Вы находитесь на странице: 1из 442

АБСОЛЮТНЫЙ

СЛУХ
Ttcmoftufr tfcu^Uu

Издательство «Композитор • Санкт-Петербург»


Николай СЛОНИМСКИЙ

АБСОЛЮТНЫЙ СЛУХ

История жизни

ш
Издательство «Композитор • Санкт-Петербург»
2006
ББК 85.31
С 48

Мемуары крупнейшего американского музыканта, одного из пред-


ставителей прославленного рода Слонимских, среди которых —
талантливый изобретатель, авторитетный дореволюционный социолог
и журналист, известный советский писатель, крупный литературовед-
пушкинист, знаменитый польский поэт, выдающийся российский
композитор.
Николай Слонимский (1894-1995), покинувший в 1918 году охва-
ченную Гражданской войной Россию,— музыковед, композитор, ди-
рижер, основатель американской ветви этой семьи. С 1920-х годов он
был деятельным участником музыкальной жизни Америки и Европы,
сотрудничал с Ч. Айвзом, Э. Варезом, Г. Кауэллом, А. Коплендом,
С. Кусевицким, JI. Стоковским и другими знаменитыми музыкантами,
дирижировал нашумевшими премьерами произведений современных
композиторов. Об этом и о многом другом повествуют его мемуары,
которые охватывают почти всю более чем столетнюю жизнь авто-
ра — от детских лет в дореволюционном Петербурге до последних
годов в Калифорнии — и демонстрируют не только блестящую па-
мять, но и незаурядный литературный талант автора.
Настоящая публикация основывается на первом, прижизненном
издании воспоминаний Н. Слонимского: Slonimsky Nicolas. Perfect
pitch: A life story. Oxford; New York: Oxford University Press, [1988].
Вместе с тем в нее внесены некоторые дополнения (в том числе раз-
дел «Письма») из второго, расширенного издания, подготовленного
дочерью автора Электрой Слонимской-Йорк (Schirmer Trade Books,
[2002]).

© 1988 Nicolas Slonimsky, 2000 Electra Slonimsky Yourke


© Издательство «Композитор • Санкт-Петербург»,
перевод, примечания, 2006
ISBN 5-7379-0305-2 © С. Слонимский, предисловие, 2006
Издательство «Композитор • Санкт-Петербург>>
выражает признательность Электре Слонимской-Йорк
за помощь в подготовке русского издания
и особенно за предоставление фотоматериалов,
а Раисе Николаевне Слонимской —
за активное участие в подготовке книги к публикации.

Отдельная благодарность —
Евгению Борисовичу Белодубровскому,
инициатору публикации этой книги на русском языке,
на родине автора.
Перевод Н. Кострубиной и В. Банкевича
Перевод стихов А. Моносова по подстрочникам А. Ардовой
Примечания О. Рудневой, В. Банкевича и А. Вульфсона
Рецензент перевода О. Манулкина

Перевод основного текста книги сделан Н. Кострубиной, перевод допол-


нений и редакция основного текста — В. Банксвичем. Переводы цитат и от-
дельных выражений со всех иностранных языков, кроме английского, выпол-
нены О. Егоровой.
Лучезарное светило музыки
Крупнейший американский музыкант — дирижер, музыко-
вед, композитор, пианист, мой дорогой дядя Коля, Николай
Леонидович Слонимский, Nicolas Slonimsky — был несравнен-
ным эрудитом, прозорливым ценителем талантов, обладателем
сверхабсолютного слуха и фантастически точной компьютер-
ной памяти, веселым рассказчиком, устные новеллы которо-
го были полны искрометного юмора, насыщены глубоким
подтекстом, раскрывали суть явлений, личностей, ситуаций.
Судьба была на редкость благосклонна к своему любимцу.
Николай Слонимский прожил сто один год, сто из них —
в добром здравии. Он родился в 1894 году в Петербурге,
а скончался в конце 1995 года в Нью-Йорке, завешав свой
бесценный архив Библиотеке Конгресса США. Воспитанник
Петербургской консерватории, он уехал из России в страш-
ном 1918 году, некоторое время жил во Франции, а затем
поселился в Америке, где провел более шестидесяти лет сво-
ей жизни.
Неисчислимы заслуги Николая Слонимского. Он первый —
еше с 20-х годов — начал регулярно исполнять и пропаганди-
ровать произведения Чарльза Айвза, одного из величайших
новаторов XX столетия, основоположника «большой» музыки
Америки. Другой великий композитор, Эдгар Варез, чью му-
зыку столь же активно исполнял Слонимский, посвятил ему
свою «Ионизацию» — первое значительное сочинение для
ансамбля огромного количества ударных инструментов. Генри
Кауэлл также был другом Николая. Молодой Джон Кейдж
постоянно посещал его концерты и приобщился на них к со-
временной американской музыке, а в дальнейшем стал ее
ярчайшим лидером.
В своих высокопрестижных энциклопедических трудах Ни-
колай Слонимский впервые за рубежом опубликовал полные
творческие биографии многих и многих композиторов тог-
дашнего Советского Союза — от Мясковского до Шнитке,
Денисова и Губайдулиной, от Эллера до Пярта и Ряэтса,
от Хачатуряна до Тертеряна, от Гаджибекова до молодых уче-
ников Кара Караева, от Палиашвили до Канчели.
Любознательность его была ненасытна, тонкость внутрен-
него слуха удивительна. В середине 80-х годов я познакомил
дядю Николаса с Софией Губайдулиной, которую еше совсем
не знали в Америке. Просмотрев ее партитуры, Николай
Леонидович радостно воскликнул: «Это талант мирового клас-
са, скоро во всех странах узнают эту замечательную музыку!»
Не прошло и двух-трех лет, как «Офферториум» Губайдули-
ной прогремел в Америке, открыв триумфальное шествие по
миру ее чудесных сочинений.
Рассказывать о Николае Леонидовиче, милейшем дяде
Коле, высокочтимом в музыкальном мире Николасе Слоним-
ском можно бесконечно долго, неутомимо, с огромным удо-
вольствием и душевным подъемом. Это был человек бесконеч-
но доброжелательный, деятельно созидаюший музыкальную
жизнь. Он внес огромный вклад во взаимопонимание и вза-
имознание музыкантов России и Америки тогда, когда «же-
лезный занавес» был почти непробиваемым.
О своей вековой жизни, о больших людях, с которыми он
работал, Николас Слонимский написал в своей книге «Абсо-
лютный слух» блистательно, с талантом не только великого
музыканта, но и выдающегося литератора. В отличие от точ-
нейших музыкальных энциклопедий и словарей Слонимского,
не следует искать строгой документальности в этом полном
фантазии и выдумки остроумном автобиографическом пове-
ствовании. В частности, персональные свойства характеров
ряда музыкантов, с которыми общался автор, высвечены в не-
сколько гиперболизированном преломлении. Но рассказчик
не шадит и себя — вопреки обычаям мемуарного жанра,
без прикрас представляет он свои дела и помыслы.
Впервые публикуемые на русском языке мемуары, имею-
щие огромный успех на Западе,— не элегическая исповедь
сына Девятнадцатого века, а остро гротесковые, подчас тра-
гикомические, часто самоироничные, лучезарные очерки
и зарисовки деятельного участника событий века Двадцато-
го. Уверен, что эта жизнерадостная, глубокая и увлекательная
книга — автобиография музыканта с абсолютным слухом
и проницательным взором — найдет в России своего благо-
дарного читателя.

Санкт-Петербург, 2004 г. Сергей Слонимский


Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток;
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.
А. С. Пушкин

Есть роскошь в самоосуждении.


У. Вордсворт

Умерен будь! Лишь будь умерен!


И. В. Гёте
Глава 1
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Когда мне было шесть лет, мама сказала, что я гений.


Это открытие не удивило. Еще в нежном возрасте я знал: моя
семья, как по материнской, так и по отцовской линии, всегда
была питомником гениев. Среди них — поэты-революционеры,
литературные критики, переводчики, экономисты, шахматные
мастера, создатели бесполезных искусственных языков, филосо-
фы, гебраисты. Однако моему особому дарованию суждено было
воплотиться в музыке.
Вынашивая меня, мама хотела мальчика, а любые ее желания,
даже в этой области, были законом. Она жаждала, чтобы у нее
чередовались мальчики и девочки. Старший мой брат Александр
родился в 1881 году, затем — в 1884-м — появилась на свет сес-
тра Юлия. За ними было несколько мертворожденных детей,
включая «трех французиков», как их называла мама: во время
поездки во Францию она носила тройняшек, но случился выки-
дыш. Ей пришлось год провести в постели, дабы я явился миру
в целости и сохранности. Долгая беременность дала маме поэти-
ческое право на драматизацию, и ей никогда не надоедало напо-
минать, на какие жертвы она пошла ради меня.
Я так быстро развивался, что еще до рождения, даже до того,
как определился мой пол, меня уже называли Ньютончиком.
Отчет об обстоятельствах моего появления на свет приведен
в дневнике старшего брата, чудом уцелевшем в перипетиях рубе-
жа веков. Вот эта запись (все даты по старому стилю):
14 апреля 1894 года. Вся семья охвачена лихорадочным ожидани-
ем. Наш Ньютон должен появиться ночью. В 10 часов пришла тетя
Лиза, в 11 — тетя Люба. У мамы было десять схваток.
15 апреля. О радость! Утром меня разбудили мамины стоны.
Были слышны голоса доктора и тети Любы. Вдруг мама страшно
закричала, как в агонии, и в спальне все заволновались. Тетя Люба
прошептала: «Мальчик, мальчик!!!» Как сумасшедший я вскочил
с кровати. Было 5 часов утра. Я поспешил разбудить сестру. В 5.15
нас собрала тетя Люба и мы впервые увидели Ньютончика. Весь
закутанный в одеяла, он лежал в гостиной на диване, держа во рту
маленькие кулачки.
16 апреля. Он то спит, то кричит.
17 апреля. Сегодня мы удостоились чести искупать Ньютончика.
Я лил воду, а сестра держала полотенце. Нам разрешили принимать
участие в этом ритуале еще несколько дней.
18 апреля. Он начинает улыбаться.
Дальше в дневнике брата записи отсутствуют вплоть до 24 ок-
тября 1894 года. К тому времени меня уже ласково называли
Коленькой. Александр пишет: «Коленька сидит в моей комнате,
пока я учу свой латинский синтаксис (cum inversum & itera-
t i v u m ) О н пытается стащить книгу, но его няня Ольга не позво-
ляет, и он говорит: „Ба, га, ма, на!"»
Следуя русской литературной традиции отмечать появление
новорожденного стихами, мой брат написал оду «Малышу»:
Когда окончена работа,
Я здесь, с тобой, мой ангел милый,
И страха нет, но есть свобода,
И новые приходят силы.

Пусть ты не просто счастлив будешь


Душой средь жизни наслаждений:
Ведь мерой счастье служит людям
К высокой цели устремлений.

Да наградят тебя достойно


Любовь и мудрое познанье.
Повергнув зло, свой путь в восторгах
Окончишь ты и в ликованье!

1
С обратным порядком слов и итеративной (многократной) формой глаго
лов (лат.).
2-2S9S
На мой шестьдесят восьмой день рождения, когда я был уже
отцом и дважды дедушкой, Александр написал мне в Бостон из
Москвы:
В крохотном уголке моего сознания еще сохранился образ ма-
ленького мальчика, который около шестидесяти шести лет назад
требовал, чтобы я встал на стул и достал ему луну. Он говорил:
«Коля нет пау» (на детском языке — «падать»). Где же среди моле-
кул моего мозга лежит отпечаток этой сцены, ведь с тех пор мое
тело уже несколько раз изменилось. Может ли та центральная
«аппаратная», в которой все эти впечатления соединены в отчетли-
вый образ, быть тем, что мы зовем душой?
Когда коллеги поздравляли Павлова с тем, что он уничтожил
бессмысленное понятие нематериальной души, Павлов отвечал:
«Давайте не будем говорить о том, чего не в состоянии постигнуть».
Но если сам Павлов в принципе допускал возможность существова-
ния того, что обыкновенно называют душой, то почему я не могу
верить, что раз ничто не исчезает бесследно, то должно же что-то
остаться от бесплотной души.
В дневнике Александра рождение моих младших братьев —
Владимира в 1895 году и Михаила в 1897-м — было обозначено
лишь кратко. В 1897 году он закопал в саду нашей летней дачи
коробку с посланием к потомкам, чтобы выкопать ее через не-
сколько лет. В этом послании Александр указал 1945 год как дату
собственной смерти. В 1962 году он писал: «Семнадцать лет про-
летело с назначенного дня моей смерти, а я все еще обременяю
бытие своим существованием. Мы с тобой сейчас в разных по-
лушариях — я в России, ты в Америке. Но наша психология схо-
жа до необычайности».
Александр умер в 1964 году. Я тоже пережил предсказанный
день своей смерти — на обратной стороне фотографии 1910 года
я указал годы своей жизни: 1894-1967.
В письме 1941 года мать дала свой отчет о моем рождении.
Свое подробное повествование она изложила в настоящем вре-
мени и от третьего лица, как будто лишь описывала события,
а не была их главным участником:
Внезапно раздается пронзительный крик. Горничная выскакива-
ет из спальни с воплями: «Убили бедняжку!» Твои брат и сестра
пытаются войти в спальню, но их не пускают. Затем еще один крик,
похожий на писк маленького котенка или щенка. Открывается дверь,
выходит тетя Люба и торжественно объявляет: «У вас братик!» —
«Ньютончик?» — «Да, либо Ньютон, либо полный дурак. Время
покажет». Но твои брат и сестра видят всего лишь красненькое ли-
чико, выглядывающее из наспех сооруженного пеленочного свертка.
Их предупреждают, чтобы они громко не шумели, а в качестве на-
грады обещают разрешить помогать при купании малыша. Отец тоже
пытается помочь. Проверяет температуру воды, но тетя Люба, а она
за главного, отстраняет его. Обычно такой кроткий, тут твой отец
требует внимания. «Слишком много воды,— предупреждает он,—
вы утопите нашего Ньютончика». Твоим брату и сестре запрещено
приближаться к кроватке, на которой крохотное красное тельце пуд-
рят и одевают в игрушечную рубашонку, закрывающую только груд-
ку, а спинку оставляющую открытой. Их завораживает необычность
происходящего. Раньше им не удавалось посмотреть на своих ма-
леньких братьев: доктор каждый раз уносил их в своем саквояже,
словно сломанных кукол. Они любуются Ньютончиком. «Какой кра-
сивый малыш, какие хорошенькие глазки!» Вдруг лицо Ньютончика
сморщивается, и он разражается ужасным плачем. Кажется неверо-
ятным, что это крошечное создание может издавать столь громкие
звуки. «Дайте его мне, он хочет есть»,— говорит мама. Ньютончи-
ка прикладывают к груди, и ему после нескольких попыток удается
схватить ротиком сосок, который он уже не отпустит, пока досыта
не наестся маминым молоком. Так, к величайшей радости семьи
Слонимских, произошло появление на свет будущего музыкаль-
ного гения.
Сделанный в ателье фотоснимок запечатлел меня нескольких
недель от роду на руках у мамы; ей было тогда тридцать семь,
и я стал очень на нее похож, достигнув того же возраста. Выбрав-
шись из пеленок, я начал быстро расти. Под заботливым оком
Александра я выучил русский алфавит почти сразу же, как начал
говорить. Мне открылся мир книг, и я с гордостью обнаружил
публикации своего отца, среди них — прекрасное издание «Основ-
ных вопросов политики», опубликованное в Петербурге в 1889 году
с эпиграфом на латыни из Сенеки и посвящением моей матери.
Став постарше, я страстно увлекся философскими проблема-
ми существования личности. Меня волновал вопрос, как я стал
самостоятельным индивидуумом. Известно, что слово «индиви-
дуум» означает по-латыни «неделимый» и эквивалентно древне-
греческому «атом». Но если я лишь атом среди квадрильонов
2*
квинтильонов других атомов, составляющих материальную Все-
ленную, то как же я могу быть уверен, что я — это я?
Уже на заре жизни у меня обнаружился ценный дар — абсо-
лютный слух. С его помощью я мгновенно и безошибочно назы-
вал любую ноту, сыгранную на фортепиано или другом музыкаль-
ном инструменте. Моя тетя по материнской линии Изабелла
Венгерова, которая стала позднее известным преподавателем игры
на фортепиано, взяла меня под свое крылышко и 6 ноября 1900 го-
да по старому стилю дала мне первый урок. Я предстал восхи-
щенным взорам друзей и родственников и, ко всеобщему удоволь-
ствию, исполнил популярный мотивчик «Чижика-пыжика».
Вскоре обнаружилось, что кроме пианистического дара во мне
сидит еще и способность к запоминанию бесполезных чисел и
дат. (Отчетливо помню свое огорчение, когда в 1900 году я осоз-
нал, что в результате введения по настоянию Русской Православ-
ной церкви дополнительного дня — 29 февраля — этот год был
превращен в високосный и разрыв между цивилизованным запад-
ным календарем и старым юлианским, которого придерживалась
Россия, увеличился с двенадцати до тринадцати дней.)
У меня есть прелестная теория об абсолютном слухе. По мо-
ему убеждению, основанному на многочисленных наблюдениях и
экспериментах, это врожденная способность и ее нельзя развить.
Музыкальные дети, обладающие абсолютным слухом, момен-
тально определяют тон. Еще маленьким ребенком я знал, что ми-
бемоль — это ми-бемоль, когда соответствующую клавишу нажи-
мали на фортепиано, и для меня он был так же не похож на
ми-бекар, как красный цвет—на розовый. Интересно, что Иса-
ак Ньютон рисовал свой цветовой спектр по аналогии с музы-
кальной гаммой. Певцы часто определяют ноту по необходимо-
му для нее напряжению голосовых связок, но это уже вторичное
или косвенное восприятие высоты звука.
Когда Ньютона спросили, верит ли он в Бога, он ответил:
"Hypotheses поп fingo" 2 . Я же был всего лишь Ньютончиком и
мог позволить себе увлекаться фикциями и гипотезами, приходив-
шими на ум (причастие прошедшего времени от глагола "fingere"

2
Я не строю гипотез (лат.).
звучит как "fictus"). Размышляя о ноуменальных вопросах, я по-
стулировал существование подсознательного Интеллекта (с боль-
шой буквы, конечно), некоей организованной ячейки вакуума, не
обладающей ни массой, ни энергией, но способной нематериаль-
но действовать в предполагаемом нулевом измерении и управля-
ющей интеллектуальными блоками громадного значения — таки-
ми, как математика и музыка. То, что в мозгу имеются отдельные
центры, отвечающие за конкретные способности, не меняет при-
сущей им нематериальности. Секрет заключается в общей гипо-
тезе о том, что бесплотные сущности могут передаваться по на-
следству новым телам и душам.
Джордж Бернард Шоу, не склонный к религиозным веровани-
ям, в одном причудливом абзаце из предисловия к пьесе «Назад
к Мафусаилу» ("Back to Methuselah", 1922) рассуждал так: «Пи-
анист может родиться с особым даром играть на инструменте
и проявит его, как только окажется вообще способным владеть
своими руками». Шоу выдвинул смелое предположение о том, что
«умение может быть усвоено и расценено как врожденное каче-
ство». Специфическая интеллектуальная предрасположенность
может быть сходным образом закреплена в безразмерном про-
странстве, и это вовсе не праздное утверждение.
Наличие абсолютного слуха свидетельствует о музыкальных
способностях, хотя его отсутствие не исключает музыкального
таланта и даже гения. Ни у Вагнера, ни у Чайковского не было
абсолютного слуха, в то время как легионы посредственных ком-
позиторов им обладали. В нашей семье абсолютный слух был
только у тети — Изабеллы Венгеровой, одного из моих младших
братьев и у меня. Тетя часто играла у нас на фортепиано; она
и обнаружила этот драгоценный дар, когда мы были еще совсем
маленькими. Так как я был старше и гораздо напористее Вла-
димира, моя способность точно называть ноты, сыгранные на
фортепиано, проявилась очень рано, и это стало «гвоздем про-
граммы» для всех, кто приходил в наш дом. Я наслаждался де-
монстрацией своих способностей. Из таких элементов и скла-
дывался мой эгоцентризм, который, как чума, преследовал меня
в течение всех моих юных лет.
Я выучил ноты согласно их слоговому обозначению, общепри-
нятому в странах с романскими языками и в России: до, ре, ми,
фа, соль, ля, си. С ладами, которые нельзя было отнести ни
к мажору, ни к минору, я ощущал себя немного не в своей тарел-
ке. Когда тетя Изабелла дала мне играть пьесу Грига в ми миноре
без «обязательного» тона ре-диез, я почувствовал: здесь что-то
не так. Мне было неуютно и оттого, что имитация темы в Фуге
до минор из первого тома «Хорошо темперированного клавира»
Баха ниспадала на квинту, а не на кварту, как в первоначальном
изложении.
Когда мне исполнилось четырнадцать, тетушка решила зачис-
лить меня в свой класс в Петербургской консерватории. Меня
ввели в приемную, и я с благоговением увидел перед собой ди-
ректора — знаменитого композитора Глазунова, с необъятными
размерами которого (он весил около 130 килограмм) могла поспо-
рить только контрапунктическая основательность его музыки.
Максимилиан Штейнберг, профессор теории и оркестровки, зять
Римского-Корсакова, взял на фортепиано ноту и предложил мне
назвать ее. Я сделал это. Тогда он сыграл две ноты вместе. Я их
назвал. Уже с интересом он сыграл второе обращение доминант-
септаккорда в до мажоре. Я почувствовал себя жаворонком,
взлетающим в небеса, и без колебаний мгновенно опознал все
ноты. Затем Штейнберг взял уменьшенный септаккорд до - ми-
бемоль - фа-диез - ля. Я без тени сомнения отбарабанил все ноты.
Тогда Штейнберг подошел к Глазунову и что-то прошептал ему
на ухо. (Мне не нужно было объяснять, что он сказал, и мое под-
ростковое эго раздулось в груди.) Глазунов сел за фортепиано и
сыграл диссонантный, но легко разрешаемый аккорд: фа - до-
си-бемоль - ми - ля, по порядку снизу вверх. Это был типично
русский аккорд, любимый Чайковским, Римским-Корсаковым и
самим Глазуновым. Я без ошибки назвал все ноты, и это явно
произвело на директора впечатление. Присутствовавшая при этом
тетя Изабелла ничего не сказала, но лицо ее светилось фамиль-
ной гордостью. Чтобы быть принятым в ее класс, мне пришлось
сыграть несколько выученных на совесть фортепианных пьес
Шумана, прелюдию Шопена и Фа-мажорную мелодию Антона
Рубинштейна.
Через полвека из архива Ленинградской консерватории мне
прислали копию протокола этого вступительного экзамена с за-
ключением Глазунова: «Несмотря на юный возраст, мальчик уже
достиг определенного мастерства в игре, наряду с привлекатель-
ным и сильным тоном».
По окончании следующего экзамена Глазунов дополнил: «Та-
лант великолепного музыкального виртуоза. Игра полна изяще-
ства и вкуса». Он поставил отметку «5» и в скобках приписал:
«талант». Ни один гость не избежал удовольствия услышать
от моей матери рассказ об этом «5 (талант)», в результате чего у
меня развилось патологическое отвращение к самой этой фразе.
Был ли я вундеркиндом? Мать уверяла, что был, и стремилась
всеми силами защитить мои нежные пальчики от грубого и же-
стокого внешнего мира. Отдавая меня в начальную школу, она
обратилась к мальчишкам в классе с речью (тогда в России маль-
чики и девочки учились раздельно): «Мой сын пианист. Будьте
осторожны, не повредите ему руки. Вы не должны играть с ним
в грубые игры». Легко предугадать последствия подобных настав-
лений. На следующий же день меня побили.
В детстве я весьма ревниво относился к соперникам. Мать
уверяла, что никто не мог сравниться с моим талантом, да и
не должен был пытаться. Поэтому у меня был шок, когда испан-
ский мальчик-пианист Пепито Арриола дал сольный концерт
в Петербурге и программа состояла из пьес, которые я считал
«своими» (в их числе были «Детские сцены» Шумана). В газетах
появилась фотография пианиста — о такой чести я и мечтать
не мог. Он был по-испански цветущим и пухленьким, а я —
по-российски нервным и худым. У него на голове была корона
вьющихся волос, мне же никогда не удавалось отрастить шевелю-
ру. Он был одет в штанишки из лазурного бархата, а для меня
и хлопчатобумажные были хороши. В довершение всего он был
испанцем! А родиться в Испании было вершиной заветных же-
ланий многих русских мальчиков и девочек.
Прошло полстолетия. Редактор журнала «Этюд» Джеймс
Фрэнсис Кук, которому я послал статью о вундеркиндах, спросил,
знакомо ли мне имя испанского пианиста Хосе Арриолы, или
Пепито. Пепито Арриола! Магическое имя! Мальчик в бархатных
штанишках и с вьющимися волосами! Кук пытался собрать сред-
ства для Арриолы, который был тяжело болен и бедствовал
в Барселоне. Не помогу ли я словом или делом? Разумеется.
Единственным справочником, в котором мне удалось отыскать
имя Арриола, была испанская музыкальная энциклопедия, выпу-
щенная в 1931 году. (Я несколько раз направлял письма ее соста-
вителям с просьбой разузнать, жив ли еще Пепито, но, вероятно,
никто о нем ничего не знал.)
Когда я был совсем маленьким, моя старая-старая бабушка
по материнской линии не раз рассказывала мне, как удивитель-
ный еврейский мальчик-скрипач Роман Фридман играл перед
самим русским царем. (Похоже, все еврейские скрипачи играли
перед царем, хотя российское правительство было самым антисе-
митским среди существовавших до Гитлера.) Маленький Роман
так чудесно играл, что его увезли в Америку, где он стал зна-
менитостью. «Будешь много трудиться — может, и ты станешь
знаменитым и поедешь в Америку»,— приговаривала бабушка
со вздохом.
В 1932 году я дирижировал двумя концертами в Филармонии
Лос-Анджелеса. В программе была «Сага» Сибелиуса с эпизодом
для квартета скрипок. Один из четырех скрипачей, лысеющий
человек средних лет, неприятно фальшивил. Мне не хотелось
ставить ему на вид, что он единственный нарушает благозвучие
четырехголосной гармонии, и тем самым унижать его. Поэтому
я не стал вмешиваться. Потом он подошел ко мне и по-русски
рассказал, что когда-то играл в доме моей бабушки в Минске.
«С тех пор я сменил фамилию, приняв в качестве новой свое имя
Роман»,— заметил он. Роман! Это был тот самый «великий скри-
пач», который играл перед царем, стал знаменитым и уехал в
Америку!

Я был типичным продуктом русской интеллигенции. Что спас-


ло меня от полной дезориентации, так это очистительный фактор
Революции, которая оставила мало возможностей для эгоцентрич-
ного копания в своих интеллектуальных внутренностях: борьба
за выживание в самой элементарной форме стала главной зада-
чей. В конце концов я уехал в наиболее уравновешенную и разум-
ную часть мира — Соединенные Штаты Америки. Я женился на
прекрасно обеспеченной, но удивительно нормальной американ-
ской девушке; у нас потрясающе рациональная и самостоятель-
ная дочь и двое совершенно американских, филигранно сработан-
ных внуков — мальчик и девочка. Тем не менее во мне сохрани-
лись следы русского менталитета, и я могу читать устрашающее
описание русских интеллигентов у Достоевского, сделанное сто
лет назад, с полным пониманием их иррационального поведения.
Что осталось во мне неприятного от российского прошлого, так
это неаппетитный призвук русского акцента, режущий слух вся-
кий раз, когда я слышу по радио повторы своих выступлений.
«Интеллигенция» — слово русское, образованное от латинско-
го существительного intellectus (интеллект). Оно обозначает соци-
альный слой русских интеллектуалов — непрактичных, эгоцент-
ричных, не способных справиться с каждодневными проблемами
и подверженных мистическим размышлениям относительно эсха-
тологии тысячелетий, рассматриваемой сквозь призму субъектив-
ности. Символом их веры была политическая и социальная ре-
волюция, но все же мало кто из этих говорливых мятежников
научился пользоваться оружием. Самодельные бомбы, которые они
иногда швыряли в царей или российских правительственных чи-
новников, часто убивали не тех, для кого были предназначены.
Когда в 1881 году террорист бросил бомбу в Александра II, он
убил кучера и лошадь; потребовался еще один террорист с другой
самодельной бомбой, чтобы добить несчастного царя, который
смело вышел из своей кареты посмотреть, насколько серьезно
ранен его кучер. (Русские цари весьма небрежно относились к сво-
ей личной безопасности.) Пять вовлеченных в заговор молодых
людей были должным образом повешены, но только по решению
суда присяжных. Эти пятеро повешенных стали в России темой
многих статей и книг. Была среди них и женщина — идеалисти-
чески настроенная курсистка по имени Софья Перовская, которую
позднее прославил советский кинофильм с музыкой Шостаковича.
В моем собственном семействе не было никаких террористов;
мятежный дух, пребывавший в моих близких, выражался пре-
имущественно словами. Ни один из них никогда не брал в руки
оружия. Однако кое-кто из членов моей семьи был глубоко и тра-
гично вовлечен в русское революционное движение. Мой двою-
родный брат Всеволод Венгеров был на короткое время выслан
царским режимом за участие в студенческой демонстрации.
По иронии судьбы он погиб во время одной из сталинских «чи-
сток» — был расстрелян как контрреволюционер. После смерти
Сталина он был реабилитирован, но это явилось слабым утеше-
нием для его вдовы и дочери.
В некотором смысле история русского марксизма переплетает-
ся с историей моей семьи, так как именно мой отец в 1890 году
опубликовал первую книгу о Карле Марксе на русском языке под
названием «Экономическое учение Карла Маркса». Вскоре эта
работа была переведена на немецкий, что показательно с точки
зрения ее значимости в политических и социологических кругах.
Ленин, которому на момент ее первого издания было двадцать
лет, вероятно, читал ее. Мой кузен, польский поэт Антоний Сло-
нимский, не без иронии заметил, что наша семья несет прямую
ответственность за большевистский переворот, поскольку имен-
но из книги моего отца Ленин узнал о Марксовой доктрине про-
летарской революции. В собственных сочинениях Ленина нет
доказательств этого забавного утверждения. В политическом пам-
флете с саркастическим названием «Кто такие „друзья народа"
и как они воюют против социал-демократов», отпечатанном в
1894 году в подпольной типографии, Ленин зло написал о моем
отце: «Г-н Слонимский... ясно и точно формулировал свою точ-
ку зрения обыкновенного либерала, абсолютно неспособного
понять буржуазность современных порядков».
Толстой тоже читал книгу моего отца и оставил пространные
замечания на полях экземпляра, который после смерти писателя
показывали автору. Я тщетно пытался выяснить, была ли книга
в личной библиотеке Ленина; ее не включили даже в самую пол-
ную советскую библиографию по Марксу — несомненно, из-за
выраженных в ней неортодоксальных взглядов на экономическую
теорию Маркса. Однако в старых германских справочниках факт
перевода книги на немецкий язык отражен должным образом.
Отец служил редактором иностранного отдела в русском
либеральном еженедельнике «Вестник Европы» (само название
журнала отражало его западническую направленность). Отец
не только комментировал события за границей, но и писал об об-
щих социальных проблемах. Когда он опубликовал статью о са-
моубийстве, я был разочарован тем, что в ней не упоминались
случаи самоубийств среди моих друзей.
Моя мать всегда рисовала отца интеллектуалом не от мира
сего, читающим перед сном Тацита в оригинале и далеким
от будничных забот семейной жизни (я и сейчас храню эту книгу
Тацита с датой и подписью отца как реликвию, хотя сам с тру-
дом читаю на латыни). Мама любила сравнивать отца с Симео-
ном Столпником, средневековым монахом, который почти всю
жизнь просидел на вершине столпа, с философским спокойстви-
ем взирая на копошащихся внизу.
В моей памяти отец остался идеалистом. Его единственным
человеческим недостатком было то, что свои еженедельные ста-
тьи для журнала, написанные красивым каллиграфическим по-
черком, он приносил наборщику с опозданием. Часто он работал
всю ночь, чтобы успеть к сроку. «Наверно, я опоздаю на свои
собственные похороны»,— однажды заметил он. Умер отец в
1918 году, прямо перед выходом последнего номера «Вестника
Европы» — журнала, сметенного революцией. В этом выпуске
был некролог в черной рамке, начинавшийся словами: «В памя-
ти всех, кому дорога русская культура, навсегда останется имя
Леонида Слонимского».
Отец ни разу не принял участия в открытых выступлениях во
время революционных беспорядков 1905 года. Несмотря на это,
зловеще-черная тень реакции, нависшая в те годы над Россией,
коснулась и его. Царская цензура обиделась на отца за издание
царской конституции, которая вскоре после ее обнародования
в 1905 году была сведена правительством на нет путем внесения
тщательно сформулированных дополнений. Перед моими глаза-
ми до сих пор стоит кошмарная сцена: трое здоровых русских
полицейских с лицами, похожими на голые зады, врываются
в наш дом с обыском, ищут подрывную литературу. Не сказав ни
слова, один из них стаскивает с книжной полки дюжину экзем-
пляров отцовского издания конституции и швыряет их в мешок
из дерюги. При моем почти религиозном уважении к печатному
слову уже одного этого было достаточно, чтобы сделать из меня,
одиннадцатилетнего мальчугана, революционера.
А вот другое яркое воспоминание: в «либеральные» годы, ко-
торые последовали за неудавшейся революцией 1905 года, отец
взялся за издание политической энциклопедии. Был напечатан
один-единственный том. В следующем томе должна была со-
держаться статья о премьер-министре России графе Витте. Од-
нажды утром в нашем доме появился посыльный с письмом
от самого Витте, в котором граф просил отца о встрече для бе-
седы по поводу содержания будущей статьи. Такой необычный
знак официального признания работы отца поразил меня и бра-
тьев, но отец отказался. «Многоуважаемый Сергей Юльевич,—
писал он в записке, которую передал с тем же посыльным,—
Вы оказали мне большую честь, выразив желание побеседовать
и обменяться мнениями касательно Вашей политики. Боюсь, од-
нако, что такая встреча может создать впечатление предваритель-
ного обсуждения содержания статьи, как если бы я был Вашим
полуофициальным представителем. В этой связи вынужден по-
чтительно отказаться от Вашего приглашения».
Если о юных годах и образовании отца, за исключением того,
что он окончил факультет права в Киевском университете, я знал
очень мало, то о юности мамы мне было известно многое. Прав-
да, ее автобиографические излияния были приукрашены жела-
нием представить себя в лучшем свете: сначала — молодой иде-
алисткой 1870-х, затем (после замужества в 1880 году) — верной
женой и наконец — преданной матерью, пожертвовавшей ради
своих детей удовольствиями жизни. Из объективных источников
и ее объемистой переписки видно, что в молодости она действи-
тельно придерживалась радикальных взглядов. Внешне это про-
являлось в короткой стрижке, которую в то время воспринимали
как признак «нигилизма». Мама поступила на только что открыв-
шиеся в Петербурге Бестужевские курсы, где изучала медицину
и сумела успешно сдать экзамен по анатомии (даже годы спустя
она знала латинские названия отделов мозга). Впрочем, когда
дело дошло до занятий в анатомическом театре, она тут же упа-
ла в обморок. Этим и закончилась ее медицинская карьера, а об-
морок, по всей вероятности, оказался первым проявлением паду-
чей— grand mal 3 , от которой она страдала всю жизнь.
В студенческие годы мама жила в Петербурге с соседкой
в скромной комнате. Однажды, возвращаясь к себе с вокзала, она
щедро дала на чай извозчику за помощь при переносе багажа,
но тот почему-то замешкался и не уходил. «Чего вы ждете?» —
спросила мама. «Если позволите, не будет ли ваша милость так

3
Беды (франц.).
добра дать мне несколько копеек на водку?» Упоминание опьяня-
ющего напитка делало для моей матери невозможным удовлетво-
рить просьбу: она твердо верила, что алкоголь сродни дьявольщи-
не. Вмешалась хозяйка квартиры и сурово приказала извозчику
уйти, но мама решила поставить точку в вопросе морали: «Ка-
жется, в доме напротив живет Достоевский? Я спрошу у него, что
делать».— «Он кто, священник?» — спросила хозяйка квартиры.
«Гораздо больше, чем священник. Он святой, который может су-
дить, где добро, а где зло. То, что он проповедует, для нас —
закон нравственности».
Достоевский действительно жил на Бассейной улице, где мама
снимала комнату. Она поспешила туда и увидела фамилию писа-
теля на дверях квартиры, вход в которую был со двора. Дернула
за шнурок колокольчика, дверь открыла женщина в простенькой
кофте. «Могу ли я видеть Федора Михайловича?» — спросила
мама. Женщина крикнула: «К вам пришла молодая дама». Голос
ответил: «Проводи ее». Достоевский работал за столом, в правой
руке держа ручку с металлическим пером. Мать сразу узнала его
по фотографиям, но ее поразил потрепанный наряд писателя —
старая выцветшая куртка из грубой шерсти и брюки в жирных
пятнах. Удивила и убогая обстановка маленькой, с низким потол-
ком комнаты. Из мебели — только письменный стол и кровать
с двумя подушками, покрытыми пестрой материей. Достоевский
всегда жил на грани нищеты. «О чем вы желаете со мной пого-
ворить?» — спросил он. Преодолев первое смущение, она пере-
дала ему свою дилемму по поводу извозчика. Достоевский ска-
зал: «Вы правильно поступили, но перед тем как высказать свое
суждение, я бы хотел знать, чем вы сами зарабатываете на
жизнь». Мать объяснила, что она курсистка, изучает медицину.
«Хорошо,— продолжил писатель.— Теперь представьте себе та-
кую ситуацию: если вас в качестве доктора пригласят к больному
и тот должен будет заплатить вам определенную сумму, станете
ли вы просить о дополнительной оплате?» — «Конечно, нет»,—
ответила мать. «Тогда почему вы думаете, что можно давать на
чай простому крестьянину? Или вы ставите его ниже себя? Без
сомнения, он почувствовал вашу снисходительность; простые
люди очень чувствительны к неравенству, оно их оскорбляет.
Именно в этом и заключается суть вашей проблемы».
Я родился через тринадцать лет после кончины Федора Ми-
хайловича, но весной 1917 года по невероятному стечению обсто-
ятельств я провел вечер в обществе его вдовы, будучи на ужине
в доме родителей одной из моих учениц. Там присутствовала еще
одна гостья — живая, разговорчивая и энергичная женщина сред-
них лет. Она постоянно упоминала какого-то Федора Михайлови-
ча, и я наконец отважился спросить, о ком это она говорит. Она
с улыбкой ответила: «О моем муже, Достоевском!» Это имя уда-
рило меня, словно электрическим током, и я стал упрашивать ее
рассказать о писателе, что она с радостью и исполнила. Когда
подошло время расходиться, мы вышли вместе. Она окликнула
извозчика, а я поехал домой на другой берег Невы, на Большую
Зеленину, и, сидя в трамвае, вспоминал наш разговор за ужином.
Она умерла пару месяцев спустя, и я поместил воспоминания
о той нашей встрече в вечерней петроградской газете.
Судя по фотографиям мамы 1870-х и начала 1880-х годов, она
была довольно привлекательной женщиной, без всяких признаков
нервозности, хотя на самом деле именно это качество преврати-
ло почти всю ее жизнь в череду скандалов. На снимках 1894 года
она со мной, младенцем, на руках — еще видна ее стройная фи-
гура, но впоследствии мама располнела до такой степени, что
почти потеряла способность двигаться. Ей было трудно подни-
маться по лестнице до нашей квартиры, и мне с двумя младшими
братьями постоянно приходилось толкать ее вверх по ступенькам.
Неразумному ребенку такие необычные мероприятия казались
нормальными, и я был удивлен, когда узнал, что ни один из моих
одноклассников не подталкивает свою мать вверх по лестнице.
На припадки эпилепсии, вызванные у мамы мелкими ссорами
с домашними, было жутко смотреть: тело ее костенело, лицо
уродливо искажалось от судорог. При этом ее сила невероятно
возрастала, так что только с помощью нескольких человек мож-
но было сдвинуть ее с места. Иногда даже обливание целым вед-
ром воды не приносило облегчения. Мне это тогда казалось
репетицией смерти.
Мать была одержима подозрениями, что слуги всё крадут. Как
только она не могла найти какую-нибудь вещь, будь то будильник
или столовое серебро, учинялся обыск всех слуг и их жалких
пожитков, не исключая даже нашу святую няню Ольгу. Для меня
и младших братьев сцены, сопровождавшиеся виртуозной бранью
матери и плачем обвиняемых, остались самыми кошмарными вос-
поминаниями детства.
Как-то раз один молодой доктор, специалист по новым подхо-
дам в области психологии пола, задал маме прямой вопрос: что
она делает для полового воспитания подрастающих сыновей?
«Полового! — воскликнула она в ужасе.— Мой дорогой друг, это
семья литераторов!»
Может показаться странным, но мама, учившаяся на врача и
действительно многое знавшая о костях и мышцах, придержива-
лась народных поверий. Ребенком я подслушал, как она настав-
ляла мою сестру быть осторожной и не принимать ванну в гос-
тиничном номере, который перед этим занимал мужчина, чтобы
не забеременеть. Что касается меня и моих братьев, то мать пред-
почла рассказать нам о деторождении, прибегнув к истории об
аисте, а в качестве авторитетного подтверждения показала фан-
тастические картинки в детских книжках, на которых длинноно-
гие птицы с крепкими клювами опускали запеленатых младенцев
в печные трубы. Однако в возрасте четырех или пяти лет я был
озадачен вопросом, как определить получателя малыша, достав-
ленного таким воздушным транспортом в дом, где живут несколь-
ко женщин. Мать объяснила, что малышей приносят только же-
натым парам, и в случае со мной было нетрудно понять, что меня
прислали именно ей.
Но случилось вовсе непонятное. Няня Ольга стала заметно
округляться, а потом отправилась в больницу. Через неделю она
вернулась с малышом, и ее живот опал. Она не была замужем —
так как же аист принес ей ребенка? Вопрос оставался нерешен-
ным до тех пор, пока на кухне не появился какой-то тип в кеп-
ке и рабочей куртке и спросил разрешения взглянуть на ребенка.
Моя мать была крайне шокирована этим, но позволила оставить
малышку Маргариту у нас. Увы, девочка умерла, когда ей было
семь или восемь лет. Ольга купила какой-то мишуры и бумажных
цветов, чтобы положить в гроб, и долго плакала. В одном из сво-
их романов мой брат Михаил описал смерть ребенка, сохранив
даже имя Маргарита. Во время голода 1918 года, выкосившего
население Петрограда, Ольга спасала остатки нашей семьи, при-
возя еду из деревни, куда переехала еще раньше. Потом она жила
в семье Михаила и нянчила моего племянника Сергея. Я пови-
дался с ней в 1935 году, когда приезжал в Россию. Это была
очень волнующая встреча, потому что в моем подсознании Оль-
га навсегда осталась символом защиты от опасности. Даже те-
перь, когда я тону в глубочайших колодцах ночных кошмаров,
я зову не мать, а Ольгу.
Став старше, я обнаружил множество противоречий в истории
про аиста и взялся искать более рациональное объяснение. Обыч-
но мы проводили лето в деревне, где на скотном дворе было
много животных. У свиньи родились поросята, но никакие аис-
ты их не приносили. Кроме того, согласно маминой мифологии,
аисты обслуживали только людей. Еще там была кошка, которая
сначала сильно растолстела, потом вдруг похудела и стала таскать
четырех слепых котят, пряча их по темным углам. И ни разу я
не видел рядом аистов, выполняющих свою детородную миссию.
Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы сделать за-
ключение: и человеческие, и звериные детеныши выходят из жи-
вотов своих матерей. Но как они там дышат? Как едят? Все это
меня очень смущало.
Кроме доморощенной мифологии меня очень смущал и биб-
лейский вариант появления жизни. Слова Марии к Елизавете:
«...и взыграл младенец во чреве моем» — сбивали меня с толку.
Я не мог представить маленького Иисуса, на самом деле играю-
щего внутри Марии. Излишне говорить, что я ни разу еще
не видел голую женщину, но обнаженные женские формы явля-
лись мне в сновидениях. Я чувствовал, что в телесном контакте
с девочками должно быть что-то невыразимо восхитительное.
Однажды летним днем 1908 года мы затеяли возню с нашей
гувернанткой, и она игриво шлепнулась на диван, хихикая и из-
виваясь. Я тоже прыгнул и оказался сверху. Тут с моим телом
произошло нечто чудовищное: некий вырост выдвинулся из него,
образовав расширяющуюся выпуклость. Озадаченный такой де-
формацией, я спрыгнул с дивана, а гувернантка насмешливо по-
смотрела на меня. Заметила ли она, что я превратился в дракона?
Есть страхи, о которых не говорят, грехи, которые нельзя иску-
пить никаким раскаянием. Могу ли я жить дальше с сознанием
чего-то невыразимо безобразного? Или я должен искупить этот
грех, лишив жизни свое бренное тело?
Я решил написать Толстому — главному судье по вопросам
морали в литературных кругах того времени:
Многоуважаемый и глубокочтимый Лев Николаевич. Со мной
произошло нечто необъяснимое и ужасное, ни о причине, ни о по-
следствиях чего я не могу судить. Я играл с гувернанткой и нечаянно
мое тело соприкоснулось с ее телом. Я знаю, что тело греховно. Мне
не разрешают читать Вашу великую повесть «Крейцерова соната»,
но мой старший брат рассказал, что она о скрипаче, игравшем Бет-
ховена дуэтом с пианисткой. Весь во власти бурного финала этого
сочинения скрипач отложил инструмент и пал в ее объятья. Я сам
играю на фортепиано, но Крейцерова соната слишком трудна для
меня. В любом случае, если бы технически я и мог это сделать, я все
равно не стал бы играть ее с существом противоположного пола,
зная, какие ужасные последствия может иметь исполнение музыки
Бетховена. Но и без бетховенских греховных соблазнов я уже вино-
вен, потому что вошел в плотский контакт с гувернанткой. Должен
ли я убить себя? Пожалуйста, позвольте мне обратиться к Вашей
великой душе за советом и скажите, что мне делать. Мне четырнад-
цать лет.

Я знал адрес Толстого: Его сиятельству графу Льву Николае-


вичу Толстому в Ясную Поляну, Тульской губернии. Марка для
письма за город стоила четыре копейки, и у меня была доволь-
но неплохая коллекция марок. А если бы я получил ответ!
От этой мысли дух захватывало. Моя фотография и моя фамилия
появились бы в газете под заголовком «Лев Толстой отвечает
на письмо школьника, замышляющего самоубийство». Даже мама
гордилась бы этим! Но осмелился бы я раскрыть действительную
причину мыслей о самоубийстве? Я не был даже уверен, что про-
изошедшее со мной формально было грехом, и понятия не имел,
что все это связано с ужасно коротеньким словом «пол».
Письмо я так и не отправил. Даже не написал его, только
придумал. Толстой же умер через два года. Газеты писали, что он
умер на железнодорожной станции, решив покинуть дом, когда
получил письмо от студента с упреком, будто призывает подра-
жать простой жизни рабочих людей, а сам купается в роскоши.
Что, если бы я переписывался с Толстым и он спросил меня,
стоит ли ему уходить из дома и умирать, а я бы ему написал, что
не стоит, и он остался в Ясной Поляне! Воображение уносило
меня, и я уже играл роль героя, спасающего самую драгоценную
жизнь во всем мире.
Желая дополнить скудный заработок отца, мама взяла денег
в долг и в 1909 году приобрела небольшой кинотеатр «Симпа-
тия», расположенный недалеко от нашего дома в Петербурге.
Ее дело процветало, и каждый день, когда кинотеатр был открыт,
она приносила домой полный мешочек разменного серебра.
Именно в ее кинотеатре я во второй раз почувствовал едва уло-
вимый привкус секса. Обычно я помогал подсчитывать корешки
билетов, сидя очень близко к кассирше, девочке лет пятнадцати.
Ее имя я помню до сих пор — Катя Иванова. Однажды она выш-
ла на несколько минут, а когда вернулась, я ощутил (о невырази-
мая нега!) поцелуй ее влажных губ у себя на затылке. Сказать,
что меня всего пронзил неописуемый восторг, значило бы буднич-
ными словами пытаться описать состояние неземного наслажде-
ния. Я не посмел сказать Кате Ивановой, какое блаженство я ис-
пытал от ее поцелуя, но, когда она села рядом, взял ее дивно
обнаженную левую руку, и мои губы заскользили по ней, как
по губной гармошке,— вверх и вниз,— от теплой ложбинки ла-
дони до таинственной впадинки на сгибе локтя.
Придя домой, я написал волнующий рассказ о Катином поце-
луе в своем дневнике и положил его на стол вместе со школьны-
ми учебниками. К концу недели рассказ прочитали в семье все,
кроме отца. Когда чтение окончила мама, она спросила, извест-
но ли мне, что такое сифилис. От такого вопроса я вздрогнул. Да,
мне было известно, что немецкий профессор Эрлих создал саль-
варсан — лекарство для лечения сифилиса. Об этом писали во
всех газетах. «Хорошо,— продолжила мама.— Если ты позво-
лишь Кате еще раз поцеловать себя, ты заболеешь сифилисом
и твой мозг станет мягким, как студень».
Катю незамедлительно уволили. Через несколько дней зазво-
нил телефон. «Коля? — спросил девичий голос.— Это Катя».
Я ничего не ответил и в страхе бросил трубку. Через некоторое
время я узнал, что Катю соблазнил электрик кинотеатра. Его зва-
ли Валерьян Леонтьевич.

Сокрытие сведений о половой жизни было не единственной


заботой в образовательной программе матери. Существовала и
еще более глубокая тайна, имеющая прямое отношение к нашей
семье. По происхождению мы евреи, но при рождении нас кре-
стили, чтобы оградить от унижений, которым в царской России
подвергались люди иудейской веры. Я рос в уверенности, что
евреи — вымершее племя вроде мидян или шумеров, о которых
в учебнике по истории для старших классов говорилось: «Мидяне
и шумеры — вымершие народы, о которых ничего не извест-
но» — школьная бессмыслица, ставшая притчей во языцех сре-
ди русской интеллигенции.
Семейная легенда гласит, будто я как-то спросил поэта Нико-
лая Минского (он был женат сначала на моей кузине, а потом
на тете Зинаиде), сохранились ли еще евреи. «Хотелось бы мне
увидеть настоящего еврея»,— якобы сказал я, на что Минский
дружелюбно ответил: «Так посмотри в зеркало». Я принял это
за шутку. Настоящую травму мне нанесло открытие, сделанное в
пятнадцать лет. Тетя Изабелла собиралась уехать на лето в Вену,
чтобы встретиться там со своим троюродным братом, пианистом
Лео ван Юнгом, который был к тому же ее первой любовью. Она
показала мне свой паспорт, и меня удивило, что ее имя значилось
как Ирина, а в скобках стояло «Изабелла». Я никогда не слышал,
чтобы ее звали Ириной. «Ирина — мое христианское имя,— по-
яснила она просто,— а Изабелла — иудейское». Это меня озада-
чило, и я спросил, что она имела в виду под словом «иудейское».
«Но я же еврейка,— отвечала она, в свою очередь озадаченная
моим вопросом.— Ты хочешь сказать — вам никогда не говорили,
что вы евреи?» Я почувствовал, как искусственный мир, возве-
денный матерью, рушится. Неужели я теперь заодно с однокласс-
ником Берковичем, который демонстративно вышел из класса
перед уроком Закона Божия? Неужели я чужой России, русской
литературе, русской музыке? Я вспомнил, что мальчишки на ули-
це обзывали меня жидом и выставляли уголок носового платка
в виде свиного уха в насмешку над евреями, которым запреща-
лось есть свинину. Но я всегда любил свиные отбивные, так ка-
кое отношение имела ко мне эта пантомима?
Я знал, что семья моего отца из Польши, а семья матери
с Украины, так что, когда одноклассники спрашивали еврей ли я,
я мог ответить, не соврав, что наполовину я поляк, а наполови-
ну украинец. Последняя точка над "i" была поставлена, когда
я просматривал в Российской энциклопедии 4 биографию отца и
увидел ссылку «сын предыдущего». Предыдущим был Хаим-
Зелиг Слонимский, про которого говорилось, что он выдающийся
еврейский ученый в области гуманитарных и естественных наук.
Итак, это правда: я — еврей.
Набравшись духа, я прямо спросил у матери, еврейка ли она.
В ярости она закричала: «Это неправда! Я украинка, а твой
отец — русский поляк!» Тете Изабелле мама отправила возму-
щенное письмо с обвинениями во вмешательстве в воспитание ее
детей. «Есть семьи с наследственным сифилисом,— писала
она,— но ни один чужак не имеет морального права говорить не-
винным детям, что их кровь заражена сифилисом. С еврейской
кровью то же самое». И она швырнула тете Изабелле страшное
обвинение: «Ты уничтожила собственного ребенка, когда забере-
менела в шестнадцать лет. Какое право ты имеешь уничтожать
чужих детей?»
Все так же настроенная отрицать наше еврейское происхож-
дение, цепляясь за свои спасительные кресты и иконы, мать
состряпала фантастическую историю о происхождении самой
фамилии Слонимский. Она рассказала мне и младшим братьям,
что наши далекие предки были правителями города Слоним в
Польше, но в Средние века революция их свергла. Николай Мин-
ский, который присутствовал при очередном пересказе версии
«падения дома Слонимских», довольно грубо перебил ее. «Это
была не революция,— сказал он,— это был погром!»
По-видимому, откровение о нашем еврейском происхождении
больнее всего ударило по брату Михаилу, будущему советскому
писателю. Это следует из его разговора с русским писателем-
эмигрантом Романом Гулем, который вспоминает:
Слонимский как-то рассказал мне, что лет до двенадцати он
не знал, что он еврей. «Родители нас воспитывали глупо в высшей
степени, с детства мы слышали о себе какие-то басни, что мы рус-
ские и какого-то хорошего рода, чуть ли не Рюриковичи (буквальные
слова Слонимского.— Р. Г.). Мы в это верили. И когда в гимназии,

4
Имеется в виду Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Еф-
рона (1890-1907).
например, в младших классах ученики чем-либо обижали гимнази-
стов-евреев, я всегда за них заступался, и мне было приятно созна-
ние, что я заступаюсь за слабых, подвергающихся насмешкам и оби*
дам. Но вот, когда мне было лет двенадцать, приехала к нам тетка
из провинции. Я ее никогда не видел, тетка эта по типу была ярко
выраженная еврейка и весьма резкая на язык. И как-то, когда я при
ней что-то сказал о нашей „русскости", она вдруг расхохоталась
и сообщила мне, что мы настоящие евреи, только крещеные. Для
меня это был самый страшный шок в моей жизни (буквальные слова
Слонимского.— Р. Г.)».
Мне самому понадобилось несколько лет, чтобы примириться
со своим ложным положением между русским сознанием и еврей-
ским происхождением. Я не мог больше без ощущения лицемерия
носить на шее золотой крестик и снял икону моего покровителя
святого Николая, смотревшего с изголовья кровати каждый вечер,
когда я укладывался спать. Мог ли я продолжать верить в Бога,
в любого Бога? Брат Александр утешал меня, объясняя, что Бог —
просто поэтический миф и что Пушкин тоже не верил в Бога.
Еврейские музыканты имели парадоксальный правовой статус
в России. Больше половины учащихся Петербургской консер-
ватории были евреями. Формально их присутствие в столице
считалось нелегальным. Но русские аристократы и даже члены
царской семьи любили музыку. «По секрету всему свету» расска-
зывали, что великая княгиня Елена Павловна, защищая молодых
еврейских музыкантов от полицейской травли, укрывала их в соб-
ственном дворце. Глазунов, директор Петербургской консервато-
рии, восхищался евреями. Иногда относительно некоторых сту-
дентов-неевреев он говорил, что «разочарован их христианской
игрой». В российских гимназиях и университетах для евреев
была установлена процентная норма, тщательно высчитанная
в соответствии с их долей во всем населении. Те из царских чи-
новников, кто любил проповедовать либеральные взгляды, осо-
бенно при иностранцах, заявляли, что норма подсчитана добро-
совестно. «Евреи намного умнее этнических русских,— убеждали
они.— Дай им равные права, так они заполонят школы, универ-
ситеты, науки и искусства, оставляя уступающих им русских
далеко позади, без равной возможности выдвинуться». Процент-
ная норма часто приводила к нелепым ситуациям. Так как евреи
составляли 3,5 процента от всего населения царской России, им
отводилось соответствующее количество мест в школах и универ-
ситетах. Иногда, если православных мальчиков поступало мень-
ше, чем для них было отведено мест, у богатой еврейской семьи
появлялась возможность зачислить в класс своего отпрыска. Ев-
рейским родителям приходилось платить за учебу сверхштатно-
го православного, чтобы не нарушилась норма.
В 1881 году, вскоре после рождения моего старшего брата
Александра, родители решили принять греческую православную
веру — официальную религию России. Как большинство русских
интеллигентов, они были агностиками и не разделяли никаких
религиозных взглядов. Упорствовать в иудейской вере означало
бы обречь своих детей на тяготы дискриминации. Так я был кре-
щен со всей полагающейся торжественностью греческого право-
славного обряда.
Моим крестным отцом стал великий православный философ
Владимир Соловьев. Он был хорошо известен в кругах русской
интеллигенции не только как либеральный православный фило-
соф (который призвал Александра III не казнить убийц его отца),
но и как блестящий поэт-модернист. Верующие русские настоль-
ко благоговели перед ним, что когда я сказал одному знакомому
о том, что Соловьев мой крестный отец, он дотронулся до мое-
го плеча указательным пальцем и сказал: «Я хотел прикоснуться
к божеству».
Соловьев расстроился, оттого что меня не назвали в его честь,
хотя он лично окунал меня в купель. Это недоразумение ис-
правили тем, что моего младшего брата, которого тоже крестил
Соловьев, назвали-таки Владимиром.
Почему мне дали имя Николай (впоследствии я взял француз-
ское написание имени — Nicolas)? Могло ли случиться так, что
моя мать, желая продемонстрировать свою верность России, на-
звала меня в честь Николая II, бывшего тогда еще царевичем?
(В отношении персоны царевича в старой России всегда витали
сентиментальные настроения, даже среди русских либералов.)
А почему моего старшего брата назвали Александром? Он родил-
ся в мае 1881 года, вскоре после убийства Александра II, который
известен как «царь-освободитель», поскольку дал волю крепост-
ным. Может, мама прониклась сочувствием к императорской
семье после того цареубийства — и в связи с этим назвала сво-
его первенца в честь «царя-мученика» (или в честь его царству-
ющего сына Александра III, который оказался самым реакцион-
ным правителем среди всех царей)? Оставим догадки! Мне ни
разу не пришло в голову расспросить мать об этом.
В школах старой России уделялось большое внимание урокам
Закона Божия. Все в обязательном порядке посещали церковные
службы. Уроки начинались молитвой: «Спаси, Господи, люди
Твоя и благослови достояние Твое. Победу над супротивныя
даруй нашему августейшему Царю — Императору...» Молитва
читалась на старославянском языке, на котором совершались
службы в православных храмах. Как и католики, мы должны
были исповедоваться, но серьезных грехов у меня было так мало,
что нелегко было подыскать для исповеди что-нибудь стоящее.
Правда, я был от рождения тщеславен, но русская церковь не счи-
тала тщеславие грехом, если только оно не выливалось в явное
самовосхваление. Однако я мог исповедаться в «неправдоглагола-
нии». Однажды я сказал отцу, что потерял трехкопеечный медяк,
который он мне дал, а на самом деле я потратил деньги на шо-
коладную конфету с ромом — она приятно опьяняла и напомина-
ла пасхальное причащение, когда нам давали попробовать вина.
Образно выражаясь, мне трудно было проглотить пресуществ-
ление. В очереди на причастие меня одолевал вопрос, как вино
может быть кровью, а хлеб — плотью Иисуса. В школе так много
мальчиков, неужели плоти и крови бедного Иисуса хватит, чтобы
всем дать спасение? В конце концов я выпалил этот вопрос ба-
тюшке — отцу Аггееву. Тот объяснил, что если Иисус мог умно-
жить хлеба и рыб, чтобы накормить всех, то он мог сделать то же
самое и с собственной плотью и кровью. И все-таки мысль о том,
что я пью кровь, сколь бы много ее ни было, вызывала у меня
отвращение. В обязательном чтении Писания меня отталкивали
жестокости Иеговы. В моей Библии с картинками было изобра-
жение иудейского солдата, который, держа за ногу филистимлян-
ского ребенка, ударял его о стену. В тексте на смеси современно-
го русского и старославянского языков православным читателям
рассказывалось, что Бог приказал своему избранному народу
поразить всех филистимлян — мужчин, женщин и детей. Бог
поразил также тех иудеев, которые пощадили филистимлянских
девочек, чтобы потом вырастить из них наложниц. Еще там го-
ворилось о плешивом пророке: над ним насмехались маленькие
дети, и он возопил к Иегове о помощи. И Бог внял его мольбам:
тотчас из леса вышли две медведицы и загрызли сорок два ребен-
ка. Я считал, что наказание было несоразмерно нанесенной обиде.

Несмотря на свою решимость преуспеть, по окончании гимна-


зии я не получил желанной золотой медали и вынужден был
довольствоваться серебряной. Этой оплошностью я нарушил се-
мейную традицию, так как и Александр, и Юлия были золоты-
ми медалистами. Моей сестре было всего четырнадцать, когда
она окончила школу, и ей пришлось выдержать жестокую конку-
ренцию за большую золотую медаль со своей соперницей, болез-
ненной девочкой по фамилии Рыжова. Александр вспоминал, что
школьный совет заседал до поздней ночи, но соперницы, сопро-
вождаемые своими матерями, бодрствовали, ожидая в холле окон-
чательного приговора. Все закончилось победой Юлии. Она вы-
играла одним баллом, так как по французскому у нее стояло «12»
(высшая отметка в школе для девочек), а у Рыжовой только «11».
Рыжова не выдержала и закричала: «Проклятая жидовка!» Такой
эпитет, должно быть, шокировал и мать и сестру, которые прило-
жили так много усилий, чтобы доказать свою принадлежность
к православной вере.
Триумфально окончив школу, Юлия поступила в женское учи-
лище и в качестве основного предмета выбрала математику. По-
мню, с каким уважением я, маленький мальчик, смотрел в ее
тетради, испещренные загадочными знаками интеграла, похожи-
ми на эфы скрипки. Тогда же Юлия поступила в школу драмы
и танца. Из нее не получилось профессиональной танцовщицы,
однако впоследствии она добилась некоторого успеха как драма-
тическая актриса. Среди ее ролей были Офелия в «Гамлете»
и Нора в «Кукольном доме» Ибсена. Она не умела перевопло-
щаться — это всегда была Юлия, притворяющаяся Офелией или
Норой. Тем не менее она отыграла несколько сезонов в гастро-
лирующей труппе, ездила с театром на гастроли в Баку и Ир-
кутск. Двойственность ее занятий была отражена в именах двух
наших котят: серого назвали Интеграл, а палевого — Мельпоме-
на. Позднее Юлия серьезно занялась журналистикой, каковой
и было суждено стать ее основной профессией.
Хотя я не удостоился такой чести, как Александр и Юлия,
но все же показал себя на выпускном экзамене во всей красе.
У меня было нечто вроде cacoethes loquendi — недержания речи.
В старших классах я увлекся латынью. На выпускном экзамене
нужно было перевести оду Горация. Моя фамилия по алфавиту
стояла в числе последних, и меня вызвали отвечать ближе к кон-
цу экзамена. Мне дали книгу, велев прочитать и перевести оду
№ 13. Я взглянул на вступительные строфы, демонстративно за-
крыл книгу и начал декламировать текст по памяти: "Ти пе
quaesieris, scire nefas, quem tibi quem mihi finem di dederint..."
Придав голосу профессорский тон, я стал переводить: «Греховно
доискиваться, какой уготован богами конец тебе, а какой мне...»
Я также изложил некоторые теоретические комментарии по по-
воду «вавилонских вычислений»5, люто ненавидимых римлянами.
При этом я не упускал случая взглянуть краем глаза на экзаме-
наторов, чтобы выяснить, достаточно ли я их поразил. Удивить их
действительно удалось, своим нескрываемым изумлением они
с лихвой воздали мне за муки запоминания Горация.
Еще я потратил в старших классах много времени на заучива-
ние полного текста пушкинского «Евгения Онегина», включая
незаконченные главы о путешествиях его байронического героя.
Роман состоит из ряда строф, и каждая — из четырнадцати строк,
написанных четырехстопным ямбом. Я руководствовался регуляр-
ной последовательностью мужских и женских рифм, когда хотел
определить точное местонахождение строки в тексте. Мы посто-
янно устраивали состязания с университетским однокурсником
моего брата, выдающимся пушкинистом. Он легко брал верх надо
мной и, кроме того, мог привести исторические комментарии к
затрагиваемым Пушкиным темам. Чтобы запутать его, я нашел
строку, которая повторялась в другой главе, из-за чего ее трудно
было отыскать,— «остановилася она». Я и сейчас могу прочитать
наизусть одну-две главы из романа, но пришлось бы потрудить-
ся, чтобы повторить рекорд 75-летней давности.

5
Речь идет о вычислениях вавилонских астрологов.
3-2598
Запоминать поэму Пушкина или оду Горация, по крайней
мере, имело какой-то смысл, но заучивать таблицу логарифмов
только лишь для того, чтобы поразить наивных, непростительно.
Как и большинство моих трюков, этот тоже был основан на гру-
бом обмане. Я не запоминал пять миллионов цифр, я запомнил
логарифмы примерно десятка первых простых чисел. Так как
свойство логарифмов состоит в том, что умножение превращается
в сложение показателей степеней, простые арифметические под-
счеты приводили к нужному результату.
Еще один трюк с памятью, рассчитанный на легковерных,—
это старинный фокус с календарем. Я и сейчас могу за несколь-
ко секунд назвать день недели для любой даты в последних двух
столетиях. Такая демонстрация требует меньше математических
чудес, чем фокус с логарифмами.
Для музыкальных трюков нужен абсолютный слух и немного
математики. Я прошу скрипача взять какую-нибудь ноту за за-
крытой дверью, он играет соль-диез на струне ми, и я ему сооб-
щаю, что расстояние от его пальца до подставки составляет ровно
10 и 2/5 дюйма. Приносят портновский сантиметр — величина
верная! Скрипач, естественно, поражен. Но все, что мне нужно
было сделать, это учесть отношение частот колебаний для про-
стых интервалов. Чтобы получить большую терцию — соль-диез
на струне ми,— 4/5 струны должны свободно вибрировать, так как
соотношение частот колебаний для большой терции равно 4 / у
Длина скрипичной струны— 13 дюймов; 4/5 от этой величины
составляют 10 и 2/5 дюйма.
Страстное желание удивлять выражалось главным образом
в музыке, которая, в конце концов, была моим главным заняти-
ем. Еще студентом Петербургской консерватории я повергал ауди-
торию в изумление тем, что научился играть шопеновский Этюд
на черных клавишах6, правой рукой катая апельсин по клавишам
верхнего регистра, а левой воспроизводя аккомпанемент в ниж-
нем регистре. Другой трюк заключался в том, чтобы получить
приемлемое подобие сложного пассажа скрипок из Увертюры
к «Тангейзеру» с помощью glissando на расческе. Я выработал

6
Этюд соль-бемоль мажор, ор. 10, № 5.
такую технику, что мог играть, сидя спиной к клавиатуре. Это
я называл «ретродигитальной тергиверсацией» 7 . Еще я мог про-
бежать Минутный вальс Шопена8 (без повторов) за сорок три се-
кунды, а это, насколько мне известно, мировой рекорд.
Мне нравилось производить впечатление на свою доброжела-
тельную аудиторию этими несложными махинациями. Но вот
какая мысль начала вторгаться в клоунаду и терзать меня: на
моем счету не было ни одного реально ощутимого достижения,
тогда как мои менее одаренные ровесники уже вышли на миро-
вую арену. Один получил сертификат члена Французского астро-
номического общества, подписанный его прославленным прези-
дентом Камилем Фламмарионом, другой сочинил песню, которую
исполнил известный певец. Даже в самых безудержных фантази-
ях я не предугадывал свое будущее, когда тоже получу признание
и смогу состояться не только как музыкант с именем, но и как
автор нескольких книг, написанных на языке, которого тогда во-
все не знал, и выпущенных в легендарной стране в другом полу-
шарии. Но к тому времени, когда все это стало реальностью,
я был уже несостоявшимся вундеркиндом — лишенным своего
самоподпитывающегося тщеславия, не склонным более к само-
любованию перед благосклонными зеркалами и смакованию на-
печатанных комплиментов, которые когда-то приводили меня
в экстаз. Даже почетная докторская степень — заоблачная фанта-
зия моего юношеского эгоцентризма — утратила сияние славы,
когда я, уже не вундеркинд, в конце концов получил ее.

7
От латинских слов "retro" (назад, обратно), "digiti" (пальцы), "tergiversor"
(поворачиваться спиной).
8
Вальс ре-бемоль мажор, ор. 64, № 1.
з*
Глава 2
М О Й ДЕДУШКА ИЗОБРЕЛ ТЕЛЕГРАФ

История интеллектуального развития нашей семьи являет все-


проникающую способность к чисто теоретическому мышлению,
независимо от культурной или национальной среды. Семья мое-
го отца родом из Польши. Мой двоюродный брат Антоний —
прославленный польский поэт. Два оставшихся в живых брата
стали русскими писателями, а сестра — литературным критиком,
написавшим немало рецензий для русских эмигрантских изданий
в Париже и Нью-Йорке. Если говорить обо мне, то из меня по-
лучился музыковед, живущий в Америке. По материнской линии
свои интеллектуальные достижения смогли наглядно продемон-
стрировать мой дядя Семен Венгеров, выдающийся литературный
критик, и тетя Зинаида Венгерова, замечательная переводчица
и литератор, писавшая об иностранной литературе. Музыкальным
даром была отмечена и моя знаменитая тетя Изабелла Венге-
рова, ставшая в Америке легендой среди преподавателей форте-
пианной игры.
Моя мать без конца говорила о гениальности Слонимских, так
что у меня в результате развилось отвращение к этому слову.
Но она добавляла также, что гениальность часто сочетается с от-
сутствием простой человечности, и рассказывала мне жуткие ис-
тории о предках отца. Это, очевидно, подразумевало, что, какая
бы бесчеловечность ни таилась в моей душе, она досталась мне
в наследство по отцовской линии. Из всех этих повестей самая
отвратительная — о моем прадеде со стороны отца, Абрахаме-
Якобе Штерне. Его дочь влюбилась в бедного студента-еврея,
а прадед был твердо настроен против их свадьбы. К тому же его
раздражала неаккуратность дочери в доме и ее неумение чисто
стирать свои вещи. Когда жених явился на ужин, Штерн сунул ее
грязные чулки в супницу. Их обнаружили только после того, как
суп был подан и съеден, и это так потрясло молодого поклонни-
ка, что больше он никогда не появлялся в их доме. В конце кон-
цов дочь Абрахама Штерна вышла замуж за моего деда по отцов-
ской линии, Хаима-Зелига Слонимского, и именно его генам, как
предполагается, я обязан большей частью своих чудачеств. Если
бы мой прадед по отцу не был таким невыносимым сквалыгой и
не подсунул нестиранные чулки дочери в супницу, а позволил бы
ей выйти замуж за того поклонника и стали бы они плодиться и
размножаться, неужели я был бы тогда лишь на три четверти я?
В истории еврейской культуры Абрахам Штерн был заметной
фигурой. Он родился в 1760 году. (Когда размышляешь о том, что
от середины XVIII века тебя отделяют всего лишь три поколения,
наполняешься восторгом и трепетом перед хронологией.) Пример-
но в 1810 году Штерн изобрел счетную машину, и чудесная шту-
ковина обеспечила ему приглашение продемонстрировать свое
арифметическое искусство перед русским царем Александром I.
Необычайная честь для еврея! Флигель-адъютант предложил ма-
тематическую задачу. Царь, который сам баловался наукой, об-
макнул гусиное перо в чернила и начал расчеты на большом
листе бумаги. Не успел он закончить предварительные арифме-
тические действия, как мой прадед уже объявил решение. Царь
посмотрел на него озадаченно и сказал: «Машина хороша, а вот
еврей плох». Быть умнее государя считалось серьезным наруше-
нием этикета.
В городском музее Познани хранится портрет Абрахама Штер-
на в полный рост. Находясь в 1963 году в Польше, я провел не-
которое время у изображения моего прадеда. Я разглядывал его
лицо, обрамленное роскошными баками, и спрашивал себя: не-
ужели в моей телесной оболочке есть восьмая часть его генов?
Отношение моей матери к членам отцовской семьи было двой-
ственным. С одной стороны, они были гениями, а с другой —
злыднями. Мама часто говорила «пся крев», что значит «собачья
кровь». Это единственное выражение, которое она знала по-
польски.
25 августа 1952 года, возвращаясь домой из Бостонской публич-
ной библиотеки, я, как обычно, купил дневной выпуск «Бостон
тревелер». Первая страница ничем не привлекла, однако, развер-
нув газету на колонке с письмами, я неожиданно наткнулся на
следующее:
Кремль, Иосифу Сталину, лично: «Уважаемый Иосиф! Вы гово-
рите, что это московит 3. Я. Слонимский изобрел телеграф за десять
лет до того, как американцы задумались о нем. Вот это да! Ну,
а самого Слонимского изобрели Вы».
Письмо было подписано «Boston Common»9. Сталин выдумал
Слонимского! В таком случае, он, должно быть, выдумал одну
четвертую моей генетической составляющей: 3. Я. Слонимский,
известный всему миру как еврейский ученый Хаим-Зелиг Сло-
нимский, был моим дедом по отцовской линии. Детские воспо-
минания потоком нахлынули на меня. Сколько я себя помню, моя
мама рассказывала удивительные истории о дедушке, который
был гением, но гением непрактичным. «Не встань на его дорож-
ку»,— предостерегала она. Именно это с неизбежностью и слу-
чилось — я пошел прямо по следам, оставленным его калошами.
В качестве примера непрактичности моего деда мама рассказы-
вала, что он изобрел электрический телеграф, но не потрудился
получить на него патент. Ему было достаточно самого акта изоб-
ретения; покончив с бумажной работой, он сказал жене: «Сара,
я только что изобрел телеграф. Теперь посмотрим, сколько потре-
буется времени им, чтобы его изобрести».
Пролетели годы, и из Америки пришли вести о первом успеш-
ном испытании нового удивительного средства связи. «Принеси-
ка те мои старые бумаги»,— скомандовал дед жене и, стряхнув
с них пыль, накопившуюся за десяток лет, принялся сравнивать
свои выкладки со сведениями об американском открытии. «Мо-
лодцы! — воскликнул он после проверки.— Всё совершенно пра-
вильно сделали!» После этого он выбросил свою рукопись. Но
давняя история, которую мама имела обыкновение рассказывать
для наставления меня на путь истинный, получила официальное
подтверждение через заявления самого правительства России!

9
Common (англ.) — простой, обычный; Boston common — простой босто-
нец; одновременно это название городского парка в Бостоне, первого обще-
ственного парка в Америке (основан в 1634 г.).
Я отследил первую публикацию этой истории в сообщении
агентства «Ассошиэйтед пресс», опубликованном в парижском
номере «Нью-Йорк геральд трибьюн» за 23 августа 1952 года под
заголовком: «Москва претендует на первенство в изобретении
телеграфа». В статье говорилось о конкретной разработке много-
канальной системы телеграфной связи, а в качестве источника
упоминалась статья двух советских военных инженеров, подпол-
ковников Городничина и Шляпоберского, опубликованная в газете
«Красная звезда» за 19 августа 1952 года. Я достал экземпляр
этого выпуска; статья «Славные страницы истории отечественной
науки и техники» отражала общую советскую тенденцию того
времени требовать признания первенства России во всех изобре-
тениях, начиная от лампы накаливания и заканчивая аэропланом.
Абзац, относившийся к изобретению моего деда, гласил:
Во время работы в Центральном государственном историческом
архиве в Ленинграде мы обнаружили письмо, написанное 3. Я. Сло-
нимским, датированное 15 апреля 1858 г. и адресованное в канцеля-
рию Министерства путей сообщения России. Автор письма был вы-
дающимся русским ученым, который в 1854 г. получил награду от
Российской Академии наук за изобретение счетной машины, осно-
ванной на придуманной им самим оригинальной математической
системе. В этом письме он проявил совершенное понимание процес-
сов, происходящих в двухпроводном телеграфе, и впервые пред-
ложил метод устранения определенных трудностей, связанных с пе-
редачей сообщений по одному проводу. В 1859 г. он выпустил
отдельную брошюру, в которой содержалось подробное описание
этого метода ,0 . При сравнении предложения Слонимского с подоб-
ными схемами, разработанными американскими учеными Стирном
в 1871 г. и Эдисоном в 1874 г., оказывается, что ни один из амери-
канцев не привнес ничего нового. Таким образом, изучение истори-
ческих фактов позволяет заключить, что нашему Отечеству принад-
лежит первенство в изобретении двухпроводного электрического
телеграфа, которое ученый 3. Я. Слонимский сделал достоянием
общественности за 12 лет до Стирна и за 15 лет до Эдисона.

10
Речь идет об опубликованном З.Я.Слонимским «Описании способа
передачи двух различных депеш и в то же самое время приема двух других
депеш по одному и тому же проводнику» (1859).
Образ моего деда как неприспособленного к жизни гения воз-
ник отчасти благодаря биографии, опубликованной в 1900 году в
Российской энциклопедии еще при его жизни (он умер в 1904 году
в возрасте девяноста четырех лет):
Математические дарования и изобретательность, которыми он
в молодости поражал ученых — теоретиков и практиков, не нашли
себе надлежащего применения, отчасти вследствие неблагоприятных
условий воспитания и быта русских евреев того времени, отчасти
под влиянием личных особенностей ума и характера С. <...> Мате-
риальные заботы долго не покидали его, а умение устраивать свои
дела было ему совершенно чуждо. Найдя решение какой-нибудь
теоретической или практической задачи, он не торопился печатать
свою работу и часто довольствовался лишь тем умственным удовле-
творением, которое она ему доставляла; модели и чертежи его изоб-
ретений иногда откладывались им в сторону на многие годы, до тех
пор пока заграничные специальные журналы не сообщали об этих
изобретениях как о новых успехах техники, составляющих заслугу
какого-нибудь немецкого или французского инженера.
Среди семейных преданий, поведанных моей матерью, была
еще история с солнечным затмением в Белостоке — родном горо-
де деда. Там расположилась для наблюдений немецкая астроно-
мическая экспедиция. Местные жители разглядывали сияющие
телескопы с опаской, смешанной с любопытством. Мой дед, тогда
еще совсем юный, тоже следил за приготовлениями. Один из
немецких астрономов заговорил с ним (говорящие на идиш до-
вольно хорошо понимают элементарный немецкий). «Солнце
постепенно скроется, и день станет темным, как ночь,— объяс-
нил он.— Но не нужно бояться, через некоторое время солнце
снова засияет». Дед внимательно выслушал лекцию, после чего
сказал на сносном школьном немецком: «Это все я знаю. Но мне
непонятно, как вы собираетесь провести мало-мальски стоящие
наблюдения за короной без линз с двойной дифракцией». Немец
был ошарашен: «Откуда тебе все это известно?» — спросил он.
«Да каждый мальчишка в деревне знает такие простые вещи»,—
ответил дед. Тогда немец отправил в Берлинскую академию наук
депешу, в которой доложил о Белостоке как о самом цивилизо-
ванном сообществе на Земле. Он также выдвинул теорию о том,
что необыкновенные научные знания у большей частью негра-
мотного населения данного местечка можно объяснить сохраня-
емой и передаваемой через века секретной доктриной раввинов
о небесных явлениях.
Мною было проведено небольшое расследование с целью
узнать наверняка, имел ли место факт полного затмения в окре-
стностях Белостока, когда мой дед был мальчишкой. Подтверж-
дение оказалось достаточным: в ставшем классикой «Каноне зат-
мений» Теодора фон Оппольцера описывается полное солнечное
затмение в округе Белостока, произошедшее 7 сентября 1820 года
(деду тогда было десять лет). Однако усердные поиски доклада
немца о вышеприведенном разговоре с местным мальчишкой
в объемистых бюллетенях Берлинской академии наук за 1820
и последующие годы оказались бесплодными.
Если саге о затмении не хватает документального подтверж-
дения, то фамильные притязания на то, что мой дедушка приду-
мал меридиан, не могут быть оспорены. Эта линия, подписанная
именем Слонимского, обозначена на карте мира, которая иллю-
стрирует в Еврейской энциклопедии статью о линии перемены
дат. Меридиан Слонимского, конечно, не заменил Гринвич, но так
приятно иметь в семье личный меридиан! Увлечение моего деда
меридианом в частности и долготой вообще не было пустым
капризом. Он серьезно занимался исследованием проблемы точ-
ного времени празднования шабата11, раз уж шарообразная форма
Земли была в конце концов признана религиозными учеными.
Задача, которую рассматривал мой дед, состояла в следующем:
два гипотетических еврея наблюдают закат солнца с двух близ-
лежащих островов в Тихом океане, разделенных международной
линией перемены дат. Таким образом, для еврея на острове к за-
паду от условной границы этот день — пятница, а для еврея
к востоку от нее — все еще четверг. Когда же эти гипотетические
евреи должны отмечать шабат, который начинается, согласно
еврейскому закону, на закате пятницы?

11
Шабат (в пер. с иврита — отдых) — последний день недели, суббота,
один из древнейших иудейских праздников. Согласно религиозному закону
(галаха), в этот день запрещается производить определенные виды работ и дей-
ствий, в домах устраиваются праздничные трапезы, богослужение отличается
особой торжественностью. Законы и предписания субботы служат моделью для
основных еврейских праздников.
4-25УS
Дед предложил ясное и определенное решение этой проблемы
в послании местному совету раввинов «Какой шабат должен со-
блюдать еврей, путешествующий на Дальнем Востоке?» В этом
письме он пошел на уступки гражданским властям земель, кото-
рые посетит еврей-путешественник, и вместе с тем не пожертво-
вал главным постулатом веры о центральном местоположении
Иерусалима; земной шар был поделен на две равные части меж-
дународной линией перемены дат по 145° 13' 2 5 " западной дол-
готы от Гринвича — «меридианом Слонимского».
Главным астрономическим явлением, случившимся за жизнь
моего деда, было прохождение кометы Галлея в 1835 году. Комета
1811 года, зловеще висевшая в небе России накануне нашествия
Наполеона, наполнила умы людей ужасом и воспринималась как
апокалиптический знак конца света. Чтобы развеять этот пред-
рассудок у своих соплеменников, мой дед опубликовал краткий
астрономический трактат на иврите, доступно объяснив в нем
астрономические феномены сквозь призму законов природы.

Оба мои дяди по отцовской линии были людьми интеллигент-


ного труда. Ванда Ландовская, знаменитая клавесинистка, позна-
комилась с ними в Варшаве. От нее я услышал забавные истории
о дяде Станиславе, докторе медицины, который был известен
более как рассказчик анекдотов, нежели как врач. Он буквально
ошарашивал своих пациентов, говоря им, будто медицина всего
лишь экспериментальная наука и предел его мечтаний — быть
уверенным, что прописанные пилюли и порошки не причинят
вреда: они — плацебо, действие которых рассчитано только на
веру больного в их целебную силу. Выслушав его убедительные
рассуждения, пациент обычно отправлялся к другому доктору.
Еще один мой дядя по отцовской линии, Иосиф, был препо-
давателем-лингвистом. Его великий замысел состоял в публика-
ции серии пособий для гостей Польши, желающих выучить
польский, русский, немецкий или любой другой язык, на котором
говорили в этой стране. Дядя Иосиф даже изобрел новый язык,
этимологически заимствованный из латыни, испанского и италь-
янского, и назвал его «универсальным романским языком».
В Публичной библиотеке Нью-Йорка есть экземпляр его учебни-
ка по Linguo romane universale. Это тоненькая брошюрка, содер-
жащая простейшие правила грамматики и синтаксиса. Приведу из
этого буклета короткую историю на романском, которая едва ли
нуждается в переводе: "Un viagiator irlandese qui describen lagos
delectables di Killerney, comunicen d'un echo remarkable in istes
locos, qual in replico al sue question, «Quam valean vos, Pat?» instan-
tem responden, «Optimen, gratia!»" 12 Если бы не причуды судьбы,
романскому языку досталось бы то всемирное признание, кото-
рого удостоился эсперанто,— а ведь он тоже изобретен польским
евреем, но по фамилии Заменгоф. Существует целая библиотека
изданий на эсперанто, а бедному дяде Иосифу пришлось доволь-
ствоваться лишь несколькими образцами на романском.
Он был еще и превосходным шутником в духе Талмуда. Однаж-
ды к нему явился молодой поляк и попросил дать несколько уро-
ков испанского, так как собирался эмигрировать в Бразилию. Дядя
Иосиф согласился, и молодой человек стал делать под его руковод-
ством большие успехи. Перед отъездом в длительное путешествие
поляк зашел с ним попрощаться. После ухода гостя дядя повернул-
ся к жене и сказал: «Пожалуй, он удивится, когда узнает, что
в Бразилии говорят не по-испански, а по-португальски!»
Самым замечательным представителем польской ветви нашей
семьи был Антоний Слонимский, сын Станислава. В оригиналь-
ной, польской версии моей фамилии — Sionimski — буква "1"
перечеркнута и звук ее превращается в сонант, так что фамилия
произносится как «Суонимски». Польша — единственная евро-
пейская страна, жители которой не испытывают никаких трудно-
стей с произношением моей фамилии. Когда в декабре 1962 года
по пути в Россию я приземлился в аэропорту Варшавы, таможен-
ник спросил меня, не родственник ли я Антония. «Он мой дво-
юродный брат»,— гордо ответил я. Таможенник пропустил мой
багаж без проверки.
Когда нацисты заняли Польшу, Антоний уехал в Лондон. Пос-
ле войны он вернулся в Варшаву и не без труда ужился с новым

12
Ирландский путешественник, описывая прелестное озеро Киллерни,
отметил, что в тех местах эхо на вопрос: «Ну, как поживаешь, Пэт?» — немед-
ленно отвечает: «Спасибо, прекрасно!»
коммунистическим режимом. Владислав Гомулка, премьер-ми-
нистр коммунистической Польши, был другом Антония с дорево-
люционных времен и принял его без церемоний. Как верный сын
партии, Гомулка пытался выжать из него информацию об анти-
коммунистических группах поляков в Лондоне: правда ли, что
Антоний вернулся в Польшу по их поручению с особой мисси-
ей? Ответ был такой, какой и можно было ожидать от Антония:
«Друг Гомулка,— сказал он премьер-министру,— я не вынесу
пыток. Поэтому, пожалуйста, не трать попусту время на то, что-
бы созывать своих заплечных дел мастеров. Просто перечисли
мои преступления и дай мне подписать признание». Гомулка был
глубоко обижен ответом, и дружба распалась. Однако никаких
действий в отместку не последовало. Антонию с женой разре-
шили занимать квартиру в Варшаве на аллее Роз и позволили
печатать заметки в литературном варшавском еженедельнике. Го-
сударственное издательство Польши выпустило великолепный
двухтомник его старых стихотворений. Но в результате чьего-то
умелого нажима издание так и не попало на прилавки. Во время
пребывания в Варшаве я решил попытать счастья и спросил кни-
гу Антония в большом книжном магазине. Каково же было мое
удивление, когда продавщица протянула мне экземпляр романа
моего брата Михаила в польском переводе. «Это не наш Слоним-
ский,— сказала она,— но... — и тут голос ее стал тише,— у меня
есть старая книга Антония Слонимского. Если вас это интересу-
ет...» Меня это, конечно же, интересовало, и вот я уже несу до-
мой свое сокровище. Антоний порядком развеселился, когда я
показал ему книгу. «Где, скажи на милость, ты ее достал? —
спросил он.— Она уже целую вечность не переиздавалась!»
Своеволие и постоянное желание противоречить было неист-
ребимым свойством ума Антония. В год запуска первого искус-
ственного спутника Земли все ждали, что советский человек пер-
вым полетит на Луну, Антоний же опубликовал стихотворение,
в котором страстно молил оставить это небесное тело поэтам.
В советской прессе стихотворение охарактеризовали как реакци-
онное, написанное с намерением подорвать веру общества в со-
ветскую космическую программу.
Изменчивый медовый месяц Антония с польским коммунисти-
ческим режимом закончился, когда в одной из своих статьей он
пропел дифирамбы детскому часу на Государственном Польском
радио — особенно той передаче, которая выходила ежедневно
в 19 часов. «Как мастерски переплетены в этих сказках правда
и вымысел, как это оригинально и находчиво!» — восклицал
Антоний. Редактор прозевал самую суть: час, обозначенный ав-
тором, был отведен для выхода в эфир новостей от правительства
Польши. Статья произвела сенсацию в уличных кафе Варшавы,
а номер «Вядомостей литерацких», в котором она была напеча-
тана, стал раритетом. В публикации следующих заметок Антонию
сразу было отказано, и он был вынужден перейти на советский
метод самиздата, чтобы его произведения могли быть прочитаны.
Антоний погиб в 1976 году в нелепой автомобильной катаст-
рофе под Варшавой. Он никогда не умел водить машину и дове-
рил руль женщине, а она врезалась в телеграфный столб.

Доктору Нейлу Розенштейну из города Элизабет, штат Нью-


Джерси,— специалисту в области генеалогии по призванию —
я обязан тем, что он проследил мое родословное древо по мате-
ринской линии вплоть до пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-
пра-пра-пра-пра-прадеда Беневисте. Такое странное для еврея имя
объясняется тем, что Беневисте принадлежал к испанской еврей-
ской общине. Он был изгнан из Испании во время всеобщего
погрома, учиненного королевой Изабеллой в том же году, когда
она послала Колумба найти западный путь на Восток. Потомки
Беневисте обосновались в Центральной Европе. По этой линии
наиболее примечателен из моих предков МаХаРал (рабби Иегу-
да Лёв) из Праги — создатель оригинального еврейского робота,
легендарного Голема, живший в 1525-1609 годах. МаХаРал родил
Бецалеля, который умер в 1600 году. Бецалель родил супругу
Зехарии, известного как Пророк. Зехария родил Арье-Лейба,
известного как Высокий и служившего главным раввином Кра-
кова (умер в 1671 году). Лейб родил Зехарию-Менделя (умер
в 1706 году), а тот родил Симеона-Земеля, который родил Элиэ-
зера-Липмана. Последний родил Песель, жену Ехиэля-Михаэля
Эпштейна (умер в 1812 году). Эпштейн взял себе имя небольшого
немецкого городка, в котором укрывался от враждебных режимов.
Он дал жизнь Симеону-Земелю Эпштейну (умер в 1854 году),
который обосновался в Варшаве и чей сын Иегуда Эпштейн
(умер в 1879 году) приобрел известность как ученый-талмудист.
Моя бабушка Полина Венгерова, в девичестве Эпштейн, была его
дочерью.
Среди наших предков как по материнской, так и по отцовской
линии потрясает распространенность занятий литературой и муд-
реными науками. Каталог Библиотеки Конгресса США перепол-
нен Слонимскими разных написаний, а Венгеровы — мужчины
и женщины, иногда именуемые Венгерофф,— заполонили ката-
лог, словно разлившаяся река.
Еврейские женщины редко посвящали себя литературным за-
нятиям, но Полина Венгерова написала книгу «Воспоминания
бабушки» ("Memoiren einer Grossmutter"), опубликованную в 1913
и 1919 годах в двух томах на немецком языке и снискавшую оп-
ределенную славу среди евреев13. Одно предложение выделялось
в ней как безмолвный упрек потомкам: "Da kam die dritte
Generation die weder Gott noch den Teufel furchtete"14. Этим «тре-
тьим поколением» было именно мое поколение, оставившее
иудейскую веру ради житейских удобств. Несмотря на это, моя
бабка, казалось, смотрела сквозь пальцы на решение дочери
(моей матери) крестить детей, чтобы избавить их от постоянно-
го страха, который был частью ее собственной жизни в Минске.
Она была привилегированной еврейкой: ее муж (мой дед по ма-
тери) Афанасий Венгеров был успешным предпринимателем по
части трактиров и недвижимости в Конотопе, небольшом местеч-
ке, битком набитом евреями. Позднее он стал банкиром в Мин-
ске. К нему хорошо относились даже царские власти, которые
покровительствовали зажиточным евреям, снискавшим доверие в
финансовых операциях, а мой дед был, конечно, верен государю.
Когда в 1881 году Александр II был убит, дед очень горевал —
и не только по причине отвращения к любому кровопролитию: он
надеялся, что «царь-освободитель» (как потом называли убитого

13
В наше время эти мемуары уже изданы на русском языке: Венгерова П
Воспоминания бабушки/Пер. с нем. Э. В. Венгеровой. М.: Мосты культуры;
Jerusalem: Gesharim, 2003.
14
И вот пришло третье поколение, которое не боялось ни Бога, ни чер-
та (нем.).
правителя официальные русские историки) вслед за освобожде-
нием русских крестьян от крепостного права прекратит и бес-
смысленное заточение евреев в черте оседлости. Деда даже вклю-
чили в делегацию, направлявшуюся в Петербург для возложения
цветов на могилу царя-мученика. Это было из ряда вон выходя-
щим жестом со стороны городской думы Минска.
Моя бабушка так описывает это время:
Погром был новым словом... Евреи Киева, Ромен, Конотопа
и других городов стали первыми, кто испытал эти ужасы; они были
первыми, кто подвергся свирепым нападкам местных банд. Страх
воцарился в Минске. На улицах можно было увидеть крадущихся
евреев, которые оглядывались, чтобы посмотреть, нет ли где опас-
ности. Они постоянно были начеку, готовые дать отчаянный отпор.
Взрыв мог произойти в любое время. Еврейские домохозяйки, захо-
дившие ко мне, рассказывали о грубости крестьян, которые дважды
в неделю привозили свою продукцию на минский рынок. Они откры-
то предсказывали, что скоро будет совершено нападение на евреев.
Мой муж слышал похожие предупреждения в своем банке, а дети —
в школе. Ненависть к евреям растет с каждым днем. Даже уличные
мальчишки настолько обнаглели, что швыряют камни в окна домов
уважаемых в Минске еврейских семей и выкрикивают в их адрес
проклятия. Однажды в дверь со стороны улицы громко постучали.
Наша горничная открыла и с удивлением обнаружила мальчика,
который, не потрудившись снять шапку, нахально спросил имена хо-
зяев. Услышав нашу фамилию, звучащую как обычная русская,
он пришел в ярость и заорал: «Жидовская кучка! А фамилию носят
русскую!» — и выскочил из дома. Евреи Минска приготовились
к сопротивлению, а их дома превратились в военные укрепления.
Одни собирали банки и палки, другие смешивали песок с табаком,
чтобы потом засыпать этой смесью глаза погромщиков. Восьмилет-
ние дети принимали участие в этих оборонных мероприятиях. Один
такой маленький герой старался успокоить мать и просил ее не бо-
яться, потому что у него всегда наготове нож, чтобы дать отпор.
И в самом деле, в кармане у него был перочинный ножик, куплен-
ный за десять копеек. В своем доме мы уже не чувствовали себя
в безопасности. Русские слуги, проработавшие у нас несколько лет,
внезапно стали враждебными и грубыми, так что нам приходилось
защищаться даже от своей наемной прислуги. Вечером, когда слуги
уходили, я забирала из кухни все ножи с молотками и относила их
в шкаф в своей спальне. Перед входной дверью — для дополнитель-
ной защиты — я строила баррикады из лавок, стульев и другой
мебели. Конечно, я не могла надеяться, что такое препятствие оста-
новит погромщиков, но я воздвигала баррикады каждый вечер,
а рано утром разбирала их и ставила все на место, чтобы слуги
ничего не заметили. В Минске погрома так и не было; наш город —
случайно или, может, не так уж и случайно — был обойден этими
кошмарными беспорядками.
Недавно я обнаружил родственные связи в Америке: доктор
Эфраим Эпштейн, мой двоюродный дед по материнской линии,
брат Полины Венгеровой, эмигрировал в Соединенные Штаты в
1850 году и поселился в Огайо, где, в частности, работал учите-
лем древних языков. В 1905 году он опубликовал в американском
медицинском журнале статью «Почему я так долго живу», кото-
рая начиналась фразой: «Мне говорят — и я верю этому,— что
я родился семьдесят девять лет назад». Далее Эпштейн писал:
Когда мне было около двадцати, потомство моего деда насчиты-
вало почти семьдесят мужчин и женщин — детей, внуков, и все они
были живы и здоровы. У его потомков по мужской линии не было
никаких наследственных болезней. По женской линии я знал только
об одном человеке, умершем от рака. Еще один член семьи совер-
шил самоубийство из-за потери большой суммы денег. Среди муж-
чин — потомков моего деда не отмечалось сердечных или легочных
заболеваний. Но мой отец и дед страдали от ревматизма; у них были
проблемы с мочевым пузырем, вызвавшие болезненную полиурию.
Я также страдал от этих болезней в течение последних двадцати
пяти лет. Может быть, чрезмерный диурез сохранил отца и деда
от ранней старости и смерти, и похоже, что и мне он оказал ту же
самую услугу.
Эфраим Эпштейн сообщал читателям, что его мать (моя пра-
бабка)...
...была белокурой женщиной, спокойной, уступчивой, скромной.
Она вышла за моего отца в тринадцать лет, а он был старше ее на
год. В четырнадцать она родила своего первенца — дочь, которая
умерла в семилетнем возрасте: у нее не смогли остановить кровоте-
чение, после того как приложили медицинских пиявок к нижней
части живота, стремясь помочь ей справиться с каким-то острым
внутренним расстройством. Моя мать умерла, когда ей было за
шестьдесят; она родила одиннадцать здоровых детей — трех сыно-
вей и восемь дочерей. Я ее пятый ребенок, и все еще живы мои
сестры— ее четвертая, седьмая и девятая дочери. Все мы женаты
или замужем, и некоторые дождались своих внуков, а у меня само-
го несколько правнуков. Итак, в нашей семье уже шесть здоровых
поколений.
Еще Эпштейн рассказывал, что достиг половой зрелости очень
рано и женился на своей кузине в семнадцать лет. В Нью-Йорк
он прибыл в начале 1850 года «после рискованного плавания на
поврежденном судне, на котором мы девять недель боролись
с волнами, голодом и жаждой, спасая свои жизни».
Несмотря на воспитание в духе ортодоксального иудаизма,
Эфраим Эпштейн решил изучать христианскую теологию, посту-
пил в семинарию в Эндовере, штат Массачусетс, и окончил ее
в 1856 году. Он также изучал медицину. На меня произвело силь-
ное впечатление упоминание о том, что его отец и дед «год или
два не дожили до ста лет». Как мне уже было известно, мой дед
и прадед по мужской линии жили очень долго, а теперь последо-
вало это вдохновляющее свидетельство: предки по материнской
линии жили и того дольше! Эфраим добавлял еще, что и его
отец, и дед были «высокими, полными, представительными,
у них было много детей, алкоголь и табак они потребляли уме-
ренно и пили много чая».
Я никак не ожидал еще раз услышать об этом моем единствен-
ном американском родственнике. Соответственно, был очень
удивлен, когда под Рождество 1985 года получил письмо от неко-
его Хауарда Бёрка, сообщавшего, что он внук Эфраима Эпштейна
и живет в Вайоминге, где служит главным администратором меж-
дународной транспортной компании, и дела его идут успешно.
Он еврей наполовину: отец его был ирландцем. Самым интригу-
ющим было то, что в верхней части его фирменных бланков зна-
чилось «филантроп в отставке». Должно быть, он единственный
мой родственник, пусть дальний, кто преуспел в бизнесе.
Из литературных светил нашего рода в России с уважением
вспоминают имя Зинаиды Венгеровой, младшей сестры моей
матери, дочери Полины Эпштейн-Венгеровой, за ее прекрасные
переводы с иностранных языков. Она много лет прожила в Лон-
доне, где перевела произведения нескольких британских авто-
ров, в том числе Бернарда Шоу (которого она тепло вспомина-
ла как высокого человека с развевающейся рыжей бородой) и
Герберта Уэллса.
Позднее тетя Зинаида вышла замуж за поэта Николая Мин-
ского, дальнего родственника, чья настоящая фамилия — Вилен-
кин. (Псевдоним «Минский» происходит от названия его родно-
го города Минска, это практиковалось в среде российских
литераторов.) Он был известным поэтом романтического и сим-
волистского направлений.
В юности Минский входил в различные революционные груп-
пировки — не очень рьяные, но достаточно опасные, чтобы цар-
ская охранка стала за ним охотиться. Ему обычно удавалось
избежать ареста, и в конце концов он уехал в Париж. По возвра-
щении на родину Минский оставил след в истории, редактируя
совместно с Лениным газету «Искра», выходившую пару лет бла-
годаря либеральным реформам, которые последовали за неудав-
шейся революцией 1905 года. Ленин использовал Минского в
сугубо практических целях, поскольку поэт получил право на
публикации, а Ленин был слишком глубоко вовлечен в револю-
ционное движение, чтобы ему разрешили печататься. Когда по-
литическое давлениие несколько ослабло, Ленин высокомерно
уволил Минского с поста соредактора. «Избавьтесь от поэта»,—
приказал он. Но большевистское правительство назначило Мин-
скому пожизненную пенсию за его революционное стихотворение
с пламенной первой строфой:
Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Наша сила, наша воля, наша власть.
В бой последний, как на праздник, снаряжайтесь.
Кто не с нами, тот наш враг, тот должен пасть.
Минский умер от рака в Париже в 1938 году. Тетя Зинаида
уехала к Изабелле в Нью-Йорк, где умерла в 1941 году.
Самым знаменитым среди родственников матери был ее брат
Семен Афанасьевич Венгеров — профессор русской литературы
и редактор произведений Пушкина, Шекспира, Шиллера и дру-
гих классиков, собрания сочинений которых выпускались в бога-
то иллюстрированных изданиях. Наиболее значительным же его
вкладом в литературоведение явился Критико-биографический
словарь русских писателей, который не был опубликован и сохра-
нился в виде картотеки из десятков тысяч карточек, заполненных
информацией о русских писателях, включая личные письма таких
гигантов, как Толстой и Тургенев. Студенты до сих пор соверша-
ют паломничества в Венгеровскую картотеку за материалами для
своих исследовательских работ.
Уважение, с которым русские интеллигенты относились к
имени дяди Семена, запечатлено беглым упоминанием в романе
Владимира Набокова «Ада» — имя указано полностью, а даты
жизни умышленно изменены, словно бы Семен Афанасьевич
умер девяностолетним стариком. Как это часто бывает у Набоко-
ва, автор управляет армией своих интеллектуальных домовых,
готовых к самодовлеющим проказам, чтобы смутить и обескура-
жить своей злонамеренностью невинного читателя. Но кто, кро-
ме меня и горстки русских литературных критиков, мог бы про-
никнуть в мрачные побуждения этой тщетной мистификации?
Трагичный контраст с аномально высокой интеллектуально-
стью нашего семейства составляло его полное пренебрежение к
навыкам ручного труда. Когда после революции общественное
устройство старой России начало рушиться, семья пала жертвой
своего неумения приспосабливаться к изменяющимся условиям
жизни. Я вспоминаю дядю Семена, со слезами на глазах сокру-
шающегося из-за того, что его самый младший сын так и не на-
учился пользоваться спичками, дабы разжечь самовар. Однако
в возрасте десяти лет мальчик уже помогал дяде при составлении
указателя к одной из его книг. У ребенка не было ни малейшего
иммунитета, и он умер через несколько дней после смерти дяди
Семена в их старой квартире; оба погибли от брюшного тифа
и хронического недоедания. Всеволод, единственный сын дяди
Семена с практической жилкой, счастливо женился, успешно
окончил университет и вступил в Российскую социал-демократи-
ческую рабочую партию. При царском режиме он на короткий
срок был заключен в тюрьму, а после революции стал комисса-
ром от правительства Керенского в русской армии. По иронии
судьбы Всеволод оказался жертвой революции: во время жесто-
кого правления Сталина, а именно в 1941 году, он был расстре-
лян — очевидно, лишь по той причине, что ранее принадлежал
к меньшевикам. Его реабилитировали после смерти Сталина,
и вдова получила соответствующее посмертное свидетельство,
восстанавливающее все права и привилегии, которых он был
лишен как «враг народа».
Еще юношей я полностью осознал проклятие пут интеллекту-
ализма, который разрушил жизнь стольких членов моей семьи.
Я попытался тренировать не только свой мозг, но и свое тело —
правда, без особого успеха. Летом 1910 года в Финляндии я даже
брал уроки плавания. Мой инструктор, строгий финн, спустил
меня в плавательный бассейн на пропущенной через блок веревке
и показал, как двигать руками и ногами, чтобы оставаться на
плаву. Но как только он прекращал меня поддерживать, я тонул.
Доведенный до отчаяния, инструктор разражался градом финских
ругательств. «Perkele sata!15 — кричал он, добавляя по-русски: —
Ты дурак, мальчик». Я так и не научился плавать.
Сорока годами позже я решил научиться водить автомобиль.
Записался на курсы в бостонскую автошколу; мне дали инструк-
цию по вождению, которая начиналась так: «Вы, возможно, на-
блюдали за пианистом в ночном клубе и восхищались его умени-
ем играть обеими руками, которые одновременно ударяют по
различным клавишам и производят красивую музыку. Водить
автомобиль намного легче, но, тем не менее, Вы должны изучить
основные правила, прежде чем займете место в водительском
кресле». «О, дайте мне пианино»,— думал я. Обычный курс обу-
чения вождению состоял из шести получасовых занятий с инст-
руктором в машине с двойным управлением. Но у меня никак
не получалось скоординировать нажатие педалей сцепления и
газа — двигатель без конца глох, скрежет шестеренок был устра-
шающим. И только после пятьдесят третьего занятия мне позво-
лили солировать. Я спросил инструктора, был ли я самым неспо-
собным в школе. «Ну нет! — ответил он.— Всегда найдется еще
какая-нибудь миссис Голдмен».

Интеллектуальное богатство нашей семьи включало и шахмат-


ный ген. Его основным носителем был Семен Алапин, троюрод-
ный брат моей матери. Его имя известно шахматистам всего мира
благодаря так называемой Славянской защите. Парадоксальным
образом она была увековечена в одной из самых блестящих

15
Дьявол чертов! (фин.).
партий в истории шахмат, которую Алапин проиграл международ-
ному гроссмейстеру Нимцовичу: последний пожертвовал коня,
чтобы заманить соперника в хитросплетение ходов. Со всех сто-
рон грозил мат, и Алапин сдался. Каждый раз, разбирая эту
партию, я чувствую, что моя фамильная гордость оскорблена.
Кроме того, имя моего троюродного дяди осталось в шахматных
анналах в связи с изобретенным им логарифмическим исчисле-
нием шахмат, согласно которому для каждой позиции на доске
можно оценить шансы на выигрыш. Когда в одной из партий
Алапин вышел на позицию высокого уровня, стоявшую в его
классификации под номером 7, он объявил себя победителем.
К несчастью, противник поставил ему мат следующим ходом —
его логарифмическое исчисление оказалось ошибочным. Но че-
ловеком он был очень хорошим. Когда в 1915 году мой брат Вла-
димир умирал от туберкулеза, Алапин предложил моей матери
сыграть с ним шахматную партию и при этом дать ему победить.
Владимир был прирожденный шахматный гений и даже зара-
ботал рубль на сеансе одновременной игры, который давал изве-
стный русский мастер Евгений Зноско-Боровский. Но тогда,
в 1915 году, Владимир был слишком плох, чтобы воспользоваться
добротой Алапина.
Театральную сферу в семье представлял Александр Таиров,
настоящая фамилия которого — Корнблат. Мои самые ранние вос-
поминания о нем связаны с острым чувством зависти при виде
того, как беспечно и долго целовался он с пухленькой рыжей
девчонкой на вечеринке у дяди Семена. Мать Таирова и моя мама
были двоюродными сестрами. Таиров основал Московский Ка-
мерный театр и ввел «конструктивистский» принцип постановки,
когда актеры ходят вверх и вниз по лестнице, символизируя тем
самым меняющееся эмоциональное состояние героев. После ко-
роткого шквального успеха в авангардистских кругах Москвы
театр Таирова был запрещен советскими властями как формали-
стическое извращение театрального искусства.
Странным исключением из нашей, казалось бы, интеллектуаль-
ной семьи был мой племянник-горемыка Дмитрий, или Митя, сын
моей несчастной сестры Юлии. Он измучил ее, провозглашая свои
разнообразные болезни — умственные, физические и сексуальные.
Однажды Юлия попросила меня отвести Митю к дерматологу,
заявив, что он лысеет. Я парировал, сказав, что он и впрямь бы-
стро лысеет под своей пышной шевелюрой, но мой грубоватый
юмор остался сю незамеченным. За всю свою жизнь Митя только
один раз устроился на оплачиваемую работу — посыльным в
«Уэстерн юнион» 16 , где проработал несколько месяцев в 1940-х
годах. Только призыв в армию США спас его от колонии несо-
вершеннолетних преступников. В армии его быстро комиссова-
ли как неврастеника и назначили пенсию в сто долларов ежеме-
сячно. После этого он поселился в Париже, где и перебивался на
эти деньги.
Хотя Митя никогда серьезно не занимался историей, он, оче-
видно, впитал огромное количество хаотической информации,
которую при желании мог воспроизвести. Я знал людей с не-
обыкновенной памятью на даты и факты, значительные и незна-
чительные, но мне не приходилось встречать никого, кто умел бы
так выстроить в обратном порядке события мировой истории
и человеческих судеб начиная с заданного месяца или числа.
Например, в письме от 2 мая 1971 года Митя сообщил мне, что
ровно двадцатью шестью годами раньше русские взяли Берлин,
а в тот же день и месяц 1960 года в Калифорнии казнили Кэри-
ла Чесмена. Конечно, падение Берлина — историческое событие
огромного масштаба, но казнь Чесмена не имела вселенского
значения. В то время Митя уже жил в Париже, и даже если до-
пустить, что он читал об этом в местных газетах, каким образом
он смог вытащить эту дату из темных тайников своего мозга
одиннадцать лет спустя?
В письме от 11 мая 1971 года (Митя писал мне два и даже три
раза в неделю) он рассказал, что в этот день в 1745 году в ходе
войны за австрийское наследство в окрестностях Фонтенуа про-
изошла важная битва, в которой французы одержали решительную
победу над объединенными силами английской, голландской и
австрийской армий. Его информация всегда отличалась точностью.
Хлынувшие на меня потоки писем были ничто по сравнению
с «наводнением», жертвой которого стал мой брат Александр
в Москве. Митя писал ему на русском, несколько причудливо

16
«Уэстерн юнион телеграф компании» — известная американская фирма.
употребляя слова, но поразительно образно для человека, который
никогда не жил в России. Александр сообщал мне в 1959 году:
Митя шлет мне письма мешок за мешком. Это не письма, а ле-
виафаны, удлиняющиеся с астрономической скоростью. В самом
последнем пакете было 364 листа почтовой бумаги! Эти рукописи
приходят в порванных конвертах, перевязанных на нашем москов-
ском почтамте бечевкой и с обычной отметкой «доставлено в по-
врежденном состоянии». Я их нумерую по порядку. Нет ни одного
письма тоньше ста страниц. Я уже добрался до письма № 40, а впе-
реди еще 500 страниц. Митя рассказывает, что он пишет эти пись-
ма в парижских уличных кафе, где его уже знают как "ecrivain" 17 и
часто спрашивают, кто его издатель. Он никогда не выводит из за-
блуждения этих доброжелателей. Он даже подписывается «Графоман».
Юлия глубоко переживала неспособность Мити организовать
свою половую жизнь. Она даже пыталась устроить ему любовное
свидание с одной из своих знакомых женщин. Митя с готовно-
стью явился на встречу, но оказался несостоятелен, и женщина
вышвырнула его из квартиры.
Однажды Юлия сказала мне с полной убежденностью, что
лучше заразиться сифилисом, чем оставаться девственницей. Она
знала, о чем говорит, ибо была замужем за русским актером,
неким Петром Сазоновым, сыном глухонемых родителей. Имело
ли такое происхождение какую-то связь с его специфической
неполноценностью — неясно, но он был абсолютным импотен-
том. Самое большее, на что он был способен, так это время от
времени одаривать мою сестру поцелуями, на что и уходили все
его силы. Непостижимо, но, кажется, Юлия понятия не имела
о механизме человеческого размножения и после двенадцати лет
замужества решила проконсультироваться у гинеколога, почему
у нее нет детей. Доктор осмотрел ее и в изумлении воскликнул:
«Черт побери, да вы девственница!» Он тут же предложил ей
свою кандидатуру, чтобы положить конец такому состоянию дел,
но она в ужасе выскочила из кабинета.
В возрасте тридцати шести лет Юлия встретила настоящего
мужчину, русского художника Николая Милиоти, который галантно

17
Писателя (франц.).
предложил ей свои услуги, дабы покончить с ее унизительным
положением. Однако он предупредил Юлию, что хотя и согласен
подарить ей ребенка, но не берет на себя никаких финансовых
обязательств. Николай объяснил, что он homme du monde 18 и
нравится женщинам и что его услуги для Юлии будут своеобраз-
ным актом милосердия. Плодом этой благотворительности и стал
несчастный Митя, который родился в Болгарии в 1921 году.
Демон генетики капризен. Раскладывая свой молекулярный
пасьянс, он проделывает фокусы с человеческой колодой карт,
в которой существует несколько джокеров, способных маскиро-
ваться подобно хамелеону. Одних откидывают, другие являются
под видом фигурных карт. В этой игре вслепую мой племянник-
неудачник Митя оказался пустым джокером. С другой стороны,
Сергей Слонимский — сын моего брата Михаила — наделен луч-
шими фамильными хромосомами. Его отец был писателем, но
Сергей обратился к музыке. В нашей семье музыкальные наклон-
ности раздавались «ходом шахматного коня»: тетя Изабелла вру-
чила свой музыкальный талант мне, Сергей принял его от меня.
В области фортепианной игры моя тетя стала одним из самых
выдающихся педагогов своего времени, я изменил курс в сторо-
ну музыкальной теории, Сергей же нашел свое место в ряду луч-
ших советских композиторов. Впервые я увидел его в 1935 году
во время поездки в Россию. Тогда это был маленький ребенок,
затем он стал подающим надежды молодым композитором —
когда я приезжал в Россию в 1962 году, и признанным мастером
советской музыки — в 1985-м. Хотя мы творим в разных полуша-
риях и в двух различных культурах, нас соединяет нежная сердеч-
ная привязанность.

18
Светский человек (франц.). Это выражениие послужило названием романа
Ж.-А.-Ф.-П. Ансело (Anselot Jacques-Ars£ne-Fran9ois-Policarpe, 1794-1854),
основная тема которого — супружеская неверность, а главный герой — типич-
ный представитель парижского света, придерживающийся принципа: ни к кому
не привязываться, всех рассматривать как средство. Популярность романа
со временем сделала его название крылатым выражением.
Глава 3
НЕВЕСЕЛАЯ ЮНОСТЬ, РАЗВЕСЕЛАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

К моменту окончания гимназии в 1912 году я осознал, что


больше не являюсь вундеркиндом. Мир не ждал, затаив дыхание,
когда мой гений покорит его. Просто я не смог привлечь к себе
внимание, и мысли мои обратились к жизни, отвергнувшей меня.
Моя проблема отличалась от гамлетовской. «Как произвести не-
изгладимое впечатление на весь мир или, по меньшей мере, на
мою семью»,— терзался я, в то время как Гамлет был движим
духом отмщения и обвинял себя в слабости воли.
В начале века в Петербурге было очень модно кончать жизнь
самоубийством — сам акт был овеян духом романтизма. Мой од-
ноклассник, молодой писатель Сергей Острогорский, застрелил-
ся. В завещании он оставлял права на свои литературные публи-
кации талантливым молодым писателям (собрание его сочинений
состояло из тоненького поэтического томика). Имя Острогорского
было предано забвению. Пожалуй, единственным печатным упо-
минанием о нем стал короткий абзац в автобиографии моего
брата Михаила. Но вот следующее самоубийство — другого мо-
его одноклассника, Журавлева — ввергло меня в пучину пережи-
ваний. Он не был моим близким другом, но сейчас, спустя семь-
десят с лишним лет, я нахожусь в полной растерянности и не
могу объяснить того ужаса и внутреннего опустошения, которые
вызвала его смерть. Возможно, то, как до меня донесли эту весть,
пошатнуло мое и без того неустойчивое душевное равновесие:
один из друзей нашей семьи посчитал уместным специально
нанести визит и драматично объявить: «Журавлев повесился!»
Непрошеный вестник в жутких деталях стал описывать, каким
манером Журавлев сделал петлю из ремня и повесился в шкафу.
Несколько дней я колебался, прежде чем принял решение по-
следовать примеру Журавлева. Сценой действия я избрал ванную
комнату: она была просторнее шкафа, в котором повесился Жу-
равлев, и предоставляла больше места для движений. В качестве
петли я использовал бечевку от упаковки рождественского подар-
ка. Бечевку привязал к крюку в потолке, но под моим весом она
сразу оборвалась, и я бесславно грохнулся на мокрый пол ванной.
В своих мемуарах брат Михаил обстоятельно описывает мое
псевдосамоубийство. Он пишет, что мы входили в клуб само-
убийц, образованный в нашей петербургской Четвертой класси-
ческой гимназии:
Трое из членов клуба заключили договор: они убьют себя в на-
значенный день и час. Один из них успешно осуществил свое наме-
рение, второй признался родителям в своем замысле, а третьего спас
я лично, вытащив из петли. Я был так возмущен его бессмысленны-
ми действиями, что закатил ему сильную пощечину. Мне было в то
время тринадцать лет, а ему шестнадцать. Уже в пожилом возрасте,
вспоминая о далеком прошлом, он поблагодарил меня за спасение
и объяснил, что мотивом к его попытке самоубийства было желание
привлечь внимание окружающих.
Я был третьим потенциальным самоубийцей в рассказе Миха-
ила. Мы вспоминали этот эпизод во время нашей последней
встречи в Ленинграде в 1962 году, и я действительно сказал, что,
по всей вероятности, мною двигало желание привлечь к себе
внимание окружающих. Но в нашей школе не было никакого
клуба самоубийц, как это описывает Михаил, и два других само-
убийства, которые действительно имели место, случились много
позже того, как наш класс окончил школу. Разница в возрасте
(три года) была правильно указана в рассказе Михаила, но мое
«самоубийство» случилось в 1913 году, когда мне было уже девят-
надцать, а Михаилу — шестнадцать. Во всей этой истории Миха-
ил изображает себя, тринадцатилетнего, зрелым большевиком,
который дал мне пощечину — символический жест презрения.
Он пишет: «Мой ужас при виде участника одной из местных де-
кадентских групп, подвешенного под потолком, на все времена
отвратил меня от общества, в котором такое может случиться».
Описывая этот эпизод, он не назвал моего имени и не упомянул
о нашем родстве.
27 декабря 1925 года Михаила как председателя Ленинград-
ского союза писателей вызвали для того, чтобы засвидетельст-
вовать смерть настоящего самоубийцы, поэта Сергея Есенина,
который повесился в номере гостиницы «Англетер», оставив сти-
хотворение, написанное собственной кровью. Народный поэт,
каковым его провозгласили в 1918 году, когда я познакомился
с ним у Мережковского, сделался самоназванным «хулиганом» и
оставил после себя пьяный след вместе с босоногой псевдогре-
ческой танцовщицей, американкой Айседорой Дункан, ставшей
одной из трех его жен (среди них была и внучка Толстого). Спу-
стя годы у Шостаковича почему-то возник нездоровый интерес
именно к той комнате, в которой повесился Есенин, и он просил
нескольких знающих людей показать ему этот номер.
Печально говорить о судьбах четырех великих поэтов России,
умерших насильственной смертью. Пушкин был застрелен на
дуэли в 1837 году. Его убийца, француз, был выслан из страны
и стал сенатором Второй империи. Много лет спустя русский
пушкинист, бравший у него интервью в Париже, спросил, как он
мог поднять руку на великого поэта. «Но и я тоже был значитель-
ной персоной в аристократических кругах»,— ответил тот. Млад-
ший современник Пушкина Лермонтов был убит на дуэли знако-
мым офицером, который дожил до тех времен, когда его детям
и внукам задавали в школе заучивать наизусть стихи поэта, по-
гибшего от его руки. В стихотворении на смерть Есенина Влади-
мир Маяковский резко упрекал его за то, что он лишил русскую
литературу своего самобытного таланта, а через пять лет Маяков-
ский сам застрелился из-за несчастной любви.
Стал бы Пушкин подставляться под пулю чужака, если бы
знал, что его стихи будут чтить как величайшее достижение рус-
ской поэзии? Пушкин сам виноват в том, что опрометчиво дал
себя втянуть в роковую дуэль. Он был до крайности разгневан
анонимным письмом из вымышленного Общества рогоносцев,
которое избрало его своим почетным членом. Его жена действи-
тельно имела репутацию кокетки; в Петербурге ходили слухи,
будто сам император Николай I не остался равнодушным к ее
чарам. (Вскоре после смерти Пушкина она снова вышла замуж.)
В авторстве оскорбительной записки Пушкин заподозрил нидер-
ландского посланника в Петербурге и написал ему непристойное
письмо, изобилующее отборной французской бранью (в образо-
ванных кругах Петербурга было тогда естественным общаться по-
французски). Стал бы Лермонтов провоцировать свою дуэль, если
бы предвидел, что будет введен в пантеон русской поэзии и ока-
жется в одном ряду с Пушкиным? Стал бы Есенин лезть в пет-
лю, зная, что будет идолом еще не родившегося поколения и в
честь него назовут советский корабль? Стал бы Маяковский стре-
ляться, имей он хоть малейшее подозрение, что сделается при-
знанным символом революционной эры, а его именем назовут
московские и ленинградские улицы, площади и станции метро?
Я испытываю нечто вроде посмертного удовлетворения от
того, что моя притворная потерянность увековечена в коротком
рассказе русской поэтессы Зинаиды Гиппиус 19 . Она описывает
меня как молодого мистика, жаждущего познать неизведанное
состояние небытия. Должно быть, она слышала о моих пережи-
ваниях от общих знакомых в Петербурге. Я познакомился с Зи-
наидой Гиппиус много лет спустя, но так и не спросил ее, дей-
ствительно ли в основе ее новеллы лежал мой случай.

Чтобы как-то оправдать оказываемое мне внимание, я вынуж-


ден был открыто признать ощущение собственной ненужности
и желание самоуничтожения. Провели семейный совет и решили
послать меня за границу для лечения психики. Местом моего
назначения была очаровательная деревушка Арвайлер в самом
сердце долины Рейна. В поездке меня сопровождала мать — пу-
тешествовать без эскорта мне не доверили. В Арвайлере я был
помещен в клинику для душевнобольных и находился там под
неусыпным надзором здоровенного шваба. Мне не разрешалось
прикасаться к острым предметам. Несмотря на свои девятнадцать
лет, у меня еще не было необходимости бриться, так что пробле-
ма обеспечения бритвой не возникала.
Я много времени проводил за написанием длинных писем
однокласснику Журавлеву, упрекая покойного в «краже смерти».
Но я не знал, что всю мою корреспонденцию руководство клини-

19
Возможно, речь идет о рассказе «Яблони цветут» или «Лунные муравьи».
ки переправляло родителям и мама читала мои письма вместе с
психиатром, дабы определить тяжесть моего состояния. Ни один
разумно мыслящий человек из этого собрания русских интеллек-
туалов и психологов не мог предположить, что у меня просто был
период патологической склонности к саморекламе. И ни единый
человек в Арвайлере ни разу не спросил меня, нет ли у меня
желания провести время с женщиной. Сейчас, оглядываясь назад,
я думаю, что прилично обставленное тайное свидание наверня-
ка мгновенно излечило бы мое «безумие». В то время я упорно
изучал немецкий и меня переполняло желание поступить в уни-
верситет Бонна, находившегося недалеко от места моего заклю-
чения. Я ездил туда несколько раз (неизменно в сопровождении)
и успел этот город полюбить. Купив карманное издание Шопен-
гауэра, я впитал достаточно философии, чтобы у меня сформи-
ровалось определенное духовное родство с его пессимистическим
Weltanschauung20.
В Арвайлере было пианино. В свободное время (а там все мое
время было свободным) я играл «Валькирию» в переложении для
фортепиано, смакуя острые вагнеровские гармонии, которые для
меня были все еще новы. Психолог клиники, проходя как-то
мимо, спросил: «Что это?» Я ответил. «Вагнер,— вздохнул он.—
Преуспей вы в намерении убить себя, вы больше никогда не
смогли бы играть эту прекрасную музыку».
Еще я читал Ницше и раздумывал над его жестоким предпи-
санием: «...если кто-то висит на краю пропасти, столкните его
вниз!» Мне было известно, что Ницше перед смертью превратил-
ся в безмозглую развалину, жалкое подобие человека.
Другим современным мыслителем, захватившим мое вообра-
жение, стал Отто Вайнингер, автор книги, в которой рассматри-
вались вопросы пола21. Не в силах контролировать свои сексуаль-
ные желания, он застрелился в двадцать три года. Передо мной
оказалась подходящая галерея интеллектуальных моделей, кото-
рые могли бы привести к психологическому саморазрушению.
Я упивался тем, что немцы называют Griibeleien (трудное для

20
Мировоззрение (нем.).
21
Речь идет о книге австрийского философа и психолога О. Вайнингера
«Пол и характер».
перевода слово),— бесцельным самокопанием, когда внешний
мир служит лишь резонатором, усиливающим волны разнуздан-
ного эгоизма.
В феврале 1914 года меня выпустили из Арвайлера. Доктора
нашли, что с этого момента мое бренное тело может быть еще
раз доверено моему повредившемуся уму. В следующий раз я
посетил Арвайлер в 1963 году, пытаясь спустя пятьдесят лет
вспомнить пережитое, и встретился с директором лечебницы (ста-
рый директор задолго до того умер). Мне не терпелось узнать, во-
первых, почему я должен был пройти психиатрическое лечение,
и во-вторых, был ли я вообще ненормален, хотя бы в узкомеди-
цинском смысле. Но директор отказался показать мое досье.
Весной 1914 года я вернулся в Россию и возобновил занятия
физикой, астрономией и математикой в Петербургском универси-
тете. Кроме того, я брал частные уроки композиции у профессора
Калафати — первого учителя Игоря Стравинского. Он говорил,
что Стравинскому было очень трудно овладеть элементарной гар-
монией. По этой причине он так и не прошел обычный консер-
ваторский курс, не сдал экзамен и не получил аттестат. Методи-
ка преподавания Калафати была любопытной. Без единого слова
он писал на доске несколько тактов в четырехголосном изложе-
нии, а затем, кинув на них взгляд, произносил мягким голосом,
с легким оттенком наследственного греческого акцента: «А еще
это можно сделать вот так» — и писал другой пример.
Я очень тщательно следовал наставлениям Калафати, любой
ценой избегая запрещенных параллельных квинт — величайшего
табу русских учителей композиции. Вспоминаю свой ужас, ког-
да, сочинив романс на слова моего дяди Минского и проигрывая
его в уме, я вдруг осознал, что две параллельные квинты все же
закрались в мое в остальном мирное гармоническое изложение.
Но я перевел дыхание, когда Калафати сказал, что использовать
параллельные квинты в верхних голосах на органном пункте
в басу можно. Вдохновленный, я сочинил прелюдию, в которую
ввел четыре параллельные квинты, парящие над глубоким двой-
ным органным пунктом в басу. Принес пьесу Калафати, и он
сказал, что в данном случае квинты допустимы. Он одобрил мой
стиль — такой схожий со стилем Римского-Корсакова, что достой-
но всяческих похвал, такой, как у Калафати, что очень правиль-
но,— и показал мою пьесу другим ученикам в качестве приме-
ра для подражания. Позднее я опубликовал эту прелюдию как
опус 1. Мой издатель сказал, что это самая прекрасная музыка,
которую он когда-либо слышал. Вскоре после этого он бросил
свой бизнес.
Мне было двадцать, когда настало время для подыскания ка-
кого-нибудь заработка, и я разместил в газете объявление: ищу
работу на лето в качестве домашнего учителя музыки, математи-
ки, литературы или любого другого учебного предмета. Вскоре
пришло предложение от семьи, владевшей усадьбой под Курском,
к югу от Москвы. Я никогда не бывал в Москве и не путешество-
вал к югу, а потому пришел в восторг от предстоящей работы.
Условия оказались превосходными: жилье, стол и пятьдесят руб-
лей в месяц. Я должен был учить трех девушек: Наташу — доч-
ку хозяев, пятнадцати лет, Таню, которая приехала погостить на
лето, шестнадцати лет, и Лилю — вторую гостью, девятнадцати
лет. Три девушки! Найдется ли среди них одна, которая оставит
свой поцелуй на моем затылке?
На вокзале Курска меня встретил слуга и в конном экипаже
доставил в богатую загородную усадьбу. Глава семьи — офицер
русской армии, мать — доброжелательная домохозяйка. Была там
еще гувернантка немка. Мои обязанности были расписаны соглас-
но строгому распорядку. Каждой из трех девушек надлежало да-
вать отдельный урок утром. Затем был сытный обед из деревен-
ских продуктов. Пара часов после обеда посвящалась урокам
русской литературы и математики. Вечером я демонстрировал
свое искусство игры на фортепиано. Среди соседей прошел слух,
что рядом поселился большой артист, и они стали выпрашивать
приглашения, чтобы попасть на мои выступления.
В воспоминаниях о том далеком лете 1914 года, последнем
перед разрушившими привычный мир войнами и революцией,
сохранилась ночь в саду, пролетевшая в разговорах с Таней, го-
стьей семьи. Я ни разу не дотронулся до нее, она ни разу не
дотронулась до меня — мы наслаждались любовным праздником
интимной беседы. Таня была хрупкая девушка с каштановыми
волосами и маленькими глазками. Утром обнаружилось, что мы
не ночевали в своих постелях. В доме все сразу заволновались,
зашептались. В тот же день Таню отправили на вокзал и велели
больше не возвращаться. Мне не было высказано ни слова упре-
ка. "Er hatte mit Lily angefangen" 22 ,— говорила гувернантка, как
бы объясняя, почему меня оправдали в этом деле. Действитель-
но, если бы я мог выбирать, я бы начал с Лили. Вспоминаю ее
свежее как яблоко и белое как молоко личико с широко распах-
нутыми круглыми глазами. Во вспышках воспоминаний оживает
сцена нашей возни в траве, полная нечаянных, но сладостных
касаний.
Ирония судьбы! Не с Таней и не с Лилей я подошел ближе
всего к ami tie amoureuse23, а с Наташей, дочерью строгих хозя-
ев усадьбы. Мы часто держались за руки, когда ездили по полям
на телеге. Тогда, в августе, я позвал ее с собой в Киев посмотреть
на полное солнечное затмение — в районе Курска оно должно
было быть лишь частичным. Мы вернулись бы на поезде в тот
же день, так что вопрос нравственности не был бы затронут,
но этому не суждено было свершиться. Я подслушал длинный
разговор Наташи с матерью: они объяснялись по-английски,
а этот язык я не понимал. Мне ответили отказом. Тем временем
Россия объявила войну Германии и Австрии. Правительство рас-
пространило листовки, в которых уверяло население, что зат-
мение Солнца — не зловещее предзнаменование бедствия, а при-
родное явление, которое случилось бы и в мирное время. Царь
гарантировал, что Солнце вернется невредимым. Мне вспомни-
лась опера Бородина «Князь Игорь», в которой затмение ввергло
в панику войско главного героя. Итак, я поехал в Киев один. Увы,
из-за облаков затмения было не видно.
Наша amitie amoureuse с Наташей продолжалась еще несколь-
ко недель после того романтического лета. Я называл ее
"alouette" 24 , а иногда еще «пингвинчиком»: в рисунке ее губ и
глаз и вправду было что-то обворожительно птичье. Она называла
меня «синичкой» — я действительно выглядел в то время доволь-
но изможденным. Во время войны ее семья рассеялась, но они
оставили за собой просторную квартиру в Петербурге, где я ос-
танавливался на несколько дней после возвращения из деревни.

22
Он начал бы с Лили (нем.).
23
Любви-дружбе (франц.).
24
Жаворонком (франц.).
Наташе только что исполнилось шестнадцать, и мы страстно
целовались весь вечер. Когда я эмигрировал, мы продолжали
переписываться. У нее сложились довольно приятельские отно-
шения с Алексеем Ремизовым, с которым мне позже случилось
познакомиться в Париже. В 1931 году, узнав от Ремизова о моем
намерении жениться, она передала ему различные памятные
вещи, которые я ей оставил. Ремизов вернул мне все это в Пари-
же. В одном из писем брата Михаила ко мне имелось беглое
упоминание о Наташе: она заходила к нему и сказала, что никог-
да меня не забудет.
В 1915 году у меня завязалась дружба с поэтессой Зинаидой
Гиппиус и ее мужем, поэтом и прозаиком Дмитрием Мережков-
ским. Оба принадлежали к группе символистов, для которых те-
кущие события каждодневной жизни были всего лишь мимолет-
ными символами вечных истин. Мой дядя Минский подытожил
эти устремления в одном из своих известных стихотворений:
Но всех бессмертней тот, кому сквозь прах земли
Какой-то новый мир мерещится вдали —
Несуществующий и вечный.
Минский даже основал философскую систему и назвал ее
«меонизм», от греческого "meon" — небытие (Минский знал гре-
ческий; он перевел на русский «Илиаду»). Меонизм являлся ми-
стической верой в невероятное.
В том году, когда я познакомился с Зинаидой Гиппиус, она
организовала в Петербурге серию еженедельных встреч «молодых
поэтов и не-поэтов». Меня квалифицировали как молодого, хотя
и не поэта. На одной из таких встреч Зинаида представила нам
новенького — настоящего крестьянского поэта с длинными свет-
лыми волосами, в самом имени которого (Сергей Есенин) было
что-то от русских берез. Он проделал путь из Средней России
в Петербург пешком, как странствующий продавец книг. Это его
занятие восхищало городских поэтов. Он все еще носил лапти и
читал свои стихи звонким голосом без искусственности. Его стро-
фы рифмовались — в отличие от свободного стиха, замусоривше-
го современную школу (Гиппиус не следовала этой скверной тен-
денции, ее стихи тоже были рифмованными). Как же отличались
российские четырехстопные хореи Есенина от пронизанной тре-
вогой урбанистической поэзии Петербурга!
5-2598
Будучи не-поэтом, я должен был исполнять различные пору-
чения, не требовавшие необъятного вдохновения. Меня назначили
секретарем Религиозно-философского общества Петербурга, ос-
нованного Мережковскими и их приятелем Дмитрием Философо-
вым (подходящая фамилия!), где доморощенные мыслители рас-
пространялись по поводу мистических явлений. Иногда я вносил
свою лепту в виде эссе или обзора для еженедельного выпуска
журнала «Голос жизни», учрежденного Мережковскими. Я упи-
вался своей близостью к знаменитостям. Когда Зинаида Гиппиус
попросила меня написать «марсельезу» для ее пьесы «Зеленое
кольцо», мое эго раздулось до невозможных размеров. В пьесе
рассказывалось о группе молодых мужчин и женщин, одни из
которых были поэтами, а другие — нет. Они регулярно собира-
лись для обсуждения жизненных проблем. В последнем акте
участники спектакля разворачивали трехцветный стяг, где зеле-
ный, белый и красный цвета символизировали соответственно
молодость, веру и революционный пыл. Я спросил, на флаге ка-
кой страны есть такие же цвета. Философов посмотрел на меня
насмешливо и ответил: «Болгарии». Я почувствовал себя унижен-
ным: надо было понять, что флаг — это только символ. Но я все
равно написал «марсельезу» для «Зеленого кольца», и она была
должным образом исполнена при постановке пьесы в студии
Московского художественного театра.
Спустя годы, пересекая Атлантику на пароходе «Мажестик»,
я обнаружил, что на том же судне, тем же туристическим клас-
сом путешествует труппа студии Московского художественного
театра. С ней был и легендарный режиссер Станиславский.
Я представился как композитор, сочинивший гимн «Зеленого
кольца», и они его для меня спели. Я использовал эту мелодию
в альбоме «Минитюды», изданном в Нью-Йорке в 1979 году, че-
рез шестьдесят четыре года после ее написания. Теперь я назвал
ее «Национальный гимн, ищущий свою страну».
Несколько лет Мережковский, Гиппиус и Философов жили в
Петербурге в одной квартире счастливой menage a trois25. Ходи-
ли безобразные слухи, будто Гиппиус была физически неспособ-

25
Семьей на троих {франц.).
на к сексуальным отношениям с мужчинами. Либо о ней говори-
ли как о Мессалине наших дней, аморальной женщине, для ко-
торой акт соития был все равно что глоток абсента. Немногие
знали, что третий участник этого трио, Философов,— двоюрод-
ный брат и к тому же любовник Сергея Дягилева, известного как
гомосексуалист. Гиппиус вознамерилась вытащить его из этой
гомосексуальной пропасти. В своем дневнике она писала: «Мне
жаль Философова, который обитает в темноте внешнего мира.
Если он останется с Дягилевым, то совсем погибнет. Мы долж-
ны сделать все, что в наших силах, чтобы спасти его».
Летом 1905 года Философов приехал на дачу Мережковских
под Псковом. Именно там Гиппиус совершила открытое нападе-
ние на его девственность. Она вошла в его комнату на рассвете,
но он ее выпроводил. Однако она отказалась признать поражение,
и в конце концов ей удалось совратить сопротивляющегося гос-
тя. Философов пришел в ужас от своего греха. В примечательном
письме, адресованном Гиппиус вскоре после этого, он выразил
свои чувства так:
Зина! Может быть, я не прав, но воспоминания о нашей близо-
сти вызывают у меня физическое отвращение. Такая мерзость далеко
выходит за рамки простой морали. Это нечто физическое.
В моих предыдущих интимных связях я переживал ощущение гре-
ха, мне было стыдно за мои плотские преступления. С тобой все
по-другому. Меня тянет к тебе духовно, но твоя плоть омерзитель-
на мне.
Гиппиус немедленно ответила Философову посланием на
тридцати двух страницах, в котором она глубоко зарылась в фи-
лософские и религиозные аспекты его сошествия с пути истин-
ного. Его отвращение к ее телу было антитезой ее любви к нему,
возражала она. Ее любовь к нему была ноуменальной и трансцен-
дентальной, но таково же было его сопротивление ей. Если бы
не был осуществлен синтез этих антитез, результатом было бы
взаимное поражение. Чтобы утихомирить сознание греха у Фило-
софова, она выдвинула богохульную идею о том, что элемент чув-
ственности присущ даже отношению человека к Богу. Ее любовь
к Философову священна и не должна приравниваться к вожделе-
нию. Вожделение плоти, лишенное совокупления душ, холодно
и голо, а духовная чувственность благотворна.
Она писала:
В наших отношениях я чувствую присутствие Христа. Моя лю-
бовь благословляется Его божеством. Я убеждена в этом, потому что
еще до того, как я стала любить тебя, мои чувства к тебе были от-
крыты Христу; моя любовь была освящена Им.
Философов был в ужасе от подобного исследования «духов-
ных внутренностей». «Она и святая, и чертовка,— предостерегал
он.— Она никогда не угадает, какой дух руководит ее чувства-
ми — божественный или сатанинский».
Должно быть, Мережковский был полностью в курсе необыч-
ных отношений между своей женой и Философовым, но это,
по-видимому, не особенно его беспокоило. Возможно, он был
аскетом по натуре, а может быть, напрочь равнодушным к поло-
вой жизни.
Зинаида Гиппиус была одержима идеей необходимости рево-
люции. Она часто говорила: «Мы должны убить кровавого Нико-
лая» — словно цареубийство могло разрешить проблемы полити-
ческого гнета и социальной несправедливости в России. Я тоже
был воодушевлен идеей революции, которая, как я надеялся, раз-
решит мои собственные психологические проблемы. Когда в фев-
рале 1917 года долгожданное свершилось, я ворвался к Зинаиде
Гиппиус, чтобы поделиться своей радостью. Она писала в своем
дневнике: «Николай Слонимский, студент, приходил к нам. Он
в полном восторге от революции. Он даже совсем позабыл про
свой эгоцентризм».
Именно в доме Мережковского и Гиппиус в первый день ре-
волюции— «хорошей» революции февраля 1917 года — я позна-
комился с Александром Керенским, магнетической личностью,
который даже в личной беседе был склонен использовать оратор-
ские приемы политического митинга. Зинаида Гиппиус восхища-
лась его революционными устремлениями и огромной силой его
речи, но восхищение сменилось презрением и даже ненавистью,
когда Керенский не смог предпринять серьезных шагов против
растущей угрозы большевизма. Для Мережковских большевизм
был сатанинским извращением святости революции, а Ленин —
антихристом. Гиппиус написала стихотворение, обвиняя Керен-
ского в позерстве и трусости. Вот одно четверостишие:
Проклятой памяти безвольник,
И не герой — и не злодей,
Пьеро, болтун, порочный школьник,
Провинциальный лицедей...
В январе 1918 года Учредительное собрание, впервые в рос-
сийской истории избранное при всеобщем избирательном праве,
было бесцеремонно разогнано Лениным. Зинаида Гиппиус от-
кликнулась пылкими строками о «мечте века», растерзанной гру-
бой физической силой. Она была непоколебима в своей ненави-
сти к советской власти.
Мой брат Михаил в своих мемуарах вспоминал, что Мереж-
ковский несколько раз обращался к нему за финансовой поддер-
жкой в то время, когда Михаил был ближайшим помощником
Максима Горького по делам Литературного фонда. «Он наплевал
мне в душу»,— говорил Михаил о Мережковском. В 1920 году
Мережковские уехали в Париж и оставались там даже во время
нацистской оккупации. Мережковский очернил свое когда-то
честное имя участием в пропагандистских нацистских радиопе-
редачах на Россию. Он умер вскоре после окончания войны и та-
ким образом избежал вполне возможного обвинения в коллабо-
рационизме.

Наша семья, когда-то такая единая и сплоченная, начала раз-


летаться в разные стороны под воздействием войны и революции.
Мистическая убежденность, заложенная в нас матерью, будто мы
находимся под защитой благодетельного «провидения Слоним-
ских», была поставлена под сомнение неумолимостью событий.
Младший брат Владимир был при смерти от туберкулеза. Наде-
ясь на излечение, его отправили в швейцарский Давос. Потом
разразилась война, и мама решила привезти его домой. Она ге-
роически проехала по единственному не закрытому во время вой-
ны пути через Стокгольм, Лондон и Париж. В Лондоне ее встре-
тила тетя Зинаида, работавшая в Англии переводчиком. Затем
мама пересекла пролив Ла-Манш на корабле без огней, остерегав-
шемся немецких субмарин. В целости и сохранности она прибы-
ла в Париж, а затем добралась поездом до Давоса, всемирного
центра по лечению туберкулеза, где воздух был так чист, что мог
если не убить, то остановить стремительное распространение
бацилл.
Швейцарские доктора не пытались обнадежить Владимира.
Скорее всего, помочь ему было выше их сил, даже если бы пе-
нициллин к тому времени был уже открыт. Печальнее всего то,
что его ум, такой острый, такой проницательный когда-то, сдавал-
ся перед ранним слабоумием. Его возвращение в Россию стало
проверкой героизма мамы — она сумела довезти его до Петро-
града живым. Перед самой смертью он попросил кислородную
подушку. Его последние слова: «Моя апперцепция совершенно
изменилась». Меня изумило то, что он использовал этот точный
психологический термин. Он умер 12 января 1916 года.
Январь был безжалостен к нашей семье. Отец скончался в
Петрограде 10 января 1918 года. Ему еще не исполнилось шести-
десяти восьми лет, и он страдал от целого букета изнурительных
болезней, самой трагической из которых была постепенная утрата
зрения, вызванная прогрессирующим помутнением глазного яб-
лока. Непосредственная причина его смерти оказалась сугубо
механической — спазм кишечника. Спешно вызвали доктора,
русского немца, но он прибыл слишком поздно. Потом он утешал
нас, что уже началось заражение крови и операция не спасла бы.
Мать пережила отца на двадцать шесть лет и тоже скончалась
в январе, в Нью-Йорке. После смерти отца только она и я оста-
лись в нашей старой петроградской квартире на Большой Зеле-
ниной улице. Оба мои брата уехали. Юлия находилась в Ялте.
Мать постоянно добавляла боли к нашей утрате, спрашивая, хо-
тел бы я видеть ее мертвой вместо отца. Она настаивала, чтобы
я честно ответил на этот чудовищный вопрос.
В годы войны повсюду были видны зловещие признаки рас-
пада материальной основы общества. Однажды в 1915 году из
обращения исчезли все серебряные монеты. Без сомнения, это
было следствием закона Грешема, согласно которому «хорошие»
деньги вытесняются «плохими» (содержание серебра в знакомых
монетах по 10, 15, 20, 25 и 50 копеек превышало их номиналь-
ную стоимость). Вскоре в пасть грешемского парадокса просле-
довали и медные монеты по 1, 2, 3 и 5 копеек. Царское прави-
тельство было застигнуто врасплох и вместо разменной монеты
пустило в обращение почтовые марки малого достоинства.
Абсурдная война продолжалась. Я достиг уже призывного
возраста и вскоре должен был предстать перед призывной комис-
сией. Нет ли у меня физических отклонений? «Есть,— ответил
я,— запор».— «Вы очень быстро от этого избавитесь, как только
попадете под огонь»,— сказал мне офицер, председатель комис-
сии. И я встал в ряды Российской императорской армии. А при
таких солдатах, как я, разве могли немцы не выиграть войну?
Научиться стрелять мне не довелось. Я был зачислен в музыкаль-
ную команду знаменитого Преображенского полка, основанного
еще Петром Великим.
Летом 1916 года полк перевели в Ростов-на-Дону. Там я играл
на фортепиано с полковым оркестром и даже солировал в первой
части Второго фортепианного концерта Сергея Рахманинова. Той
зимой по возвращении в Петроград (так переименовали Санкт-
Петербург, чтобы избавиться от немецкого звучания) я оказался
привилегированной персоной, как солдат, призванный защитить
родную землю от иностранных захватчиков. Среди моих приви-
легий был и бесплатный проезд на трамвае. Однако военные
власти установили непреложное правило: в одном вагоне могло
одновременно ехать не более шести таких льготников. Если же
в трамвай садился седьмой, военный патруль арестовывал всех
семерых, несмотря на то, что первые шестеро не были виновны
в нарушении предписания. Такое нововведение было вопиющей
несправедливостью и приводило к частым потасовкам между
солдатами и военными патрулями. Чтобы положить конец беспо-
рядкам, вызывались отряды регулярной армии, но солдаты отка-
зывались выступать против своих товарищей.
Чувствуя потерю контроля, военные власти приказали самому
верному Преображенскому полку усмирить непокорных рекрутов.
Это был мой полк, и я оказался в абсурдной ситуации, так как
был призван защищать постепенно разваливающийся царский
режим. Но Преображенский полк также отказался вмешиваться,
и внезапно правительство осталось без власти. Ситуация быстро
осложнялась, и Дума, выполнявшая функции российского парла-
мента, хотя ее депутатов и не избирали по демократическим пра-
вилам, делегировала к царю своих представителей с советом от-
речься от престола. Царь согласился с поразительной кротостью
и передал власть Временному правительству, сформированному
из членов Думы. И это был тот деспотичный правитель, который
так стойко выдержал намного более мощное революционное вос-
стание 1905 года! Если бы царица была в те минуты рядом с ним,
история могла бы принять иной оборот. Она твердо верила, что
император — помазанник Божий и что источник его власти —
Господь.
Лидер конституционно-демократической партии Милюков
тщетно старался спасти трон, пытаясь уговорить царя передать
престол своему брату, великому князю Михаилу. Однако по-
следний заявил, что примет корону, если русский народ путем
независимого референдума выскажется за сохранение монархии.
Нахлынувший поток революционных событий снес все монархи-
ческие компромиссы.
Бескровная революция, как ее называли, следовала своим
предначертанным курсом, и чувство новообретенной свободы
будоражило кровь. «Нам больше нет нужды получать официаль-
ное разрешение на проведение собраний нашего Религиозно-
философского общества»,— торжественно сообщила мне Зинаида
Гиппиус.
Свободой неизбежно злоупотребляли. В желтой прессе появ-
лялись статьи под такими заголовками, как «Распутин и царица»,
с безвкусными рисунками, изображающими императрицу в стра-
стных объятиях сибирского мужика. А императорская семья все
так же мирно проживала в своем дворце в пригороде Петрогра-
да, все еще именовавшемся Царским Селом. (Только после рево-
люции 1917 года оно было переименовано в Детское Село, а за-
тем — в Пушкин, поскольку в этом излюбленном месте отдыха
августейшей фамилии находится Лицей, в котором учился поэт.)
Керенский был озабочен безопасностью членов царской семьи
и организовал их переезд в безопасный, казалось бы, провинци-
альный город на Урале. Он не мог предвидеть, что, сам того
не желая, подписал им смертный приговор. Прошел слух, что
король Англии Георг V выразил готовность послать военный ко-
рабль, чтобы доставить своего кузена Николая II и его семью в
Англию, но британцы посчитали план политически неразумным,
так как они всё еще надеялись, что русские не выйдут из войны.
Я обошел столько политических митингов, сколько мог, и впи-
тывал с особым восторгом революционное красноречие, так щед-
ро расточавшееся Троцким и Зиновьевым. Когда еда стала боль-
шой редкостью, Зиновьев кричал: «Дадим буржуазии как можно
меньше хлеба, чтобы она не смогла забыть его вкуса!» Помню
веселую частушку: «Пей ты шампанское, курочку жуй, день твой
последний приходит, буржуй!»26
У нас был друг, богатый еврей Самуил Поляков, который
владел особняком на фешенебельной Английской набережной.
За время своих частых заграничных поездок он собрал богатую
коллекцию прекрасных французских вин. Некоторые из них были
изготовлены из винограда времен Второй империи. Когда боль-
шевики захватили власть и Советы приказали уничтожить все
опьяняющие напитки, обвиняя анонимных буржуа в вынашива-
нии планов потопить революцию в алкоголе, он решил подчи-
ниться приказу. В противном случае его дом был бы разграблен,
библиотека уничтожена, а ценные картины конфискованы. Поля-
ков вызвал «антиалкогольный» наряд. Честные большевики вы-
лили марочное вино в раковину, ни один из них не поддался
искушению присвоить себе хоть одну бутылку. Но они не смог-
ли устоять перед слезными мольбами владельца вина и разреши-
ли ему оставить несколько бутылок для собственного употребле-
ния. Он угостил меня этим вином во время очередного обеда.
Все революции пожирают своих детей, и русская не стала
исключением. Повезло тем великим революционным лидерам,
которые успели умереть до того, как чудовище вошло в раж.
Плеханов был одним из таких счастливчиков. Он стоял в оппо-
зиции Ленину на Лондонском съезде Российской социал-демок-
ратической рабочей партии 1903 года, но Ленин получил боль-
шинство (отсюда и пошло название «большевики»). Плеханов
находился в изгнании во время царского правления и вернулся
в Россию уже после революции. Когда он умер в мае 1918 года,
отсутствие на похоронах Ленина, Зиновьева и Троцкого бро-
салось в глаза. Конечно, не было никакой церковной службы:
Плеханов, хоть и родился в православной вере, был атеистом.

26
Автор цитирует по памяти очень популярную в революционные годы
подпись под плакатом, сочиненную В. Маяковским: «Ешь ананасы и рябчиков
жуй, / День твой последний приходит, буржуй!» (в более поздней редакции —
«Ешь ананасы, рябчиков жуй...»).
.'>-2598
Чтившие его память социалисты прочли надгробную речь. Так
получилось, что меня попросили сыграть на церемонии похорон-
ный марш. Открытый гроб был выставлен для торжественного
прощания согласно древнему русскому обычаю. Я внимательно
вглядывался в черты плехановского лица, пытаясь вывести разум-
ную теорию о взаимозависимости между людьми — носителями
великих идей — и слепыми историческими событиями. Я сыграл
не шопеновский траурный марш, ставший уже музыкальным кли-
ше на похоронах в Европе, а медленную часть из бетховенской
Сонаты № 12, соч. 26, озаглавленную "Marcia funebre sulla morte
d'un Eroe" 27 . Было неизвестно, кто тот герой, смерть которого
оплакивал в своей музыке Бетховен. Для меня таким героем в
этот момент был Плеханов.
В день большевистской революции, 25 октября 1917 года
(по старому стилю), я направлялся из Москвы в Петроград. Ехал
ночным поездом. По прибытии необычная тишина была един-
ственным признаком перемен. Солдаты патрулировали улицы,
некоторые несли красные флаги. Я спросил одного, что происхо-
дит, и он ответил довольно презрительным тоном: «Советы взя-
ли верх». Я сел в трамвай, шедший на правый берег Невы, где
мы в то время жили. По дороге купил дневной выпуск газеты,
представлявшей умеренную фракцию РСДРП, которая до револю-
ции считалась крайне радикальной. Революционный порыв вле-
во был настолько стремительным, что прежние левые вскоре
оказались крайне правыми!
Матрос, ехавший в том же трамвае, спросил, почему я читаю
эту контрреволюционную газету: «Как ты можешь читать газетен-
ку, которая работает на еврея Керенского? Как русский матрос,
я за Троцкого — настоящего защитника нашей родной земли и ре-
волюции!» Я не взял на себя труд объяснять ему, что это Троц-
кий был евреем, а Керенский — чистокровный русский с Волги.
В конце концов, у матроса был штык.
Однажды в феврале 1918 года мне довелось проезжать по
полю в пригороде Петрограда, где к группе одетых в лохмотья
крестьян и рабочих страстно обращался человек, обладавший

27
Траурный марш на смерть героя (итал.).
невзрачной наружностью и явной внутренней силой, в очках и
с копной черных волос, развевающихся по ветру. Я остановился
и встал поблизости от него. Это был Троцкий. «Война оконче-
на,— кричал он,— но немцы выставили такие условия мирного
договора, по которым Россия будет разделена, а революция подав-
лена. Поэтому нет другого выбора, кроме как объявить немедлен-
ный мир без подписания договора. Пока идут переговоры с нем-
цами, надо собрать остатки старой армии и организовать новую
военную силу из рабочих и крестьян, Красную Армию». Так я
стал очевидцем исторического события. Эта компания оборван-
цев и составила ядро будущей Красной Армии, которая под пред-
водительством Троцкого разбила наголову экспедиционные кор-
пуса, организованные бывшими союзниками России — теми, кто
поклялся «задушить большевистскую революцию в ее колыбели»,
как элегантно выразился Уинстон Черчилль.
Революции полны противоречий. Пока большевики в русской
версии «Интернационала» обещали разрушить старый мир, брат
царя великий князь Михаил со своей семьей по-прежнему купал-
ся в роскоши своего гатчинского дворца. Благодаря каким-то
невероятным обстоятельствам через несколько месяцев после
советской революции я был приглашен в качестве учителя игры
на фортепиано к дочери и сыну великого князя. Мне надлежало
давать им уроки каждую неделю с оплатой по десять рублей
за урок, что в начале весны 1918 года было весьма приличным
жалованием. Каждую неделю за мной приезжала тройка хорошо
откормленных коней, у которых, образно выражаясь, из ноздрей
пыхало пламя и правил которыми императорский кучер в шубе,
прямо-таки с открытки XIX века.
Во дворце меня встретила морганатическая жена великого кня-
зя, представившая мне моих будущих учеников — девочку че-
тырнадцати лет и мальчика лет десяти. Но, к своему ужасу,
я обнаружил, что мальчик, как и большинство детей император-
ской фамилии, говорит только по-английски. Этот язык был мне
незнаком, поэтому было решено, что мы с ним не станем зани-
маться; девочка, однако, говорила по-русски, и преград в обще-
нии с ней не возникало. Я предложил ей обычный репертуар,
который сам когда-то выучил с тетей Изабеллой: кое-что из Мо-
царта, Бетховена, Шумана и Шопена. После утреннего урока мне
подали роскошный обед на императорском фарфоре, все еще
украшенном двуглавым орлом династии Романовых. Сахарница
была инкрустирована золотом, ложки, вилки и ножи отлиты из се-
ребра высокой пробы. Обычно я встречался с великим князем
после обеда. Он производил впечатление благодушного человека
и одинаково свободно говорил как на русском, так и на британс-
ком варианте английского. Он играл на гитаре и любил петь цы-
ганские песни. Наше национальное и социальное происхождение
чрезвычайно разнилось, но мои августейшие работодатели никог-
да не давали мне почувствовать, что я занимал более низкое об-
щественное положение. В ожидании обеда (его мне подавали от-
дельно от членов семьи) я рассматривал висевшие на стенах
царские портреты. Один из них изображал Николая II, и надпись
на английском гласила, насколько я мог разобрать незнакомые
слова: «Моему дорогому брату Михаилу от Ники». На соседнем
портрете был изображен суровый бородатый царь Александр III —
отец Николая II и великого князя Михаила.
Николая II и его семью казнили в июле 1918 года, и я был
в растерянности, не зная, как выразить соболезнования его бра-
ту. Однако к тому моменту мои занятия окончились, и я больше
никогда не видел великого князя.
Положение дел в Петрограде стремительно ухудшалось: к лету
1918 года он превратился в город смерти. Целые семьи умирали
от голода, любое, даже легкое, заболевание становилось роковым
из-за недостатка лекарств. Перед глазами всплывает немая сцена:
пожилая русская дама в платье викторианских времен на углу
Невского проспекта в сопровождении породистой собаки, сто-
ящей на задних лапах, безмолвно просит еды. Какая-то добрая
душа бросает корку хлеба собаке. Кажется, ее хозяйка тоже не
отказалась бы от этой корки. Вскоре собаки, а еще раньше них
кошки исчезли с улиц Петрограда: они были съедены своими же
хозяевами.
Конина стала деликатесом. Когда еще устраивали семейные
обеды, кто-нибудь с юмором, достойным лучшего применения,
объявлял: «Миледи, лошади поданы!» Другое воспоминание:
лошадь или, скорее, ее истощенная тень тащит сани по заснежен-
ной улице, спотыкается, падает и издыхает. Тотчас из соседних
подворотен мужчины и женщины, вооружившись длинными
кухонными ножами, бросаются к животному и буквально разди-
рают его на куски.
Еда стала столь драгоценной для выживания в Петрограде, что
музыкальный критик Борис Шлёцер, шурин Александра Скряби-
на, продал свой рояль «Бехштейн» за двенадцать фунтов черно-
го хлеба, и ему завидовали28.
Александр Глазунов, директор Петроградской консерватории,
был человеком внушительного сложения. Он любил вкусно по-
есть и выпивал без меры. Когда я снова увидел его в 1918 году,
он был похож на скелет — одежда на нем висела, словно на ве-
шалке. Должно быть, он потерял половину своего прежнего веса.
Голодные галлюцинации стали обычным делом. Однажды
я открыл пустой буфет и увидел на полке буханку белого хлеба.
Я потянулся за ней, но мои пальцы тщетно шарили по пустой
полке: это фантастическое видение было игрой света и тени.
Именно в то кошмарное лето 1918 года я услышал по телефо-
ну взволнованный голос Зинаиды Гиппиус. Прибирая на кухон-
ных полках, она обнаружила кусочек пирога, который пролежал
там, должно быть, несколько лет. Его немного погрызли крысы,
сказала она, но можно этот пирог подогреть и сделать съедоб-
ным. Она пригласила меня отведать этого редкого деликатеса.
У Мережковских еще оставалось с допотопных времен немного
сахара и чая, и Зинаида подала настоящий старомодный чай с тем
самым драгоценным пирогом. Я старательно гнал от себя мысль,
что до меня его ели крысы.

28
Согласно российской системе мер, 12 фунтов составляли приблизитель-
но 5 килограмм.
Глава 4
ИСХОД

Осенью 1918 года я решил уехать из России. Ближайшей це-


лью был Киев, столица Украины. Я обратился в Иностранный
отдел Народного комиссариата внутренних дел РСФСР с проше-
нием о выдаче мне заграничного паспорта, и в августе 1918 года
получил драгоценный документ, в котором значилось: «Предъя-
витель сего, гражданин Российской Советской Федеративной
Социалистической Республики Николай Леонидович Слонимский,
родившийся 15 (27) апреля 1894 г. в Санкт-Петербурге, в возра-
сте 24 лет, отбывает с целью организации концертов на Украине,
проездом через Чернигов и Оршу, и пробудет там три месяца,
после чего вернется в Петроград». Прошло много времени, точ-
нее семнадцать лет, прежде чем я снова увидел Петроград. Город
уже был переименован в Ленинград.
По дороге на вокзал я купил несколько бутербродов — хлеб
с мякиной, кусочки воблы. Уже несколько недель это была основ-
ная пища петроградцев — с тех пор как была найдена куча замер-
зшей воблы в одном из брошенных товарных составов. Благодаря
сильным холодам рыбка хорошо сохранилась и не представляла
опасности для здоровья. Я взял пару таких бутербродов, заплатив
по 75 копеек за каждый...
Одним из самых разрушительных условий сепаратного мирно-
го договора с Германией, подписанного советским правитель-
ством в Брест-Литовске в марте 1918 года, было образование
независимой Украинской Республики. Под руководством бывшего
царского генерала Скоропадского (говорящая фамилия, как пока-
зала история) украинское государство существовало исключитель-
но милостью германской оккупационной армии. Так, именно
немецкий комендант пограничной железнодорожной станции на
границе России и Украины поставил чрезвычайно важную печать
в моем паспорте, приписав готическими буквами: "Eine Persone
darf nach Kiew hinreisen" — одной персоне разрешается просле-
довать в Киев.
У моей семьи были друзья в Киеве, в том числе еврей-про-
мышленник Даниил Балачовский, владевший единственным «не-
боскребом» в городе, величественным зданием в полных шесть
этажей, гордостью которого был лифт с ручным приводом. При-
ехав в Киев, я разместился именно в этом доме. Балачовский был
другом Скрябина и устроил для него несколько концертов в Ки-
еве. После смерти Скрябина в 1915 году его вдова Татьяна и трое
детей — Ариадна, Юлиан и Марина — переехали в Киев и заняли
несколько комнат в этом же доме. Вскоре к ним присоединился
Борис Шлёцер, брат Татьяны. Юлиан унаследовал гениальное
дарование отца. Ему едва исполнилось десять лет, когда он напи-
сал пьесы для фортепиано в духе последних опусов Скрябина.
В Киеве ему давал частные уроки директор консерватории Гли-
эр. Трагедия оборвала эту юную жизнь. В июне 1919 года Юли-
ан поехал на школьный пикник на днепровский остров. Поздно
вечером дети и воспитательница вернулись, но Юлиана с ними
не было. Никто не смог его найти в темноте. Отправили поиско-
вый отряд, к которому присоединился и я. Почти семьдесят лет
прошло с той ночи, а перед глазами все стоит печальная сцена,
неизгладимо врезавшаяся в память. Мы нашли тело Юлиана
в бухточке, где мелководье резко обрывалось, переходя в яму. Ры-
бак привязал веревку к шее мальчика и вытащил его на берег;
тело было похоже на длинную тощую рыбу, а ступни оставляли
маленькие водовороты.
Похороны Юлиана прошли по полному русскому православно-
му обряду, Глиэр произнес надгробную речь. Трагедия усугубля-
лась тем, что, когда Юлиан утонул, его мать была в Москве
и известить ее было невозможно, так как телеграф не работал.
Она приехала неожиданно, и сообщить о случившемся поручили
ее брату Борису. Он повторял мученическим голосом: "Mais поп!
Mais поп!"29 Пытался ли он отдалить трагическую новость этим

29
Да нет же! Да нет же! (Франц.)
тщетным отрицанием? Татьяна вернулась в Москву, где умерла
два года спустя. Шлёцер отправился в Крым, а затем уехал в Па-
риж. Ариадна Скрябина рассталась с жизнью, когда Францию
оккупировали нацисты. Она была связной Сопротивления. Мари-
на тоже уехала во Францию, где и осталась жить.
В Киеве я получил работу аккомпаниатора на вокальном отде-
лении консерватории за двенадцать рублей в час в украинской
валюте. Меня также удостаивал своим посещением Глиэр, и я
брал у него уроки композиции. Отделение вокала возглавлял зна-
менитый тенор Николай Фигнер, друг Чайковского, исполнивший
одну из главных партий на премьере его оперы «Пиковая дама».
Я с трепетом аккомпанировал певцу в драматической арии «Что
наша жизнь? Игра!» Я знал наизусть каждую интерлюдию и каж-
дый речитатив этой оперы. Когда Фигнер умер, я все еще рабо-
тал в Киевской консерватории. Как сейчас отчетливо вижу его
тело, иссушенное смертью.
В Киеве и его окрестностях бушевала Гражданская война.
С 1918 по 1920 год город семнадцать раз переходил из рук в
руки, и нужна была большая осторожность, чтобы не нарушить
постоянно меняющиеся правила поведения и идеологические
установки. Я выработал особую степень виртуозности в жонгли-
ровании разнообразными документами, подходящими как для
большевиков, так и для Белой армии и различных украинских
националистических отрядов. Единственной кликой, к которой
я никак не мог приспособиться, была банда украинских анархи-
стов, известная как армия зеленых. Они воевали и против Крас-
ной, и против Белой армии, а их политический девиз отличался
классической простотой: «Бей жидов! Спасай наши души!» Зеле-
ные ввели довольно простой тест для выявления евреев: подозре-
ваемые должны были правильно выговорить слово «кукуруза».
Тех, кто не мог произнести «р», как русские или украинцы,
предавали мечу. Бориса Шлёцера, ненадолго попавшего к ним
в руки, подвергли этому тесту, потому что зеленые уловили в нем
сходство с евреем. В его жилах не текло ни капли еврейской
крови, и он прошел тест «кукурузой», потому что мог выговари-
вать «р» a la franfaise 30 .

30
На французский манер (франц.).
По иронии судьбы прецедент этого смертного суда можно
найти в Библии — в Книге Судей:
5. И перехватили Галаадитяне переправу чрез Иордан от Ефрем-
лян, и когда кто из уцелевших Ефремлян говорил: «позвольте мне пе-
реправиться», то жители Галаадские говорили ему: «не Ефремлянин
ли ты?» Он говорил: «нет».
6. Они говорили ему: «скажи: шибболет», а он говорил: «сиббо-
лет», и не мог иначе выговорить. Тогда они, взяв его, закалали
у переправы чрез Иордан. И пало в то время из Ефремлян сорок две
тысячи.
После поражения Германии в ноябре 1918 года и краха Скоро-
падского Киев был захвачен бандой украинского националиста
Петлюры, который 6 декабря 1918 года триумфально вошел в
столицу. Он немедленно приказал хозяевам магазинов под стра-
хом ареста сменить русские вывески на украинские. Киевляне
изощрялись в остроумии, придумывая перевод для слов, не суще-
ствующих в украинском языке: фотография стала «рисованием
морд», автомобили — «самоходами», а пишущие машинки пре-
вратились в «пальцетыкалок». Петлюровский военный контроль
над Киевом был слабым. Однажды мы обнаружили, что город
захвачен внешним врагом в странной униформе и говорящим на
языке славянского происхождения, но не по-русски и не по-укра-
ински. Захватчиками оказались польские солдаты, которые про-
сто сели в пустой поезд и проехали пару сотен миль на восток —
до Киева. У поляков не было резона оставаться в Киеве, и вско-
ре они на том же поезде уехали обратно в Польшу.
После такой странной интерлюдии в город вошли большеви-
ки, которые заняли Киев в феврале 1919 года и начали поиски
подходящих мест для проживания. «Небоскреб» Балачовского
был очевидной находкой. Однажды в дом заявился отряд крас-
ных. Всем нам бесцеремонно приказали убираться прочь. Выгля-
дели пришельцы на удивление не по-военному: у командира в
руках была теннисная ракетка, а весь его вид предполагал скорее
приятное времяпрепровождение, чем исполнение воинских обя-
занностей. К тому же они были явно не прочь вступить в фило-
софские дебаты о сохранении отдельными гражданами нейтрали-
тета в Гражданской войне. Я обратил их внимание на то, что наш
дом — пристанище художников и интеллектуалов и что советское
правительство всегда благоволило к людям искусства и науки.
Большевики парировали, заметив, что интеллектуалы там или нет,
а «небоскреб», очевидно, является капиталистической собствен-
ностью, которая принадлежит народу. Чтобы выиграть время,
я решился на дерзкий шаг — направил телеграмму Ленину, Пред-
седателю Совета Народных Комиссаров: «В то время как в Мос-
кве воздвигают памятник великому композитору Скрябину, совет-
ские военные выселяют его семью из киевской квартиры. Взываю
к Вашей защите». Я подписался «Генеральный секретарь Обще-
ства имени Скрябина» (мы организовали его именно для таких
непредвиденных обстоятельств). Дошла ли моя телеграмма до Ле-
нина и побудила ли его к каким-нибудь шагам, сказать не могу,
но большевики-теннисисты больше не появлялись.
Той памятной зимой 1918-1919 годов «небоскреб» Балачов-
ского превратился в пансион для самой разнообразной публики.
По политическим убеждениям она варьировалась от бывших
монархистов до левых социалистов и террористов. На краткое
время там останавливалась морганатическая жена (вероятно, став-
шая уже вдовой) великого князя Михаила со своей дочерью —
моей бывшей ученицей — и англоговорящим сыном. Среди гос-
тей оказался бывший министр юстиции Временного правитель-
ства Переверзев, который в июле 1917 года выдал ордер на арест
Ленина. Жил в «небоскребе» и член еврейского Бунда31, лично
повесивший двойного агента Гапона — революционного попа,
который вел демонстрантов к Зимнему дворцу во время неудав-
шейся революции 1905 года, одновременно служа информатором
царской охранки. Еще там был член Учредительного собрания,
столь грубо разогнанного Лениным.
В доме жили пианисты, скрипачи и певцы, которым богатый
хозяин покровительствовал в лучшие времена. Постоянно бывал
Глиэр. Великолепный молодой пианист Александр Дубянский
нарушал спокойствие бурным исполнением фортепианной сона-
ты Шимановского. Когда в 1919 году Белая армия взяла верх, его
арестовали, заподозрив в нем коммуниста, и несколько дней про-

31
Бунд — Всеобщий еврейский рабочий союз, социал-демократическая орга-
низация российских евреев.
держали в тюрьме. Я навестил его и передал газету, где подчер-
киванием отдельных букв указал имя человека, которого подозре-
вал в доносе, и посоветовал быть осторожным в словах. Это была
довольно элементарная шифровка. Прямо под носом у тюремщи-
ка я сказал Дубянскому, что нужно читать подчеркнутые буквы.
Увы, в апреле 1920 года он застрелился из-за неразделенной стра-
сти к замужней женщине. Ему едва исполнилось двадцать лет.
В нем погиб великий пианист. Русские критики сравнивали его
с Антоном Рубинштейном по виртуозности техники и поэтично-
сти исполнения. Особенно впечатляли его громовые октавные
пассажи в басу. Бывало, он демонстрировал силу мизинца, уда-
ряя им по моему лбу: было действительно больно!
Среди пестрой толпы политиков и артистов, расположившихся
в «небоскребе», был и великий русский философ Лев Шестов,
брат жены Балачовского. В разгар Гражданской войны он продол-
жал писать свои глубокие философские эссе, в которых позити-
визм сочетался с дразнящим взглядом в неопределенность. Раз-
мышляя, он в удивительном озарении осознал теоретическую
возможность того, что кипящая вода внезапно замерзнет, если
ее молекулы отвергнут законы вероятности. Настоящая фамилия
Шестова была Шварцман, его семья владела небольшими фабри-
ками в Киеве и других местах. Когда большевики спалили мага-
зин Шварцманов, Шестов с верхнего этажа «небоскреба» фило-
софски взирал на его уничтожение. С точки зрения большевиков,
он был «недобитым буржуем». Такое социальное положение
было не менее опасно при Советах, чем положение еврея под
властью Белой армии, вошедшей через некоторое время в Киев.
Для белых генералов большевики отождествлялись с еврея-
ми. Троцкий как главнокомандующий Красной Армии был ев-
реем Бронштейном, цель которого заключалась в уничтожении
русских. Следовательно, русские имели полное право ответить
уничтожением евреев. Банды солдат Белой армии во главе с
офицерами в форме методично обходили еврейские дома Киева.
Они звонили в дверной колокольчик и, прежде чем приступить
к убийствам, вежливо осведомлялись, живут ли здесь евреи. Они
расстреливали всех подряд, не щадя даже малых детей. За три
дня киевского погрома газеты покрылись сообщениями в чер-
ных рамках о гибели целых семей. Обычно текст был таким:
«Родственники и друзья с глубоким прискорбием извещают о вне-
запной кончине Самуила, Руфи, Хайды, Сони, Давида, Даниила
и Марка Розенштейнов».
Киевские евреи не могли защитить себя силой оружия и при-
думали способ обороны, почти библейский по своей изобре-
тательности и простоте. Вооружившись кастрюлями и сково-
родками, они собирались во дворах своих домов и устраивали
настоящий концерт, грохоча ложками по посуде в жутком контра-
пункте. Большие железные сковороды гудели, как гонги, а сто-
ловое серебро добавляло громкий перезвон в высоком регистре.
Поразительно, но этот импровизированный гам отпугивал трусо-
ватых погромщиков, у которых не было официальных приказов
на убийство, а поддержки от регулярной Белой армии они ожи-
дать не могли.
В моем паспорте в графе «вероисповедание» было указано
«православный», но белые, как и Гитлер спустя поколение пос-
ле них, оценивали евреев больше по этническому происхождению
и типичной внешности, нежели по вероисповеданию. Было реше-
но, что самым разумным для меня будет покинуть бросающийся
в глаза особняк Балачовского, и я нашел приют в маленьком доме
под Киевом, принадлежавшем семье Шестова.
Шестов был женат на нееврейке, а две их дочери, Татьяна
и Наталья, были светловолосыми, совершенно русскими на вид
девушками. Им доверили при угрозе отражать нападение зверей.
Но и там я не был в полной безопасности. Однажды к дому
подъехал казак на коне и заорал: «Евреи есть?» Вышла Татьяна
и заверила его, что в доме евреев нет. На казака явно произвела
впечатление ее русская внешность, и он объяснил извиняющим-
ся тоном: «Я не хотел ничего плохого, мадам, просто собирался
убить несколько евреев».
Антисемитская литература существует в изобилии, но трудно
найти сочинение, равное по своей свирепости статье, появившей-
ся в киевской газете за подписью Шульгина — бывшего члена
царской Думы. Она называлась «Три дня страха» и сообщала, что
евреи Киева получили по заслугам за войну против России. Осо-
бенно подчеркивалось с почти ученой точностью, что большин-
ство в Совете Народных Комиссаров были евреями. По иронии
судьбы два десятилетия спустя всем этим евреям — членам боль-
шевистской партии — было суждено погибнуть во время масш-
табной сталинской чистки! Если бы Шульгин дожил до тех лет
и увидел осуществление великого сталинского плана, он, навер-
ное, приветствовал бы Сталина как освободителя и поступил бы
так же, как его коллега по Думе монархист Марков, перешедший
к большевикам после Второй мировой войны и появившийся
в качестве полноправного депутата на съезде Коммунистической
партии. Перемену своих убеждений он объяснял тем, что пусть
и с опозданием, но все же распознал в Сталине настоящего за-
щитника русских национальных интересов.
Ближе к концу оккупации Украины Белой армией моя мать
проделала путь до Киева и присоединилась ко мне в гостеприим-
ном «небоскребе» Балачовского. Прислушиваясь к дельным ука-
заниям своего инстинкта самосохранения, она привезла целый
чемодан довоенных товаров: старых кружев, атласных тканей,
тонкого постельного белья и других вещей, ставших в революци-
онное время редкостью. Она обменивала эти сокровища на еду,
которой в украинских селах было предостаточно.
Будучи эгоцентричной, мама обижалась на меня за то, что я
провожу большую часть времени с Шестовыми, а не с ней. Она
разыграла психологический гамбит. По его условиям, она ни при
каких обстоятельствах не станет вмешиваться в мою жизнь, если
я сопровожу ее до Ялты, где передам на попечение сестры
Юлии. Прямого пути до Ялты из Киева не было, так как на про-
межуточной территории хозяйничали банды зеленых, и нам при-
шлось ехать на восток, а уж только затем к югу — через Ново-
российск. Благодаря собственным усилиям, в октябре 1919 года
мама получила для нас двоих разрешение проследовать на сани-
тарном поезде до Харькова, что примерно в трехстах милях к во-
стоку от Киева. Наше путешествие длилось двенадцать дней.
Иногда поезд стоял часами, но эти остановки только приветство-
вались, потому что к вагонам бросались деревенские бабы, пред-
лагая невероятные в то время деликатесы: яйца, белый хлеб, мас-
ло, свежее молоко и вкуснейшие домашние котлеты в обмен
на мануфактуру, особенно дамское белье и цветные ленты.
У мамы был, похоже, неистощимый запас всего этого, так что
нам не пришлось голодать в долгом пути. Мама щедро делилась
едой с другими пассажирами. На вагоне все еще сохранилась
старая надпись: «24 человека, 6 лошадей». Вообще-то в нем было
тридцать два человека, зато ни одной лошади.
Поезд пыхтел дальше, время от времени делая остановки без
каких-либо видимых причин. И вдруг локомотив, казалось, выдох-
нул последнее отчаянное кольцо черного дыма. Мы только что
добрались до маленькой железнодорожной станции. Я взглянул на
вывеску: Путивль! Город князя Игоря, откуда он выступил, чтобы
сразиться со вторгшимися половцами. Почудилось, будто я услы-
шал экзотические звуки Половецких плясок из оперы Бородина.
Но станционные платформы Пугивля были пустынны — ни белых,
ни красных, ни зеленых. Я быстро просмотрел свою коллекцию
охранных документов. Который из них предъявить, если откуда ни
возьмись явится солдат? При данных обстоятельствах ошибка
могла стоить жизни. Но все было тихо в этом историческом мес-
течке. Показался машинист паровоза, пошел по поезду, объявляя
пассажирам, что больше не осталось топлива и что если мы хотим
продолжить путешествие, придется идти собирать дрова в ближай-
шем лесу. Мы послушно согласились, паровоз получил должную
порцию древесной пищи, и поезд несмело двинулся дальше.
В Харькове на вокзале нам сказали, что придется подождать
пару дней, пока не придет поезд до Новороссийска — там мы
сможем взять билет на пароход до Ялты. Следующие два дня
и три ночи мы провели на скамьях в зале ожидания. Постоянно
сновали продавцы съестного, и можно было перекусить.
С вынужденной обстоятельствами решимостью я стал убеж-
дать начальника станции, чтобы он позволил нам с матерью ку-
пить плацкартные билеты из брони, гарантирующие отдельные
места. Находясь в зоне белой оккупации, я тряс перед начальни-
ком впечатляюще составленной бумагой от Киевского общерус-
ского национального центра, в которой я назывался его спецупол-
номоченным, направляющимся по делам в Ялту, и содержалась
просьба к местным властям оказывать мне всевозможное содей-
ствие. Удостоверение штатного работника Киевской государствен-
ной оперы, выданное мне Всеукраинским отделением изящных
искусств, было еще одним подкрепляющим документом. Началь-
ник станции сдался под натиском моей назойливости и выдал
драгоценные билеты, за которые я заплатил теми украинскими
деньгами, что накопила мать, продавая свои товары.
Путешествие из Харькова в Новороссийск проходило на удив-
ление гладко. Проводник взял наши плацкартные билеты. Мама
удобно расположилась на нижней полке, а я занял самую верх-
нюю (в русских спальных вагонах было три ряда полок). Со сво-
его насеста я наблюдал за правоверным евреем с бородой и его
полногрудой супругой, у которых тоже были плацкартные места.
Вошла группа белых офицеров. Они одарили еврейскую пару
презрительными взглядами. «Посмотрите на них,— рявкнул
один,— эти жиды ведут себя так, будто весь поезд принадлежит
им». Затем он подошел к местам, занимаемым евреями, и прика-
зал им отдать свои плацкартные билеты. Они тут же повинова-
лись. Другой офицер сказал: «Я беру эту женщину!» Бородатый
еврей заволновался. «Пожалуйста, не забирайте мою жену,—
умолял он,— мы сходим на следующей остановке. Если вам нуж-
ны деньги или драгоценности, только скажите. Мы будем рады
услужить русским офицерам-патриотам». Белые, не обращая ни-
какого внимания на мольбы бедняги, бесцеремонно потащили
женщину с собой. Вошел проводник, чтобы проверить плацкарт-
ные билеты, которые теперь уже были у офицеров. Он был ис-
пуган и не сказал ни слова о том, действительны ли их билеты.
Шли часы. Уже было темно, когда женщина вернулась на свое
место. Ее блузка была разорвана, волосы растрепаны, глаза мок-
рые от слез. Ее муж поднялся и отвел ее в конец вагона. Скоро
офицеры сошли с поезда, но еврейская пара больше не осмели-
валась заявлять о своих правах на плацкартные места.
Я опасался за мать, по-прежнему занимавшую гарантирован-
ное билетом место. Бросался в глаза висевший у нее на цепочке
золотой крестик, который она время от времени нервно теребила.
У себя на третьей полке я был вне поля зрения мародерствующих
офицеров. До Новороссийска неприятностей больше не случи-
лось. Сойдя на вокзале с поезда, я был поражен видом пальм,
выстроившихся в ряд по краям широких аллей субтропического
курорта. Раньше мне никогда не доводилось видеть пальмы, кро-
ме как в ботаническом саду. Я сделал все приготовления для пу-
тешествия в Крым по морю. Конечно, свободных кают не было,
но мы могли устроиться на палубе, дышать свежим морским воз-
духом, а ночь провести под усыпанным звездами небом. В этих
широтах Полярная звезда находится довольно низко над линией
горизонта, и из-за него всплывают незнакомые южные созвездия.
Через пять дней мы добрались до Ялты. Мы не могли сообщить
Юлии о нашем приезде, так как телеграф практически уже
не существовал, однако Ялта была заполнена знакомыми лицами
из Петрограда и Киева. Мы без труда нашли где остановиться,
а на следующий день разыскали Юлию.
Я восстановил связи с несколькими певцами, которым преж-
де аккомпанировал в Киеве и которые по счастливой случайности
оказались в Ялте. Многие из них были евреями, но белые влас-
ти в Крыму, по сравнению с киевскими, оказались менее антисе-
митскими, возможно потому, что в Крыму жило очень немного
местных евреев. Несколько моих знакомых музыкантов прибыль-
но устроились в полуразрушенной лачуге, высокопарно называв-
шейся Ялтинской консерваторией, и я вскоре пополнил их ряды.
Мягкий ялтинский климат освобождал меня от необходимости за-
ботиться об одежде и обуви. Моя одежда обветшала настолько,
что была готова вот-вот развалиться. Оставалась одна-единствен-
ная рубашка, да и та была порвана на спине. Чтобы постирать ее,
я протягивал через дырку веревку, завязывал ее и опускал рубаш-
ку в водоворот у водяной мельницы. Вещь отстирывалась лучше,
чем у любой профессиональной прачки, и под крымским солнцем
высыхала через секунду. У моих носков отсутствовали пятки,
а единственная пара туфель была без подошв, так что, когда шел
дождь, он шел и в моих туфлях. Как-то раз пролетел дикий слух,
будто на забытом складе обнаружили партию носков, но не цель-
ных, а только пяток. Я бросился туда и добыл несколько пяток из
надежной ткани довоенного производства. Закрыв дыры в цент-
ре подошвы своих туфель кусками крепкого картона и надев но-
воприобретенные водонепроницаемые пятки от носков, можно
было чувствовать себя вполне комфортно даже во время дождя.
В Ялте я прошел курс основ экономики. Шанс на выживание
был только у тех, кто умел зарабатывать ручным трудом или раз-
влекать. Поэтам, философам, математикам и профессорам нужно
было либо осваивать полезное ремесло, либо погибнуть. Неко-
торые быстро нашли себе применение в качестве уборщиков,
дворников, носильщиков и чистильщиков обуви. У меня вызвало
немалое удивление то, что в Ялте — последнем прибежище раз-
громленной армии — было так много людей, желавших, чтобы
им начистили обувь до блеска. Ремесло процветало. У бывших
профессоров и разнообразных интеллектуалов даже появилось
своеобразное чувство гордости за свой непритязательный труд.
Выпускник математического факультета получил работу служи-
теля общественного мужского туалета и очень гордился порядком
в своем хозяйстве. Он показывал, с какой тщательностью разре-
зает местные газеты на геометрически правильные квадраты
(ведь он был математиком!) и сколь аккуратно подвешивает их
на гвоздике, да так, чтобы их легко можно было потом достать
(во время Гражданской войны в России нечего было и думать
о туалетной бумаге). У него хватало политической смекалки сле-
дить за тем, чтобы в газетах, используемых подобным образом,
не было портретов главнокомандующего белых генерала Деники-
на или его преемников генерала Врангеля и адмирала Колчака:
выставление напоказ изображений таких личностей, висящих на
крючке около унитаза, могло быть сочтено намеренным оскорб-
лением достоинства армии.
Умирающий зверь — самый свирепый. Роковое слово «эва-
куация» уже произносилось в Ялте совершенно открыто, когда
местный комендант генерал Слащев решил показать силу. Он рас-
клеил большие плакаты, которые гласили, что все годные к воен-
ной службе мужчины от семнадцати до шестидесяти лет, не име-
ющие при себе призывной повестки, могут быть расстреляны
на месте, и заявил: «Я возьму этот грех на душу». Кроме того,
он приказал немедленно казнить всех, кого подозревали в симпа-
тиях к коммунистам, и приводил свои угрозы в исполнение с те-
атральным блеском. Ранней весной 1920 года прекрасный ялтин-
ский пляж представлял странное зрелище. Телеграфные столбы
вдоль дороги, идущей параллельно пляжу, были превращены
в импровизированные виселицы, а на ветру нелепо раскачивались
тела молодых мужчин и женщин с надписью «красный» на гру-
ди. Аркадий Аверченко, один из наиболее известных юмористов
дореволюционной России и ярый антибольшевик, напечатал в ял-
тинской газете аллегорический рассказ в духе юмора висельника.
В нем он описывает себя, праздно прогуливающегося безветрен-
ным днем вдоль широкой аллеи, по краям которой выстроились
в ряд прекрасные кипарисы. Внезапно он осознает, что вместо
ветвей на деревьях — тела мужчин и женщин. От наказания
за дерзость спасла Аверченко лишь его репутация. К тому време-
ни насквозь пропитанный алкоголем и одурманенный кокаином
генерал Слащев был снят с поста. Примечательно, что после не-
избежного краха он перекинулся к Советам, улетел в Москву
и провозгласил себя социалистом. Большевики выжали из него
все, что только было возможно, а потом расстреляли.
Осознав всю изменчивость фортуны сражавшихся в Граждан-
ской войне армий, я твердо усвоил одно: лучше всего пассивное
сопротивление властям. Это правило хорошо работало, но ситу-
ация в Ялте стала для меня критической: мне исполнилось двад-
цать пять и, соответственно, я подлежал всем тем ужасным ка-
рам, что были обещаны убийцей Слащевым. Я сообщил, в какой
попал переплет, Льву Сибирякову — бывшему оперному басу
императорской оперы, которому я аккомпанировал на различных
местных концертах и у которого (хотя он тоже был евреем с на-
стоящей фамилией Спивак) имелись большие связи в высших
кругах Белой армии. Когда я рассказал ему о своей проблеме,
он вдруг впал в истерику. «Милосердный Боже! — послышались
рыдания.— Почему, ну почему Сибиряков...» (у него была при-
вычка обращаться к себе в третьем лице) «...почему в доверше-
ние ко всем несчастьям он должен видеть, как у него на глазах
расстреляют его аккомпаниатора?» Эта литания звучала, как ария
из оперы Верди. «Уходите!—закричал он.— Вы привидение,
труп, мертвец!» Затем резко изменившимся голосом посетовал:
«И где я теперь найду другого аккомпаниатора?»
После неудачной попытки заручиться поддержкой Сибиряко-
ва помощь неожиданно пришла от Юлии. Она иногда писала для
ялтинской монархической прессы и потому была в хороших от-
ношениях с гражданскими властями Белой армии. Несмотря на
свой незаурядный ум, она серьезно уверовала в божественность
Российской монархии. В одной из своих статей, описывая исто-
рическое противостояние главы Временного правительства Керен-
ского и бывшего царя, она сделала довольно неординарное заяв-
ление: «Керенский представлял государственную власть, в то
время как Царь был лишен всех своих прав. Однако было ясно,
что Керенский — не более чем мелкий адвокат, наслаждающийся
кратким периодом господства, в то время как на Императоре бла-
годать помазанника Божьего».
В 1918 году во время краткой большевистской интерлюдии
в Ялте Юлия просила отдел культуры Красной армии о снисхож-
дении к царскому генералу, над которым нависла угроза ареста.
Теперь этот генерал занимал важный пост в Белой армии. Юлия
добилась у него аудиенции и без обиняков заявила: «Год назад
я спасла вас от большевиков, а сейчас прошу спасти моего бра-
та от ваших людей». Генерал выслушал Юлию с участливым вни-
манием. Узнав, что только я служу опорой своей матери в Ялте,
он осведомился, подавал ли я прошение об освобождении от во-
енной службы как единственный сын. Конечно, я не был един-
ственным сыном — у меня ведь остались два брата в Петрогра-
де, но Юлии хватило ума не упомянуть об этом. Генерал черкнул
на бумаге несколько слов, поставил официальную печать и вру-
чил документ Юлии. Мне надлежало явиться в местную при-
зывную комиссию. Все прошло без сучка и задоринки: удалось
получить чрезвычайно важный документ об освобождении от во-
енной службы, и, таким образом, меня нельзя было ни аресто-
вать, ни казнить. Сибиряков был вне себя от радости, когда я ему
рассказал о счастливом разрешении проблемы. «Вы будете сно-
ва мне аккомпанировать?» — забеспокоился он.
Богатые евреи, бегущие из Петрограда на юг, в Москву или
Киев, подвергались двойной опасности — как капиталисты на
территории, занятой Советами, и как евреи при власти белых.
Но и большевики, и белые генералы были достаточно осторожны,
чтобы не трогать иностранцев. С учетом этого группа предпри-
имчивых личностей открыла в Киеве бразильское консульство,
якобы получив аккредитацию из Рио-де-Жанейро, и преспокойно
приступила к выдаче бразильских паспортов, обладатели которых
могли отправляться за границу. Казалось бы, власти — как боль-
шевистские, так и антибольшевистские — должны были сообра-
зить, что внезапное возникновение и необыкновенное размноже-
ние бразильцев на Украине вызвано искусственно, но хорошая
взятка в нужном месте быстро усыпляла все подозрения.
Не так экзотично, но с тем же успехом действовало и латвий-
ское консульство, открывшееся в Ялте в начале 1920 года, когда
правление Белой армии приближалось к финалу. Было удиви-
тельно, сколько латвийцев, защищенных от ареста новенькими
паспортами суверенной Латвийской республики, прохаживалось
по улицам Ялты в худшие времена кровавого разгула генерала
Слащева.
Вполне возможно, что ни бразильское, ни латвийское прави-
тельства понятия не имели о мошенниках, орудующих от их
имени, но были и такие государства, которые открыто продава-
ли свое гражданство апатридам. Часть русских эмигрантов полу-
чила паспорта, выданные на законных основаниях правитель-
ством Гондураса, обещавшим самый вожделенный приз — визу
в США. Все, что требовалось,— это оплатить чек в сто долларов,
выписанный непосредственно на имя президента Республики
Гондурас, и в считанные дни новехонький паспорт был у вас
в руках. Другим любопытным вариантом было гражданство Рес-
публики Гаити, которым в 1920 году в Париже торговали напра-
во и налево. Несколько русских скрипачей и пианистов уехали
в США по гаитянским паспортам и были поражены, когда из рас-
спросов иммиграционных властей выяснилось, что Гаити — стра-
на негритянская. Им и не нужно было прибегать к таким улов-
кам: для всех артистов на въезд в США отсутствовали какие-либо
ограничения.

Получив в Ялте охранный документ от военных властей,


я сделал решительную попытку выбраться из Крыма, из Рос-
сии — белой ли, красной или зеленой. Целью моих устремлений
был Париж, ставший центром русской эмиграции. Единственный
путь в Европу пролегал тогда через занятый англичанами Кон-
стантинополь. Я взял билет на небольшое судно, идущее под ту-
рецким флагом. Пароход был набит битком. Моя «отдельная ка-
юта» находилась на средней ступеньке трапа, ведущего с палубы
в машинное отделение. Чтобы застолбить эту самовольно захва-
ченную площадь, я поставил на ступеньку свой порядком потре-
панный чемодан, хранивший все мои земные сокровища: книгу
«Боги жаждут» Анатоля Франса, русский перевод «Основ психо-
логии» Уильяма Джеймса, еще несколько книг и ноты. Кроме
того, в моей собственности находилась изношенная шуба, совер-
шенно бесполезная в субтропических широтах. Над Черным
морем стояла мягкая погода, легкий западный ветерок нежно
обдувал нас. Я спал на ступеньке в полусогнутом положении,
но не чувствовал никакого неудобства. Утром можно было вы-
пить чашку чая с крендельком, а на ужин пассажирам давали
яйца вкрутую.
Русские деньги любой политической окраски больше не коти-
ровались, и я задался вопросом, что будет со мной по прибытии
в Константинополь. На корабле я завел знакомство с нескольки-
ми людьми, у которых в достатке имелись франки и фунты стер-
лингов. Они уверили, что у меня достаточно шансов на выжива-
ние во внешнем мире: в ресторанах и кинотеатрах постоянно
требовались музыканты.
Потребовалось десять дней, чтобы пересечь Черное море от
Ялты до Константинополя, хотя обычно на такое путешествие
уходит не больше двух суток. Стаи птиц над кораблем возвеща-
ли о приближающейся земле. Очнувшись после освежающего
сна, я увидел перед собой необыкновенную картину — дюжины
маленьких лодочек, нагруженных фруктами, хлебом, расфасован-
ными сосисками и большими ломтями сыра. Лодочники рас-
хваливали свой товар на французском, английском, а кое-кто и
на русском, предлагая соблазнительные угощения просто за гро-
ши — турецкие или английские. Увы, у меня не было действую-
щих здесь денег, поэтому пиршеством пришлось довольствовать-
ся сугубо визуально. Мои новые приятели на корабле купили
корзины фруктов, сыра и сэндвичей, а некоторые разделили эти
вкуснейшие вещи со мной.
Другое незабываемое зрелище: черный дым, идущий из труб
многочисленных пароходиков на Босфоре, такой вдохновляющий
после хиленького блеклого дымка, испускаемого русскими паро-
выми машинами. Чтобы высадить всех пассажиров и беженцев,
потребовалось полдня. Мы перешли в большой приемный зал,
где главными были турецкие, французские и английские чинов-
ники в сияющих униформах. На этот раз я без малейшего стра-
ха показывал все свои документы, включая советский паспорт.
Я был на свободной земле, и само слово «свобода» приобрело
теперь для меня буквальный смысл.
Переводчик спрашивал каждого русского беженца, что он или
она умеет делать. «Поэт»,— гордо заявил один, поднимая руку. «На-
лево»,— приказал чиновник. «Художник»,— сообщил другой. «Ма-
ляр?» — «Нет, современная живопись».— «Налево»,— прозвучала
команда. «Журналист»,— объявил следующий беженец. «Може-
те писать по-французски или по-английски?» — спросили его.
Он ответил отрицательно. «Налево!»
Дальше была моя очередь. «Пианист»,— сказал я. «Пианист?
Играете на фортепиано? Вы умеете читать ноты?» — спросили
меня почти с недоверием. Заново обретая чувство гордости
за собственные свершения и обрадованный возможностью объя-
вить всему миру о своем таланте, я сказал: «Я профессиональный
пианист. Я могу играть музыку по нотам, даже сложную музыку».
Хотел было сообщить, как Глазунов отозвался о моей игре в
Петербургской консерватории, но чиновник оборвал: «Направо!»
Еще несколько человек, умеющих играть на трубе или владею-
щих ручным ремеслом, присоединились ко мне с правой сторо-
ны, но путь большинства завершился слева. Сцена напоминала
картину Страшного Суда, с агнцами, отделяемыми направо, и коз-
лищами — налево. Я был агнцем, которому было определено
войти в Рай.
Оказавшись в новом мире, я был переполнен впечатления-
ми — зрительными, слуховыми, обонятельными. На полной ско-
рости проносились экипажи, а в них были запряжены лошади,
подобных которым я не видел целую вечность,— черные, белые,
серые, хорошо откормленные, бодрые и мускулистые. Даже запах
их помета говорил о животной силе. Одинокий автомобиль мед-
ленно проезжал мимо, изрыгая клубы бензинового дыма, как
будто излучающие энергию. У меня в кармане было двадцать
пять турецких пиастров монетами — подарок одного из моих
денежных знакомых по кораблю, и я остановился у прилавка,
увешанного аппетитными кренделями. Продавец посмотрел на
меня и сказал: «Ики бучук гуруш!» Я показал пальцем, что хочу
только один крендель, и протянул ему монету в десять пиастров.
Он вернул мне семь с половиной пиастров. По-турецки «ики
бучук гуруш», должно быть, значило два с половиной пиастра.
Крендель был очень сытный, и я наслаждался его сдобностью.
Единственный человек, которого я знал в Константинополе,
снимал номер в отеле «Парфенон». Это был один из моих рус-
ских знакомых, прибывший на предыдущем корабле. Отель нахо-
дился в Галате, нижней части города, примыкающей к берегу.
Я побродил вдоль Золотого Рога — пролива между Галатой и
азиатской половиной города, которая тогда называлась Стамбул
(теперь же весь город называется Стамбул или Истанбул), но ни-
как не мог найти нужный мне адрес. Обратился к усатому моло-
дому человеку космополитической внешности и спросил его
по-французски, где находится отель «Парфенон». «Парфенон? —
произнес он с неожиданным воодушевлением.— Парфенон? Ка-
ла!» Он взял меня за руку и коротким путем привел к обветша-
лому домику на берегу. Исходя из способа образования таких
слов, как «каллиграфия», я сделал вывод, что «кала» по-гречески
значит «хорошо»; греческий был вторым языком общения в Кон-
стантинополе. «Парфенон?» — еще раз спросил я его. Он помо-
тал головой и сказал: «Кала! Нэ!» Я был совершенно растерян,
поскольку не подозревал, что в знак согласия на Ближнем Вос-
токе поворачивают головой справа налево и что «нэ», которое
я принял за отрицание, означает на греческом положительный от-
вет. А кроме того, место, где оставил меня мой гид, вовсе не по-
ходило на гостиницу. Молодая девушка, совершенно нагая, сиде-
ла верхом на подоконнике и с необычайной сосредоточенностью
прихорашивала свои интимные места. На секунду оторвавшись
от своего занятия, она помахала мне рукой с самой дружелюбной
улыбкой. Казалось, она машет, чтобы я ушел, но, как затем вы-
яснилось, напротив — этот жест призывал подойти поближе.
Я приблизился, и девушка сказала: «Кала! Кала! Уна лира! Уна
лира!» Озадаченный, я пытался объяснить ей по-французски, что
не нуждаюсь в комнате, а хочу узнать, в этой ли гостинице оста-
новились мои друзья. Должно быть, она не поняла меня, потому
что сказала по-французски: "Cinquante piastres" 32 . Тут только до
меня дошло, что я попал не туда. «Parthena» по-гречески значит
«девушка», ведь Парфенон в Акрополе был храмом богини Афи-
ны-девы. Ковда я сказал «Parthenon» доброму греку, проводивше-
му меня в это место, он, вероятно, решил, что мне нужна женщи-
на. Но даже если бы я прельстился молодой «парфеной» в окне,
у меня не было пятидесяти пиастров, чтобы оплатить ее услуги.
В Константинополе было полно русских музыкантов, которые
постепенно установили монополию в местном музыкальном биз-
несе. Не прошло и дня, как я нашел работу аккомпаниатора

"Пятьдесят пиастров (франц.).


у пары русских танцоров в танцевальной студии. Плата была
пятьдесят пиастров за час — фантастические деньги, на которые
я мог купить двадцать кренделей! На пюпитре стояло переложе-
ние сюиты из балета Чайковского «Щелкунчик». Меня спросили,
могу ли я сыграть с листа. «Я знаю эту музыку наизусть»,—
ответил я в слабой попытке заявить о своем превосходстве,
но танцоры не обратили на это никакого внимания. Я показал
себя блестяще и был нанят ежедневно аккомпанировать той же
паре. В конце первой репетиции в мой карман легли пятьдесят
пиастров. Я прибавил их к тому, что осталось от моего первона-
чального капитала в двадцать пять пиастров, и в приподнятом на-
строении отправился в центр города. Увидев ресторан "Alliance
Frangaise"33, я смело вошел. К моему облегчению, там говорили
по-французски. Трудно поверить, но полный обед стоил всего
шестьдесят пиастров, и в него входил бокал красного вина.
На стойке на видном месте красовалась большая корзина, доверху
наполненная свежим французским белым хлебом, а над ней была
надпись: «Pain a volonte». Хлеб по желанию! Я взял два ломти-
ка, сел за столик, и официантка-француженка подала мне обед.
Чаевые не требовались и не принимались. Это тоже была удача,
так как у меня едва хватало денег, чтобы заплатить за еду.
В меню входил soupe a l'oignon 34 , парочка чудесных мясных кот-
лет с картофельным пюре, чашка кофе и кусочек сладкого пирога.
Не думаю, чтобы я когда-нибудь получал такое удовольствие от
еды, как тогда в "Alliance Franfaise". Тот обед вызвал у меня
почти эстетическое удовлетворение. Французский хлеб уже сам
по себе был произведением искусства.
Несколько первых константинопольских ночей я провел в ноч-
лежке по десять пиастров за ночь. Но вскоре фортуна поверну-
лась ко мне лицом. Я нанялся в русский ресторан играть в трио
со скрипачом и виолончелистом. Жалование платили колоссаль-
ное: пять турецких лир за вечер плюс настоящий русский обед

33
"Alliance Fran<?aise" («Французское содружество», франц.) — организация,
занимавшаяся пропагандой французской культуры за рубежом и преподавани-
ем французского языка иностранцам. Описываемый ресторан принадлежал этой
организации.
34
Луковый суп (франц.).
с борщом, изумительными котлетами и бланманже на десерт.
За игру сверх положенного времени после ужина мы получали
чаевые. Вспоминаю один восхитительный день, когда мы закон-
чили свою смену с четырнадцатью турецкими лирами у каждо-
го в кармане, отыграв с шести часов вечера до трех ночи.
Я переехал в милый домик на Рю Байрам, 37, в котором жила
греческая семья. На дверях была большая печатная вывеска "Ici
demeure une honnete famille" 35 , предупреждающая, что это не
публичный дом. В большинстве других зданий на Рю Байрам
размещались бордели. Позже я узнал, что гречанка, владевшая
нашим домом,— бывшая «мадам». Я платил ей семь лир в неде-
лю. На нее произвел впечатление мой высокий заработок, и она
сказала, что я должен жениться. У нее было две дочери, Нина и
Александрина, соответственно девятнадцати и восемнадцати лет.
Обе были по-гречески сочными брюнетками, но я не хотел обре-
менять себя опасными привязанностями. Вскоре обе обручились
с греками из Бейрута, обменявшись по почте фотографиями.
Как пианист в ресторанах и кинотеатрах, я зарабатывал до-
статочно, чтобы купить элегантный гардероб, пару кожаных ту-
фель, несколько рубашек, длинное белье (короткое тогда еще
не было в моде) и множество носков. Было странно носить ру-
башку, не разорванную на спине, и туфли, которые не протекали
в дождь. Кроме того, я купил настоящие зубную пасту, мыло и
бриолин для волос. Были еще и гастрономические удовольствия:
швейцарский шоколад и турецкий рахат-лукум. Но среди всей
этой роскоши я не забывал о своей первейшей цели в жизни —
стать знаменитым концертирующим пианистом, композитором
и писателем. Я сочинил Вальс-Босфор (Valse Bosphore), чтобы
восхвалить водный путь, на котором стоит Константинополь.
Отнес пьесу к печатнику, и через неделю у меня было сто миме-
ографических копий. Я стал издаваемым композитором!
Американские фокстроты были безумно популярны в Кон-
стантинополе 1920 года. В ресторанах я играл по печатным но-
гам классику этого жанра—«Дарданеллу» ("Dardanella"). Какая
песня подходила бы более для побережья Босфора, на проти-
воположной от Дарданелл стороне Мраморного моря? Я был

" Здесь проживает порядочная семья (франц.).


J 2 >41S
очарован ее синкопированной мелодией на фоне быстро бегущего
баса и решил написать свой фокстрот. Подобно «Дарданелле»,
у него была жизнерадостная синкопированная мелодия и обыч-
ная песенная форма со вступлением и припевом. Я дал ему пи-
кантное название на турецком языке: "Yok, yok, effendi" («Нет,
нет, милорд») — подразумеваемый ответ скромной турецкой де-
вушки на приставания мужчины. Я включил его под названием
«Старый фокстрот» в свой сборник «Минитюдов», вышедший
в Нью-Йорке через пятьдесят девять лет.
В качестве еще одного подношения великолепию Востока
я сочинил Танец Байрама (Danse du Bairam), в котором задумал
отразить религиозное неистовство мусульманского карнавала.
Пьеса изобиловала увеличенными секундами — интервалами,
обязательно присутствующими во всем восточном. Танец Байра-
ма, пожалуй, самое позорное мое произведение, но я его опубли-
ковал сначала in extenso36, а затем в сокращенном варианте, вы-
резав самые вопиюще восточные места. В такой стерилизованной
форме я вставил его в «Минитюды» под самооправдывающим
названием «Лжевосточный танец» (Danse du Faux Orient).
Помимо того что я праздновал возрождение своего бренного
тела, в Константинополе я проникся глубокой романтической
страстью к молодой русской танцовщице, которой нравилось,
когда ее называли Дженни. Как и большинство моих романов,
этот начинался нерешительно. Мы часами сидели на холодных
мраморных ступенях мечети Айя-София в Стамбуле, держась за
руки, разговаривая и читая русское издание «Основ психологии»
Уильяма Джеймса. Мы так и не закончили книгу.
Дженни придерживалась любопытного взгляда на романтиче-
ские отношения. Она считала их физическую часть презренной
и отвергала мои страстные притязания. Почему я поддавался на
ее отговорки? "Si jeunesse savait..." Если бы молодость знала...
Но был ли я молод? Вторая часть знаменитой французской пого-
ворки — "si vieillesse pouvait" 37 — не имела для меня никакого
смысла. Как можно быть неспособным любить? Недостатком мо-
лодости, по крайней мере в моем поколении, было не отсутствие
знания, а нерешительность в его применении. В муках моей amitie

36
Полностью (лат.).
37
Если бы старость могла.
amoureuse с Дженни я никогда не чувствовал себя jeune 38 , даже
несмотря на то, что наша близость была проникнута полным вза-
имным слиянием. Мы ели из одной тарелки, сплетали наши паль-
цы, когда шли вместе, сидели щека к щеке... Я мурлыкал эроти-
ческие строфы Пьера Луиса, положенные на музыку Дебюсси:
"Tant nos membres etaient confondus, que je devenais toi-meme"39.
У нас был такой ритуал: Дженни брала несколько лир из мо-
его, теперь приличного, дохода и добавляла к ним несколько пи-
астров из своего собственного заработка балерины гастролирую-
щей труппы. Затем деньги складывались в коробку с надписью
«для наших детей». Из какой-то болезненной причуды она звала
меня именем умершего ребенка — ее кузена Мумы. В моменты,
которые французы называют transports 40 , она упрекала меня в
попытке инцеста, так как «была моей матерью» (она настаивала
на этом), а я — «ее сыном». Она была щедра на излияния о сво-
ей бессмертной любви ко мне, но упорно повторяла, что это не
имеет ничего общего с физической страстью. Ей не хотелось слу-
жить инструментом удовлетворения моих сугубо физиологических
импульсов, и она часто говорила, что не будет возражать, если
я найду утешение с другой женщиной. Через несколько месяцев
она уехала в Болгарию, где поступила в балетную труппу, я пос-
ледовал за ней. Однако мой инстинкт самосохранения был до-
статочно сильным, чтобы прервать эту изощренную пытку.
Несколько лет спустя я встретился с Дженни в Париже. Теперь
она жила в mariage blanc41 с бывшим танцором Дягилевского ба-
лета, откровенным гомосексуалистом. Именно он написал мне
в 1963 году, известив о ее смерти. Жестокая подробность: в за-
вещании Дженни просила, чтобы плюшевого медведя, которого
я подарил ей в Константинополе и которого она хранила все эти
годы в память о наших романтических отношениях, похоронили
вместе с ней. Ее желание было исполнено в точности. На моги-
лу я послал розы.

38
Молодым (франц.).
39
«Так наши члены были сплетены, что становился я тобою» (франц.) —
фрагмент песни «Волосы» ("La chevelure") из цикла «Песни Билитис»
("Chansons de Bilitis", 1897).
40
Порыв чувств (франц.).
41
Фиктивном браке (франц.).
Мое пребывание в Константинополе и Софии было омрачено
гнетущей неопределенностью относительно судьбы матери.
С момента взятия Крыма большевиками все сообщение между
Россией и внешним миром было прервано. Прошло больше года
с тех пор, как мать исчезла в безмолвных просторах нашей Ро-
дины, прежде чем темная завеса приподнялась. Неожиданно при-
шло письмо от тети Зинаиды, добравшееся до меня из Риги.
Я узнал, что мама в безопасности, в Петрограде с двумя моими
братьями, и что тетя Изабелла направляется в Вену, чтобы соеди-
ниться со своим возлюбленным Jleo ван Юнгом. Она пережила
в Петрограде самые страшные годы голода благодаря еде, кото-
рую получала в оплату концертов. Особенно богатые дары пре-
подносили советские моряки из Кронштадта: картошку, хлеб,
масло, молоко и даже свежее мясо.
Изабелла завела нужные связи. Вышел в большие чины на
советском флоте бывший студент дяди Семена, взявший псевдо-
ним Раскольников в честь загадочного убийцы из романа Досто-
евского «Преступление и наказание». Один из учеников тети
Изабеллы по классу фортепиано, Дмитрий Тёмкин, занимал вы-
сокий пост в отделе музыки советского Комитета по делам ис-
кусств. Когда тетя Зинаида тяжело заболела, Изабелла обратилась
за помощью к Тёмкину. Он ухитрился достать для нее редкое
лекарство и — чудо из чудес — лошадь и экипаж, чтобы доста-
вить больную в госпиталь. Она выжила! Впоследствии Тёмкин
уехал в Голливуд, где превратился в исключительно успешного
композитора, сочинявшего музыку для фильмов.
Как только положение в России устоялось, тетя Изабелла при-
няла решение эмигрировать. Вена была ее вторым домом, ведь
она получила там образование и безукоризненно говорила по-
немецки. Когда она была маленькой девочкой, Брамс поцеловал
ее в лоб (высочайший знак внимания великого композитора к сла-
бому полу). Она была дружна с Артуром Шницлером. Несколь-
ко блистательных мужчин восхищались притягательной полнотой
ее форм. Феликс Зальтен, будущий автор знаменитого «Бемби»,
ставшего детской классикой42, объехал следом за ней всю Евро-

42
Всемирную известность принесла Зальтену повесть об олененке «Бемби»
(1923), по которой У. Диснеем в 1942 г. был снят одноименный мультфильм.
пу, но она и слышать не хотела его заверений в любви, неизменно
выбирая в любовники худшего из своих мужчин. Многие годы
она цеплялась за Лео ван Юнга, несмотря на его скандальное
непостоянство. В нашем семейном архиве сохранилось ее пись-
мо из Киева к тете Зинаиде от 1 октября 1898 года:
Ни одного письма от Лео, так что я решила не ехать в Вену пря-
мо сейчас. Мои чувства к нему не изменились, и если я буду нуж-
на ему хоть на минуту, я побегу к нему. Но я не могу и не хочу воз-
вращаться к той жизни, полной лицемерия, омрачавшего наши
отношения, когда мы были вместе. Сейчас моя злость, моя кошмар-
ная, дикая ревность исчезли, и я вспоминаю о нем только с нежно-
стью и любовью.
После окончания в России Гражданской войны тетя Изабелла
получила от советских властей разрешение на вывоз рояля фир-
мы «Бехштейн» — инструмента одной из лучших марок, извест-
ной своим «завуалированным» тоном и четкой артикуляцией.
В Вене она узнала, что Лео тем временем поселился со своей
ученицей. Униженная и шокированная, тетя Изабелла оставила
Вену и уехала в Берлин. Несмотря на экономический хаос, царив-
ший тогда в Германии, она с успехом набрала класс учеников,
а в 1923 году получила приглашение преподавать в Кёртисовском
музыкальном институте в Филадельфии. Так она перебралась
в Америку и обосновалась в Нью-Йорке, хотя раз в неделю езди-
ла в Филадельфию.
Лео ван Юнгу удалось уйти от нацистов в 1938 году: он уехал
в Ригу, в которой была большая немецкоговорящая колония.
Из Риги он написал тете Изабелле в Нью-Йорк с просьбой по-
мочь ему уехать в Америку. Но на этот раз она почувствовала, что
не может принять его. Он умер незадолго до того, как нацисты
вторглись в Россиюji оккупировали Ригу. Его последняя любов-
ница уехала в Нью-Йорк и стала экономкой у тети Изабеллы. Тем
временем у страдалицы Изабеллы возник другой несчастливый
союз — со скрипачом-эмигрантом из России. У них случались
яростные ссоры, ибо она обвиняла его в волокитстве.
Наконец с Россией установилось нормальное почтовое сооб-
щение. Мама писала мне объемистые письма. Она все так же
была полна внутренней энергии и жажды действия и получила
весьма завидную работу начальника одного из региональных
центров распределения продуктов питания ARA, организованной
Гербертом Гувером43. Это имя не так уж почитаемо в Соединен-
ных Штатах, но для тысяч русских во время страшного голода
1920-1921 годов оно было символом спасения. В знак благодар-
ности Советское правительство преподнесло Гуверу ценнейшее
собрание документов и периодики, рассказывающих о революци-
онном периоде российской истории. Это собрание, которое сей-
час хранится в Гуверовском институте в Стэнфорде, штат Кали-
форния,— важнейший источник, по которому в Америке изучают
Россию. В этом архиве есть одна примечательная фотография, на
которой русские крестьяне стоят на коленях перед сотрудниками
Американской администрации помощи, а за ними — пирамида
коробок, наполненных едой и предметами первой необходимос-
ти, с надписью «ARA». В последующие годы советские истори-
ки принижали значение филантропической инициативы Гувера.
Работа в ARA стала для моей матери той главой в книге ее
жизни, которой она гордилась больше всего. Многие годы она
хранила официальное удостоверение от 15 сентября 1921 года
с печатью «Американская администрация помощи в Петрограде».
В нем значилось:
Подательнице сего Фаине Афанасьевне Слонимской поручается
организация работы Американской столовой, расположенной в зда-
нии школы № 2 на улице Замятина города Петрограда. Вышеупомя-
нутая ответственна за надлежащее использование американского
продовольствия и за распределение продуктов на местах. Официаль-
ным властям надлежит оказывать вышеупомянутой всяческое содей-
ствие, необходимое ей для исполнения своих обязанностей.
Мама напоминала о своей работе у американцев всякий раз,
когда ей казалось, что дети недостаточно высоко ценят ее заслу-
ги. В одном из писем ко мне говорилось:
Как уполномоченному администратору Петроградского Американ-
ского продуктового центра и столовой мне пришлось иметь дело
с 400 непослушными детьми. Мне приходилось бегать из кухни на

43
ARA (American Relief Administration) — Американская администрация
помощи (1919-1923). Создана для оказания помощи европейским странам,
пострадавшим в Первой мировой войне. В 1921 г., в связи с голодом в Повол-
жье, деятельность ARA была разрешена в Советской России.
третьем этаже в столовую на первом, стараясь успеть к приходу лиф-
та с провизией в больших корзинах, чтобы проследить, как бы офи-
цианты не украли еду. Я работала с 9 часов утра до 6 вечера. Часто
у меня самой не оставалось времени на обед, и, рискуя уголовной от-
ветственностью, мне приходилось брать продукты с собой домой.
Михаил жил тогда у меня, и я, конечно, делилась с ним американской
едой, подогревая ее на печке, которую топила газетами, так как у нас
не было дров. Принимая во внимание то, что я выносила столько
детей, при моих «выпадающих внутренностях», как элегантно выра-
зилась тетя Изабелла, я часто падала от изнеможения, оставляя на
полу лужу крови. Михаил поднимал меня и укладывал на кровать.
Даже тогда, совершенно без сил, я должна была вставать, чтобы со-
ставить подробный отчет о продуктах, розданных за день. Если бы
количество полученных продуктов не соответствовало количеству
пищи, съеденной в столовой, меня могли бы обвинить в воровстве.
Это была тяжелая работа, но и вознаграждение было высоким. По-
мимо миллиона рублей, которые тогда еще чего-то стоили, я получала
премию в виде замечательной американской пищи, которой делилась
с Михаилом и его голодными как волки друзьями из Союза писате-
лей. Но все это дело кончилось для меня плачевно, когда я отказалась
участвовать в систематическом воровстве, совершаемом главным
поваром. Я прямо сказала ему, что здесь не советская забегаловка,
а американское учреждение и что наша обязанность — кормить го-
лодных детей, а не увеличивать свои доходы. Он тут же начал меня
оскорблять и обвинил меня в ведении антисоветской пропаганды.
Пришлось вызвать представителя американской стороны, некую гос-
пожу Вайс, вдову американского художника, чтобы разобраться
в этом конфликте. Она сняла с меня все обвинения и напомнила по-
вару, что я — человек из литературной среды и что моей единствен-
ной целью была охрана государственной собственности. Чтобы дока-
зывать правоту своих действий, я написала пространный отчет
о ситуации; он был переведен на английский язык г-ном Сваном, бра-
том известного британо-американского музыканта Альфреда Свана.
Мне рассказывали, что на тех американцев, которые читали мой от-
чет, он произвел большое впечатление. Когда я в конце концов ушла
с этой работы, я получила большое выходное пособие от Американ-
ской администрации помощи и, кроме того, великолепный американ-
ский свитер, который до сих пор ношу в холодную погоду.
В конце концов матери пришлось оставить эту работу из-за
нервного истощения. Ее состояние было уже критическим, ког-
да вместо того, чтобы подписаться на официальном отчете «Фа-
ина Слонимская», она написала «Фаина Столовая».
Глава 5
ПАРИЖ

Я добрался до Парижа в конце 1921 года. К тому времени


количество русских эмигрантов, вторгшихся в город, достигло
астрономической цифры. Идеологически русская колония пред-
ставляла собой пеструю смесь из осколков всех политических
группировок — от побежденных белых генералов до бандитов
армии Зеленого с тонкой прослойкой истинных аристократов
и членов царского дома. Были там и писатели всех цветов поли-
тического спектра. Все эти группы вели друг с другом непрестан-
ные междоусобные войны.
В парижских кафе разыгрывались комические сцены. Жур-
налист еврей вступал в громкие дебаты с другим евреем-журна-
листом о справедливых границах между автономными частями
будущей Российской Демократической Республики. Самый яро-
стный спорщик, Борис Гуревич, составил проект всемирного пра-
вительства, в котором он сам должен был занять место верховно-
го духовного наставника без портфеля. Он умер в Нью-Йорке,
оставив после себя огромных размеров рукопись на русском язы-
ке, где излагались все его идеи.
У Бориса Гуревича был брат Григорий, талантливый, хотя и
сумасбродный пианист, отдававший предпочтение произведениям
Листа и Скрябина, которые он исполнял в состоянии мечтатель-
ной отрешенности, уставившись в потолок; при этом пряди седе-
ющих волос вяло ниспадали с затылка его плешивой головы.
В поиске новых ощущений и подвигов он отправился в Амери-
ку на первом пассажирском дирижабле, перелетевшем через оке-
ан в 1922 году, и попал в заголовки газет. Он уговорил капитана
воздушного судна установить на борту легкое пианино, на кото-
ром играл Листа и Скрябина, глядя вверх на богато украшенные
канделябры и бормоча заклинания.
Но основную массу русских эмигрантов в Париже не волно-
вала высокая политика или мистические озарения. Насущным
вопросом для них, да и для меня тоже, было физическое выжи-
вание. Способные к ручному труду нанимались каменщиками или
швейцарами. Я знал одного русского литературного критика, ко-
торый всю ночь простоял в очереди, чтобы получить работу на
фабрике, и, когда ворота открылись, ему пришлось одолеть тол-
пу голодных здоровяков. Ворвавшиеся первыми получили те не-
сколько рабочих мест, которые были вакантными, а остальных
оттеснили назад вооруженные охранники. Я, конечно, занимал
выгодное положение, так как мое мастерство пианиста высоко
ценилось на рынке труда. Один раз мне предложили хорошо
оплачиваемую работу на приеме в честь персидского шаха, при-
ехавшего в Париж с визитом, но для такого случая требовался
смокинг, а у меня его не было.
Я также упустил шанс поработать в качестве аккомпаниатора
Шаляпина. Меня пригласили к нему на прослушивание в частный
дом. Он вошел, огляделся и сказал: «Мне нужна женщина». Та-
кое вступление показалось странным, но Шаляпин был известен
своими грубоватыми манерами. На прослушивании он спросил,
могу ли я сыграть «Песни и пляски смерти» Мусоргского. Я смог.
Шаляпин пел своим бархатным басом, а я играл. Не закончив
одну песню, он попробовал другую. Затем он перестал обращать
на меня внимание и попросил водки. Меня не взяли. Наверное,
к лучшему, поскольку Шаляпин по-свински обращался с акком-
паниаторами. Его любимым пианистом в Америке был Макс Ра-
бинович, которому на диво удавалось подстраиваться под капризы
шаляпинского свободного ритма. Однако каждый раз, когда Ша-
ляпин был не в голосе или забывал слова, он с видом прокуро-
ра направлял указательный палец на Рабиновича, подразумевая,
что виноват пианист. После нескольких демонстраций такого рода
Макс Рабинович уволился. Шаляпин был удручен его потерей и
нанял аккомпаниатора-британца, очень высокого светлого блон-
дина, который довольно хорошо играл на фортепиано, но не мог

•S-2.SQ8
передать специфический характер русских романсов. После одно-
го особенно неудачного концерта Шаляпин пришел в ярость.
«Уберите от меня этих проклятых евреев! — орал он.— Дайте
мне Рабиновича!»
Кроме того, Шаляпин был печально известен своим грубым
обращением с коллегами по оперной сцене. Даже великий Кусе-
вицкий испытывал перед ним благоговейный страх. Во время
репетиции «Бориса Годунова» в парижской «Гранд-опера» Шаля-
пин внезапно прекратил петь и спросил у Кусевицкого по-русски:
«Вы что, считать не умеете?» После этого он стал отбивать такт
ногой, чтобы задать темп. Кусевицкий так разнервничался, что
не смог продолжить репетицию, а после перерыва уведомил ру-
ководство об отказе дирижировать оперой. Когда Шаляпину со-
общили об этом, он притворился, что не верит. «Я только попро-
сил этого геморроидального еврея держать ритм»,— заметил он.
В Париже я возобновил знакомство с русским басом Алексан-
дром Мозжухиным, которому аккомпанировал еще в Киеве. Его
интерпретация романсов Мусоргского в музыкальном отношении
превосходила шаляпинские, хотя и не достигала такого театраль-
ного эффекта. Мозжухин попросил меня играть на его сольном
концерте в Париже. В перерыве ко мне подошел человек с ар-
тистической внешностью и копной седеющих волос. Это был
Сергей Кусевицкий. Он спросил, не заинтересует ли меня пред-
ложение играть для него, когда он практикуется в дирижирова-
нии. Меня, конечно, это предложение заинтересовало. Он дал
адрес своего дома в фешенебельных окрестностях Парижа и
пригласил на обед.
Там я познакомился с женой Кусевицкого Наталией. Это была
властная и неразговорчивая женщина. Когда она сжимала губы,
то напоминала сову, молча наблюдающую за происходящим.
В знаменитом Российском музыкальном издательстве Кусевицкого
она числилась партнером. На самом же деле это крупное изда-
тельство финансировалось из капиталов ее семьи, заработанных
на производстве пиломатериалов. Именно ее деньги помогли
Кусевицкому начать в Москве дирижерскую карьеру. Бывало,
он нанимал целый оркестр для еженедельных репетиций в сво-
ем роскошном особняке и упражнялся в дирижировании до тех
пор, пока не был готов появиться перед публикой. Вначале ему
не хватало чисто технических навыков, но он был, как говорят
французы, первоклассный animateur44.
Кусевицкий дал мне фортепианное переложение «Шехераза-
ды» Римского-Корсакого и попросил сыграть. Я грянул знакомы-
ми начальными октавами. Кусевицкий сел перед партитурой
и начал дирижировать, давая знаки вступления воображаемым
инструментам. Я следовал взмахам его палочки с величайшим
любопытством и немалым трепетом. Так вот, оказывается, как
дирижеры совершенствуют свое мастерство! Однако я никогда
не слышал о дирижере, который использовал бы для своей под-
готовки пианиста. Очевидно, в этом отношении Кусевицкий был
уникален. Как бы то ни было, сам факт, что он мог дирижировать
то правой, то левой рукой, то обеими сразу, поворачивая голову
к воображаемым оркестрантам, явился для меня откровением.
Работая у Кусевицкого, я имел массу времени для приработ-
ков в других местах, в том числе в балетной труппе Дягилева.
Несмотря на популярность и славу, Дягилев постоянно находил-
ся в финансовых затруднениях. Однажды утром перед репетицией
он вошел и сообщил скверную новость: у него совсем нет денег
и он не может заплатить ни танцорам, ни пианисту. Будем ли мы
репетировать в кредит? Выбора не было — у меня, по крайней
мере: имелось время и почти не оставалось денег. В конце кон-
цов Дягилев все-таки нашел нового мецената и всем заплатил.

Моя игра явно устраивала Кусевицкого. Он спросил, не хочу ли


я летом поехать с ним в Биарриц. Он планировал дирижировать
«Весной священной» Стравинского, и следовало поработать над за-
ковыристыми ритмами партитуры. У меня было лишь смутное по-
нятие о том, какое потрясающее воздействие на публику произвела
премьера этого произведения в Париже в 1913 году, и я принял
предложение Кусевицкого, не колеблясь ни секунды. Он снабдил
меня деньгами на железнодорожный билет до Биаррица. Здесь я
снял недорогую меблированную комнату, в оплату которой входил
и завтрак, состоящий из cafe au lait45 и вкуснейшего круассана.

44
Заводила (франц.).
45
Кофе с молоком (франц.).
Сразу по приезде я позвонил Кусевицкому, который пригласил
меня на обед. Вместе с женой он принял меня очень сердечно, и
я больше не боялся, что не выдержу испытания. Кусевицкий дал
мне переложение партитуры Стравинского для фортепиано в че-
тыре руки, и я быстро наловчился охватывать все четыре строки
нотного текста так, чтобы сохранять его важнейшие гармоничес-
кие и ритмические элементы. Именно тогда я впервые столкнулся
с настоящей современной музыкой. Какие диссонансы! Простая
мелодия в до мажоре накладывалась на ту же мелодию в до-диез
мажоре, си-мажорное трезвучие комбинировалось с си-минорным.
Неудивительно, что один французский критик предложил изме-
нить название балета с "Le Sacre du printemps" на "Le Massacre
du printemps"46. Но я был намерен сделать все возможное, чтобы
точно передать эту музыку. Как всегда, решая особенно трудную
задачу, я уносился воображением в высшие сферы.
Асимметричные метры Стравинского были для меня не вно-
ве. Я уже встречался с такими сложными размерами, как у
в опере Римского-Корсакова «Садко», хотя это было камнем пре-
ткновения для хора, а иногда и для дирижера. Студенты кон-
серватории даже придумали текст из одиннадцати слогов для
разучивания этого фрагмента партитуры, крайне неуважитель-
ную по отношению к великому мастеру русской музыки: «Рим-
ский-Кор-са-ков со-всем с у-ма со-шел». Но меняющиеся разме-
ры «Весны священной» представляли куда большие трудности,
чем простые арифметические сочетания. Они неслись скоростны-
ми ритмическими блоками, так что приходилось следить за му-
зыкой не такт за тактом, а доля за долей.
К своему ужасу, я обнаружил, что Кусевицкий не может спра-
виться с этими сложностями. Когда встречались смены метра,
например с ^ на он замедлял на шестнадцатых и ускорял
на восьмых, так что четкие бинарные соотношения расплывались
в бесформенные промежуточные триоли. Мне пришло в голову
исправить положение, соединив соседние такты и таким образом

46
«Весенняя бойня» вместо «Весна священная» (франц.). Непереводимая
игра слов: le sacre — посвящение, коронование; le massacre — убийство, рез-
ня, бойня.
сведя общую метрическую долю к восьмой. Например, после-
довательность тактов в j36, jj, j]6 и * можно было бы объединить
в один такт, равный * Безусловно, в нескольких местах сильные
доли сместились бы, но у Стравинского все равно множество
синкоп, так что ритмическая основа была бы сохранена. В начале
самой сложной части партитуры, «Великой священной пляски»,
за паузой в одну шестнадцатую следовал аккорд tutti — восьмая
с ферматой. Дирижер здесь должен энергично дать сильную долю
на паузе, чтобы оркестр вступил вместе на аккорде. Но поскольку
аккорд имеет неопределенную длительность из-за ферматы, эф-
фект оказывается тот же, что и без начальной паузы. Ходил анек-
дот: когда Стравинский дирижировал сам, он в этом такте громко
рыгал на сильной доле, чтобы оправдать последующую синкопу.
Однако Кусевицкий был слишком утонченной натурой, чтобы
издавать животные звуки для подчеркивания ритма, поэтому
требовался другой прием. Я показал ему, как можно соединить
все эти метрические сегменты, не пожертвовав ни единой долей,
но он напрочь отверг эту идею: «Мы не должны менять ритм
Стравинского!»
Кусевицкому также трудно давались фрагменты на * в относи-
тельно спокойном темпе, особенно когда I менялись на ^ или
как это случается в партитурах Стравинского. Он имел обыкно-
вение растягивать последнюю долю в jj, считая «раз, два, три,
четыре, пять, и». Вот это «и» как раз становилось шестой долей,
сглаживающей спазматические ритмы Стравинского до равномер-
ной пульсации. Когда я обратил на это внимание Кусевицкого,
он очень расстроился: «Это была всего лишь люфтпауза». Добав-
ление паузы сводило фрагмент к приятному вальсовому ритму
и делало его весьма удобным для скрипок, несущих основную тя-
жесть синкопирования, но уничтожало асимметричные ритмы
композитора.
Стравинский также провел большую часть лета 1921 году в
Биаррице, бывая у Кусевицкого практически каждый день. Вече-
рами мы играли в покер на символические ставки, но мне ни разу
не позволили проиграть ни единого су. В такие вечера я пользо-
вался возможностью за приятным времяпрепровождением пого-
ворить о композиторах, с которыми к тому времени сдружился.
В частности, я старался продвинуть карьеру молодого поляка
Александра Тансмана, рукописные партитуры которого привез
в Биарриц. Кусевицкий дружелюбно согласился подумать о их ис-
полнении, но Стравинский со свойственным ему тяжеловесным
юмором сказал: «Человек по фамилии Тансман должен танцевать,
а не сочинять». Кто бы мог предвидеть, что Тансман станет од-
ним из любимых композиторов Кусевицкого, а также другом
и биографом Стравинского? Он высоко оценил мое стремление
помочь ему и позже подписал мне одну из своих партитур:
"A mon accoucheur"47.
Интерлюдия в Биаррице завершилась. Кусевицкий и я верну-
лись в Париж. Репетиции «Весны священной» проходили ужас-
но. Кусевицкий совершал ожидаемые ошибки и продолжал до-
бавлять несносные люфтпаузы. Всю дорогу, пока лимузин вез
нас обратно на его загородную виллу, он угрюмо молчал, а после
обеда вдруг сказал: «Покажите мне изменения, которые вы сде-
лали в партитуре». Я с готовностью объяснил свою идею сложе-
ния соседних тактов. Он смотрел в ноты стеклянными глазами:
«Я не понял ни слова из того, что вы сказали. Сядьте и нарисуй-
те тактовые черты синим карандашом прямо в партитуре». Я уда-
лился в кабинет, и к вечеру все хитроумные размеры были кра-
сиво перегруппированы с помощью длинных синих тактовых
черт, протянувшихся сверху донизу огромной партитуры. Про-
смотрев мою работу, Кусевицкий сказал: «У вас талант матема-
тика». Приписанный мне математический талант выразился всего
лишь в сложении дробей, но шефу это казалось китайской гра-
мотой. В оркестровых партиях, с которыми Кусевицкий выступал
в Париже, а затем в Бостоне, такты были перестроены по мое-
му методу, и он использовал эти партии на всех исполнениях
«Весны». Интересно, что лет двадцать спустя Стравинский сам
выпустил упрощенную редакцию «Священной пляски». Не стес-
ненный необходимостью следовать первоначальным метриче-
ским делениям, он свободно менял запись своих синкопиро-
ванных ритмов.
Согласно естественному ходу музыкальных событий, Леонард
Бернстайн, в одно мгновение ставший дирижером, был пригла-

47
Моему акушеру (франц.).
шен управлять Бостонским симфоническим оркестром в програм-
ме с «Весной священной». Не успел он начать «Священную пляс-
ку», как перед ним предстали мои метрические преобразования.
Бернстайн быстро привел партитуру в соответствие с оркест-
ровыми партиями и стал дирижировать по упрощенной версии
Кусевицкого. В записке, присланной мне в апреле 1984 года
по случаю моего девяностолетия, он вспоминает об этом:
Дорогой Николас, всегда, дирижируя «Весной» — как совсем не-
давно, недели две назад (и всегда по личной партитуре Кусси с тво-
ими переменами),— я восхищаюсь тобой, почитаю и превозношу
тебя, как в первый раз. Благослови тебя Бог, и больших тебе сил.
Ленни Б.
Музыкальный талант — дар многосложный. Гениальный ком-
позитор может быть плохим исполнителем и даже не обладать
талисманом скороспелого гения — абсолютным слухом. Равель,
дирижируя, становился совершенно беспомощным, если в соб-
ственной музыке нужно было выявить неправильно сыгранные
ноты. Альфредо Казелла рассказывал, что даже Дебюсси остав-
лял без внимания кошмарные ошибки в своих оркестровых про-
изведениях, а однажды так и не заметил, что кларнетист играл на
инструменте in В вместо in А. Можно представить, какая гетеро-
фония была вызвана таким непреднамеренным полутоновым
смещением.
Музыкальный слух Стравинского был довольно ограничен.
Вспоминаю щекотливый эпизод, когда он дирижировал своим
Регтаймом для одиннадцати инструментов. Для исполнения был
необходим венгерский ударный инструмент цимбалы. Поскольку
в Париже такового не оказалось, меня пригласили сыграть эту
партию на фортепиано. На репетиции ноты мне переворачивал
Кусевицкий (о, как мне бы хотелось иметь фотографию этого мо-
мента!). Ближе к концу репетиции я заметил, что партия левой
руки у цимбал была написана в скрипичном ключе. «Явная
ошибка»,— подумал я, так как пришлось бы всю пьесу исполнять
с перекрещиваниием рук. Кусевицкий также заметил эту неувяз-
ку. Вместе мы пришли к заключению, что ключ для левой руки
должен быть басовым, и я беспечно продолжал играть. В пере-
рыве я указал Стравинскому на ошибку. Обливаясь потом (как
обычно бывало с ним во время дирижирования) и вытирая шею
полотенцем, он сказал: «Нет, скрипичный ключ для левой руки
поставлен правильно, ведь партия написана для левой руки на
цимбалах, и она звучит на октаву выше». Я был в полном не-
доумении: в сущности, прямо под носом у автора переставляю
голоса в двойном контрапункте терцдецимы, а он ничего не за-
мечает!
Стравинский был вдобавок плохим корректором. Когда его
Симфония псалмов была награвирована издательством Кусевиц-
кого, ее корректуру случилось увидеть Прокофьеву, который в то
время находился в Париже. Он рассказывал мне с неприкрытым
ликованием, что обнаружил пятьдесят три грубые ошибки на
первой же странице партитуры. «В моих нотах вы таких ошибок
не найдете!» — похвалялся он.
Так случилось, что в это же время награвировали Симфониет-
ту самого Прокофьева и у него была с собой корректура. Весь во
власти дьявольского искушения, я попросил его дать мне посмот-
реть оттиски. Он согласился, но предупредил, что я только поте-
ряю время, пытаясь найти ошибки. Моему тщеславию был сде-
лан величайший вызов. Неправильных нот не было, но, к своему
восторгу, я обнаружил неверный ключ в одной из партий. Про-
кофьев был явно раздосадован этой ошибкой. Он исправил ключ,
и партитура вышла без неприятной неточности.
Стравинский был прежде всего человеком ритма и в своих
оркестровых сочинениях сделал группу ударных неотъемлемой
частью партитуры, наравне со струнными и духовыми. Еще он
отдавал предпочтение сухому и жесткому тембру барабанов.
Дирижируя на репетиции «Свадебки», он попросил ударника
взять более твердую палочку. "Plus dur, plus dur!" 48 — кричал
он, пока раздраженный музыкант не воскликнул: "Vous voulez
que je fasse 9a avec ma queue!" 49 — и непристойным жестом
указал себе между ног, подразумевая, что его фаллическое ору-
дие тверже других. Музыканты взорвались каноническим кон-

48
Еще тверже, еще тверже! (Франц.)
49
Вы что, хотите, чтобы я сыграл это своим концом?! (Франц.)
трапунктом: "Tu te flattes, tu te flattes!" 50 — Стравинский остал-
ся невозмутим.

За все время длительного сотрудничества с Кусевицким я ни


разу не видел, чтобы он читал книги. Тем не менее в молодые
годы в Москве его окружали писатели, поэты и разнообразные
мыслители, среди которых был философ Метнер. Кроме того,
Кусевицкому посчастливилось подружиться со Скрябиным, ко-
торый тоже не часто предавался чтению. Борис Шлёцер рас-
сказывал, что Скрябин всю жизнь бился над понятиями боже-
ственности, вечности и судьбы. Названия его произведений
«Божественная поэма», «Поэма экстаза» и «Поэма огня» имели
для него личный смысл. Начало «Божественной поэмы» стало за-
явлением о собственном бытии — «Аз есмь» (композитор внес
эти слова в рукопись по совету Шлёцера). Скрябин написал
в своем дневнике: «Я хочу покорить мир так, как мужчина овла-
девает женщиной». Кстати, в Московской консерватории он дей-
ствительно был известен как гроза женского пола.
Кусевицкий первым по достоинству оценил гений Скрябина.
Дирижер приехал к нему в Швейцарию и предложил контракт на
издание его произведений в Российском музыкальном издатель-
стве на щедрых финансовых условиях. Это было спасением для
Скрябина, который жил с Татьяной Шлёцер в гражданском бра-
ке и был настолько стеснен в средствах, что иногда не имел
денег даже на покупку почтовой марки. Кусевицкий для него ока-
зался своего рода посланником небес, пришедшим, чтобы помочь
в осуществлении мессианского предначертания. Кусевицкому же
Скрябин был нужен как подспорье для демонстрации своего
музыкального таланта. Два мессии не могли сосуществовать на
одной территории, и их отношения постепенно выродились в
безобразную череду взаимных обвинений. Впоследствии Скрябин
не выносил, когда при нем даже упоминали имя Кусевицкого,
и называл его «тот, о ком не говорят».

50
Ты себе льстишь, ты себе льстишь! (Франц.)
Скрябин умер в 1915 году в возрасте сорока двух лет от абс-
цесса, который можно было бы вылечить за сутки несколькими
инъекциями пенициллина. Увы, в то время еще не было таких
чудотворных лекарств. В одном из своих опубликованных интер-
вью Стравинский съязвил, сказав, что можно оплакивать раннюю
смерть Скрябина, но при одной мысли о том, какую музыку он
бы написал, если бы прожил дольше, бросает в дрожь. Действи-
тельно, волшебный дух его произведений был чужеродным в эру
Стравинского и Шёнберга с их жесткими системами. Современ-
ная музыка следовала двумя путями — ретроспективным, свой-
ственным приверженцам неоклассицизма, и интроспективным,
характерным для последователей Нововенской школы. Перпенди-
кулярное обоим этим путям мистическое направление Скрябина,
восходящее к астральному плану, утратило своих слушателей.
Вспоминаю один эпизод на парижской вилле Кусевицкого в
1925 году — в гостях был Прокофьев. На крышке рояля лежала
партитура «Божественной поэмы» Скрябина. Прокофьев взял ее
и со снисходительной улыбкой сыграл несколько страниц. «Что
нужно сделать с этой музыкой,— заявил он,— так это оживить ее
большим барабаном»,— и показал в партитуре, где использовал
бы барабан. Скрябин с большим барабаном! Какое кощунство!

Помимо исполнения обязанностей суррогатного оркестра у


Кусевицкого, я de facto стал его секретарем. Он говорил по-фран-
цузски косноязычно, безграмотно, часто непонятно, и я при не-
обходимости для него переводил. Как-то раз он давал интервью
французскому репортеру, которому хотелось узнать, что Кусевиц-
кий думает о французских музыкантах, в частности о скрипаче
Жаке Тибо, который прославился также своими победами в па-
рижских будуарах. «Тибо? — переспросил Кусевицкий.— C'est un
grand vertueux!». Репортер остолбенел: «Вы хотите сказать, что
Тибо — добродетельный человек?» — «Да,— настаивал Кусевиц-
кий,— и можете написать в своей газете, что я, Сергей Кусевиц-
кий, назвал Тибо добродетельным». В этот момент я решил вкли-
ниться и объяснил Кусевицкому по-русски, что он хотел сказать
virtuose (виртуоз), а не vertueux (добродетельный). «Но я же ска-
зал vertueux!» — воскликнул Кусевицкий, все еще не видя разни-
цы между этими двумя словами. Как всегда бывало в случаях,
если он считал, что нападкам подвергается его ум или его чув-
ство собственного достоинства, Кусевицкий покрылся краской
(обычно он начинал краснеть с затылка) и приказал мне заткнуть-
ся. Позже я все же постарался объяснить репортеру, что имел
в виду Кусевицкий.
Благодаря его ореолу grand seigneur51, подпитанному русским
богатством (хотя большая часть наследства жены была потеряна
после революции), и репутации пропагандиста современной му-
зыки, Кусевицкого постоянно осаждали молодые композиторы —
как французские, так и из русских иммигрантов. Среди послед-
них самым молодым, талантливым и, пожалуй, самым занос-
чивым был Владимир Дукельский, в чьей музыке был определен-
ный парижский шарм. Из общего потока композиторов он
выделялся напускной независимостью и даже не упрашивал Ку-
севицкого сыграть свои сочинения. У того это вызвало удивление
и возбудило интерес. Когда Дукельский перебрался в Америку,
Кусевицкий включил его симфонии и балетные сюиты в програм-
мы Бостонского симфонического оркестра, музыкальным руково-
дителем которого стал в 1924 году. По предложению Джорджа
Гершвина Дукельский укоротил фамилию до Дьюка и поменял
имя Владимир (что обозначает «владеющий миром») на Верной.
Некоторые из его песен, в частности «Апрель в Париже» ("April
in Paris"), полюбились публике. Но Прокофьев, любивший Ду-
кельского как друга и композитора, презирал его за уход на приг
быльную ниву легкой музыки: «Ты превратился в проститутку,—
писал он.— Когда тебе достаточно платят, ты раздвигаешь ноги
и приглашаешь клиента войти».
В среде русских композиторов-иммигрантов на противополож-
ном от Дукельского полюсе находился Николай Обухов, религиоз-
ный фанатик, называвший себя "Nicolas l'lllumine" 52 . Его самое
значительное произведение, «Книга жизни», было написано для
голосов, оркестра и двух фортепиано. Кусевицкий дирижировал
отрывками из него на одном из парижских концертов. В вокальных

51
Вельможи (франц.).
52
Николай-ясновидец (франц.).
партиях было не только обычное пение, но и стоны, вой, крики,
визг и свист. Обухов и я исполняли партии фортепиано, что было
соответственно обозначено в программе: "Nicolas Obouhov et
Nicolas Slominsky aux pianos". Во время перерыва один мой друг
с сарказмом предложил мне ходить с плакатом "Je ne suis pas le
compositeur"53, так как в программе не уточнялось, кто из двух
пианистов композитор, и меня могли обвинить в написании этой
музыки. Во время репетиции Кусевицкий извинился перед орке-
стром за исполнение этого произведения, что было не слишком
тактично с его стороны, но объяснил, что такой великий мастер,
как Равель, провозгласил Обухова гением.
Можно поспорить, был ли Обухов гением, но он определенно
достоин примечания в истории музыки как изобретатель двенад-
цатитоновой гармонии, включающей все двенадцать нот хрома-
тической гаммы без удвоений. Он придумал особую нотацию,
заменив диезы крестиками внутри ноты — символами распя-
тия,— и писал темповые обозначения и цифровые ориентиры
собственной кровью, что символизировало мученичество Христа.
Обуховская «абсолютная гармония» была впервые представлена
публике в Петрограде в феврале 1916 года, задолго до того, как
Арнольд Шёнберг сформулировал принципы додекафонии. Онег-
гер, среди прочих, был достаточно высокого мнения о теориях
Обухова и написал предисловие к его книге «Трактат о гармонии
тональной, атональной и тотальной».
Мускулистый, физически крепкий, Обухов зарабатывал на
жизнь в Париже, трудясь каменщиком. Он жил со своей русской
женой в крошечной квартирке и хранил рукопись «Книги жиз-
ни» в красном углу под несколькими иконами, перед которыми
днем и ночью горели лампады. Однажды жена в приступе бе-
шенства изрезала рукопись, ставшую для нее воплощением по-
стоянной нищеты. Обухов благоговейно склеил искромсанные
куски, а следы разрывов на страницах обозначил капельками
своей крови.
Фантастический поворот событий изменил жизнь Обухова.
Французская графиня Осенак де Брольи, заинтересовавшись его

53
Я — не композитор (франц.).
мистическими идеями, сняла для него дом и финансировала со-
здание электроинструмента в форме креста. Обухов назвал этот
инструмент "croix sonore"54 и написал для него несколько произ-
ведений. Он мечтал, чтобы его музыка исполнялась в открытом
амфитеатре, например в Гималаях или в другом экзотическом
месте. Это очень походило на мечты Скрябина о постановке его
Мистерии, за тем исключением, что Скрябин расширил свою
мистическую вселенную, включив в нее танцы, религиозные об-
ряды и игру цвета. «Голливуд-боул»55 был бы идеальным местом
для такого синтетического спектакля, но, увы, Скрябин умер
за много лет до того, как этот амфитеатр был построен.

54
«Звучащий крест» (франц.), изготовлен в 1934 г.
55
«Голливуд-боул» ("Hollywood Bowl" — «Голливудская чаша») в те годы
был открытым амфитеатром на склоне Голливудских холмов, местом проведе-
ния концертов популярной и классической музыки, а также ежегодных летних
музыкальных фестивалей. После проведенной в 1980-е гг. реконструкции это
один из крупнейших крытых стадионов мира, на котором проходят концерты
классической и эстрадной музыки, выступления звезд балета, рок- и поп-
музыкантов.
Глава 6
РОЧЕСТЕР

Летом 1923 года я получил предложение из Америки стать


концертмейстером в недавно организованной оперной труппе при
Истменовской музыкальной школе в Рочестере, штат Нью-Йорк.
Это предприятие было детищем русского певца Владимира Ро-
зинга, с которым я гастролировал в 1921-1922 годах по Франции,
Бельгии и Испании как аккомпаниатор. Розинг был примечатель-
ным человеком. Он обладал выразительным, хотя и не особенно
сильным тенором, пел русские романсы в гипнотизирующей ма-
нере, с закрытыми глазами, всем телом передавая напряжениие
чувств. Он оставил родину вскоре после начала Первой мировой
войны и уехал в Лондон, где его сольные выступления привлек-
ли внимание литературных и артистических кругов.
Россия была тогда на пике моды, и русских артистов привет-
ствовали в Лондоне как посланцев нового, необычного искусства
Севера. Розинг внес свою лепту в эту атмосферу таинственнос-
ти, выдвинув любопытную идею: певец должен стать — и телом,
и душой — воплощением сюжета произведения. Во время испол-
нения «Песен и плясок смерти» Мусоргского он буквально пре-
вращался в смерть, демонстрируя эту метаморфозу появлением
впадин на щеках, морщин на костистом лице, а его длинный нос
еще больше выдавался вперед. В другой песне он представал
деревенским дурачком, входя в образ дебила с разинутым ртом.
Исполняя «Песню о блохе» Мусоргского, Розинг весь чесался,
будто его и вправду кусала блоха. На своих сольных концертах
он предварял каждое сочинение небольшой речью на английском
с довольно привлекательным акцентом. Такая словесная пре-
людия помогала отвлечь внимание от очевидных дефектов его
вокальной техники. Музыкальная критика восхваляла его. Бер-
нард Шоу побывал на одном из его концертов и написал проник-
новенную статью о Розинге как представителе нового певческого
искусства. Еще одним его поклонником был Эзра Паунд, не про-
пускавший ни одного концерта в Лондоне и восхвалявший Розин-
га до небес в британской авангардной прессе.
Следствим лондонских успехов было то, что Розинг получил
контракт на гастроли в Канаде. На трансатлантическом лайнере он
познакомился с Джорджем Истменом, американским промышлен-
ником и изобретателем пленки «Кодак», который только что осно-
вал свою музыкальную школу. Эта встреча навела Розинга на
мысль, чтобы миллионер субсидировал оперную труппу при своей
школе, поющую на английском языке. Истмен, привыкший мгно-
венно принимать решения, согласился и гарантировал первоначаль-
ный фонд в четверть миллиона долларов — огромную по тем вре-
менам сумму. Розинг должен был нанять квалифицированный штат,
дирижера, аккомпаниатора-концертмейстера и театрального режис-
сера. Певцов предполагалось набрать из числа учащихся школы.
На должность режиссера этой оперной труппы Розинг нанял
Рубена Мамуляна, жившего тогда в Англии. Выдающихся англий-
ских дирижеров Альберта Коутса и Юджина Гуссенса Розинг
пригласил дирижировать на выступлениях новоявленной Аме-
риканской оперной труппы, а также возглавить Рочестерскую
филармонию. Именно на этом этапе я получил от Розинга те-
леграмму с предложением контракта в качестве аккомпаниатора
и концертмейстера. Гонорар предлагался сказочный — три тысячи
долларов в год. Я и мечтать не мог о такой сумме и сообщил
Кусевицкому об этом предложении. Он сказал, что рад за меня.
Розинг выслал денег на билет, и вскоре я уже плыл на пароходе.
Больше всего меня беспокоило незнание английского. Взяв
с собой английский разговорник, я выучил лишь один монолог:
"Hello, old boy — you seem to be out of sorts. I came to cheer you
up"56. Как может мальчик быть старым? (В моем англо-француз-
ском словаре «Ьоу» переводилось как "garcon" — мальчик.) И по-
чему «поднять» ("cheer up")? Неужели старый мальяик так болен,

36
Привет, старина, ты, кажется, не в духе. Я пришел поднять тебе настро-
ение (англ.).
что не может подняться сам? Я перевел "out of sorts" (не в духе)
как "dehors des sorties" — вне расходов. Затем я взялся за исклю-
чения при образовании формы множественного числа у суще-
ствительных и узнал, что множественное число от "sheep" 57 бу-
дет "sheep", а от "cow" 58 — "kine". Еще я выучил собирательные
существительные, касающиеся животных: прайд львов, косяк
рыб, гурт овец, стадо коров, стая птиц, табун лошадей, свора
собак. Примеры разговорной речи были совершенно неесте-
ственными, перенасыщенными околичностями. А произноше-
ние! Прежде чем выучить простейшие слова, я уже знал евро-
пейские шутки об английском языке. Наиболее едкая из них
была, что "ghoti" читается как "fish" ("gh" как в "cough", "о" как
в "women", "ti" как в "nation"). Самым непокорным звуком из
всех был "th". У этой неестественной фонемы было два вариан-
та — звонкий и глухой. Я знал, что для произнесения этого зву-
ка необходимо высунуть язык меж зубов. Какая цивилизованная
нация согласилась бы при каждом употреблении определенно-
го артикля высовывать язык?
Через шесть дней на удивление приятного путешествия ко-
рабль пришвартовался в нью-йоркской гавани, обогнув статую
Свободы, знакомую мне по многочисленным изображениям.
А небоскребы! Один из них — «Вулворт билдинг» 59 — согрел
мне душу: именно это здание было изображено на глянцевом аме-
риканском картоне календарей русской страховой компании, кли-
ентом которой был мой отец.
Я путешествовал по так называемому «нансеновскому паспор-
ту», который был символом мерзости запустения, меткой Каина,
красным пятном парии. Паспорт был назван в честь норвеж-
ского исследователя и филантропа Фритьофа Нансена, который
был глубоко обеспокоен судьбой перемещенных лиц и многое
сделал, чтобы облегчить тяжелое политическое положение эмиг-

57
Овца (англ.).
58
Корова (англ.).
59
«Вулворт билдинг» ("Woolworth Building") — 60-этажный небоскреб
в неоготическом стиле высотой около 260 метров, построенный на Бродвее
в 1911-1913 гг. по проекту архитектора К. Гилберта. Назван по имени владельца
сети магазинов розничной торговли Ф. Вулворта. До 1930-х гг. был самым вы-
соким гражданским зданием в мире.
рантов60. У меня, как у человека искусства, не возникло проблем
с получением американской визы, ибо для работников умствен-
ного труда не было никаких ограничений. Но я завидовал амери-
канцам, которые первыми высадились на берег и говорили по-ан-
глийски так быстро, что я не мог понять ни слова.
Тетя Изабелла уже обосновалась в Нью-Йорке. У нее была своя
квартира в Вест-Сайде с телефоном. Сразу же после высадки я по-
звонил ей, и она велела мне приехать немедленно. Поднявшись на
лифте до седьмого этажа, я позвонил в дверь. Открыла мне какая-
то женщина, и я сказал, что пришел к своей тете Изабелле,— при
этом произнеся слово "aunt" (тетя) так, как оно читалось бы на ла-
тыни: «аунт». (Я никогда не называл ее тетей Изабеллой, а всегда
уменьшительным Беллочка, что звучало по-русски и как «малень-
кая Белла», и как «белочка».) Ее родственное тепло, грузная фигура
и энергичное обращение разом обеспечили мне душевный комфорт.
В конце октября 1923 года я сел на ночной поезд до Рочестера.
Пульмановские вагоны поразили своей продуманностью и удоб-
ством. Проводник опустил для меня верхнюю полку и подставил
лесенку, чтобы я смог туда взобраться. Все это было неизмеримо
лучше ночного поезда, которым я всего три года назад ехал из
Харькова в Новороссийск. На вокзале Рочестера меня встретили
Владимир Розинг и несколько работников школы Истмена. После
сытного завтрака мы пошли искать для меня жилье и очень быс-
тро его нашли. Это оказалась современная, фантастически комфор-
табельная квартира, где имелась отдельная ванная с унитазом и ду-
шем— роскошь, о которой я не мог и мечтать ни в России,
ни в Париже. Но не было кровати. «Кде крофать есть?» — спросил
я привратника по-английски. Похоже, он меня не понял, а затем
воскликнул: «О, кровать?» — «Да, я сказать крофать»,— повторил
я уже несколько раздраженно. Он открыл дверцу шкафа, и оттуда
выпала полностью застеленная кровать — кровать Мёрфи61, как
я узнал позже. Квартира стоила шестьдесят долларов в месяц.

60
«Нансеновские паспорта» — временные удостоверения личности, введен-
ные для апатридов и беженцев Лигой Наций по инициативе Фритьофа Нансе-
на, являвшегося в 1920-1921 гг. ее верховным комиссаром. Паспорта выдава-
лись в 20-е гг. на основании специальных Женевских соглашений 1922 г.
61
Кровать Мёрфи — кровать, убирающаяся в шкаф или прислоняющаяся
к стене. Названа по имени ее изобретателя.
На следующий день я появился в офисе Истменовской музы-
кальной школы. После того как были подписаны необходимые
бумаги, клерк вручил мне чек на двести пятьдесят долларов.
Будучи патологически честным в денежных вопросах, я объяснил
ему, насколько это было возможно на моем примитивном англий-
ском, что не имею права на жалование, так как еще не присту-
пил к работе. Нет, с чеком все в порядке, сказал мне регистратор
с улыбкой, указывая на слово «октябрь» под подписью. Я продол-
жал настаивать: «Ашипка, ашипка!» Никакой ошибки, уверил
меня клерк: начисление моего ежегодного жалования началось
в октябре. Тут на помощь подоспел Розинг. Он объяснил, что
я должен получать двести пятьдесят долларов в месяц, включая
летние каникулы, и что эта сумма рассчитывалась исходя из еже-
годного жалования в три тысячи долларов.
С этим эпизодом Америка утвердилась в моем сознании как
страна неограниченных возможностей, населенная улыбающимися
мужчинами и женщинами беспредельной доброты, рай для уни-
женных, с которыми даже миллионеры обращаются как с равны-
ми, страна легко завязываемых дружеских отношений, сердечных
рукопожатий и добродушного похлопывания по плечу, общество
бесконечного взаимного доверия, где я мог снять квартиру без
предоплаты и где никто не посмотрел на чужака с подозрением.
Джордж Истмен был идеальным прототипом филантропов,
каковыми в европейских романах изображают американских мил-
лионеров. Он очень щедро давал деньги даже на те проекты,
которые не вполне понимал. Музыканты тоже были в числе по-
лучателей его даров. По правде говоря, он ничего не смыслил
в музыке и в этом мог запросто составить конкуренцию прези-
денту Улиссу С. Гранту с его знаменитым, хотя, возможно, и не-
достоверно переданным изречением: «Я знаю только две мело-
дии: первая — „Янки дудл" 62 , а вторая — не „Янки дудл"».
Однако Истмену нравилось завтракать под музыку, и я часто иг-
рал для него со скрипачом или виолончелистом или в трио с обо-
ими. Он предпочитал спокойную классическую или романтиче-
скую музыку. Музыкантов во время таких завтраков усаживали на

62
«Янки дудл» ("Yankee Doodle") — английская песня времен Кромвеля, еще
до Войны за независимость (1775-1783) ставшая популярной и в Америке.
балконе большого зала в его рочестерском доме. Он нас мог ви-
деть, а мы его нет, что обеспечивало ему уединение. Завтрак мил-
лионера длился ровно тридцать пять минут, и за исполнение он
ежедневно платил каждому из нас по тридцать пять долларов —
поразительные щедроты по тем временам. Для меня имя Истмена
было легендой, так как еще в России у меня, мальчишки, был фо-
тоаппарат «Кодак-Брауни». Мог ли я вообразить, что однажды
буду обмениваться рукопожатиями с самим изобретателем этого
фотоаппарата? Америка была и вправду сказочной страной!
В Истменовской школе занятия первого семестра начинались
в девять часов утра уроком «мысленной тренировки», который
вел Розинг. Он нараспев декламировал своим напряженным дра-
матическим голосом: «Каждый день, с каждым днем мы во всем
становимся лучше и лучше» (эту магическую формулу изобрел
д-р Куэ, один из многочисленных европейских заклинателей,
наводнивших Соединенные Штаты в 1920-е годы). Для Розинга
заклинание имело буквальный смысл, так как он твердо верил
в силу самовнушения. Кроме того, он с готовностью следовал
любому культу, сочетавшему псевдосовременную психологию
с теософией и сильно попахивавшему мошенничеством.
За «мысленной тренировкой» следовали специальные упражне-
ния. Розинг приказывал классу напрячь «мозговые мускулы».
Он хмурил брови. Студенты делали то же. «Ваши мозговые мус-
кулы должны стать очень напряженными,— командовал Розинг,—
думайте напряженно, очень напряженно!» После урока Рубен Ма-
мулян спокойно заметил, что в мозгу нет мышц. «Ерунда! — воз-
разил Розинг.— Если бы в мозгу не было мышц, мы не могли бы
прилагать умственные усилия». И он пустился в пространные рас-
суждения о мысленном радио. В то время радиовещание было
последним словом техники. «Сто лет назад,— доказывал Розинг,—
никто бы и не поверил, что человека, говорящего в пустое про-
странство, услышат за много миль: ведь звуку требуется несколь-
ко часов, чтобы преодолеть такое расстояние; и тем не менее
мгновенное голосовое общение стало реальностью. Так же будет
и с мысленным радио, телепатией, ясновидением, которые суть
не что иное, как природные проявления беспроводной связи».
Розинг брал меня с собой на гастроли по Канаде в качестве
аккомпаниатора и солиста. Мы выступали в таких фантастических
местах, как Мус-Джо63, заезжали в города северных штатов Аме-
рики, знакомые мне по очень популярным в России романам
«Следопыт» и «Последний из могикан» 64 . Ни один индеец не
напал на наш поезд, но местность, по которой мы проезжали,
была вся пронизана легендами.
При игре с Розингом проблема не сводилась к соблюдению
темпа и динамических оттенков. Темп нужно было держать, но
у Розинга он был свой собственный, ибо метрические обозначе-
ния он воспринимал как академические условности. Одним из его
любимых номеров было вокальное переложение «Пляски смерти»
Сен-Санса. Вместо того чтобы вступать в синкопированном такте
сразу после первой доли, он смотрел на меня, ожидая какого-то
руководства или поддержки, и лишь затем начинал петь — на
одну долю позже, чем нужно. Кроме того, он часто путал фран-
цузский текст. На одном из концертов он без конца повторял
"squelette, squelette, squelette"65, забыв всё остальное. Но когда он,
закрыв глаза, принял вид маски смерти, публика задохнулась от
восхищения, а критика потом исходила восторженными отзыва-
ми о загадочном русском искусстве.
На своих концертах Розинг мог вытворять что угодно, покуда
был уверен, что аккомпаниатор приспособится ко всем его при-
чудам. Однако при исполнении заглавной партии в «Фаусте»
Гуно, поставленном Истменовской школой, его постигло настоя-
щее бедствие. Арии он выучил, но речитативы были превыше
возможностей его памяти. Пел Розинг по-французски и, как все-
гда, нетвердо знал текст. На всякий случай он усеял клочками
бумаги со словами все декорации Сцены в саду. В последний
момент какой-то рабочий имел неосторожность убрать жизненно
важные бумажки с деревьев и кустов. Розинг начал свой речита-
тив, подошел к нужному кусту, пошарил там, но ничего не нашел.
Ему ничего не оставалось, как повторять первую строчку арии:
"Salut! Refuge chaste et pure!" 66 Он выкрутился только благодаря
своему великолепному самообладанию.

63
Мус-Джо — небольшой город на юге Канады, неподалеку от границы
с США.
64
Романы американского писателя Фенимора Купера.
65
Скелет, скелет, скелет (франц.).
66
Привет тебе, приют священный! (Франц.)
Бедный Розинг! Он позорно провалился как руководитель
Американской оперной труппы Рочестера и растранжирил день-
ги Истмена, прежде чем поставил оперу, способную хоть немного
возместить затраты. Истмен, хороший бизнесмен, отказался от
последующих вливаний в предприятие Розинга, и компания с гор-
дым именем «Американская оперная труппа» бесславно канула
в лету. Розинг каким-то образом ухитрялся привлекать сочувству-
ющих женщин, которые брали на себя заботу о комфорте его
существования. В конце концов он перебрался в Калифорнию.
Не в состоянии заработать на хлеб насущный, он морально и фи-
зически опустился. В 1960 году я получил письмо от одного из
бывших учеников Розинга с известием, что он тяжело болен и
живет в крайней нужде. Не мог бы я послать ему немного денег?
Я послал чек на двести пятьдесят долларов с письмом, поясняв-
шим, что это не пожертвование, а просто возврат моего долга —
тех первых денег, которые я получил в Истменовской школе
за октябрь 1923 года, которые не заработал и которые, очевидно,
были результатом его стараний смягчить первые недели моего
пребывания в Америке. Мне рассказали, что Розинг плакал, чи-
тая мое письмо.
В Истменовской школе я нашел родственную душу в лице
Пола Хоргана, талантливого художника, принятого в труппу Ро-
зинга на должность сценографа. Кроме основной деятельности он
складно сочинял стихи и остроумные рассказики. Особенно меня
поразила его новелла о собрании религиозной секты «возрожден-
цев», на котором ему случилось побывать. Мне она показалась
совершенной сатирой на религиозное помешательство американ-
цев, и я был почти также сильно, как и он, огорчен серией отка-
зов из различных журналов, куда Хорган отправил свое сочине-
ние. Я спросил, можно ли мне — с его разрешения — предложить
рукопись русской эмигрантской газете, издаваемой в Париже.
Хорган, тонко чувствовавший, что уместно, а что нет, пришел
в восторг от идеи напечатать свою новеллу на русском. Поэтому
я направил его творение моему парижскому другу Константину
Мочульскому, литературному критику и лингвисту, с просьбой
перевести и напечатать рассказ. Так он и сделал. Получилось, что
самая первая литературная публикация Пола Хоргана, которому
впоследствии суждено было стать многократным лауреатом
Пулитцеровской премии и чрезвычайно популярным писателем,
появилась на русском языке. Сам Хорган не умел читать по-рус-
ски, но его ошеломил вид собственной фамилии и рассказа,
набранных кириллицей. Через полвека, вспоминая этот эпизод
в своих мемуарах, он отдал мне должное за участие в его запуске
на литературную орбиту.
Моя склонность к рисовке нашла в Рочестере плодородную
почву. В этом мне помогали и к этому подстрекали Хорган и
другие эксцентричные друзья. Будучи руководителем оперного
класса, я демонстративно обходился без клавира и играл по па-
мяти, одновременно давая вступления студентам-вокалистам.
Я нахально пристраивал на пюпитре книгу Анатоля Франса
«Боги жаждут» в мягкой обложке и притворялся, будто читаю ее,
играя «Кармен», «Фауста» или «Евгения Онегина». Хорган вспо-
минает в мемуарах о «высокомерной деловитости», с которой
я дирижировал на репетициях опер.
Хорган и Рубен Мамулян прекрасно умели разыгрывать теат-
ральные представления. Они носили монокли, щелкали каблу-
ками и в общественных местах выражались на суррогатном
немецком. В подобных выступлениях я обычно играл роль почти-
тельного компаньона. Втроем мы создали культ обожания Лю-
силь, «Венеры Милосской с руками»,— главной арфистки Роче-
стерской филармонии; ее небесно-голубые глаза и ореол светлых
волос прекрасно сочетались с «золотой» арфой, струны которой
она так невинно пощипывала. Дабы выразить нашу преданность,
мы устраивали целые празднества, когда Люсиль периодически
отбывала в родной Буффало и приезжала обратно. Мы провожали
ее на вокзал, до отказа нагруженную купленной в дешевом мага-
зине бижутерией: на шее висело «рубиновое» колье, пальцы были
унизаны «бриллиантовыми» кольцами, а на тонких запястьях
красовались «малахитовые» браслеты. Хорган и Мамулян пуска-
лись в свои обычные проказы, изрыгая что-то, по звучанию на-
поминавшее немецкий, и щелкая каблуками. Люди на вокзале
с любопытством глазели на нас. Люсиль прекрасно могла бы сой-
ти за звезду немого кино, а мы — за ее немецких режиссеров.
Иногда мы переигрывали. В честь дня рождения Люсиль мы
устроили вечеринку в рочестерской кофейне. Внутрь празднично-
го торта мы засунули полный коробок спичек. Я зажег свечи, и,
когда они растаяли, спички под сахарной глазурью воспламени-
лись. Торт взорвался и впечатляюще разлетелся на кусочки. Нас
попросили уйти.
Хорган, Мамулян и я так помпезно восхищались собой, что
решили узаконить наше взаимное восхищение созданием Обще-
ства непризнанных гениев. Меня избрали президентом, Мамуля-
на — вице-президентом, а Хоргана — секретарем. С прискорбием
мы проголосовали против принятия Владимира Розинга, так как
ему не хватало буйного озорства, которое стало неотъемлемой
чертой нашего собирательного гения.

Каждый живущий в Рочестере пытался учить меня английско-


му, который в 1924 году был у меня все еще в зачаточном состо-
янии. Я старался не пользоваться словарем, но продолжал учить
язык так, словно это был какой-то вымерший диалект. До сего
дня храню мучительные воспоминания о попытках понять, что
же означает часто встречающееся словосочетание "of course" (ко-
нечно), которое я мысленно переводил на французский как "de la
course" (пути), но не находил в этом никакого смысла. В конце
концов до меня дошло, что это словосочетание — идиома, соот-
ветствующая "cela va sans dire" 67 . Серьезным препятствием для
совершенствования стал энтузиазм, с которым Хорган и другие
переняли мой собственный вариант английского (они находили
его ужасно забавным),— так же, как высшее британское обще-
ство подхватило вульгарный диалект героини «Пигмалиона»
Б. Шоу. Например, я часто говорил, будто видел нечто «своими
собственными глазами», что было бы абсолютно правильно у Чо-
сера или Мильтона, но вряд ли в Рочестере, штат Нью-Йорк.
Этот галлицизм был подхвачен — вместе с другими моими за-
блуждениями — как нечто вроде детского лепета.
Самой трудной преградой на пути моих исканий была англий-
ская фонетика. Я не мог отличить "food" (еда) от "foot" (нога),
"hat" (шляпа) от "head" (голова). Мой слух не улавливал разли-
чие в долготе гласных, а конечные "d" и "t" казались одним и тем
же звуком. Другие русские в Америке сталкивались со сходными

67
Конечно, несомненно (франц.).
трудностями. Русский скрипач из Бостонского симфонического
оркестра попросил прачку постирать постельное белье. К несча-
стью, "sheet" (белье) он произнес с коротким гласным, и получи-
лось "shit" (дерьмо). Работник прачечной пригрозил, что даст ему
по носу. Мой бедный друг спросил у меня, что он сказал не так.
Я попытался объяснить ему разницу в произношении кратких и
долгих гласных. «Но я же так и сказал: shiit»,— протестовал он68.
Чтобы проиллюстрировать разницу между английскими гласны-
ми, звучащими одинаково для уха неангличанина, я выдумал такую
фразу: "Cat, caught on the cot, cut my coat"69. Я произносил "cat" как
"ket", a l'anglaise70, чтобы отличить в предложении первый глас-
ный от остальных, но эти остальные звучали для меня одинаково:
когда по моей просьбе фразу произносил американец, она выходи-
ла как по шаблону — вроде "Kott, kott on the kott, kott my kott".
А ведь еще существовали идиомы. Я говорил "I worked
hardly" 71 вместо "I worked hard"72, чем заставлял своих друзей
хохотать до колик в животе. Но если вернее будет сказать
"I walked slowly" вместо "I walked slow"73, то, заключал я, должно
быть правильно и "I worked hardly". Логика была на моей сторо-
не, но логика не властна над идиомами.
По-настоящему помог мне понять гениальность английского
языка «Фрегат ее величества „Пинафор"» ("Н. М. S. Pinafore") —
первая постановка, которую Розинг репетировал с Американской
оперной труппой. Я смаковал возвышенный стиль стихов Гилбер-
та и наслаждался музыкой Салливена, пародировавшего Беллини.
Некоторые отрывки из «Пинафора» просветили меня гораздо
больше, чем все разговорники вместе взятые. Именно благодаря
этой оперетте я проник в суть слова "hardly", догадавшись о его
значении по великолепному диалогу между капитаном и хором
его верной команды: «И он никогда грубо не выражался»,

68
Дело в том, что гласные в этих словах различаются не только и не столько
своей долготой,— это качественно разные звуки.
69
Кот, пойманный в детской кроватке, изодрал мое пальто (англ.).
70
На английский манер (франц.). Однако в действительности это лишь как
бы английское произношение, не соответствующее истинному.
71
Я едва ли работал (англ.).
72
Я усердно работал (англ.).
73
Оба варианта означают «я шел медленно».
со скептическим ответом: «Так уж и никогда?» — и уступчивым:
«Ну, почти никогда». Для меня стало ясно как день, что это на-
речие выполняло здесь роль литоты.
Много времени потребовалось, чтобы переучить неправильное
"When the train goes?" (следуя русскому порядку слов в предло-
жении — «Когда поезд уходит?») или "When goes the train?" (сле-
дуя французскому порядку), так как вспомогательного глагола
"do" не существует ни в одном другом языке. Мне приходилось
специально тренироваться, чтобы сказать "Where did he go?" 74 ,
а не "Where he went?" или "Where went he?" Библейское "where
goest thou" (камо грядеши) было намного ближе моему лингви-
стическому сознанию, чем его современный эквивалент.
В немом кино я старательно изучал субтитры, в газете «Сете-
ди ивнинг пост» жадно глотал красноречивые рекламные объяв-
ления. Коммерческий жаргон этих объявлений вдохновил меня
на написание первых лирико-драматических песен на английские
тексты. Я по достоинству оценил богатую вербализацию перемен-
чивых гласных в звонком призыве: "Make this a day of Pepsodent"
(«Сделай этот день днем „Пепсодента"!»). Как восхитительно
звонко звучит обещание: "No more Shiny Nose!" («Больше не бу-
дет блестящих носов!»). Моим любимым объявлением было:
"Children Cry for Castorid" («Дети плачут по касторке!»).
Другое объявление превозносило до небес нежность прос-
тыней и наволочек «Ютика». Я не мог не оценить и мрачную
фразу: «А потом ее врач сказал ей...», сопровождавшую сцену,
в которой семейный доктор, в деловом темном костюме-тройке,
с золотыми часами на цепочке, показывал пальцем на подавлен-
ную женскую фигуру в кресле. Это был чистый Аристотель:
страх и жалость приводили к катарсису, когда становилось ясно,
что у пациентки всего лишь неполадки с кишечником, легко
устранимые естественным слабительным «Пилсбери», заключен-
ным в булочках с отрубями75.
Эти поэтические излияния были положены мною на соответ-
ствующую музыку. Из зубной пасты «Пепсодент» был выжат

74
Куда он пошел? {англ.)
75
Игра слов: catharsis (англ.)— 1) катарсис; 2) очищение желудка, лечение
слабительными.
речитатив в стиле Мусоргского, предупреждающий покупателя,
что «зубной налет образует ферменты и кислоту». Я оценил
незавидное положение женщины с кишечными неполадками,
которая была «без сил, измотана и выжата еще до начала дня»,
и иллюстрировал этот эпизод секвенциями, похожими на коло-
кольный перезвон из Прелюдии до-диез минор Рахманинова. Что
касается песни о касторке, то ее следовало исполнять фальцетом.
Я выбросил все паузы, чтобы драматизировать срочность призы-
ва: «Мама, дай облегчение от запора своему ребенку!» Когда про-
исходило облегчение, я использовал такие точные указания дина-
мических оттенков, как peristaltico и fecalmente.
Рекламные песенки в моем исполнении, спетые голосом, кото-
рый можно было бы определить как tenore falsifico76, стали хитом
нашего рочестерского кружка. Хоргану так полюбилась музыка
«Простыней „Ютика"», что он написал для нее новый поэтиче-
ский текст «Под звездами». Через несколько лет я передал полный
цикл своих рекламных песенок издателю, и он решил, что из них
получится чудесный сборник номеров на бис. Но когда он обра-
тился к упомянутым в песенках компаниям за разрешением ис-
пользовать эти тексты, они отказали. «Пепсодент» даже пригро-
зил судебным разбирательством в случае публикации. В конце
концов я записал эти песни с профессиональным певцом, а сам
аккомпанировал ему на фортепиано, приняв меры предосторож-
ности и заменив название марки «Пепсодент» на «Плюродент».
Апофеозом рочестерских успехов явилась постановка моего
балета по сценарию все того же Пола Хоргана, в режиссуре, ко-
нечно же, Рубена Мамуляна и под общим руководством — кого
же еще? — Владимира Розинга. Название было причудливым —
«Принц едет на охоту», а сама история обладала всеми необ-
ходимыми ингредиентами классического балета, населенного
принцами и принцессами и разворачивающего свое действие в за-
чарованном лесу. Музыка была бессовестно передрана у Римско-
го-Корсакова, но казалась прекрасной мне, Хоргану и всем тем
членам Американской оперной труппы, которые приняли участие
в постановке. Оркестровка была довольно неуверенной, и с ней

76
Фальшивый тенор (итал.).
мне помог Витторио Джаннини, замечательный музыкант, препо-
дававший тогда в Истменовской школе. Кроме того, я воспользо-
вался советами Селима Пальмгрена, выдающегося финского ком-
позитора, приглашенного в Рочестер на должность профессора.
Он откровенно сказал, что моя музыка подражательна, но мила.
Дирижировал Гай Фрэйзер Харрисон, мой дорогой друг, который
стал одним из временных мужей Люсиль — всеми нами обожа-
емой златовласой арфистки.
В Рочестере я получил первые уроки дирижирования у Аль-
берта Коутса. Я был исключительно неспособным учеником.
Даже бесконечно верный мне Хорган назвал мое дирижирование
судорожным. Кроме всего прочего, я, казалось, был не в состо-
янии дать четкий ауфтакт — довольно серьезное препятствие для
дирижерских устремлений. В отчаянии я делал правой рукой
мощное движение вниз без всякого предупреждения, и застигну-
тые врасплох музыканты вступали нестройной мешаниной звуков.
Коутс был озадачен моей неуклюжестью. «Как можно творить
такие чудеса на клавиатуре,— заметил он,— и быть столь беспо-
мощным при тактировании?»
Мне потребовалось несколько недель, чтобы усвоить простей-
шее правило: перед тем как опустить руку, необходимо ею взмах-
нуть. Взмахи вверх предназначены для установки темпа. Но когда
я выучил это простейшее правило, моя рука стала подниматься
вверх так решительно, что музыканты начали принимать этот
жест за неверно направленный «раз». Потом вдруг у меня все
получилось: я поднял правую руку не слишком угрожающе, а за-
тем опустил ее, и студенческий оркестр начал играть. Это оказа-
лось проще пареной репы!
Ощутив радость дирижирования, я уже не мог удержаться
от попыток заниматься этим снова и снова. Никто, даже мои вер-
ные друзья не могли предположить, что через семь лет я осме-
люсь взмахнуть палочкой перед полным составом легендарного
Берлинского филармонического оркестра и удостоюсь восторжен-
ных отзывов немецких музыкальных критиков. Увы, моя дири-
жерская карьера оказалась подобной метеору и с шипением угас-
ла после нескольких скоротечных мгновений полета в обманчиво
блестящем фейерверке.
Глава 7
КУСЕВИЦКИАНА

После отъезда в Рочестер мои отношения с Кусевицким


не прервались. Весной 1925 года он написал мне из Бостона, где
пустил корни как дирижер Бостонского симфонического оркестра,
и пригласил провести несколько дней на его загородной вилле
в Джамайка-Плейн11. Он спросил, не хотел бы я стать его дву-
язычным секретарем, сохранив при этом свою прежнюю долж-
ность пианиста для дирижерской подготовки. Как бы мне ни
нравилась приятная атмосфера Истменовской школы, переезд
в Бостон сулил заманчивые перспективы. Кусевицкий собирался
платить мне пятьдесят долларов в неделю плюс стол — внуши-
тельное жалование по тем временам. Кроме того, я бы смог ез-
дить с ним каждое лето в Париж. Мне предстояло занять место
прежнего секретаря Кусевицкого — русского журналиста и вра-
ча-терапевта Владимира Цедербаума. Хотя в Соединенных Шта-
тах его медицинский диплом официально не признавался, он
выписывал целую батарею пилюль и капель для лечения перио-
дически возникающего у Кусевицкого нездоровья, в том числе
постоянных обмороков. Г-жа Кусевицкая, которой в доме принад-
лежала настоящая власть, возражала против этого чрезмерного
количества лекарств. Напряжение росло. В конце концов Кусевиц-
кая велела Цедербауму собрать вещи и уехать. Для пущей выра-
зительности она приказала выставить чемоданы и другие его
пожитки на крыльцо дома. Бедного Цедербаума, у которого было
больное сердце, пришлось госпитализировать. Позже он вернулся

77
Джамайка-Плейн — пригород Бостона.
в Париж. Его жгла память о позорном выдворении, и он бомбар-
дировал Кусевицкого письмами и телеграммами с униженной
мольбой о прощении и уверениями в преданности до гроба.
В результате его вновь пригласили — а он с радостью согласил-
ся,— но уже на должность по связям с общественностью в евро-
пейских делах Кусевицкого.
Мой отъезд из Рочестера был шумно отмечен. Не меньше со-
рока человек набилось в мою однокомнатную квартирку. Произ-
носили речи, провозглашали тосты, проливали слезы.
"Partir, c'est mourir un peu" 78 , и мы все знали, что никогда
не соберемся вновь в подобной оргии Wahlverwandschaft — из-
бранного родства душ. Пол Хорган декламировал свою эпиче-
скую поэму «На отъезд Коли». Вот ее первая строфа:
Час пробил роковой. Компанией печальной,
Сошедшись в снегопад, в эпохе чрезвычайной
Имперской тщатся выстоять друзья...
Но дело черное свершил монарх брутальный,
И Колю поезд ждет — Нью-Йорк, вокзал центральный...
О друг, остановись! Погибель там твоя!
Между мной и моими рочестерскими друзьями началась ожив-
ленная переписка. Рубен Мамулян отбыл в Голливуд, где стал
выдающимся режиссером. Поговаривали даже, что он разъезжа-
ет в обществе Греты Гарбо. Пришли будоражащие вести, будто
Пол Хорган получил Харперовскую премию за роман «Вина ан-
гелов» ("The Fault of Angels"). Он прислал мне свою книгу с над-
писью: «Коле еще раз в признание его гения, с описанием собы-
тий в духе дней, проведенных вместе».
Книга действительно представляла хронику наших рочестер-
ских дней и рассказывала о компании людей искусства и о музы-
кальной школе в городе Дорчестере, штат Нью-Йорк. Среди пре-
подавателей были Вэл, русский по имени Евгений и молодой
ирландец Джон О'Шонесси. Кроме того, там был пианист Нико-
лай Савинский, который смешно говорил по-английски и любил
изобретать слова. Он сочинил балет по сценарию О'Шонесси,

78
«Уехать — значит чуть-чуть умереть» (франц.) — цитата из «Ронделя
прощания» Эдмона Арокура (1856-1941).
поставленный в Дорчестерской музыкальной школе. И еще там
была прекрасная арфистка, золотистые локоны которой отвечали
цвету ее небесного инструмента.
Публикация «Вины ангелов» Хоргана по времени совпала с
моим собственным небольшим походом за славой в качестве
дирижера. Наше Общество непризнанных гениев быстро переста-
ло соответствовать своему названию. В связи с этим я направил
официальное письмо О'Шонесси, то есть Полу Хоргану:
Уважаемый г-н О'Шонесси!
Я вынужден констатировать, что Ваш хозяин Пол Хорган удосто-
ен весомой награды за свой роман. Более того, один из бывших
членов Общества непризнанных гениев, Рубен Мамулян, стал знаме-
нитым кинорежиссером. Мой босс Николас Слонимский достиг
определенной известности как дирижер. Ввиду вышеозначенных
событий Николас Слонимский, президент упомянутого общества,
поручил мне известить Вас как секретаря такового о его роспуске.
Основание: поименованные гении стали признанными. Подпись:
Николай Савинский, секретарь Николаса Слонимского.
В августе 1979 года пришло письмо от Люсиль — обожаемой
леди с арфой, в котором она подтверждала получение нескольких
моих грамзаписей:
Дорогой Николай! Ты действительно гений, даже несмотря на то,
что давно перестал быть непризнанным! Твои записи доставили мне
огромное удовольствие. Одни произведения просто прекрасны, дру-
гие потрясающе остроумны. Как я смеялась, когда услышала «рек-
ламные песенки»: после стольких лет я их великолепно помню,
и они больше, чем остальные вещи, приблизили тебя ко мне (и к тем
чудесным временам, когда мы были вместе).
Лето 1925 года я провел в Париже с матерью и сестрой,
Шестовыми, Борисом Шлёцером и многочисленными русскими
друзьями. Едва не случившаяся трагедия омрачила настроение
нашего круга. Шлёцера, подобно его шурину Скрябину, вечно
погруженного в глубокие философские размышления, захватила
непреодолимая страсть к молодой еврейской девушке. Она не
оценила метафизическую риторику, которой он украшал свои
признания в вечной любви, и была смущена серьезностью его
намерений. Доведенный до безумия, Шлёцер отправился в Мон-
те-Карло, твердо решив покончить с собой. Он написал Шесто-
ву: «Завтра я перестану существовать и узнаю, есть ли после
смерти другой, лучший мир». Проведя ночь в казино, он поднялся
на фуникулере к вершине холма и выстрелил себе в сердце. На-
утро его нашли (каким-то чудом он еще дышал) и отвезли в боль-
ницу, где вернули к жизни.
После выздоровления Борис возвратился в Париж, снова стал
писать для французской прессы и возобновил деятельность му-
зыкального критика в русской ежедневной эмигрантской газете.
Он выпустил на французском замечательную книгу о Бахе, кото-
рую Эзра Паунд, восхищавшийся его писательским талантом,
позже перевел на английский. Шлёцер умер в Париже 7 октября
1969 года. Когда дни его уже были сочтены, один из друзей спро-
сил, что занимает его мысли более всего. Шлёцер ответил:
"J'etudie ma mort" 79 . Действительно, самоанализ был главной
чертой его характера. Он часто говорил о своем «мистическом я»,
которое пытался вернуть на реальную землю. Не случайно в
1901 году Брюссельский университет присвоил ему докторскую
степень за диссертацию об эгоизме.
Я продолжал работать у Кусевицкого. В дополнение к обязан-
ностям концертмейстера и секретаря я писал аннотации к про-
граммам его парижских концертов, за что администрация платила
мне отдельно. Мать была счастлива тем, что я у нее под рукой.
Юлия отчаянно пыталась влиться в парижскую артистическую
жизнь. Она организовала театр марионеток и назвала его "Les
Petits comediens de bois"80. Кукол создал Милиоти, причем одну
из них — по образу и подобию Кусевицкого (для сценки, изобра-
жавшей кукольный оркестр). Юлия сняла крошечный театр на
Rive gauche81 и сама дергала кукол за ниточки. Специально для
представлений она заказала музыку нескольким композиторам.
Обратилась к Стравинскому, но он ответил холодно: «Поговори-
те с моим издателем». Несмотря на значительный интерес к пред-
приятию К^лии, зрителей приходило ничтожно мало. Дело закон-
чилось кучей накопившихся неоплаченных счетов — не такая уж
редкая судьба подобных начинаний в Париже.

79
Я изучаю свою смерть (франц).
80
Маленькие деревянные комедианты (франц.).
81
Левом берегу Сены (франц.).
Среди наипервейших задач Кусевицкого в Бостоне была по-
пытка влить молодую кровь, главным образом французскую и
русскую, в вены стареющего состава Бостонского симфоническо-
го оркестра. Было нанято четырнадцать новых музыкантов, в ос-
новном французов, и с таким же количеством «стариков» кон-
тракт не был продлен. Среди них оказался и великий гобоист
Жорж Лонжи, что вызвало шок среди любителей симфонической
музыки. «Новый музыкальный руководитель хочет показать, что
он хозяин»,— кричали заголовки бостонских газет. Новички дол-
жны были пройти прослушивание. Я, как всегда, аккомпанировал.
Кусевицкий спрашивал меня по-русски, что я думаю о каждом.
Претенденты могли легко догадаться по тону моего голоса, что
я говорю, и это давало мне ощущение власти. Я раздулся от гор-
дости, когда Кусевицкий попросил меня заняться деловой сторо-
ной его заказа Равелю на оркестровку «Картинок с выставки»
Мусоргского. Именно моей обязанностью было выписать Равелю
чек на десять тысяч франков за права на исполнение в течение
пяти лет.
По возвращении из Парижа в Бостон я снял меблированную
комнату в Джамайка-Плейн недалеко от Кусевицкого. Каждое
утро он заезжал за мной на лимузине с личным шофером, и мы
отправлялись в Симфони-холл на ежедневные репетиции. Иног-
да мы прогуливались вокруг пруда Джамайка. Во время одной из
таких прогулок дорогу нам внезапно преградила свирепая на вид
собака. Кусевицкий остановился, у него отвисла челюсть, шея
покраснела — признаки гнева или страха, хорошо знакомые мне
за годы совместной работы. Я что-то сказал насчет того, что
громко лающие собаки не кусают, но после этого эпизода прогул-
ки прекратились.

Бостон стал мне родным. Мне нравилась его интеллектуальная


среда — не случайно его называли «американскими Афинами».
Я познакомился с некоторыми людьми из местных интеллектуа-
лов, чьи настроения гармонично отвечали моим собственным.
Среди них был и Айзек Голдберг — блестящий литературный
критик и убежденный диссидент в политике и искусстве. Когда
Голдберг зашел в мою комнату в Джамайка-Плейн, он выразил
неудовольствие по поводу царящего в ней порядка. «Мне это
не нравится,— фыркнув, сказал он,— здесь слишком вылизано.
Должно быть, с вашей психикой не все в порядке». Этим заме-
чанием он попал в точку. С моей психикой было далеко не все
в порядке, но он не смог бы догадаться о первопричине, таив-
шейся в моем далеком русском прошлом, слишком далеком для
того, чтобы он или кто-либо другой понял ее.
Хотя Голдберг был евреем, он жестко противостоял местному
еврейскому обществу: отказался от приглашения выступить с ре-
чью перед группой бостонских раввинов и в откровенно агрес-
сивном письме назвал их коммерческими учредителями пред-
приятия, основанного на мошенничестве. Более снисходительно
Голдберг относился к католическим и православным священни-
кам, потому что «они глупы по природе, в то время как иудеи,
особенно реформатские82, слишком хитры, чтобы не понимать,
что они намеренно обманывают ради личной наживы». Нужно ли
говорить, что все это не внушало еврейской общине Бостона
любви к Голдбергу.
Кроме своих ученых изысканий Голдберг писал остроумные
стихи. Одна его лаконичная эпиграмма вставлена в «Знакомые
цитаты» Бартлета83. Голдберг также опубликовал порнографиче-
ский роман «Квинтет», в котором живо описал сексуальную
оргию, устроенную пятью эротически настроенными музыканта-
ми, причем сходство некоторых из них с членами Бостонского
симфонического оркестра вызывало смущение. Книга была немед-
ленно запрещена в Бостоне, но даже это не стимулировало ее
продажу. Описание эротических сцен носило в ней исключительно
рассудочный характер — вероятно, потому, что собственная жизнь
автора была совершенно лишена эротического опыта. Голдберг

82
Реформатский иудаизм — религиозное течение, провозгласившее отказ
от жестких предписаний традиционного иудаизма, приспособление религиоз-
ных норм и обычаев к современному укладу жизни. Возникло в начале XIX в.
в Германии.
83
«Знакомые цитаты» ("Familiar Quotations", 1855) — сборник отрывков,
фраз и пословиц из литературных источников от древности до современности,
составленный американским издателем и редактором Дж. Бартлетом. Неодно-
кратно переиздавался, в том числе с дополнениями.
10-2598
женился на своей кузине, детей у них не было. Он никогда не
выезжал за пределы Нью-Йорка и штата Мэн. Вернул грант Фон-
да Гугенхайма84 на поездку в Южную Америку, так как не дове-
рял латиноамериканским водопроводам. Когда он умер в возрасте
пятидесяти лет, на теле были видны признаки преждевременно-
го старения из-за недостатка физической активности. Возможно,
Голдберг был интеллектуальным гомункулусом, но способным на
великое человеческое сострадание и настоящую дружбу.
Именно в его доме я познакомился с Дороти Эдлоу, юной
выпускницей Рэдклиффа 85 , которая впоследствии стала моей
спутницей жизни. Она сказала, что уже видела меня на корабле
летом 1925 года во время путешествия в Европу. Я тогда ехал
с Кусевицким. Ей меня показал Артур Фидлер, который познако-
мился с Дороти в Бостоне и был на том же корабле.
У меня завязалась дружба со многими музыкантами Бостон-
ского оркестра, в котором тогда не было женщин. Даже на арфе
играли мужчины, и ходили слухи, будто один из них находится
на границе условных характеристик пола. Кусевицкому повезло,
что его концертмейстером и замещающим дирижером был Рихард
Бургин, русский еврей, ученик известного профессора Петербург-
ской консерватории Ауэра. Сам Бургин не имел дирижерских
амбиций, потому Кусевицкий мог иногда передавать ему дирижи-
рование концертом, не опасаясь, что его подсидят. В штате орке-
стра было всего несколько коренных американцев, большинство
же составляли немцы, французы и русские. Артур Фидлер, кото-
рому суждено было прославиться как дирижеру «Бостон-попс»86,

84
Фонд Гугенхайма (John Simon Guggenheim Memorial Foundation) — орга-
низация, поддерживающая развитие гуманитарных исследований в различных
областях науки и искусства. Основана в 1925 г. сенатором США от штата
Колорадо Саймоном Гугенхаймом и его женой Ольгой Хирш в память о погиб-
шем сыне, Джоне Саймоне Гугенхайме.
85
Рэдклифф-колледж (Radcliffe College) для девушек — часть Гарвардского
университета в Бостоне.
86
«Бостон-попс» ("Boston Pops", pops — сокращенное от "popular") —
оркестр, который комплектуется из состава Бостонского симфонического орке-
стра (включает 50 музыкантов). С апреля по июль выступает в Симфони-хол-
ле с концертами популярной симфонической музыки, летом дает бесплатные,
так называемые общественные, концерты. Существует с 1885 г.
играл в группе альтов. Фидлер был немецким евреем. Его отец
и дядя раньше работали в Бостонском оркестре. Он свободно
говорил по-немецки, и Кусевицкий мог с ним изъясняться на
своем собственном неграмотном варианте немецкого с вкрапле-
ниями идиш.
Самое большее, на что претендовал Фидлер, было продирижи-
ровать парой концертов Бостонского оркестра. Однако Кусевиц-
кий относился к нему как к низшему существу и ни разу не за-
нял в качестве приглашенного дирижера. Особенно он был
разгневан, когда Фидлер разрекламировал марку виски на разво-
роте программки Бостонского оркестра (Кусевицкий сам никог-
да не пил крепких спиртных напитков, предпочитая французское
красное вино и аперитив). Однако со временем популярность
Фидлера у публики затмила славу его шефа. Однажды во время
перерыва в артистическую комнату Кусевицкого в Симфони-холле
явилась группа молодых людей с дерзким вопросом, почему
Фидлер не дирижирует. Легко себе представить ярость Кусевиц-
кого. Фидлер же мстил ему, дав прозвище «стервятник от куль-
туры» и оспаривая его музыкальное дарование.
Одним из опрометчивых проектов Кусевицкого было желание
исполнять «Свадебку» Стравинского, причем он не сознавал, что
партитура написана только для голосов, четырех фортепиано
и ударных. Когда его об этом уведомили, он был раздражен. «По-
чему вы не сказали мне, что в „Свадебке" нет оркестра?» —
спросил он меня с укоризной. «Я думал, вы знаете»,— ответил я
невинно. Тем временем русская певица-сопрано, которую он не-
осмотрительно ангажировал в Париже, бомбардировала его пись-
мами, расспрашивая о подробностях предполагаемого исполне-
ния. Я уклончиво написал ей, что дело откладывается. Когда
пришло письмо от ее юриста с сообщением о предъявлении иска
Кусевицкому за нарушение договора, это было настоящее потря-
сение. Газета «Бостон пост» опубликовала рассказ певицы, поме-
стив его под заголовком «Обвиняет бостонского музыкального
руководителя в нарушении обязательства». Под этой шапкой дали
изображение Кусевицкого в профиль рядом с фотографией певи-
цы в русском национальном костюме. Подпись под фотографией
еще больше усиливала двусмысленность соседства: «Я сделала
)то для своего ребенка!» Кусевицкий совершенно расстроился.
«Работаешь тут ради искусства, ради музыки,— говорил он
мне,— и вдруг что-то вот такое появляется...» До суда не дошло:
певице заплатили, и дело было закрыто.
Кусевицкий походил на загнанного зверя, когда некоторые из
его прежних русских друзей пробовали возобновить с ним обще-
ние в Америке. Он смертельно боялся, что они будут распрост-
ранять сплетни по поводу его жизни в Москве: о его коротком
браке с балериной, с которой он быстро развелся, дабы женить-
ся на богачке Наталии; о его решении уйти из оркестра Большого
театра, где он играл на контрабасе,— когда он больше не нуждал-
ся в деньгах; о сомнительном авторстве его Концерта для контра-
баса, который фактически был написан Глиэром, использовавшим
несколько мелодий Кусевицкого; о его притязаниях на то, что он
окончил Московское филармоническое училище, хотя в действи-
тельности его диплом был просто почетной степенью.
Был всего один музыкант, перед которым Кусевицкий трепе-
тал,— это Рахманинов. Во время репетиции Рапсодии на тему
Паганини с Рахманиновым в качестве солиста Кусевицкий оста-
новил оркестр и сказал: «Флейты, еще больше pianissimo».—
«Кларнеты»,— поправил Рахманинов едва слышно. Повисла дра-
матическая пауза, пока Кусевицкий не смог восстановить само-
обладание.
Я встретился с Рахманиновым один-единственный раз — в до-
ме Павла Федоровского, игравшего в группе первых скрипок
Бостонского симфонического. Естественно, зашел разговор о
Кусевицком. Я был удивлен, когда Рахманинов сказал мне: «Вы
профессиональный музыкант, так что вам хорошо известно, что
Кусевицкий — всего лишь любитель».

Бостон был городом аристократов. Эти «брамины», возглавляв-


шие совет попечителей Бостонского симфонического оркестра,
предпочитали смотреть сверху вниз на итальянцев, находившихся
на более низкой ступени социальной лестницы, и евреев, стояв-
ших еще ниже. Широко освещалось в прессе забавное судебное
разбирательство, когда еврейский иммигрант Кабоцник решил
сократить свою фамилию до «Кабот» и открыл под этим уважа-
емым в Бостоне родовым именем бакалейную лавку. Известный
стишок про бостонских «браминов» начал циркулировать по го-
роду в несколько измененном виде:
Вот старый и добрый наш Бостон,
Обильный треской и бобами,
Где Лоуэла слышит Кабоцник,
Но сам говорит лишь с богами.
Каботы в страшном раздражении подали на Кабоцника в суд.
Дело они проиграли — к величайшему удовольствию журналис-
тов, которые насладились возможностью заехать бостонским сно-
бам в их патрицианские рыла.
Кусевицкий был не таков, как Кабоцник. Вообще-то фамилия
«Кусевицкий» редко встречается в России. Его отец был еврей-
ским музыкантом, зарабатывавшим игрой на скрипке на свадьбах
и других торжествах. У Кусевицкого было три брата, все музы-
канты. Они организовали ансамбль, в котором будущий маэстро
играл не только на контрабасе, его прославившем, но и на тру-
бе, тромбоне, кларнете.
В четырнадцать лет Кусевицкий решил попытать счастья в
Москве и по возможности поступить в Московскую консервато-
рию. В большом городе он заплутал и был остановлен городо-
вым, потребовавшим предъявить документы. Кусевицкий протя-
нул паспорт, где в графе «вероисповедание» было написано
«иудей». Следовательно, он не имел права находиться на тер-
ритории Москвы. Предвидя неизбежное, мальчик расплакался.
«Не плачь,— пожалел его городовой,— нужно всего лишь, чтобы
на тебя побрызгали святой водой в церкви, и ты будешь не хуже
любого христианина».— «Но у меня нет крестного отца»,— хны-
кал Кусевицкий. «Я буду твоим крестным отцом»,— сказал блю-
ститель порядка и повел ребенка в ближайшую церковь. Так
Кусевицкий смог поступить в Московское филармоническое учи-
лище. Почему контрабас? Потому что у него не было денег, что-
бы платить за обучение, а бесплатно можно было учиться толь-
ко на контрабасе и тромбоне.
Кусевицкий старательно оберегал свою сиятельную неповто-
римость. Когда его племянник, тоже контрабасист, стал давать
концерты в России и на афишах обозначалась крупно фамилия,
а имя «Фабий» — скромным курсивом, сам маэстро Кусевицкий
велел отрезать от фамилии первый слог. Племянник стал Севиц-
ким. Подливая масла в огонь, он подался в дирижеры, эмигриро-
вал в Америку, появился в Бостоне как глава некоего Народного
симфонического оркестра и начал выступать в зале через доро-
гу от Симфони-холла — цитадели самого Кусевицкого. Когда же
он объявил об исполнении Девятой симфонии Бетховена на той
же неделе, что и дядя, последний больше не мог сдерживаться.
Он вызвал племянника пред свои светлые очи и велел отменить
концерт. Севицкий осмелился дерзить своему царственному дя-
дюшке и был вышвырнут из дома. Оба исполнили Девятую сим-
фонию, но мир от этого не рухнул.
Кусевицкий изъяснялся на специфическом английском. Он за-
давал риторический вопрос и сам давал риторический ответ: «Вы
иметь? Делать!» — что в расшифрованном виде означало: «У вас
это есть в нотах? Так сделайте это!» Когда же оркестрант пытал-
ся что-то сказать во время репетиции, Кусевицкий обрывал его
недвусмысленным приказом: «Я говорить, вы не говорить».
Кусевицкий думал, что слово «гамма» звучит по-английски как
«гейм»87. Иногда он позволял себе нечто совершенно экстрава-
гантное. Всякий раз, когда его не устраивало звучание контраба-
сов, он говорил: «Bassi88, вы играете как bassi, которым цена есть
пять центов!»
По крайней мере один раз Кусевицкому пришлось извиняться
перед музыкантом своего оркестра. Дирижер прервал репетицию,
когда первая виолончель играла соло, и сказал с гримасой:
"C'est faux!" 89 Виолончелист, гордый француз, спросил: «Какая
нота?» — "Entre les notes!" — ответил Кусевицкий. Виолончелист,
оскорбившись тем, что ему сказали, будто он играет «между нот»,
взял инструмент и вышел из зала. Кусевицкий смутился. Он до-
гнал виолончелиста, извинился, и репетиция продолжилась.
Время от времени Кусевицкий мог сподобиться на глубо-
комысленные философские изречения. Говоря о Шостаковиче
в связи с исполнением его Ленинградской симфонии, Кусевицкий

87
Game (англ.) — игра. На самом деле гамма по-английски — scale.
88
Басы, контрабасы (итал.).
89
Фальшиво (франц.).
сделал загадочное заявление: "Nineteen-century genie, Beethoven;
twenty-century genie, Shostakovich. Und Haydn? Nu, Kinder?" 90
Перевод: «Каждый век рождает своих гениев в музыке. Бетховен
в своих великих симфониях представляет романтический дух
XIX века, тогда как Шостакович в своих современных творени-
ях отражает революционный мир XX столетия. Но мы не долж-
ны недооценивать заслуги таких мастеров, как Гайдн, которые
написали великие произведения, не пытаясь создать новые музы-
кальные вселенные. Разве вы так не считаете?»
Одной из моих первейших обязанностей в Бостоне было пе-
редавать программы концертов Филипу Хэйлу, который писал
к ним аннотации (он был также музыкальным и театральным ре-
дактором газеты «Бостон геральд»). Как и многие дирижеры,
Кусевицкий имел привычку менять программу в последний мо-
мент, когда аннотация к ней уже была отдана в печать. Естествен-
но, Хэйла, как и его помощника Джона Н. Бёрка, такое положе-
ние вещей мало радовало. Чтобы как-то облегчить их трудности,
я обычно кратко помечал на программе свою оценку вероятности
того, что она устоит. При этом я использовал выражения вроде
«производит впечатление здоровой» или «гарантированно протя-
нет». Подслушав обмен репликами между мной и Хэйлом и за-
метив мое неподобающее оживление, Кусевицкий заподозрил
неладное. «Почему они улыбаются, когда говорят с вами? —
спросил он однажды и прибавил: — Вы разложили Хэйла. Он
раньше таким никогда не был». Кусевицкий решил сам относить
программы. К несчастью, он был неспособен запоминать имена,
а когда ему это удавалось, произносил их a la russe, что приво-
дило к катастрофическим результатам. В русском алфавите нет
эквивалента звуку "h": Handel — это Гендель, a Haydn — Гайдн.
Кусевицкий, конечно, отличал Генделя от Гайдна, но такие име-
на, как Хэйл, Холл, Халл и Хилл, были для него все «Гол». Не-
понятно, почему он, например, не мог произнести имя Генри
Ф. Гилберта. Кусевицкий неизменно называл его «тот ваш друг
из Гарварда, который никогда не моется». Это правда, Гилберт

90
Смесь английского, немецкого, французского и русского: «Гений XIX ве-
ка — Бетховен; гений XX века — Шостакович. А Гайдн? Ну, ребята?»
иногда был неряшлив, но он никогда не учился в Гарварде, хоть
и жил в Кембридже91.
Упрямое желание Кусевицкого самому передавать программы
привело к смехотворной путанице, когда он должен был дири-
жировать мировой премьерой «Десятимиллионной колымаги»
("Flivver Ten Million") бостонского композитора Фредерика Кон-
верса. Произведение представляло собой симфоническое посвя-
щение Генри Форду по случаю выпуска его фирмой десятимил-
лионного автомобиля. В тот день, когда программу должны были
отослать в типографию, мне позвонил взбешенный библиотекарь
оркестра: «Что случилось? Босс отменил вещь Конверса! Она уже
заявлена в афишах, ожидают, что сам Форд будет на концерте!»
Я был сбит с толку: «Как отменил? Что вы хотите этим сказать?
Мы вчера вечером просматривали партитуру, и он точно собира-
ется завтра репетировать произведение Конверса».— «Лучше
сами приезжайте»,— последовал ответ. Немедля я отправился
в Симфони-холл. «Вместо фордовской пьесы Кусевицкий собрал-
ся играть „Приключения в детской коляске" ("Adventures in а
perambulator") Джона Олдена Карпентера»,— известил меня Джон
Бёрк. «Но у него нет партитуры Карпентера! — возразил я.—
С чего вы взяли, что он будет это исполнять?» — «Как же, мис-
тер Кусевицкий сам сказал»,— ответил Бёрк. «Вы имеете в виду,
что Кусевицкий на самом деле произнес слово "perambulator"? —
спросил я.— Он не знает, что такое "perambulator", и не смог бы
выучить это слово даже за сотню лет. К тому же фамилию „Кар-
пентер" он на слух не отличит от „Конверс"».— «Но он же мне
жестами показал»,— протестовал Бёрк, изобразив, как Кусевиц-
кий жестикулировал, будто толкая перед собой нечто. «Я спросил,
значит ли это „Приключения в детской коляске" Карпентера,—
продолжал Бёрк,— и он ответил „да"».— «Он бы ответил „да" на
все, что движется, включая „Пасифик-231"»,— сказал я Бёрку,
имея в виду пьесу Онеггера, посвященную построенному амери-
канцами паровозу. «Что же нам делать?» — спросил он. «Ниче-
го,— ответил я.— Вставьте „Колымагу" обратно в программу,

91
Здесь Кембридж — восточный пригород Бостона, где располагается Гар-
вардский универсистет.
и ни слова Кусевицкому». Хорошо то, что хорошо кончается: для
«Десятимиллионной колымаги» настал день славы, хотя Генри
Форд так и не появился на концерте, а критики отозвались о пье-
се с вялым одобрением.
Кусевицкий был невероятно чувствителен к газетной критике.
Когда Борис Шлёцер поместил в русской эмигрантской газете
неблагоприятный отзыв о его парижском концерте, он был вне
себя и велел мне отправить редактору опровержение. Я сказал,
что это было бы неприлично, принимая во внимание то, что я
на него работаю. Множество раз Кусевицкий предлагал мне на-
писать его биографию, которую он диктовал бы мне по-русски.
Я уклонялся от этих просьб. В конце концов он нашел превосход-
ного «агиографа» в лице Артура Лурье, русского еврея, который
по какой-то непостижимой причине представлялся выходцем «из
семьи потомственных католиков». Лурье в первые годы револю-
ции опубликовал несколько модернистских пьес для фортепиано,
а также работал комиссаром по музыке в советском ведомстве
культуры. Будучи по природе, если не по образованию, филосо-
фом, Лурье наполнил свою книгу туманными рассуждениями
о предметах метафизических. Он должным образом записал био-
графические данные Кусевицкого, опустив его еврейское проис-
хождение и то, что Кусевицкий был дважды женат. Кроме того,
Лурье сделал поразительное заявление, будто Кусевицкий первым
стал исполнять в Бостоне произведения Брамса. В Бостоне так
много играли Брамса задолго до Кусевицкого, что кто-то однажды
язвительно заметил: над пожарными выходами в новом здании
Симфони-холла нужно написать «Выход на случай Брамса».

В России, а отчасти и в Париже Кусевицкий запросто общался


с музыкальными критиками в неформальной обстановке. Он был
очень удивлен, узнав, что в Соединенных Штатах обозреватели
не ищут встреч с артистами. В целом бостонская пресса хвали-
ла его, а Г. Т. Паркер из «Бостон ивнинг транскрипт» любил еще
и приправлять свои обзоры лирикой. Поэтому для Кусевицкого
было ударом, когда он, пытаясь постигнуть суть рецензии в «Бо-
стон геральд», которую читал в ванной, наткнулся на слово
«истерический». Не потрудившись застегнуться, он появился из
ванной с трясущейся челюстью. «Вы читали, что этот человек
написал обо мне в „Геральд"»? — вопросил он. Конечно, я читал,
но ответил отрицательно: в щекотливых делах я придерживаюсь
тактики не открывать, будто мне что-то уже известно. «Тогда
читайте!» — вскричал Кусевицкий, пихая газету мне под нос.
Я объяснил, что, по мнению рецензента — не самого Филипа
Хэйла, а одного из его помощников,— от русского дирижера
можно было ожидать истерической интерпретации музыки Чай-
ковского, однако д-р Кусевицкий (к тому времени он успел по-
лучить почетную докторскую степень в Университете Брауна)
представил слушателям спокойное, взвешенное и вместе с тем
выразительное исполнение. «Вот видите,— пытался я его урезо-
нить,— журналист не только не дерзит, но и указывает на вели-
колепие вашей интерпретации, в отличие от гипотетически исте-
рической передачи Чайковского другим русским дирижером».
«Но какова сама мысль, будто я мог истерически исполнять Чай-
ковского!»— заорал Кусевицкий. Затем он скомандовал мне на-
писать письмо Филипу Хэйлу (в его произношении — Голу), и я
послушно сел за пишущую машинку:
Уважаемый г-н Хэйл! Я лишаю Европу своего искусства, чтобы
подарить Вашему городу вершины моего творчества. Вместо благо-
дарности я обнаруживаю оскорбления в свой адрес на страницах Ва-
шей газеты. Сказать, что я мог дирижировать в истерической манере,
значит проявить полное невежество относительно направления моей
интерпретации. Принимаю во внимание, что рецензия подписана не
Вами, а одним из Ваших наемных помощников. Учитывая данное
обстоятельство, жду, что Вы немедленно уволите этого малого.
Он размашисто подписал послание и предупредил меня в са-
мых повелительных тонах, что не потерпит с моей стороны ни-
каких высказываний. «Надпишите адрес, наклейте марку на кон-
верт и отправьте без промедления!» — приказал он. Вместо
послушного исполнения я пошел к г-же Кусевицкой и без обиня-
ков сказал ей, что Бостон — не Москва и что ни один артист не
имеет права указывать редактору газеты, кого нанимать, а кого
выгонять. На самом деле, добавил я, если это письмо опублику-
ют, то положение Кусевицкого в оркестре окажется в большой
опасности. Она посмотрела на меня со странным выражением
лица, за которое получила прозвище «сова», и сказала: «Навер-
ное, вы его спровоцировали». Письмо осталось неотправленным.

Мое знакомство с Кусевицким начиналось благоприятно. Если


он что-либо и преувеличивал, так это мои предполагаемые талан-
ты и способности, более всего ценя во мне те качества, которые
у него самого отсутствовали напрочь, а именно: абсолютный
слух, довольно цепкую память, умение легко читать с листа и
способности к языкам. Вспоминаю мои путешествия с ним по
Испании и Португалии, где он дирижировал в русской оперной
труппе. В Барселоне мы пошли на бой быков. Труба сыграла
сигнал к началу представления. Неожиданно Кусевицкий спросил
меня, в какой тональности она играла. «Да в си-бемоль мажо-
ре»,— ответил я, несколько обескураженный его вопросом. Кусе-
вицкий стал необычайно задумчив. Помолчав, он сказал: «Знае-
те, если бы у меня были ваш слух, ваша память и ваше знание
гармонии, я был бы величайшим дирижером в мире».
Вера Кусевицкого в мои лингвистические способности была
подкреплена одним забавным эпизодом, произошедшим в Лисса-
боне. Во время репетиции последнего акта «Бориса Годунова»
с русской оперной труппой, когда царь наставляет наследника
трона, говоря ему: «Измену нещадно карай!», по оркестру внезап-
но пробежало волнение. «Что случилось?» — спросил Кусевиц-
кий. Концертмейстер объяснил мне на смеси португальского, ис-
панского и французского, что «карай» по-португальски значит
«пенис». Я доложил об этом Кусевицкому, и он с заметным не-
терпением велел мне заменить слово. Проблема подстегнула мое
лингвистическое воображение, в результате чего я нашел сино-
ним к запретному слову, который подходил по мелодии и ударе-
ние в котором также падало на второй слог,— «казни». Я дал
необходимое указание русскому басу, певшему главную партию,
и репетиция продолжилась уже без проблем.
У Кусевицкого была пренеприятная привычка разбавлять по-
хвалу насмешкой: «Вы, кто знает все, вы, кто слышит все, вы, кто
помнит все, скажите мне, было ли что-нибудь не так на репе-
тиции?» Обычно я отвечал, что именно он, Кусевицкий, при-
писывает мне эти качества, а сам я никогда не претендовал на
всеведение. Однако должен признаться, что пользовался любой
возможностью доказать его правоту.
Летом 1926 года Кусевицкий дирижировал «Хованщиной»
Мусоргского в парижской «Гранд-опера». После репетиции он
спросил, были ли ошибки. Я ответил с нахальной самоуверенно-
стью: «Да, в седьмом такте вступления к арии Марфы второй
фагот сыграл соль вместо фа». Кусевицкий начал краснеть, как
всегда, с затылка. Его челюсть затряслась, и я почувствовал при-
ближение бури. «Вы заходите слишком далеко,— сказал он, с тру-
дом сдерживая ярость.— Вы сидите в зале без партитуры и име-
ете наглость заявлять мне, будто второй фагот сыграл неверную
ноту! Как вы могли знать, что именно должен играть второй
фагот? И как вы могли знать, что это было в седьмом такте? На
этот раз я докажу, что вы блефуете». На следующей репетиции
Кусевицкий начал с арии Марфы. "Quelle note avez-vous?"92 —
спросил он второго фаготиста, когда дошли до седьмого такта
вступления. "So/",— ответил музыкант. Кусевицкий посмотрел
в ноты и сказал: "Non, c'est fa. Corrigez, s'il vous plait"93. У меня
словно камень с души упал.
После обеда он спросил преувеличенно вежливо: «Как вы уз-
нали об этой ошибке? Вы проверяли оркестровые партии?»
Я объяснил, что это была ученая догадка или, скорее, ученый
блеф с моей стороны, и извинился за свою излишнюю самоуве-
ренность. Вообще-то у меня не было уверенности в том, что вто-
рой фагот должен играть фа вместо соль, объяснил я, но, когда я
слушал первую репетицию, меня поразило отсутствие обычной
проходящей септимы при разрешении доминантового секундаккор-
да в тонический секстаккорд (в этой стандартной последователь-
ности два фагота накладывались на пару валторн). Невозможно
себе представить, чтобы Мусоргский — или, скорее, Римский-Кор-
саков, оркестровавший оперу,— пропустил эту жизненно важную
проходящую септиму. Кроме того, когда тот же фрагмент повто-
рялся в другой тональности септима была на месте.
Кусевицкий таращился на меня стеклянными глазами: «Я не
понял ни слова из того, что вы сказали. Откуда вы знали, что

92
Какая у вас нота? (франц.).
93
Нет, это фа. Исправьте, пожалуйста (франц.).
написал Мусоргский, если у вас не было партитуры?» Я уже
собирался повторить все заново, но решил на этом остановиться.
«И как вы узнали, что ошибка была в седьмом такте?» — наста-
ивал Кусевицкий. Я объяснил: раз вступление длиной в восемь
тактов, а спорный отрывок как раз перед кадансом, значит, это
должен быть предпоследний такт. Кусевицкий посмотрел на меня
озадаченно, но сохранил спокойствие.
Другую свою ученую догадку я смог проверить по партитуре.
Кусевицкий репетировал в Париже Четвертую симфонию Проко-
фьева, и меня поразило слишком высокое звучание валторн. Про-
кофьева в городе не было, так что я не мог спросить у него са-
мого, но вечером, когда Кусевицкий ушел к себе, я сверился
с партитурой. Прокофьев по обыкновению писал партии валторн
in С. Валторнисты же автоматически играют свои партии in F, что
свойственно их инструментам. Очевидно, на репетиции они иг-
рали именно так, то есть на кварту выше, чем нужно. Но как
могло получиться, что ни Кусевицкий, ни сами музыканты не
уловили ничего странного в этой транспозиции? Это можно было
объяснить только особенностями диатонических гармоний Про-
кофьева, которые часто лишены альтерированных тонов. Я оста-
вил Кусевицкому записку, чтобы он проверил транспозицию.
На следующей репетиции он обратил внимание валторнистов
на то, что их партии написаны in С. Он никак не прокомменти-
ровал мое вмешательство, и наши отношения не пострадали.
Несмотря на опасность, я продолжал раздражать Кусевицкого,
и не столько исправлением музыкальных ошибок, сколько тем,
что бестактно о них объявлял. Самое серьезное столкновение по-
добного рода произошло после концерта, на котором исполнялась
«Шехеразада» Римского-Корсакова и который удостоила своим
посещением такая знаменитость, как Чарли Чаплин. Кусевицкий
дирижировал хорошо знакомой музыкой с истинно русским пы-
лом и был весь в поту, когда во время перерыва я зашел к нему
в артистическую. Он начал со своего обычного гамбита: «Вы, кто
слышит все, вы, кто помнит все, вы, кто...» И снова я стал внаг-
лую умничать: во вступлении бас ми-минорного аккорда у второ-
го кларнета звучит слишком тихо, в то время как соль у фагота —
слишком громко. В результате эта гармония на слух кажется ми-
минорным секстаккордом вместо трезвучия. Кусевицкий был так
ошарашен моим недержанием речи, что перестал вытирать пот:
«Где? Где? Какой кларнет?» — вопросил он. Его партитура была
открыта, и мне не оставалось ничего другого, кроме как снова все
ему объяснить. «Но фагот находится ниже партии кларнета,— про-
изнес Кусевицкий,— как же у кларнета может быть басовая нота?»
Я ответил, что партия фагота, конечно, написана под партией клар-
нета, но в этом такте звучит она выше кларнета. Кусевицкий едва
не потерял дар речи: «Вы о чем? Фагот играет в теноровом клю-
че, а теноровый ключ транспонируется на секунду вниз!» Я про-
должал идти по опасной тропе: «Теноровый ключ не транспони-
руется,— известил я его.— Но если сравнить регистр тенорового
ключа с регистром скрипичного — что, как мне представляется,
вы делали,— то звук окажется ниже на нону, а не на секунду».
Челюсть Кусевицкого затряслась, а шея начала краснеть. Когда
он немного пришел в себя, то произнес заикаясь: «Вы что...
Вы что, пытаетесь... пытаетесь учить меня элементарной гармо-
нии?» Он удалился в ванную, бормоча что-то под нос, будто на-
ходился в кататоническом состоянии. Я понял, что заигрался.
На той неделе я постарался скрыться из вида. К счастью, ор-
кестр давал концерт в Нью-Йорке, а Кусевицкого в городе не
было. По его возвращении я возобновил исполнение своих секре-
тарских обязанностей, надеясь, что инцидент с «Шехеразадой»
исчерпан. Однако тучи над моей головой сгущались, и новая буря
загрохотала в полную силу. Кусевицкий имел обыкновение так эк-
стравагантно превозносить меня на публике, что поползли слухи,
будто я — нечто вроде его ментора. Вспоминаю встречу с предста-
вителем фирмы «Саймон энд Шустер паблишинг компани» в Нью-
Йорке. Когда я представился, он сказал: «Я знаю о вас все. Вы тот
человек, который учит Кусевицкого читать партитуры». Чем боль-
ше я отрицал подобные вещи, тем быстрее они распространялись.
Сплетни неизбежно могли в конце концов дойти до Кусевицкого,
и он наверняка обвинил бы меня в их распространении.

Тем временем я искал новые пути приложения своих неопреде-


ленных талантов: аккомпанировал, давал уроки фортепианной
игры, иногда сопровождал лекции, с которыми периодически вы-
ступал, музыкальными иллюстрациями на фортепиано. Кроме того,
я рассказывал о программах Бостонского симфонического оркес-
тра в местной публичной библиотеке — единственно славы ради.
Аудитория состояла в основном из учащихся музыкальных учеб-
ных заведений и разношерстных люмпенов, которые приходили на-
сладиться центральным отоплением в холодные зимние дни. Моей
любимой слушательницей была женщина средних лет с большим
мешком из дерюги. Она всегда приходила раньше всех и обычно
занимала центральное место в первом ряду. Женщина неизменно
улыбалась, когда я занимал кафедру, затем развязывала мешок, до-
ставала оттуда множество старых газет и другой хлам и принима-
лась аккуратно раскладывать это кипами вокруг себя. К концу лек-
ции она рассортировывала свой мусор и возвращала его в мешок.
По-английски я говорил все так же несовершенно, хотя и бег-
ло. В одном из выступлений я назвал Пабло Казальса «выдаю-
щимся испаниелем». Присутствовавший на лекции Пол Хорган
немало потешался над моими ляпсусом и нарисовал пастель, на
которой собака играет на виолончели. Рисунок до сих пор хра-
нится в моей коллекции.
Я искал общественного признания, отчасти из тщеславия,
а отчасти в надежде улучшить свое материальное положение,
которое было плачевным. Библиотекарь Бостонского оркестра
Лесли Роджерс, хорошо ко мне относившийся, устроил мне ин-
тервью в «Бостон глоб» для постоянной рубрики о секретарях
известных людей. В Симфони-холл пришел фотограф и заснял
меня. Репортер задавал всевозможные каверзные вопросы вроде:
темпераментен ли мой босс? Я с осторожностью отвечал, что
нельзя заниматься музыкой без страсти. Трудно ли удовлетворить
его запросы? Да, но я стараюсь соответствовать его высоким
стандартам. Сочинял ли я сам что-нибудь? Да, написал романсы,
которые великий певец Роланд Хейс уже наметил для исполне-
ния. Кроме того, у меня есть пьесы для фортепиано.
В следующее воскресенье, 16 января 1927 года, взяв самый
первый выпуск «Глоб» и развернув его на главной странице,
я увидел такое, что сердце мое упало. Крупный заголовок гласил:
«Мой секретарь знает больше, чем я — босс». Цитата была вы-
хвачена из контекста высказывания, приписываемого президенту
«Юнайтед фрут компани», но вводящий в заблуждение заголовок
был помещен прямо над моей фотографией. Мое интервью было
передано достоверно и не содержало ничего, что могло бы оскор-
бить Кусевицкого, и все же — от греха подальше — я решил ни-
чего не говорить ему об этой публикации. Кусевицкий выписывал
«Геральд», так что я чувствовал себя в некоторой безопасности.
Я беспечно отправился к нему на обычную утреннюю встре-
чу. Мы пообедали, и г-жа Кусевицкая любезно предложила мне
добавки вкуснейшего русского бланманже. Затем Кусевицкий
со зловещей официальностью жестом предложил мне пройти в го-
стиную. Его жена шла впереди. Кусевицкий заговорил размерен-
но, как будто обращаясь к обвиняемому в зале суда. «Я ничего
не имею против того, чтобы вы подрабатывали игрой на форте-
пиано в клубах и на общественных мероприятиях,— начал он,—
но мы вправе требовать, чтобы вы не трепали мое имя ради са-
морекламы». Говоря «мы», Кусевицкий ясно давал понять, что он
высказывается также и от лица жены. Затем тишину нарушила
г-жа Кусевицкая. «Как грязный одесский еврей,— заметила она
ледяным тоном,— вы пытаетесь проворачивать свои подлые де-
лишки за спиной г-на Кусевицкого». Учитывая, что Кусевицкий
сам был еврей и родился ближе к Одессе, чем я, ее замечание
было фантастически грубым. Я заметил г-же Кусевицкой, что зло-
получная цитата в заголовке относилась к секретарю президента
«Юнайтед фрут компани», а не ко мне. «Если так,— сказал Кусе-
вицкий, и от его сдержанности веяло холодом пострашнее его
обычных взрывов неудержимого гнева,— то почему ваша фотогра-
фия находится в центре страницы под заголовком, а других сек-
ретарей — справа и слева от вас?» Я ответил, что, возможно, так
получилось, потому что мой снимок был сделан анфас, а других
секретарей — в профиль. Я не мог определять размещение фото-
графии, это было делом человека, отвечающего за верстку.
Бесполезно приводить рациональные доводы человеку, который
глух к голосу разума. Ясно было, что эта история стала последней
каплей. Я еще приходил сортировать почту и выполнять другие
секретарские обязанности, но Кусевицкий больше не просил меня
играть на его занятиях. Весной 1927 года г-жа Кусевицкая вручила
мне последний чек и попрощалась. Мы пожали друг другу руки.
Кусевицкий вообще не появился, и больше я его никогда не видел.
Однако, уйдя от Кусевицкого, я не развязался с ним окончатель-
но. Лет через двадцать бостонский журналист Мойзес Смит решил
пропеть ему дифирамбы в полной и подробной биографии. Кусе-
вицкий выказал интерес к проекту и пригласил Смита на обед.
К тому времени он уже мог общаться по-английски и стал расска-
зывать известные факты своей жизни, особо останавливаясь на сво-
ем первенстве в пропаганде новой музыки. Смит, как журналист,
начал задавать личные вопросы. Правда ли, что Кусевицкий был
женат на танцовщице до того, как женился на богачке Наталии?
Действительно ли его отец был деревенским скрипачом? Нанимал
ли он целый оркестр для репетиций в своем просторном москов-
ском особняке? Кусевицкий выразил неудовольствие этими расспро-
сами. Важна не его прежняя жизнь, сказал он, а его мысли о му-
зыке. Не удовлетворенный такими общими заявлениями, Смит
порасспросил некоторых старых русских музыкантов, знавших
Кусевицкого по Москве. Они с готовностью шли навстречу, добав-
ляя немало красочных подробностей, некоторые — с не самыми
добрыми намерениями. Смит был настолько наивен, что попытал-
ся проверить достоверность информации у самого Кусевицкого. Тот
ощетинился и к концу безрезультатного разговора заявил, что наме-
рен сам написать свою биографию, после чего выпроводил Смита.
Однако у последнего был контракт на написание книги, и он вов-
се не собирался бросать эту затею. Его первоначальное благоговей-
ное отношение к Кусевицкому сменилось открытой неприязнью.
К моему ужасу, Смит намеревался использовать в книге до-
вольно смачные истории, которые могли исходить только от меня.
Конечно, истории были правдивы, но я сказал Смиту, что он
предаст нашу дружбу, если их опубликует. В ответ он провозгла-
сил со всей торжественностью: «Николас, ты не можешь быть
цензором истории». Мне все-таки удалось убедить его исключить
повествование о письме Филипу Хэйлу, которое могло бы силь-
но навредить Кусевицкому. В конце концов, резонно заметил я,
письмо так и не было отправлено, и поэтому о нем нельзя гово-
рить как о свершившемся факте.
Подхалимы из друзей Кусевицкого подговорили его подать
в суд на Смита и его издателей «Аллен, Таун и К0» за дискре-
дитацию и заявить, что Кусевицкий представлен в книге как «не-
компетентный музыкант и позер». Дело в суде было отклонено.
Всем известно, постановил судья, что вокруг музыкантов не все-
гда тишь да гладь, и он не обнаружил в книге Смита приписанного
ему злого умысла. Кусевицкому пришлось оплатить судебные
издержки, получив взамен компенсацию морального ущерба сум-
мой в один доллар.
Кусевицкий никогда не подвергал сомнению свое превосход-
ство над другими дирижерами. Когда одна экзальтированная бо-
стонская матрона примчалась поздравить его после концерта и
взорвалась потоком восклицаний: «Д-р Кусевицкий! Я знаю, кто
вы! Вы Бог!» — Кусевицкий высокомерно ответил: «Я сознаю
свою responsabilite94». И все же относительно Тосканини и Сто-
ковского он не мог успокоиться. Перед оркестром он как-то зая-
вил, что Тосканини просто «хороший второсортный дирижер
третьесортной оперной труппы в провинциальном итальянском
городке» и что Стоковский «проституировал свой талант махро-
вым позерством». Когда один друг имел неосторожность послать
Кусевицкому газетную статью, превозносящую «великого дири-
жера Пьера Монтё», адресат был не в восторге. «Слишком мно-
го великих дирижеров на этой земле,— бормотал он, прохажива-
ясь из угла в угол.— Положительно, слишком много великих
дирижеров на этой земле».
В Бостонский оркестр Кусевицкий предусмотрительно пригла-
шал только «безопасных» дирижеров, включая Стравинского,
Равеля, Респиги, Глазунова, Казеллу и Гуссенса. Но он просчитал-
ся, пригласив Димитриоса Митропулоса. Хотя греческого дири-
жера не знали в Америке, его индивидуальность покорила и ор-
кестр, и слушателей. Когда во время репетиции Альпийской
симфонии Рихарда Штрауса музыкант, игравший на английском
рожке, рано вступил, Митропулос спросил: «Я неясно показы-
ваю?» — «Нет,— спокойно ответил музыкант,— это моя ошибка».
Митропулос снискал огромное уважение оркестрантов фанта-
стическим владением партитурой: он даже на репетиции дирижи-
ровал по памяти. Когда на концерте он повернулся к залу, чтобы
поклониться, весь оркестр поднялся в приветствии — скрипачи
похлопывали по струнам древками смычков, а духовики бараба-
нили пальцами по корпусам инструментов. Кусевицкий такой
демонстрации не обрадовался. Позже он жаловался, что оркестр
деградировал при Митропулосе, который «согнал всех греков —
официантов и чистильщиков обуви», чтобы устроить клаку.

94
Степень ответственности (франц.).
Четверть века спустя руководство Бостонского оркестра реши-
ло пригласить нового дирижера. Кусевицкий старел, становился
немощен, и концерты постоянно отменялись. Как дряхлеющий
монарх, готовый отречься от трона, мэгр оповестил всех, что в
качестве преемника избирает своего потрясающе талантливого
молодого ученика Леонарда Бернстайна. Чтобы его продвинуть,
Кусевицкий сделал все возможное. Он послал телеграмму мэру
Нью-Йорка Лагуардия с просьбой предоставить Бернстайну воз-
можность продирижировать летним концертом на стадионе «Лью-
исон» (Лагуардия и сам любил подирижировать и несколько раз
руководил оркестром, своеобразно интерпретируя «Флаг, усыпан-
ный звездами» 95 — отбивая двухдольный размер вместо трех-
дольного). Однако мэр был слишком занят, чтобы ответить. Рас-
строенный собственной беспомощностью, Кусевицкий велел
Бернстайну сменить еврейскую фамилию. Такая фамилия, как
Бернстайн, сказал он, подходит для торговца с тележкой, для гла-
дильщика брюк, разъезжего продавца или бухгалтера, но никак
не для дирижера. Бернстайн встал на дыбы. «Если для того, что-
бы стать дирижером, нужно изменить фамилию,— сказал он,—
то к черту дирижирование!» Как оказалось позже, дела у него по-
шли довольно хорошо и с подлинной, еврейской фамилией!
Кусевицкий умер в 1951 году и был похоронен в своем поме-
стье в Тэнглвуде со всей торжественностью русского православ-
ного обряда. За год до смерти он дирижировал несколькими кон-
цертами в Израиле, вызвавшими мощнейший эмоциональный
отклик. Он больше не отрицал своего еврейства и даже завершал
свои речи и письма словом «шалом». Я написал длинную статью
о Кусевицком для «Сетеди ревью литераче», в которой воздал ему
должное как музыканту и меценату, пропагандировавшему до-
стойную музыку в России, Франции и Америке. Редакторы газеты
переслали мне копию письма, полученного ими от менеджера
Бостонского оркестра Джорджа Джадда. Высоко оценив статью,
Джадд добавил: она особенно достойна похвалы, поскольку Ку-
севицкий так отвратительно со мной обошелся после всего, что
я для него сделал.

95
"The Star-Spangled Banner" — гимн США, написанный адвокатом Ф. Скот-
том в 1814 г. Официально стал гимном в 1831 г.
Глава 8
БОСТОНСКИЕ НАЧИНАНИЯ

Весной 1927 года, в возрасте тридцати трех лет, я оказался


безработным с сомнительными перспективами продолжения ка-
рьеры. И какой карьеры? Пианиста? Литератора, пишущего на
неуверенном английском? Сочинителя импрессионистских песе-
нок с русским привкусом? Дирижера? Учителя фортепианной
игры? Лектора по современной музыке? Мои амбиции в каждом
направлении были огромны, мои фантазии о признании, которое
мне принесет одно из этих занятий или все сразу, были жадны-
ми и всеобъемлющими. А тем временем необходимо было зара-
батывать на хлеб насущный, что представлялось самым тяжелым.
Я нашел менеджера, который поверил в мое туманное буду-
щее. Для начала он предоставил мне несколько выступлений
в качестве аккомпаниатора с оплатой по пятьдесят долларов за
каждое. На самом первом из них, когда пришлось аккомпаниро-
вать певцу из Бостона, я попал в затруднительное положение —
не потому, что играл плохо, а потому, что играл слишком хоро-
шо! Г. Т. Паркер, написавший рецензию на концерт для «Бостон
ивнинг транскрипт», отдал в ней должное певцу, но закончил
статью такими словами:
Однако внимание зала было приковано к аккомпаниатору, способ-
ному и уверенному в себе пианисту Николасу Слонимскому, несуще-
му образ печальный и серьезный, который неясно напоминает мрач-
ного и замкнутого молодого джентльмена, сошедшего с пушкинских
страниц в духе Байрона. Его игра на рояле была технически без-
упречна; но, кроме того, в ней была поэзия и романтика; при каж-
дой возможности он заставлял инструмент так петь и воспроизводил
такие динамические нюансы, что сразу же пленил слушателей.
Мое следующее выступление было с сопрано, певицей несом-
ненно одаренной, но не обладавшей притягательным голосом.
Я составил программу из современных произведений: песни Ка-
зеллы и Мясковского, отрывок из оперы «Джонни наигрывает»
("Jonny spielt auf') Эрнста Кшенека, фрагмент гигантской «Книги
жизни» Обухова, большая вокальная баллада Прокофьева «Гадкий
утенок» и заключительная песня из «Соловья» 96 Стравинского.
Я включил также два романса собственного сочинения на стихи
Оскара Уайльда, "Les Silhouettes" и "La Fuite de la Lune" 97 . Пе-
вица выучила всю программу наизусть — выдающийся подвиг
для того времени. Я выучил аккомпанемент. Когда мы проследо-
вали на сцену, ноты еще стояли на пюпитре рояля. Сознательно
действуя напоказ, я демонстративно снял пюпитр и положил его
на пол. Не уверен, что первым аккомпанировал наизусть на во-
кальном концерте, но никто из присутствующих не заблуждался
относительно цели моего кричащего позерства. Бостонские кри-
тики отдали должное певице, однако львиная доля комплиментов
вновь досталась мне.
Среди моих русских англоговорящих бостонских друзей был
тенор Максим Каролик — человек аристократического типа: вы-
сокий, смуглый, державшийся с удивительной непринужден-
ностью. Он был евреем, родом из Бессарабии; когда Каролик
получал американское гражданство, Бессарабия принадлежала Ру-
мынии, так что его обязали отказаться от верноподданства «ко-
ролю-инфанту» Михаю, правившему тогда в промежутке между
двумя периодами правления его отца-ловеласа, короля Румынии
Кароля. Фамилия певца была созвучна имени короля, и многие
его друзья из бостонской элиты обращались к нему «граф Каро-
лик». Он никогда явно не давал понять, что титул фальшивый,
но осторожно объяснял, что при демократии не должно быть
титулованного дворянства.
Английский Каролика звучал специфически, хоть говоривший
и обладал способностями к языкам и часто в разговоре находил
точное словцо. Он был вхож в дома представителей высших сло-
ев бостонского общества и зарабатывал на жизнь, давая частные

96
Опера в 3 действиях (1908-1914).
97
«Силуэты» и «Исчезновение луны» (франц.).
концерты богатым меценатам — Вандербильтам, Дюпонам, Уит-
ни. Он был приглашен на свадьбу Жаклин Ли Бувье с будущим
президентом98; позднее его отношения с этой четой стали впол-
не приятельскими.
Каролик приглянулся девице преклонных лет с фамилией Код-
мен, отражающей саму сущность Бостона99. Она пригласила его
составить ей компанию в поездке на Ривьеру, где они и пожени-
лись. Ему было тридцать четыре, ей — семьдесят один. Клан Код-
менов, встревоженный рассказами об иностранных охотниках за
богатством, пустил детективов по следу Каролика. Он прошел
проверку без сучка и задоринки. Женитьба дала ему право на по-
ловину весьма значительного состояния престарелой супруги, и
когда чета поселилась в доме новобрачной в Ньюпорте, Каролик
окончательно доказал, что основной чертой его характера является
порядочность. Хоть он и любил находиться в окружении женщин,
любовниц у него никогда не было, а если друзья посмеивались
над его романтическим образом жизни, то он обычно парировал
вымученными шуточками вроде «я целую, но не рассказываю».
Однако эти подразумеваемые романы были в основном выдумкой.
Одна весьма привлекательная женщина из общества рассказыва-
ла мне, что ей так и не удалось склонить Каролика отвести ее
в свой гостиничный номер в «Риц Карлтон» 10°, где он останавли-
вался во время частых поездок в Бостон, и что она была озада?
чена его нежеланием установить с нею более близкие отношения.
Лично у меня создалось впечатление, что он избегает женщин,
боясь оказаться сексуально несостоятельным.
Г-жа Каролик была хрупкой и несколько эксцентричной ста-
рушкой. До свадьбы она держала у себя сорок кошек. Как выра-
зился Каролик, выйдя за него замуж, она поменяла сорок кошек
на одну русскую борзую. У них в доме был дворецкий-британец

98
Имеется в виду состоявшееся в 1953 г. бракосочетание Жаклин Ли-Бувье
с Джоном Кеннеди, президентом США в 1961-1963 гг.
99
Основой фамилии "Codman" является слово "cod" (англ.) — треска.
Бостон традиционно славится дарами моря, особенно блюдами из молодой
трески.
100
«Риц Карлтон» ("Ritz Carlton") — фешенебельный отель Бостона, счита-
ется одним из лучших в США.
с опять-таки «королевской» фамилией Кинг101, который раньше
служил у герцога Йоркского, будущего монарха Великобритании
Георга VI. Я был частым гостем Кароликов и каждый раз немно-
го нервничал, когда «король» стоял у меня за спиной во время
трапезы. Однажды я уронил вилку — как по волшебству, слева
от моей тарелки мигом материализовалась другая. Когда подали
цыпленка, Каролик попросил отрезать кусочек грудки. «Но не
надевайте на нее лифчик»,— предупредил он и повторил это не-
сколько раз, пока г-жа Каролик не закричала: «Максим, если
ты еще раз произнесешь это слово, я выйду из-за стола».
Каролик обладал спасительным даром смеяться над собой.
Во время репетиции я попросил его не делать ritardando, а он от-
ветил: «Я не делал ritardando, я просто немного замедлил темп».
Каролик смеялся после моих слов о том, что он единственный
артист, который может собрать полный Симфони-холл три раза
подряд за один сезон, утроив количество проданных билетов на
третий концерт в сравнении с первым. Но я не уточнил, что его
импресарио раздавал бесплатные приглашения в школах, коллед-
жах, страховых компаниях и женских монастырях. Однажды весь
балкон Симфони-холла оказался черно-белым: чтобы послушать
Каролика, в полном составе явился женский монастырь. Было
там и несколько наивных, случайно забредших слушателей, дей-
ствительно купивших билеты, поэтому я был фактически прав,
утверждая, что сборы за сезон утроились: доход от первого кон-
церта составил 17 долларов, а от третьего — 51. Как выразился
Айзек Голдберг, на этих концертах «Максимум Каролик шел
по минимальной цене».
После нескольких сезонов бесславных выступлений Каролик
оставил певческую карьеру. К этому времени он сильно увлекся
американским изобразительным искусством. Г-жа Каролик владе-
ла несколькими бесценными картинами, и среди них двумя рабо-
тами Копли, перешедшими к ней по наследству от отца. Кроме
того, ей принадлежало несколько изделий из серебра, которые ее
дед приобрел еще во времена Французской революции, находясь
на службе в американском дипломатическом корпусе в Париже.

101
King (англ.) — король.
Когда в возрасте девяноста двух лет г-жа Каролик умерла,
Максим ни в чем не находил себе утешения. Жена была един-
ственным человеком, кто терпеливо выслушивал его полные
самовозвеличивания рассказы, искренне веря, что он великий
артист. После ее смерти Каролик передал основную часть коллек-
ции картин Бостонскому музею изящных искусств. Ценные про-
изведения американского искусства из Собрания Марты и Мак-
сима можно найти и в других американских музеях.
Каролику ужасно хотелось проводить определенное различие
между «поющими артистами», к выдающимся представителям
которых он себя относил, и простыми тенорами, «у которых
в глотке — много, а выше — ничего». Он любил цитировать сте-
пени сравнения по-итальянски: stupido, stupidissimo, tenore102.
Умер он от тяжелого сердечного приступа в декабре 1963 года.
В 1929 году я стал дирижером студенческого оркестра Гарвард-
ского университета «Пиэриэн содэлити» ("Pierian Sodality")103. Это
был старейший симфонический коллектив Соединенных Штатов,
организованный в 1808 году. К моему удивлению, ни один му-
зыкант оркестра не знал значения слов "pierian" и "sodality".
Я объяснил им, что Пиерийский источник, или так называемый
Кастальский ключ,— это родник, у которого собирались му-
зы, а английское слово "sodality" происходит от латинского
"sodalitas" — братство, содружество, товарищество.
Для нашего первого концерта в гарвардском Пэйн-холле (Paine
Hall) я включил в программу произведения, которые хорошо знал:
увертюру Мендельсона «Фингалова пещера», Неоконченную сим-
фонию Шуберта, увертюру Бетховена к «Эгмонту», «Финляндию»
Сибелиуса и сюиту из балета Чайковского «Щелкунчик». В орке-
стре было много кларнетов и труб, достаточно скрипок, но только
один альтист и всего лишь два виолончелиста. Единственным
контрабасистом был высокий блондин-швед по имени Лерой
Андерсон, который через несколько лет приобрел большую попу-
лярность в качестве автора легкой оркестровой музыки — таких
вещей, как «Пустяки» ("Fiddle-Faddle"), Голубое танго (Blue

102
Дурак, совсем дурак, тенор (итал.).
103
Пиерийское братство (англ.).
Tango), «Поездка на санках» ("Sleigh Ride") и «Синкопированные
часы» ("The Syncopated Clock").
Как дирижер я делал все, чтобы произвести на музыкантов
впечатление своими музыкальными знаниями: не только дирижи-
ровал на всех репетициях по памяти, но и запоминал репетици-
онные ориентиры. Бывало, я объявлял «четыре такта после бук-
вы М» или «три такта перед буквой D», не заглядывая в ноты.
Более того, я не жалел усилий, заучивая нотный текст каждой
группы оркестра или солирующего инструмента в начале фраг-
мента, намеченного для отработки. Поскольку я сам выбирал эти
отрывки, не составляло особого труда продемонстрировать подви-
ги моей изумительной памяти с полной уверенностью в успехе.
Не все, что я делал в «Пиэриэн содэлити», было отмечено пе-
чатью притворства и надувательства. Я действительно старался
поднять технический уровень игры оркестра. Профессор Уолтер
Сполдинг в своей книге «Музыка Гарварда» ("Music at Harvard",
1930) писал, что я был первым дирижером гарвардского оркест-
ра, настаивавшим на необходимости тщательной настройки и точ-
ного соблюдения темпа. Уолтер Пистон, когда-то сам игравший
в гарвардском оркестре, сказал после одного из концертов, что
под моей опекой оркестр звучал почти как профессиональный.

Сорок пять лет спустя я дирижировал на концерте в Йельском


университете. Кларенс А. Граймз, игравший на скрипке в «Пиэ-
риэн содэлити» во времена моего дирижирования, написал пись-
мо редактору «Нью-Хейвен реджистер», и мне было по-настояще-
му приятно прочесть его, поскольку автор был явно искренен:
Будучи членом оркестра «Пиэриэн содэлити», я восхищался ма-
стерством Слонимского. В конце концов, это был его первый опыт
работы дирижером в Соединенных Штатах. На собраниях после
репетиций он поражал нас своей способностью читать с листа на
рояле практически любое авангардное произведение для оркестра.
Уже тогда этот кандидат математических наук из Петербургского
университета (неужели я пал так низко, что хвастался изучением
математики в России? В любом случае у меня никогда не было кан-
дидатской степени.— N. С.) обладал феноменальной памятью, и его
энциклопедические знания не были случайностью. «Ник,— спраши-
вали мы его,— откуда ты знаешь столько слов, от которых челюсть
11-2598
можно вывихнуть? БОЛЬШИНСТВО ИЗ нас давно ими не пользуется».
На своем ломаном английском (неужели мой английский был на-
столько плох, что это запомнилось, несмотря на мои усилия по уве-
личению лексического запаса? — Н. С.) он отвечал: «Каждый вечер,
ложась спать, я запоминаю двадцать самых длинных слов, какие
только могу найти в словаре».
Дирижирование непрофессиональным оркестром с постоянно
меняющимся составом — предприятие рискованное. Вспоминаю
драматический уход во время репетиции увертюры к «Эгмонту»
единственного альтиста, заявившего: «Я не собираюсь проводить
время, без конца повторяя одну и ту же ноту». Я упрашивал его
быть снисходительным к Бетховену, который оказался неспособен
предоставить альту более значительную партию. В конце концов
он смягчился и вернулся на свое место.
Один из двух виолончелистов оркестра был совершенно не
в состоянии чисто интонировать, но жаждал выступать на публи-
ке. Я предложил компромисс: на репетиции он может играть как
угодно, а на концерте будет двигать смычком по воздуху, не ка-
саясь струн. Он с радостью согласился.
Вспоминаю леденящий душу эпизод, когда виолончелист (тот,
который умел играть) не появился перед выступлением в Фра-
мингеме, пригороде Бостона. В программе была Неоконченная
симфония Шуберта с ее знаменитой побочной темой у виолонче-
лей. Ситуация сложилась критическая. Я уже готов был сдаться,
когда чудесное явление материализовалось в виде виолончелиста
Бостонского симфонического оркестра: с инструментом в руках
он пересекал улицу по направлению к своей машине. Я побежал
за ним и стал умолять выручить меня. Он изъявил готовность.
Симфония Шуберта никогда не звучала для меня чудеснее, чем
на том концерте.

Еще до моей работы с «Пиэриэн содэлити» (которым я дири-


жировал три сезона) я задумал организовать камерный оркестр,
чтобы представлять программы, которые могли служить недоста-
ющим звеном между камерной и симфонической музыкой. Мой
менеджер согласился финансировать этот проект: вокруг меня
еще сохранялся ореол славы от лет, проведенных с Кусевицким,
достаточный для того, чтобы я мог привлечь к себе внимание
как к дирижеру. Я выпустил многословный манифест, развиваю-
щий замысел нового ансамбля. В нем будет по одному духовому
инструменту каждого вида, ограниченное количество смычковых,
фортепиано и ударные. В программах наибольшее внимание дол-
жно уделяться малоизвестным пьесам барокко или их аранжиров-
кам и современной музыке. Я также собирался заказывать новые
произведения современным композиторам. Музыкантов предпо-
лагается набрать из участников Бостонского симфонического
оркестра, так что качество исполнения обещает быть высоким.
Ансамбль будет назван Бостонским камерным оркестром.
Я попросил Генриха Гебхарда, американского пианиста и ком-
позитора немецкого происхождения, написать для меня Концерт
для фортепиано с оркестром и солировать на его первом испол-
нении. Он любезно согласился. Другой премьерой стал бойкий
Фокстрот швейцарского композитора Франка Мартена, первона-
чально написанный для парижского кукольного театра моей се-
стры. Итак, 20 декабря 1927 года я взошел на подиум Джордан-
холла (Jordan Hall), расположенного рядом с Консерваторией
Новой Англии, чтобы продирижировать презентационным кон-
цертом своего Бостонского камерного оркестра. Г. Т. Паркер,
музыкальный и театральный критик «Бостон ивнинг транскрипт»
(которого в Симфони-холле за глаза называли — по его инициа-
лам — «готовься к трудному приему» и «главное, ты плати»),
прекрасно подал меня, разместив на музыкальной страничке мою
фотографию с подписью «Новое предприятие в новых руках».
Я провел три репетиции. Невероятно, но мои давние мучения
с подачей четкой сильной доли без преувеличенного ауфтакта
возобновились с новой силой. Очевидно, меня подавляло то, что
под моим руководством играет столько превосходных музыкан-
тов. Чтобы снять свои психомоторные затруднения, я попробовал
воспользоваться мысленным тренингом, которым занимался
Розинг в Рочестере. В своем внутреннем монологе я мысленно
твердил литанию предвкушения: «Через 72 часа, через 48 часов,
через 24 часа, через 12 часов, через 6 часов, через 3 часа это пре-
кратится». Я бормотал строку из «Энеиды» Вергилия "Forsan
et haec olim meminisse iuvabit" («Может, и это когда-нибудь
с радостью вспомню»). Эта строка относилась к схождению
J1 •
в Гадес104. Еще я цеплялся за свою любимую формулу Уильяма
Джеймса, в которой сила воспоминаний соотносится с количе-
ством времени, прошедшим после события: П= С/В. В этом ра-
венстве С обозначает либо Счастье, либо Страдание, в зависимо-
сти от события. Фактор П (Память) прямо пропорционален С.
Элемент В (Время) обратно пропорционален Я. Чем дальше от
нас событие во времени, тем меньшую боль оно вызывает.
Мои бостонские друзья распространили бесплатные билеты
на концерт, и количество слушателей в зале было пристойным.
Во время выступления мной овладела такая самоуверенность, что
я с трудом мог сосредоточиться на музыке. Бывалые музыканты
были настроены сочувственно и ни разу не выдали своего беспо-
койства по поводу моей неопытности. Гебхард блестяще вел свою
партию, а я добросовестно следовал его темпу. Явных провалов
не было.
Рецензии в утренних газетах были чуть тепловатые. Но колон-
ка за подписью «Г. Т. П.» в «Бостон ивнинг транскрипт» разбива-
ла в пух и прах. «Современный концерт», «Явно начинающий
дирижер», «Произведение мистера Гебхарда спасает вечер»,—
гласили заголовки жирным шрифтом. Но если так, тогда почему
Рихард Бургин, концертмейстер Бостонского симфонического
оркестра, присутствовавший на концерте, сказал, что все прошло
хорошо? И почему музыканты после выступления высказывали
мне комплименты? Неужели эти похвалы были просто выражени-
ем сочувствия неудачливому коллеге?
Незадолго до моего дирижерского дебюта Г. Т. Паркер обра-
тился ко мне с предложением написать развернутую статью для
«Бостон ивнинг транскрипт» об Александре Тансмане, исполнив-
шем сольную партию в своем Фортепианном концерте с Бостон-
ским симфоническим оркестром под управлением Кусевицкого.
Я написал сбивчивую рецензию с пространным и большей час-
тью не относящимся к делу вступлением и цветистым заключе-
нием,— рецензию, по стилю очень напоминавшую манеру самого
Паркера. Текст изобиловал сложносоставными словами и пестрил
утонченными эпитетами и метафорами. Посылая свою пер-

104
Гадес — то же, что Аид, царство мертвых (греч. мифол.).
вую статью на английском языке, я был совсем не уверен в ее
приемлемости — из сугубо грамматических соображений. Вели-
ко же оказалось мое удивление, когда через пару дней пришла за-
писка, набросанная бисерным почерком Паркера на каталожной
карточке с логотипом «Бостон ивнинг транскрипт» в верхнем ле-
вом углу: «Уважаемый г-н Слонимский! Я получил Ваше эссе.
Давно уже передо мной не оказывалось ничего столь восхи-
тительно продуманного и написанного. Приветствую Вас и хочу
добавить, что Вам следует писать и дальше». Куда бы я теперь
ни пошел, везде носил эту карточку с собой и гордо показывал
ее друзьям.

По Бостону пролетел слух, что появился небольшой новый


оркестр, популяризующий ультрасовременную музыку. От компо-
зиторов мне стали приходить предложения исполнить их новые
сочинения. В это время я завязал очень важное знакомство с Ген-
ри Кауэллом — музыкантом уникальной самобытности, только
что начавшим выпускать серьезное издание «Нью мьюзик куор-
терли». Он был родом из Калифорнии и сошел как будто со стра-
ниц романов Джека Лондона. При этом его отец и Джек Лондон
на самом деле были близкими друзьями. Кауэлл никогда не на-
девал галстука, который являлся тогда неотъемлемым атрибутом
мужского костюма, игнорировал необходимость утюжить брюки
и начищать ботинки, что было нормой поведения для тех, кто
желал достичь успеха в обществе.
Кауэлл дал мне ноты своей Симфониетты, написанной с при-
менением диссонантного контрапункта и заканчивающейся кла-
стером из тесно расположенных диссонирующих звуков. Я поду-
мал, что такие приемы, допустимые в дикой Калифорнии, скорее
всего, неприемлемы для музыкальных салонов, посещаемых ис-
тинными бостонцами. Тем лучше: мне нравилось шокировать
публику.
Генри попросил меня написать что-нибудь для своего журна-
ла, посвященного ультрасовременным произведениям. К тому
времени в композиции я уже оставил русскую ориентацию и
устремил свои мысли в модернистском направлении. В 1920-х го-
дах композиторы устроили оргию диссонанса, протестуя против
академического запрета на неразрешенные аккорды. Просто
примкнуть к этому течению — не удовлетворило бы мое тщесла-
вие, но меня озарило внезапное вдохновение: почему бы не на-
писать пьесу, построенную исключительно на консонансах, кото-
рые будут звучать диссонантно из-за перечений, запрещаемых
в консерватории? Плодом этих усилий стала сюита для фортепи-
ано «Черно-белые этюды» (Studies in Black and White), в которой
правая рука играет по белым клавишам, а левая — по черным во
«взаимоисключающем консонантном контрапункте». Противопо-
ставление черных и белых клавиш являло собой внешний аспект
моей техники. Самое же главное заключалось в использовании
только консонирующих интервалов — терций, секст, иногда чис-
тых квинт. Квинты возникали лишь в том случае, если левая рука
нажимала си-бемоль, а правая фа или когда правая рука играла
си> а левая перекрещивалась с правой и играла фа-диез. Названия
отдельных номеров сюиты были типичны для распространенной
в то время модернистской моды: «Джазелетта» ("Jazzelette"),
«О чем вы задумались?» (UA Penny for Your Thoughts"), «Счаст-
ливый фермер» ("A Happy Farmer"), «Анатомия меланхолии»
("Anatomy of Melancholy"), «Мечты саксофона о флейте» ("The
Sax Dreaming of a Flute") и "Sin2x + cos2x = 1" — тригонометри-
ческое равенство, которое выражалось обратимым контрапунктом
и завершалось унисоном, олицетворявшим единицу во второй ча-
сти равенства. Последняя пьеса сюиты называлась «Опечатки»
("Typographical Errors"). Естественно, это были вовсе не опечат-
ки, а намеренная симуляция диссонансов. Год спустя я сочинил
песню «Мой маленький пруд» ("My Little Pool"), в основе кото-
рой лежала та же техника «взаимоисключающего консонантного
контрапункта».
Черно-белые этюды было решено напечатать в июльском но-
мере «Нью мьюзик куортерли» 1928 года, но публикацию отло-
жили до следующего выпуска, чтобы освободить место для
вокального сочинения Аарона Копленда, тогда еще молодого
«ультрасовременного» композитора. Я часто встречался с ним
в годы работы у Кусевицкого. Немногие композиторы, молодые,
старые ли, остались такими же безучастными и невосприимчивы-
ми к переменам фортуны. Весной 1927 года с Бостонским сим-
фоническим оркестром Копленд исполнял партию фортепиано
в своем так называемом «джазовом концерте». Сразу после этого
он вернулся в Нью-Йорк, и мне выпала неприятная обязанность
ознакомить его с совершенно ужасными отзывами бостонской
прессы. Филип Хэйл писал, что Копленд проявил шокирующее от-
сутствие вкуса и, очевидно, позволял пальцам стучать по клави-
шам наугад, подобно забавляющемуся ребенку. Передовая статья
в «Бостон геральд» гласила, что музыка Копленда принадлежит
к «школе битого фаянса». Однако в «Бостон ивнинг транскрипт»
Г. Т. Паркер высказал проницательное предположение, что все
«рассудит не кричащее настоящее, а безмятежное и далекое буду-
щее», подразумевая, что Копленд, возможно, представляет подлин-
ную новую американскую музыку. Как он был прав!
Вся эта брань могла бы огорчить человека, настроенного ме-
нее философски, чем Копленд, но только не Копленда. Вот что он
писал мне:
Вы просто золото, что послали мне всю эту восхитительную пи-
санину. Я пошел к зеркалу посмотреть, смогу ли еще себя узнать...
Когда Концерт будет исполняться снова (о, кошмарная мысль!), надо
узнать, нельзя ли устроить рейд полиции по концертному залу, чтобы
придать некоторый интерес этому кошмарному эксперименту.
Он сомневался: «Найдется ли у маэстро достаточно мужества
для того, чтобы где-нибудь исполнить мою музыку?» И Кусевиц-
кий действительно проявил огромное мужество, рискуя быть от-
вергнутым и публикой и критиками. Когда он включил «Музыку
для театра» Копленда в свою следующую программу, руководству
поступили протесты в связи с тем, что в этом произведении ис-
пользована лишь горстка музыкантов, а те, кто заплатил за або-
немент, имеют право слушать весь оркестр. В течение всех двад-
цати пяти лет пребывания в должности дирижера Бостонского
оркестра Кусевицкий оставался верен Копленду и с удовлетворе-
нием наблюдал за его ростом от enfant terrible 105 до большого
американского композитора.
Однажды на концерте Кусевицкого в Нью-Йорке во время
антракта я увидел одиноко стоящего Джорджа Гершвина. «Ты

105
Капризного дитяти (франц.).
знаком с Джорджем?» — спросил я Аарона, с которым мы уже
давно общались по-дружески. Тот ответил: «Нет, никогда с ним
не встречался». Я представил их друг другу. Это была историче-
ская встреча: Копленд — композитор, спустившийся в джаз из
классической музыки, и Гершвин — джазовый композитор, под-
нявшийся до классики. Я познакомился с Гершвином в Рочесте-
ре в 1925 году, когда он исполнял свою Рапсодию в стиле блюз.
Ему было известно обо мне от Владимира Дукельского (или Вер-
нона Дьюка). Между нами завязался приятный разговор. Я рас-
сказал, что играл его юношескую песню «Суони» ("Swanee") еще
в Константинополе в 1920 году. Он развеселился, узнав, какое
далекое путешествие совершила его мелодия.
Последний раз я видел Гершвина 30 сентября 1935 года —
в день бостонской премьеры его оперы «Порги и Бесс». Режис-
сером был мой старый друг Рубен Мамулян. Гершвин жаловал-
ся на обидные рецензии с упреками в недостатке композиторско-
го мастерства. Обвинение основывалось на том факте, что
оркестровка рапсодии была сделана не самим автором, а Фердом
Грофе — композитором и аранжировщиком, завоевавшим славу
на ниве популярной музыки. «Почему бы тебе не организовать
пресс-конференцию?» — предложил я со свойственным мне лег-
комыслием.— Напиши целое произведение на глазах у публики
и покажи его на экране». Гершвин с ходу подхватил эту идею:
«А если устроить такое представление прямо сейчас?» Он вынул
из портфеля лист нотной бумаги и с необычайной скоростью
начал писать музыку. «Эта забавная песня никогда не издава-
лась»,— пояснил он. Исписав весь лист нотами и словами, он
передал автограф мне. Это была несравненная сатирическая пе-
сенка о четырех скрипачах — Яше, Мише, Саше и Тоше, «чей
тон был хилым, пока не появился профессор Ауэр и не научил
их, как пролезть в Карнеги-холл; они не были невеждами, они
не были интеллектуалами, они были евреями»106.

106
Имеются в виду Яша Хейфец, Миша Эльман и Тоша Зейдель, питомцы
прославленной скрипичной школы профессора Петербургской консерватории
JI. Ауэра. Их артистическая карьера (особенно яркая у первых двух) разверну-
лась в США. Четвертый из названных скрипачей, по мнению биографов Гер-
швина,— Саша Якобсон. Карнеги-холл — самый престижный концертный зал
Нью-Йорка и всей Америки.
Через два года Гершвин умер от рака головного мозга, кото-
рый сказался в галлюцинациях — ощущении запаха жженой ре-
зины, безошибочном симптоме церебральной опухоли. Не буду-
чи коллекционером, я отдал рукопись Гершвина одному из своих
друзей. За нее сегодня можно было бы запросто выручить тысячу
долларов на рынке автографов, но я бы ее никогда не продал.
Мои остальные памятные вещи и переписка в конце концов были
переданы в Музыкальный отдел Библиотеки Конгресса.

Генри Кауэлл продолжал разными путями поддерживать мой


статус американского композитора. В частности, он написал ста-
тью для недолго просуществовавшего журнала «Истит мэгэзин»
под заголовком «Четверо малоизвестных современных ком-
позиторов: Карлос Чавес, Чарльз Айвз, Николас Слонимский и
Адольф Вайс». Невероятный квартет! В другой раз Кауэлл доба-
вил мне очков, когда включил мою фамилию в свой сборник
«Американские композиторы об американской музыке». Для это-
го сборника он написал главу обо мне, а я — о нем.
Продолжалась серия моих концертов с Бостонским камерным
оркестром. 11 марта 1929 года в Джордан-холле Кауэлл выступил
на премьере своей Сюиты для струнного и ударного рояля соло
с камерным оркестром, состоящей из трех частей: «Банши» ("The
Banshee"), «Гном» ("The Leprechaun") и «Волшебные колокольчи-
ки» ("The Fairy Bells"). «Банши», изображающая завывание ир-
ландского духа — предвестника смерти в доме, должна была
исполняться непосредственно на струнах рояля. У публики пере-
хватило дыхание, когда Кауэлл полез под крышку инструмента и
начал водить по струнам рукой. Он также извлекал звук барабан-
ными палочками с резиновыми наконечниками, плектром, каран-
дашом и деревянным яйцом для штопки. Последнее приспособ-
ление вдохновило журналиста «Бостон пост» на заголовок: «Он
использует яйцо, чтобы показать рояль в выгодном свете». Это
название полюбилось Кауэллу, и он не упускал случая упомянуть
о нем на своих лекциях и семинарах.
Среди других трюков Кауэлла была игра восходящей гаммы
правой рукой, в то время как левая заглушала струны рояля. Он
делал это так хитро, что восходящая на глаз гамма оказывалась
12-259«
на слух нисходящей. Кауэлл обладал сверхестественным голосом,
охватывающим диапазон от глубокого баса до высочайшего фаль-
цета. Он даже мог петь интервалы в четверть тона.
В 1928 году Кауэлл побывал в России, где его приняли как
предвестника музыки будущего. Тогда же в Россию был пригла-
шен и Олин Даунз — влиятельный музыкальный критик «Нью-
Йорк тайме». В Даунзе радикальные политические взгляды ужи-
вались с реакционной оппозицией к новой музыке, и опыты
Кауэлла по изменению естественного звучания рояля были ему
особенно омерзительны. Поэтому есть своя ирония в том, что на
артистических встречах в Москве две эти фигуры шли в паре как
выдающиеся представители американской музыкальной культуры.
Отношение Советов к Кауэллу в корне изменилось, когда ру-
ководство Коммунистической партии постановило, что современ-
ная музыка — продукт буржуазного упадничества. В ведущем
советском музыкальном журнале была напечатана карикатура на
Кауэлла, где он был изображен как дикарь, тарабанящий кулака-
ми по роялю107.

107
См.: Советская музыка. 1948. №5.
Глава 9
ТРИ УГОЛКА НОВОЙ АНГЛИИ

Именно благодаря Генри Кауэллу я познакомился с Чарльзом


Айвзом, который в 1928 году пригласил нас в свой роскошный
особняк на 74-й Восточной улице Нью-Йорка. Миссис Айвз, про-
видчески названная Хармони108, грациозно подала нам обед.
У них была приемная дочь Эдит. На момент нашего знакомства
Айвзу было всего пятьдесят четыре года, но выглядел он слабым
и болезненным, его мучили всяческие недомогания — следствия
обширного инфаркта, перенесенного в 1918 году, и он уже прак-
тически ничего не сочинял.
Я был восхищен благородством мысли Айвза, полным отсут-
ствием у него какой-либо корысти и верой в изначальную добро-
ту людей. В его образе жизни было что-то подкупающе старомод-
ное; он говорил колкими афоризмами, присущими языку Торо
и Эмерсона, и писал столь же убедительно. Ему была свойствен-
на природная мудрость в сочетании с выразительной простотой
высказывания. Айвз начинал карьеру как успешный страховщик.
Его достижения в бизнесе были обусловлены, как он сам объяс-
нял, уважением ко всем людям вообще. При этом Айвз был спо-
собен на сильные вспышки гнева. Он яростно обрушивался на
раздувающуюся от собственной важности посредственность, будь
то политик или художник. Самым пренебрежительным в его лек-
сиконе было слово «мило». Для него оно значило самоуспокоен-
ность, самодовольство и отсутствие воображения. Он закрылся от
эфемерных забот большого мира и не читал газет. У него не было

108
Harmony (англ.) — гармония.
ни радио, ни патефона, на концерты он ходил редко, если вооб-
ще ходил. Единственное, что он слышал из современной музы-
ки, это «Жар-птицу» Стравинского. Осталось неясным, слышал
ли он также «Море» Дебюсси.
В своих мнениях Айвз был крайне пристрастен. Например,
Тосканини был для него «милой старой леди», а Кусевицкий —
«мягким сиденьем». Некоторые из его высказываний просились
в антологию афоризма: «Диссонанс похож на человека»; «Му-
зыка — это искусство экстравагантно высказываться»; «У песни
есть определенные права, такие же, как и у других простых граж-
дан»; «Какое отношение к музыке имеет звук?»; «Красоту в му-
зыке очень часто путают с тем, что дает уху возможность улечься
в удобное кресло». Так он заставлял людей «насторожить уши».
Был также нетерпим к переписчикам, которые подвергали сомне-
нию жесткие места в его рукописях. «Пожалуйста, не старайтесь
сделать вещи милыми,— увещевал он.— Все неправильные ноты
правильны».
В политике Айвз был запредельным бунтарем. Однажды он
распространил предложение об изменении конституции Соединен-
ных Штатов и введении прямого голосования на выборах прези-
дента. Когда же в 1920 году Уоррен Г. Хардинг был избран прези-
дентом, Айвз выразил свое возмущение в песне, проклинающей
политиканов, которые предали идеалы нации109. Он никогда не
принимал участия в политических кампаниях. Его политика была
политикой души и разума. Айвз был настолько отстранен от реаль-
ности мира, что даже не имел понятия о подъеме нацизма. Когда
я рассказал ему, какое зло творит Гитлер в Германии, он поднял-
ся из кресла в полный рост и с пафосом воскликнул: «Тогда поче-
му никто не сделает что-нибудь, чтобы остановить этого человека!»
Я рассказал Айвзу о моем камерном оркестре и спросил, не
сможет ли он дать мне что-то из своих сочинений. Он предложил
«Три уголка Новой Англии» ("Three Places in New England").
Просмотрев партитуру, я испытал странное, но безошибочное

109
У. Г. Хардинг стал кандидатом в президенты США от республиканской
партии в качестве компромиссной фигуры. После победы на выборах сформи-
ровал администрацию, печально прославившуюся некомпетентностью и кор-
румпированностью.
чувство, что передо мной гениальное произведение. Не могу ска-
зать точно, почему эта вещь произвела на меня такое впечатле-
ние. В ней были элементы, казавшиеся несовместимыми и даже
нелепыми в своем сочетании: свободно текущая мелодия, заим-
ствованная из американских народных песен, опиралась на край-
не диссонирующие и напряженные гармонии, вскоре разрешаю-
щиеся в прозрачные конструкции из трезвучий безмятежной
небесно-голубой красоты, которые создавали ощущение духовно-
го очищения. Контраст этому составляли крайне сложные ритми-
ческие фигуры. Некоторые асимметрии в партитуре по странной
ассоциации напоминали мне элегантные и все же иррациональ-
ные равенства, соединяющие основание натуральных логарифмов
с отношением длины окружности к его диаметру при помощи так
называемого мнимого числа — квадратного корня из отрицатель-
ной величины. В рукописи Айвза политональные наложения
и полиритмы казались неестественными при вертикальном рас-
смотрении, но простыми и логичными — при горизонтальном.
Чем больше я впитывал дух «Трех уголков Новой Англии»,
тем сильнее становилась одержимость его мощью. Множество
раз продирижировав этим произведением публично, я почувство-
вал полное отождествление с музыкой — настолько полное, что
даже через много лет, когда она стала чрезвычайно популярной
и ее передавали по радио, я выключал приемник, бормоча: «Она
моя, моя».
Оригинальная партитура «Трех уголков Новой Англии» пре-
восходила масштабы моего камерного ансамбля, но, к счастью,
большая часть оркестровых произведений Айвза написана для
«театрального оркестра» и допускает различные аранжировки.
На самом деле Айвз назвал «Три уголка» оркестровой сюитой
(orchestral set), подразумевая гибкие изменения состава. Я спро-
сил, не мог бы он подстроить эту вещь под мой коллектив.
Да, он может это сделать и сделает. Получившаяся инструментов-
ка фактически стала последней партитурой, которую Айвз напи-
сал — по крайней мере, частично — собственной рукой. Позже
он был уже не в состоянии держать перо.
Я дал мировую премьеру «Трех уголков Новой Англии» в нью-
йоркском Таун-холле (Town Hall) 10 января 1931 года. Айвз при-
сутствовал; это был один из немногих случаев, когда он пришел
на концерт. К тому времени я усовершенствовался в дирижиро-
вании, так что меня больше не заботила его техническая сторо-
на. Кроме того, я мог держать себя в руках и не нервничать.
Меня не задевал концертмейстер, приговаривавший шепотом
после каждой части: «Пока что хорошо». Остальная часть про-
граммы включала Симфониетту Генри Кауэлла, «Люди и горы»
("Men und Mountains") Карла Раглса и пару вещей попроще, вве-
денных для успокоения чувствительных ушей. Последним номе-
ром стояла «Музыкальная шутка» ("Ein musikalischer Spass")
Моцарта; в качестве шутки выступала политональная кода.
Я включил в программу это сочинение, как бы говоря: «Смотри-
те, слушайте, Моцарт тоже так делал».
Несколько улюлюкающих выкриков и свистков последовали
за произведением Раглса. Как я слышал, Айвз встал и сказал од-
ному человеку, ворчавшему по адресу автора: «Ты — маменькин
сынок, ты не понимаешь, что это настоящая сильная мужская му-
зыка». Эта история нашла отражение в литературе, но в нее труд-
но поверить: подобные публичные выступления были совершен-
но не в характере Айвза.

Нью-йоркский концерт удостоился неоднозначных рецензий,


но меня воодушевлял сам факт, что он прошел без неприятно-
стей. Паря на крыльях успеха, хотя и ограниченного, я смог по-
лучить пару ангажементов в Гаване со сходной программой. Это
было мое первое путешествие в тропическую страну и один
из моих первых полетов на самолете. Я никогда не забуду пора-
зительное зрелище коричневых и зеленых цветов на поле, когда
машина шла на посадку в аэропорту Гаваны. Невероятно, но цве-
ты при ближайшем рассмотрении оказались пальмами, хотя
с воздуха они выглядели крошечными и хрупкими.
Меня встретили представители Ассоциации современной му-
зыки, которые спонсировали мои выступления в Гаване. Куба
в то время находилась под гнетом военной диктатуры, но искус-
ства это не касалось. В музыке единственным ограничением было
табу на использование конги — большого кубинского барабана,
что служил средством общения между мятежными афро-кубин-
скими группировками внутри страны. Мои кубинские друзья
имели тесные связи с революционными отрядами и достали для
меня великолепный экземпляр запрещенного барабана, который
мне удалось тайком вывезти с Кубы.
Я не испытывал абсолютно никаких трудностей, репетируя
с кубинским ансамблем диссонантные партитуры Айвза, Раглса
и Кауэлла. Музыканты понятия не имели, что в неразрешенных
диссонансах и атональных мелодиях что-то не так, и поэтому
исполняли свои партии без возражений. Для меня все это кубин-
ское приключение стало путешествием в рай земной. Я вкушал
тропические фрукты — манго и папайю, поражался виду высоких
банановых деревьев, обожал гулять по побережью. Я познакомил-
ся с экзотической, свободно-диссонантной музыкой Амадео Роль-
дана и Алехандро Гарсия Катурлы. Рольдан был мулат. Катурла
же оказался испанского происхождения, но женился на черноко-
жей женщине и общался в основном с афро-кубинцами. В Гава-
не он служил судьей, а в 1941 году был убит прямо в зале суда
преступником, которому собирался вынести приговор. В свою
кубинскую программу я включил замечательную афро-кубинскую
вещь Катурлы «Бембе» ("Bembe"), оркестрованную для неболь-
шого ансамбля со множеством кубинских ударных. Это было пер-
вое оригинальное произведение в экзотических ритмах, с кото-
рым мне довелось иметь дело. Я также включил в программу
«Ритмику» ("Ritmica") Рольдана. Впоследствии оба композитора
были признаны на Кубе основоположниками современной наци-
ональной музыки и в их честь были названы музыкальные шко-
лы и консерватории.
Группой гаванских музыкантов и местных официальных лиц
в мою честь был устроен прием. Председатель открыл банкет,
представив меня в цветистых испанских выражениях: "Uno de los
mas grandes..." 110 Тут он запнулся и поправился: u No, el mas...
gran maestro del mundo... el maestro... el maestro..." 111 Последо-
вало быстрое совещание. Председатель шепнул что-то на ухо дру-
гому официальному лицу, последний отрицательно покачал голо-
вой, а затем обратился к следующему сидящему за столом —
с тем же результатом. Замешательство разрешилось, когда один

1,0
Один из великих... (исп.).
1,1
Нет, величайший маэстро мира... маэстро... маэстро... (исп.).
из чиновников прошептал что-то на ухо председателю и он смог
наконец объявить мою достославную фамилию: "El maestro...
Estalinsky!"112
Гаванский концерт удался на славу. Кубинский журнал «Музи-
калиа» расхваливал меня как "musico de gran cultura, profunda
musicalidad, magnetismo personal у entusiasmo ilimitado" п з . Пре-
восходные степени по-испански звучат роскошно.

После нью-йоркского концерта в январе 1931 года Кауэлл и


я встретились с Айвзом и в общем обсудили возможность даль-
нейших концертов из произведений современных американских
композиторов. Нанять оркестр в Нью-Йорке слишком дорого, но
почему не попробовать экспортировать американскую музыку
в Европу? В 1931 году на фоне других мировых валют доллар был
еще всемогущ, и за него можно было получить много француз-
ских франков и немецких марок. Айвзу идея понравилась, он ска-
зал, что было бы здорово сварганить один или парочку концертов
в Париже. Он вызвался финансировать проект (Айвз разбогател,
возглавляя страховую компанию, и отошел от дел незадолго
до нашего разговора). Его щедрость была абсолютно свободна
от жажды признания как музыкального филантропа — действи-
тельно, поддержку проекта предполагалось оставить в секрете.
Планируемые концерты должны были выглядеть как законное
продолжение моего бостонского предприятия, дабы ни единая
душа не заметила какого-либо отличия. Итак, в апреле 1931 года
я отбыл в Шербур и Париж. Естественно, я сообщил о своих пла-
нах матери, сестре и многочисленным друзьям в Париже. Айвз
вручил мне аккредитив, по которому в парижском отделении
«Чейз Манхэттен бэнк» я мог получить тысячу пятьсот дол-
ларов — громадную по тем временам сумму — во французских
франках.
В Париже находился Эдгар Варез, выдающийся музыкант, чьи
произведения буквально перевернули самую суть композиции

1,2
Маэстро... Эсталинский! (Исп.)
1,3
Музыканта большой культуры, глубокой музыкальности, личной притя-
гательности и безграничного энтузиазма (исп.).
и чья гигантская фигура довлела над умами музыкантов (он и
внешне выглядел громадным французским крестьянином). Варез
взял на себя контроль над прессой, устраивал интервью, пред-
ставлял меня влиятельным людям и вдохновлял своими высоко-
парными речами по поводу значительности нашего предприятия.
Для первого концерта американской музыки в Париже был нанят
престижный Оркестр Страрама. Варез предложил провести два
концерта: один с полным составом, а второй — с камерным,
по четыре репетиции перед каждым концертом. Денег Айвза
было достаточно, чтобы покрыть издержки.
На парижских киосках и туалетах появились большие афиши,
извещавшие о моих концертах «американской, мексиканской и ку-
бинской музыки» (Мексика была представлена Карлосом Наве-
сом, Куба — Катурлой и Рольданом). Я связался со своим старым
другом Борисом Шлёцером, который пообещал осветить кон-
церты в русской эмигрантской прессе и в некоторых французских
изданиях.
Я сам написал аннотации и, желая познакомить публику с не-
известными ей композиторами, дал краткую характеристику каж-
дому произведению. Так «Три уголка Новой Англии» превра-
тились в "Coins de la Nouvelle-Angleterre", с разъяснением в
скобках: "Geographie transcendentale par un Yankee d'un genie
etrange et dense" («Трансцендентальная география в представле-
нии янки со странным и ярким талантом»). Для «Людей и гор»
Карла Раглса я предложил "Une vision brobdingnague par un inspire
de Blake" («Бробдингнеговское видение вдохновленного Блей-
ком»114). Кауэлл был представлен как Пико делла Мирандола со-
временной американской музыки, но я несколько оплошал, напи-
сав в программке, что он был выходцем из Менло-Парка, штат
Калифорния, «где Томас Альва Эдисон создал свою лампу на-
каливания» (лаборатория Эдисона находилась в Менло-Парке, но
штата Нью-Джерси, а не Калифорнии). Для кубинской балетной
сюиты «Ремамбарамба» ("La Remambaramba") Рольдана мне при-
шлось везти кубинские инструменты, оказавшиеся новшеством

1,4
Бробдингнег — остров великанов, место действия второй части романа
Дж. Свифта «Приключения Лемюэля Гулливера».
для европейских музыкантов того времени. Оркестранты развле-
кались, играясь с ними на репетиции.
На мой первый парижский концерт 6 июня 1931 года собра-
лась блестящая публика. Композиторы, журналисты, художники,
итальянские футуристы — все пришли по приглашению неутоми-
мого Вареза. Апплодисменты были, но были и озадаченные от-
клики. Поль Jle Флем, давний друг Вареза, сделал все, что мог,
для привлечения внимания к этим концертам. Он опубликовал
рецензию на первой странице «Комедиа». Эмиль Вюйермоз, ста-
рейшина французских музыкальных критиков и друг Дебюсси,
осветил концерт в «Эксельсиоре». Борис Шлёцер напечатал на-
стоящий философский отзыв, развив тему: являются ли «Инте-
гралы» ("Integrates") Вареза, в которых автор обходится без мо-
дуляций, развития и самой тональности, с прагматической точки
зрения музыкальным произведением? Он пришел к заключению,
что это, несомненно, музыка.
Мой второй парижский концерт с малым составом оркестра
прошел через пять дней. В программу была включена «Энергия»
("Energia") Чавеса, которую я описал как "une musique energique
et non-jolie" («музыку энергичную и лишенную приятности»).
Большинство критиков с готовностью согласились, что музыка
и вправду лишена приятности. Затем шло «Бембе» Катурлы, ко-
торое я описал как "la frenesie afro-cubaine, dechainee avec un
savoir-faire tres parisien par un jeune de Cuba" («афро-кубинское
буйство юноши с Кубы, разгулявшееся со вполне парижской сно-
ровкой»). За ним следовали Три канона Уоллингфорда Ригера —
"De la musique pure сгёёе par un esprit inventeur et non-canonique"
(«Чистая музыка, созданная изобретательным и нестандартным
разумом») и «Интегралы» Вареза, которые я определил витиева-
той фразой: "Geometrie sonore d'une logique implacable, par un
Einstein franco-americain" («Неумолимо логичная звуковая геомет-
рия франко-американского Эйнштейна»).
Дирижируя канонами Ригера, я столкнулся с проблемой: одни
инструментальные партии были написаны на другие — на
Я начал вести счет на и тут же некоторые музыканты жестами
показали мне, что им неудобно: в их партиях стоял размер
Что мне было делать? Хорошо, сказал я, буду дирижировать
на I правой рукой и на g — левой, при этом наименьший общий
знаменатель — одна восьмая — будет метрической постоянной. Я
был так горд изобретенной мною биметрической техникой, что
использовал ее и в других произведениях, особенно во второй
части «Трех уголков Новой Англии». Кто-то съязвил, назвав мое
дирижирование евангелическим, ибо правая рука при этом не ве-
дала, что делает левая. Насколько мне известно, ни один дирижер
не пытался состязаться с моим шизофреническим тактированием,
и осознание этого, естественно, льстило моему эго.
В парижской прессе концертам уделили немало внимания.
В «Канар аншене» на видном месте напечатали статью Андре Кё-
руа под заголовком «Открытие Америки»:
Мы только что — sans blague1,5 — открыли Америку благодаря
«Христофору Колумбу», проживающему в Бостоне. Его зовут Сло-
нимский. Запомните это имя. Оно принадлежит молодому, порази-
тельно одаренному музыканту — изобретателю нового эстетического
кодекса игры на рояле, в котором каждая рука следует своей гамме,
и подающему большие надежды дирижеру. Он обладает не только
особым дирижерским даром, властностью, могуществом, envoi116,
но и таким утонченным слухом, которому могли бы позавидовать са-
мые обожаемые мастера дирижерской палочки в Европе. Видели бы
вы его на репетиции, когда он останавливал оркестр, запутавшийся
в почти безвыходном вихре звуков атональной партитуры, пестрящей
случайными знаками альтерации и конвульсирующей в многослож-
ных ритмах, чтобы указать второму гобою или третьей валторне:
"Monsieur, vous jouez un la bemol, c'est un la naturel\"ul Это, может
быть, не сверхважно, но такая утонченность слухового восприятия
среди нечеловеческого грохота, такая уверенность властелина, при-
водящего хаос в порядок, произвели огромное впечатление на ор-
кестр. Вот почему молодому дирижеру можно безошибочно предска-
зать блестящую карьеру.
За этим следовала ужаснувшая меня фраза: «Кусевицкому сле-
довало бы лучше отстаивать свое первенство». Очевидно, исто-
рию о моем разрыве с Кусевицким разгласил Шлёцер, у которо-
го с ним были свои счеты, а Кёруа решил, что было бы пикантно
вынести все это на свет божий.

1.5
Шутки в сторону! (Франц.)
1.6
Полетом, вдохновением (франц.).
1.7
Месье, вы играете ля-бемоль, а там ля-бекар\ (Франц.)
Статью Кёруа перевели для Айвза, и он в своих письмах стал
величать меня «дорогой Колумб и Веспуччи» 118 , или «дорогой
Колумерика», или еще «дорогой г-н посол». Он писал мне на
птичьем французском119: «Дорогой Monsieur Beaucoup! Mon Dieu!
Mon Lisa — Bon Ami (не мягкое мыло) — Bon soir — Cher —
Chez»120, добавляя: «По мне, французский язык слишком непра-
вильный — ни одного хорошего ругательства! Я его прекрасно
понимаю (когда его переводят)». Видимо, этим словесным изли-
янием запас его французских слов исчерпывался.
Отзыв Шлёцера о концерте был полон буйных эмоций: «Ни
разу со времен штормовых 1920-х этот концертный зал не пере-
живал такого возбуждения». Один французский критик писал об
"atmosphere de bataille"121. Мой французский импресарио сказал
обо мне: "II a bouleverse tout Paris"122.
Алексей Ремизов, русский писатель-эмигрант, чье имя знает
каждый интересующийся русской литературой, пришел на мой
концерт и описал свои впечатления в сюрреалистических тонах
(он также изобразил меня, дирижирующего Эйфелевой башней,
на абстрактно-экспрессионистском портрете):
Как эксперт по духам обладает совершенным носом, как дегус-
татор обладает совершенным языком, так и Слонимский обладает со-
вершенным слухом. Он может различить звуки, отстоящие друг
от друга на ^ тона. Возможно, что собака слышит разницу в ^ тона,
но Слонимский, слушая муравьев в муравейнике, может сказать, ко-
торый из них напевает не ту ноту.
Я не специалист, а музыка для меня — не больше чем развлече-
ние, и все звуки, которые я слышал в оркестре, казались мне чем-то
монотонным и скучным. Но меня до глубины души поразил завер-

118
Подразумевается Америго Веспуччи — итальянский мореплаватель, один
из первооткрывателей Америки, в честь которого она получила свое название.
1,9
В оригинале — "pidgin-French", по аналогии с "pidgin-English" — лома-
ной, примитивной версией английского языка, распространившейся в колони-
ях Британской империи.
120
Дорогой господин Много! Боже мой! Мой Лиза — Добрый друг (не мяг-
кое мыло) — Добрый вечер — Дорогой — у (франц.). "Bon ami" («Добрый
друг») — марка французского мягкого мыла.
121
Атмосфера сражения (франц.).
122
Он перевернул вверх дном весь Париж (франц.).
тающий номер, «Интегралы» Эдгара Вареза. Вы когда-нибудь при-
слушивались к певучим звукам, издаваемым человеком, когда ему
снятся кошмары? Кажется, что их источник очень далеко, за тыся-
чи километров. Эти звуки будят человека, и сердце начинает коло-
титься быстро-быстро. Музыка Вареза уносит вас в те самые дали,
закружив в звуковом вихре. У человеческой натуры есть своя стра-
тосфера, которой нельзя достичь ни одним из обычных способов.
А для того, чтобы воспроизвести эти стратосферные звуки, прихо-
дится использовать странные новые инструменты, например «льви-
ный рев» |23 , китайские коробочки,24, трещотки и даже челюсти гип-
попотама. У вас такое чувство, что весь мир разваливается, и вот
тогда глубоко в груди вы ощущаете собственное подсознание. Варез
также имитирует звуки города, лязганье металла о бетонные плиты.
В этом его Звучащая Геометрия. В своих «Интегралах» он бросает
все эти звуки в медь. Чтобы не дать им смять вас и оглушить, ди-
рижер должен хватать их за горло и втискивать в земную гармонию.
Я своими собственными глазами мог видеть позолоченную верхушку
Эйфелевой башни, парящей со всеми своими сверкающими украше-
ниями над головой дирижера, когда он распростер руки подобно
крыльям летящего самолета.
Когда стихли аплодисменты, я пошел за кулисы. Проталкиваясь
сквозь толчею в корридоре, я особенно ярко запомнил Бориса Шлё-
цера — светящийся череп, набитый патефонными пластинками.
За кулисами толпа делилась на два потока: один вокруг Вареза,
а другой вокруг Слонимского. Варез мне показался таким же огром-
ным, как все его ревущие трубы, и рядом с ним Слонимский смот-
релся просто как вундеркинд из Петербурга. Но для меня Слоним-
ский был укротителем «львиного рева» в оркестре. Эта музыка
показалась мне диким явлением, не похожим ни на что до сих пор
мною слышанное. На следующий день я прочел одну из рецензий на
концерт в русскоязычной парижской газете. Критик писал: «Как луч

123
«Львиный рев» {англ. lion's roar) — фрикционный барабан в форме ци-
линдра, у которого один конец открыт, а другой затянут мембраной. Сквозь
отверстие в мембране проходит натянутая просмоленная струна; звук извлека-
ется путем трения струны куском кожи или грубой материи (мембрана действу-
ет как резонатор). Инструмент бытует в некоторых странах Европы, в Китае
и Индии. Известен также как «струнный барабан».
124
Китайская коробочка {англ. Chinese block) — китайский народный удар-
ный инструмент. Имеет полый деревянный корпус прямоугольной формы с уз-
ким резонаторным отверстием вдоль лицевой части. Звук извлекается посред-
ством удара деревянными палочками по верхней части корпуса.
солнца рассекает туман и несет радость и надежду заключенному,
так и американский концерт Николая Слонимского, специально при-
ехавшего в Париж из Америки, принес радость в нашу русскую ко-
лонию, рассеяв туман, висевший над ней столько лет.
Горькую пилюлю выдал видный французский композитор и
критик Флоран Шмитт, который посчитал неуместными характе-
ристики в скобках, данные мною к американским произведени-
ям. В длинном отзыве, напечатанном в «Тан», он написал, что это
"un manque de modestie, fausse ou reelle"125 со стороны компози-
торов — указывать критикам, как именно следует воспринимать
музыку. Я немедленно отправил ему записку, подчеркнув в ней,
что характеристики в скобках были составлены лично мной и что
композиторы никоим образом не несут за них отвественности.
Шмитт великодушно напечатал мое возражение, но добавил, что
все равно это был акт высокомерия, кто бы его ни совершил.
Бигилоу Айвз, племянник Чарльза Айвза, вспоминает о тех
героических днях:
Помню, какое сильное впечатление произвело на дядю Чарли
одно из самых первых исполнений его музыки в Европе Николасом
Слонимским. Николас прислал ему афишу из тех, что расклеивали
на стенах концертного зала, и дядя Чарли прикрепил ее на дверь
своей музыкальной комнаты в Реддинге. Он был так воодушевлен
пропагандой его музыки в Бостоне! Вспоминаю, как Слонимский
приходил к нам в дом на 74-й улице и какой восторг вызывало
у дяди Чарли его появление. Студия дяди располагалась на чердаке,
но он будто знал, когда Слонимский переступал порог дома. Быва-
ло, дядя кричал сверху, а Слонимский отвечал ему криком снизу,
а ведь между ними было целых четыре этажа! Ну и шум устраива-
ли эти двое! Потом они располагались наверху в музыкальной ком-
нате, и дядя Чарли сразу приступал к делу: «Итак, что вы думаете
об этом?» — и они начинали экспериментировать.
Айвз был в восторге от реакции Парижа на мои концерты,
но комментарии американской прессы привели его в ярость. Осо-
бенно он был разгневан сообщением Анри Прюньера, напечан-
ном в «Нью-Йорк тайме». Айвз писал пианисту Роберу Шмицу:

125
Недостаток скромности, настоящий или притворный (франц.).
Прюньер говорит, что я «имею понятие о Шёнберге». Интересная
для меня новость, поскольку я никогда не слышал и не видел ни
одной ноты этого композитора. Он говорит, что я не применил
усвоенные уроки настолько хорошо, насколько мог бы. В этом заяв-
лении проглядывает почти человеческий разум. До смешного много
людей, которые, видя, как человек заводит шлею под хвост ло-
шади — правильно ли, неправильно ли,— думают, будто на него
повлиял кто-то из Сибири или Неврастении. Ни один человек
не изобретал паразитарный сикоз, но, если говорить о концертах,
единственное, что почувствовали все,— это величие Слонимского-
дирижера.
Однако в полное бешенство Айвза привела передовая статья
Филипа Хэйла под заголовком «Г-н Слонимский в Париже», на-
печатанная в «Бостон геральд» 7 июля 1931 года:
Николас Слонимский из Бостона, неутомимо пропагандирующий
музыку крайне радикальных композиторов, привез в Париж орке-
стровые сочинения американцев, на которых наши консерваторы
смотрят как на бешеных анархистов. Таким образом он хочет позна-
комить парижан с современной американской музыкой. Но представ-
ленные композиторы не признаны соотечественниками как ведущие
фигуры в искусстве, не воспринимаются они в этом качестве и ди-
рижерами наших лучших оркестров. Если бы г-н Слонимский выб-
рал произведения Лёфлера, Хилла, одну из сюит Димса Тейлора,
сюиты Фута 126 или музыку тех композиторов, которые, работая
в традиционном направлении, тем не менее проявили при этом вкус,
техническое мастерство и, по крайней мере, намек на индивидуаль-
ность, тогда его парижская аудитория имела бы более правильное
представление о том, что делают американцы в искусстве.
Далее Филип Хэйл предположил, что американские компози-
торы, фигурирующие в моей парижской программе, являются
последователями европейских авангардистов типа Хиндемита.

126
Перечисленные Ф. Хэйл ом композиторы относятся к поколению тех аме-
риканских музыкантов, творческое формирование которых пришлось на вторую
половину и конец XIX века, совпав со становлением американской професси-
ональной композиторской школы, ориентированной в тот период на традиции
позднего немецкого романтизма. Сочинения самого молодого из перечисленных
композиторов — Димса Джозефа Тейлора — отмечены использованием джазо-
вых средств.
Айвз ИЗЛОЖИЛ некоторые мысли по поводу этой статьи в од-
ной из своих заметок:
Интересно (а может, и забавно) узнать, что на меня (поскольку я
подпадаю под огульное утверждение Филипа Хэйла) повлиял некий
Хиндемит (милый немецкий мальчик), и сочинять-то начавший при-
мерно с 1920 года — через несколько лет после завершения мною
всей своей (хорошей или плохой) музыки, которая, как говорит те-
тушка Хэйл, была написана якобы под воздействием Хиндемита.
Случилось так, что мое произведение «Три уголка Новой Англии»,
включенное в эту программу, было завершено почти за десятилетие
до того, как Хиндемит стал заниматься композицией. Повторюсь:
вплоть до настоящего момента (август 1931 года), когда я пишу эти
строки, ничего не видел и не слышал из Хиндемита. За двадцать лет
до 1919 года только один дирижер видел ноты моей Первой симфо-
нии, написанной в колледже. В 1929 году Николас Слонимский по-
знакомился с партитурой «Трех уголков Новой Англии», и он —
единственный дирижер (на сегодняшний день), который адекватно
и полно проработал мое оркестровое произведение. Сопоставьте
эти факты с заявлением, которое сделала эта старая леди, и любой
скажет, что она, Филип Натан Хэйл, либо не разбирается в музыке,
либо намеренно несправедлива. Короче говоря, он либо дурак, либо
мошенник.

Тем временем быстро шла моя американизация. В биографи-


ческой справке, включенной в программку одного из моих вы-
ступлений, я указал, что «прошел тщательную американизацию
в Бостоне». Знаменитый бостонский писатель Джон Филипп
Марконд, которому, к моему удивлению и восторгу, случилось
присутствовать на концерте, отметил, что Бостон — последнее
место на Земле, где можно американизироваться.
В день своего тридцатисемилетия, 27 апреля 1931 года, стоя
перед судьей Бостонского окружного суда, я присягал на верность
Соединенным Штатам Америки. Я правильно ответил на вопрос,
кто был первым президентом страны, и знал, что Декларация
независимости была подписана 4 июля 1776 года. Я ответил от-
рицательно, когда спросили: «Поддерживаете ли вы убийство
президента Соединенных Штатов или любого представителя пра-
вительства Соединенных Штатов?»
Я получил драгоценный сертификат о гражданстве за номером
3415457, где меня описали как белого мужчину со смутной кожей,
каштановыми волосами, карими тазами, ростом 5 футов и
53/4 дюйма и весом 122 фунта. Моя национальность была обозна-
чена русской, как и мое прежнее гражданство.

В Париже произошло событие, которое затмило все мои арти-


стические достижения. 30 июля 1931 года мэр шестнадцатого
округа зарегистрировал мой брак с Дороти Эдлоу, которая при-
ехала, чтобы послушать мои июньские концерты. Шафером на
свадьбе был Варез. После короткой церемонии мне вручили сва-
дебный буклет, в котором было отведено место для двенадцати
детей и имелось приложение, описывающее детали правильного
allaitement — кормления грудью.
Дороти была на семь лет младше меня, но на вечность мудрее.
Я же был комком нервов, который она взяла под свое оберегаю-
щее крыло; она терпеливо выслушивала мое нытье и с неистощи-
мым тактом учила меня правилам любезного обхождения. Если
я становился неуправляемым, она направляла меня. Если же я
оказывался слишком подозрительным, она успокаивала меня ра-
зумными доводами.
Родители Дороти были евреями, эмигрировавшими из России. Ее
отец, начинавший как торговец с тележки, теперь создал процвета-
ющее мебельное дело в Роксбери, пригороде Бостона. Его фамилия
была Орлов, но для иммиграционных чиновников она прозвучала
как «Эдлоу» — именно так и записали. Он говорил по-английски
с ирландским выговором, так как большинство его клиентов были
ирландцами, однако правильно писать так и не научился. Мать До-
роти едва ли могла связать пару слов по-английски. Сами не буду-
чи образованными, родители тем не менее понимали важность об-
разования и послали трех своих дочерей учиться в Рэдклифф,
а сына — в Гарвард. В Рэдклиффском колледже Дороти изучала
изобразительное искусство. Вскоре после окончания курса она ус-
троилась критиком-искусствоведом в «Крисчен сайенс монитор»127.

127
«Крисчен сайенс монитор» — ежедневная газета, издаваемая в Бостоне
протестантским течением «Крисчен сайенс» («Христианская наука»).
Затем ее поставили во главе отдела искусства, и она стала един-
ственным штатным сотрудником редакции, не принадлежащим
к «Крисчен сайенс».

Не успели мы вернуться в Америку, как у меня созрел план


нового европейского турне, которое должно было включать Па-
риж, Берлин и Будапешт. Айвз снова взялся финансировать это
предприятие. Мой парижский импресарио заключил контракт
с Парижским симфоническим оркестром на два концерта в фев-
рале 1932 года. Перед оркестром я предстал трепеща, так как был
наслышан о его нелюбви к новым дирижерам. На первой репе-
тиции я заметил, что второй гобоист слегка поскабливает паль-
цами правую щеку. Его жест означал "rasoir" (бритва). Я доста-
точно знал французский жаргон, чтобы перевести этот знак как
«ничего хорошего». Демонстрация такого рода могла выбить из
колеи кого угодно, но я был твердо настроен побороть своим
опытом любые проявления сомнений.
На первом концерте 21 февраля 1932 года состоялась париж-
ская премьера великого произведения Белы Бартока — его Пер-
вого фортепианного концерта, за роялем сидел сам композитор.
Меня предупредили: Барток — перфекционист и чрезвычайно
строг к музыкантам, не отвечающим его высоким требованиям.
На первой репетиции начальная часть концерта прошла без осо-
бых трудностей. Однако во второй части, где требуются особые
эффекты ударных, возникли сложности. В партитуре указано, что
подвешенную тарелку нужно ударять снизу, а не сверху, и, ког-
да оркестрант не выполнил этого специфического требования,
Барток пошел к нему продемонстрировать, как правильно ударять
по тарелке. Каждая минута репетиционного времени стоила около
двух долларов, и я занервничал, ожидая, когда же Барток закон-
чит свою демонстрацию. Наконец он вернулся за рояль, и я смог
возобновить репетицию. Стремительный финал прошел гладко.
После концерта Барток сказал мне, что еще одна репетиция сде-
лала бы исполнение совершенным.
В той же программе были три небольшие пьесы Айвза, «При-
ложение» ("Appositions") Генри Кауэлла, «К реальности» ("Vers 1е
reel") композитора-астролога Дэйна Радхьяра и Три кубинских
танца (Three Cuban Dances) Катурлы. Чтобы смягчить мощный
напор модернизма, я вставил серенаду Моцарта и «Ночь на Лы-
сой горе» Мусоргского. В этой пьесе Мусоргский изображает
ведьм, летающих на помеле, пока утренний перезвон колоколов
не прогоняет их прочь. Я был настолько озабочен концертом
Бартока, что забыл заказать набор трубчатых колоколов. Можно
представить себе мой ужас, когда я дал ударнику знак звонить
в колокола и увидел, что их нет. Очевидно, никто не заметил
их отсутствия, и отзывы о концерте были хорошие.

На втором парижском концерте 25 февраля 1932 года Артур


Рубинштейн исполнял сольную партию во Втором фортепианном
концерте Брамса. Несмотря на умение биметрически дирижиро-
вать современной музыкой, я чувствовал себя неуверенно в стро-
го классическом произведении, где, казалось бы, нужно было
всего лишь держать темп и указывать необходимую динамику.
Репетиция прошла гладко, мне удалось отследить каждый нюанс
и каждую ритмическую фигуру в игре Рубинштейна. Он поль-
зовался в Париже большой популярностью, и его появление
на сцене встретили бурными апплодисментами. Сразу же после
исполнения своего номера он исчез. Я получил неожиданно мно-
го похвал. Шлёцер был в восторге: в своем отзыве он написал,
что мой оркестровый аккомпанемент был лучшим из всех, какие
он слышал.
В программу второго парижского концерта также входила
премьера «Идущего за солнцем» ("The Sun-treader") Карла Рагл-
са. По-французски название звучало "Le Marcheur du Soleil". Это
произведение огромной сложности, пестрящее диссонансами,
и оно не снискало признания у оркестрантов. На своих нотах пер-
вый альтист вписал местоимение "il" перед словом "viola" (альт),
затем «1а musique» после него, и получилось "il viola la musique"
(он изнасиловал музыку).
В качестве piece de resistance128 в концерт была включена впе-
чатляющая «Аркана» ("Arcana") Вареза. Эта партитура требует

128
Испытания на выносливость (франц.).
расширенного состава оркестра, включающего контрабасовый
тромбон. В Париже всего один тромбонист был способен на ог-
ромные физические усилия, необходимые для игры на этом по-
разительном инструменте, но его уже ангажировали в «Гранд-
опера» для «Электры» Рихарда Штрауса, запланированной на тот
же вечер. Варез места себе не находил от беспокойства. Он но-
сился взад и вперед между залом «Плейель» (Salle Pleyel), где
должен был проходить концерт, и театром, проверяя, хватит ли
у контрабасового тромбониста времени пулей вылететь после
окончания оперы и поспеть к нам. К счастью, «Электра» длится
недолго, и наш драгоценный тромбонист смог добраться до
«Плейеля» как раз к «Аркане».
Выступления в Берлине получились даже более волнующими,
чем в Париже. Мои немецкие антрепренеры, известное бюро
«Г. Вольф и Й. Закс», наняли великолепный Берлинский филармо-
нический оркестр для программы, включавшей «Три уголка Но-
вой Англии» Айвза, «Идущего за солнцем» Рагаса, «Синхронию»
("Synchrony") Кауэлла, «Аркану» Вареза и «Рамамбарамбу» Роль-
дана. Ни разу за всю свою, к несчастью, короткую дирижерскую
карьеру я не наслаждался столь восхитительным сотрудниче-
ством. Виртуозность каждого оркестранта была выше всяческих
похвал. Соло засурдиненной трубы во вступлении к «Синхронии»
Кауэлла было чистой магией. Ранее я не слышал ничего, что
могло бы сравниться с ним по чистоте интонации и страстности
динамики. Музыканты расширенной группы ударных били в эк-
зотические барабаны, как увлеченные игрой малые дети. Особен-
но их заворожил «львиный рев». Я провел четыре репетиции
с Берлинским филармоническим оркестром, и ни разу исполни-
тели не выразили своего неудовольствия по поводу музыки или
моего дирижирования. Трудно было вообразить, что не пройдет
и года, как некоторых из них заставят носить унизительную сва-
стику и вставать, приветствуя Гитлера.
Бетховен-халле, где 5 марта 1932 года состоялся мой первый
берлинский концерт, был почти полон. Для такого неизвестного
дирижера, как я, отзывы прессы были невероятными. Маститый
Альфред Эйнштейн, не отличавшийся склонностью к поспешным
похвалам, написал в «Берлинер тагеблатт»: "Das ist ein Talent
ersten Ranges, von einer ganz elementaren Fahigkeit, Orchester und
Zuhorer zu uberzeugen". Я перевел для себя эти слова, чтобы
в полной мере оценить их значение: «Это первоклассный талант
с поистине стихийной способностью одинаково убеждать и ор-
кестр, и слушателей». Генрих Штробель писал: «Никакие похва-
лы не будут чрезмерными для дирижера Слонимского. С порази-
тельным знанием партитуры и удивительной энергией он взялся
пропагандировать своих сограждан-американцев». Пауль Шверс
в «Альгемайне музикцайтунг» сообщал: «Поразительным было
выступление дирижера Николаса Слонимского, который с образ-
цовым мастерством и проникновенной музыкальностью предста-
вил сложные произведения, существующие^пока еще в виде ру-
кописей». Знаток творчества Шёнберга Йозеф Руфер писал:
«Музыканты Филармонического оркестра действительно играли
на пределе своих возможностей, направляемые Николасом Сло-
нимским — феноменом дирижерской техники». Макс Маршальк
в «Фоссише цайтунг»: «В лице Николаса Слонимского мы узна-
ли поразительного дирижера. Кто смог бы состязаться с ним? Кто
смог бы так отважно и так твердо вести ритм сквозь дебри но-
вой музыки?» Герман Шпрингер в «Нойе пройссише кройц-цай-
тунг»: «Николас Слонимский — совершенно поразительный му-
зыкант и дирижер, который в трудные моменты удерживает в
руках музыкантов Филармонического четким знанием партитуры
и своей непоколебимой уверенностью». Ханс Штуккеншмидт
в «Берлинер цайтунг ам миттаг»: «Технически Слонимский —
высокоодаренный дирижер, который с совершенной легкостью
держит ритм даже в самых трудноуправляемых пассажах».
Но прогитлеровский критик Пауль Цшорлих в газете «Гер-
мания» облил меня и музыку грязью в отборных нацистских
выражениях:
Руководителем этого бесстыдного представления, конечно же,
был еврей. Слонимский может сто раз объявлять себя американцем,
но достаточно увидеть движение его плеча, чтобы сразу распознать
в нем стопроцентного польского еврея. Он опытный отбиватель рит-
ма, проецирующий в пространство четкие геометрические фигуры.
Вот и все...

Если я мог пожинать лавры, то на композиторов из моей про-


граммы пресса обрушила ливень красочных ругательств. Пауль
Шверс в традиционно уважаемой «Альгемайне цайтунг»: «„Син-
хрония" Генри Кауэлла начинается с глупого маленького соло
засурдиненной трубы. Трели трубы, от которых кости ломит,
в этом безликом вступлении вызвали неудержимое веселье у слу-
шателей. Этот скрипучий и громыхающий образец так называе-
мой музыки — не что иное, как взрывоопасная звуковая клизма».
Копрологическими сравнениями отличалась и его рецензия на
произведение Раглса: «„Идущего за солнцем" Карла Раглса сле-
довало бы назвать „Идущим в гальюн", что более точно опи-
сывает природу этой музыки. Я совершенно отчетливо ощущал
заворот кишок в атональном тристановском экстазе». Шверс из-
бежал сортирных метафор, описывая варезовскую «Аркану»:
«Это звуковое чудовище превращает мирных концертных завсег-
датаев в диких гиен». Он воспользовался случаем и в заключение
сделал выпад в сторону Шёнберга: «Великий Арнольд Шёнберг,
вы со своими знаменитыми Пятью пьесами для оркестра полно-
стью оправданы! Рядом с этим варварским сумасшествием они
просто образцы современного классицизма».
Генрих Штробель написал в «Бёрзен-курир»:
В течение двух часов Николас Слонимский наседал на музыкан-
тов Филармонического оркестра, пока у них еще хватало сил скры-
вать свое отчаяние. На протяжении часа сорока пяти минут слуша-
телей обрабатывали грохотом. Но после какофонического смятения
«Арканы» Вареза их терпение лопнуло. Ад кромешный прорвался
наружу. Это понятно. Никакие уши не смогли бы дольше вынести
такой шум. Это не имеет никакого отношения к музыке. Это не шо-
кирует и не развлекает. Это попросту бесчувственно.
В своих аннотациях к программам и парижского, и берлин-
ского концертов я охарактеризовал музыку Вареза как «звучащую
геометрию». Одна из берлинских рецензий вышла под названи-
ем «С амбарными ключами против звучащей геометрии». Дей-
ствительно, некоторые недовольные слушатели по-своему подыг-
рывали «Аркане»: они свистели в большие дверные ключи. Этот
гам был должным образом освещен в загородных газетах: «Скан-
дал в Бетховен-халле!» Историю подхватило агенство «Ассоши-
эйтед пресс». Жена прислала телеграмму и выразила беспокой-
ство за мою безопасность, после того как в «Бостон геральд» на
первой странице вышла статья «Кошачьи вопли и аплодисменты
концерту Слонимского в Берлине».
Как и в Париже, на втором концерте в Берлине я дирижи-
ровал малым составом. По какой-то причине «Дихотомия»
("Dichotomy") Уоллингфорда Ригера, пьеса вполне безобидная,
вызвала в прессе наибольший поток ругани. Вальтер Абендрот,
признанный в своей области музыкант, сподобился на описание
ее в виде ужасающего сюрреалистического пейзажа: «Это звучало
так, будто стаю крыс медленно замучивали до смерти и в то же
самое время периодически стонала умирающая корова».
Берлинские концерты надолго запомнились тем, кто их слы-
шал. Годы спустя я встречал людей, которые в деталях помнили
те сцены. Мое агентство под впечатлением от похвал, щедро
расточаемых в прессе, запланировало для меня дирижерские га-
строли по всей Германии с программой «настоящей» музыки,
дополненной приемлемым модернизмом. Увы, это агентство, со-
стоявшее в основном из евреев, было через несколько месяцев
буквально смыто роковой волной гитлеризма. Но я успел еще
продирижировать в Будапеште, снова исполняя Айвза, Раглса,
Кауэлла и Вареза. Венгрия пока держалась поодаль от нацизма,
и концерты проходили без помех.
В Берлине я каждый день общался с родственной душой —
Роджером Сешнсом, который находился там в качестве стипенди-
ата Фонда Карнеги. Это был человек вдохновенного ума, фило-
соф в жизни, радикал в политике, лингвист (он свободно говорил
на немецком, французском и итальянском, даже учил русский). На
менее возвышенном уровне он был сексологом-любителем. Мы
регулярно заходили в секс-шоп на Александерплац. Сешнс купил
там почтовую бумагу с логотипом в виде обнаженной женщины
и несколько лет использовал эти листы в нашей переписке.
Европейские концерты ознаменовали вершину моих дирижер-
ских достижений. Прошли те дни, когда мне нужно было беспо-
коиться о технической стороне дела. Я только-только начал полу-
чать особое удовольствие от «формовки» музыки с помощью
движений тела, фокусируя внимание на достигаемой цели и
оставаясь свободным от всякой эгостремительной (неологизм, ко-
торый можно образовать по аналогии со словом «центростреми-
тельный») установки. Это ощущение самовыражения я испытал
с особенной силой, когда дирижировал «Протеем» ("Protee") 129
Дариюса Мийо на парижском концерте 25 февраля 1932 года.
Совершенно неожиданно я повел фрагмент партитуры одной
правой рукой, а затем, дирижируя следующим, контрастирующим
фрагментом, переключился на левую. Двусторонняя симметрия
моих действий не была спланирована намеренно и явилась ско-
рее пространственным воспроизведением контраста, заложенно-
го в самой музыке. Я так подробно останавливаюсь на этом кон-
кретном моменте потому, что некоторые музыканты (в том числе
и сам Мийо, присутствовавший тогда на концерте) отметили вы-
сокую эффективность подобной жестикуляции. После многих лет
сомнений в ценности — и даже честности — искусства дирижи-
рования я вдруг почувствовал, что оно являет собой максималь-
но приближенное к музыке движение, которое, в свою очередь,
управляет ее физическим звучанием.

129
Музыка к драме П. Клоделя (1919).
^шттщ

о ' I
S4 w ё s
£ >>ю
22 s о о
^ wк л
Л S к Оп
s g 3 § s
£ 5 S и g
^ i § 1-1
5 В° я
й IS г &
э
§ I ft*

§1
S
ЙO Q inОHДЯ
_r wя
5ft 3я *я ЗЯ
Ю X иЧ оX >> et
sT 4 53
t i l l -
й гл • t?
ft Id « оu
оU И a Ч
я
-ОНО
к (N
g « g 5 22
i_I Я s
8 * 5 * -
v. ft
^ О SS 5 O
ЯJ О CQ

13-2598
Моя мама Фаина Афанасьевна Венге-
Моя мама в 1937 Г
рова — молодая женщина 1870-х го- °ДУ
дов, стремящаяся спасти мир силой
нравственного увещевания

Мать и отец во время летнего отдыха


в Финляндии в 1910 году
Изабелла Афанасьевна Венгерова
(1930), моя тетя по материнской
линии и мой единственный учи-
тель по фортепиано, впоследствии
знаменитый педагог в Америке. Брат Александр и сестра Юлия.
Среди ее учеников — JI. Берн- Петербург, около 1893 года.
стайн, С. Барбер и Л. Фосс Собачку зовут Бобик

Пятеро Слонимских на фотографии, сделанной летом на даче в Павловске, под


Петербургом, в 1902 году. Слева направо: Михаил, будущий советский рома-
нист (1897-1972); я (р. 1894); Владимир (1895-1916); Юлия (1884-1957);
13. Александр (1881-1964)
Справа налево: Михаил, Владимир
и Николай на даче в Финляндии
в 1910 году

Я имел склонность к билатеральной


симметрии — отсюда намеренно тож-
дественное положение рук. На фото-
графии я обозначил даты «1894-
1967», но ожидаемый год финала,
как оказалось, вышел за эти преде-
лы, и, вопреки страховым прогнозам,
я все жил, жил и жил...

Я ошарашен, обнаружив себя в фор-


ме Русской императорской армии
во время Первой мировой войны,—
физиономия красноречива в своей
немой абсурдности. При таких защит-
никах неудивительно, что царь проиг-
рал свою войну и лишился трона
Биарриц, 1922 год Рочестер, 1924 год Портсмут, 1927 год

Гавана, 1933 год Богота, 1938 год


С Полом Хорганом. Инструменты, которые я
Рочестер, 1924 год раздобыл на Кубе

Я дирижирую «Ионизацией» Вареза в Гаване в 1933 году. Кубинские


музыканты без труда справились с акробатическими ритмами варезовской
партитуры
/
(to)Nicolas Slonimsky

IONISATION"
( f o r P e r c u s s i o n E n s e m b l e o f 13 P l a y e r s )
" F-dgard Varese

•Й4
A S S
: 1_JU-
L3u
-744

w tffi Ш Cff
J>J?fa-

Siren» grave
( F»u*t
Cairo

ClUvr.
Triangl.

2 Магагая J ^
•fit
i iff}.
s
T*rol*
Caiuc clair«

j—4= 4==, py=


10. . tz
I Cymbale* J—I.
| GSiro
(C«»».igrn.»«n

(Tambour de Rax чип.


'J***?"

13. ins

© CopyrС
ightC«osigpynreigdht11995J84tobyGE.dgRaridcordVi»8rhceCo., New York

Страница с посвящением: "Au premier ionisateur Nicolas Slonimsky -


son ami Edgar Varese" (первому ионизатору Николаю Слонимскому —
его друг Эдгар Варез). Премьеру сочинения Вареза я дал в Нью-Йорке
6 марта 1933 года
Рекламная фотография периода моих выступлений в «Голливуд боул» (1933).
Она не помогла, и моя голливудская карьера угасла

Официальная фотография
Дороти в качестве критика
«Крисчен сайенс монитор»
С Дороти в Бостоне незадолго до свадьбы.
Она лечила меня от русской неврастении и учила жизни
Очень занят или, по крайней мере, так выгляжу. Бостон, 1948 год

С Дороти в Колорадо Спрингс, 1949 год


На репетиции «Сказки о солдате» Стравинского с танцовщицей Джой
Зобарт и Лорином Маазелем в качестве скрипача. Нэшвилл, 1950 год.
Фото Д. Крэвенса

Лекция в ленинградском Доме композиторов (1962). Слева направо:


А. Н. Должанский, М. С. Друскин, А. Г. Шнитке, А. М. Лобковский,
Я. Н. Вайсбурд, Е. П. Киянова, А. П. Коннов, Н. Л. Слонимский
Демонстрация биметрического дирижирования
С Фрэнком Заппой в артистической комнате «Сивик одиториум».
Санта-Моника, 1981 год

С Джоном Кейджем в Лос-Анжелесе (1987), опутанный перекрученной музы-


кальной лентой моего изобретения под названием «лента-дразнилка
Мёбиуса» ("Mobius Strip Tease"). На голове Кейджа апельсин, который уча-
ствовал в моем показательном исполнении шопеновского «Этюда на черных
клавишах а Г orange (посредством апельсина)». Фото Марго Ливин
cd
g
g
<L>
и g
«
Я m
О со

m
1
>1
й и
й Э-
^ CQй Я
а 0 яЯ
0)

(D
° Я
DQ > >ЯS
я й э
iи S1 оS
5 b
2
оcS
£ а о
Я Н ^
«и >>
S g п Он

3 Я со
0> н
tr о я
2й яо
о оя
2 о о
о СОs Рн
1 1Б
2
D я <яD
&
2CQ о« Э
о «3 оо
В
я В я
н
О д
S
CL> Я (D
о g Я
Л я сяо
Я о
X
я S
0я3 о*
п £5ГJs
Он


—(cd•"О4
Я
1
1
Я&
X ч
я cd§
Н
о ^
(оD
2
В программе телеведущего Джонни Карсона, 1986 год

С Вёрджилом Томсоном и певицей Анитой Эллис, 1987 год.


Фото Бетти Фримен
Глава 10
ТАЙМ-АУТ

Искусство дирижирования парадоксально, так как варьируется


от механического до вдохновенного. Дирижер может быть и сема-
фором, наделенным искусственным интеллектом, и светлым духом
музыки. Насмешливое утверждение, будто «дирижировать может
каждый», в буквальном смысле верно: музыканты будут играть
независимо от того, насколько бессмысленны или бессвязны взма-
хи дирижерской палочки. В этом отношении дирижеры отличны
от других исполнителей. Скрипач, даже начинающий, должен
точно интонировать. Пианист должен обладать довольно высокой
техникой, чтобы довести пьесу до конца с минимальным количе-
ством неверных нот. Дирижер же свободен от подобных обяза-
тельств, ему не нужно играть — он только приказывает другим.
Существует тьма историй о неумелых дирижерах. Один, на-
пример, вел увертюру и потерял в партитуре место, которое
играл оркестр. «Где мы? Где мы?» — обезумев, шептал он кон-
цертмейстеру. «Карнеги-холл, Нью-Йорк»,— был ответ. Другой
дирижер, пытаясь произвести впечатление на музыкантов своим
острым слухом, вписал лишний диез у третьей валторны в отрыв-
ке tutti. На первой репетиции он остановил оркестр в намеченный
момент и величаво провозгласил: «Третья валторна, до-бекар,
а не до-диез\» Валторнист сухо ответил: «Да, какой-то шут горо-
ховый поставил до-диез в моих нотах, но я знаю эту музыку и
сыграл до-бекар, как надо!» Еще один дирижер, чтобы показать
свое владение партитурой, постоянно прерывал репетиции высо-
копарными рассуждениями, пока концертмейстер не встал и за-
явил: «Послушайте, мистер! Если вы и дальше будете делать
такие замечания, на концерте мы будем следовать за взмахами
14-2598
вашей палочки!» Зловещая угроза для самоуверенного руководи-
теля. Еще ходит история о дирижере, который имел привычку по-
кидать подиум с последним аккордом. Как-то раз в одной увер-
тюре он неправильно посчитал количество заключительных
аккордов и убежал, не дождавшись конца. Оркестр громко про-
водил его еще двумя аккордами.
Артуро Тосканини был всеми признан как великий маэстро.
Кроме того, он был известен как «зверь с дирижерской палоч-
кой». Однажды ему пришлось предстать перед судом Милана за
то, что он ткнул концертмейстера палочкой в глаз, чуть не лишив
его зрения. Защита Тосканини основывалась на временной невме-
няемости. Адвокат доказывал, что великий артист теряет над
собой всякий контроль, когда оскорбляют его музыкальное чув-
ство. В другой раз Тосканини, недовольный тем, как сопрано
пела на репетиции, схватил ее за грудь и заорал: «О, если бы это
были мозги!»
Я присутствовал на репетиции Тосканини к последнему кон-
церту в Карнеги-холле 4 апреля 1954 года — через десять дней
после его 87-летия. Он жалким образом запутался в «Траурном
марше по Зигфриду» Вагнера, остановил оркестр и обрушился на
музыкантов с проклятиями: «Imbecili! La piu bella musica nel
mondo! Tutto ё scritto!» 13°. Затем он велел повторить отрывок
"dopo i corni" 131 . «Который?» — спросил валторнист (в партии
валторн было несколько одинаковых вступлений). Тосканини
промолчал, затем спустился с подиума и медленно направился
к выходу.
У многих дирижеров всех поколений была привычка объяс-
нять оркестру на репетициях смысл исполняемой музыки. Однаж-
ды Менгельберг обратился к первому виолончелисту с длинной
тирадой, разъясняя духовное значение одного фрагмента. «Ваша
душа изнемогает, она жаждет спасения,— внушал он.— Ваше
страдание растет с каждой минутой. Вы должны молить избавить
вас от печали!» — «А, вы имеете в виду mezzo forte»,— нетерпе-
ливо прервал его виолончелист.

130
Идиоты! Самая прекрасная в мире музыка! Все написано! (итал.)
131
После валторн (итал.).
Отто Клемперер время от времени позволял себе на репетици-
ях изъясняться весьма витиевато. Этим излияниям был решитель-
но положен конец, когда Бруно Лабат, кларнетист Нью-Йоркского
филармонического оркестра, грубо оборвал дирижера: «Эй, Клем-
пи! Слишком много болтаешь!»
Карл Мук, само воплощение прусской точности, иногда забы-
вал порядок следования произведений в программе. Как-то раз он
решительно взмахнул палочкой в ожидании мощных вступитель-
ных аккордов Героической симфонии Бетховена, хотя должна
была прозвучать Неоконченная Шуберта, начинающаяся с pianis-
simo. К счастью, оба эти произведения написаны на и Мук
быстро пришел в себя. Вспоминается также переделка, в которую
попал Миша Эльман, по ошибке собиравшийся исполнить Скри-
пичный концерт Бетховена (с длинным оркестровым вступлени-
ем). Из задумчивости его внезапно вывел начальный ми-минор-
ный аккорд Концерта Мендельсона, в котором скрипка вступает
на слабой доле второго такта. Эльман, не пропустив ни доли, под-
хватил скрипку и вступил вовремя.
Митропулос произвел сенсацию в Париже, когда сыграл Тре-
тий фортепианный концерт Прокофьева по памяти, одновремен-
но дирижируя оркестром. Присутствовавший при этом Прокофьев
назвал увиденное чистой воды цирковым представлением. Но,
несмотря на весь свой талант, Митропулос не смог произвести
впечатление на директора и Попечительский совет Бостонского
оркестра, поэтому так и не рассматривался в качестве возможного
преемника Кусевицкого.
Альфредо Казелле, одному из лучших известных мне музыкан-
тов, как дирижеру не хватало умения вести себя на публике. Во
время выступлений с «Бостон-попс» летом 1928 года он представ-
лял вдохновляющие программы, но на сцене вел себя крайне
непривлекательно. Обычно он закрывал партитуру после каждого
номера перед поклонами, создавая тем самым неловкую паузу.
Кроме того, он не считал нужным показывать, что повтор отме-
няется. Никогда не забуду, какая вышла сумятица из-за того, что
во время исполнения вальса Штрауса половина оркестра заиграла
повтор, а другая половина перешла к следующему разделу. Казел-
ла к этой путанице отнесся спокойно: «Это прозвучало в стиле
Стравинского — доминанта на фоне субдоминанты и тоника
1-4*
на фоне доминанты». Однако ни слушателям, ни руководству
такая случайная политональность не показалась забавной. С Ка-
зеллой контракт не возобновили, и на его место пришел Артур
Фидлер, чья savoir-faire132 в составлении программ и исполнение
музыки с исключительным eclat133 покорили публику и принес-
ли славу «Бостон-попс».
Дирижеры старого поколения были тиранами. Ханс фон Бю-
лов часто бывал резок, но его прусскую грубость смягчал свое-
образный юмор. Именно ему приписывают фразу "Sie sind alle
ganz verruckt!"134 при вступительных тактах Ми-бемоль-мажорно-
го фортепианного концерта Листа. Случилось так, что Бюлов
невзлюбил двух музыкантов, игравших на валторнах. Их звали
Шульц и Шмидт. Однажды утром директор оркестра принес пе-
чальную весть, что Шмидт умер. «А Шульц?» — спросил Бюлов.
Долгое время среди дирижеров крупных американских орке-
стров Стоковский был единственным, чьим родным языком был
английский. Однако, следуя ложным представлениям о ценностях,
он имитировал польский акцент. Во времена своего руководства
Филадельфийским симфоническим оркестром Стоковский любил
читать слушателям лекции, отказываясь ради этого от акцента.
Он увещевал публику не покидать зал перед исполнением совре-
менных произведений, а однажды даже высказал возражения про-
тив того, чтобы филадельфийские дамы приносили в концертный
зал вязание. Естественно, эти наставления попали в газетные
заголовки, что очень обрадовало Стоковского.
Его преемником в Филадельфийском симфоническом оркест-
ре стал выходец из Венгрии Юджин Орманди. Вокруг его голо-
вы не было сияющего нимба шевелюры, как у Стоковского. Он
был лысоват. Его восхождение на дирижерский трон не было
встречено фанфарами радостных ожиданий. Начал он со скром-
ных должностей скрипача и концертмейстера кинематографиче-
ского оркестра в Нью-Йорке, и только потом получил пред-
ложение выступить с Филадельфийским оркестром в качестве
приглашенного дирижера. Он говорил по-английски довольно

132
Ловкость (франц.).
133
Блеском (франц.).
134
Вы все с ума посходили! (Нем.)
бегло, но на репетициях почему-то переходил на некий смешан-
ный язык — без синтаксиса, без грамматики, без смысла. Один
коварный оркестрант собрал бесценную антологию высказываний
Орманди: «Это не вместе, но ансамбль превосходен»; «Вдруг я
был в правильном темпе, но его не было»; «Этот один такт вам
нужно взять домой»; «Здесь пропущен номер. Я могу его ви-
деть»; «Пожалуйста, следуйте за мной, потому что я вынужден
следовать за ним, а его здесь нет»; «Мне нужно на один контра-
бас более меньше»; «Я не хочу смутить вас больше, чем совер-
шенно необходимо»; «Мы еще не можем слышать, как это урав-
новесить, потому что виолончелист все еще в самолете»; «Что-то
не так. Когда я это учил, было правильно»; «Кто сидит в том
пустом кресле?»; «Он замечательный человек, и его жена тоже»;
«Я сказал ему, что у него случится сердечный приступ год назад,
но, к сожалению, он прожил еще год»; «Трудно вспомнить, пра-
вильны ли ноты, но если бы я слушал, они были бы неправиль-
ны»; «В тот момент, когда вы замедляете, вы уже сзади»; «Темп
остается пианиссимо»; «Солист был так болен, что почти умер на
три дня»; «Я не хочу вас нервировать, но, к сожалению, прихо-
дится»; «Даже когда вы не играете, вы тащите меня назад»;
«Если у вас нет этого в партии, опустите это, потому что и так
уже пропущено достаточно»; «Спасибо вам за сотрудничество,
и наоборот».
Глава 11
ГОЛЛИВУДСКОЕ КРУШЕНИЕ

В декабре 1932 года я получил свой первый ангажемент в ка-


честве приглашенного дирижера крупного американского оркес-
тра, и было это в Филармоническом оркестре Лос-Анджелеса.
Чтобы не раздражать неподготовленных калифорнийцев всплес-
ками неразрешенных диссонансов, я приправил свою программу
ласкающими слух звуками Моцарта, мечтательными гармониями
Сибелиуса и воодушевляющей торжественностью Мусоргского.
Я надеялся, что эти сладкозвучные дары уравновесят впечатление
от жестких аккордов «Трех уголков Новой Англии» Чарльза
Айвза, и не предполагал никаких возражений по поводу второго
американского произведения программы — безобидной патрио-
тической увертюры Роя Харриса «Когда Джонни возвращается
домой» ("When Johnny Comes Marching Home"), основанной на
песне времен Гражданской войны.
У меня установились дружеские отношения и прекрасное вза-
имопонимание с оркестрантами, и концерт прошел отлично.
Я получил поддержку и среди молодых музыкантов. В номере
«Роб Уогнерс скрипт» от 7 января 1933 года Хосе Родригес опуб-
ликовал волнующую статью «Старая леди получила три укола
в руку» 135 (под старой леди подразумевался Филармонический
оркестр).
Впервые за очень долгое время слушателям было что обсудить,
выходя из зала. Три укола — это местная премьера оркестровой

135
В оригинале: "An Old Lady Gets Three Shots in the Arm" (англ.), где
"shot" — 1) выстрел, 2) укол, инъекция, впрыскивание; доза, возбуждающее
средство.
сюиты Чарльза Айвза «Три уголка Новой Англии», местная премьера
увертюры из «Веселья и грусти американской сцены» ("The Gayety
and Sadness of the American Scene") Роя Харриса и мастерство ди-
рижера Николаса Слонимского. Слонимский — молодой человек
с бледным лицом, который удивительно похож на Наполеона с пор-
третов после Маренго136 — прядь волос на лбу и все такое. Он робко
приближается к дирижерскому пульту, держа палочку так, как дер-
жат шест, балансируя на высоте. Сдержанно кланяется. Но как толь-
ко поднимается на подиум, управляет оркестром с поразительной
властностью и уверенностью. Как опытный всадник, оседлавший из-
балованную, откормленную чистокровку, он заставляет Филармони-
ческий оркестр справляться с хитростями фразировки, звуковых ню-
ансов и виртуозности, чего большинство из нас уже не ожидало
от старой клячи. Нам нужно больше таких дирижеров как Слоним-
ский, больше людей с его воображением, гибкостью, яркостью, му-
зыкальностью и, что даже еще важнее, с его мужеством.
Я послал публикацию Родригеса в Таормину на Сицилии, где
отдыхал Айвз (редко бывавший в Европе). Он был в восторге и
ответил, приветствуя меня на своем доморощенном итальянском:
Buona Bonaparte di Batone!137 Вы молодец, даже если и стреляе-
те старым леди в локоть. Эта статья — одна из лучших, которые нам
приходилось видеть. Несмотря на свои комедийные уловки, она убе-
дительна и достойна. Каждый бостонец старше 38 лет 6 месяцев
(мой возраст в то время.— Я. С.) должен ее прочесть.
К моему величайшему удивлению, я получил потрясающе
высокую оценку в голливудской «Ситизен ньюс». Вот заключи-
тельный абзац: «Было бы непростительно не упомянуть о дири-
жировании Слонимского. Такая поэзия движений, такая тонкость,
такой огонь, такая страсть,— словом, зрелище! Пьеру Монтё
потребовалось бы шесть дирижерских палочек и пара ходуль,
чтобы достичь подобного эффекта хотя бы наполовину».
Тем временем в Нью-Йорке я дирижировал на всемирной пре-
мьере «Ионизации» («Ionisation») Вареза. Это был фантастический

136
Маренго — селение в Северной Италии, около которого в июне 1800 г.
армия Наполеона Бонапарта разбила австрийские войска, что оказало огромное
воздействие на внутреннее положение Французской республики и на междуна-
родную ситуацию.
137
Хорошая Бонапарт дирижерской палочки (искаж. итал.).
эксперимент. Партитура включает преимущественно ударные без
определенной высоты звука и две сирены. Варез все еще был
в Париже, и мне пришлось управлять исполнением без его руко-
водящего присутствия. Процесс ионизации, как терпеливо объяс-
нял мне Варез, заключается в потере атомом электрона и приоб-
ретении им положительного электрического заряда. Свободный
электрон путешествует до тех пор, пока его не захватывает дру-
гой атом, который при этом приобретает отрицательный заряд.
Гармонический трепет этих субатомных событий и отражен
в партитуре. В современной музыкальной литературе это произ-
ведение уникально, и я не без основания горжусь тем, что оно
посвящено мне.
Поскольку «Ионизация» имеет дело с миром бесконечно ма-
лых частиц, она создала значительные проблемы для исполните-
лей, не привыкших к дифференциальному исчислению. Метри-
ческие деления в ней просты, но ритмические сегменты внутри
них асимметричны, и музыкантам приходилось немало потру-
диться, чтобы заключить группу из пяти шестнадцатых в про-
странство одной четверти — особенно там, где Варез вставлял
в такие квинтоли шестнадцатые паузы.
«Коламбия рекординг компани» согласилась выпустить «Иони-
зацию» отдельным диском — это была невероятная удача. Варез
вернулся в Нью-Йорк как раз ко времени записи. Мы пригласи-
ли ударников из Нью-Йоркского филармонического оркестра,
но вскоре стало ясно, что они ни за что не справятся с ритмами.
В отчаянии мы обратились к знакомым композиторам с просьбой
взять на себя решение этой задачи — для них варезовская асим-
метрия была просто детской забавой. В результате ансамбль по-
лучился звездный: великий арфист Карл ос Сальседо исполнял те-
матически важную партию китайских колодок; Пол Крестон стоял
за наковальнями; Уоллингфорд Ригер скреб гуиро ,38 ; Генри Кау-
элл выбивал кластеры на клавиатуре рояля; Уильям Шумен, в то
время еще юнец, натягивал шнур «львиного рева». Треть столе-

138
Гуиро {исп. guiro) — кубинский шумовой инструмент. Представляет со-
бой высушенный продолговатый плод тыквы с вырезанными на одной из сто-
рон бороздками. Резкий, скрежещущий звук извлекается палочкой, которой
проводят поперек бороздок.
тия спустя Шумен так вспоминал об этом случае на публичной
лекции в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса: «Сло-
нимский дал старт моей музыкальной карьере, доверив партию
„львиного рева" в „Ионизации". Но, очевидно, у меня не слишком
хорошо получилось, потому что больше он меня не приглашал».
На записи Варез сам заведовал сиренами. Они должны были
иметь ручное управление, чтобы воспроизводить требуемое
crescendo и diminuendo. Варезу удалось достать такие сирены
у отставного бойца пожарной службы Нью-Йорка. Мы собира-
лись организовать трансляцию исполнения по муниципальному
радио, но столкнулись с неожиданным препятствием: передавать
по радио вой сирен разрешалось только пожарным.
Запись «Ионизации» стала лишь первым шагом к осуществле-
нию грандиозного проекта — созданию альбома значительных
произведений американских композиторов. Мы обратились с на-
шим планом в несколько звукозаписывающих компаний, но тщет-
но. Айвз, не вникавший в практическую суть этих переговоров,
был вне себя от возмущения. «Искусство и бизнес слились вое-
дино,— писал он,— 983/g процента (люблю быть точным) всех
записей на радио и звукозаписывающих фирмах — просто кисты
сальной железы, к тому же мягкие, и они распродаются, хотя,
если трехлетнего ребенка постоянно кормить конфетами на зав-
трак, он навсегда останется трехлетним, а рынок овсянки умрет».
Мы решили организовать группу поддержки под эгидой Пана-
мериканской ассоциации композиторов — организации, членами
которой являлись Варез, Кауэлл и я139. Это было сделано для
того, чтобы выпускать пластинки, которые распространялись бы
через «Нью мьюзик куортерли» Кауэлла. Среди записанных
произведений были «Амбарный танец» ("Barn Dance") из «Дня

139
Панамериканская ассоциация композиторов (Pan American Association of
Composers) — творческое объединение, основанное Э. Варезом в 1928 г. в Нью-
Йорке и просуществовавшее до 1934 г. Способствовало популяризации экспе-
риментальной современной музыки на территории США, Латинской Америки
и Европы и являлось одним из первых творческих союзов, поощрявших сотруд-
ничество композиторов обеих Америк. В период с 1929 по 1933 г. ассоциация
представила ряд наиболее значительных произведений композиторов XX в.,
в том числе Ч. Айвза, Э. Вареза, К. Раглса, У. Ригера, К. Чавеса, К. Сальседо
и Дж. Антейла. Пользовалась анонимной поддержкой Ч. Айвза.
15-25У8
рождения Вашингтона» ("Washington's Birthday") Чарльза Айвза
и одна часть из «Людей и гор» Карла Раглса.
Варез никогда не сомневался в значительности этих первых
шагов, проецируя свои произведения на медленный марш исто-
рии музыки. "Je sais ой je vais. Mon plan est clairement trace, son
developpement logique,— писал он мне 30 ноября 1931 года.—
Tachez done de faire le possible et Г impossible" 140 . Варез верил
в неизбежность невозможного, но и у него были периоды смяте-
ния. Он говорил, что оставит сочинительство и вернется к мате-
матике и технике, которыми занимался в юности. Я помню, как
он показал мне годовой авторский гонорар от издателя — трид-
цать семь центов почтовыми марками (ради такой суммы не сто-
ило посылать чек). К счастью, Варез дожил до того времени,
когда ход истории поравнялся с его гигантскими шагами. Концерт
из его произведений, состоявшийся в здании муниципалитета
Нью-Йорка в конце 1950 года, собрал полный зал.

Мой ангажемент в «Голливуд-боул», который я получил летом


1933 года, никогда бы не состоялся, если бы не поддержка кон-
цертмейстера и всех ведущих музыкантов Филармонического
оркестра Лос-Анджелеса. Они направили руководству «Голливуд-
боул» следующее послание:
Зная, что вы были на востоке во время двух недавних концертов,
которыми дирижировал Николас Слонимский, направляем вам это
письмо с рекомендацией обратить на него особое внимание и иметь
в виду как выгодного партнера. Он убедительно доказал свою спо-
собность добиваться прекрасных результатов, подготавливая трудные
произведения за сравнительно короткий репетиционный период.
Музыкантам, похоже, нравится играть под его руководством, а слу-
шатели бурно выражают удовольствие от его концертов. Мы рады
поддержать его этим письмом.
Письмо сделало свое дело: меня приняли на испытательный
срок в легендарный «Голливуд-боул» — дирижировать в течение
всего восьминедельного сезона!

140
Я знаю, куда иду. Мой план ясно намечен, развитие его логично. Поста-
райтесь же сделать все возможное и невозможное (франц.).
Вот что я написал по этому поводу жене 21 июля 1933 года:
Вчера вечером на концерт собралась огромная толпа людей, но
некоторые музыканты пытались убедить меня отменить несколько
наиболее авангардных произведений, особенно замечательное «Му-
зыкальное сопровождение к киносцене» ("Begleitungsmusik zu einer
Lichtspielszene") Шёнберга, написанное к воображаемому фильму.
Первый виолончелист сказал, что это самое мерзкое Scheisse141 (он
воспользовался немецким словом), которое он когда-либо слышал.
Еще большие сложности ожидали Увертюру Роя Харриса (которую
я исполнял с Филармоническим оркестром Лос-Анджелеса в про-
шлом декабре). Сегодня утром после репетиции инспектор оркестра
сказал мне, что в своих же интересах я должен убрать вещь Харриса
из программы, так как это «неудачный выбор» для «Голливуд-боул».
Второй скрипач, представитель репертуарного комитета, сказал, что
недавно звонил директору и сообщил ему о снятии произведения
Харриса; он добавил, что я не понесу за это никакой ответственно-
сти ввиду форс-мажорности обстоятельств. Я пошел на радиостан-
цию Кей-Эф-Ай обсудить этот вопрос с Родригесом. Он устроил
страшную бучу в телефонном разговоре с директором, и Увертюра
была восстановлена. Бедный Рой Харрис со своими мыслями о ра-
стущем спросе на его музыку!! На какой планете он живет?

Альфред Херц, бородатый немец, патриарх, давший в 1922 году


серию концертов в «Голливуд-боул», пришел на мою репетицию
«Ионизации», чтобы посмотреть, как я пытаюсь растолковать оза-
даченным ударникам асимметричные ритмы. Не удовлетворив-
шись результатом, я стал сам выстукивать нужный рисунок на
барабане. Херц спросил меня после репетиции, не был ли я про-
фессиональным барабанщиком, и был весьма удивлен, узнав, что
я никогда раньше не играл на барабанах.
Мои голливудские концерты транслировались по радио, и во
время антракта я выступал в эфире. Я получил массу писем
от слушателей: некоторые были за современные произведения,
но большинство выступало против. Отзывы в прессе оставляли
желать лучшего. Передовицы в «Лос-Анджелес тайме» перепол-
нились письмами недовольных слушателей. Их главной мишенью
была «Ионизация». Некое лицо, пытаясь острить, послало мне

141
Дерьмо (нем.).
открытку за подписью Айоны Лотты Банк, где значилось: «Про-
слушав „Ионизацию", мне очень хочется предложить Вам рас-
смотреть мое сочинение, написанное для двух кухонных плит
и одной раковины. Я назвала его „Симфония сотрясения мозга",
в ней изображается распад ирландского картофеля под влиянием
мощного измельчителя».
Плохие отзывы и уход из зала озадаченных и возмущенных
слушателей во время исполнения произведений Айвза, Вареза
и других привели мою карьеру дирижера к бесславной кончине.
Богатенькие вдовушки, спонсировавшие этот сезон в «Голливуд-
боул», заявили, что они прекратят компенсировать финансовый
дефицит зала, если руководство от меня не избавится. Мне за-
платили причитающуюся сумму и не слишком деликатно объяс-
нили, что более в моих услугах не нуждаются. Пошла молва, буд-
то я опасный музыкальный революционер, который обрушивает
безобразный шум на головы завсегдатаев концертных залов, ожи-
дающих услышать прекрасную музыку.
Как изменились времена! В 1930-х годах я был «мучеником
во имя новой музыки» (как выразился Кауэлл в книге про Айв-
за), а уже в 1970-х композиторы, чью гениальность я так упрямо
отстаивал, превратились в любимцев дирижеров и публики. Зу-
бин Мета, дирижер Филармонического оркестра Лос-Анджелеса,
через несколько лет после смерти Вареза открыл один из сезонов
исполнением его «Арканы». Он попросил меня присутствовать на
репетиции, чтобы проверить правильность темпа и динамики. Во
время перерыва ко мне подошел оркестрант, управлявший «льви-
ным ревом». «Г-н Варез,— начал он,— не могли бы вы сказать,
какого именно эффекта вы ожидаете от моего инструмента?» —
«Я не Варез»,— ответил я. «Тогда почему г-н Мета постоянно
консультируется с вами по поводу этого произведения?»
Вспоминаю филиппику Филипа Хэйла против программы
американской музыки, которой я дирижировал в Париже в июне
1931 года. Следовало бы сыграть вещи Артура Фута, Димса Тей-
лора и Лёфлера, писал он. Но кто сегодня может даже вспомнить
эти имена? Согласно решению суда истории, Айвз и Варез ока-
зались правы. Их имена значатся в пантеоне новой музыки, а че-
рез соседство моего имени с их гением я и сам приобрел малую
толику признания.
Глава 12

ПУЭЛЛА

В Калифорнии я получил короткое письмо от жены: «Мете-


орные дожди Леонидов произвели на меня неизгладимое впе-
чатление, так что у меня будет ребенок». Загадочная ссылка на
метеорный поток Леониды, который в ноябре пересек орбиту
Земли, была намеком на мое отчество Леонидович. Я — буду-
щий отец! И внезапно мое всепоглощающее эго утратило свою
весомость, а центром притяжения стало мое воплощение в чу-
жом теле. Я мысленно вычислял степени числа 2, возникаю-
щие при фантастическом митозе для зиготы, в которой была
моя собственная гамета: 1024, 2048, 4096, 8192... Я подгото-
вил объявления, оставив место для точной даты предположи-
тельного месяца— августа— 1933 года. Выбор имени, с со-
гласия жены, пал на Электру для девочки и Леонида для
мальчика.
На Электру меня, возможно, натолкнула книга о яхте Марко-
ни, названной «Elettra» в честь его дочери. Возможно, повлияло
еще кое-что, по крайней мере в том, что касается гласных. Ког-
да Дороти приехала летом 1931 года в Париж, мы нанесли визит
Ванде Ландовской. Она занимала великолепную виллу в Сен-Ле-
ла-Форе, в нескольких километрах от Парижа. Там была дюжи-
на девиц, которые о ней заботились: заплетали косы, приводили
в порядок одежду, готовили еду. Девушки были из разных стран:
слышалась французская, немецкая, русская, польская и англий-
ская речь. Они носили разноцветные одежды, на лице — мини-
мум косметики, общались живо. Можно было легко стать их но-
выми друзьями. И конечно же, все они играли на клавесине. Они
были похожи на аристократических пастушек из пасторалей в
Трианоне времен Марии-Антуанетты142.
Дороти понравилась Ванде. У той был наметан глаз на жен-
скую красоту. "Ой l'avez-vous deniche?" 143 — спросила она.
«Я "deniche" Дороти в Бостоне»,— ответил я. За обедом к нам
присоединились несколько девушек и молодой клавесинист Пат-
нэм Олдрич, который впоследствии похитил одну из девиц Ван-
ды и увез ее в Америку (Ванда его так и не простила). Вскоре
они поженились, и у них родилась дочь Аллегра. Если память
мне не изменяет, имя «Аллегра» слилось с «Элеттра» и через два
года трансформировалось в Электру.
Я написал матери в Париж об ожидаемом событии. В ответ
как из рога изобилия посыпались советы для беременных:
Хорошо, что Дороти продолжает работать. Это обогатит ум тво-
его будущего наследника... Какой формы живот у Дороти? Если он
острый, то будет мальчик, если же круглый, то девочка. Ни в коем
случае нельзя поднимать руки вверх. Она должна ходить медленно
и смотреть только на привлекательные лица и красивые картины.
Когда я носила тебя, я все время смотрела на «Мадонну с розами»144,
и в результате при рождении ты оказался похожим на маленького
Христа... Передай ей очень важный совет: в последний момент,
самый решающий, нельзя откидывать голову назад — наоборот, сле-
дует уронить голову на грудь, иначе возникнут проблемы со щито-