ч е л е т и й , будь он ос­
26
нован на простом к о м п р о м и с с е . П о э т о м у едва л и б л а г о р а з у м н о рас­
сматривать взаимопроникновение системно-рационалистических и вне-
рационалистических компонентов з р е л о г о античного мировоззрения в
терминах вышеназванной д и х о т о м и и — как пережиточное и превра­
щенное бытие все того ж е мифа и л и как зачаточную стадию нашей
научности. Это мировоззренческий тип особого рода, строго отмеже­
ванный и от мифа, и от новоевропейской научности, подчиненный соб-
ственным законам и з а с л у ж и в а ю щ и й собственного и м е н и . По-видимо­
му, л у ч ш е всего выбрать одно из имен, предлагаемых традицией, —
например, термин « м е т а ф и з и к а » , обязанный, как известно, своим рож­
дением с л у ч а й н о с т и , но за много веков обретший достаточное богатст­
во смысла, чтобы отвечать такой ф у н к ц и и . Т а к и е концепты, как кон­
цепт недвижимого перводвигателя, столь важный и д л я А р и с т о т е л я , и
для средневековых схоластов, — не наука в современном с м ы с л е слова,
также и не внутринаучное заблуждение, но это и н и к о и м образом не
мифы: к их субстанциальным признакам принадлежит уровень абстрак­
ции, формально-логический костяк, императив непротиворечивости, со­
вершенно ч у ж д ы е мифу. Миф не может э в о л ю ц и о н н ы м путем (через
количественное нарастание коэффициента рационализации) превратить­
ся в метафизику; м е ж д у мифом и метафизикой — умственные баталии
времен софистов, Сократа и Платона, ярость к о т о р ы х отнюдь не б ы л а
беспричинной. Н о и метафизика не может в процессе прогресса переро­
диться в научность, как м ы ее теперь понимаем. В о с к л и ц а н и е : « Ф и з и ­
ка, бойся м е т а ф и з и к и ! » — прозвучало недаром. Самое слово «метафи­
зика» р а з д е л и л о судьбу терминов, о которых м ы говорили в начале
статьи: оно стало одиозным. Е с л и в чем согласятся с т о л ь несхожие
представители новейшей философии, как марксист, позитивист и, ска­
жем, Х а й д е г г е р , так это в том, что метафизика д о л ж н а быть преодоле­
на. Метафизика есть философия, соответствующая риторическому со­
стоянию литературной к у л ь т у р ы : она поднимается и падает вместе с
риторикой. Метафизика — нормативистское м ы с л и т е л ь н о е творчество,
как риторика — нормативистское словесное творчество.
У самых истоков греческого рационализма, т. е. первого европей­
ского рационализма, — ослепительное открытие уровня общего, уров­
ня универсалий. У ж е за догадками досократиков, искавших к а к у ю -
нибудь единую с т и х и ю в основе всего сущего, угадывается непреклон­
ная познавательная в о л я к обнаружению за видимостью — сущности,
за многим — единого, за пестротой эмпирии — умопостигаемой про­
стоты. Этот прорыв, отделивший греческий рационализм и от обыден­
ного, и от м и ф о л о г и ч е с к о г о сознания, определил его основную тенден­
цию на многие века вперед. Общее понятие — это неисчерпаемо про­
дуктивная познавательная находка, но одновременно это и некоторая
констатация, касающаяся объективной структуры бытия: сразу и орудие
познания, и результат познания. Определенная степень так называемо­
го гипостазирования общего понятия при таких обстоятельствах неиз­
бежна. П о э т о м у одна из предпосылок метафизики — убеждение в при­
мате общего перед частным: иногда примате о н т о л о г и ч е с к о м , как в
платонизме, но всегда — примате г н о с е о л о г и ч е с к о м . П о с к о л ь к у науч­
ное знание тем и отделяет себя от ненаучного, донаучного, что работает
с о б щ и м и понятиями, является теория, с у м м и р у ю щ а я этот опыт, объ­
я в л я я предметом научного знания именно общее. « В с я к о е определение
27
и всякая наука имеют д е л о с о б щ и м » , — как сказано у А р и с т о т е л я .
Познаваемо само по себе л и ш ь общее; частное может быть познано и
описано л и ш ь через общее, как « ч а с т н ы й с л у ч а й » общего, « к а з у с » .
Поэтому рационализм, созданный греками, — это в своей существен­
нейшей характеристике рационализм дедуктивный. Знание о конкрет­
ном выводится из знания об общем, как вторичный дериват последне­
г о . П о э т о м у формы знания, которым античность дала и х классичес­
к у ю , в определенном с м ы с л е непревзойденную разработку, — это арис­
тотелевская л о г и к а с и л л о г и з м а , ведущая от общей п о с ы л к и к частно­
м у суждению; это евклидовская геометрия, выводящая теоремы из ак­
сиом и постулатов, а решения конкретных задач — из теорем; это рим­
ское право, где частные определения дедуцируются из о б щ и х законо­
п о л о ж е н и й , а решение конкретного казуса есть « п р и л о ж е н и е » опреде­
л е н и я . П о образу и подобию права дедуктивный р а ц и о н а л и з м строит
определенный тип систематической этики « к а з у с о в » ; этот тип этики,
общий д л я античного стоицизма, д л я средневековой с х о л а с т и к и и для
посттридентинского католицизма, п о л у ч и л наименование казуистики.
Нас не удивит, что слово « к а з у и с т и к а » также р а з д е л и л о судьбу терми­
нов, так и л и иначе связанных с практикой дедуктивного рационализ­
ма, и стало бранным. Н о именно казуистика наиболее п о л н о отвечает
феноменам метафизики и риторики на уровне п р и к л а д н о г о руководст­
ва человеческим поведением. За ней стоит уверенность в том, что пре­
дельно абстрактные и с т и н ы даны человеческому рассудку совершенно
ясными, и задача состоит л и ш ь в том, чтобы разобраться, к а к о й имен­
но общий принцип п р и л о ж и м в данном конкретном с л у ч а е . Е щ е раз:
« В с я к а я наука имеет дело с о б щ и м » .

« В рамках такого риторического типа к у л ь т у р ы , — отмечает по


ходу своей б л е с т я щ е й и с т о р и к о - к у л ь т у р н о й характеристики А . В . Ми-
хайлов, — истиной м о ж н о играть и над истиной м о ж н о смеяться, мож­
но из к а к и х б ы то ни б ы л о соображений переворачивать истину, но
опровергать и отрицать истину, собственно говоря, н е л ь з я , потому что
тут, в рамках такого типа к у л ь т у р ы , в конечном счете всегда совер­
шенно твердо известно, что есть истина и что есть истина, а вместе с
тем все истинное еще и м о р а л ь н о - п о л о ж и т е л ь н о , так что м о ж н о т о л ь к о
как угодно сдвигать веса внутри системы, но изменить самое систему,
при которой есть нечто истинное, правильное, доброе, благое, совер­
шенно н е м ы с л и м о , как и невозможно сделать так, чтобы существовало
какое-либо знание, не и м е ю щ е е м о р а л ь н о г о смысла и т. д . » И заключе­
ние: « Т а к о в а к у л ь т у р а , которая основывается на готовом слове и поль­
2 8
зуется т о л ь к о и м » .
«Готовое с л о в о » характеризует в общем виде метафизическую, иначе
говоря — р и т о р и ч е с к у ю , иначе говоря — моралистико-казуистичес-
кую к у л ь т у р у , которой предстояло ж и т ь очень д о л г о ; как раз в Гре­
ции, где эта к у л ь т у р а родилась, ее слово б ы л о менее « г о т о в ы м » , более
пластичным и п л а в к и м , более связанным с материнским л о н о м живой
жизни, чем где б ы то ни б ы л о позднее: в Р и м е и л и в Западной Европе
29
от средневековья до к л а с с и ц и з м а в к л ю ч и т е л ь н о . Н о в определенном
смысле о « г о т о в о м с л о в е » уместно говорить и п р и м е н и т е л ь н о к гречес­
ким истокам метафизико-риторической к у л ь т у р ы , потому что фунда­
ментальная установка дедуктивного рационализма предполагает такое
отношение к к а ж д о й задаче, как если бы готовые решения задач у ж е
находились где-то за пределами мироздания, в некоем умопостигаемом
месте.
И здесь м ы п о д х о д и м к парадоксу дедуктивного рационализма как
такового: это р а ц и о н а л и з м , рационалистичность, методичность, науч­
ность которого жестко связаны именно с его дедуктивностью, обуслов­
лены дедуктивностью, п о с к о л ь к у л и ш ь дедукция дает п о л н о т у фор­
мальной доказательности; но дедуктивность требует внерациональных,
вненаучных оснований, и притом так, что и х принятие предстает не
как компромисс, временно допускаемый развивающейся наукой, но
как стабильный с т р у к т у р н ы й принцип рационализма. В самом деле, в
цепочке у м о з а к л ю ч е н и й каждое звено держится на предыдущем, но
самое первое, исходное звено, не и м е ю щ е е предыдущего, д о л ж н о быть
неподвижно з а к р е п л е н о на какой-то опоре, внешней по отношению к
цепочке. Вся доказательность евклидовской геометрии зиждется на том,
что аксиомы не т о л ь к о не подлежат доказательству, но и не ставятся
под вопрос: когда Л о б а ч е в с к о м у , Гауссу и Р и м а н у п р и ш л о в голову
экспериментировать с заменой одного из постулатов на противополож­
н ы й , это означало, что новая научность окончательно рассталась с ре­
л и к т а м и к у л ь т у р ы « г о т о в о г о с л о в а » . Д е д у к т и в н ы й р а ц и о н а л и з м рев­
ниво о х р а н я л свои недоказуемые основания, не п о з в о л я я посягнуть на
и х неприкосновенность. Как велика р о л ь а п е л л я ц и й к «очевидности»,
и с х о д н ы х по отношению к доказательствам, м ы едва л и не яснее всего
видим у А р и с т о т е л я — именно потому, что А р и с т о т е л ь является са­
м ы м последовательным представителем дедуктивного рационализма и
как б ы его олицетворением. А р и с т о т е л ь н а х о д и л самоочевидным очень
многое, что современная наука таковым не считает, но без ч е г о ни арис­
тотелевского космоса, ни вообще аристотелевской метафизической сис­
темы невозможно б ы л о бы построить: например, невозможность акту­
ально бесконечной в е л и ч и н ы , невозможность бесконечной причинно-
следственной цепи и т. п. О значении д л я его науки-эпистемэ таких
вненаучных предпосылок он сказал очень ясно: « Н е всякая наука есть
доказывающая наука, но знание неопосредствованных начал недока­
з у е м о . И очевидно, что это необходимо так, ибо если н е о б х о д и м о знать
предшествующее и то, из чего доказательство исходит, — останавлива­
ются ж е когда-нибудь на чем-нибудь неопосредствованном, — то это
последнее н е о б х о д и м о недоказуемо. Следовательно, м ы говорим так:
есть не т о л ь к о наука, но т а к ж е и некоторое начало н а у к и , посредством
3 0
которого нам становятся известными т е р м и н ы » .
Конечно, всякая наука принуждена работать с недоказанными или
недоказуемыми д о п у щ е н и я м и ; специфика метафизического мышления,
во-первых, в особой жесткости и стабильности размежевания между
« н а у к о й » и « н а ч а л о м н а у к и » , а во-вторых — в у в я з ы в а н и и «начала
н а у к и » с «неопосредствованными» о н т о л о г и ч е с к и м и н а ч а л а м и . Дедук­
тивный р а ц и о н а л и з м по законам своей научности требует в качестве
исходной точки н е к у ю « д о г м у » . Д а л е к о не с л у ч а й н о термин «догма»,
п о л у ч и в ш и й впоследствии такое применение в истории христианского
вероучения, п р и ш е л туда из обихода в о л ь н ы х греческих философских
31
ш к о л ; м ы встречаем его у ж е в д и а л о г а х П л а т о н а , весьма часто — у
32
Э п и к у р а и т. д. Задолго до того, как с л о ж и л о с ь христианское словосо-
четание « д о г м а т и ч е с к о е б о г о с л о в и е » , античный рационализм создал
33
словосочетание «догматическая ф и л о с о ф и я » (боуцатпсп (ptAxxxxpia ). Д е л а
не меняет то обстоятельство, что о «догматической ф и л о с о ф и и » загово­
рили в определенном контексте, а именно в связи с выделением скеп­
тической ш к о л ы ; в том и суть, что рационализм античного типа жест­
ко предлагает м ы с л я щ е м у человеку на выбор быть догматиком и л и
скептиком, причем самый скепсис греков, отнюдь не п о х о ж и й на уют­
ное и гуманное в о л ь н о м ы с л и е какого-нибудь Монтеня, тоже вариант
34
догматизма, негативистский д о г м а т и з м .
Стоит подчеркнуть, что л и ш ь подъем рационализма делает возмож­
ным феномен догмы в настоящем с м ы с л е слова. Н е всякая слепая вера,
в том ч и с л е и р е л и г и о з н а я , имеет своим предметом д о г м у : язычник
может слепо верить в магическое действие обряда и в могущество того
или иного л о к а л ь н о г о и л и универсального божества с т и х и й , не имея
догм; даже подобия вероучительных систем, развивавшиеся там, где
жреческая традиция и м е л а особые шансы, будь то в священных горо­
дах Египта и л и Месопотамии, будь то в Д е л ь ф а х , не порождают сами
35
из себя тот уровень абстракции, который необходим д л я д о г м ы . Дог­
ма должна быть сформулирована абстрактно, чтобы существовала воз­
можность п о д к л ю ч и т ь ее к цепочке дедуктивных выводов как исход­
ный п у н к т . П о э т о м у система античного рационализма в ее аристотели-
анском варианте, несмотря на все мировоззренческие к о н ф л и к т ы , при­
шлась так кстати д л я построения богословия всех трех монотеистичес­
ких р е л и г и й — прежде всего христианства, особенно западного, но так­
36
же, благодаря И о а н н у Дамаскину, в о с т о ч н о г о , во вторую очередь —
37
ислама м у т а з и л и т о в и иудаизма И б н - Г е б и р о л я и М а й м о н и д а . Р а з есть
нужда в н е д о к а з у е м ы х предпосылках всего доказуемого, в авторитар­
ных постулатах, из которых с и л л о г и с т и ч е с к и м путем, сверху вниз,
выводятся и н т е л л е к т у а л ь н ы е конструкции дедуктивного рационализ­
ма, почему б ы в е р у ю щ е м у не взять в качестве таких постулатов «веро-
38
определения» своей р е л и г и и ? Таков путь « С у м м » Ф о м ы А к в и н с к о г о ,
да и вообще всей с х о л а с т и к и . И церковные « в е р о о п р е д е л е н и я » годятся
для такого функционирования, потому что они, в отличие не т о л ь к о от
доктрин я з ы ч е с к и х жрецов, но и от высказываний Б и б л и и обоих Заве­
39
тов , сформулированы на языке абстракции, облечены в тезисную фор
му. Н е с л у ч а й н о , совсем не с л у ч а й н о п о л у ч а ю т они и м я , заимствован-
ное из л е к с и к о н а античных философских ш к о л . Н е с л у ч а й н о и х назы­
вают « д о г м а м и » .
В дедуктивном рационализме, требующем жесткой доказательнос­
ти от второго, третьего и так далее звеньев рассуждения, но принуж­
денном вовсе отказаться от доказательности в исходной точке рассуж­
дения, как б ы зияет некая пустота, требующая заполнения у ж е не от
н а у к и . Этим объясняется симбиоз веры в божественное откровение и
авторитет Церкви, с одной стороны, и дедуктивного рационализма, с
другой стороны, столь характерный д л я средневековья. Р а н н и м хрис­
тианам не по такому у ж бессодержательному недоразумению казалось,
что структура дедуктивного рационализма от века ждет и х проповеди,
приглашает и х водрузить свою святыню в пустом средоточии древней
постройки ума; что античная философия — это загадка о «неизвестном
Боге» ( Д е я н и я апостолов 17, 2 3 ) , которую они призваны разгадать.
Вернемся, однако, к языческой античности. Она знала «догмы»
философских ш к о л , в той и л и иной мере авторитарные внутри школь­
40
ного с о ц и у м а ; в этой связи стоит, п о ж а л у й , вспомнить, что античные
философские ш к о л ы б ы л и не просто ш к о л а м и , но сокральными или
хотя бы квазисакральными институциями, по нормам обычного права
тех времен к у л ь т о в ы м и сообществами, объединенными почитанием ге­
41
роя-основателя , « г е р о я » в терминологическом с м ы с л е . «Божествен­
42 4 3
н ы й » П л а т о н , « б о ж е с т в е н н е й ш и й » Я м в л и х — нечто иное, чем упот­
ребление слова « d i v i n o » , « б о ж е с т в е н н ы й » , как расхожей метафоры для
44
слова « г е н и а л ь н ы й » в я з ы к е л ю д е й и т а л ь я н с к о г о Ренессанса ; второе
45
не связано с корпоративно-культовыми реалиями, первое — связано .
Ц е л ы й ряд внешних форм ш к о л ь н о й авторитарности б ы л перенят хрис­
тианской церковью: кафедра г л а в ы ш к о л ы — кафедра епископа; пере­
чни преемствующих друг другу глав ш к о л ( « д и а д о х и и » ) как жанро­
вый костяк историко-философского повествования и перечни преемст­
в у ю щ и х друг другу епископов ( « д и а д о х и и » ) как жанровый костяк со­
чинений по истории церкви; термин « г о м и л и я » в п р и л о ж е н и и к беседе
философа и к проповеди священника; даже обязательная борода фило­
софа и столь ж е обязательная борода православного духовного лица,
в ы д е л я ю щ а я и философов, и к л и р и к о в в особое « с о с л о в и е » (сколько
шуток Л у к и а н а , и не его одного, посвящено социальной семантике
философской бороды, п о м н и т к а ж д ы й ; г е н е т и ч е с к у ю связь между
бородатостью философа и бородатостью греческого священника пер­
46
вым отметил, е с л и не ошибаемся, В и л а м о в и ц ) . Ю л и а н Отступник со­
вершенно всерьез п ы т а л с я создать языческую церковь на основе плато­
нической ш к о л ы . И все ж е два очевидных обстоятельства резко отделя­
ют авторитаризм ш к о л ь н ы й от авторитаризма церковного. Во-первых,
сама степень этого авторитаризма весьма колебалась в р а з л и ч н ы х шко­
лах и в р а з л и ч н ы е периоды; во-вторых, и это самое важное, ш к о л ь н ы е
авторитеты действовали т о л ь к о внутри ш к о л ы , б ы л и обязательны не
для всего общества, а д л я его части, субординированной ц е л о м у , д л я
«микросоциума» в рамках « м а к р о с о ц и у м а » .
Наше сознание, сформированное опытом последних столетий, при­
выкло настолько прочно связывать п л ю р а л и з м с антиавторитаризмом,
что словосочетание «плюралистический авторитаризм» звучит д л я на­
шего у х а почти как « к р у г л ы й квадрат» и л и «деревянное ж е л е з о » . Н о
принцип античной к у л ь т у р ы — именно п л ю р а л и с т и ч е с к и й авторита­
ризм. Здесь не место обсуждать г л у б о к и е корни этого принципа в анти­
чном мировоззрении, так твердо знавшем права гражданина, но л и ш ь
в абстрактнейшей теории допускавшем права «человека в о о б щ е » и не
имевшем понятия о правах « л и ч н о с т и » в л и б е р а л ь н о м смысле слова;
кто имеет права, имеет и х не в качестве « л и ч н о с т и » , а в качестве члена
гражданской о б щ и н ы . П о сути дела, принцип п л ю р а л и с т и ч е с к о г о ав­
торитаризма п р о д о л ж а л действовать и в сословном обществе средневе­
ковой Европы, но ограниченно, т. е. п о с т о л ь к у , п о с к о л ь к у не сталки­
вался с принципом всеобщности, « к а ф о л и ч н о с т и » христианских норм
жизни и м ы с л и , выставленным церковью; « к а ф о л и ч н о с т ь » б ы л а ради­
кальным пределом плюралистического авторитаризма, но не б ы л а и не
могла быть его отрицанием. Как бы то ни б ы л о , д л я языческой анти­
чности принцип п л ю р а л и с т и ч е с к о г о авторитаризма действовал неогра­
ниченно. Явившись предпосылкой греко-римской философии, обеспе­
чив многообразие философских направлений, богатство р е а л и з у е м ы х
мыслительных возможностей, он со временем б ы л осознан философией
как болезненная проблема совести философии. В самом деле, если фи­
лософия ставит вопрос об истине, и притом с той жесткостью, которая
заложена у ж е в л о г и ч е с к и х процедурах дедуктивного рационализма, с
той догматичностью, которая неотъемлема от метафизики, множест­
венность ответов не может не смутить. Отсюда — агрессивный реляти-
визм, заявленный на самой заре античного рационализма Протагором
и Г о р г и е м ; о т с ю д а — н е о ж и д а н н ы е п е р е х о д ы от г л у б о ч а й ш е й
серьезности к иронии и обратно у такого исторического оппонента со­
фистов, как П л а т о н ; отсюда не т о л ь к о скепсис пирронистов, но и эк-
л е к т и к о - м о р а л и с т и ч е с к и е направления, у х о д и в ш и е от онтологической
проблематики к ж и т е й с к о й этике, от вопроса об истине к вопросу о
п о л ь з е ; отсюда, наконец, описанное в раннехристианской литературе
(например, у Юстина М у ч е н и к а ) разочарование в философии как тако­
вой, увиденной как подмена истины частными м н е н и я м и ш к о л .
Н о философия на то и философия. Н а ее почве в о з м о ж н ы интел­
л е к т у а л ь н ы е драмы, и м е ю щ и е источником п л ю р а л и с т и ч е с к и й автори­
таризм; п р и с у щ а я ей внутренняя строгость создает напряжение между
двумя аспектами единого принципа — м е ж д у п л ю р а л и з м о м и приня­
тием всерьез д о г м ы . Р и т о р и к а — другое д е л о . Это самая гармоничная,
беспроблемная, непротиворечивая реализация п л ю р а л и с т и ч е с к о г о ав­
торитаризма. Тютчев сказал, что м ы с л ь изреченная есть л о ж ь ; в основе
риторики л е ж и т максима, к о т о р у ю м о ж н о сформулировать, вывернув
наизнанку тютчевскую максиму, — мысль изреченная есть истина.
Н о , конечно, при у с л о в и и , что « и з р е ч е н а » она не как-нибудь, а по всем
правилам риторики. Л ю б о е утверждение и л ю б о е отрицание, вплоть до
игровых парадоксальных тезисов, выставляемых и з а щ и щ а е м ы х для
47
демонстрации всемогущества ритора , авторитетно и л е г и т и м н о по дей­
ствию нормы искусства. Д л я риторики совпадают п о л н ы й догматизм
( п о с к о л ь к у тезис каждой речи в ее пределах является непререкаемой
д о г м о й ) и п о л н ы й адогматизм ( п о с к о л ь к у ничто не мешает взять для
другой речи п р о т и в о п о л о ж н ы й тезис). Внутренние противоречия анти­
чной философии — противоречия м е ж д у традиционализмом и рефлек­
сией, м е ж д у установкой на « д о г м у » и принципом методической само­
проверки, м е ж д у у с т р е м л е н и е м к единой истине, стоящей превыше
« м н е н и й » и не м о г у щ е й противоречить себе, и множественностью про­
тиворечащих друг д р у г у доктрин об истине, в к о т о р ы х к «знанию»
всегда примешано « м н е н и е » , — все эти противоречия преодолевались
риторикой, да как — победно, триумфально! Т а м , где философу отказа­
но в окончательной уверенности, ритору эта уверенность не то что раз­
решена, а вменена в д о л г . Добавим — в высокий долг, удостоверяющий
его превосходство над к о п у ш е й философом.
Д л я нас это звучит как ирония. Н о вот что без м а л е й ш е й иронии
писал в первой половине I I I в. один из членов литературного семейства
Филостратов, человек вовсе не г л у п ы й и убежденный защитник софис­
тов, очерненных П л а т о н о м . Воевать с « и м и д ж е м » , внедренным плато­
новскими д и а л о г а м и , не шутка, и тот, кто занимается этим, свои слова
взвешивает. И т а к , п о с л у ш а е м : « Д р е в н ю ю софистику следует назвать
философствующей риторикой: ведь рассуждает она о Тех ж е предме­
тах, что и философия, однако там, где философы хитрят, мельчат, про­
двигаются к знанию через дробление вопросов и затем заявляют, что
знания так и не д о с т и г л и , древний софист говорит как з н а ю щ и й . Он
так и заявляет в приступах к своим речам: « з н а ю » , и л и « в е д а ю » , и л и
«давно у ж е рассмотрел я » , и л и « н е т д л я человека ничего непреложно­
г о » . Такой род приступа придает речи благородство (etryeveuxv), и вес­
48
кость, и ясное уразумение п р е д м е т а » .
Ф и л о с т р а т всерьез высказывает два утверждения: во-первых, что
ритор и философ, по существу, занимаются одним и тем ж е д е л о м (по
крайней мере, е с л и ритор верен заветам софистов, основателей своего
искусства); во-вторых, что ритор занимается этим д е л о м не х у ж е , а
лучше философа. Оставим в покое второе, оценочное утверждение, пред­
ставляющее ритора аристократом духа, а философа — плебеем духа,
жалким и р о б к и м крохобором (вспомним, что примерно за шесть с
половиной веков до этого Аристофан высмеивал « м е л о ч н у ю попечи-
тельность» философов, т. е. то же крохоборство, как признак « н и щ е ­
49
ты»— Хепх&с, [1£рщ\6>\пщ nevovxai ). Т у т все более понятно: если задор
Филострата покажется ч и т а т е л ю странным, пусть читатель вспомнит
на выбор одно из двух — л и б о интерпретируемые в п о п у л я р н ы х кни­
гах с безоговорочным сочувствием насмешки гуманистов Ренессанса
над схоластами отнюдь не т о л ь к о за догматизм и фидеизм, но за то, что
последние пренебрегали б л е с к о м слова, т. е. той же риторикой, и зале­
50
зали с головой в х и т р о у м н ы е л о г и ч е с к и е п р о б л е м ы , л и б о с к о л ь угод­
но близкие по времени выпады литераторов и журналистов против « п т и ­
чьего я з ы к а » терминологии, против т я ж е л о д у м н о г о «гелертерства» спе­
циалистов... К у д а более неожиданно и потому куда более интересно
для нас первое утверждение Ф и л о с т р а т а — о существенном тождестве
дела, которым занимаются и философ и ритор (по крайней мере, ритор
высшего, « с о ф и с т и ч е с к о г о » к л а с с а ) . П о д ч е р к н е м , ч т о с м ы с л этого
утверждения не сводим к характеристике п р е х о д я щ е г о , при всей своей
важности недолговечного исторического момента древней софистики;
Ф и л о с т р а т явно понимает явление « ф и л о с о ф с т в у ю щ е й р и т о р и к и » как
вечную, вновь и вновь в о п л о щ а ю щ у ю с я у н и в е р с а л и ю . И разве он так
у ж неправ? Ч т о такое Ц и ц е р о н в I в. до н.э., Д и о н Х р и с о с т о м в I — I I вв.
н.э., Ю л и а н Отступник в I V в. до н.э., как не « ф и л о с о ф с т в у ю щ а я рито­
р и к а » ? С этими именами не разделаешься, отослав и х по ведомству
простой п о п у л я р и з а ц и и , сиречь « в у л ь г а р и з а ц и и » философии; каждо­
му ясно, что без Ю л и а н а духовная драма исхода я з ы ч е с к о г о платониз­
ма н е м ы с л и м а , но и Цицерона м ы не вправе третировать, как это делал
в свое время Т . М о м м з е н , — современный подход все серьезнее оцени­
вает осуществленное Ц и ц е р о н о м и воспринятое А в г у с т и н о м переосмыс­
ление греческих м ы с л и т е л ь н ы х мотивов как п р е д п о с ы л к у всего даль­
61
нейшего пути европейской философии, ни б о л ь ш е , ни м е н ь ш е . Но
дело даже не в том, как м ы оценим конкретные я в л е н и я «философст­
в у ю щ е й р и т о р и к и » — каждое из них по отдельности и все и х в сумме.
Важно другое. Ф и л о с т р а т говорит как ритор, его тенденциозность —
тенденциозность апологета р и т о р и к и . Н о с д р у г о г о берега, берега фи­
лософии, раздается несравнимо более авторитетный голос — голос самого
А р и с т о т е л я , описывающего риторику вообще как своего рода логику
52
« м н е н и я » и вероятности , а удовольствие, доставляемое риторикой,
63
как и н т е л л е к т у а л ь н о е удовлетворение познавательной потребности .
На таком фоне слова Ф и л о с т р а т а приобретают б о л ь ш у ю весомость. В
них высказана некоторая истина, к а с а ю щ а я с я того, как, собственно,
устроена античная к у л ь т у р а в ц е л о м ; и, шире, л ю б а я к у л ь т у р а рефлек-
тивно-традиционалистского типа, основанная на дедуктивном рацио­
нализме.
Ч т о такое риторика? П о э т и м о л о г и ч е с к о м у с м ы с л у (от piyccop —
« о р а т о р » ) , но т а к ж е и по самому к о н к р е т н о м у ж и т е й с к о м у с м ы с л у —
теория ораторского искусства. И даже если м ы добавим, что в анти­
ч н ы е времена, в о т л и ч и е , в о б щ е м , от н а ш и х , эта теория регулировала
творчество в области художественной прозы, м ы н е д а л е к о уйдем от
первого ответа, самого простого и самого бесспорного и з ответов на
заданный вопрос. Н о е с л и м ы чересчур доверимся его простоте и бес­
спорности, его п о д к у п а ю щ е й здравомысленности, с л и ш к о м многое ос­
танется н е п о н я т н ы м . Разве теория ораторского искусства и л и теория
художественной прозы может быть всерьез не то соперницей и враги-
ней философии, не то ее сестрой-близнецом, ее alter e g o ? Н о античная
риторика б ы л а д л я античной философии именно этим — от самого рож­
дения той и д р у г о й и до конца античности, более того, до исчерпания и
распада созданного античностью типа к у л ь т у р ы . Н е будем повторять­
ся: нам у ж е не раз п р и х о д и л о с ь говорить и о том, н а с к о л ь к о с б л и ж е н ы
были философия и риторика обстоятельствами своего рождения из еди­
5 4
ного лона архаической « м у д р о с т и » , и о споре м е ж д у философией и
риторикой, т я н у щ е м с я от П л а т о н а как оппонента софистов до второй
софистики и неоплатонизма ( и д а л ь ш е , до победы « и с к у с с т в » над «ав­
торами» на переходе от X I I к X I I I в., до реванша «авторов» в выступле­
нии гуманистов против с х о л а с т и к и , до дискуссии П и к о д е л л а Миран-
55
долы с Эрмолао Б а р б а р о ) , и об у п о р н ы х попытках риторов совершить
отчуждение м ы с л и т е л ь н о г о богатства философии в п о л ь з у своего ис­
кусства, и с т о л ь ж е у п о р н ы х попытках философов создать средствами
философии « и с т и н н у ю » теорию риторики ( А р и с т о т е л ь , стоики, неоп­
56
латоники) . Системная к о н ц е п ц и я к у л ь т у р ы , выработанная античнос­
тью и унаследованная рядом п о с л е д у ю щ и х эпох, имеет два альтерна­
тивных центра — риторический и философский.
Само собой разумеется, что, когда м ы говорим об античной рито­
рике в такой связи, м ы в ы х о д и м за пределы самого у з к о г о с м ы с л а
термина; но м ы остаемся на почве античного с л о в о у п о т р е б л е н и я , не
допуская т е р м и н о л о г и ч е с к о г о произвола. Риторика, противостоящая
философии, — это, как м ы т о л ь к о что сказали, не просто теория ора­
торской речи и л и художественной прозы; это, как сказали бы греки,
67
искусство у б е ж д а т ь . В такой перспективе перестает играть р о л ь про­
тивоположение риторики как теории прозы поэтике как теории поэ­
зии: поэтику п о з в о л и т е л ь н о рассматривать как « и н о б ы т и е » риторики,
68
особо в ы д е л я е м ы й внутри нее р а з д е л . И тогда м ы вправе сказать, что
качество « р и т о р и ч н о с т и » есть инвариантная характеристика теории и
практики л и т е р а т у р ы зрелой и поздней античности в ц е л о м . Наивно
полагать, что тексты, выдержанные в д у х е идеала нагой простоты, из­
бегающие у к р а ш е н и й ( к а к проза Л и с и я и л и Ц е з а р я ) и л и вызывающие
у нас представление о безотчетно-спонтанном порыве эмоции (как л и ­
рика К а т у л л а ) , не « р и т о р и ч н ы » и л и х о т я бы менее « р и т о р и ч н ы » , чем
другие тексты, в к о т о р ы х на к а ж д о м ш а г у бросаются в г л а з а орнамен-
т а л ь н ы е п р и е м ы и выпирают ш к о л ь н ы е с х е м ы . Р и т о р и к а вовсе не так
г л у п а . Простота (dcpeXsux) — одна из возможных риторических программ,
предусмотренных риторической системой, а Л и с и й — канонизирован­
н ы й этой системой образец, предмет самого п р и л е ж н о г о изучения в
риторических ш к о л а х . Сокрытие грубого каркаса ш к о л ь н ы х схем —
просто-напросто высший к л а с с риторического у м е н и я . Ч т о касается
спонтанности, она может интересовать литературоведа как литератур­
н ы й факт, ибо факты авторской п с и х о л о г и и как таковой находятся
вне сферы его интересов и его компетенции; а л и т е р а т у р н ы е факты
соотносятся с той ж е самой риторической системой. С тех пор как про­
гресс рационализма с д е л а л отношение творца к своему творчеству со­
знательным, рефлективным, риторика как принцип я в л я е т с я д л я анти­
чной л и т е р а т у р ы едва л и не предельно ш и р о к и м п о н я т и е м . Все кон­
трасты « и с к у с с т в е н н о с т и » и « б е з ы с к у с с т в е н н о с т и » , « с у х о с т и » и «спон­
танности» л о к а л и з у ю т с я внутри нее. « Б е з ы с к у с с т в е н н о с т ь » — да, но
как осознанная задача д л я искусства. « С п о н т а н н о с т ь » — да, но подчи­
ненная с т а б и л ь н ы м правилам. Единство сознательного отношения к
творчеству, в о п л о щ е н н о г о в теоретической рефлексии, и ориентации
на стабильные правила, опять-таки теоретически кодифицированные, —
самая суть р и т о р и к и . Возврата к дорефлективному состоянию у ж е не
69
б у д е т ; но романтизм окончит риторический ц и к л и начнет новый,
поставив под вопрос стабильность правил.
Р и т о р и к а как теория и практика л и т е р а т у р ы — точное соответст­
вие р а ц и о н а л и з м у дедуктивно-метафизического типа. Ей п р и с у щ е де­
дуктивное движение от общего к частному, так что описываемая реаль­
ность предстает как частное применение « о б щ е г о м е с т а » , а индивиду­
а л ь н ы й с т и л ь — как неповторимая к о м б и н а ц и я бесконечно повторяе­
м ы х свойств слога, « и д е й » , е с л и воспользоваться т е р м и н о л о г и е й вид­
60
нейшего ритора I I в. н.э. Г е р м о г е н а . « О б щ е е м е с т о » — со времен ро­
мантизма бранное слово, как « р и т о р и к а » , как « с х о л а с т и к а » ; но для
античной л и т е р а т у р ы « о б щ е е м е с т о » — в а ж н е й ш и й и необходимей­
81
ш и й инструмент освоения действительности . Индивидуальный стиль —
одно из в а ж н е й ш и х открытий риторической рефлексии, создавшей для
62
обозначения этого понятия термин характер ; но, как все конкретное,
феномен и н д и в и д у а л ь н о г о с т и л я в акте познания сводится к абстракт­
но-всеобщему, а в акте оценки подчиняется абстрактно-всеобщему. Очень
важная д л я рефлективного традиционализма идея « с о с т я з а н и я » твор­
цов разных эпох в рамках жанрового канона заставляет рассматривать
индивидуальное дарование как единственный шанс в бесконечно для­
щейся игре по с т а б и л ь н ы м правилам.
А р и с т о т е л ь и м е л все основания рассматривать риторику в ее са­
мом существенном аспекте как род пробабилистской, вероятностной
логики. Д л я современного сознания, привыкшего ассоциировать рито­
рику преимущественно с орнаментальными « ф и г у р а м и р е ч и » , не так
легко увидеть, как велика б ы л а в теориях античных риторов д о л я л о ­
гического содержания. Одна доктрина о статусах чего стоит! И это за­
ставляет нас вернуться к намеченной выше теме сродства м е ж д у рито­
рическим и ю р и д и ч е с к и м подходом к действительности. Связь ритори­
ки и юриспруденции непрерывно актуализировалась, разумеется, фак­
том существования судебного красноречия, но не и м одним. П р и с у щ а я
риторике « а т о н а л ь н о с т ь » ставит не т о л ь к о ритора, но и риторически
воспитанного писателя в отношения квазисудебного состязания с со­
перником и л и оппонентом, все равно — р е а л ь н ы м и л и фиктивным.
Риторический принцип постоянно толкает литературу к интонациям
судоговорения. П р и т о м юриспруденция, как м ы у ж е видели, — источ­
ник парадигм д л я дедуктивно-рационалистического м ы ш л е н и я вооб­
ще. Это сказывается, м е ж д у прочим, в юридической окраске антично­
го подхода к п р о б л е м а м м о р а л и , порождающего формализованную тео­
рию « к а з у с о в с о в е с т и » , которая призвана регулировать поведение ин­
дивида в случае конфликта между р а з л и ч н ы м и обязанностями и вооб­
ще нравственных затруднений, исходя из системы абстрактно форму­
лируемых правил. К а з у и с т и к а родилась одновременно с риторикой —
во времена софистов и Сократа. Казуистический подход неизбежен д л я
этики А р и с т о т е л я с ее ценностным п л ю р а л и з м о м и установкой на сред­
ний путь ( « м е т р и о п а т и ю » ) , а также д л я стоического морализаторства,
в особенности тогда, когда последнее и с к а л о компромисса с социаль­
ной практикой (как у Сенеки). Он оказывался конструктивным прин­
ципом, л е ж а щ и м в основе рассуждений на нравственные темы у тех ж е
судебных ораторов, особенно у Цицерона, а также в других областях
красноречия, о т л и ч н о согласуясь с д у х о м риторики. В б о л ь ш у ю лите­
ратуру он н а ш е л путь со времен Еврипида, современника софистов. У
Еврипида что ни « а г о н » , то « к а з у с » ; на прениях между его героями
можно изучать и риторическую установку, и к а з у и с т и ч е с к у ю установ­
ку, как на наглядном пособии.
Заметим, под конец, что строго системный характер античной ри­
торики, находившей себе место внутри целостного метафизического
мировоззрения^— наиболее принципиальное ее отличие от риторичес­
к и х проявлений в новоевропейской литературе. Ведь если романтики
к л я л и риторику — « В о й н а риторике, но мир синтаксису!» ( Г ю г о ) , — то
по густоте орнаментальных фигур и х произведения, как у того ж е Гюго,
часто более « р и т о р и ч н ы » в обывательском смысле, чем тексты анти­
ч н ы х и вообще старых авторов. Н о романтическая и неоромантическая
риторика — это риторика, неспособная стать системой, не и м е ю щ а я
достаточно твердых онтологических и гносеологических оснований, а
потому неизбежно риторика « с нечистой с о в е с т ь ю » . К а к и м бы лицеме­
рием ни в ы г л я д е л о порой романтическое поношение риторики в тео­
рии на фоне литературной практики, свои мировоззренческие мотивы
д л я такого поношения б ы л и .
«Воскрешение» риторики как подхода к литературе возможно толь­
63
ко в сугубо у з к и х академических р а м к а х . О б у д у щ е м к у л ь т у р н о м
синтезе, когда м ы , не возвращаясь к риторическому п р о ш л о м у , сумели
бы полноценно, с выходами в практику, оценить его здравые резоны,
пока м о ж н о т о л ь к о гадать.

ПРИМЕЧАНИЯ
1
Уже у Аристотеля (De sophist, elenchis I, 165a, 21) «софистика» (аоф!сгакт|)
определяется как «мнимая мудрость» (фссп>оцёл>т| асчргсс). Однозначно одиозна дефи­
ниция «софиста» в конце диалога Платона «Софист». Параллельно с этим, одна­
ко, греческий язык удерживает вплоть до времен патристики пользование слова­
ми этого лексического гнезда без всякого негативного смысла. Лишь в новоевро­
пейском философском языке платоновско-аристотелевское словоупотребление тор­
жествует безраздельно.
2
Разумеется, средневековый рационализм был фидеистическим; немало­
важно, однако, что термин «схоластика» само по себе акцентирует не момент
фидеизма, а момент рационализма. Католический лексикон XVIII в., суммирую­
щий гораздо более раннюю традицию, дает термину «scholastica theologia» такую
дефиницию: «...тот род теологии, который при рассмотрении своих вопросов больше
всего прибегает к разуму и к аргументам» (Dfct/onarium theologicum, p. 199). Инте-
ресно, что у античных авторов «схоластический» чаще всего употребляется как
синоним слова «риторический» (например: A. GelL.XV, 1: «scholasticaedeclamationes»;
Quintil., VII, 1). Риторика ведь тоже — школьная: общий момент, соединяющий
античное и католическое словоупотребление, — формализованность преподавае­
мого знания в системе правил.
8
«В речах его нет души, это одно лишь заученное риторство» (Даль 1911—
1912', т. 3, стб. 1688); «Схоластика, философия внешности, основанная на логике
или на диалектике; вообще, школярство, школярное направленье, сухое, тупое,
безжизненное» (там же, т. 4, стб. 663).
4
«Риторика <...> Напыщенная речь, в которой красивые фразы и слова
скрывают ее бессодержательность (книжн. неодобрит.)» (ТСРЯ, т. 3, стб. 1362—
1363); «Схоластика <...> Знание, оторванное от жизни и практики, основываю­
щееся на формальных рассуждениях без проверки их на опыте, бесплодное умст­
вование, начетничество, буквоедство (книжн.)» (там же, т. 4, стб. 612).
5
В поэтическом манифесте Верлена «L*art poetique» описание того, чем долж­
на быть поэзия, завершается словами: «А все остальное — литература» («Ettout la
reste est litterature»). Характерно, что выпад против «литературы» следует сейчас
же за призывом «свернуть шею красноречию»: компрометация «литературы» не­
посредственно продолжает компрометацию «риторики».
6
В пределах отечественной литературы с максимальной резкостью — в «Чет­
вертой прозе» О. Мандельштама.
7
Гершензон, Иванов 1921, с. 112. Разумеется, для обоих корреспондентов
слово «интеллигент» имеет идеологические коннотации, никак не позволяющие
свести его смысл к обозначению рода профессиональных занятий. Гершензон был
одним из участников «Вех», которые недаром имеют подзаголовок: «Сборник ста­
тей о русской интеллигенции». Уже на первой странице сборника читателю бро­
саются в глаза слова Н. А. Бердяева: «Говорю об интеллигенции в традиционно-
русском смысле этого слова, о нашей кружковой интеллигенции, искусственно
выделяемой из общенациональной жизни. Этот своеобразный мир, живший до
сих пор замкнутой жизнью <...> не без основания называют «интеллигентщи­
ной» в отличие от интеллигенции в широком, общенациональном, общеистори­
ческом значении этого слова». Упомянутое Бердяевым словечко в наше время
вышло из обихода, но на смену ему пришли другие; выполнявшаяся им семанти­
ческая функция остается.
8
Оппозиция «разум — рассудок» восходит к античной оппозиции voft- 5tdvoicc,
не имевшей, однако, такой оценочной окраски; в новоевропейской философии
оценочность заметно возрастает от Канта к Фихте, Шеллингу и Гегелю. Роман­
тизм и неоромантизм в философии противопоставляют рассудку «созидающее со­
зерцание» (Шеллинг), интуицию (Бергсон), как творческое — нетворческому.
9
Приводимая Далем русская пословица: «Ума много, а рассудка нет» —
как будто ставит конструктивность «рассудка» выше нетрезвой активности «ума»;
соотношение «ума» и «разума» в русском языке неясно и возбуждало полемику
еще в XVIII в. (Поскольку «ум» в старославянских переводах с греческого передает
термин voft;, «разум», очевидно, представляет собой словообразовательную каль­
ку термина 8i&voicc, что, впрочем, не мешало ему идти в ход для передачи слова
yvcbaiq, как в Рождественском тропаре: «...возсия мирови свет разума»; так или
иначе, однако, этимология предрасполагала слово «разум» к выполнению функ­
ций термина «рассудок», чего отнюдь не произошло.) Характерно, что если ratio —
«рассудок», то варианты того же латинского термина в романских языках, на­
пример фр. raison, обычно передаются по-русски как «разум».
Сюда же: когда научность хотят похвалить, ее называют научностью; когда
ее же хотят выбранить, ее называют «сциентизмом» или «позитивизмом» с при­
лагательным «бескрылый» или без него. Конечно, «сциентизм» — обозначение
идеологического направления, а «позитивизм» — обозначение философского на­
правления; но каждый знает, что оба термина весьма нетерминологически упот­
ребляются примерно как синонимы словосочетания из стихов Андрея Белого:
«математическая сушь».
10
Domse/ff1970, S. 12—13. Продолжая аналогию, заметим, что было бы на­
ивно объяснять этот процесс однозначно антиклерикальными или однозначно
женоненавистническими настроениями; так же точно, если люди превращают слово
«риторика» в ругательство, это не значит, что они не имели никакого вкуса к
блеску реальной риторики. Гюго провозгласил: «Смерть риторике!» — что не ме­
шало ему быть писателем чрезвычайно «риторичным» в самом расхожем значе­
нии этого слова.
11
Это не просто «глас народа» хотя бы потому, что за компрометацией кон­
кретных терминов обычно стоит умственное движение, вызванное конкретными
властителями дум. Платон вел целенаправленную пропаганду против софистики,
гуманисты Ренессанса и позднее энциклопедисты — против схоластики, теорети­
ки романтизма — против риторики. С другой стороны, однако, пропаганда не
имела бы такого — хотя бы на поверхности — сокрушительного успеха, если бы
не апеллировала к чему-то очень «общечеловеческому».
12
Ср.: наст, изд., с. 230—232.
18
Ср.: Аверинцев 1979, с. 41—81, особенно с. 65—67.
14
Витгенштейн 1958, с. 44 (§ 4.0031).
15
Аверинцев 1979, с. 66.
16
В этом смысле греки были совершенно логичны, когда при всем мечта­
тельном преклонении перед восточной «мудростью» (о том, как велик был здесь
удельный вес фантазии и насколько скуден конкретный интерес, хорошо сказано
в остроумной книге: Momigliano 1975) фактически исходили из того, что не только
философия, «самое имя которой чуждо варварской речи» (Diog. Laert. I, 4; пер.
М. Л. Гаспарова), но и художественная литература имеется только у них самих во
всей вселенной. Когда негреки воспринимали стандарты греческого рационализ­
ма, они становились греческими писателями и философами — как карфагенянин
Гасдрубал, возглавивший Академию в Афинах под именем Клитомаха в 127 г. до
н.э., или как сириец Лукиан из Самосаты; и даже римляне, создавшие культуру
греческого типа на своем языке, должны были отнестись к автохтонной традиции
как к нулевой точке.
17
В сущности, уже систематизация мифа, приведение его в стройный, связ­
ный, непротиворечивый порядок, начиная с «Теогонии» Гесиода, представляет
собой шаг в сторону рационализма. Чистый миф не знает такого стремления к
связности, и отнюдь не потому, что в нем отражено какое-то особое прелогическое
мышление, а просто потому, что он функционален, рассказывается «к случаю»,
«к слову», совершенно естественно допуская противоречивые версии (ср.: Kirk 1970,
1974). Когда мы, вместо того чтобы говорить о мифе, говорим о мифологии, тем
паче о «мифологической системе», о мифологическом «образе мира», «образе уни­
версума», мы непроизвольно вносим в миф тот самый принцип системности, ко­
торый нащупан лишь на подступе к рационализму и победоносно утвержден — не
без насильственности — рационализмом.
18
См.: наст, изд., с. 146—157, особенно с. 152—153.
19
На это ориентирован уже средневековый письмовник Адальберта Самари-
тана: «Если младший пишет старшему, персона старшего упоминается первой, за
ней следует персона младшего. Если старший — младшему, его персона всегда
идет первой. Если равный — равному, любая персона может быть названа первой
или второй по произволу пишущего. Образ приветствия также зависит от качест­
ва персоны и обозначает ее ранг; иначе приветствуем вышестоящего, иначе —
нижестоящего, иначе — равного... Когда младший пишет старшему, избираем
высокий стиль по двум причинам: или потому, что письмо восходит от низшего к
высшему, или потому, что оно содержит в себе три акциденции: ласкательство в
начале, причину ласкательства в середине, прошение в конце...» (I, 2). Сравни­
тельно с этими скудными и примитивными, но в высшей степени практическими
указаниями письмовники Деметрия или Псевдо-Либания — разгул самоцельного
теоретизирования, опыты по феноменологии человеческого поведения, сопостави­
мые с «Характерами» Феофраста. Новейшие письмовники, вплоть до нашего сто­
летия (например: Chauflvrin 1932), остаются верны подходу Адальберта: на с. 13—
19 упомянутого издания указываются формулы обращения «от равного к равно­
му», «к низшему», «к высшему», «к папе», «к кардиналу», «к епископу», «к
коронованному лицу», «к президенту Республика», «к послу», «к министру», «к
сенатору или депутату», к функционерам различных рангов, к офицерам армии
и — отдельно! — военно-морского флота, «от женщины к мужчине», «от мужчи­
ны к женщине», «от женщины к женщине» — сугубо практические социальные
конвенции.
20
См.: We/chert ее/. 1910.
21
Ср.: Аверинцев 1975, с. 371—397; Гайденко 1988, с. 284—307. Античная
онтология как бы патриархальна: в ней само собой разумеется, что причина «бла­
городнее» следствия, имеет перед ним преимущество почета, как родители имеют
преимущество почета перед своими детьми. В старых католических учебниках
морального богословия обязанность детей почитать родителей обосновывается не
только от Библии — ссылкой на заповедь Декалога, но и от Аристотеля — указа­
нием на то, что родители суть «содетельные причины» (causae efficientes) бытия
своих детей. Это очень устойчивый мотив.
22
Xenophan., frgm. 24 Diels.
23
Empedocl., frgm. 27 Diels.
24
Прежде всего в статье «Эпос и роман. О методологии исследования рома­
на» (Бахтин 1975, с. 447—484).
25
Ср. наст, изд., с. 146—157, особенно с. 153—154.
26
Существует некоторое количество вненаучных факторов, препятствующих
увидеть проблему с достаточной ясностью. Сюда относится, в частности, привы­
чка к едва ли не «архетипической» дихотомии типа «они и мы», «древние и
новые» (ср. «Спор древних и новых» во Франции XVII в.), «традиция и прогресс»,
«миф и наука»; склонность исторического мышления с большей познавательной
симпатией относиться к простому отсутствию историзма в сознании, к «вневре­
менной» наивности мифа и эпоса (по типу антитез Шиллера в его трактате «0
наивной и сентиментальной поэзии» — «мы свободны, они необходимы; мы изме­
няемся, они пребывают»), чем к разновидностям историзма, отличным от исто­
ризма нового и новейшего времени (ср. наши замечания о мотивах, побудивших
Гёте предпочесть простоватого Лонга гениальному Вергилию: Awerintzew 1986,
S. 39—45); реликты эволюционизма, интерпретирующего духовную историю че­
ловечества как поступательное убывание субстанции мифа и столь же поступа­
тельное увеличение массы субстанции науки. Ко всему этому в наше время при­
бавляется присущая только XX в. степень идеализации архаики, влечения к наи­
примитивнейшему, дополняющего сциентистско-технократическую практику; бес
у Т. Манна знает, что делает, когда обещает Адриану Леверкюну: «Мы предлага­
ем большее, мы предлагаем как раз истинное и неподдельное — это тебе, милый
мой, уже не классика, это архаика, самодревнейшее, давно изъятое из обихода»
(Манн 1959, с. 288). Мечта XX в., выразившаяся, например, в поэзии В. Хлебни­
кова, — это брачное соединение супер примитива и супермодерна, доисторическо­
го и послеисторического: серединная зона классики, истории, а значит, аристоте­
левского рационализма в мышлении и творчестве при такой психологической
установке непроизвольно исчезает. Теория слишком долго была поглощена тем,
чтобы объяснить для образованного любителя почитавшееся самым непонятным,
т. е. архаику и «авангард»; похоже, что мы дожили до времен, когда Вергилий и
Рафаэль стали непонятнее того и другого, а потому более нуждаются в объяснени­
ях.
27
Metaphys., XI, 1, 1059b.
28
Михайлов 1988у с. 310. То обстоятельство, что А. В. Михайлов называет
культуру рефлективного традиционализма «мифориторической» (там же), нисколь­
ко не противоречит разграничению, которое проводим мы между этоД культурой
и архаическим мифом; Михайлов специально оговаривается, что имеет в виду не
«миф» мифологии «как знания и науки», но именно то, что сам обозначает как
«готовое слово». Отмеченное М. Л. Гаспаровым для понимания «Поэтики» Арис­
тотеля значение слова «миф» как фабула — это, по Михайлову, «лишь одно из
тех взаимосвязанных значений, в которые, развертывается "миф" риторической
культуры»; последний — «и целая речь, целое высказывание, и сюжет, и жанр,
как форма, в которую отливается мысль, и самое мелкое единство смысла (пусть,
например, имя собственное), если только это происходит из фонда традиции и
заранее дано поэту или писателю, если только это заведомо для него "готово"»
(там же, с. 311).
29
Нам приходилось писать об этом применительно к философскому языку.
См.: Аверинцев 1979, с. 41—81.
30
Вторая аналитика, 1, 3. См.: Гайденко 1980, с. 274.
31
Напр., Theaet, 158 dal.
32
Epicur., De rerum nat, 14, 7; 15, 28.
33
Sext. Empir., Pyrrh., 1,4.
34
Скепсис и агностицизм в новоевропейской культуре, как правило, имеют
гуманистический контекст и смягчены им: «человечность» интерпретируется как
самодостаточная истина, сама-себе-истина, снимающая вопрос об истине вне че­
ловека и над человеком (как бы секуляристское прочтение евангельской макси­
мы: «не человек для субботы, а суббота для человека»). Античный скепсис не
смягчает и не подменяет догматического вопроса об истине ничем, он берет его в
несмягченном виде, чтобы подвергнуть столь же несмягченной негации. По край­
ней мере, таков скепсис в его чистом, «пирронистском» варианте. Путь опосредо­
вания гносеологической проблемы, а значит, смягчения скепсиса через ритори­
ческий пробабилизм — это, напротив, античный путь; но о нем — ниже.
35
В этом отношении характерно, что мы, наследники двухтысячелетней тра­
диции догматического богословствования, не можем описывать языческих док­
трин, не вводя чуждых этим доктринам терминов христианской теологии: чего
стоят все разговоры о Хапи как «ипостаси» Амона, Бритомартис как «ипостаси»
Артемиды и т.п.! Такое словоупотребление вдвойне некорректно: дело не только в
том, что за термином «ипостась» стоит проблематика, специфическая для
христианства и нигде больше не встречающаяся, но прежде всего в том, что сам
термин создан нуждами дедуктивного рационализма (Посидоний и за ним пери­
патетическая традиция, также и в неоплатонизме) и для дорационалистического
мышления, хотя бы сколь угодно глубокого и тонкого, смысла не имеет.
86
Авторитетные голоса от старых славянофилов до А. Ф. Лосева настаивали
на том, что аристотелианская ориентация — исключительная принадлежность
католической теологии в отличие от платонизма теологии православной. Их необ­
ходимо принять во внимание, но едва ли существует возможность вполне с ними
согласиться. Иоанн Дамаскин, самый нормативный из восточных отцов, — арис-
тотелик; в XI в. еретичество Иоанна Итала имеет платоническую окраску (не
говоря уже о платонизирующем вольнодумстве его учителя Михаила Пселла, уко­
ряемого со стороны патриарха Кируллярия именно за привязанность к Плато­
ну— «твой Платон!»); в XII в. православный Николай Мефонский в полемике с
еретиком Сотирихом громит платоновскую теорию идей, опираясь на Аристоте­
ля; даже терминологический инструментарий исихастской теории, разработан­
ный в XIV в. Григорием Паламой (прежде всего оппозиция «усия — энергия»),
восходит к Аристотелю (о логике которого юный Палама, еще не успевший всту­
пить на аскетический путь, недаром делал реферат в присутствии константино­
польского двора); наконец, в XIV—XV вв. последний и самый решительный про­
тивник православия, явившийся на византийской почве, Гемист-Плифон, высту­
пает как рьяный платоник, а его оппонент Геннадий Схолярий, реставратор пра­
вославия после гибели Византии, — как аристотелик. Все эти факты едва ли
случайны. Платонизм не был до конца благонадежным для христианства, потому
что наряду с работой над понятиями предлагал свою собственную мистику; но
мистика у христианства была своя собственная, и более чистый вариант дедук­
тивного рационализма, предложенный Аристотелем, подходил ему в конечном
счете больше, ибо допускал более четкое размежевание ролей: откровение + дог­
матика дают сумму недоказуемых аксиом, логика и метафизика в аристотелиан-
ской традиции — доказательную разработку выводов из этих аксиом. (Конечно,
это упрощенная схема; реальные обстоятельства средневековой рецепции дедук­
тивного рационализма осложнялись не только авторизацией толщи платоничес­
кого материала патристикой, но и наличием чрезвычайно влиятельной неоплато­
нической традиции толкования Аристотеля.).
87
Дедуктивный рационализм был общей платформой, гарантировавшей су­
щественное единство средневековой философии под знаком всех трех религий.
Казалось бы, споры о вере между христианством и исламом велись с оружием в
руках, стена предубеждений разгораживала христиан и иудаистов; но это не ме­
шало мусульманину Ибн-Рушду («Аверроэсу») и еврею Моше бен Маймону («Май-
мониду») прочно занять свое место в числе авторитетов христианского схоласти-
ка, а евреям выборочно перевести для собственного употребления Фому Аквин-
ского, и т. п.
88
Здесь, несомненно, работала отчасти бессознательная, отчасти вполне осо­
знанная аналогия с юридической наукой. « М е р о о п р е д е л е н и е » , принятое легитим­
ными авторитетами Церкви, как закон принимается легитимными авторитетами
государства, и было законом sui generis, «законом, как должно веровать» — «/едг
credendh. В этой связи нелишне вспомнить, во-первых, факт наличия у лучших
умов патристики юридической культуры, а порой, как у Максима Исповедника,
и специального юридического образования (на значение этого факта в свое время
энергично указывал А. Демпф; см.: Dempf1964, 1962)\ во-вторых, близость между
теологией и каноническим правом в жизни традиционных структур Церкви на
протяжении целого ряда эпох; в-третьих, то обстоятельство, что в античном се­
мантическом обиходе законоположение, например, сенатское постановление, на­
зывалось по-гречески все тем же словом «догма»! К роли юриспруденции как
модели дедуктивно-рационалистического мышления и одновременно как жизнен­
ного, житейского, практического стимула такого мышления нам еще придется
вернуться в связи с судебной риторикой, да и риторикой вообще.
89
О значении контраста между отсутствием логической формализации в биб­
лейских текстах и обязательным ее присутствием в текстах средневековой теоло­
гии нам приходилось подробнее говорить в другом месте (наст, изд., с. 236—239).
40
Гораций описал этот феномен внутришкольного авторитаризма крылатой
фразой: «Iurare in verba magistri» («Присягать словам учителя» — epist. I, 1, 14). В
поговорку вошел авторитаризм пифагорейцев, что хорошо согласуется с особым
характером легенд о Пифагоре; но столь чуждая мистицизму школа, как эпику­
рейская, тяготела к культу личного авторитета учителя. Неоплатонизм очень
быстро ушел от своей начальной ситуации, когда Порфирий еще мог некоторое
время отстаивать в спорах со своим учителем Плотином тезис о внеположности
идеи уму (Vita Plot., 18).
41
Эпикурейцев даже называли «эйкадистами» («двадцатниками») за обык­
новение совершать по двадцатым числам каждого месяца ритуальное торжество в
честь Эпикура и Метродора. Культ Платона, приуроченный к 7 Таргелиона, до­
статочно известен.
42
См., напр.: Prodi in Tim., Ill, 9, 22; III, 34, 3 Diehl.
48
См.: Ibid., I, 77, 24 Diehl.
44
Этот эпитет в приложении к Микеланджело еще при жизни последнего
стал настолько примелькавшимся, что Аретино строит на нем каламбур. См.:
Burckhardt 1908, S. 180.
45
Нам приходилось говорить об этом в другом месте: «Платон... дал начало
цепочке школьного преемства Академии в Афинах, и потому он "божественный";
но Ямвлих... основал традицию конкретных неоплатонических школ — Сирий­
ской и дочерней по отношению к ней Пергамской... и потому Ямвлих тоже
"божественный", как предмет культа для адептов этих школ и школьный автори­
тет, которому, так сказать, клялись на верность учившие от его имени преемни­
ки» (Аверинцев 1984, с. 51).
46
Разумеется, были другие мотивы (общее с иудаизмом представление о бо­
роде как необходимой части богосозданного облика мужчины; весьма характер­
ная для греков и левантийцев привычка ассоциировать «женоподобное» бритое
лицо мужчины с мужеложством; воспоминания о длинных волосах и бородах как
знаке посвящения у ветхозаветных назареев). И все же оглядка на традиционный
облик философа не могла не играть роли; достаточно вспомнить, как охотно са­
мый термин (piX,oaocpicc употреблялся в патриотические времена для обозначения
образа жизни духовных лиц.
47
У истоков риторической традиции — «Похвальное слово Елене» Горгия,
обосновывающее невинность прелюбодейки, и «Бусирис» Исократа, делающий из
мифологического злодея образцовую фигуру правителя. На исходе античности —
«Похвальное слово лысине» Синееия.
48
Philostr. vit. sophist. I prooem. I, p. 196 Westermann.
49
Resp., X, 607 c.
50
Как известно, логические проблемы, выдвинутые схоластами позднего
средневековья и полностью вытесненные из общественного сознания насмешками
адептов новой культуры, настолько тонки, что находят понимание только в на­
шем столетии. Ср.: Lewis 1954.
51
На это было с большой энергией указано едва ли не самым сильным в
ряду младшего поколения исследователей средневековой философии — западно­
германским исследователем Куртом Флашем. См.: Flasch 1980.
52
Arist, Rhet., I, 1354a.
53
Ср. такие замечания об эстетике метафоры: «Метафоры нужно брать... от
вещей сродных, но не явно похожих, как и в философии почитается проявлением
проницательности видеть сходство и в далеких друг от друга вещах... Слушателю
заметнее, что он чему-то научился... и его ум словно бы говорит: "Как это верно!
А я-то думал"» (Rhet, XI, 5—6, 1412а. Пер. мой. — С. А ) .
54
Аверинцев 1979, с. 61—65.
55
Аверинцев 1973, с. 96—113.
56
Наст, изд., с. 347—363.
57
Ср. знаменитую дефиницию риторики как «соделывательницы убежде­
ния».
58
Тем более что античная риторика и античная поэтика — явления количе­
ственно отнюдь не равновеликие, о чем см. у М. Л. Гаспарова (Гаспаров 1991,
с. 27).
59
Хотя всегда возможны отдельные пережиточные и регрессивные явления,
которые, однако, не могут поколебать даваемого эпохой в целом принципиально­
го ответа на вопрос: что есть литература?
60
О системе «идей» у Гермогена как сетке координат для локализации сти­
листических явлений см. наст, изд., с. 272—274.
61
См. наст, изд., с. 149—152 и др.
62
См. наст, изд., с. 28.
63
Ср. попытки воскресить термин «риторика» в применении к определенно­
му типу литературоведческого анализа — и у немецких формалистов 10—20-х
годов XX в., и позднее.
ДРЕВНЕГРЕЧЕСКАЯ ПОЭТИКА И МИРОВАЯ ЛИТЕРАТУРА

И з л и ш н е говорить о том, что в истории мировой л и т е р а т у р ы нет такой


эпохи, творческие установки и принципы которой не з а с л у ж и в а л и бы
быть предметом литературоведческого анализа. Т о л ь к о через конкрет­
ное изучение последовательно сменявших друг друга поэтик пролегает
путь к решению задачи, в б л е с т я щ е м эскизе поставленной е щ е А . Н . Ве-
селовским, — к построению универсальной исторической п о э т и к и .
Однако поэтика древнегреческой л и т е р а т у р ы представляет в теоре­
тическом п л а н е совершенно особый интерес. И з у ч а я ее, м ы как бы
занимаем и с к л ю ч и т е л ь н о выгодный наблюдательный пункт: перед нами
происходит отработка и опробование норм, к о т о р ы м предстояло сохра­
нять значимость д л я европейской литературной традиции в течение
двух т ы с я ч е л е т и й . Э л л и н с к а я к л а с с и к а подготовила и осуществила, а
позднеантичный э п и л о г этой к л а с с и к и расширил и у п р о ч и л всемирно-
исторический поворот от дорефлективного традиционализма, характе­
ризовавшего словесную к у л ь т у р у и на дописьменной стадии, и в лите­
ратурах древнего Б л и ж н е г о Востока, и у архаических истоков самой
греческой л и т е р а т у р ы , к рефлективному традиционализму, остававше­
м у с я константой литературного развития д л я средневековья и Возрож­
дения, д л я барокко и классицизма и окончательно упраздненному лишь
победой антитрадиционалистских тенденций и н д у с т р и а л ь н о й эпохи.
Существо этого поворота в том, что литература осознает себя самое и
тем самым впервые полагает себя самое именно как л и т е р а т у р у , т. е.
реальность особого рода, о т л и ч н у ю от реальности быта и л и к у л ь т а . К
исходу э л л и н с к о й к л а с с и к и это самоопределение л и т е р а т у р ы оформи­
л о с ь в рождении поэтики и риторики — литературной теории и лите­
ратурной к р и т и к и ; отнюдь не с л у ч а й н о подъему философской гносео­
л о г и и и л о г и к и , т. е. обращению м ы с л и на самое себя, отвечает обра­
щение м ы с л и на свое « и н о б ы т и е » в слове. Перед л и ц о м заново открытой
возможности такой рефлексии фундаментальные к о м п о н е н т ы объек­
тивного б ы т и я л и т е р а т у р ы не м о г л и оставаться п р е ж н и м и .
Это относится прежде всего к категории жанра. Е с л и на стадии
дорефлективного традиционализма жанр о п р е д е л я л с я из внелитератур-
ной ситуации, обеспечивавшей его бытовую и к у л ь т о в у ю уместность, —
скажем ф о л ь к л о р н о е п р и ч и т а н и е ( г р е ч е с к и й « т р е н о с » , б и б л е й с к а я
« к и н а » ) есть то, что нараспев в ы к л и к а е т с я в ситуации общинного тра­
ура, г и м н ( б и б л е й с к и й « п с а л о м » ) есть то, что с определенными тело­
движениями воспевается в ситуации общинного богопочитания,
и т. д., — то теперь жанр получает характеристику своей сущности из
собственных л и т е р а т у р н ы х норм, к о д и ф и ц и р у е м ы х поэтикой и л и ри­
торикой. Сама н о м е н к л а т у р а античных жанров, с л о ж и в ш а я с я до этого
поворота, а затем энергично переосмысленная под его воздействием, с
образцовой н а г л я д н о с т ь ю фиксирует смысловой сдвиг: например, «тра­
гедия», по буквальному с м ы с л у ритуальное « к о з л о п е н и е » , отныне преж­
де всего стихотворное сочинение из драматического рода, правила ко­
торого сформулированы А р и с т о т е л е м и которое в принципе может (как
то у р и м л я н и н а С е н е к и ) стать драмой д л я чтения; « э п и г р а м м а » , по
буквальному с м ы с л у « н а д п и с ь » на камне и л и и н о м предмете, отныне
прежде всего л и р и ч е с к а я « м а л а я форма» с определенными характерис­
тиками, к а с а ю щ и м и с я объема, метра и т о п и к и .
П а р а л л е л ь н о е изменение претерпевает другая категория — катего­
рия авторства. Она впервые выходит из тождества архаическому поня­
тию авторитета ( « и з р е ч е н и я П т а х х о т е п а » , « п с а л м ы Д а в и д а » , « г и м н ы
Гомера», « б а с н и Эзопа» и т. п . ) и соотносится с характерностью л и т е ­
ратурной манеры; позднеантичные специалисты по риторической тео­
рии вроде Д и о н и с и я Г а л и к а р н а с с к о г о неустанно сопоставляют « х а р а к ­
тер», т. е. и н д и в и д у а л ь н ы й с т и л ь , одного стилиста с « х а р а к т е р о м » дру­
гого стилиста. Греческое слово доракттр означало, собственно, л и б о вы­
резанную печать, л и б о вдавленный оттиск этой печати, иначе говоря,
некий резко очерченный, неповторимый п л а с т и ч н ы й о б л и к , который
без о ш и б к и распознается среди всех д р у г и х . А в т о р потому и автор, что
не п о х о ж на д р у г о г о автора, и знаток сумеет о т л и ч и т ь его р у к у .
И все ж е категория жанра остается куда более существенной, весо­
мой, р е а л ь н о й , н е ж е л и категория авторства; жанр как бы имеет свою
собственную в о л ю , и авторская в о л я не смеет с ней спорить. И б о л и т е ­
ратура продолжает быть в своем существе традиционалистской, более
чем на два т ы с я ч е л е т и я соединив с чертой традиционализма черту
рефлексии. П о л о г и к е этого синтеза автору д л я того и дана его индиви­
дуальность, чтобы вечно участвовать в « с о с т я з а н и и » со своими пред­
шественниками в р а м к а х жанрового канона. П о н я т и е « с о с т я з а н и е »
(греч. Cfyhoxsiq, л а т . aemulatio)— одна из в а ж н е й ш и х у н и в е р с а л и й лите­
ратурной ж и з н и под знаком рефлективного традиционализма: А п о л л о ­
ний Родосский «состязается» с Гомером, В е р г и л и й — с Гомером и А п о л ­
л о н и е м , представители европейского искусственного эпоса от Стация и
автора раннесредневековой поэмы о Вальтарии до « Г е н р и а д ы » Вольте­
ра и « Р о с с и я д ы » Хераскова — с В е р г и л и е м ; Сенека (в « Ф е д р е » ) — с
Еврипидом, Р а с и н (в « Ф е д р е » ) — с Еврипидом и Сенекой и т. д. При­
меры м о ж н о с равным у с п е х о м брать из литератур э л л и н и з м а , Р и м а ,
средневековья (вспомним « с о с т я з а н и е » л а т и н с к и х у ч е н ы х поэтов X I I в.
с Овидием), как и Ренессанса, барокко и к л а с с и ц и з м а : коренного раз­
л и ч и я не о б н а р у ж и т с я .
Г р е к и задали основное направление с о з н а т е л ь н ы х л и т е р а т у р н ы х
исканий очень, очень н а д о л г о . Важно подчеркнуть — и м е н н о созна­
т е л ь н ы х . В л и т е р а т у р е , как во всем, действительность э п о х и и богаче,
1
и противоречивее, н е ж е л и сознание э п о х и . Н о это у ж е другой вопрос .
И еще одна оговорка: иногда, особенно в средневековых у с л о в и я х , « с о ­
стязание» с к л а с с и ч е с к и м и образцами м о г л о быть опосредованным це­
л о й цепочкой промежуточных звеньев, не переставая от этого быть впол­
не р е а л ь н ы м . Е с л и , например, в и з а н т и й с к и й аскет (вроде Симеона
Нового Богослова в X I в . ) по аскетическим соображениям и воздержи­
вался от чтения я з ы ч е с к и х философов, то найденные П л а т о н о м и анти­
ч н ы м и последователями П л а т о н а определенные п р и е м ы передачи мис­
тического содержания все равно д о х о д и л и до него д а л е к и м , но п р я м ы м
путем — через Псевдо-Дионисия А р е о п а г и т а и д р у г и х представителей
греческой патристики I V — V вв. Д р у г о й пример: е с л и р у с с к и й книж­
ник (как Епифаний П р е м у д р ы й в X I V в . ) и не и м е л перед г л а з а м и
текстов античных риторов, то он б ы л в к л ю ч е н в с и т у а ц и ю «состяза­
н и я » со своими предшественниками — отечественными, ю ж н о с л а в я н ­
скими и в и з а н т и й с к и м и , через п о к о л е н и я к о т о р ы х л и н и я профессио­
2
н а л ь н о г о преемства, не прерываясь, восходит к « в и т и я м » Э л л а д ы .
Н у ж н о совсем д а л е к о отойти от эпохи э л л и н с к о й к л а с с и к и , чтобы
отыскать, наконец, такой поворот в ф у н д а м е н т а л ь н ы х установках л и ­
тературного творчества, к о т о р ы й б ы л б ы сопоставим по основательное-
ти с тем поворотом. И б о ни к р у ш е н и е античной ц и в и л и з а ц и и , ни при­
ход христианства, ни подъем европейского феодализма, ни его кризис,
ни духовная р е в о л ю ц и я Ренессанса не с м о г л и и з м е н и т ь с т о л ь ради­
кально статуса простейших реальностей л и т е р а т у р ы , и х объема и гра­
ниц, т. е. « с а м о собой р а з у м е ю щ и х с я » ответов на « д е т с к и е » вопросы:
«что есть л и т е р а т у р а ? » , « ч т о есть ж а н р ? » , « ч т о есть авторство?» и т. д.
Изживание достигнутой греками стадии рефлективного традициона­
лизма совершается не раньше, ч е м Новое время окончательно находит
себя, ч е м в ы я в л я ю т с я те самые «вечное д в и ж е н и е » и «непрерывная
неуверенность», которые, по известному замечанию в « М а н и ф е с т е К о м ­
мунистической п а р т и и » , отличают и н д у с т р и а л ь н у ю эпоху « о т всех дру­
3
гих» .
Здесь не место описывать и л и х о т я б ы перечислять вехи, факторы
и симптомы этого второго поворота, замкнувшего начатый греками ц и к л .
Упомянем т о л ь к о одно — победоносный подъем романа, этого «неза­
4
коннорожденного» жанра , как б ы « а н т и ж а н р а » , самым своим присут­
6
ствием, как у б е д и т е л ь н о показано в исследованиях М . М. Бахтина ,
разрушавшего традиционную систему жанров и, что еще важнее, вос­
ходящую к античности к о н ц е п ц и ю жанра как центральной и стабиль­
ной теоретико-литературной категории. Объем и смысл понятия « ж а н р »
еще раз м е н я ю т с я в корне, о жанре в прежнем значении (а значит, и о
6
поэтике в п р е ж н е м з н а ч е н и и ) с тех пор говорить просто невозможно.
Более того, находит свой конец стоявшая за реальностью аристотели-
ански п о н и м а е м о г о жанра мировоззренческая установка на «рассудоч­
ное» сведение конкретного факта к « у н и в е р с а л и я м » , которая б ы л а п л о ­
тью от п л о т и античной к у л ь т у р ы у м о з р е н и я и сохраняла свою значи­
мость д л я средневековья, д л я Ренессанса, да и позднее, но вдруг обер­
нулась бессмыслицей — « р и т о р и к о й » и с х о л а с т и к о й » в одиозном смысле
этих с л о в . В этой связи стоит вспомнить вышучивание, которому под­
вергнута в « Т р и с т р а м е Ш е н д и » п о д л и н н о античная традиция философ­
ского « у т е ш е н и я » , через Боэция так властно воздействовавшая на сре­
дневековье и Ренессанс. М ы с л ь , что скорбь р о д и т е л я о смерти сына
или дочери м о ж н о врачевать, у к а з ы в а я на о б щ у ю бренность всех дел
человеческих, на участь т е р п я щ и х упадок городов и народов ( к а к не­
7
когда Сервий С у л ь п и ц и й у т е ш а л Ц и ц е р о н а ) , предстает как бессердеч­
8
ное и совершенно абсурдное резонерство . Отныне словосочетание « о б щ е е
место» (греч. K O I V O ; тотгод, л а т . Locus communis) из в а ж н е й ш е г о , освя­
щенного д в у х т ы с я ч е л е т н и м у п о т р е б л е н и е м термина л и т е р а т у р н о й тео­
9 10
р и и становится ч у т ь л и не б р а н ь ю .
Этот второй поворот н е л ь з я без остатка прикрепить к к а к о м у - л и б о
веку и л и тем более д е с я т и л е т и ю . П о ж а л у й , он предвосхищается на са­
мом исходе Ренессанса ( « Д о н К и х о т » , трагедии Ш е к с п и р а , « О п ы т ы »
М о н т е н я ) и в тени барочно-классицистической к у л ь т у р ы (принципи­
альная антириторичность П а с к а л я ) , но о т а к и х а н т и ц и п а ц и я х трудно
говорить с уверенностью. Совершенно особое значение и м е ю т 60-е годы
X V I I I в.: « Т р и с т р а м Ш е н д и » ( 1 7 5 9 — 1 7 6 7 ) , « Ю л и я , и л и Н о в а я Э л о и з а »
( 1 7 6 1 ) , « Э м и л ь , и л и О в о с п и т а н и и » ( 1 7 6 2 ) — м я т е ж против рассудоч­
но-традиционалистской « п р а в и л ь н о с т и » и эмансипация принципа субъ­
ективизма; Макферсоновы « Ф р а г м е н т ы древней поэзии, собранные в
горах Ш о т л а н д и и » ( 1 7 6 0 ) , « Ф и н г а л » ( 1 7 6 2 ) , « Т е м о р а » ( 1 7 6 3 ) (в один
год с « Е с т е с т в е н н ы м д о г о в о р о м » ! ) , т а к ж е « З а м о к Отранто» У о л п о л а —
п р о б у ж д а ю щ и й с я , еще н е з р е л ы й , готовый довольствоваться подделкой,
но у ж е с о з н а ю щ и й себя вкус к « в а р в а р с к о м у » , « г о т и ч е с к о м у » , прин­
ц и п и а л ь н о а н т и к л а с с и ч е с к о м у , к « м е с т н о м у к о л о р и т у » , к о т о р ы й имп­
лицировал н е с л ы х а н н ы й п л ю р а л и з м одновременно воспринимаемых эс­
тетических « м и р о в » ; даже всеевропейская мода на « а н г л и й с к и й » сад и
1 1
пробуждавшаяся способность любоваться А л ь п а м и , т. е. впервые в
истории сознательная эстетизация неоформленности, хаотичности при­
роды. Д л я э л л и н а , как и д л я средневекового человека, все это б ы л о бы
12
глубоко непонятно .
И т а к , в истории литературной к у л ь т у р ы европейского к р у г а выде­
л я ю т с я три качественно о т л и ч н ы х состояния этой к у л ь т у р ы :
( 1 ) дорефлективно-традиционалистское, преодоленное г р е к а м и в
V — I V вв. до н.э.;
( 2 ) рефлективно-традиционалистское, оспоренное к к о н ц у X V I I I в.
и упраздненное и н д у с т р и а л ь н о й эпохой,-
( 3 ) конец традиционалистской установки как таковой.
Р а з л и ч и е м е ж д у этими состояниями — я в л е н и е и н о г о порядка,
чем р а з л и ч и е м е ж д у с к о л ь у г о д н о к о н т р а с т и р у ю щ и м и э п о х а м и , как-
то: м е ж д у античностью и средневековьем и л и средневековьем и Ренес­
сансом. Перед л и ц о м г л у б и н ы этого р а з л и ч и я те контрасты необходи-
мо в ы я в л я ю т известное родство — родство в рамках «аристотелевско­
го» ц и к л а .
П р и н ц и п р и т о р и к и не может не быть « о б щ и м з н а м е н а т е л е м » , ос­
новным фактором гомогенности д л я эпох столь р а з л и ч н ы х , как анти­
чность и средневековье, а с оговорками — Ренессанс, барокко и клас­
сицизм. О б щ и м и признаками остаются:
статическая концепция жанра как п р и л и ч и я ( « у м е с т н о г о » , то лрелоу)
в контексте п р о т и в о п о л о ж е н и я « в о з в ы ш е н н о г о » и « н и з м е н н о г о » (кор­
релят сословного п р и н ц и п а ) ;
неоспоренность идеала передаваемого из п о к о л е н и я в п о к о л е н и е и
к о д и ф и ц и р у е м о г о в н о р м а т и в и с т с к о й теории р е м е с л е н н о г о у м е н и я
(TEXVTI);
господство так называемой рассудочности, т. е. ограниченного ра­
ционализма, и м е н н о в с и л у с о б л ю д е н и я фиксированных границ не по­
лагающего своей д и а л е к т и ч е с к о й противоположности — того протеста
против « р а с с у д о ч н о с т и » , который заявил о себе в сентиментализме, в
движении « б у р и и н а т и с к а » и вполне отчетливо выразил себя в роман­
тизме.
П о этим трем признакам и распознается основанная греками и
принятая и х н а с л е д н и к а м и поэтика « о б щ е г о м е с т а » — поэтика, поста­
вившая себя под знак р и т о р и к и . Е с л и ж е м ы обратимся к общей исто­
р и к о - к у л ь т у р н о й перспективе, то в ее контексте этот тип поэтики пред­
станет как аналог определенной, и притом весьма долговечной, стадии
истории н а у к и ( и шире — истории р а ц и о н а л и з м а ) , а именно стадии
м ы ш л е н и я преимущественно дедуктивного, с и л л о г и с т и ч е с к о г о , « с х о ­
13
л а с т и ч е с к о г о » , м ы ш л е н и я по образу формально-логической, геомет­
14
рической и л и юридической п а р а д и г м а т и к и . За н и м стоит гносеоло­
гия, п р и н ц и п и а л ь н о и последовательно п о л а г а ю щ а я познаваемым не
частное, но общее ( « в с я к о е определение и всякая наука имеют д е л о с
1 6
о б щ и м » — сказано у А р и с т о т е л я ) . П о з н а в а т е л ь н ы й примат общего
перед частным — необходимая предпосылка всякой риторической к у л ь ­
туры.
Вот поздний, очень поздний пример, живо д а ю щ и й почувствовать,
о чем идет речь. Е щ е в X V I I — X V I I I вв., на самом исходе владычества
А р и с т о т е л я , у ч е н ы й церковный вития в Г р е ц и и , а затем — благодаря
16
русскому переводу греческого компендия по р и т о р и к е — и в России
п о л у ч а л совет трактовать « г о р д о с т ь » и « с м и р е н и е » как частные виды,
выводимые из родовых понятий: греха « в о о б щ е » и добродетели «вооб­
щ е » . « Х о щ е т л и ритор у н и ч т о ж и т ь Гордость, сплесть п о х в а л ь н ы е сло­
ва Смирению, а боится, чтоб у него на языке источники витийственно-
го краснословия не и з с о х л и , — читаем м ы в самом начале компендия, —
то пусть примется за Род, у н и ч т о ж и т с презрением грех, припишет
похвалу добродетели, а п о с л е да приидет у ж е до гордости и смирения,
1 7
кои суть В и д а м и » . В этой рекомендации б у к в а л ь н о каждое слово (за
вычетом, разумеется, самой предлагаемой темы с ее специфически хрис­
тианской окраской) находит текстуальные соответствия в античных
учебниках риторики. Греческий священник Ф и л а р е т Скуфа б ы л очень
поздним и не очень значительным, но поразительно верным выучени­
к о м Гермогена, А ф т о н и я , Ф е о н а и Н и к о л а я Софиста. К а к и они, он не
м ы с л и т иного пути д л я воображения, чем от л о г и ч е с к о г о рода к л о г и ­
ческому виду и л и ш ь от него — к конкретному с л у ч а ю как с л у ч а й н о й
« а к ц и д е н ц и и » этого вида.
К а к не вспомнить перед л и ц о м этих фактов, что именно А р и с т о ­
тель, основатель л о г и к и как науки, б ы л автором и « П о э т и к и » , и « Р и ­
торики » , причем в первом из этих трудов он говорил о б о л ь ш е й интел­
л е к т у а л ь н о й ценности поэзии (как парадигматики в о з м о ж н о г о ) срав­
18
нительно с историей (как описанием эмпирически д е й с т в и т е л ь н о г о ) ,
19
а во втором п о д х о д и л к риторике как к л о г и к е в е р о я т н о г о .
Красочным памятником л о г и з и р у ю щ е г о подхода предстают перед
нами античные руководства к писанию писем. Вообще говоря, всякая
риторическая к у л ь т у р а есть непременно к у л ь т у р а « п и с ь м о в н и к о в » . Во
Ф р а н ц и и , в б ы т у которой особенно устойчивы фрагменты некогда ве­
л и к о й риторической традиции, « п и с ь м о в н и к и » п р о д о л ж а ю т издавать
20
до сих п о р . И все ж е м ы п р и в ы к л и скорее к формализации соотноше­
ния между корреспондентами: вот так д о л ж е н обращаться м л а д ш и й к
старшему, так — равный к равному, так — старший к м л а д ш е м у . Н о
греки с поражающей энергией подвергали формализации само содер­
жание в о з м о ж н ы х писем. У ж е у Деметрия Ф а л е р с к о г о ( I V — I I I вв. до
н . э . ) , ученика Феофраста, который в свою очередь б ы л у ч е н и к о м А р и с ­
тотеля, выделен 21 тип эпистолярного творчества (письмо « д р у ж е с к о е » ,
«рекомендательное», «порицательное», «бранное», «утешительное»,
«укоризненное», «увещевательное», «угрожающее», «насмешливое»,
«хвалебное » , « советоподательное » , « просительное » , « вопрошательное » ,
«отрицающее», «иносказательное», «винословное», «обвинительное»,
« з а щ и т и т е л ь н о е » , « п о з д р а в и т е л ь н о е » , « и р о н и ч е с к о е » , «благодарствен­
н о е » ) . К т о хочет, может прочитать у Деметрия, чем именно «порица­
тельное» письмо отличается, во-первых, от « б р а н н о г о » , во-вторых, от
21
« у к о р и з н е н н о г о » . Н о на этом дело не остановилось, и позднеантич-
ные п р о д о л ж а т е л и Д е м е т р и я доводили ч и с л о различаемых и м и типов
2 2
до 4 1 , до 113... Эти цифры говорят сами за себя, и свидетельство их
тем важнее, что именно эпистолярная к у л ь т у р а всегда воспроизводит
как бы в миниатюре о б щ и й о б л и к к у л ь т у р ы слова.
Задача этой к н и г и — выяснение круга вопросов, так и л и иначе
связанных с тем явлением, которое м ы назвали рефлективным тради­
ционализмом древнегреческой литературы. Этим определено ее не вполне
обычное построение.
Х о р о ш о известно, что к а ж д ы й исторический момент обусловлива­
ет специфическую точку зрения на э л л и н с к о е наследие и выдвигает
свои первоочередные задачи перед изучением этого наследия. Н а ш чи­
татель привык к такому подходу, при котором в центре внимания ока­
зывается, скажем, проблема трагического катарсиса (намеченная, как
известно, в одной-единственной фразе А р и с т о т е л я и не находящая от­
голосков во всем дошедшем составе античных литературно-критичес­
ких текстов). Нет сомнений, что к этой проблеме еще будут возвра­
щаться вновь и вновь. Расстановка акцентов в этой книге иная. Ответ­
ственный за нее рабочий к о л л е к т и в сосредоточил свои у с и л и я на про­
блемах, которые представлялись ему — в контексте общей научной
ситуации — остро-настоятельно н у ж д а ю щ и м и с я в разработке.
Пусть пример пояснит это утверждение. Едва л и н у ж н о доказы­
вать, что работа над построением общей исторической поэтики в нашей
стране надолго определена исследованиями М . М . Бахтина. Т е м более
важна л а к у н а , обнаруживающаяся в построениях покойного исследо­
вателя. Он рассматривал роман, т. е. ведущий жанр литературы, по­
рвавшей с традиционализмом и вышедшей на новые пути, на фоне эпо­
са. «Эпос и р о м а н » — заглавие одной из его б л е с т я щ и х и г л у б о к и х
статей, но одновременно формула постановки вопроса во всем его науч­
ном творчестве в ц е л о м . Н о к а к о й это эпос — « п е р в и ч н ы й » и л и
« в т о р и ч н ы й » , гомеровский и л и вергилиевский? Судя по всему, пер­
вый и т о л ь к о первый. Слова «эпическое п р о ш л о е . . . з а м к н у т о в себе и
23
отграничено непроницаемой преградой от п о с л е д у ю щ и х в р е м е н » ре­
ш и т е л ь н о н е п р и л о ж и м ы к « Э н е и д е » , вобравшей в себя все историчес­
кое время города Р и м а до А в г у с т а в к л ю ч и т е л ь н о . Утверждение об « а б ­
24
с о л ю т н о м » равенстве себе эпического г е р о я тоже характеризует А х и л ­
ла, но не Энея. Итак, в грандиозной исторической панораме друг другу
противостоят л и ш ь два полюса — традиционализм, еще не з н а ю щ и й
рефлексии, и рефлексия, у ж е порвавшая с традиционализмом. Утраче­
но третье звено — долговечное равновесие рефлексии и традиционализ­
ма. Это никак не у к о р общему у ч и т е л ю ц е л ы х п о к о л е н и й отечествен­
ных литературоведов. Ему д л я его целей, д л я первого п р и б л и ж е н и я к
реальности н у ж н а б ы л а четкость дихотомической антитезы. Н о м ы не
м о ж е м останавливаться на этом п р и б л и ж е н и и . П о мере н а ш и х с и л под­
готавливать заполнение л а к у н ы , ставить вопрос о методологии подхода
к промежуточной области рефлективного традиционализма — л у ч ш и й
способ ответить на его плодотворную инициативу.

ПРИМЕЧАНИЯ
1
Такие тексты «низовой» средневековой литературы, как популярные жи­
тия и поучения — от раннехристианских апокрифов и первых рассказов о подви­
гах и словах «отцов» египетской Фиваиды хотя бы до францисканских легенд в
Италии XIII в., — стоят, разумеется, вне ситуации прямого «состязания» с клас­
сическими образцами. Но отметить это — значит попросту отметить внеполож-
ность этих текстов всему, что тогда осознавалось как «изящная словесность».
Сами их авторы видели в себе кого угодно — летописцев, свидетелей, сугубо дело­
вых и практических учителей жизни и врачевателей душ — только не литерато­
ров. Другое дело, что мы причисляем все эти сочинения к «художественной лите­
ратуре», как мы ее понимаем; здесь-то и выявляется сдвиг в плоскости наиболее
общих категорий. Но, едва только за житие принимался настоящий церковный
литератор, едва только на амвон выходил проповедник с образованием ритора,
сейчас же начиналось «состязание»: у агиографа — с античной биографической
традицией, у проповедника — с античными моделями эпидейктического красно­
речия и нравоучительной диатрибы. То же относится и к «мирской» низовой
литературе, близкой к фольклору. Совсем непритязательные творцы такой лите­
ратуры действительно не помышляли о «состязании» с классической древностью,
но как раз в той мере, в которой они вообще не помышляли о своей деятельности
как о литературе. Стоило, однако, безвестному автору византийского эпоса о Ди-
генисе Акрите, обрабатывавшему народные героические песни, проникнуться хоть
немного литераторскими амбициями, и он уже не мог избежать отношений £т|Ахосгц,
например, с позднеантичным любовным романом (особенно в экфрасисах — кра­
соты влюбленных, цветущего сада и т. п.). Средневековая литература могла быть
достаточно «варварской», но она решительно не могла выбирать и конституиро­
вать себя «варварской», культивировать свое «варварство». Вплоть до предроман-
тической эпохи это оставалось немыслимым.
Именно потому, что антикизирующее «состязание» — подражание как спор
и спор как подражание — было растворено в самом воздухе литературы, оно не
имело нужды всегда выступать осязательно; различные степени его неявности
отвечают различным степеням убывания сознательности авторского поведения в
литературе.
2
Ср.: Аверинцев 1976, с. 152—162, особенно с. 154—155.
8
Маркс и Энгельс, с. 427.
4
Именно так выражается один французский автор XVIII в.: Foimey 1755,
р. 40—41 (указанием на это автор обязан М. В. Разумовской).
5
Прежде всего в статье «Эпос и роман. О методологии исследования рома­
на» (Бахтин 1975, с. 447—484). Приведем несколько характерных замечаний:
«Роман <...> плохо уживается с другими жанрами. Ни о какой гармонии на
основе взаиморазграничения и взаимодополнения не может быть и речи. Роман
пародирует другие жанры (именно как жанры), разоблачает условность их форм
и языка, вытесняет одни жанры, другие вводит в свою собственную конструкцию,
переосмысливая и переакцентируя их» (с. 449); «В присутствии романа, как гос­
подствующего жанра, по-новому начинают звучать условные языки строгих кано­
нических жанров... роман вносит в них проблемность, специфическую смысло­
вую незавершенность и живой контакт с неготовой становящейся современностью
(незавершенным настоящим)» (с. 450—451).
6
Ср. замечание того же Бахтина: «Большие органические поэтики прошло­
го — Аристотеля, Горация, Буало — проникнуты глубоким ощущением целого
литературы и гармоничности сочетания в этом целом всех жанров. Они как бы
конкретно слышат эту гармонию жанров. В этом — сила, неповторимая целост­
ная полнота и исчерпанность этих поэтик. Все они последовательно игнорируют
роман. Научные поэтики XIX века лишены этой целостности: они эклектичны,
описательны... Они, конечно, уже не игнорируют романа, но они просто прибав­
ляют его... к существующим жанрам» (указ. соч. с. 449).
7
Ciceronis epistolae ad familiares. IV, 5.
8
«— Где теперь Троя и Микены, Фивы и Делос, Персеполь и Агригент?—
продолжал отец, поднимая почтовый справочник, который он положил было на
стол. — Что сталось, братец Тоби, с Ниневией и Вавилоном, с Кизиком и Митиле-
ной? Красивейшие города, над которыми когда-либо восходило солнце, ныне больше
не существуют; остались только их имена, да и те (ибо многие из них неправильно
произносятся) мало-помалу приходят в ветхость... Самой вселенной, братец Тоби,
придет — непременно придет — конец». Следует прямое пародийное цитирование
письма Сервия Сульпиция: «По возвращении из Азии, когда я плыл от Эгины к
Мегаре (Когда это могло быть?— подумал дядя Тоби) я начал разглядывать ок­
рестные места. Эгина была за мной, Мегара впереди, Пирей направо, Коринф
налево. — Какие цветущие города повержены ныне во прах!..» (Стерн 1949, с. 339).
9
Все античные и византийские прогимназматические сборники дают дефи­
ницию и примеры «общего места» в числе важнейших элементов риторического
умения, подчеркивая их важность для «умножения» любой хвалы или хулы.
10
Ср. дефиниции в словарях: «Общее место... опошленное частым повторе­
нием» (Даль 1911—1912, т. 2, стб. 1627); «всем известное, опошленное частым
употреблением суждение или выражение, избитая истина; бессодержательное рас­
суждение» (ТСРЯ, т. 2, стб. 192).
11
Одним из первых предвестий этого сдвига во вкусах была эпико-дидакти-
ческая поэма Альбрехта Галлера «Альпы» (1729). Десять лет спустя Томас Грэй,
будущий автор «Элегии, написанной на сельском кладбище» (которая благодаря
двум переводам Жуковского вошла и в историю русской поэзии), писал в одном
письме из альпийского путешествия: «Нет обрыва, нет потока, нет ущелья, кото­
рые не были бы полны религии и поэзии».
12
Как известно, идеальный ландшафт античной буколики и эпиграммы всегда
обжитой, приветливый к человеку. Чтобы найти в античной традиции хоть ка­
кое-то оправдание новому, неизвестному прежним временам экстатическому или
меланхолическому восторгу перед чуждостью природы человеку, в XVIII в. нача­
ли подвергать довольно энергичному переистолкованию понятие «возвышенно­
го», дававшее возможность сослаться на так называемого Псевдо-Лонгина — не­
ведомого греческого теоретика риторики I в. н.э. (чья популярность в Новое вре­
мя составляет весьма примечательный контраст безвестности в позднеантичные
века). Особая роль принадлежит, конечно, Эдмунду Бёрку, повлиявшему на Лес-
синга, Гердера, Канта и т. п.
18
Слово «схоластический» стало одиозным обозначением именно того, что
мы только что назвали «ограниченным рационализмом» (рационализм, дедуци­
рующий свои заключения из заданных традицией посылок), и случилось это в тот
исторический момент, когда против ограниченного рационализма выступил ра­
ционализм, отринувший ограничения. Более чем понятно, что представление о
традиции ограниченного рационализма ниспровергатели этой традиции предпо­
чли связать не с идеализируемой античностью, но со средневековьем как постылым
вчерашним днем, непосредственным предметом отталкивания; и это было тем
легче, что своей окончательной кристаллизации принцип дедуцирования част-
РИТОРИКА КАК ПОДХОД К ОБОБЩЕНИЮ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ

Среди риторических разработок Л и б а н и я ( 3 1 4 — о к . 3 9 3 ) , в к о т о р ы х с


какой-то окончательной, итоговой с г у щ е н н о с т ь ю о т л о ж и л а с ь на самом
пороге средневековья формальная парадигматика античной литерату­
р ы как завещание и н ы м временам, — среди разработок этих м ы нахо­
1
дим в ч и с л е д р у г о г о примерный экфрасис б и т в ы . Представляется не­
л и ш н и м привести из этого описания н е с к о л ь к о строк, выбранных на
пробу:
« . . . У этого р у к а отторгается, у того ж е око исторгается; сей про­
стерт, п о р а ж е н н ы й в пах, оному ж е некто разверз чрево... Н е к т о , умер­
твив того-то, с н и м а л с павшего доспехи, и некто, приметив его за этим
д е л о м , сразив, поверг на труп; а самого этого — еще н о в ы й . Один умер,
2
убив м н о г и х , а д р у г о й — н е м н о г и х . . . » — и так далее, и тому подоб­
ное.
« Н е к т о , умертвив т о г о - т о . . . » Просьба к ч и т а т е л ю простить вынуж­
денную неловкость нашего перевода; о р и г и н а л куда и з я щ н е е , но дело в
том, что возможности греческого я з ы к а по части м е с т о и м е н и й гораздо
богаче возможностей современного русского я з ы к а ; м е ж д у тем чисто
местоименный, эмфатически местоименный характер текста д о л ж е н
б ы л оказаться сохраненным во что бы то ни с т а л о . Ведь к а к у ю битву
описывает Л и б а н и й ? Сражаются не а х е й ц ы с троянцами, не греки с
персами, не афиняне с л а к е д е м о н я н а м и , вообще не « с в о и » с « ч у ж и ­
м и » , не герои, и м е ю щ и е какое-то и м я и п р о и с х о ж д е н и е , какие-то свой­
ства и ц е л и . Сражаются « и м я р е к и » , абстрактные, как т о ч к и А и В в
геометрии, как и к с и игрек в алгебре, как К а й из ш к о л ь н о г о примера
по л о г и к е , ц и т и р у е м о г о у Т о л с т о г о в « С м е р т и Ивана И л ь и ч а » : « К а й —
человек, л ю д и смертны, потому К а й с м е р т е н » . Один воин у м е р щ в л е н ,
умертвив м н о г и х воинов, — чисто квантитативный характер этой фор­
м у л ы роднит ее с истинами типа: « ц е л о е б о л ь ш е ч а с т и » . Н а и б о л е е час­
то повторяющееся, переходящее из фразы в фразу слово — « н е к т о » ,
« Н е к т о » л и ш а е т ж и з н и « т о г о - т о » , « с е й » — « о н о г о » . Эти ситуации
битвы очень сознательно и последовательно увидены не как однажды
бывшие и л и м о г ш и е быть с л у ч а и , но как бесконечно воспроизводимые
п о л о ж е н и я ; словно в у ч е б н и к е л о г и к и , п о л о ж е н и я эти о ч и щ е н ы от сво­
их « а к ц и д е н ц и й » ( с л у ч а й н ы х признаков), т. е. по-нашему от всякой
конкретности, и сведены к своим н е о б х о д и м ы м признакам, к универ­
сальным с х е м а м — к « о б щ и м м е с т а м » . В нашем л е к с и к о н е « о б щ е е
3
место» ( г р е ч . KOIVCX; Т О Ж Х ; ) — выражение с у г у б о н е л е с т н о е .
Н о д л я античного риторического взгляда на вещи KOIVCX; тблос; есть
нечто а б с о л ю т н о необходимое, а потому почтенное. Общее место — ин­
струмент абстрагирования, средство упорядочить, систематизировать
пестроту я в л е н и й действительности, сделать эту пестроту л е г к о обо­
зримой д л я рассудка. Стоит вспомнить, что А р и с т о т е л ь в « Р и т о р и к е »
неоднократно говорит о чисто и н т е л л е к т у а л ь н о м удовлетворении как
4
источнике « п р и я т н о с т и » риторического искусства . Вся античная к у л ь ­
тура воспитывала вкус к о б щ и м местам, и названный выше текст Л и -
бания интересен л и ш ь как материализовавшийся на наших г л а з а х л о ­
гический предел этой весьма ш и р о к о й тенденции.
В экфрасисе Л и б а н и я поражает этот д у х отвлеченного умственного
эксперимента, этот у к л о н к перебору и исчерпанию п р и н ц и п и а л ь н о
представимых возможностей. Д а л ь ш е идти некуда, разве что в учебни­
ке по л о г и к е , и л и в задачнике по геометрии, и л и в систематизации
юридических к а з у с о в . (Заметим на б у д у щ е е , что л о г и к а , геометрия,
правоведение — это те области знания, методика к о т о р ы х б ы л а разра­
ботана е щ е в античные времена.) Н о ведь художественная литература
не имеет с рассудочной « с у ш ь ю » математики и л и юриспруденции ни­
чего о б щ е г о ; по крайней мере так п р и в ы к л и думать м ы . И б о в наше
время одна из в а ж н е й ш и х ж и з н е н н ы х ф у н к ц и й художественной л и т е ­
ратуры — компенсировать своим вниманием к единичному, «неповто­
римому» , колоритно-частному разросшуюся абстрагирующую потенцию
науки. Т о т ж е несчастный Иван И л ь и ч у Т о л с т о г о как бы представи­
тельствует за всех персонажей л и т е р а т у р ы этого привычного д л я нас
типа, когда наотрез отказывается применить к себе самому отвлечен­
ный с и л л о г и з м о смертности К а я из учебника л о г и к и .
« Т о б ы л Кай-человек, вообще человек, и это б ы л о совершенно спра­
ведливо; но он б ы л не К а й и не вообще человек, а он всегда б ы л совсем,
совсем особенное от всех других существо; он б ы л Ваня с мама, с папа,
с Митей и Володей, с и г р у ш к а м и , с кучером, с няней, потом с Катень-
кой, со всеми радостями, горестями, восторгами детства, юности, мо­
лодости. Разве д л я К а я б ы л тот запах кожаного п о л о с к а м и мячика,
который так л ю б и л Ваня? Разве К а й ц е л о в а л так р у к у матери и разве
6
д л я К а я так ш у р ш а л ш е л к складок п л а т ь я м а т е р и ? . . »
Эта цитата стоит против цитаты из Л и б а н и я , отмечая какой-то
противоположный п о л ю с . «Совсем особенное от всех д р у г и х сущест­
в о » , конкретнейший запах кожаного мячика — и с т о р и к о - к у л ь т у р н а я
антитеза риторическому « н е к т о » , Tig, призванному обозначать как раз
«вообще ч е л о в е к о в » . Пафосом выразившегося в с м у т н ы х м ы с л я х Ива­
на И л ь и ч а протеста против « в о о б щ е ч е л о в е к а » , против «абстрактно-
всеобщего» наша художественная литература живет едва л и не с тех
самых пор, как она приняла и з м е н и в ш у ю ее состав г е г е м о н и ю жанра
6
романа ( у ж е неизбывное беспутство Тома Джонса у Ф и л ь д и н г а и тем
более неизбывное чудачество Тристрама Ш е н д и у Стерна и м е л и «сверх­
задачу» — парализовать применение к этим героям готовых с и л л о г и з ­
мов, саботировать старые правила характерологической классифика­
7
ц и и ) . Однако н е п о х о ж е на то, чтобы протест подобного рода б ы л хоть
сколько-нибудь известен литературе античности и средневековья; ско­
рее напротив, и текст Л и б а н и я — яркое тому доказательство. Совер­
шенно бесполезно отводить это доказательство ссылкой на то, что в на­
ших г л а з а х Л и б а н и й , м я г к о говоря, не гений мировой л и т е р а т у р ы , что
его принято б ы л о в п р о ш л о м веке и отчасти принято по сей день ко­
8 9
рить за подражательность , за « с к у д о с т ь м ы с л и » , за «расплывчатость,
10 11
высокопарность и м н о г о с л о в и е » . Ведь д л я своих современников и
12
для своих византийских н а с л е д н и к о в он неизменно б ы л предметом
13
«немалого в о с х и щ е н и я » , как выражается Евнапий ; в нем видели одного
из самых видных мастеров к у л ь т у р ы слова и, даже к р и т и к у я его мас­
14
терство (что бывало р е д к о ) , не сомневались, что мастерство это высо­
кое и добротное. Е с л и ж е из такого « б о л ь ш о г о » он стал таким « м а л е н ь ­
к и м » , это само по себе ставит проблему, в ы я в л я я коренной сдвиг в
подходе к литературе и скорее повышая, чем понижая, значимость
примера Л и б а н и я д л я характеристики состояния литературы до сдвига.
Еще бесполезнее утверждать, что риторические экзерсисы Л и б а ­
ния не совсем художественная литература в готовом виде, а скорее пред-
варительные заготовки д л я литературного творчества как такового, эс­
кизы, проба пера. Отправляясь от п р и с у щ и х эпохе Л и б а н и я представ­
лений о границах художественности вообще и художественной прозы в
16
частности, против этого, п о ж а л у й , м о ж н о бы и п о с п о р и т ь , но спорить
не стоит. Будем рассматривать текст Л и б а н и я не как готовую литера­
туру, а как л и т е р а т у р у in statu nascendi, как фиксацию акта литератур­
ного воображения; тем л у ч ш е . Застигнуть это воображение за работой,
в пути — д л я наших ц е л е й еще интереснее, н е ж е л и созерцать его за­
вершенный продукт. Важно понять самый м е х а н и з м его движения.
Ведь что характерно д л я античной (как м ы увидим, не т о л ь к о анти­
чной) л и т е р а т у р ы в ц е л о м , д л я определенного исторического состояния
литературы как таковой, так это не гротескный уровень отвлеченной
рассудочности, наблюденный нами в описании битвы у Л и б а н и я , но
резко обнаружившаяся через этот гротеск общая тенденция, которая в
других с л у ч а я х может вовсе не бить в глаза и все ж е оставаться собой.
Наверное, к а ж д ы й л ю б и т е л ь античной литературы возмутится, если
сказать ему, что норма этой литературы — х о л о д н ы е абстракции анти-
охийского ритора; и утверждение это — впрямь неправда. Однако то,
что б ы л о нормой античной литературы, все же «единоприродно» по­
добным абстракциям, принадлежит в принципе тому ж е порядку ве­
щей. ( Ч т о касается р о л и эскизов и заготовок как свидетельства о твор­
ческой лаборатории мастера, п о з в о л и м себе а н а л о г и ю . В живописи
Рафаэля, отмеченной преобладанием христианских сакральных сюже­
тов, нагота встречается не часто, но из рисунков Рафаэля м ы узнаем,
что каждая фигура, п о я в л я ю щ а я с я на картине и л и фреске одетой, пер­
воначально б ы л а прорисована нагой, увидена нагой, и это, конечно,
детерминирует весь тип рафаэлевского творчества, отделяя его как про­
дукт Высокого Ренессанса от тех типов живописи — средневековой,
восточной и т. д., которые н и к о и м образом этого не требовали и л и
даже не д о п у с к а л и . Н е так л и экфрасис Л и б а н и я дает в « о б н а ж е н н о м »
виде абстракцию, которая затем м о г л а быть как угодно « о д е т а » вообра­
жением античного литератора, продолжая ж и т ь под этой « о д е ж д о й »
своей ж и з н ь ю , сохраняя свой существенный примат по отношению к
конкретизации как вторичному? Это предполагает путь от общего к
частному, от универсалии к вещи и л и ц у , от вневременной м ы с л и м о с -
ти казуса к реализации этого казуса во времени, т. е. п у т ь , аналогич-
ный пути дедукции, пути с и л л о г и з м а , этому « ц а р с к о м у п у т и » рацио­
нализма от А р и с т о т е л я до Фрэнсиса Бэкона.)
Е с л и тот ж е Л и б а н и й когда-нибудь б ы л совершенно искренним и
говорил от п о л н о т ы сердца, это и м е л о место в его « М о н о д и и на смерть
1 6 17
Ю л и а н а » , самом раннем о т к л и к е на г л у б о к о потрясшее его с о б ы т и е .
Современный исследователь называет эту речь « в высшей степени лич­
18
ной и г л у б о к о прочувствованной данью п о к о й н о м у » , и таково нор­
мальное впечатление ч и т а т е л я . К а з а л о с ь б ы , здесь-то м о ж н о ожидать
отхода от поэтики пресловутого с и л л о г и з м а : « К а й — человек, люди
смертны, п о т о м у . . . » Вот, однако, Л и б а н и й , столь искренно скорбя о
безвременной смерти своего царственного друга (он обращается к нему
именно с д р у ж е с к о й интимностью — ю (fiXiaxe), начинает р а з м ы ш л я т ь ,
почему именно смерть эта особенно, и с к л ю ч и т е л ь н о прискорбна. Ука­
зываемый л о г и к о й п у т ь д л я оценки и с к л ю ч и т е л ь н о с т и меры какого-
л и б о качества в к а к о м - л и б о предмете есть возможно более системати­
ческое сопоставление с мерой этого ж е качества в д р у г и х заведомо им
наделенных предметах (чем предполагается, что качество «прискорб­
н о с т и » понято, во-первых, с непривычной д л я нас объективностью и
предметностью, во-вторых, чисто квантитативно, т. е. и з м е р и м о и со­
19 20
и з м е р и м о ) . В соответствии с этим Л и б а н и й выстраивает р я д из вось­
ми знаменитых казусов насильственной и л и х о т я бы ранней смерти,
21
взятых из м и ф о л о г и ч е с к о й и л и исторической древности , и ставится
вопрос: по к а к о м у именно признаку г и б е л ь Ю л и а н а более прискорбна,
чем г и б е л ь А г а м е м н о н а — Кресфонта — Кодра — А я к с а — А х и л л а —
Кира — Камбиса — А л е к с а н д р а ? К а ж д ы й раз Л и б а н и й изыскивает по
одному признаку: царства А г а м е м н о н а и Кресфонта не простирались
« о т заката до восхода с о л н ц а » , как Р и м с к а я империя, и ареал общест­
венного бедствия в с л у ч а е Ю л и а н а шире; Кодр погиб, повинуясь ораку­
л у и, значит, к о м п е н с и р у я д л я терявших его подданных горечь утраты
обещанным б л а г о м , чего с Ю л и а н о м не б ы л о ; А я к с как « м а л о д у ш н ы й
п о л к о в о д е ц » , А х и л л как любострастник и гневливец, К а м б и с как без­
умец, даже А л е к с а н д р как человек, «подававший поводы обвинять его»,
превзойдены Ю л и а н о м в добродетели; наконец, К и р оставил сыновей,
между тем как Ю л и а н умер бездетным. Идет перебор классических
парадигм, через сопоставление (сгбукрюк;) с которыми конкретный казус
г и б е л и Ю л и а н а сам собою разнимается, расслаивается на последова-
тельность п я т и отвлеченно увиденных с м ы с л о в ы х моментов: « о н же,
(1) от заката до восхода солнца властвуя, ( 2 ) д у ш у ж е и м е я исполнен­
ную добродетели, притом ( 3 ) м о л о д о й и ( 4 ) еще не отец, ( 5 ) от р у к и
2 2
какого-то А х е м е н и д а у м е р щ в л я е т с я » .
П о э т и к а синкрисиса, игравшая с т о л ь в а ж н у ю р о л ь в античной
23
литературе и с т о л ь ч у ж д а я современному восприятию, и м е л а своей
«сверхзадачей», очевидно, именно этот эффект восхождения от кон­
кретного к абстрактному, к у н и в е р с а л и я м . Когда м ы говорим « с и н к р и -
сис», трудно не вспомнить П л у т а р х а , а потому о г л я н е м с я на его « П а ­
р а л л е л ь н ы е ж и з н е о п и с а н и я » : е с л и в пределах каждой биографии ге­
рою еще как-то дозволяется быть самим собой, то, как т о л ь к о д е л о
доходит до синкрисиса, оба героя преобразуются в нечто иное — в дву­
единый инструмент д л я выяснения некоторой общей ситуации и л и об­
24
щего м о р а л ь н о - п с и х о л о г и ч е с к о г о т и п а . Например, Сертория и Евме-
на л о г и к а синкрисиса закономерно превращает в пару и л л ю с т р а ц и й к
моралистическому тезису о возможностях и опасностях, п о д ж и д а ю щ и х
деятельного человека на ч у ж б и н е . Деметрий — это Деметрий, А н т о ­
ний — это А н т о н и й , но Деметрий п л ю с А н т о н и й внутри пространства
синкрисиса дают в с у м м е сентенцию: « в е л и к и е натуры порождают не
только добродетели, но и пороки в е л и к и е » . Сентенция эта п р и л о ж и м а
к неограниченному множеству частных казусов, воспроизводимых в
любую э п о х у и среди л ю б о г о народа. К о н к р е т н ы й характер предстает в
контексте синкрисиса как к о м б и н а ц и я абстрактных свойств, перечис­
ляемых по п у н к т а м . П е л о п и д и М а р ц е л л « о б а б ы л и ( 1 ) храбры, и ( 2 )
2 5
неутомимы, и ( 3 ) в с п ы л ь ч и в ы , и ( 4 ) в е л и к о д у ш н ы » . Т е ж е Деметрий
и Антоний « в равной мере ( 1 ) сластолюбивы, ( 2 ) привержены к вину, ( 3 )
2 6
во всем настоящие солдаты, ( 4 ) щедры, ( 5 ) расточительны, ( 6 ) н а г л ы » .
Примеры м о г у т быть у м н о ж е н ы до бесконечности. Ч т о это такое? Это
рубрикация — коренная рационалистическая установка на исчерпание
предмета через в ы ч л е н е н и е и систематизацию его л о г и ч е с к и х аспек­
тов.
Достаточно усмотреть связь м е ж д у рубрикацией и синкрисисом,
увидеть р о л ь синкрисиса как катализатора р у б р и к а ц и и , чтобы понять:
синкрисис н и к о и м образом не к у р ь е з и не причуда того и л и и н о г о ав­
27
тора, не пустая у с л о в н о с т ь , да и не просто частный прием, но адекват­
ное выражение некоторого необходимого и универсального д л я античной
л и т е р а т у р ы подхода к вещам, действовавшего и тогда (может быть,
более всего тогда), когда синкрисиса как такового перед нами нет. Ска­
ж е м , греко-римская биография нормального, неплутарховского типа,
начиная с «Эвагора» Исократа и « А г е с и л а я » Ксенофонта в п л о т ь до
«Двенадцати цезарей» Светония и д а л ь ш е , обходилась без синкрисиса,
но обходилась именно потому, что вся ее рубрицированная к о м п о з и ц и я
представляла собой как бы синкрисис implicite, рассмотрение темы sub
28
specie с и н к р и с и с а .
29
Как разъясняет античная т е о р и я , составителю биографии надо
б ы л о прежде всего в ы ч л е н и т ь р у б р и к у « п р о и с х о ж д е н и е » (yivoq) и за­
тем разделить ее на подрубрики « н а р о д » (eGvog), «отечество» (латрц)
« п р е д к и » (npoyovoi) и « р о д и т е л и » (яатёред), чтобы трактовать к а ж д у ю
подрубрику обособленно; далее, в рубрике « д е я н и я » д о л ж н ы быть вы­
делены подрубрики « д у ш а » , « т е л о » и « с у д ь б а » (т6хт|); в первой из них
в свою очередь различаются отдельные добродетели и л и пороки, во вто­
рой — отдельные телесные качества, в третьей — н а л и ч и е и л и отсутст­
вие б л а г о п р и я т н ы х обстоятельств, каковы власть (SwaoTeia), богатство
и о б и л и е друзей, и т. п. К а ж д ы й из этих пунктов несет в себе самом
потенцию синкрисиса: « п р о и с х о ж д е н и е » д л я того и разбито на четыре
с о с т а в л я ю щ и х , чтобы сразу ж е усмотреть, что такой-то герой превос­
ходит такого-то по признаку « н а р о д а » и л и « о т е ч е с т в а » , но уступает
ему по признаку « п р е д к о в » и л и « р о д и т е л е й » ; и то ж е самое можно
сказать и о д а л ь н е й ш и х р у б р и к а х . Е с л и Светоний описывает нрав и
поведение своих цезарей по унифицированной схеме, вся предлагаемая
и м панорама просматривается как синкрисис: л ю б а я рубрика любой
биографии л о г и к о й к о м п о з и ц и и сопоставлена с соответствующей руб­
рикой д р у г и х биографий. Д л я с т и л я античной х а р а к т е р о л о г и и все это
настолько необходимо, что напрашивается вывод: П л у т а р х снабжал свои
биографии особыми синкрисисами не по особой н а к л о н н о с т и своей к
тому, что с о с т а в л я л о суть поэтики синкрисиса, т. е. к рассудочной,
абстрагирующей рубрикации, но, напротив, по совершенно необычно­
м у у греческого и л и римского литератора его эпохи недостатку такой
склонности — недостатку, побудившему его ограничить господство руб­
рикации специально д л я того выделенными э п и л о г а м и (и отчасти про­
л о г а м и ) каждой четы биографий, вместо того чтобы распространить
это господство на все свое биографическое творчество в ц е л о м , как по­
ступил ( п о примеру греческих предшественников) тот ж е Светоний.
Однако здесь не место заниматься вопросом, которому м ы посвяти­
ли немало у с и л и й в д р у г о м месте: что о т л и ч а л о вкус П л у т а р х а от вкуса
его античных к о л л е г . Сейчас нас занимает совсем иной вопрос: что
отличает вкус античности в ц е л о м (более того, и некоторых последую­
щих эпох, д л я к о т о р ы х с о х р а н я л свою ц е н т р а л ь н у ю значимость прин­
цип риторического р а ц и о н а л и з м а ) от нашего вкуса; и здесь отношение
к синкрисису, к я в л е н и ю и к идее синкрисиса может с л у ж и т ь одним
из первостепенных симптомов. Т е ж е синкрисисы П л у т а р х а ничего не
говорят ни у м у , ни сердцу современного читателя, даже того квалифи­
30
цированного ч и т а т е л я , который зовется ф и л о л о г о м . Однако П л у т а р х ,
человек не т о л ь к о у м н ы й и тонкий, но, как у ж е б ы л о сказано, отнюдь
не имевший л и ч н о й приверженности к риторическому рационализму,
мог с явным удовольствием заниматься попарной группировкой своих
героев д л я синкрисиса; группировка эта м о г л а иметь успех у ч и т а т е л я ,
31
что доказывается подражанием ей у А м и н т и а н а ; наконец, еще в эпо­
ху Возрождения один из самых к о н г е н и а л ь н ы х П л у т а р х у его читате­
лей и почитателей — Монтень, как известно, усматривал особую пре­
32
лесть « П а р а л л е л ь н ы х ж и з н е о п и с а н и й » именно в с и н к р и с и с а х . Все
это заставляет задуматься. Здесь проходит какой-то существенный во­
дораздел всей европейской литературной истории.
Но возьмем специально наблюденный нами у Л и б а н и я «местои­
менный» способ описывать ж и з н ь как проигрывание п о л о ж е н и й меж­
ду « с и м » и « о н ы м » , « э т и м » и « т е м » , « н е к и м » и « н е к и м » . На фоне
античной л и т е р а т у р ы в ц е л о м здесь нет ровно ничего к у р ь е з н о г о и ди­
ковинного. И з л ю б л е н н а я риторическая схема описания выбора (в част­
ности, выбора ж и з н е н н о г о п у т и ) такова: некто избирает одно, некто—
другое, сей л ю б и т то-то, а оный — то-то, я ж е предпочитаю иное. Схе­
му эту часто у п о т р е б л я л и , м е ж д у прочим, чтобы изобразить и с к л ю ч и ­
тельность человека с д у х о в н ы м и интересами, мудреца и л и поэта, среди
« т о л п ы » . В качестве раннего примера м о ж н о привести стихотворный
фрагмент, п р и н а д л е ж а щ и й знаменитому К р и т и ю , софисту и п о л и т и ­
ческому д е я т е л ю , одному из « т р и д ц а т и т и р а н о в » . Х о т я К р и т и й вошел
в историю с репутацией имморалиста, фрагмент носит весьма морали­
зующий характер. М ы даем его в подстрочном переводе:
Виды любви (ёрсотед) в жизни у нас многообразны:
ведь сей вожделеет обладать родовитостью;
оному ж е не о том попечение, но он желает
слыть обладателем богатств великих в дому своем;
еще другому любо, никакой здравой мысли
отнюдь не высказывая, увлекать ближних худым дерзновением;
иные ж е из смертных ищут постыдной выгоды паче
нравственного благородства (тоб косАшЗ); таково
житейское заблуждение людей.
Я же ничего из сих вещей улучить не хочу,
но желал бы иметь добрую славу (56^av ЕХЖХЕШЧ) . 83

Так говорил благонравный герой трагедии К р и т и я (воспроизводя,


как видит читатель, те самые общие места характерного д л я эпохи
морализма, которые столь часто п у с к а л и с ь в ход против К р и т и я и ему
подобных, — чего стоит х о т я бы упоминание « х у д о г о д е р з н о в е н и я » ,
(т6А,цос какт]!). Впрочем, некоторые источники приписывают этот фраг­
34
мент Е в р и п и д у , что не может вызвать у д и в л е н и я : м о н о л о г одинокого
резонера, описывающего свое о т л и ч и е от всех о с т а л ь н ы х л ю д е й , свое
нежелание идти и х п у т я м и — почти необходимая принадлежность чуть
л и не всех еврипидовских трагедий. И н д и в и д у а л и с т и ч е с к а я деклара­
ция — « ч т о до меня, я иду не тем путем, что сей и л и о н ы й , этот или
тот» — к л и ц у обоим этим г л а ш а т а я м софистической э п о х и . Надо сей­
час ж е оговориться: сама по себе схема, использованная К р и т и е м или
Еврипидом, не раз б ы л а опробована задолго до подъема индивидуализ­
35
м а , и ф о р м а л ь н ы й ее генезис нетрудно возвести к ф о л ь к л о р у (которо­
м у очень х о р о ш о известны ф о р м у л ы предпочтения одного предмета дру­
36
г и м , специально п е р е ч и с л я е м ы м ) . Н о л и ш ь в контексте подготовки и
осуществления мировоззренческих сдвигов второй п о л о в и н ы V — пер­
вой п о л о в и н ы I V в. до н.э. схема эта получает новый, с у г у б о цивилизо­
ванный характер, у д а л е н н ы й от ф о л ь к л о р н о й и л и архаической наив­
ности: во-первых, перебор и описание о т к л о н я е м ы х м ы с л и м ы х возмож­
ностей становятся более систематизированными, л о г и ч е с к и упорядо­
ч е н н ы м и ; во-вторых, схема в ц е л о м , как м ы отчасти у ж е видели на
примере приведенного в ы ш е м о н о л о г а , п о л у ч а е т преимущественное
прикрепление к специфическому мотиву одинокого п у т и избранника
среди лабиринта разбредшихся путей т о л п ы .
Одиночество избранника и б е з у м с т в у ю щ а я толпа — это антитеза,
которая к а ж е т с я нам очень привычной, ибо автоматически ассоцииру­
ется с умонастроением романтизма. Действительно, само наличие этой
темы, невозможной д л я определенных типов к у л ь т у р ы , — важный пункт
соприкосновения м е ж д у античной литературой, какой она стала со вре­
мен софистов и Еврипида, и новоевропейской, особенно ж е романти­
37
ческой, литературой. В другой связи нам приходилось говорить об э т о м .
Неблагоразумно, однако, не отметить сейчас, н а с к о л ь к о по-разному
трактуется эта тема в античной литературе и у романтиков. В чем ро­
мантики р е ш и т е л ь н о не заинтересованы, так это в классификации пу­
тей т о л п ы , в и х дифференциации, в л о г и ч е с к о м переборе р а з л и ч н ы х
возможностей неромантического, alias « ф и л и с т е р с к о г о » образа ж и з н и .
Все ч у ж д о е видится и м как бы с б о л ь ш о й дистанции, а потому сливает­
ся в н е р а з л и ч и м о е , нерасчлененное единство — « м и р » , « с в е т » , « т о л ­
п а » , « о н и » , иногда (в некоем подобии ж е л ч н о й парабасы) « в ы » ; ника­
кой « т о т » не обособлен от « э т о г о » , н и к а к о й « о н ы й » не противопостав­
лен « с е м у » . У Лермонтова м ы читаем:
Пускай поэта обвиняет
Насмешливый, безумный свет... —
у Эйхендорфа:
Da draussen, stets betrogen,
saust die geschaft'ge Welt...
(поэт словно б ы с л ы ш и т , но не может и не хочет как следует расслы­
шать с м у т н ы й , неразборчивый г у л , едва долетевший к нему под « з е л е ­
ную с к и н и ю » , grunes Zelt). Е с л и Ф е т говорит:
Спи, утомленный
Заботами дня,
Земной страдалец!
Ты не поймешь,
Зачем я бодрствую
В таинственном храме
Прохладной ночи... —
его читатель, конечно, не спросит у него, к какой именно л о г и ч е с к о й
разновидности л ю д с к и х типов принадлежит этот « с т р а д а л е ц » , вопло­
щение житейской прозы, какого в точности рода его « з а б о т ы » (а ведь
« в и д ы л ю б в и у нас в ж и з н и м н о г о о б р а з н ы » , по К р и т и ю и л и Еврипи-
д у . . . ) . Нет, у него, антипода поэта, есть т о л ь к о одно существенное свой­
ство — не быть поэтом и поэта не понимать; б о л ь ш е о нем сказать
нечего. Н а этом умонастроение романтического и поелеромантического
артистизма с т о я л о всегда. ( П р и м е р поздний и довольно гротескный: в
предреволюционном Петрограде завсегдатаи кабаре « Б р о д я ч а я соба­
к а » — поэты, актеры, живописцы и м у з ы к а н т ы — о к р е с т и л и всю ту
часть человечества, которая занимается к а к и м и - л и б о и н ы м и родами
деятельности, а равно и предается праздности, « ф а р м а ц е в т а м и » , при­
чем особенно г о р д и л и с ь тем, что не делают ни м а л е й ш е г о р а з л и ч и я
между статусами министра и л и к у х а р к и , профессора и л и кавалерий­
38
ского офицера .) Многоразличные пути человеческих интересов и страс­
тей, б л у ж д а н и й и л и х о т я бы з а б л у ж д е н и й предстают д л я романтичес­
кого взгляда как одна-единственная « д о р о г а » , по которой движется
«толпа»:

Взгляни: перед тобой, играючи, идет


Толпа дорогою привычной...
От этого бесконечно далеки поэты классической древности, не ус­
тававшие изощряться в каталогизировании тех самых л ю д с к и х поприщ,
от которых они отведены своим поэтическим призванием ( и л и своими
убеждениями, вкусами и т. д . ) . Едва л и не самый я р к и й и во всяком
случае самый известный пример предлагает римская литература: это
39
некоторые пассажи Горация, прежде всего первая ода первой к н и г и .
Это стихотворение об уединенном жребии поэта, которого « о т д е л я ю т от
в с е х » (secernunt populo) творческие досуги; однако из 36 строк оды 26
40
стихов отданы неторопливому и с ч и с л е н и ю и картинному о п и с а н и ю
всего того, чем у в л е к а ю т с я прочие л ю д и (спорт и п о л и т и к а , земледе­
л и е и торговля, праздность, война и охота), п о с к о л ь к у ж е четыре стиха
идут на посвятительные обращения к Меценату в начале и конце, на
п о х в а л у т и х и м радостям вдохновения остается шесть строк.
Этой неутомимой страсти к перечислениям наследники э л л и н с к о й
традиции остаются верны и тогда, когда на самом исходе античной
эпохи выступают г л а ш а т а я м и христианского мировоззрения. Особенно
характерна интересующая нас схема д л я творчества Григория Богосло­
ва. Вот один из м н о г о ч и с л е н н ы х примеров:
Пусть другие строят фаланги гоплитов,
Пус ть терпят еще больше зла, чем причиняют,
ч

Разя, крича, сражаясь при неверных поворотах


Удачи, ценой крови покупая
Некое бремя богатства или власть тирана.
Еще другие пусть вымеряют лоно земли
И неукротимого моря, торгаши злополучные.
Другие ж е пусть прилежно ткут
Судебные определения и противоречивые законы, малой
корысти ради.
Мне ж е ценою всего иного должно стяжать Христа;
41
Как богатство, я несу нищий крест . ,
К а т а л о г и з и р у ю щ у ю энергию, порождавшую пассажи вроде приве­
денных, м ы т о л ь к о что противопоставили отказу романтиков любопыт­
ствовать о том многообразии ж и т е й с к и х возможностей, на фоне кото­
рых поэт выделяет свое собственное бытие. П о с п е ш и м , однако, сейчас
же подчеркнуть, что коренная установка подобных перечней от софис­
тической эпохи до времен Григория Богослова и далее по меньшей мере
столь ж е непохожа на то, что с X I X в. противостояло романтизму, —
на реалистический и л и натуралистический интерес к « ж и з н и , как она
есть», к прозаической «правде» эмпирии.
Конечно, в л ю б в и к каталогизированию остро сказывается позна­
вательная, и н т е л л е к т у а л и с т и ч е с к а я интенция, заложенная в самых
основах того, что м ы назвали выше риторическим рационализмом; но
рационализм р а ц и о н а л и з м у рознь, и познавательная интенция может
быть направлена на объекты принципиально р а з л и ч н ы е . Е с л и худож­
ники X I X в., века Дарвина, л ю б и л и у п о д о б л я т ь свой подход естествен­
нонаучному (наряду с бесчисленными авторским декларациями вспом­
ним употребительный некогда в русской литературе термин « ф и з и о л о ­
гический о ч е р к » ) , то любознательность, стоящая за античными пере­
борами принимаемых к сведению и о т к л о н я е м ы х возможностей, срод­
ни не с т о л ь к о любознательности естествоиспытателя, с к о л ь к о любоз­
нательности л о г и к а . Строгая прозрачность, просматриваемость, рассу-
дочная упорядоченность м ы с л и т е л ь н о й панорамы ценятся здесь гораз­
до выше, ч е м богатство выхваченного « и з ж и з н и » материала ( п о от­
нюдь не праздной ассоциации вспомним, что ходовая античная аксио­
л о г и я ставила форму выше м а т е р и и ) .
Ж и з н ь от века к веку менялась, но состав перечней не м е н я л с я ,
ибо перечни по самой своей сути б ы л и ориентированы на неизменное; в
н и х не б о л ь ш е примет времени, чем в таблице л о г и ч е с к и х категорий.
Этот л ю б и т е л ь « п о с т ы д н о й в ы г о д ы » у К р и т и я и л и Еврипида, «страша­
щ и й с я п о к о я » к у п е ц у Горация, « з л о п о л у ч н ы й т о р г а ш » , в ы м е р я ю щ и й
просторы з е м л и и моря, у Г р и г о р и я Богослова — явно один и тот ж е
персонаж; и спрашивать, кто он — финикиец и л и сириец, э л л и н , рим­
л я н и н и л и л е в а н т и й с к и й « р о м е й » , — б ы л о бы не т о л ь к о бесполезно, но
и прямо несообразно (так, Ф о м а Ф о м и ч у Достоевского, предвосхищая
42
фольклористов-социологизаторов , спрашивал о « к а м а р и н с к о м м у ж и ­
к е » из потешной песенки, что это за м у ж и к — « г о с п о д с к и й л и , казен­
ный л и , в о л ь н ы й , обязанный, э к о н о м и ч е с к и й ? » ) .
И з л и ш н е говорить, что приметы времени неизбежно проступают и
в риторических перечнях (как, разумеется, и в п о т е ш н ы х п е с е н к а х ) ,
но п р и н ц и п и а л ь н о важно, что проступают они ч а щ е всего п о м и м о в о л и
сочинителя, так сказать, « м е ж д у с т р о к » , и у л а в л и в а н и е и х есть дело
рискованное, как всякое чтение « м е ж д у с т р о к » . Ч т о б ы не ходить дале­
ко за примерами, вспомним к о р ы с т н ы х сплетателей « с у д е б н ы х опреде­
л е н и й и противоречивых з а к о н о в » из приведенных стихов Г р и г о р и я
Богослова; всякий знаток эпохи Г р и г о р и я без труда свяжет и х с дейст­
вительностью поздней Р и м с к о й империи, — но ведь ж а л о б ы на крюч­
котворов и сикофантов б ы л и еще у Аристофана. П р и м е т ы времени очень
интересны нам, и м ы и х выискиваем, то натыкаясь на реальность, то
вперяясь в п у с т о т у и подпадая и л л ю з и и ; но сама структура традицио­
налистского л и т е р а т у р н о г о творчества д о к а п и т а л и с т и ч е с к и х эпох су­
щественно определяется тем обстоятельством, что автор такого интере­
са не разделяет и на него не рассчитывает. Ч е г о нет, того нет.
Один из очень в ы р а з и т е л ь н ы х примеров того, как работает ритори­
ческая установка, — античные с т и х и , посвященные предметам искус­
ства. Современный человек, п а м я т у я , что э л л и н ы б ы л и несравненны­
ми творцами и т о н к и м и ц е н и т е л я м и в области с к у л ь п т у р ы и живописи
и что в е л и к о е множество греческих эпиграмм посвящено и з в а я н и я м и
картинам, с к л о н е н искать в этих эпиграммах драгоценную фиксацию
конкретных впечатлений от к о н к р е т н ы х шедевров. И вот тут-то ему
приходится разочароваться. Это разочарование о щ у т и м о в интонации
отечественного специалиста С. П . Кондратьева, составившего ц е л у ю
хрестоматию античных поэтических высказываний о произведениях
43
искусства , который, процитировав слова Энгельса о важности д л я гре­
ческого восприятия каждого индивидуального объекта, недоуменно спра­
шивал: « Н о п о ч е м у так с к у п о описывают поэты « А н т о л о г и и » эту ин­
4 4
дивидуальность? »
В п о д а в л я ю щ е м большинстве случаев перед нами, собственно, во­
обще не с т и х и « о » произведениях искусства, а нечто иное— стихи « н а »
произведения искусства, по поводу и х . Вот характерный пример. В так
называемом П л а н у д о в о м дополнении к « П а л а т и н с к о й а н т о л о г и и » есть
эпиграмма неизвестного поэта на статуи Диониса и Геракла, стоявшие
рядом и, по-видимому, образовывавшие единую с к у л ь п т у р н у ю груп­
46
пу . Е с л и б ы автора с к о л ь к о - н и б у д ь з а н и м а л и сами статуи, м ы у з н а л и
бы из эпиграммы, в к а к и х позах представлены оба божества, к а к и м
изображен Д и о н и с — бородатым и л и безбородым; может быть, у с л ы ­
шали бы об эффекте контраста м е ж д у и з н е ж е н н ы м видом Диониса и
мужественным о б л и к о м Геракла; возможно, даже п о л у ч и л и б ы хоть
смутное представление о к о м п о з и ц и и г р у п п ы . Обо всем этом, однако,
не сказано ни единого слова. Поэт без остатка п о г л о щ е н своей умствен­
ной игрой — к а т а л о г и з а ц и е й признаков, по к о т о р ы м л о г и ч е с к и сопо­
ставимы Д и о н и с и Г е р а к л как таковые. Этих признаков он на тесном
пространстве шести стихов эпиграммы отыскивает восемь: оба ( 1 ) уро­
женцы Ф и в , ( 2 ) в о и т е л и , ( 3 ) сыны Зевса, ( 4 ) их о р у ж и е являет анало­
гию — тирсу отвечает палица, ( 5 ) и х статуи соседствуют, ( 6 ) и х одеж­
ды и атрибуты т а к ж е я в л я ю т а н а л о г и ю — небриде отвечает л ь в и н а я
шкура, к и м в а л у — трещотка, ( 7 ) Гера б ы л а враждебна обоим, ( 8 ) оба
пришли в мир богов из мира л ю д е й , причем не без п о м о щ и о г н я . Это
похоже на и г р у « с е к р е т а р ь » , известную российскому образованному
обществу во времена Ж у к о в с к о г о и состоявшую в том, что надо б ы л о
найти п у н к т сходства и п у н к т р а з л и ч и я м е ж д у двумя возможно менее
46
сопоставимыми объектами, например б ы к о м и р о з о й .
Разобранная эпиграмма — отнюдь не единичный с л у ч а й , напро­
тив, она может представительствовать за множество ей подобных. Преж-
де всего м о ж н о выделить ц е л ы й класс совершенно т а к и х ж е эпиграмм
« н а стоящие рядом с т а т у и » . Скажем, Д и о н и с и А ф и н а сопрягаются в
одном из стихотворений этого класса по с л е д у ю щ и м трем п у н к т а м : оба
( 1 ) воители, ( 2 ) дарователи важнейших к у л ь т у р н ы х растений — оливе
отвечает виноград, ( 3 ) родились из частей Зевсова тела — рождению из
47
бедра отвечает рождение из г о л о в ы . Все ж е этот к л а с с невелик; но к
нему, в порядке концентрических кругов б о л ь ш е й и л и меньшей бли­
зости, п р и м ы к а ю т другие тематические г р у п п ы эпиграмм, к а ж д а я из
которых основана на том ж е принципе абстрактно-логического сопря­
г а ю щ е г о рассмотрения несходных понятий через г о л о в у всякой кон­
кретности.
Так, в Эпидавре л о к а л ь н ы й к у л ь т потребовал и з о б р а ж е н и я воору­
48
женной А ф р о д и т ы , которое и б ы л о выполнено в I V в. до н.э. скульп­
49
тором П о л и к л е т о м М л а д ш и м . Этой статуе посвящено семь эпиграмм ,
ни одна из к о т о р ы х не дает н и к а к о г о конкретного и н а г л я д н о г о образа.
Настоящая тема всех и х — нахождение л о г и ч е с к о г о перехода между
двумя д а л е к и м и п о н я т и я м и : « А ф р о д и т а » и « б р а н н ы й д о с п е х » . Вот не­
с к о л ь к о вариантов: Афродита присвоила доспехи в л ю б л е н н о г о Ареса
по праву п о б е д и т е л ь н и ц ы в бою — сопряжение понятий по смежности
через гомеровский мотив л ю б в и А ф р о д и т ы и А р е с а и одновременно
через подразумеваемое традиционно-фольклорное приравнивание люб­
60
ви и борьбы, брачного и бранного « п о е д и н к о в » ( э п и г р а м м ы Леонида
51 8 2 63
Т а р е н т с к о г о и Ф и л и п п а , отчасти А н т и п а т р а ) ; П а л л а д а (на имени
которой перекрещиваются два ассоциативных ряда — мастерства и во­
инственности, — вызываемые образом доспехов сама довела до совер­
шенства (ося-пкргрЧоаато) о б л и к вооруженной К и п р и д ы , забыв о соперни­
честве с этой богиней, — сопряжение понятий по противоположности
через п о п у л я р н ы й сюжет суда Париса (дистих А л е к с а н д р а Этолийско-
5 4
г о ) ; в Спарте сама Киприда повинуется законам Л и к у р г а , дабы спар­
танские ж е н ы , творя в брачных чертогах дело К и п р и д ы , зачинали во­
инственных сыновей — сопряжение понятий через и х выведение из
м и ф о л о г и ч е с к о й п л о с к о с т и и транспозицию в п л о с к о с т ь гражданской
66
этики (эпиграмма ранневизантийского поэта Ю л и а н а Е г и п е т с к о г о ) .
Это с т и х и разных времен, разных авторов, р а з л и ч н ы е по художе­
ственному уровню; тем более показательно тождество коренной уста­
новки. Эту установку м о ж н о вновь и вновь узнавать в неисчерпаемом
множестве вариантов. Т а к , рассмотренному выше типу эпиграммы на
стоящие рядом статуи н е с х о ж и х божеств отвечает п р о т и в о п о л о ж н ы й
тип — эпиграмма на у д а л е н н ы е друг от друга в пространстве статуи
божеств с х о ж и х . П о ч е м у Афродита П р а к с и т е л я на К н и д е , а его ж е
Эрос не п о д л е своей матери, а в Ф е с п и я х ? А н т и п а т р Сидонский отвеча­
ет: « т а к о в ы х божеств изваял П р а к с и т е л ь , к а ж д о г о в другой з е м л е , что­
6 6
бы все с у щ е е не б ы л о с о ж ж е н о двойным о г н е м » . Этот ответ, данный в
з а к л ю ч и т е л ь н о м дистихе, подготовлен в двух п р е д ы д у щ и х дистихах
« о г н е н н ы м и » метафорами: Афродита К н и д с к а я « з а ж ж е т и к а м е н ь » ,
Эрос Ф е с п и й с к и й « з а р о н и т огонь не то что в камень, а х о т ь в х л а д н ы й
адамант». Н и д л я к а к о й характеристики конкретного о б л и к а обоих
статуй эти метафоры не оставляют места. Зато и м и обоснован изыскан­
ный л о г и ч е с к и й х о д : именно сходство выступает как мотив разделения
в пространстве, т. е. некоторого вида несходства.
П р а к с и т е л е в о й А ф р о д и т е вообще п о в е з л о в э п и г р а м м а т и ч е с к о й
67
поэзии. П о с в я щ е н н ы е ей 13 э п и г р а м м , без сомнения, свидетельство
восторга, к о т о р ы й эта статуя (во м н о г и х отношениях, очевидно, пред­
восхитившая э л л и н и с т и ч е с к и й в к у с ) вызывала у ц е н и т е л е й . Н о м ы
были б ы просто с л е п ы , если б ы не замечали, что само-то реальное со­
держание э п и г р а м м стоит л и ш ь в весьма косвенном отношении к ка­
ким-либо э м о ц и я м , в ы з ы в а е м ы м статуей. Ч т о интересует поэтов, так
это казус совмещения двух несовместимых л о г и ч е с к и х моментов, где
первый момент — априорно предполагаемая недоступность наготы бо­
68
гини д л я взора с м е р т н ы х , а второй момент — факт представления
этой наготы в шедевре П р а к с и т е л я (причем, как заверяют г и п е р б о л ы ,
представления, адекватного своей « н а т у р е » , что на с л е д у ю щ е м уровне
гиперболичности выступает как тождество этой « н а т у р е » ) . Иначе гово­
ря, « А ф р о д и т а , представленная ( = я в л е н н а я ) н а г о й » стоит по своей л о ­
гической структуре в том ж е ряду, что и « А ф р о д и т а в д о с п е х а х » . Разу­
меется, с т и х и на ту и д р у г у ю темы о т л и ч н о м о ж н о б ы л о писать, никог­
да в ж и з н и не видав ни той, ни другой статуи. Д л я поэта достаточно
было отправной точки в виде самой идеи несовместимости как тако­
вой; от этой отправной точки р а с х о д и л с я ц е л ы й веер в о з м о ж н ы х пу­
тей. М о ж н о б ы л о подчеркивать несовместимость, обыгрывать и заост­
рять ее: А ф р о д и т а вопрошает, где ж е это П р а к с и т е л ь п о д г л я д е л ее на­
69 60
гой , восклицая по этому поводу срег)! срегМ М о ж н о б ы л о поставить вопрос
так: невозможность д л я смертного видеть наготу А ф р о д и т ы — общее
правило; с л у ч а й П р а к с и т е л я — единственное и с к л ю ч е н и е из этого пра­
61
в и л а . М о ж н о б ы л о вспомнить о трех смертных, у ж е б ы в ш и х т а к и м и
и с к л ю ч е н и я м и , во-первых, о Парисе, во-вторых, о л ю б о в н и к а х богини
А н х и с е и А д о н и с е , спрашивая, не стоит л и П р а к с и т е л ь в этом ряду
62 63
четвертым : через невозможность перекинут мостик прецедента . Мож­
но б ы л о вообще увидеть в ситуации, создаваемой н а л и ч и е м статуи, не­
к у ю а н а л о г и ю ситуации, имевшей место во время суда Париса, при­
равнивая к п о л о ж е н и ю Париса не т о л ь к о п о л о ж е н и е П р а к с и т е л я , но и
64
п о л о ж е н и е созерцателя его и з в а я н и я . М о ж н о б ы л о , наконец, поду­
мать не о земном, но о божественном, посвященном в таинство наготы
85
А ф р о д и т ы , т. е. об А р е с е , связав его с П р а к с и т е л е м через м е д и а ц и ю
неодушевленного предмета — ж е л е з н о г о резца: ж е л е з о п р и н а д л е ж и т
6 6
А р е с у , и л и по л о г и к е м и ф о л о г и ч е с к о й образности есть А р е с , а потому
резец в р у к а х П р а к с и т е л я передает П р а к с и т е л ю знание А р е с а о наготе
А ф р о д и т ы , сам воспроизводя эту наготу в соответствии со своим знани­
6 7
е м . В разнообразии и с п о л ь з о в а н н ы х ходов снова в ы я в л я е т с я порази­
тельное единообразие установки. Это х о д ы в одной и той ж е и г р е .
Рассмотренные нами к л а с с ы эпиграмм на произведения искусства
стоят в ш и р о к о м контексте эпиграмматической поэзии вообще, пред­
ставляя собой в совокупности часть ц е л о г о , и притом т а к у ю часть, ко­
торая очень адекватно характеризует ц е л о е . Н о нам сейчас не так лег­
к о выработать непредвзятую точку зрения на э п и г р а м м а т и к у . Н а ш со­
знательный и л и бессознательный отбор того, что нам представляется в
ней наиболее « ц е н н ы м » , « я р к и м » и т. д., во-первых, преувеличивает
значение о п и с а т е л ь н ы х моментов, чувственной н а г л я д н о с т и , так назы­
68
ваемой п л а с т и ч н о с т и (которая во м н о г и х эпиграммах присутствует
и л и , что чаще, ч у т ь намечается, в н е м н о г и х — достигает разработки и
совершенства, но отнюдь не играет центральной р о л и в основной массе
образчиков ж а н р а ) ; во-вторых, односторонне сосредоточивает внима­
ние на некоторой частной топике (эротико-гедонистической, бытописа-
т е л ь с к о й , сатирической, сентенциозной и т. п . ) , на так называемом
настроении э п и г р а м м ы , м о г у щ е м быть характерным д л я автора, д л я
69
его эпохи и его к р у г а ( е с л и т о л ь к о это не и л л ю з о р н а я характерность),
но очень м а л о затрагивающем сущность самого жанра как такового.
Н о стоит нам отвлечься от всех попыток отбора по критериям со­
временного вкуса и читать П а л а т и н с к у ю а н т о л о г и ю и прочие эпиграм­
матические сборники попросту подряд, как становится затруднительно
не заметить, что ч а щ е всего нам встречаются все-таки не « з а р и с о в к и »
и не фиксации « н а с т р о е н и й » , о которых м ы так п р и в ы к л и с л ы ш а т ь от
70
историков л и т е р а т у р ы , но скорее более и л и менее тонкие упражне­
ния д л я рассудка наподобие т о л ь к о что описанных стихов на произве­
дения искусства, что-то вроде постановки и решения задач различной
сложности по занимательной л о г и к е . Т а к о й тип эпиграммы, с и л ь н о
разочаровывающий современного читателя своей с у х о с т ь ю , может быть
назван с а м ы м т р и в и а л ь н ы м , но понятие тривиальности предполагает
понятие массовости. Н а общем фоне эпиграмматического творчества
даже те специфические (но при этом достаточно м н о г о ч и с л е н н ы е ) эпи­
граммы, которые в совокупности складываются в стихотворный задач­
71 72
ник по м а т е м а т и к е и в сборник з а г а д о к , перестают казаться просто
курьезом, с т о я щ и м за чертой « х у д о ж е с т в е н н о й л и т е р а т у р ы » , и оказы­
ваются скорее л о г и ч е с к и м пределом д л я очень м о щ н о й и в л и я т е л ь н о й
тенденции жанра в ц е л о м . Ч т о до шедевров эпиграмматической поэ­
зии, связываемых традицией с именами к л а с с и к о в жанра и попадаю­
щих в к р у г о з о р современных и з л о ж е н и й истории греческой литерату­
ры, то и на н и х небесполезно в з г л я н у т ь по-новому с учетом этой тен­
денции; в контексте жанровой н о р м ы они в ы г л я д я т н е с к о л ь к о по-ино­
му.
Вот один из м н о г о ч и с л е н н ы х примеров. Об известном эпиграмма­
тисте I I I в. до н.э. П о с и д и п п е приходится с л ы ш а т ь , что его о т л и ч и т е л ь ­
ная черта — « с к л о н н о с т ь к философским рассуждениям с несомнен­
ным у к л о н о м в сторону п е с с и м и з м а » , « у н ы н и е » , которое порождено
7 3
«упадком общественной ж и з н и в Г р е ц и и » . Единственное основание
для такой характеристики — десятистишная эпиграмма из I X к н и г и
74
Палатинской а н т о л о г и и ; и вот на ней-то стоит остановиться подроб­
нее. Во-первых, р у к о п и с н а я традиция связывает ее не т о л ь к о с именем
75
Посидиппа, но и с именами П л а т о н а К о м и к а и даже Кратета К и н и к а .
Из этого вытекает не т о л ь к о вполне тривиальное затруднение к исполь­
зованию ее д л я характеристики специально Посидиппа, но, п о ж а л у й ,
и нечто и н о е : ее едва л и вообще м о ж н о рассматривать как и з л и я н и е
душевных чувств и л и выражение образа м ы с л е й ее автора, к е м бы этот
автор ни б ы л . К модусу ее восприятия и бытования внутри живой анти­
чно-византийской эпиграмматической традиции п р и н а д л е ж и т некая
76
существенная а н о н и м н о с т ь . Во-вторых, структура эпиграммы соот­
ветствует этой анонимности: ее « л и р и ч е с к и й г е р о й » не П о с и д и п п , не
П л а т о н и не Кратет, но тот самый uq, с к о т о р ы м м ы встречались в
описании битвы у Л и б а н и я .
Перед нами не л и ч н а я жалоба, но к л а с с и ф и ц и р у ю щ и й каталог аб­
страктно м ы с л и м ы х сторон ж и з н и , ж и з н е н н ы х путей и ж и з н е н н ы х
ситуаций, где каждой возможности отвечает некое характерное д л я
нее з л о . Х о т я б ы д л я того, чтобы одно з л о б ы л о равно д р у г о м у з л у ,
н у ж н о , чтобы каждое з л о б ы л о взято совершенно отвлеченно; и тогда
возникает огорчительная д л я д у ш и , но довольно забавная д л я рассудка
невозможность выбора наименьшего зла, что-то вроде п о л о ж е н и я Бу­
риданова осла навыворот — с двух сторон маячат не равновеликие вя­
занки сена, а, скажем, одинаково болезненные б и ч и . К л а с с и ф и к а ц и я
ж и з н е н н ы х возможностей, предлагаемая Посидиппом, шестичленна, а
в каждом ч л е н е — дихотомична, чтобы з л о и уравновешивающее его
другое з л о снова и снова с т о я л и друг против друга попарно.
Во-первых, ж и з н ь вообще может быть л и б о ( 1 ) п у б л и ч н о й , т. е.
протекать « н а п л о щ а д и » , л и б о ( 2 ) приватной, т. е. протекать « в д о м е » ,
но первой свойственны « с к л о к и и неприятные х л о п о т ы » , т. е. отсутст­
вие уюта, а второй — « з а б о т ы » , т. е. отсутствие выхода из к р у г а бес­
славных каждодневных д е л . Во-вторых, добывание средств к ж и з н и
может быть связано л и б о ( 1 ) с з е м л е д е л и е м , л и б о ( 2 ) с торговым море­
плаванием, но в первом — «вдосталь м а я т ы » (кацатюу аАл<;), а во вто­
ром — риск и тревога (таррЧх;). В-третьих, предполагается, что человек
может поселиться на ч у ж б и н е , но там он будет по своему имуществен­
ному статусу л и б о ( 1 ) состоятельным, л и б о ( 2 ) н е и м у щ и м , но первое
навлекает опасности, второе — тяготы. В-четвертых и в-пятых, по своему
семейному п о л о ж е н и ю , взятому в двух р а з л и ч н ы х аспектах, он л и б о
( 1 ) женат, л и б о ( 2 ) холост, но в первом случае он л и ш е н беззаботности,
во втором — страдает от одиночества; далее, л и б о ( 1 ) имеет детей, л и б о
( 2 ) бездетен, но дети — это беспокойство, отсутствие детей — уродство
(тпрсооц). В-шестых, по своему возрасту он л и б о ( 1 ) м о л о д , л и б о ( 2 )
стар, но молодость сопряжена с неразумием, а седина с н е м о щ ь ю . Эпи-
грамма заключается строго традиционной сентенцией, цитировавшей­
ся в свое время еще в «Эдипе в К о л о н е » Софокла и в неизвестной коме­
77
дии А л е к с и д а : « ж е л а т ь м о ж н о одного из двух — и л и не рождаться,
или умереть немедленно по р о ж д е н и и » . Это во всяком случае не вопль
души и не вывод из конкретного жизненного опыта индивида и л и це­
лой эпохи, а нечто совсем иное.
Д л я эпиграмматиста интересно и почетно з а к л ю ч и т ь в метричес­
кие рамки э л е г и ч е с к о г о дистиха м ы с л ь , у ж е звучавшую в логаэдах
Софокла и в ямбических триметрах А л е к с и д а . Это удовольствие, ч у ж ­
дое новой поэзии « с а м о в ы р а ж е н и я » , м а н и л о не т о л ь к о авторов бесчис­
ленных парафраз, которыми так богата позднеантичная и византий­
78
ская л и т е р а т у р ы , но и п о б у ж д а л о Г р и г о р и я Назианзина самого пере­
писать э л е г и ч е с к и м и дистихами то, что он ж е написал триметрами,
79
или н а о б о р о т . Эпиграмма тоже предлагает новую парафразу старого
текста, возвышает свой голос в состязании. П р и этом она и сама вызы­
вает на дальнейшее состязание с ней, как б ы намечая заранее ход,
который может использовать б у д у щ и й соперник. В самом деле, «песси­
мистический» текст у ж е несет в себе как собственную и м п л и к а ц и ю
свою « о п т и м и с т и ч е с к у ю » обратимость. Так, сказать, что в ж и з н и « н а
площади» есть неуютность, а в ж и з н и « д о м а » — тесная безвыходность
забот, значит сказать ( к о л ь скоро два члена определяются, а значит, и
описываются по противоположности друг д р у г у ) , что у ю т есть в ж и з н и
« д о м а » , а выход из тесноты — в ж и з н и « н а п л о щ а д и » ; и та ж е прозрач­
ная логическая операция может быть проделана с остальными пятью
парами противоположностей. « О п т и м и с т и ч е с к и й » антитезис у ж е за­
дан в самом « п е с с и м и с т и ч е с к о м » тезисе. Напрашивающаяся возмож­
ность д о л ж н а б ы л а быть реализована, и она б ы л а реализована — через
семь столетий.
Эпиграмматист I V в. н.э. Метродор, известный как автор матема­
80
тических задач в с т и х а х , написал ответ, разумеется тоже десятистиш-
ный и вообще строжайше воспроизводящий л о г и к о - с и н т а к с и ч е с к у ю
структуру образца ( ф о р м у л ы типа eiv ayopfi \IEV iv дг боцбк; и т. п. остав­
лены без изменения и занимают те ж е самые позиции внутри дис