Вы находитесь на странице: 1из 242

Сергей Васильевич Лукьяненко Алекс де Клемешье

Участковый

Дозоры –
Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=7060856
«Участковый : [фантаст. роман] / Сергей Васильевич Лукья-ненко, Алекс де Клемешье»:
АСТ; Москва; 2014
ISBN 978-5-17-085078-5
Аннотация
СССР, Сибирь, 1972-й год. Отделения Дозоров противоборствуют в крупных
областных городах, но как контролировать тысячи километров безбрежной тайги? Здесь,
в глухих дебрях, среди вековых кедров притаилось Зло, непостижимое человеческим
разумом.
В этих диких краях с неведомыми силами договариваются шаманы. Таков закон, и
здесь не самое лучшее место, чтобы основать отделение Ночного Дозора.
Но выбирать не приходится. Деревенский участковый милиционер берется за дело…

Сергей Лукьяненко, Алекс де Клемешье


Участковый
© С.В. Лукьяненко, А. Клемешов, 2014
© ООО «Издательство АСТ», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть
воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая
размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного
использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

***

Часть 1
Превентивные меры

Пролог

Снега обрушились на прошлой неделе. Добротные, высокие дома Светлого Клина так
охотно нахлобучили мохнатые шапки, так надежно укутались одним на всех одеялом, что
отсюда, с Подкатной горки, по отдельности их было и не разглядеть, а само село с верхотуры
напоминало брошенную в сугроб длинную гирлянду. Правда, сияла гирлянда кое-как: там
густо – тут пусто, та лампочка едва-едва светит, а эта, похоже, перегорела. Хоть и не сказать,
что время позднее – просто ложились в селе рано.
Слева, в чаще, гулко треснуло прихваченное морозом дерево. Коротко оглянувшись,
Николай подул на озябшие ладони. И в тот момент, когда облачко пара поднялось над
горстью, почудилось сквозь него движение – будто птица мелькнула во тьме. А может, всего
лишь одна из придавленных мохнами снега еловых лап освободилась от груза, распрямилась
стремительно и бесшумно. Николай замер, прислушался. Встрепенувшись и помотав
головой, снова попытался отогреть дыханием пальцы. Надо же было растяпе рукавицы
забыть! Вот доедет он до Катюхи – а как обнять такими ледышками?
«Ну, передохнул – и вперед!» – скомандовал он себе, перехватил лыжные палки
посподручнее, оттолкнулся. Скользили лыжи неважно, не столько на езду, сколько на ходьбу
по лесу были рассчитаны. Одно радовало – теперь дорога прямая, и всё вниз, вниз с
Подкатной горки.
Катюха, конечно же, дуется. Такой важный для нее вечер, такое ответственное
выступление, а он!.. Эх, если бы не предательски заглохший трактор, если бы не гаражный
сторож Митрич, если бы не… Разумеется, он постарается объяснить Катюхе, и, разумеется,
она поймет. Но так или иначе – а вечер-то испорчен! Должен бы сейчас Колька Крюков
сидеть в клубе села Светлый Клин, смотреть концерт с участием колхозной молодежи,
переживать, не забудет ли Катерина длинный монолог Маргариты из «Дамы с камелиями»…
Не успеть. Эх, кабы не трактор, кабы не сволочной односельчанин Митрич!
Вспыхнувшая над верхушками сосен луна, казалось, расширила путь-дорогу, но еще
дальше отодвинула огоньки в окнах крайних домов. И хорошо, что светит точнехонько в
спину, потому что смотреть на такую луну нет никакой возможности. Так ярко бывает на
передвижных лесопунктах в ночную смену, когда крепят на стволах прожектора в тысячу
свечей, когда таежный воздух белеет и густеет от электрического света, когда тени
сжимаются в крохотные точки и испуганно подрагивают под рев бензопил и трелевочных
тракторов. Впрочем, сейчас тень была, да какая! Протянулась от Колькиных лыж через весь
склон Подкатной горки аж до магазина в центре Светлого Клина. Тень кривлялась в такт
Колькиным шагам, нелепо размахивала гигантскими руками, а вытянутая на добрый десяток
метров голова елозила туда-сюда по далеким ступенькам магазина, будто стучалась в
запертую дверь или намеревалась и вовсе высадить ее тараном.
Хоть и выглядела тень жутковато, Николай улыбнулся: «Не забыть бы рассказать
Катюхе! Это через какое же расстояние я до нее дотягиваюсь!»
Чем меньше оставалось до клуба, тем больше он переживал. Не за себя, не за
предстоящий разговор с обиженной девушкой и даже не за роль, которую она исполняла
сегодня на сцене, – переживал за саму Катю. Каково ей не знать, где он? Каково гадать,
почему он не пришел? Мечется, бедняжка, за кулисами, места не находит. А если концерт
уже кончился – так, может, и плачет в уголке и прислушивается тревожно: не Колькин ли
трактор взрыкивает на улице? А трактор-то… того. Гадский Митрич!
Свет в окнах клуба был, и даже музыка какая-то едва слышно доносилась, но уже шагов
за двадцать Николай понял, что концерт давно окончен: в «лыжном» сугробе обочь крыльца
отсутствовал всякий инвентарь. Значит, зрители уже разошлись-разъехались по домам.
Николай отстегнул ремешки лыж, сграбастал их вместе с палками охапкой, но втыкать в
сугроб не стал, прислонил к стене рядом с окном. Разгоряченное бегом тело щедро отдавало
тепло, пот тек по лицу, от полушубка шел пар. Нельзя в таком виде перед людьми
показываться, некрасиво это. Он снял шапку, отер ею лоб, слизнул капельки над верхней
губой, негнущимися пальцами пригладил мокрые волосы – прихваченные морозом, они вмиг
затвердели.
Сквозь двойное стекло, обрамленное изнутри слоем изморози, были видны
расплывчатые силуэты. Вертясь так и этак, Николай попытался разглядеть тех, кто остался
после концерта. Будучи жителем другого села, он не боялся нарваться на неприятности –
местные парни дружелюбны, по уху зазря не съездят. И тем не менее: никогда не помешает
прояснить расстановку сил.
Лавки, образовывавшие зрительские ряды, были уже сдвинуты к задней стене – обычно
так освобождали место для танцев. Но сегодня цель была иной: в центре зала разместили
несколько столов, включая спущенный со сцены «президиумный», покрытый зеленым
сукном. На столах – тарелки со снедью, пузатый графин с чем-то красным и самовар.
Похоже, артисты решили устроить банкет в честь удачно прошедшего концерта.
Лицом к окну сидел Мишка-гармонист, его верная тальянка примостилась на соседнем
стуле – отдыхала от виртуозно исполненного чардаша, вслушиваясь в такты вальса. Справа
от Мишки сидели трое знакомых парней – какой номер они исполняли на концерте, Николай
не знал. Напротив них, спиной к окну, расположились девчата в народных костюмах.
У «президиумного» стола восседал Петр Красилов, тракторист, хорошо читающий со сцены
стихи Маяковского, – Петр, в отличие от прочих за столом не ел и не пил, с серьезным видом
листал газету. Возле сдвинутых лавок, кружась, обжималась незнакомая парочка – городской
хлыщ в черном костюме и коренастая девица в блестящем «буржуйском» платье. Кто они
такие, можно было только догадываться: возможно, чьи-нибудь родственники, случайно
попавшие на празднество; возможно, высокие гости из района – Катюха говорила, что ждут
кого-то то ли из райкома комсомола, то ли из филармонии. Николай неодобрительно цыкнул
зубом – парочка только делала вид, что танцует, а на деле ни в один такт не попадала.
Музыка стала для них лишь поводом поприжиматься, лица танцоров были неприлично
близко, а руками они беспрестанно елозили по спинам друг друга – срамота! И это
называется – городская интеллигенция! Да если бы кто-нибудь из деревенских себя так
повел – запозорили бы односельчане, безо всяких комсомольских собраний такой выговор
впаяли бы!
Катюхи видно не было. Проведя ладонью по покрывшейся инеем щеке, Николай
переместился к другому окну. Взгляду открылась пустая сцена, рядом – столик с
граммофоном. Возле столика перебирали пластинки завклубом Зина и бригадир мотористов
бензопил Бухаров. Зина, конечно же, планирует поставить липси, а Бухаров требует чего-
нибудь поэнергичнее.
Мороз пробрался под полушубок, и Николаю вдруг захотелось оказаться в натопленном
клубе, выпить стакан чая, а может, и попробовать багряное содержимое пузатого графина.
Вот только повода зайти в клуб не осталось – Катерина явно не стала задерживаться на
банкете.
Если она ушла домой, вызвать ее станет большой проблемой – отец уж больно строгий.
И все же увидеться было необходимо. Не столько даже ради объяснений, сколько для
Катюхиного успокоения – ведь переживает она из-за сегодняшнего Колькиного отсутствия,
сильно переживает! Потому и не в клубе сейчас, не с друзьями-артистами. Скорее всего
сидит расстроенная, сложив руки на коленях, провожает невидящими глазами стрелки часов
на стене своей комнатки… Значит, надо идти.
Николай вернулся к тому окну, возле которого оставил лыжи, кинул завистливый взгляд
на празднующих в тепле – да так и застыл. Натанцевавшаяся парочка как раз возвращалась за
стол. Холеный франт был уверен в себе и предупредителен, золотая оправа узких очков (все
же не из райкома он, видимо, а из филармонии) победно сияла на тонкой переносице,
довольная улыбка растянула бледные губы, изящная, едва ли не женская рука аккуратно
придерживала локоток спутницы. Спутница тоже была явно довольна – блеск в глазах,
раскрасневшиеся щечки, частое от волнения дыхание. Коренастая – ну так что с того?
Местные девушки все чуть-чуть коренасты. Зато красивая. И наверняка талантливая, раз уж
городской франт обратил на нее внимание. И ласковая. Настолько ласковая, что не смогла
дать отпор хлыщу, когда он принялся гладить ее по спине во время танца, послушно
приблизилась в ответ на его движение. А может, свою роль сыграло «буржуйское» платье
сценической Маргариты? Меняется одежда – меняется человек?
«Убью! – думал Николай, леденея под окном. – Убью обоих!»
А больше ни о чем не думалось. Подняв руку, он вцепился зубами в рукав полушубка.
Воняло табаком, солидолом, псиной и потом – Николай вновь принялся потеть, несмотря на
стужу. Горячая дрожь прошлась по телу раз, другой, а вместе с нею накатило что-то еще,
незнакомое, дикое, звериное…
За спиной, закрыв на миг лунный свет, что-то мелькнуло. Рефлекторно обернувшись,
Николай впился взглядом в огромный яркий диск, сияющий над Подкатной горкой. Сморгнув
предательскую слезу, Колька вдруг упал на колени и, кажется, отключился.

Глава 1

Утро участкового оперуполномоченного Денисова начиналось с гимнастики. Правда, за


двадцать пять лет службы комплекс упражнений серьезно подсократился, да и темп стал
более щадящим. Умывание, бритье, плотный, из трех блюд, завтрак. Пятиминутный
променад от дома до работы. Ровно в десять он отпирал дверь милицейского кабинета.
Включал репродуктор и, внимательно слушая последние известия и «Пионерскую зорьку»,
подходил к окну, распахивал настежь и терпеливо ждал, пока помещение проветрится. Зимой
обычно прихватывал в сенцах несколько поленьев и растапливал печку-голландку и только
после этого (в Москве – 7.20, в селе – начало одиннадцатого) отправлялся на обход.
Сегодняшнее утро поначалу мало чем отличалось от прочих. Разве что на кухне
хлопотала одна жена – обычно дочка помогала готовить завтрак, но вчера, видимо,
задержалась с молодежью после концерта, не выспалась и к столу не вышла.
Поленья принялись охотно, зашипела, защелкала смола, потянуло дымком. Наполовину
прикрыв верхнюю печную задвижку, чтобы не выпустить весь жар, Денисов запер кабинет и
отправился вдоль села. Определенной цели у него не было: тут поглядеть, там послушать,
пообщаться, подсказать, при необходимости – сделать внушение. Работа участкового не так
уж и сложна, если изначально подошел к ней с головой. Денисова в селе уважали; может,
потому и не было на участке особых нарушений. Да и как тут забалуешь, если пожилой
милиционер в курсе всего происходящего, если он раньше тебя догадывается, какую
железяку ты собрался спереть в колхозе или кому именно мечтаешь набить морду?
Обычно путь Денисова сперва вел на верхний конец Светлого Клина, оттуда – в обход,
задами, вдоль реки, мимо фермы и рыбацких сараев – он добирался до крайних домов
нижнего конца и аккурат к обеду возвращался в центр села. Однако сегодня длительной
прогулки не случилось. Едва выйдя из милицейского кабинета, участковый мазнул взглядом
по ближайшим домам – и неожиданно зацепился за что-то. За что именно – сначала и не
понял. Райка-продавщица, обслужив первых утренних покупателей, курила в подсобке
сельпо, пыхала дымом в приоткрытую форточку почище иного мужика – но тут уж ничего не
попишешь, профилактические беседы с ней не возымели никакого действия. Возле колхозной
конторы переругивались старик и старуха Агафоновы, но переругивались несерьезно, любя.
Грыз ногти, сидя за баранкой греющегося «виллиса», председательский водитель Витька –
зрелище не самое приятное, но, опять же, преступного умысла в подобном действии нет.
Лишь в третий раз обведя взглядом центральные здания села, Денисов обнаружил
причину своей смутной тревоги: прислоненные к стене клуба, торчали на виду охотничьи
лыжи. Казалось бы – эка невидаль? Лыжи посреди зимы в селе, где даже ребятишки в ясли
на них ездят, – что странного?
Подойдя поближе, Денисов убедился: странно то, что инвентарь явно охотничий –
широкая рабочая поверхность лыж подбита оленьим мехом, на таких по лесу удобно ходить,
а не по деревне кататься. И какой же охотник оставит свое имущество без присмотра?
Участковый огляделся, но хозяина поблизости так и не приметил. Стянув рукавицу, он
провел ладонью по оленьему меху – тот был смерзшийся, стало быть, лыжи простояли долго.
Возможно, всю ночь. Что же, кто-то пришел на них в клуб, примостил здесь – да в клубе и
заночевал? Это вряд ли, поскольку заведующая Зина к вверенному хозяйству относится
трепетно, в свое отсутствие никого внутрь не допускает. Денисов поднялся на крыльцо,
удостоверился в том, что массивный замок на двери заперт, вернулся под окна, еще раз
осмотрелся. На снегу аккурат под окном обнаружилась пара весьма интересных следов, но
как следует разглядеть их Денисов не смог, потому что именно в этот момент его ошпарила
догадка. Пришедший накануне в клуб на лыжах оставил их здесь, потому что с концерта
ушел под ручку с красной девицей. А участковый знал на сей момент лишь одного человека,
готового притащиться через лес из соседнего села, – человека, которого вчера, нервничая и
кусая губы перед выступлением, ждала Катерина.
Денисов натянул рукавицу и бегом припустил к собственному дому. Не обметя на
крыльце валенок, проскочив в два шага сени, он ворвался в заднюю комнату, огляделся.
Прибравшись после завтрака, жена Людмила сидела за столом, изучала «Последнюю
колонку» газеты «Труд».
– Катька тут ишшо? – с порога грозно спросил Денисов.
Людмила, настороженно глядя поверх очков, кивнула.
– Одна?
– Сдурел? – Жена, заметив движение Денисова, поднялась, загородила путь.
Отодвинув ее в сторону, участковый распахнул дверь в спальню дочери.
Катерина не спала, была, к счастью для Денисова, одета и как раз заканчивала застилать
кровать. Появления отца испугалась страшно – в селе Светлый Клин, как и во всех
ближайших селах, не принято врываться в спальни к взрослым дочерям, и если отец
врывается-таки, значит, повод более чем серьезный. А если при этом твой отец –
оперуполномоченный, то предположить можно лишь самое страшное.
Катя, так и не покрыв подушку вышитой салфеткой, осела на постель, едва слышно
выговорила:
– Что с ним?
Денисов, поняв, что выводы он сделал неправильные, смутился, отвернулся, попятился:
– Катюха, выдь на час, вопросы к тебе имеются.
Дочь быстро оправилась, взяла себя в руки, вышла с гордо поднятой головой. Денисов,
по-прежнему в валенках, полушубке и шапке, сидел за столом напротив жены, виновато
смотрел на Катю.
– Ты уж прости, невесть что подумалось… Доброе утречко! Поздно вчера вернулась?
– Папа, давай ближе к делу? Что случилось?
Денисов уперся взглядом в натекшую с валенок лужицу, смущенно кашлянул, со
вздохом вновь поднял глаза на дочь.
– Скажи, а Николай, который Крюков, который из «Светлого Пути», вчера объявлялся?
Катя медленно помотала головой.
– Не объявлялся или ты не знаешь?
– Он… был. Но мы не виделись. Мама, – она повернулась к Людмиле, – мамочка, какая
же я дура!
И тут Катюху прорвало. Кинувшись к сидящей матери, вцепившись в ее колени, она
ревела, как в детстве, причитала, пересказывая вчерашний вечер, свое постыдное поведение,
свои переживания сегодняшней бессонной ночью.
Денисов потел и стеснялся: не должен он был видеть этой сцены, никак не должен!
Дочка не ему доверяется, матери, а он тут лишний, он обязан уйти, а как уйдешь, если в
курсе таких событий надо быть обязательно? Наконец в сбивчивой речи девушки
послышалось важное.
– Стоп! Что за Макарский?
Катюха обернула к нему заплаканное лицо, всхлипнула.
– Я же говорю – из областной филармонии!
– В очках который? И что он?
– Я же говорю – весь вечер меня обхаживал, в город звал, место в театре обещал,
общежитие…
– А ты?
– А я – дура! – Девушка вновь принялась всхлипывать. – Колька так и не приехал – ну, я
и разозлилась! Подыгрывать стала, увлеклась…
– И где он ночевал?
– Кто?
– Макарский!
– Точно сдурел! – покачала головой Людмила.
– Да я почем знаю, где он ночевал? – раздосадованно произнесла Катя. – Я как из клуба
вышла – сразу Колькины лыжи узнала. Значит, он был… и видел… меня с этим!
Катерина снова зарыдала, уткнувшись в колени матери. Людмила посмотрела на мужа,
тот вопросительно округлил глаза, указал подбородком на дочь, пожал плечами – дескать, что
происходит? Жена тихонько развела руками – дескать, что ж тут непонятного?
Не баловство, значит. Значит, любовь…
Это было плохо, это было не передать как плохо! И дело вовсе не в том, что рановато
дочери о таких вещах думать – думать-то как раз самая пора. Но с кем?! Пусть бы в Петьку
Красилова влюбилась – хороший парень, хоть и делает вид, что умный слишком. Или
Мишка-гармонист – хоть и раздолбай временами, но тоже не самый худший кандидат.
А Николай Крюков… Николай – это очень, очень плохо.
Денисов поднялся, переступил валенками в луже.
– В кабинете буду, – буркнул, ни к кому конкретно не обращаясь.
Наверное, как раз сегодня непременно нужно было совершить обход, узнать, где
провели ночь Крюков и Макарский, где они сейчас. Вдруг беспокойство дочери оправданно?
Вдруг один из них, а то и оба валяются где-нибудь за рыбацкими сараями с пробитыми
головами или ножевыми ранениями? Однако почему-то Денисов был уверен, что основные
события произойдут нынче не на окраине села, не на задах Светлого Клина. К тому же, не
доходя до кабинета, он увидел Макарского. Представитель областной филармонии визгливо
скандалил возле колхозной конторы. Участковый подошел, сурово глянул на ссорящихся.
– Ну? – коротко спросил у председателя.
– Доброе утро, Федор Кузьмич! Полюбуйся! – Председатель развел руками.
– В чем дело, гражданин?
– Официально заявляю! – петушился Макарский. – Меня обманом заманили в эту дыру,
а теперь не хотят выпускать!
– Переведи! – попросил Денисов председателя.
Тот вздохнул.
– Вчера товарищ прибыл в колхоз с целью посетить концерт сельской молодежи. Теперь
товарищ желает вернуться обратно и высказывает свое недовольство тем фактом, что
рейсовый автобус пойдет в район только через три часа.
– Я, между прочим, свой законный выходной трачу! – встрял возмущенный
Макарский. – Мне что обещали?
– А что вам обещали? – заинтересовался участковый.
– Мне обещали удобство, комфорт и кучу талантливых самородков! И что я получил?
Бездарную деревенскую самодеятельность, невыносимый холод, жесткий топчан и
отсутствие транспорта! Вы это называете комфортом?
– Тихо-тихо-тихо! – выставил ладони Денисов. – Успокойтесь. Бездарную, значит?
Семен, отправил бы ты его с Витькой своим, а?
Председатель изумленно вытаращился:
– Да как же?..
– Ничего, пешком нынче походишь. Отправь-отправь! Вони на селе меньше станет.
Лицо Макарского перекосилось, но возмущение не вылилось в визгливый протест –
таким тоном произнес участковый последнюю фразу, таким взглядом одарил городского, что
отбил у того всякую охоту продолжать перепалку.
А Денисов уже повернулся спиной, уже неторопливо шествовал к милицейскому
кабинету.
– Ишь ты! – качал головой. – Бездарная самодеятельность…
Ему, присутствовавшему вчера от и до, концерт очень понравился. И, конечно же,
больше всего понравилась сцена из «Дамы с камелиями» – родная дочь разговаривала и вела
себя как-то по-заграничному, превратившись из вчерашней деревенской школьницы в
незнакомую, зрелую и умудренную опытом женщину. «Как в кино!» – шептала ему в ухо
Людмила, и он был с нею абсолютно согласен.
– Вчера, значит, горы золотые Катьке сулил, а нынче – вона как…
Денисов обмел на крылечке валенки куцым веником, отпер и тут же плотно прикрыл за
собою дверь, разделся в крохотных сенцах, переобулся в удобные разношенные туфли.
Валенки внес в комнату, приткнул на просушку к голландке. Присев на корточки, отворил
дверцу-заслонку, пошерудил кочергой горящие поленья. Выпрямился, обвел взглядом
кабинет – массивный стул, простой стол с выдвижным ящиком, сейф в углу, карта района на
оштукатуренной стене. «Голая», без абажура, лампочка под потолком. Аккурат под лампой –
табурет для посетителей. Что уж говорить? Неуютный кабинет. Вроде ничего такого
неприятного или угрожающего – но оказаться на табурете под лампой панически боялись все
в селе. Может, не в обстановке дело, а в энергии, которая скопилась здесь за двадцать пять
лет службы?
Участковый стал посреди комнаты и, вперив мрачный взор в закоптившийся потолок,
произнес в пространство:
– Ну? Давайте! Начинайте уже.
Предчувствия не обманули: в окно донесся остервенелый лай. Уперев кулаки в
низенький подоконник, Денисов выглянул на улицу. Казалось, все собаки Светлого Клина
разом сошли с ума. К центру села приближался трактор Петра Красилова – гусеничный «ДТ-
75» с экскаваторным ковшом и косым ножом для уборки снега. Зимой в обязанности Петра
входило расчищать единственную дорогу в район. Участковый бросил взгляд на наручные
часы – половина двенадцатого. Тридцать пять километров туда, тридцать пять обратно –
слишком мало времени прошло, чтобы медлительной «дэтэшке» успеть доехать до районного
центра и вернуться обратно. Стало быть, по дороге что-то стряслось. Вокруг трактора
бесновалась свора – рыча, визгливо тявкая, захлебываясь лаем, яростно бросаясь на траки и
испуганно поджимая хвосты, все местные собаки преследовали машину.
– Едрить твою редиску! – озадаченно выругался Денисов и побежал на крыльцо.
Очень медленно, осторожно, явно стараясь не подавить собак, Красилов повернул к
кабинету милиции, остановился, не доезжая пары шагов до обледеневшего колодезного
сруба.
– Что там? – ежась от холода, попытался перекричать свору участковый.
Выбравшись из кабины на гусеницу и не решаясь спрыгнуть на снег, Красилов коротко
ответил:
– Труп!
Денисова бросило в жар. Неужто не зря Катерина рыдала?
– Николай?
– Какой Николай? – удивился тракторист. – Волк! Вон, в ковше лежит.
От сердца отлегло, Денисов выдохнул. Понятно, почему псы ополоумели. Непонятно,
зачем Петька в село волка приволок.
– Ну? – требовательно выкрикнул участковый.
– Странный труп, Федор Кузьмич!
– Ты давай, что ли, приземляйся! В кабинете жду.
– И не посмотрите?
– Посмотрю, когда эти выдохнутся. А пока ты мне на словах опишешь. Пробирайся, тут
же оглохнуть можно!
Петр вошел через пару минут, скромно замер у двери, вертя в руках кроличий треух.
– Там это, – мотнул лохматой головой в сторону улицы, – народ собирается.
– А что ж ты хотел? Такое представление устроил! Проходи, присаживайся.
– Да я лучше тут! – испуганно глянув на табурет, отказался молодой тракторист.
– Ну, тогда давай по существу.
– По существу – вот: осуществляя плановую уборку снега…
Денисов замахал руками, поморщился.
– Своими словами! Ты же не доклад на пленуме читаешь!
– Короче, где-то в девять тридцать я поднялся на Подкатную горку, а там – труп. Прям
посередь дороги!
– Да ну? Прям посередь? И что?
– Я остановился, осмотрелся – крови нет! Думаю, ну, может, он от старости помер или
на морозе околел. У меня знакомый в районе, он чучела делает. Думаю, отвезу ему. А что?
Раз крови нет – значит не подстрелили. Раз не подстрелили – значит шкура цела.
– И что? Цела шкура?
– Какое там! – возбужденно замахал треухом Красилов. – Горло вдрызг разодрано!
– Вдрызг? А крови нет?
– Так вот и я о том же! Ни вокруг, ни под ним! А самое странное, – Петька понизил
голос, – что рана светлая!
Денисов встал из-за стола, прошелся по кабинету, сцепив руки за спиной. Ему не надо
было объяснять, что значит светлая рана при отсутствии крови – сотню раз видел, как свиней
режут.
– Следы?
Петька отрицательно помотал головой:
– Под утро снежок, конечно, прошел, но не такой сильный, чтобы все завалить. Волчьи
следы есть, да поди разбери – его или другой зверюги?
– Стало быть, убили его в другом месте, – раздумчиво проговорил участковый, –
выпустили всю кровь, а потом вывезли и подбросили на Подкатную горку. Так?
Красилов отчаянно замотал головой.
– Ну?
– Вот смотрите: например, я убил волка. – Петька рубанул треухом воздух. – Как я его
убил? Зубами горло перегрыз, что ли? Ну, пусть зубами. Это же браконьерство получается?
Ведь если самозащита – то чего бы скрывать? Хорошо, теперь мне надо отвести от себя
подозрение, избавиться от трупа. Я гружу волка в машину – в багажник, если она легковая,
или в кузов, если грузовик. Вряд ли на сиденье рядом с собой положу, неприятно это, так?
Теперь приехал я на место, выхожу из машины, открываю кузов или багажник, так?
Денисов заулыбался, поняв, к чему клонит тракторист.
– Не так, Петька, не так. Если бы ты вышел из машины – оставил бы следы. А следов
нет, верно? Молодец! Тебе точно нужно в школу милиции поступать, хороший следователь
может из тебя получиться. Только ошибку ты все же допустил: зачем забрал волка с места?
Первое заглавное правило – ничего не трогать до приезда криминалиста.
– Ага, конечно! – обиделся Красилов. – А поехал бы кто да увидел? Это я такой
сознательный, вам улику привез, другой бы мог, не задумавшись, домой забрать и друзьям
как трофей демонстрировать!
– Тоже верно, – кивнул участковый. – Хвалю за сознательность! Ну, угомонились они
там?
Собаки действительно притихли. Устав брехать да наскакивать на ковш, попадали в
снег. Дышали тяжело, подрагивали настороженно, но по родным дворам разбредаться не
спешили. На смену им пришли люди – человек пятнадцать односельчан, включая
председателя, столпилось возле трактора. Денисов открыл сейф, достал казенный
фотоаппарат в кожаном футляре и планшет с блокнотом.
– Пойдем, Петька, займемся описанием…
– А я, знаете, Федор Кузьмич… – Красилов смущенно потер нос. – Ну, когда собаки в
селе взбеленились, знаете, что подумал?
– Ну?
– Что это оборотень! Глупость, правда?
Денисов внимательно на него посмотрел.
– Конечно, глупость. Оборотень после смерти обратно в человека превратился бы.

***

Разумеется, волк оказался обычным волком. А вот рана его – далеко не обычной. Горло
было не перерезано, не проткнуто, а именно разорвано, но кто из обитателей здешних лесов
мог оставить такую рану – не сказал бы даже самый бывалый охотник.
Денисов делал записи в блокноте и все больше мрачнел. Почему-то докладывать о
случившемся в район не хотелось совершенно.
К часу – участковый видел в окно – вернулся отвозивший Макарского Витька, но
вернулся не один: с заднего сиденья «виллиса» выбрался молодой человек в дорогом пальто,
зашел вслед за шофером в контору.
«Ну и слава Богу! – облегченно подумал Денисов, угадав, что за посетитель у
председателя. – Стало быть, само разрешится».
Впрочем, догадка его была верна лишь отчасти.
Минут через десять в дверь кабинета постучали.
– Федор Кузьмич, ты тут? – вежливо осведомился председатель. – Тут товарищ из
райкома партии побеседовать с тобою хочет. Найдешь время?
– Здравствуйте, здравствуйте! – радушно улыбнулся Денисов, поднимаясь из-за стола и
протягивая ладонь для рукопожатия. – Участковый оперуполномоченный лейтенант Денисов.
Очень рад, очень рад!
– Угорь Евгений Юрьевич, – представился молодой человек.
– Располагайтесь! Разденетесь? У меня тут тепло. Впервые у нас?
«Товарищ из райкома», казалось, был несколько огорошен благодушным квохтаньем
пожилого милиционера. Пальто послушно снял, оставшись в светлом костюме хорошей
шерсти. «Тонковата одежка! – отметил Денисов. – Хоть и шерстяная, а нашим морозам не
помеха. Впрочем, ежели его всюду на машинах доставляют…»
– Семен Семеныч, ты гостя нашей водой уже поил? Нет? Непорядок! Вам, Евгений
Юрьевич, непременно следует попробовать нашу колодезную воду! Хоть чай был бы сейчас
более уместен, но поверьте – вы не пожалеете! Семен Семеныч, дорогой, не в службу, а в
дружбу – ведерко в сенях стоит, принеси свеженькой!
Председатель, и сам немного оторопевший от многословности участкового, вышел в
сени, загремел ведром. Проводив его взглядами, оба шагнули в Сумрак.
Время ощутимо замедлилось, звуки сделались глухими и протяжными. В окошко было
видно, как размытая фигура председателя плавно скользит к колодезному срубу.
– Угорь Евгений Юрьевич, – снова представился гость. – Иной, Светлый, руководитель
районного Ночного Дозора.
– Третий ранг – и руководитель? – усмехнулся участковый.
Приезжий смутился.
– Туше! – с достоинством кивнул он. – Руководитель я, получается, сам себе. Месяц
назад назначен на должность переводом из области. Активный состав – один сотрудник,
оперативный резерв – ноль целых ноль десятых… Федор Кузьмич, я тут, конечно, по другому
делу, но и этого вопроса был намерен коснуться, так что лучше сразу. Федор Кузьмич,
пойдете в Дозор?
– Расширяетесь, значит?
Дозорный неопределенно пожал плечами.
Денисов отошел к окну, уперся кулаками в подоконник. Председатель едва-едва одолел
расстояние до колодца, Райка-продавщица на крыльце сельпо душераздирающе-бесконечно
зевала, снег пошел – вернее, пара-тройка снежинок повисла за стеклом почти без движения.
– Вам нужно подумать? – осторожно спросил Светлый маг.
– Да что тут думать? – Денисов отлип от окна, вернулся за стол. – Нечего думать.
Извините, Евгений Юрьич, не мое это.
– Почему – не ваше? – удивился Угорь. – Вы четверть века занимаетесь охраной
порядка как сотрудник милиции, по сути, я не предлагаю вам ничего нового. Но вы –
Светлый Иной, вы могли бы принести гораздо больше пользы в этом качестве!
С улицы послышался тоскливый протяжный скрип – Семен принялся раскручивать
колодезный ворот, опуская ведро.
– Гораздо? Гораздо больше? – переспросил Денисов. – И какой же пользы? Что –
Темные активизировались?
– Да нет, – пожал плечами маг, – создание районного отделения Ночного Дозора – это
мера, скорее, превентивная… м-м… профилактическая.
– Я знаю, что означает «превентивно», спасибо. Ну, в таком разрезе я и вовсе не вижу
смысла. Здесь я на своем месте, занимаюсь реальными делами. Что предлагаете вы – сидеть в
кабинете, вести учет знахаркам и ведуньям?
Давненько Денисов не ходил в Сумрак, забыл, что не стоит здесь проявлять эмоции.
Чем больше волнуешься, возмущаешься, злишься – тем активнее он сосет твои силы.
Участковый отдышался, привел в порядок сердцебиение, продолжил спокойно:
– Думаете, вы первый, кто предлагает мне вступить в Дозор? Ну-у, энто вы ошибаетесь.
Сразу после войны, как только вернулся сюда, в тот же день предложение и поступило.
И аргументы такие же – профилактика. Дескать, время тяжелое, жители ослаблены, мало ли
какая нечисть забредет? И знаете, Евгений Юрьич, я ведь и впрямь задумался! Дали мне
брошюрку агитационную… Сейчас, наверное, таких не печатают? А там все так правильно
написано было, такими словами!.. Ну, нас, фронтовиков, знали чем зацепить. – Денисов
усмехнулся. – Попросил я дополнительные материалы – и про иерархию, и про историю, и
про Договор… Почитал, покумекал, а как явились ко мне за ответом, спрашиваю: «Вот, к
примеру, товарищи дорогие, такая ситуация – вампир на моих глазах сосет кровь…»
Угорь вздрогнул, и это не укрылось от взгляда Денисова. Усмехнувшись, он продолжил:
– «…Как в такой ситуации должен поступить я-дозорный?» Мне отвечают – дескать,
следует проверить регистрацию, лицензию… Я им: «Тоись, ежельше с документами у
кровососа все в порядке – я пройду мимо, отпущу убийцу?» Они мне – да, так положено.
«А ежели, – говорю, – остановлю его, то сам стану нарушителем?» Ответ положительный.
И тут я заявляю: «А вот если я наткнусь на такую ситуацию, будучи не дозорным, а обычным
милиционером, я имею полное право вурдалака шлепнуть! Верно? Ну и зачем тогда мне энти
ваши Дозоры?»
– Вы описали примитивную, надуманную ситуацию, – медленно проговорил маг. – Будь
вы обычным человеком, вы просто не увидели бы ни вампира, ни его жертву. К тому же
вампиры – низшая каста. Куда большее зло исходит от тех, кто посильнее, а с ними вы едва
ли справитесь при помощи табельного оружия.
Скрип колодезного ворота достиг самой пронзительной ноты.
– И много таких в нашем районе? – Денисов скривился – то ли от сарказма, то ли от
невыносимости скрипа. – Я понимаю, вы тут человек новый, вам кругом нужно быть… э-э…
профилактически внимательным. Но мне-то, старожилу, поверьте – Темных сколь-нибудь
серьезного уровня здесь нет.
– А появятся? Сможете защититься без помощи Дозора? Раз вы не сотрудник – вам
нельзя пользоваться Силой. Справитесь?
– До сих пор справлялись как-то. Бог даст – не появятся здесь монстры.
– Ну-ну… – Угорь был ужасно недоволен разговором, раздосадован упертостью
старика. – А я вот почитал тут материалы – лет двадцать назад объявилась в соседнем районе
банда Темных. Помните?
– Помню.
– Нейтрализовали-то ее не без помощи магов, правда? Ладно, что уж говорить…
– Действительно, – качнул головой участковый, и в этот момент прекратился скрип
ворота; оба облегченно выдохнули. – Вы говорили, что пришли по другому вопросу?
– Н-да, – заторопился вдруг дозорный. – Тут вот какое дело… Прямо в тему вашей
истории! – Он откашлялся в кулак. – На прошлой неделе я выдал элементарную лицензию…
Не смотрите на меня так! Да, выдал лицензию! Лотерею не я придумал! По правилам, бескуд
должен был зарегистрироваться…
– Бе-ескуд? – всплеснув руками, протянул Денисов; задумавшись, округлил рот,
посидел так несколько секунд, встрепенулся: – Откель же вы его взяли?
– Из Туркмении. Ну, то есть мы-то его не взяли, он сам приехал. Молодой педагог из
Ашхабада, в прошлом году окончил тамошний университет, попал в наши края по
распределению, работает в соседнем районе учителем химии. Учитель-то он, говорят,
неплохой, но… Ладно, что уж воздух сотрясать! В общем, у элементарной лицензии
ограниченный срок действия. Собственно, вчера он заканчивался, но на регистрацию никто
так и не явился.
– И?..
– Я поехал проверить жертву, но ее… его на месте не оказалось. Вчера вечером он
отправился в Светлый Клин, с тех пор его никто не видел.
– Фамилия? – холодея, спросил Денисов.
– Крюков Николай, пятидесятого года рождения. Знакомы?
– Угу, – буркнул участковый. – Жених моей дочери.
– Что… Как?!
– Вот так, мил-человек… простите – Иной.
– Но ведь он…
– Да знаю, знаю. Я против, но девке-то не объяснишь! Эх… Столько парней в селе, а
она… Постойте! – Денисов даже привстал. – Тоись вы, зная, что он потенциальный Иной,
выдали на него лицензию? – Плюхнулся обратно. – Энто как же?
Законопослушным вампирам, бескудам и прочей кровососущей нечисти, которая чтит
Договор и не нарушает установленных правил, периодически полагался вот такой бонус –
живая человеческая жертва. Против природы не попрешь, и донорская кровь, а также кровь
диких животных и домашнего скота не может полностью заменить «натурпродукт». Уж как
только Ночной Дозор ни пытался добиться повсеместного сокращения или полного запрета
лотереи, но Договор есть Договор, и посему Светлые вынуждены были регулярно давать
«добро» – подписывать лицензии на конкретную жертву для конкретного охотника. Имя
жертвы выпадало случайно из общего списка людей, проживающих на территории районных
Дозоров. В список не могли быть включены дети до двенадцати лет, беременные женщины,
родственники Иных первого порядка – родители, братья-сестры и так далее, плюс, конечно
же, сами Иные – как уже сформировавшиеся, так и потенциальные. И вдруг в их число
каким-то образом попадает Колька. Невероятно!
– Федор Кузьмич, вот вы лично как давно знаете, что собой представляет Крюков?
А кому вы об этом сообщили? Вот то-то! В районе не было Дозора, информация о
выявленных потенциальных Иных в областное управление поступала нерегулярно, от случая
к случаю. В наших списках Крюков значился как обычный человек. И только когда уже
выпал жребий…
– Ах, голова! Вот энто голова! Энто ж не голова, а прям… – Восторженно сжав кулак,
Денисов весомо потряс им, подбирая слова. – Прям башка! Значится, выпадает жребий, ты
проверяешь и обнаруживаешь, что жертва – будущий Иной. Причем скорее всего с
вероятностью процентов девяносто – Темный Иной. С одной стороны, лотерею надо бы
переиграть. Так? С другой стороны – зачем в районе лишние проблемы? Отделения тут у
Темных нету, тоись, может статься, они про Крюкова имеют ту же информацию, что и твой
областной Дозор. Ну, вроде как он – обычный человек. Зачем же переубеждать их и
переигрывать лотерею? Нужен тебе ишшо один Темный на территории? Конечно, нет! Ну,
так пусть одна нечисть у-кон-тра-пупит другую – и дело с концом! – Трудное слово сельский
участковый произнес по слогам. – Зачем ждать подлянки из-за угла, когда можно ее
устранить загодя? Правильно я говорю? Молодец!
Угорь даже покраснел от удовольствия. «Не понял!» – тоскливо констатировал Денисов.
– Тут ить ишшо вопрос – как устранить? – продолжил он. – Вот ежели бы по лицензии
приехал вампир – он Силу-то в Николае почувствовал бы, доложил в Дневной Дозор, а уж
там приложили бы максимум усилий, чтобы привлечь Крюкова на свою сторону. Бескуд –
энто же другой коленкор! У бескуда во время охоты вообще мозги выносит… Молодец! Этак
ловко чужими руками потенциальную угрозу ликвидировать! Превентивная мера… –
Денисов встал, прошелся по кабинету, заложив руки за спину. – На фронте энто называлось
«упреждающий удар». Вот только упреждающий – он бывает в ответ на какое-то действие
врага, планируемое или едва начатое. Если же с той стороны нет никакого движения,
никакого намека на атаку, такой удар – провокация, а не превентивная мера. Жил-был Колька
Крюков, хороший тракторист, веселый парень, влюбленный в дочку деревенского
участкового… А потом пришел… р-руководитель Светлых – и пустил парня на корм. М-м?..
Хорошо вышло?
Угорь сидел потупившись, изучал собственные ботинки.
– Ты погляди в окошко-то! Здешняя жизнь – она медленная, плавная, будто ты за ней из
Сумрака наблюдаешь. Здесь не качает вправо-влево, здесь если и появляются маги, то такие
слабенькие, что могут всю жизнь прожить, не осознав своих отличий. Здесь Темная
старушка-знахарка может быть уверена, что лечит травами, а влияние Светлой
целительницы – на уровне обычного убеждения. Ты вот упреждающий удар нанес –
полегчало? Сделал счастливым человечество? Может, моя дочка от счастья разрыдается, а я
ей вторить стану?
– Не ошибается тот, кто сиднем сидит! – угрюмо проговорил дозорный.
– Ну? Хороши же у тебя ошибочки, Светлый!
– А я не о себе! – Угорь поднял голову, прямо посмотрел Денисову в глаза. – Этот
бескуд мог еще лет сто спокойно учить детей химии в соседнем районе или вернуться и жить
в своей Туркмении, пачками жрать людей по лицензии – и ничего! Я выдернул его с
насиженного места, заставил прийти на незнакомую территорию – и он тут же допустил
оплошность. Он не зарегистрировался, а это приравнивается к преступлению. Теперь я имею
полное право… применить санкции.
– Я и говорю – провокация. Ты думаешь, ответа не последует?
– Посмотрим! Минутку!
Угорь вынырнул из Сумрака – только для того, чтобы «усыпить» вошедшего в кабинет
председателя. Тот с блаженной улыбкой подвинул освободившийся табурет к голландке,
открыл дверцу, зачарованно уставился на огонь. Следом из Сумрака вышел и Денисов –
спешить теперь было некуда, а разговаривать проще в реальном мире.
– Ты давно ли в Дозоре, р-руководитель? – тихо спросил участковый.
– Пять лет. Начинал оперативником в областном отделе.
– Боевой маг, стало быть? Ну-ну…
– А что? – вскинулся Угорь.
– Да боевые маги по части интриг… ты только не обижайся, Евгений Юрьич! –
Денисов и сам не заметил, когда и как перешел на «ты». – По части интриг боевые маги
всегда были в проигрышном положении. Вот ты бескуда искать собрался – а не было тут
бескуда! Вампир был.
– Как?!
– Больше скажу – молодая вампирша. Только Крюкова она не тронула.
– Откуда вы знаете? Вы ее видели?
– Саму – нет, а жертву ее – видел. И тебе бы показал, да только труп мы уже сожгли, а
фотографии еще не готовы.
– Убийство без лицензии?
– Убийство, да. Только не человека – волка. Не карается. По вашим законам – не
карается. Я бы мог привлечь ее за браконьерство, но ведь отбрешется, скажет, что
самозащита была. Ведь не из ружья же убила, не ножом – голыми руками.
– Ничего не понимаю! – Дозорный помотал головой.
– Я думаю, раскусили твою игру, Евгений Юрьич. Прознали про то, что Колька может
вырасти в полноценного Иного. Может, бескуд приехал к Крюкову, да что-то почуял и не стал
трогать, сообщил кому следует. А может, в ориентировках Дневного Дозора он уже давно
числился потенциальным Иным – отделения-то у них тут нету, энто верно, но сведения им
местные Темные могут поставлять на общественных началах, прямиком в областной центр.
– Она… вампирша сейчас в селе?
– Скорее всего в районе. А поскольку на вверенной тебе территории
зарегистрированных Темных такого уровня нет – значит, ждет авиарейса до области.
– Федор Кузьмич, мне срочно нужно туда попасть!
Участковый развел руками:
– Рейсовый автобус через час. Хочешь скорее – буди председателя.
– Вы должны поехать со мной!
– Должен? – Денисов изогнул бровь.
– Помогите мне! Во-первых, вы ее знаете…
– Я? – изумился участковый. – Да откуда же?
– Вы сами только что говорили – не вампир, а вампирша, молодая…
– А… – Денисов махнул рукой. – Так энто косвенные данные. Бескуд высасывает всю
жидкость, включая лимфу и семя, – но волк не превратился в мумию. Энто раз. Рядом с
трупом волка никаких следов не обнаружилось – значит, оборачивалась нетопырем и
нападала с воздуха. Энто два. А вот рядом с тем местом, где предположительно появился
Крюков, я обнаружил пару интересных следов – женские сапожки на высоком тонком
каблуке.
– Почему вы думаете, что эти следы – не местных модниц?
– Агентура, – пожал плечами участковый. – Имея дочь и жену, можно многое узнать о
привезенном в магазин товаре, о приобретениях тех, кто съездил в район… Нет, здешние
красавицы даже на концерт придут в валенках – пусть не так нарядно, зато пальцы не
отморозишь. Ну, что ж… давай съездим в город. Ты только не думай, что я…
– Да понял, понял! – раздраженно перебил дозорный. – Едете, чтобы
проконтролировать – чтобы я дров не наломал, так?
– Верно мыслишь, р-руководитель! – улыбнулся Денисов, но тут же помрачнел. –
А ишшо потому еду, что понятия не имею, куда делся Крюков.

***

Полтора часа спустя, вдоволь наслушавшись претензий от горячего парня Витьки,


председательского водителя, второй раз за день провожающего гостей в район, пожилой
милиционер и молодой дозорный вошли в здание аэровокзала.
Вампиршу Денисов вычислил сразу же, не входя в Сумрак: сидела в крохотном зале
ожидания, болтала ножкой в обтягивающем сапожке тонкой кожи. Молодая, симпатичная.
Спокойная абсолютно.
Зато заволновался Угорь – в углу расположилась компания туристов, ожидающих рейса:
несколько молодых людей и девушек с кучей палаток и баулов со спальниками. Похоже, даже
семейные пары среди них были. А один парень лет тридцати был с ребенком – наверняка
сыном. И вот этот самый отец был Темным магом. Куда более опасным, чем вампирша.
Денисов с дозорным не спеша подошли к девушке, участковый, кряхтя, уселся
напротив.
– Я извиняюсь, гражданочка, ваша обувь, случайно, не с подогревом будет? Если нет –
то какой же это терморегуляцией нужно обладать, чтобы ночью, в самый лютый мороз, на
нашей Подкатной горке не околеть?
– Здравствуй, хитрый дедушка! – Вампирша улыбнулась, иронично выгнув бровь. –
Я думала, ты меня раньше отыщешь!
– Да я и не искал! – комично замахал руками Денисов. – С чего бы мне тебя искать?
Разве нарушила что-то? В селе все живы-здоровы… Или ошибаюсь?
– Живы, живы, – не переставая улыбаться, кивнула девушка. – Не знаю, здоровы ли, но
живы.
– Вот и я говорю – законопослушная гражданка! Но другое ведомство мне почему-то не
верит.
– Как грустно! – надула губки вампирша, переводя взгляд на дозорного. – Сейчас день,
Светлый, сейчас не твое время нести службу!
– Ваше имя! – потребовал маг.
– Анюта. – Она показала ослепительно-белые зубки. – Мельникова Анна, Дневной
Дозор.
– Почему не зарегистрировались по прибытии в район? – нахмурился Угорь, уже почуяв
неудачу.
– Оперативное задание, специальные полномочия. А что, какие-то претензии?
Темный маг, разумеется, с самого начала следивший за разговором, сказал пару слов
попутчикам – видимо, попросил последить за сыном. Поднялся, потряс кистью правой руки
и медленно направился к Анне, стал за ее спиной.
– Какие-то проблемы? – в тон ее вопросу мурлыкнул он.
Угорь завороженно уставился на его правую руку. Денисов не заходил в Сумрак,
поэтому не мог видеть, что там происходит в ладони Темного, но по всему выходило, что
ничего хорошего: Светлый дозорный напрягся.
– Что вы, что вы! – вновь замахал руками милиционер. – Энто наши местные тараканы,
не обращайте внимания, отдыхайте, ожидайте посадки!
– Он мне грубит? – удивленно уточнил Темный у вампирши.
– Этот хитрый дедушка? Он никогда не грубит.
– Может, мне попросить их удалиться?
– Зачем? Мы мило беседуем…
– Ну, как скажешь. Если понадобится помощь – зови!
Вампирша развернулась к Темному всем корпусом, вытаращила глаза, прыснула в
неожиданном приступе веселья.
– Тебя?! Тебя звать? Смеешься? Это же Светлый Клин! Если мне, не дай Тьма и Свет,
понадобится помощь – я даже пикнуть не успею!
Буркнув извинения, Темный ретировался, оставив дозорного в изрядном удивлении, а
участкового – в искреннем смущении.
– Так что ты хотел знать, Светлый? – На руководителя районного отделения Ночного
Дозора девушка даже не смотрела, а вот Денисова разглядывала с интересом.
– Раз ты сама заговорила об оперативном задании… не просветишь нас, м-м?..
– Сотрудничество? – Вампирша захлопала в ладоши. – Мне премия будет полагаться?
За вредность?
– А как же! – улыбнулся в ответ Денисов. – Лично в колхозе выхлопочу!
– Издеваешься, да? – надула губки. – Ну и ладно! Все равно ничего секретного за
душой не имею, так что и проболтаться не жалко. Жил в соседнем от тебя колхозе парень
Колька…
– Ты предысторию-то того, пропусти! – разрешил Денисов.
– Как скажешь, хитрый дедушка! – Девушка покорно сложила ладошки. – Ну, ты и сам
знаешь, как ловко решил подставить Николая под клыки дозорный. За что? Только потому,
что тот мог однажды стать Иным не того оттенка? Как это жестоко! Ведь у парня только-
только личная жизнь начала складываться, невеста такая чудесная…
– Без подробностей, пожалуйста, красавица!
– Да как же без подробностей, если в них весь смысл? Не мне вам рассказывать, что
первый шаг в Сумрак чаще всего происходит в минуту предельного выплеска эмоций –
волнения, радости, страха. От того, с каким настроением потенциальный Иной сделает этот
шаг, зависит – Темным он станет или Светлым. Вот ты как будущий тесть какой цвет
предпочел бы?
– Как будущий тесть я предпочел бы, чтобы муж Катерины был обычным человеком.
– Ну, тут тебе не свезло! – Вампирша огорченно покачала головой. – В общем, парня
надо было спасать, но спасать с выгодой для себя.
– И вы подослали Макарского, чтобы он на глазах у Николая соблазнил его невесту, м-
м?.. Ну, чтоб уж наверняка, чтоб уж никакого, даже самого завалящего шанса стать Светлым
у парня не осталось.
– Точно! – обрадовалась Анна.
– Хорошо. А ты-то для чего к нам поперлась?
– Проконтролировать.
– То есть, если бы Крюков ини-циа-лизировался как Светлый, ты бы его тут же и
употребила?
– Ага! – Вампирша аж облизнулась.
– Стало быть, все же Темный…
– Догадался, да?
– Окажись он Светлым, тебе не понадобился бы волк.
– Верно! – Вампирша поморщилась. – Все утро псиной воняю!
– Вот видишь, Евгений Юрьич? – обернулся к магу Денисов. – Обыгрывают тебя
Темные по части интриг. А вообще – вы друг друга стоите. Не противно тебе? Ладно…
Николая просветила?
– А смысл?
– Родился новый Темный – у вас же праздник должен быть, нет?
– Да это у тебя должен быть праздник! Радуйся, хитрый дедушка – он в таком
бешенстве был, такой негатив выпустил!.. У меня аж дух захватило, когда я увидела, сколько
Силы выплеснулось зазря! Пустой он теперь, надолго пустой. Но мы же не спешим, правда?
– Едрить твою редиску, я извиняюсь! И где же он теперь?
– Нашлась добрая душа, – томно потянулась Анюта, – забрала к себе, бездыханного,
отогрела, спать уложила…
– Кто? – строго спросил Денисов, и вампирша как-то сразу сообразила, что шутки
закончились.
– Я почем знаю? Дом с тремя окнами напротив клуба вашего, ставни резные, маленький
кедр в палисаднике растет…
– Зойка, стерва! – сообразил участковый и заторопился. – Дозорный, у тебя ишшо есть
вопросы к даме?
– Н-нет…
– Ну, тогда прощай, красавица.
– Рада была познакомиться лично, Светлый Клин!

***

Витька грыз ногти. На панели стоял современный радиоприемник, который, едва


дозорный с участковым уселись в «виллис», возвестил:
– В эфире программа «В рабочий полдень».
– Полчетвертого уже, пора нам.
– Погодите, Федор Кузьмич! Почему она вас знает? Почему называла Клином?
– Светлым Клином, – усмехнулся Денисов, – как село наше – Светлый Клин. Это
соседняя деревенька Вьюшка перед войной переименовалась в колхоз «Светлый путь», а
наше село испокон веков так называлось. «Клин» даже побоевитее «Пути» выглядит, верно?
Даже не пришлось убеждать товарищей из райкома партии. Когда-то давным-давно, отсекая
вражеское войско, вбили наши пращуры клин между востоком и западом… Та война давно
закончилась, а Светлый Клин так и остался сторожить русские города от набегов с востока.
Историю надо учить, дозорный!
– Вы-то тут каким боком? Вроде маг вы не такой великой силы, чтобы в одиночку
противостоять… кому бы то ни было.
– Силы, может, и не великой, но есть у меня, как и у моих предков, право однажды
воспользоваться воздействием первой степени – в экстренных случаях, разумеется. Ты вот
сегодня помянул банду Темных, которые двадцать лет назад тут бедокурили…
– Так все же вы?..
– Не я – «Светлый Клин». А в награду за такие дела право на воздействие
продлевают… много сотен лет уже продлевают.
– Теперь понятно…
– А раз понятно – не ворошил бы ты наш сонный муравейник, а? Живи себе спокойно!
Обходились мы без превентивных мер – и дальше обходиться будем! Сам же видишь, что
вышло…
Угорь потер переносицу, решился:
– А как вы теперь с Николаем?
– Ну, ты же слышал! – развел руками Денисов. – Любовь, что тут попишешь? Авось
сдержим темноту-то его как-нибудь…
– Нам пишет инженер Ильин из Москвы, – сообщил радиоприемник приятным
женским голосом. – «Недавно в эфире вашей программы слышал веселую песню про солдата
в исполнении ансамбля «Машина времени». Есть ли в репертуаре этого музыкального
коллектива другие композиции?» Уважаемый инженер Ильин, буквально на днях молодые
музыканты из ансамбля записали на радио несколько своих песен. Одну из них мы и
предлагаем вашему вниманию…

Вчера я шел домой в начале ночи,


Когда Москва затихла наконец,
И видел, как проходит через площадь
На редкость необычный продавец.

Он был одет в пурпурные одежды,


Над ним в тумане пели соловьи.
Он продавал на лучшее надежды,
И счастье, и безоблачные дни.

Денисов оторопело поморгал, посмотрел на дозорного жалобно:


– Ну вот зачем, а? Ну зачем?

И я хотел купить себе удачи,


И я полез за мелочью в карман,
Но он угрюмо буркнул: «Нету сдачи»,
И не спеша ушел в ночной туман.

– И энто тоже – превентивная мера?


– Да бросьте! Молодежь дурачится…

Сегодня я всю ночь провел в дозоре


И до утра бродил по тем местам.
И с кем угодно я готов поспорить,
Что продавца не встретить больше там1.

– Дурачится, говоришь? – Участковый вздохнул. – Ты знаешь, сколько гадости в ответ


на такое дурачество приползет на радио со стороны Темных?
– Не пропустят! – с сомнением возразил Угорь.
– Твоими бы устами… твоими устами…

***

В Зойкин дом Катерина ворвалась первой – отец едва поспевал за ней. Зойка оказалась
в передней комнате, сидела возле постели, на которой метался Николай – красный, потный,
бредящий.
– Отползи, шалава! – прошипела Катька так, как и не снилось Маргарите из «Дамы с
камелиями».
Денисов стоял в дверях и с грустью думал: «Ну, как-нибудь выдюжим… как-нибудь
пересилим…»

Глава 2

1 Использован текст песни «Продавец счастья» ансамбля «Машина времени».


Евгений Угорь меланхолично жевал пирожок с капустой, стоя за высоким столиком-
грибком в кафетерии при бакалейном отделе единственного в городе крупного универсама.
В областном центре, где он несколько лет проработал оперативником, при отделении
Ночного Дозора была собственная столовая, в которой сотрудников кормили, может, и не
слишком изысканно, зато от пуза и по-домашнему вкусно. В любой момент дня и ночи – едва
придя на службу или, наоборот, вернувшись после операции – можно было заглянуть в
столовую и получить в зависимости от времени суток и аппетита бутерброд с чаем, миску
гречневой каши с подливой или тарелку борща со сметаной. Попав руководителем нового
отделения в небольшой городок районного значения, Евгений впервые в жизни столкнулся с
проблемой питания. Мало того что он вынужден был заниматься одновременно
административной, профилактической и оперативной работой, так еще и профессию повара,
что ли, осваивать?
В центре городка, на одном пятачке с райкомом, отделением милиции и почтой,
находилось сразу два заведения – «Ресторан» и «Пельменная». Правда, о наличии ресторана
Угорь знал только благодаря неоновой вывеске – само помещение было на ремонте, крыльцо
полностью разобрано, окна густо замазаны белой краской, но вывеска почему-то до сих пор
ежевечерне включалась кем-то и ярко горела в темноте, освещая проезжую часть лучше, чем
ряд фонарей. За те два месяца, что он провел здесь, никаких подвижек в ремонте замечено не
было. В «Пельменной» же, несмотря на волнующее сердце любого сибиряка название,
подавали всегда одно и то же – прохладные слипшиеся комки разваренного теста с редкими
вкраплениями сомнительного на вид фарша. Трижды Угорь с надеждой заглядывал в
«Пельменную», но попробовать фирменное блюдо на вкус не рискнул.
Он, возможно, так и перебивался бы макаронами, яйцами вкрутую и булочками-
калорийками всухомятку, если бы однажды не набрел на этот универсам, который хоть и
находился по местным меркам далековато и от рабочего кабинета, и от служебного жилья,
зато мог похвастаться свежей и, что самое важное, сытной выпечкой. В зависимости от
настроения Угорь выбирал пирожки то с картошкой, то с грибами, то затаривался
ватрушками, то баловал себя огромной кулебякой с румяной корочкой и сочной начинкой.
К выпечке он обычно заказывал стакан какого-нибудь сока – опять же, под настроение.
Напитки тут разливали не из специальных установок с краниками, а прямиком из пузатых
трехлитровых банок, которые Евгений довольно скоро привык называть на местный манер –
«баллонами». Ассортимент внушал уважение: заказывая каждый день разные соки, только на
третью неделю ему удалось перепробовать их все. Сегодня к пирожкам с капустой он выбрал
томатный.
Продавщицы в отделе работали посменно, менялись каждые полдня. Обе довольно
быстро стали узнавать своего постоянного посетителя, улыбались и даже успевали
обменяться с Евгением короткими фразами – о погоде, о кино. Дородная тетя Нина обычно
сокрушалась по поводу того, каким худым и изможденным выглядит молодой человек.
Совсем юная Вера этого вопроса не касалась, но так и норовила и соку налить побольше, и
пирожок для него выбрать покрупнее. Сейчас, глядя на то, как она, обслуживая очередного
покупателя, тонкими пальчиками пытается удержать над граненым стаканом скользкий от
потеков и довольно тяжелый «баллон», Евгений размышлял, имеет ли он право
посодействовать универсаму в приобретении установки для розлива напитков.
Для вечера народу в магазине было немного, а в кафетерии и вовсе три-четыре
покупателя, не больше. Возле соседнего столика-грибка медленно цедил абрикосовый нектар
строитель в теплой рабочей спецовке, пытливо и даже бесцеремонно разглядывающий
женщину из очереди. Любопытства ради Угорь присмотрелся к объекту столь пристального
внимания – да, весьма и весьма симпатична. На актрису Фирсову похожа, ту, которая очень
много снималась в послевоенных фильмах. Похожа настолько, что можно было запросто
предположить какие-то родственные связи: женщина могла оказаться племянницей или даже
дочерью известной актрисы. Евгений хмыкнул – вряд ли строителю что-то светит. Во-
первых, достаточно взглянуть на дорогое пальто и изысканные английские сапожки. Во-
вторых, этот изгиб бровей, эта горделивая посадка головы, этот романтично-отрешенный
взгляд… Нет, тут без шансов! Впрочем… Интересно прикинуть возможные варианты
развития событий – оперативник даже на отдыхе продолжает работать. Со скептической
улыбкой Евгений поднял с пола свою тень и шагнул в Сумрак.
Шагнул – и остолбенел.
Женщина была ведьмой, и она прямо здесь и сейчас совершала преступление. Умело и
аккуратно, мелкими «глоточками», словно молочный коктейль через трубочку, она тянула
жизненные силы из стоящего перед нею в очереди мужчины. Так аккуратно, что мужчина
даже не забеспокоился, хотя должен был почувствовать слабость и головокружение. Так
умело, что даже Сумрак не волновался, иначе дозорный ощутил бы хоть слабое, но
существующее перераспределение энергии в непосредственной близости от себя. Она никуда
не торопилась, она не бездумно хапала халявные порции у всех окружающих – она, будто
клещ, присосалась к единственной жертве и, судя по отсутствию охотничьего азарта в
оттенках ауры, намеревалась пользоваться выбранным источником продолжительное время.
Она ничего не боялась. Вообще ни грамма. И это взбесило оперативника больше всего.
– Ночной Дозор! – рявкнул он, сплетая правой рукой атакующее заклинание. –
Немедленно выйти из Сумрака!
Реакция воровки оказалась странной – она не подчинилась требованию, не попыталась
сбежать, не нанесла удар… Она даже не прервала свою трапезу! Обернулась на окрик, хищно
оскалилась, зашипела – и все. Долбанув по отделу заклятием отторжения (похоже, придется
насильственным образом вытаскивать преступницу в реальный мир, и совсем не обязательно,
чтобы свидетелями этому стали продавщица и припозднившиеся покупатели, которые теперь
вообще не обратят внимания, что бы ни происходило), дозорный двинулся к ведьме, с
угрозой поигрывая подвешенными к ладоням «фризом» и классическим файерболом. В ответ
на повторный приказ покинуть Сумрак она утробно заворчала, разворачиваясь к Евгению
всем корпусом и принимая какую-то нелепую борцовскую стойку. На мгновение это смутило
дозорного – так собака защищает свою косточку, но еще ни разу на веку оперативника
браконьер Темный не пытался защитить свою добычу. Придержав файербол, Угорь вдарил
более гуманным «фризом» – заклятием локальной заморозки времени.
А потом начался позор, о котором и вспоминать стыдно.

***

Незадолго до Нового года морозы набрали такую лютую силу, что на поселковом
собрании было решено отменить занятия в школе (в ясли и детский садик детишки уже
неделю не ходили). Колхозное правление, вдрызг переругавшись меж собою, все же
постановило отпустить на вынужденные каникулы работников гаража и пилорамы – что
толку выходить на работу каждое утро, если ни одну машину завести нет никакой
возможности? Да что гараж – в добротных сибирских домах едва спасались от стужи, и хоть
дважды за ночь Денисов вставал, чтобы подбросить в печь дров, вода в умывальнике к утру
все равно замерзала.
Деревня в эти дни будто вымерла. Поутру еще можно было увидеть кого-нибудь из
конторских, бойко и хрустко топающих валенками по заснеженным дорожкам, рысцой
спешащих из домашнего тепла в тепло кабинета, а днем такая прозрачная, гулкая тишина
придавливала все окрест, что скрипнет калитка на другом конце Светлого Клина – слышно,
треснет полено в голландке у соседей – слышно.
В такие дни хорошо запереться дома и, напившись чаю, сладко щурясь от ползущего из-
под печной заслонки жаркого марева, сонно листать пожелтевшие страницы читаной-
перечитаной книжки про Холмса и Уотсона… Однако служба есть служба, и участковый
оперуполномоченный по-прежнему дважды в день выбирался в стужу и гулкую тишину
Светлого Клина – узнать новости, убедиться в том, что все в порядке на вверенной
территории.
Возле конторы, почти напротив милицейского кабинета, председатель только-только
закончил впрягать в сани печального каурого Грома с кудрявой от инея мордой, и Денисов не
смог пройти мимо.
– Значит, Витьку своего ты бережешь, а колхозного коня – нет? – сквозь зубы спросил
он.
– Я пробовал Витьку запрягать – брыкается! – также сквозь зубы ответил председатель.
В подобной манере разговора не было взаимной злобы или вражды, просто если
открывать рот шире – можно хапнуть такую порцию холодного воздуха, что уже через час
сляжешь с температурой.
– И куда ж ты в такую погодку собрался, Семен Семеныч?
– А у меня, Федор Кузьмич, сейчас только две заглавные проблемы. – Председатель,
круглый и грузный от десятка слоев одежды под тулупом, с трудом взгромоздился на сани. –
Первая – это как бы утеплить ферму, чтобы коровы не начали доиться сливочным
пломбиром. Отопление не справляется, весь жар под крышу поднимается, а внизу сосульки
растут. – Председатель сделал паузу, нахмурился, еще ниже надвинул на лоб пыжиковый
треух. – Вторая – как людей из леса забрать.
Денисов тревожно прислушался. Передвижной лесопункт второй месяц работал за
рекой. Еще неделю назад над холмом в десяти километрах от села рассерженными комарами
жужжали бензопилы, взрыкивали трелевочные трактора, а если ветер дул с той стороны, то,
стоя у заснеженной глади реки, можно было расслышать и остерегающие окрики мотористов,
и треск валящихся кедров. Несколько дней назад бригада, споро вгрызающаяся в тайгу,
перевалила через холм, и все звуки, производимые лесопунктом, исчезли. И не понять – то ли
холм эти звуки скрывает, то ли и там мороз поработал над техникой.
– Ты, Семен Семеныч, не волнуйся! – попытался подбодрить председателя
участковый. – Ребята молодые, сообразительные. И еды у них достаточно, и дизельный
генератор есть. Совсем невмоготу станет – так у них там тайга, не чистое поле: запалят на
вырубке всем кострам костер, не замерзнут…
– То-то и оно, что молодые, – с сомнением в голосе возразил председатель. –
Комсомольцы, да еще и под руководством Бухарова. Если б сейчас другая бригада работала –
уже дома, наверное, отдыхали бы. А бухаровцы – они же в первую очередь о
перевыполнении плана думают, а не о том, почему председатель за ними транспорт не шлет!
А что я пошлю? Сани? Так ведь не пройдут по вырубкам!
– Ну так снаряди вестового. На лыжах пятнадцать верст за полдня отмахать можно. Им
же главное получить команду сворачиваться, верно? А обратно и пешком добегут.
– Так и собираюсь сделать. Вот если и сегодня с трактором не выйдет – пошлю
Красилова на лыжах. Он сейчас с твоим Колькой как раз над трактором колдует – пытаются
мотор отогреть.
– А Колька тут с какого боку? – озадачился участковый. – Ему в своем «Светлом пути»
делать нечего?
– А вот этого я у него не спрашивал! – осерчал председатель. – Он нынче утром забежал
в контору, предложился, а я сейчас не в том положении, чтобы от добровольной помощи
отказываться!
– Ладно, поезжай, Семен Семеныч, не морозь коня. Я попозже в гараж загляну, узнаю,
как и что.
– Так, может, подвезти тебя? – смягчился председатель. – Чего по холоду таскаться
будешь?
Но участковый уже переключил внимание на мальчишку, вприпрыжку
перемещающегося через центр села. Вглядывался-вглядывался в замотанное шарфом лицо и
наконец узнал.
– Галагура, ты?
– Драсьте! – снижая скорость, приглушенно отозвался мальчик, укутанный так, что в
узкой щелочке между шапкой и шарфом видны были только глаза.
– Ты продолжай движение-то, не останавливайся, застудишься. В магазин? Вот там
меня и дождись, разговор к тебе есть.
Под тяжелыми валенками участкового промерзшая земля, покрытая утоптанным,
укатанным снегом, гудела, будто порожняя, будто не по центру села Денисов шел, а по
гулкому белому бубну, оброненному каким-нибудь шаманом из древних остяцких легенд.
В небольших сенцах магазина участковый обмел валенки стоящим тут же веником и,
прежде чем войти внутрь, снял шапку и пригладил еще довольно густые седые волосы.
В тепле магазина щеки с мороза моментально запылали, намокли от растаявшего инея
ресницы. Десятки запахов переплелись возле стоящих буквой «Г» прилавков – продуктового
и промтоварного. От продуктового, справа, доносился аромат свежего хлеба и лаврушки,
жареных семечек, табака и конфет; на промтоварном прилавке лежал отрез сильно
пахнущего краской ситца, на полочке вдоль стены стоял ряд галош и сапог, и запах резины
был таким же резким, как и отраженный в их черных глянцевых боках свет стоваттной
лампочки под потолком. И еще один аромат витал над полками с товаром, над выскобленным
полом и охапкой березовых дров – аромат вроде бы уместный, но весьма и весьма
подозрительный своей концентрацией…
Паренек, которого окликнул участковый на улице, уже отоварился и теперь в ожидании
предстоящего разговора послушно грелся возле раскаленного бока голландки с кульком
леденцов в озябших розовых ладонях. Движением мохнатых бровей поздоровавшись с
продавщицей, Денисов прогудел:
– Ну, доброго дня, Павлик Галагура.
– Драсьте, Федор Кузьмич!
– Жалоба на тебя имеется, Павка! – Денисов оглянулся на Раю, убедился, что та не
подслушивает, но продолжил все же шепотом: – Ты чего же грохочешь-то день-деньской?
– И вовсе я не грохочу! – возмутился мальчишка.
– Вовсе? А что же мне тогда Агафоновы говорят? Неужели клевету сочиняют? Ай-ай-
ай! Придется мне с ними разобраться!
– Погодите, Федор Кузьмич! – забеспокоился мальчик. – Вы меня не так поняли.
Я сказал «не грохочу», но это не значит, что…
– Что? Что у них нет повода пожаловаться?
– Ну, в общем, да, – со вздохом признал Павлик. – Вы же знаете – я барабанщик в
пионерской дружине!
– Знаю, Павка, слышал, как ты барабанишь на праздниках. И ловко, надо сказать, у тебя
выходит!
– Вот! Видите? Вы говорите – «ловко», а они – «грохочешь, громыхаешь»!
– Ага! – сообразил участковый. – Тоись ты хочешь сказать, что претензию тебе
предъявили, когда ты репетировал?
– Ну… – Галагура оттянул край шарфа, освобождая пухлые губы и подбородок. – Если
уж совсем взаправду, то я не то чтобы репетировал… То есть Тимофей Петрович говорит, что
руку нужно набивать постоянно, но мне барабан еще в одном деле помогает.
– Энто в каком же? Ну, ну, не хочешь – не отвечай. – Участковый незаметно
усмехнулся. – А только кажется мне, что именно для энтого дела ты и купил монпансье, нет?
Мальчишка неловко всплеснул руками, едва не высыпав из кулька леденцы, покраснел
и будто ощетинился.
– Вот и папка говорит, что вы всегда наперед все знаете, когда спрашиваете! – с обидой
и упреком буркнул он.
– Эх, Павка, Павка! Лучшая защита – нападение? Вот что ты чичас на меня
разобиделся? Разве я тебя в чем-то обвинил? Разве я сказал что-то такое, из-за чего нужно
защищаться или нападать? – Денисов сокрушенно покачал седой головой. – Ну, купил парень
однокласснице конфет – что ж в энтом плохого? Я другого понять не могу – барабан-то тут
при чем?
Мальчишка молчал и угрюмо сопел, обдумывая ответ. Федор Кузьмич не торопил его,
понимая, что в определенном возрасте есть вопросы, сформулировать ответы на которые
трудно даже для самого себя. Отпустить бы его сейчас, не мучая, да нельзя жалобу стариков
Агафоновых оставлять без внимания. Кабы одно только баловство с Павкиной стороны
было – пожурил бы да запретил «громыхать». Но тут у человека – причина, и что с того, что
человеку всего тринадцать лет от роду? Он в свои тринадцать чувствует острее, чем иные в
тридцать три. Он, может, только того пока и не понимает, что гитара или аккордеон в этом его
деле куда выгоднее барабана служили бы: девушкам, кроме леденцов, нравятся песни –
душевные, негромкие, протяжные. Попробуй-ка изобрази такую под барабанную дробь! Вот
потому-то гармонисты и гитаристы на любой вечерке нарасхват, а такие музыканты, как
Павлик, – только на смотрах пионерской дружины…
И тут Галагура огорошил участкового.
– Мне, Федор Кузьмич, иногда всякие глупости в голову лезут, – торопливо, словно
боясь передумать, признался он. – Уроки делаю или по дому помогаю… или просто в окошко
смотрю – а мысли все крутятся, крутятся… Глупые мысли, ненастоящие.
– Ненастоящие? Энто как же?
– Настоящий пионер о чем должен думать? – Он чуть замешкался и выпалил, как
показалось Денисову, заученную строчку из учебника или из газеты: – О деле! Об открытиях,
начинаниях и свершениях! Вот Денис Матвеев из второго отряда девизы придумывает –
почти каждый день новый девиз. Его даже в газете напечатали! Зритнев Лешка написал
письмо полярникам с нашим общим пионерским приветом и теперь собирает подписи со
всех ребят, после каникул хочет отправить. Хорошо же придумал? Хорошо же? А у меня
такие глупости в голове, что самому о них думать стыдно!
– Та-ак… – протянул Денисов, начиная догадываться, куда клонит мальчишка. – И?..
– И вот тогда я беру барабан и начинаю набивать ритм. Любой, даже самый простой.
Ну, знаете – «бей, бара-раз, бара-два, бара-бан-щик», или другой, маршевый. Минуту бью,
другую, третью – и все лишнее из мыслей будто выметается, и так ясно все становится в
голове, строго, правильно!
Больше всего Денисова поразило то, каким светом сияли Пашины глаза, когда он
произносил это «бара-раз, бара-два». Это надо же так любить свой инструмент! Очень часто
такая искренняя увлеченность чем-либо проявляется у неинициированных Иных, но
участковый слишком хорошо знал всех местных жителей, чтобы лишний раз проверять
потенциальные способности Галагуры – мальчишка он, самый обычный мальчишка.
– Так что же… – Пашка свободной рукой сдвинул шапку на затылок. – Теперь совсем
барабанить запретите?
– Вот что я тебе скажу, товарищ Павлик Галагура… – раздумчиво проговорил
Денисов. – Ритм – великая сила! Человечеству об энтом известно ишшо с древнейших
времен. Чичас кое-кто считает, что барабаны только на парадах нужны, но на самом деле…
Ритм – он и одурманить может, и воодушевить, и в пляс повести, и напугать до полусмерти, и
на подвиг позвать. И тут крепко надобно понимать, для чего у тебя палочки в кулаках зажаты.
Слыхал когда-нибудь, как шаманы под бубен камлают? А сколько полков барабанный бой из
окопов на битву поднял – представляешь? Проходили небось по истории? И как же я могу
запретить тебе барабанить, ежели в твоих руках, возможно, именно такая силища, которая
когда-нибудь, в нужный момент, поднимет целую армию, обратит врага в бегство? Не-ет, друг
мой Павка, тебе обязательно нужно продолжать, набивать руку, как правильно говорит
Тимофей Петрович, учиться управлять энтой Силой. Ты уже взрослый человек, пионер –
подойди к Агафоновым, договорись с ними о времени своих репетиций… А то ить и в самом
деле нехорошо получается, когда пожилые люди опосля обеда только лягут вздремнуть, а тут
«бара-раз, бара-два»! Подойди, не бойся, обещаю, что они к энтому вопросу отнесутся с
пониманием. Что же касается твоих… хм… незапланированных упражнений – тут сложнее.
Пройдет ишшо год-другой – и ты поймешь, что ничего глупого в твоих мыслях нет, но пока
мне трудно будет тебе объяснить… Скажи, – прищурился Денисов, – а как ты выходишь из
ситуации, когда ненужные мысли одолевают в присутствии посторонних? Ну или, например,
когда мамка с папкой в соседней комнате отдыхают?
– Никак не выхожу, – вытерев капельки пота с кончика носа, тихо ответил мальчик. –
Терплю. Но не всегда получается. Сегодня вот все дома, не постучишь особо-то, ну, я и не
утерпел. – Он с удивлением и даже испугом посмотрел на кулек с конфетами, будто не мог
понять, как тот оказался в его руках. – Леденцов ей купил… Ну это же совсем с ума
рехнуться! Я же в жизни не смогу ей эти леденцы отдать!
– Ты, я погляжу, совсем взопрел! – забеспокоился участковый. – Домой бегом
помчишься, понял? Я ишшо секундочку у тебя займу. Так вот, терпеть – энто плохо,
отравление мозгов приключиться может! Ежели ритм тебя выручает в трудную минуту –
стучи на здоровьишко, но будь хитрее. Как говорится, не барабаном единым…
Денисов встряхнул кистью правой руки и двумя пальцами тихонечко, практически
бесшумно пробарабанил на собственной рукавице замысловатую ритмовку. Улыбнулся и еще
раз спросил:
– Понял?
– Понял! – улыбнулся в ответ Пашка. – Спасибо, Федор Кузьмич!
– Бегом марш!
Мальчик деловито надвинул шапку, подтянул шарф на положенное место и только
после этого шагнул к выходу. У двери обернулся:
– А вы тоже барабанщиком были?
– Был, Павка, был, – и, расстегивая тулуп, пробубнил уже себе под нос: – Я кем только
не был…
– А можно мне вас попросить… ну, как барабанщик барабанщика?
Денисов, угадавший намерения Галагуры, закатил глаза – дескать, вот только
почтальоном мне на старости лет служить не хватало! Однако руку за кульком протянул:
– Давай уж, передам в целости и сохранности.
– А вы точно знаете, кому передать? – озабоченно нахмурился Павка.
– Да уж сообразил, не беспокойся. Бегом, я сказал, едрить твою редиску!

***

Продавщица, с тревогой коротко поглядывавшая на участкового, никак не могла взять в


толк, что случилось с таким доброжелательным всегда Денисовым: набросился на мальчонку,
отчитал его громким, но, к сожалению, неразборчивым шепотом, отобрал конфеты, еще и
непедагогично ругнулся вслед. Это как же понимать? А может, не в мальчонке дело? Может,
это такая демонстрация была – дескать, гляди, Раиса, что тебе сейчас предстоит! Еще, чего
доброго, штрафанет за что-нибудь…
И тут пожилой милиционер окончательно напугал продавщицу, потому что медленно,
плавно, будто на лыжах скользя, пошел по пустому магазину, раздумчиво оглядывая
прилавки и с тихой улыбкой мурлыча под нос.
– Рая, Рая, Раечка, – мурлыкал Денисов на неизвестный мотив, – Раечка ты наша,
Раиса…
– Ты что это, Федор Кузьмич, мне песни поешь? – не выдержала она, устав
попеременно бледнеть и краснеть от неизвестности.
– А энто я, Раиса, не тебе пою, а себя с мыслями собираю. У меня, понимаешь ли, по
причине возраста и прочих забот иная информация в голове надолго не задерживается. –
Денисов смущенно потер нос. – Мне Людмила утром наказала мыла купить и даже точное
название произнесла, а я, старый дурак, позабыл! Вот и мучаюсь теперь…
– Фу-ты ну-ты! – с облегчением рассмеялась Райка, поняв, что мальчишку участковый
грубо выдворил из магазина, чтобы при нем не позориться. – Да ты сразу бы у меня спросил!
Людмила твоя всегда «Банное» берет. А то ходишь тут, обэхаэсовским глазом зыркаешь…
– Обэхаэсовским? – хохотнул в ответ Денисов. – Так-таки? Н-да, приложила ты меня,
Раиса, приложила! Да ты что ж мне один кусок-то даешь? Ты штук пять сразу заверни. Точно
«Банное» всегда берет?
– Да точно, точно!
Продавщица радостно суетилась за промтоварным прилавком: сложила лоснящиеся
кремовые куски столбиком, ловко плюхнула столбик набок, на стопку квадратами порезанной
оберточной бумаги, шустро замельтешила руками, в один миг соорудив аккуратную плотную
упаковку – в самый раз в карман сунуть. Участковый одобрительно крякнул, но
расплачиваться не спешил.
– Ты мне ишшо какой-нибудь колбасы, что ли, завесь с полкило…
– Да какая колбаса, Федор Кузьмич! – замахала руками Райка. – Продуктовая машина из
района четвертый день не идет, последним доторговываю.
– Что, и сыру нет?
– Сыру? – прищурилась Рая. – Сыр есть. А вы разве сыр едите?
– Ну, раз колбасы нет – должен же я чем-то завтракать?
Странной походкой – то делая резкий шаг, то замедляясь – продавщица добралась до
рычащего от усердия холодильника, достала оттуда внушительный полукруг
«Пошехонского», настороженно поинтересовалась:
– Целиком возьмешь?
– Да куда мне?! Осьмушку.
До половины лезвия сточенным ножом она с усилием отрезала кусок, взвесила и
замерла в нерешительности. Потом, будто опомнившись, засеменила к промтоварному
прилавку, вновь запорхали руки, заворачивая сыр. Не глядя на участкового, продавщица
отчего-то смущенно пробормотала:
– Рупь восемьдесят шесть с тебя, Федор Кузьмич. Записать или сразу отдашь?
Денисов усмехнулся, покачал головой.
– Отдам-то я сразу, только объясни мне для начала такую загогулину. Сколь тебя
помню – всегда-то в магазине порядок: там продукты, тут промтовары, там в белую бумагу
заворачиваешь, тут в коричневую. Как же энто так получается, что сегодня ты мне и мыло, и
сыр в одинаковой упаковке отдаешь, хотя вижу, что белая бумага для продуктов на том
прилавке, где весы, имеется у тебя в достатке?
– Не у тебя у одного склероз, Федор Кузьмич! – через силу улыбнувшись, попыталась
отшутиться Раиса, но как-то быстро сникла, помолчала, а затем рубанула ладонью воздух. –
Да пропади все пропадом! Все равно с меня не слезешь, верно? Ну, дура-баба я, что ж
поделаешь? Ведь видела же, что у него, гада такого, глаза смеются, а все равно поверила! –
И уже другим тоном, утишив голос до шепота, поведала: – Я, Федор Кузьмич, шибко нечисти
боюсь, а он… Ну так напужал, так напужал! – Протянула руки через прилавок. –
Заарестовывай теперь! Надевай наручники!
– Ох, Рая, Рая! – отшатнулся Денисов. – Ежели б тут было куда присесть, я бы от твоих
слов так и сел! За что мне тебя арестовывать?
– За порчу государственного имущества! – с отчаянной решительностью заявила
продавщица.
– Ишь ты! Энто, что ли, за то, что ты продуктовую бумагу чесноком натерла? – Он
ошарашенно помотал седой головой. – Да ты и впрямь дура-баба!
– Доложил уже кто-то? – глядя исподлобья, пробурчала Райка.
– Кто-то? Да аромат и доложил! Тут же от чесночного духа глаза слезятся! Вот, видишь?
Павкин кулек на вытянутой руке держу, иначе никак. Леденцы, между прочим, заменить
придется. За твой счет, Раиса, поняла? Но ты мне лучше другое расскажи – что энто за шутка
такая с чесноком и кто надоумил пошутить?
– Да уж какие шутки?! Напужал меня до полусмерти – говорит, завелись у вас в селе
упыри. Пока, говорит, только скот употребляют, потому что свои они, местные, и по такой
причине пока жалеют односельчан, но нынче полнолуние – они и на людей охоту начнут.
А раз из-за морозов из села выбраться нельзя – они прямо тут и устроят резню. Я говорю –
брехня! А он – это ты, дескать, Фроловым и Бочкиным расскажи, у них прошлой ночью по
козе обескровили.
– Да от холода околели! – возмутился Денисов, который уже был в курсе этих
трагических новостей.
– Вот и он так сказал, что власти это дело замолчат, чтобы панику, значит, не устроить,
и что на самом деле не от мороза околели, а от того, что всю кровушку у них высосали! И про
волка обескровленного мне напомнил, которого Красилов из лесу в том месяце приволок! –
разволновалась Раиса. – Я ему опять – брехня! А он – ну, мое дело, дескать, предупредить, а
дальше вы тут сами. А как сами? А что сами? Церкви в селе нет, сам знаешь. Икон я дома не
держу, потому как Иван мой был шибко партийный. Где еще защиты искать? К тебе бежать?
К председателю сельсовета? Вы же пальцами возле лба покрутите да посмешищем
выставите. Да и от кого спасаться? Ведь непонятно же, кто упырь!
– И ты решила чесноком проверить, – покивал задумчиво Денисов. – А меня, значит,
проверять побоялась?
– Вот ты, товарищ участковый, сейчас смеешься надо мной, а я тебя, между прочим,
шибко уважаю, потому и растерялась, в какую бумагу тебе сыр заворачивать. А теперь даже
рада, что так вышло! Ты меня под арест возьмешь, в кладовке своей милицейской запрешь –
ну, потому что в район меня отправить не на чем, – а сам меня сторожить будешь. Есть
упыри, нет упырей – это уже без разницы. Главное, что я полнолуние под твоим присмотром
пересижу.
– С энтим мы позже разберемся, – отмахнулся Денисов, – ты мне чичас другое скажи:
кто энто был-то?
– Кто? – не поняла Райка.
– У которого глаза смеются, который «напужал до полусмерти», который про чеснок
надоумил!
– Да как же кто? – удивилась продавщица. – Колька твой!
Екнуло в груди у пожилого милиционера. И ведь догадывался, подозревал, но все равно
до последнего надеялся, что Раиса назовет другое имя.
«Н-да, вот такие шуточки у Темных, – размышлял Денисов. – Такие вот у Темных
шуточки…»
Как язык против воли тянется к больному зубу, касается его, чтобы тут же отдернуться,
или мусолит, раз за разом если и не причиняя боль еще большую, то как минимум не
облегчая страданий, – так и Федор Кузьмич при встречах с Николаем Крюковым пытливо и
робко вглядывался в лицо, пытаясь по глазам прочесть: уже знает или еще нет? И по всему
выходило, что пока не знает. То есть в курс дела его не ввели. Но, видимо, наличие или
отсутствие Силы роли особой не играло – первое и пока единственное посещение Сумрака
уже наложило свой отпечаток. То, как ловко Колька манипулировал Раисой ради собственной
забавы, было показательно.
– Да ты что ж молчишь-то, Федор Кузьмич? – плаксиво вопросила продавщица. – Ты
меня сейчас заарестуешь или опосля работы?
– Арестовывать, Раиса, я тебя не стану, – будто проснувшись, встрепенулся Денисов. –
Я тебя, наверное, даже штрафовать не буду, потому что стала ты по глупости своей жертвой
розыгрыша. Может, ишшо и благодарность тебе вынесу за профилактику простудных
заболеваний среди населения – я, когда сюда входил, носом хлюпал, а теперича от
чесночного духа дышу свободно. Помолчи! Слушай первое мое распоряжение: ты натертую
чесноком бумагу в сторонку убери, пусть она издаля с микробами в помещении управляется.
Обслуживать покупателей будешь с чистой бумагой, поняла? Ежели кто из утренних вернется
к тебе с претензией – заменишь товар бес-пре-ко-словно! На-ка вот, кстати, леденцы
Павкины поменяй. Слушай второе распоряжение: оповестишь всех баб, чтобы были готовы –
как только морозы отпустят, соберетесь в клубе, прочту вам лекцию о борьбе с
предрассудками. И ежели я только узнаю, что ты среди них слухи об упырях распускаешь!..
Ясно? Теперь так: чтобы тебе окончательно от страху башку не снесло – а то ить ишшо чего
придумаешь, окромя чеснока! – довожу до твоего сведения, что полнолуние было две ночи
назад. Уразумела?
– Уразумела, Федор Кузьмич! – засуетилась обрадованная Райка, сворачивая новый
кулек под монпансье. – Уразумела, родненький! Все исполню, как ты сказал.
– Настоящего виновника я знаю, где искать, – застегиваясь, пробурчал Денисов. –
В котором часу он у тебя побывал?
– Да в начале девятого… Ну да, в восемь ровно они с Катериной в сельсовет зашли, а
минут через двадцать…
– Куда зашли?!
– Да ты что ж зашатался-то, Федор Кузьмич? Вот я дурная баба, кто за язык дергал…
Не знал ты, что ли?
Вот и снова – нельзя ведь сказать, что не знал. Мало того что Николай целую неделю
отлеживался, приходил в себя в доме участкового, и уже тогда окончательно ясно стало, что
поженятся они с Катериной… Мало того что, выздоровев, продолжал каждый вечер
приезжать в клуб Светлого Клина и по полночи не мог проститься с любимой в сенях – так
ведь и разговор у Денисова с Колькой состоялся однажды за ужином, разговор, который с
натяжкой можно было назвать отцовским благословением. Единственное, о чем просил
Денисов, – повременить со свадьбой. Вот летом – это пожалуйста! Тут тебе и свежие овощи,
и жирные осетры, и ягодные морсы на свадебном столе, да и сами столы в хорошую погоду
не в избе, а на улице накрыть можно, чтобы любой житель двух сел поприсутствовать смог.
И не жался на лавке в передней, а широко гулял, с размахом, чтоб с Подкатной горки слышно
было! Конечно, Федор Кузьмич таким образом время пытался выгадать – авось к лету с
инициированным Колькой уже все ясно стало бы, а там, глядишь, и дочка свое мнение могла
переменить. Но современная молодежь живет совсем в другом ритме – торопятся, спешат,
что за столом, что в танцах, что в решениях. Самостоятельность проявляют – молчком
заявление в сельсовет подавать пошли. Хорошо еще, что по советским законам сразу не
расписывают: пусть месяц – но есть в запасе. И если весь этот месяц Крюков розыгрышами
баловаться будет, то ведь уговор и отменить можно.
– Леденцы-то возьми, мальчонке отдай! – окликнула Райка участкового, поняв, что тот,
понурившись и уже забыв о ее существовании, собрался уходить.
Денисов забрал кулек, заторможенно попытался засунуть в один карман тулупа, в
другой – но там уже лежали упаковки с мылом и сыром, так что конфеты пришлось нести в
руках. Раиса, которой срочно требовалось успокоить нервы, вышла в подсобку магазина,
обмотав плечи мохеровой шалью и водрузив на голову мужскую ушанку, открыла форточку.
Прикуривая сигарету «Новость», она еще некоторое время наблюдала за тем, как участковый
убегает вдаль, на тот конец села, затем покачала головой, умело и с наслаждением затянулась
горьким дымом и стала прикидывать, где поблизости растут осины, пригодные для
изготовления кольев.

***

Если бы кто-то в этот час встретил участкового, он был бы озадачен, а то и напуган.


Донельзя сердитый милиционер, не замечая ничего вокруг, целенаправленно двигался в
сторону колхозного гаража, причем спешил так, словно намерен был осуществить
задержание особо опасного преступника. Впрочем, как знать? Если не пресечь шалости
сейчас, если не утихомирить, не приструнить, не призвать к порядку едва родившегося
Темного мага, то что же будет, когда он начнет набирать силу?
Однако по причине невыносимого холода навстречу Денисову никто не попался, и уже
через двадцать минут, одышливо сопя, он ворвался в гараж, размахивая кульком с леденцами,
будто пистолетом. Большой ангар был пуст. Точнее, самая разнообразная техника в нем
стояла плотно, едва ли не впритирку, а вот людей не было. Участковый прислушался – в
кузовах и под капотами, на верстаках и в ящиках с запчастями едва уловимо поскрипывало,
потрескивало, но все это были звуки, производимые окаменевшими от мороза жидкостями и
сводимым судорогами металлом. А нужные Денисову звуки – сипение паяльной лампы,
шмелиное гудение генератора, перестук инструментов – здесь отсутствовали. «Хорошо же
они трактором занимаются!» – окончательно осерчал милиционер.
Где-то по соседству, похоже, в медпункте, раздавались приглушенные голоса. Это было
странно, так как молодому фельдшеру Осипову надлежало сейчас находиться в сельском
медицинском кабинете, занимавшем вторую половину того же дома, что и кабинет
участкового. Смысла дежурить в медпункте при гараже, когда все механики и водители
отпущены на каникулы, не было ни малейшего. Разве что…
Сидящий на смотровой банкетке Петр Красилов при появлении Денисова отвел глаза и
стыдливо втянул голову в плечи. Фельдшер, кивнув участковому, продолжил заниматься
руками тракториста. «Неужели с Николаем подрался? – испугался участковый, глядя на
забинтованные ладони. – Неужели кулаки до крови стесал?»
Расстегнув тулуп, Денисов осмотрелся, обнаружил обочь банкетки ворох верхней
одежды и кинул туда же шапку, шарф и рукавицы. Поверх всего бережно уложил Павкины
конфеты. Мощный калорифер, судя по всему, был включен лишь недавно, но уже заметно
согрел небольшое помещение. Выдвинув свободный стул на середину комнатки, участковый
верхом уселся на него, положил локти на спинку и, следя за работой фельдшера, задумался.
Бинтовал Осипов ладно, аккуратно, но размышлял Денисов не об этом, а о том, что
фельдшер – человек в селе новый, всего полгода назад присланный в Светлый Клин по
распределению. Стоит ли при нем задавать Красилову вопросы? С другой стороны, медлить
не хотелось. Осипов, дважды в день посещавший больного Крюкова, пока тот отлеживался в
доме Федора Кузьмича, показался участковому парнем неглупым – такой не станет попусту
трепать языком, разнося по селу сплетни. Глубоко вздохнув, Денисов обратился сразу к
обоим:
– Ну?
Первым откликнулся врач:
– Обморожение второй степени. Провел согревание, наложил теплоизолирующие
повязки, дал сосудорасширяющее. – Он огорченно поджал губы. – Сейчас начнет болеть.
– Потерплю! – огрызнулся Красилов, но тут же стушевался: – Спасибо тебе, Владлен
Михалыч!
– Теперь ты, – кивнул ему Денисов.
– А что я? Я с девяти часов с трактором вожусь! Возился… А там насквозь все ледяное!
Пальцы-то сразу чувствительность потеряли, я на них и внимание-то перестал обращать:
гаечный ключ держат – и ладно. А тут Колька ваш мне говорит: «Ты погляди! У тебя же кожа
сейчас пузырями пойдет!» Ну, я и сдрейфил маленько, попросил Кольку позвонить Владлену.
– И вовремя! – вставил Осипов. – Еще бы чуть-чуть…
Денисов покивал собственным мыслям и резюмировал:
– Энто хорошо. Тоись обморожение второй степени – энто, конечно, плохо, но хорошо,
что врача вовремя позвал и что травму получил не в драке.
– В какой драке?
– Ну, мало ли… Трактор, стало быть, не завели. – Последняя фраза получилась без
вопросительной интонации.
– Почему это? – оскорбился Красилов. – Очень даже завели!
– Ну? Неужели? И где же он?
Гордо вскинувший было голову тракторист вновь сконфуженно сжался, заерзал на
банкетке.
– Так это… Крюков на нем уехал.
– Куда?
– Туда. – Как-то нелепо, затылком Красилов указал примерно в ту сторону, где
находился холм с передвижным лесопунктом.
– Один? – ахнул милиционер. – Да за рекой дороги вовсе не осталось, все ветром
задуло! Туда же, почитай, неделю никто не ездит! А ежели встанет?
– Я ему так и сказал: мол, начнешь один в движке копаться – пуще меня
подморозишься! Там ведь шесть километров – чисто поле, со всех сторон продувает.
– А он?
– Покидал в тележку охапки соломы, телогрейку ничейную, лыжи свои, сказал
«Прорвемся!» и укатил. Что я, держать его, что ли, буду? И захотел бы – не удержал. –
Красилов продемонстрировал забинтованные кисти рук.
– Да неужели во всем селе ни одного помощника не нашлось бы?
– И это я ему сказал! Говорю – хоть кого-нибудь с собой возьми, вдвоем все же не так
опасно! А он на мои ладони показывает: «Вот тебе сейчас плохо, а им, в тайге, может, еще
хуже! Пока я кого-нибудь разыщу, станет совсем поздно». Добавил «Прорвемся!» и укатил.
«Ничего, ничего! – успокаивал себя Денисов. – Сам же председателю советовал
вестового на лыжах отправить, а Колька получше Петьки на лыжах бегает». Да только
почему-то казалось участковому, что не оставит Крюков трактор, если тот встанет. До
последнего будет пытаться завести.
– Солому, значит, на всякий случай взял, костер запалить?
– Нет, – помотал головой Красилов. – Чтобы лесорубам нашим на обратном пути было
чем укрыться в тележке.
Снаружи просигналила машина. Денисов встрепенулся и тут же понял, что никто,
кроме него, сигнала не услышал. Глянул сквозь Сумрак, убедился в верности догадки и
принялся торопливо одеваться-застегиваться. Когда этот гость пожаловал в прошлый раз, с
ним пожаловали и беды. Сейчас это было совершенно некстати, так что лучше разобраться
поскорее.
– Ну, – обратился участковый к Красилову, – позвонишь. Расскажешь, как и что.
В кабинете буду.
В морозном безмолвии снег под валенками скрипел оглушительно. «Хоть бы
завьюжило, что ли! – мечтал Федор Кузьмич, направляясь к наискось приткнувшемуся за
гаражом «газику». – Не сейчас, конечно, а когда люди из лесу вернутся. Когда вьюжит – и
воздух мягче становится, и на душе не так тоскливо от затишья».
По осоловевшим глазам черноусого водителя Денисов понял, что руководителю
районного Ночного Дозора пришлось воспользоваться специальными полномочиями. Сам
Угорь, улыбаясь, махал участковому с заднего сиденья.
– Эк тебя потрепало! – вместо приветствия проговорил милиционер, забираясь в
машину и пожимая протянутую руку.
– Это да, – невесело усмехнулся Угорь. – Покой нам только снится.
– В машине посидим или ко мне поедем?
– А это от вас зависит, Федор Кузьмич. Согласитесь проконсультировать – разговор
может выйти долгим. Ну а не захотите помогать – обменяемся любезностями да разойдемся.
– Хитришь, Евгений Юрьич! – недовольно пробурчал Денисов. – Когда энто Светлый
Светлому в помощи отказывал?
– Вы, может, удивитесь, но и такое бывало, – развел руками маг.
– Ладно уж, поехали. Печки в «газиках» завсегда неважнецкие были, да и незачем
бензин зазря жечь. Стало быть, в городе транспорт бегает?
– Насилу нашел! – отмахнулся дозорный. – Ни одной машины на ходу! Викентий возит
заместителя первого секретаря райкома. Гараж, сами понимаете, теплый, передвижению
районного руководства морозы не должны становиться помехой. Пришлось позаимствовать
автомобиль вместе с водителем.
– А своими, значит, пока не обзавелся?
Угорь сразу загрустил. Похоже, вступать в Дозор городские Светлые не спешили.
Возможно, поэтому дозорный напоминал выжатый лимон – везде и всюду сам, один. Денисов
сжалился:
– А давай-ка мы не в кабинет, а домой ко мне поедем, а? Время к обеду, Людмила –
жена моя – горячим нас накормит. Небось соскучился по домашней еде? Или ты у себя в
городе энто дело уже наладил? – Участковый тут же прикусил язык, поняв, что снова ударил
по больному.
– Федор Кузьмич, давайте сперва с делами разберемся, а там видно будет. Хорошо?
– Хозяин – барин, – пожал плечами Денисов. – Ну, тогда начинай, что ж время терять…
– Сперва вы мне расскажите, как тут у вас. Этот молодой человек… У той истории
были последствия?
Денисов помолчал, пошевелил раздумчиво бровями и, глядя в окошко на холм за рекой,
медленно проговорил:
– Последствия такие, что сегодня энтот молодой человек с Катериной заявление на
регистрацию брака подали. Через полчаса после энтого Николай так запугал продавщицу в
магазине, что она принялась своими силами вычислять вурдалаков в родном селе. А ишшо
через пару часов он в одиночку отправился на собственноручно починенном тракторе
вызволять людей из тайги. – То ли померещилось, то ли действительно по заснеженному
склону холма едва заметно ползла черная точка. – Но ты не бери в голову, р-руководитель,
энто просто день сегодня такой. Обычно же молодой человек ударно работает в своем
колхозе, а в нашем только вечера проводит.
– Весело! – подумав, оценил сказанное Угорь.
– Вот и я говорю, сегодня – сплошные леденцы с чесноком.
– Что?
– Да энто я так, о своем. Ну-ка, останови-ка тут! Я быстро.
Хлопнув дверцей, участковый пробежался по тропинке, ведущей к ближайшей избе,
потопал на крыльце, сбивая снег с валенок, исчез в сенях, но буквально через минуту
появился снова. Кулька в его руках уже не было.
– Порядок! – вернувшись, улыбнулся он. – И сразу вроде как на душе радостнее стало.
– Этот Николай… – продолжил тему дозорный. – С ним уже побеседовали?
– Темные-то? Насколько я понимаю, нет. Ты приходи на свадьбу – и сам убедишься, и я
буду рад тебя видеть за столом.
– Я подумаю. Мы ведь уже приехали?

***

Угорь нервно прохаживался по кабинету участкового оперуполномоченного, время от


времени натыкаясь на поставленную в центре табуретку. Усатый Викентий умиротворенно
дрых за столом Денисова. Сам же хозяин кабинета, присев на корточки, неторопливо
помешивал кочергой шкворчащие смолой поленья и внимательно слушал рассказ дозорного.
– Фирсову инициировали в прошлом году, когда ей было уже пятьдесят два. Конечно, я
могу представить, каково это – понять, что ты могла сохранить молодость и красоту, если бы
узнала о своих возможностях лет на двадцать раньше. Знаете, ее ведь совсем не снимали в
последнее время. А раньше, сразу после войны, помните, сколько поклонников у нее было?
Такие фильмы, такие роли! Даже я в то время… Впрочем, отвлекся… Она вступила в
Дневной Дозор, занялась бумажной работой в областном архиве Темных, но скоро поняла,
что заслужить право на магическое омоложение сможет только через пару веков – настолько
малы и невостребованы ее способности. А ходить постоянно под «марафетом» или
«паранджой» силенок ей не хватало. Она бы и смирилась, наверное, но тут откуда ни
возьмись появляется молодой человек, влюбленный в актрису еще с тех пор, как с
одноклассниками с уроков на утренние киносеансы сбегал. Причем появление его – поступок
осознанный: окончил институт, прошел ординатуру и только после этого принялся
разыскивать предмет обожания, чтобы, значит, предстать перед Фирсовой уже состоявшимся
мужчиной, а не желторотым юнцом без образования, без профессии, без опыта. Она его
поначалу-то всерьез не восприняла, даже, можно сказать, внимания на него не обратила, так
как уже привыкла выбирать себе любовников сама, используя вдобавок к природной своей
красоте допустимые по квоте чары. И была, следует признать, даже слишком разборчива –
директор филармонии, главный конструктор станкостроительного завода, знаменитый
ученый-полярник. А тут – всего лишь врач-окулист, без имени и особых перспектив. Но уж
больно красиво Сергей ухаживал! Букеты, письма в стихах, билеты на концерты, черешня
посреди зимы… Какой женщине это не понравится? А Фирсову еще и то покорило, что не
она его соблазняла, применяя штучки из арсенала ведьм, а он ее добивался – как в те
времена, когда она была молода и популярна, когда толпы поклонников не давали проходу.
Так или иначе, они стали сожительствовать, но Сергею и этого было мало. Он хотел, чтобы
все было как у людей. В смысле, по-людски, по-человечески, правильно: загс, штамп в
паспорте, общая фамилия – короче, настоящей семьи ему хотелось…
«Ишь ты, как красиво рассказывает! Прямо как в книжке, – подумал Денисов,
ожидавший от оперативника сухого, сжатого отчета, а никак не любовной истории, и вдруг
сообразил: – Да ведь он его оправдывает! Досадует из-за того, что такой хороший, светлый
парень сошелся с Темной ведьмой, – вот и ищет ему оправдание, вот и украшает свой рассказ
ненужной романтикой!»
А Угорь и сам не понимал, отчего вдруг так разговорился. Ведь ехал сюда
действительно всего лишь проконсультироваться, а принялся выкладывать все подряд…
Дозорный даже проверил, не использовал ли добродушный деревенский маг против него
какую-нибудь «энкавэдэшку», «Сократа» или еще что-то из списка заклятий, вызывающих
непреодолимое желание выболтать все известное. Проверил – и сам же устыдился. Нет,
никакого воздействия, просто, видимо, был участковый таким человеком, с которым хотелось
поделиться наболевшим.
– Семья, – продолжал он, не прекращая свое нервное хождение по кабинету, – семья в
планы Фирсовой никогда до этого не входила. Поездки, бурные романы на съемочной
площадке, легкая жизнь вне съемок – с чего бы такой женщине обременять себя семейными
обязательствами? Откладывала и откладывала на потом. А когда сказка кончилась, оказалось,
что и претендентов вокруг не осталось, и детьми обзаводиться поздно. После инициализации
появился шанс либо прибиться под крылышко могущественному магу, либо очаровать
высокопоставленного человека – и некоторое время существовать безбедно и беззаботно. Но
она, ставшая ведьмой не так давно, все еще оставалась слишком человеком, слишком бабой,
чтобы забыть разницу между «жить» и «существовать», чтобы перестать мечтать о
настоящих чувствах, настоящей семье… Как-то пафосно получилось, да? Ну, суть, думаю, вы
уловили. Сергей не мог предложить ей роскошные апартаменты и заграничные шмотки, зато
готов был пожертвовать ради нее чем угодно. И когда Фирсова привела свой последний
аргумент – что она по возрасту ему не в жены, а в матери годится, – он ответил, что
полжизни шел к ней, а вторую половину жизни хотел бы отдать за то, чтобы быть с нею. Ну,
мужчины часто такое говорят, особо не задумываясь об истинном смысле. Но ей легко было
прочитать, насколько он искренен, насколько готов действительно идти до конца. Собрав в
одну кучу его слова, а также факты и заклинания, ставшие известными ей благодаря работе в
архиве, Фирсова оформила все это во вполне осуществимый замысел и с готовым планом
отправилась на поклон к Аесарону.
Денисов, как раз поднявшийся с корточек, чтобы размять затекшие конечности, с
интересом посмотрел на дозорного.
– А что, Аесарон теперь главный в области?
– Берите выше – в трех сопредельных областях, – механически ответил Угорь, но тут же
прекратил свой нервный бег и с удивлением поднял глаза на участкового: – Знакомы?
– Встречались, – уклончиво ответил Денисов. – Ты продолжай, продолжай.
Оперативник с сомнением покусал губы, затем хмыкнул, уселся на табуретку и, глядя
куда-то в угол, вновь заговорил:
– Не знаю, какими правдами-неправдами… Ну, разве что накопала в архиве что-нибудь
на Аесарона…
– Да проще все, проще! – снова перебил его хозяин кабинета, подходя к низенькому
окну и выглядывая наружу. – Лет двадцать – двадцать пять назад Аесарон был большим
любителем кино. А может, и чичас остается поклонником. У Темных тоже есть свои
маленькие слабости. И сентиментальны они бывают – особенно старые маги. Рискну
предположить, что он одобрил план бывшей актрисы Фирсовой, так?
– Так, – с запинкой подтвердил Угорь. – Но одобрения было мало – вмешательство
такого уровня следует согласовать с Ночным Дозором. Конечно, наша сторона долго
упорствовала, даже Инквизицию привлечь хотели. Все-таки это неслыханно, чтобы человека
использовали как батарейку!
Денисов закашлялся, чем несказанно смутил Светлого мага.
– Конечно, – поправился он, – мы так или иначе используем людей – и как волонтеров,
и на уровне чистой энергии. Но, во-первых, не так интенсивно, во-вторых, вы прекрасно
знаете, что Светлый, занявший у обычного человека хоть немного Силы, должен будет
возместить все чуть ли не в пятикратном размере. Иначе хоть развоплощайся. Я сейчас не
рассматриваю вампиризм и охоту оборотней – вы же сами понимаете, что тут от нас ничего
не зависит. Ну, кроме лицензий… В общем, для осуществления замысла требовалось
объяснить все Сергею. То есть фактически раскрыться перед человеком. На первый аргумент
ответила сама Фирсова: дескать, если обычный мужчина гробит свое здоровье, разгружая
ночами вагоны или глотая в шахте угольную пыль, и все ради того, чтобы купить жене
хорошую косметику и свозить ее на отдых в Крым, – это нормально, а если он осознанно
готов пожертвовать несколькими годами своей жизни, то это уже является чудовищным
преступлением? Второй аргумент парировал Аесарон: как раскроемся, так и запретим
раскрываться ему. То есть ни с кем, кроме Иных, Сергей говорить на эту тему физически не
сможет. Ночной Дозор долго обсуждал вопрос, искал прецеденты в прошлом, любую
возможность наложить категорический запрет, но в результате вынужден был дать добро,
выдвинув несколько требований. Для начала – установить предел омоложения, не то,
увлекшись, Фирсова могла бы дойти до возраста юной девушки, превратив своего мужа в
немощного старика. Далее – если вдруг она, получив от мужа необходимое, решит
развестись, ее прежний возраст и соответствующий внешний облик ей вернут в
принудительном порядке. К сожалению, обратно омолодить Сергея в этом случае уже не
получится. И поскольку вся эта затея осуществима только до той поры, пока жив Сергей, в
интересах Фирсовой самой контролировать и интенсивность процесса, и заботиться о
состоянии здоровья своего супруга, его жизненных силах – их связь должна быть
постоянной, не прерываясь ни на секунду. Ну и наконец, Светлые выторговали право на
вмешательство уровня, соответствующего тому, который потребуется Темным для
осуществления задуманного.
– Сергей, конечно же, был в восторге, когда ему поведали об энтом?
– Разумеется. Его слово было решающим. Если бы хоть кто-то усомнился в его
желании, если бы заметили хоть след воздействия на его эмоции и поступки – достигнутая
договоренность была бы мгновенно расторгнута, а попытка осуществить все это в обход
Ночного Дозора приравнивалась бы к серьезному нарушению Договора. – Угорь потер
кончик носа и усмехнулся. – Вот была ли в восторге сама Фирсова – не знаю. Теперь все ее
силенки должны были уходить на поддержание связи, тонкой ниточки между ней и мужем.
К ней жизненная энергия Сергея поступает по этому каналу, благодаря ему же Фирсова
контролирует состояние супруга и общий баланс. Она даже бытовой магией пользоваться
теперь не может, не говоря уже о каких-то других, более серьезных Темных делишках. Хоть
какая-то выгода Ночному Дозору!
– И ведь пошла же на энто! – с уважением произнес Денисов, по-прежнему
высматривающий что-то за окном. – Вона чего любовь-то делает!
– Любовь… – задумчиво проговорил дозорный. – Я очень много думал про это. Ну, то,
что Темные умеют любить, сомнений не вызывает. Просто очень часто за их любовью стоит
какой-то расчет: не столько дать, сколько получить. Эгоизм в чистом виде. Сложись ситуация
наоборот, пожертвовала бы Фирсова десятью-пятнадцатью годами своей жизни, чтобы быть с
Сергеем? Не думаю. Наоборот, предполагаю, что, не будь этого обстоятельства, она вообще
не связала бы свою жизнь с обычным смертным. Зачем? Зато сейчас и выглядит она, как
выглядела в конце пятидесятых, и ребенка родить может. Неплохая выгода, да? С другой
стороны, она так отчаянно кинулась защищать мужа, прикрывать его собой…
– А вот про энто ты мне подробнее расскажи, – обернулся от окна Федор Кузьмич,
присел на подоконник. – Я уж и сам докумекал, что у вас случилось, но ведь могу и
ошибаться, верно?
– Да неразбериха у нас случилась! – с досадой махнул рукой Евгений Юрьевич. –
В области никак не предполагали, что они в нашем районе окажутся, поэтому и не
оповестили меня. Окулист этот – он, кстати, сейчас лет на сорок выглядит вместо двадцати
пяти, так что документы у него теперь на другое имя, а вот профессия прежняя, – так вот, он
в сопровождении жены летал на научную конференцию в Академгородок под
Новосибирском. Обратно тоже самолетом должны были, но на конференции Сергей встретил
знакомого, который предложил вернуться вместе, на его машине. По дороге решили
заночевать в нашем городке, остановились в гостинице. Сами знаете,
достопримечательностей у нас никаких нет, поэтому супруги решили просто прогуляться по
улочкам – Фирсова же в глубинке родилась и выросла, вот и захотелось ей провинциальный
антураж вспомнить. А тут я… Да все одно к одному! Она бы лучше не шипела, а печать
предъявила, когда я потребовал выйти из Сумрака! Говорит, испугалась, не
сориентировалась. Утверждает, кстати, что не за себя, а за мужа испугалась – из реального-то
мира она его состояние контролировать не может. Ну а когда я уже «фризом» ее шарахнул –
явились эти…
– Дневной Дозор?
– Ну да. Правы вы были, Федор Кузьмич, когда предупреждали, что и они в районе
отделение создадут, в противовес нашему. Я с ними буквально за три дня до этого
официально познакомился, и вот на тебе, вляпался… Скрутили они меня живенько – трое-то
на одного! Предъявили обвинение в нападении на законопослушную Темную. Да будь дело в
одной только ведьме – шут бы с ним! Но я же, получается, подверг опасности жизнь
обычного человека, который с ведьмой в непосредственной связи был в момент моей атаки.
В общем, схлопотал я по полной программе.
– Суд был?
– Ну, суд – не суд, но разбирательство было серьезное.
– Ты оттуда столько подробностей из их жизни знаешь?
– Ну да. Я же, как только обвинение выдвинули, сразу заподозрил провокацию. – Угорь
снова заволновался, вскочил с табуретки, замахал руками. – С чего бы такой оригинальной
семейной паре вдруг останавливаться в нашем городе? Да не просто переночевать в
гостинице, а оказаться именно в том магазине, именно в том отделе, где я каждый день
бываю, и именно в то время, когда я обычно кушаю свой вечерний пирожок! Ведь прямо
напротив меня в очереди стояли, да еще и друг за другом, словно посторонние! И так далее –
почему ведьма не почувствовала Иного, хотя была в Сумраке, почему так нарочито
проигнорировала мои требования, почему Дневной Дозор оказался тут как тут, будто в засаде
сидел?
– Действительно, похоже на подставу, – согласился Денисов.
– Вот поэтому наша сторона и потребовала снятия информационной кальки с их
сознаний – для анализа.
– И позволили?
– Если бы наотрез отказались – никакого разбирательства бы не было. Но они
согласились, – уныло констатировал оперативник. – Поломались, конечно, для порядка.
Протесты, все такое… Но уж больно требования их были серьезны в отношении меня.
– Требовали снять с руководства?
– Снять – это само собой. Развоплотить мечтали.
– Да ладно?!
– А вы как думали, Федор Кузьмич? Несу угрозу и людям, и Иным. Превышаю
полномочия, готов уничтожать невинных граждан без суда и следствия – файербол-то у меня
действительно был уже заряжен. Просто маньяк какой-то, а не дозорный! Калька меня
несколько реабилитировала: во-первых, они – с их-то особым случаем! – просто обязаны
были зарегистрироваться у меня во избежание как раз таких инцидентов, но даже не
подумали этого сделать. Во-вторых, память ведьмы прекрасно зафиксировала то, что я
дважды потребовал покинуть Сумрак, прежде чем нанес удар. Все по инструкции, и уже не
сошлешься на то, что не слышала, не разобрала, не успела. Кстати, у Фирсовой-то претензий
ко мне и не было, это Дневной Дозор настаивал.
Денисов помолчал, обдумывая услышанное. Угорь, поняв, что сейчас лучше не мешать
участковому, отошел проверить на всякий случай спящего Викентия: тот, как любой
порядочный личный шофер, умело использовал для сна каждую свободную минуту, его даже
не пришлось «уговаривать» специальными средствами.
– Чего же они добились? – наконец прервал молчание Денисов.
– Да, по сути, ничего! – раздраженно ответил Угорь. – Поскольку никакого ущерба
здоровью этой парочки я не нанес – «фриз» зацепил обоих, так что их связь не прервалась,
канал оказался внутри локального временно́го кокона, – и поскольку действовал строго по
инструкции, обвинения были сняты. Выговор мне, конечно, впаяли, но, скорее, для
профилактики, да чтобы Темные уже отвязались. Так что потрепали нам нервы, отвлекли на
несколько дней от работы – ну и все. Вот чего они добивались, чего на самом деле хотели –
это другой вопрос. Ну, ведь глупо было с их стороны надеяться, что все претензии областной
Ночной Дозор примет на веру, что снимет меня по одному только необоснованному
требованию! Подорвать мой авторитет в глазах руководства и всех районных Светлых?
Дискредитировать Дозор? Заставить меня в будущем перестраховываться, сомневаться в
правильности оперативных действий?
– Все может быть, – раздумчиво пропел Денисов, – все может быть…
Он вернулся к голландке, подбросил пару поленьев, крутанулся на месте и пристально
посмотрел на оперативника.
– А что, Евгений Юрьич, удалось им тебя напугать? Не начал ты сомневаться и
перестраховываться?
– Да как вам сказать, Федор Кузьмич… – Маг вновь смущенно потер кончик носа. –
Напугать – это вряд ли, но действовать стараюсь с оглядкой. Тут ведь вдогонку еще история
приключилась. Из той же серии или из другой – определить пока сложно. Недели с того
случая не прошло – приезжает в город потомственный кетский шаман.
– Темный?
– Да, Темный. Из этих, кстати, мест, хоть и кет.
– Похоже, я знаю, о ком ты говоришь.
– Ну, тем лучше, – кивнул Угорь. – Я на него совершенно случайно наткнулся, когда он
с автовокзала на аэродром спешил. Уж что за дела у него такие в области наметились, я
понятия не имею, но вот понадобилось ему туда съездить. А на руках у него – сильный
артефакт – «Всадник в красном». На самом деле – обычный солдатик, детская оловянная
игрушка с облупившейся эмалью, попавшая в их племя еще до революции. Но вы же знаете,
как остяки2 относятся к изображениям и статуэткам всадников? Дед этого шамана стал
игрушку вытаскивать во время камланий, излишки Силы на нее сливал. Потом отец, потом и
сам он проделывали то же самое. Понимаете, да? Заряжена вещица под завязку. Выпускать
его с такой бомбой я права не имел. Спрашиваю: зачем тебе «Всадник» в области? Да не
нужен, говорит, просто дома оставлять опасно. Мол, преемник подрастает, осваивает
ремесло, но опыта пока никакого, так что может натворить бед, если решит с артефактом
поэкспериментировать.
– Сознательный подход! – одобрил участковый.
– По отношению к ученику – да. Но вы же понимаете, что носить такой артефакт в

2 Остяки́ – обобщенное название народов, проживающих в Сибири (хантов, кетов, югов, селькупов и т. д.).
кармане – это все равно как поехать в гости на «Катюше»!
«До́жил! – развеселился вдруг Денисов. – Ведь это он специально такой пример привел,
чтобы мне, старику, понятнее было!»
– Я ему говорю: «В городе есть отделение Дневного Дозора, обратись к ним, оставь на
хранение!», а он отвечает, что у него рейс меньше чем через час, а где отделение
расположено – он понятия не имеет. Пока найдет, пока объяснит, пока оформит…
– И ты, разумеется, вызвался помочь, – предположил участковый.
– Ну, если можно назвать помощью конфискацию… Изъял артефакт на время поездки,
написал расписку, подвесил экземпляр в Сумраке – чтобы претензий со стороны Темных не
было. Саму вещицу доставил в свой кабинет – он у меня на окраине, в здании
администрации бумфабрики.
– Там же людей полно! Не мешают… деятельности?
– У меня отдельный вход с торца здания. Рабочие через проходную ходят, служащие –
через центральный подъезд. Моя дверца видна только в Сумраке, так что случайных
посетителей у меня быть не может. Ну, то есть я был в этом уверен. В общем, положил
«Всадника» в сейф – вот в такой же, как у вас. Запечатал «кольцом Шааба».
– Чем-чем?!
– «Кольцом Шааба»… – растерялся Угорь.
– Какое-то импортное заклинание?
– Ой, да как будто вам на фронте не приходилось из трофейного оружия стрелять,
Федор Кузьмич! Ну, да, заклинание из арсенала Темных, но штука-то надежная!
– Надежная? Хм… Ладно, запомню. И что дальше?
– Ну, что… Собрался уходить – и буквально на пороге столкнулся с нашей старой
знакомой. Анну Мельникову помните?
– Девочка-вампирша? Ну как же!
– Пришла регистрироваться.
– Опять оперативное задание?
– Да нет, – Угорь покусал губу, – сказала, что по личному делу. С подружкой
повидаться, погостить пару дней. Не поверил я ей, – поморщился он с досадой, – а может, и
надо было поверить. Поставил регистрационную метку, дал отойти метров на сто, а сам – за
ней. Мельникова и сама не скрывалась, и меня вроде не заметила. Битый час шаталась по
городу – к кинотеатру сходила узнать, какой фильм вечером, потом в один магазин, в другой,
накупила продуктов и вина. Наконец добралась до дома своей знакомой. Я еще с полчаса под
окнами погулял, но, судя по всему, застолье там намечалось продолжительное… Федор
Кузьмич, вы меня слышите? Вы где сейчас вообще?
Денисов действительно имел такой вид, словно был погружен в себя или в Сумрак – то
ли прислушивался к чему-то, то ли каким-то иным способом получал информацию из
пространства. Вопрос дозорного заставил его встрепенуться.
– Извини, Евгений Юрьич, почудилось. Ежели с трактором все в порядке, ежели
Крюков добрался до лесопункта, то, по всем раскладам, должен бы уже назад… Ладно,
ишшо подождем… – И тут же вернулся в разговор: – Подруга – тоже вампирша?
– Нет, обычный человек. Я так понял, они вместе в школе учились, а несколько лет
назад подружка замуж вышла за местного, переехала сюда. Время от времени навещают друг
друга.
– Обычная девушка и низшая Темная? – Денисов скептически поджал губы. –
Нетипично как-то. Ну, разве что дружба их длилась годами, а укусили нашу Анюту совсем
недавно. Узнавал?
– Нет, не интересовался. Но пришел к такому же выводу: Мельникова по инерции
продолжает поддерживать отношения, хотя общих интересов у них уже быть не может. Или –
как вариант – время от времени Анна использует свою старую знакомую для… для разных
целей.
– Например?
– Например, просит ее появиться там, где к Иным особо пристальное внимание, где
присутствие вампира вызовет нежелательную реакцию. Или использует в качестве
прикрытия, отвлекающего маневра.
– Энто как так?
Угорь замялся, провел ладонью по шершавой стене, безразлично посмотрел на
испачканные побелкой пальцы.
– Ваши слова о том, что Темные сильны по части интриг и обязательно нанесут
ответный удар – помните? – так вот те слова и события последних недель сделали меня
отчасти параноиком. Если на минуту предположить, что Мельникова меня просчитала, если
она с самого начала была убеждена, что я не поверю ей и пойду следом… Ведь нужна ей в
этом случае достоверная причина, не относящаяся к работе, но объясняющая ее приезд?
А бывшая одноклассница – куда уж достовернее. Алиби стопроцентное, не придерешься.
– А ей понадобилось алиби? – удивленно шевельнул бровями Денисов.
– Ну, скажем так: доказательство непричастности. Федор Кузьмич, вы помните здание
администрации бумфабрики? Постройка, если не ошибаюсь, двадцатых годов, большинство
стен – глинолитка3. Я оставил охранные заклинания на окнах и двери, при попытке
вторжения сработала бы выведенная на меня сигнализация, я бы в любой точке города и
окрестностей «услышал», если бы кто-то попробовал нейтрализовать защиту на входе или
разбить стекло – оно бы, кстати, не разбилось. Шкаф с документацией и сейф вообще
упакованы «кольцами Шааба», их замки не взломать даже магу первого ранга – мое
руководство расщедрилось на амулеты с соответствующим уровнем… Когда я, проследив за
Мельниковой, вернулся, сейфа в кабинете уже не было. Кто-то примитивно, кувалдой
проломил ветхую глинолитку и выволок его в дыру.
– Ишь ты! – покрутил головой восхищенный дерзостью похитителей Денисов.
– Понимаете, да? – с нажимом сказал Угорь. – Все охранные заклятия на месте, окна и
дверь нетронуты, но я даже предположить не мог, что кто-то решится пробить стену!
И «кольцо Шааба», я думаю, до сих пор взведено, поскольку вскрыть сейф не пытались – его
просто увезли. То есть, похоже, кому-то было важно не столько содержимое, сколько сам
факт кражи из-под носа руководителя Ночного Дозора. И, кстати, содержимого там – кот
наплакал: амулеты я держу либо при себе, либо дома, либо в ящике рабочего стола, так что
внутри валялась какая-то мелочовка и конфискованный «Всадник», который один стоит
практически всего моего арсенала. Наводит на мысли, да? Дальше еще интереснее! Вы не
поверите, но я не обнаружил никаких следов Иного! Как ни маскируй свое присутствие, как
ни заметай следы, как ни подчищай за собой, а все равно останется хоть ниточка, хоть
пятнышко, хоть какой-то отголосок возмущения Сумрака, если в него входили, если
пользовались Силой. И у Дозора есть средства, чтобы разыскать эти крохи. А тут – вообще
ничего!
– Вообще? – с иронией переспросил участковый оперуполномоченный.
– Ну, я имею в виду – по моей части, – стушевался Угорь. – Получается, что действовал
либо обычный человек, либо Иной, который намеренно не использовал свои способности,
чтобы не быть обнаруженным. Но обычный человек не увидел бы отдельного входа, через
окно сейф не разглядеть, он под столом стоит, а интерьер кабинета вряд ли кого-нибудь
заинтересовал бы, нет там ничего такого, ради чего стоило бы рисковать и буквально при
свете дня проламывать стену. Стандартная чиновничья контора, каких в городе десятки: тут и
профсоюз мог бы размещаться, и отдел кадров, и кабинет технолога. Если кувалдой и
орудовал человек, то явно с подачи Иного, потому что знал, за чем лезет. Снаружи натоптано,
отпечаток шин на снегу имеется, среди обломков стены – обрывок веревки или, скорее,
каната, при помощи которого выволакивали сейф…
– Да, тут, скорее, уже по моей части, – задумчиво покивал Денисов. – Так тебе в этом
помощь моя требуется?

3 Глинолит – строительный материал, получаемый путем залития соломы в опалубке раствором глины.
– Нет, ну что вы! Я местную, городскую милицию вызвал. Все тщательно осмотрели,
записали, сфотографировали. Ищут, – маг пожал плечами, – успокаивают, что, мол, сейф – не
шкатулка, спрятать трудно, где-нибудь да обнаружится. Пришлось, правда, немножко
простимулировать их заклинанием усердия – на всякий случай.
Выговорившись, Угорь заметно успокоился – перестал нервно вышагивать по кабинету
участкового, придвинул табурет поближе к голландке, сел, прислонившись спиной к ее
горячему боку, с блаженством вытянул ноги. Денисов же, наоборот, чем дальше – тем
явственнее проявлял беспокойство, поминутно выглядывал в окно, морщился, тер лоб,
мучительно прислушивался. Тихо и безлюдно было в центре села. И телефон не звонил.
– Ты руководству-то доложил? – чтобы хоть как-то заполнить паузу, спросил
милиционер.
– Разумеется, сразу же. Там тоже свое расследование начали. Ждут, не сработает ли где
«кольцо Шааба», не всплывет ли «Всадник в красном». Думаю, и Мельникову как-нибудь
допросят, и кетского шамана.
– А он не вернулся еще?
– Пока нет. Вот вернется, да как предъявит мою расписку, как потребует реликвию – это
ж Дневной Дозор опять меня начнет изводить претензиями! Шутка ли – такой мощной
вещицы их лишил! Поэтому лучше бы разобраться побыстрее – либо сейф с артефактом
найти, либо связь Мельниковой с похитителями.
– А ты все-таки думаешь, что она с этим связана… – Денисов пятерней провел по
седым волосам. – Ну, возможно, возможно. А с другой стороны – зачем такие сложности? Ты
же не безвылазно в кабинете сидишь? Ты уходишь домой, ты патрулируешь улицы, сейчас
вот вообще в городе отсутствуешь – почему бы им не выждать? Зачем обязательно
выманивать тебя?
– Ну как же? – немного растерянно отозвался Угорь, завозился, подобрал ноги. – Во-
первых, кража состоялась буквально в течение часа после того, как я убрал в сейф
«Всадника», – это можно будет рассматривать как пример того, что Ночному Дозору даже на
час нельзя доверить ничего ценного. Во-вторых, за Мельниковой я пошел без особых
оснований – это можно расценить как предвзятое отношение к законопослушной Темной,
дискриминацию и преследование… Ой, да мало ли! С них станется, они любую мелочь
против меня используют! Уж если взялись извести – так не отстанут.
– Паранойя, говоришь? – криво улыбнулся Денисов, думая о чем-то своем.
– Ага! – удовлетворенно кивнул дозорный. – И вы, Федор Кузьмич, изрядно в этом
поспособствовали. Мне теперь везде заговоры мерещатся.
– Хочешь, чтобы я виноватым себя почувствовал? – удивленно изогнул брови
участковый.
– Да нет, Федор Кузьмич. – Голос Светлого мага стал неожиданно твердым. – Это вы
почему-то считаете, что я за собой вину ощущаю – за Николая вашего. Оттого так
демонстративно за него и переживаете, чтобы я понял, что вы к нему как к родному
относитесь, будто бы ничего с ним и не случилось. Оттого и зовете на свадьбу, чтобы я
убедился, что ничего катастрофического не натворил, ненароком подписав парню приговор.
Знаете, Федор Кузьмич, иногда я жалею, что совершенно не соответствую своей фамилии.
Угорь – создание скользкое, изворотливое, а я прямолинеен и бесхитростен. Зато и у моей
прямоты есть свои преимущества. Так вот, поверьте: никаких угрызений совести у меня
насчет Николая нет, я по-прежнему считаю, что мои действия были оправданны. План не
сработал – жаль, но корить себя, беспокоиться о будущем вашего зятя я и не собирался.
Беспокоиться, кстати, и вам советую перестать – через четыре минуты трактор будет здесь, в
селе.
Участковый вздернул подбородок, закаменел лицом.
– Не сто́ит, Федор Кузьмич, не сто́ит! – неопределенно шевельнул кистью левой руки
дозорный, отметая возражения. – Ваша жалость ко мне легко читается. Но я не малый
ребенок, мне жалость не требуется, а ваши попытки примирить меня с моими мнимыми
ошибками и просчетами вряд ли принесут пользу. Вот за что я действительно был бы вам
благодарен – так это за консультацию. – Угорь полез в карман брюк. – Через три с половиной
минуты вернется ваш будущий зять, и вам станет не до моих проблем, поэтому я постараюсь
побыстрее. Вот! – Он продемонстрировал на раскрытой ладони вещицу, выглядящую как
обычное украшение, – крупный камень красного цвета на длинном и тонком кожаном
шнурке. – Один Светлый приобрел в городе на барахолке. Продавец понятия не имел, что это
заряженный амулет, и откуда он у него взялся – вспомнить не смог. Светлый оказался
сознательным – принес эту штуку в Дозор. Можете определить, что это такое?
Участковый, оторопевший от нежданной отповеди и все еще переживающий из-за столь
неприятного кульбита их беседы, взял амулет, скорее, по инерции. Ему бы возмутиться
произнесенным словам, поставить на место наглеца, к которому отнесся со всей душой и
пониманием, но… В упреках дозорного была доля правды, и доля изрядная. Но ведь не зря
сам Угорь первым делом захотел узнать, чем та история закончилась? Значит, она его волнует.
Значит, он придает ей большее значение, нежели пытался сейчас показать. В конце концов,
он же сам допускает, что лицензия, выданная на потенциального Иного Крюкова, стала
причиной вереницы неприятностей, свалившихся на районный Дозор! И что же выходит?
Хотел Федор Кузьмич сделать как лучше, сгладить углы, познакомить несостоявшегося
палача с живой, здоровой и благополучной жертвой, а получилось черт-те что?
Впрочем, уже в следующий момент Денисов забыл о неловком эпизоде, поскольку
глянул на амулет сквозь Сумрак. Не поверил, глянул внимательнее, а потом непонимающе
уставился на дозорного.
– Согласитесь, в этом есть какая-то ирония, насмешка, – серьезным тоном произнес
Угорь. – Вместо пропавшего могучего артефакта Темных мне подсовывают вот эту фитюльку.
Баш на баш, так сказать. Но я теперь уже не могу не придавать значения совпадениям и
мелочам. Так что скажете?
– Темный амулет, очень слабенький…
– Для чего он?
– Так сразу-то и не сообразить, – пожал плечами Денисов. – Да и стоит ли соображать?
В моем фотоаппарате магии больше, чем в этой штуковине.
– А вот не скажите! – усмехнулся Угорь. – Во-первых, амулету, по самым скромным
подсчетам, лет пятьдесят. Во-вторых, его заряда хватит еще на столько же. Да-да, я несколько
раз перепроверил! Кому и для чего мог понадобиться кулон, силы которого не хватит один
раз мух из комнаты выгнать, но при этом не разряжающийся целую сотню лет? Время от
времени – или, вернее, в зависимости от местонахождения – камень начинает светиться, то
есть рискну предположить, что это индикатор, датчик. Но что он фиксирует? Иных? Тогда бы
у меня в руках постоянно светил. Только потенциальных? Или только оборотней? Или,
может, наличие проклятий? Магических предметов? Девственниц? Новорожденных?
Вариантов может быть тысяча. В городе я обнаружил пару мест, где он едва-едва мерцает, и
одно место, где горит довольно ярко. И, кстати, километрах в пяти отсюда, посреди дороги
через кедровую рощу, он вдруг вспыхнул разочек. У вас там ведьма, случайно, не живет? Или
шаман какой-нибудь?
– Нет, не знаю, что это такое, – еще раз осмотрев кулон со всех сторон, задумчиво
проговорил Денисов. – Что тебе твое руководство посоветовало?
– Ну, после случая с сейфом я, честно говоря, побаиваюсь к руководству обращаться, –
с невеселой улыбкой развел руками Светлый маг. – Было бы что-то сильное и потенциально
опасное – попросили бы прислать на экспертизу. А эту вещицу, вероятнее всего,
порекомендуют разрядить безо всякого сожаления.
– И я бы то же посоветовал, – согласно кивнул участковый. – Тебе есть чем заняться, а
эта ерунда только отвлекает. Может, Темные для этой цели тебе ее и подсунули – чтобы ты
отвлекся от чего-то более важного.
– Как и Анну Мельникову? Неужели у них фантазии не хватает, если они дважды один
и тот же прием используют?
– В первый-то раз прием сработал, верно? – напомнил Денисов. – Зачем изобретать
велосипед, когда и самокат годится?
– Ну, собственно, именно поэтому я к вам и обратился, – признался Угорь. – Хотелось
бы, чтобы вы помогли мне узнать, что это такое на самом деле, для чего служит, кем кулон
был заряжен полсотни лет назад и так далее. Наверняка ведь на вашем участке есть… те, кто
может быть в курсе? Если это отвлекающий маневр, то вы меня очень выручите, взяв на себя
эти расспросы. Ну а вдруг окажется чем-то интересным, полезным? Все, Федор Кузьмич, –
заторопился он, – я бужу Викентия, и мы исчезаем. Пожалуйста, оставьте амулет у себя,
заеду к вам… скажем, через неделю-другую. Хорошо?
– Ежели через неделю – это аккурат к новогоднему столу. Буду очень рад!
– Опять вы за свое! – нахмурил брови Евгений Юрьевич, но тут же рассмеялся. –
Ладно… Заранее спасибо, Федор Кузьмич! Счастливо вам оставаться!
Каким образом Угорь будил райкомовского водителя, как им удалось так тихонечко
одеться и ретироваться, Денисов не заметил, поскольку сразу же после слов дозорного жадно
прилип к окну. По единственной улице Светлого Клина полз красиловский «ДТ-75», за
рычагами которого сидел тракторист из другого села. Полз трактор медленно, будто
торжественно, ревом мотора и лязгающими гусеницами в клочья распарывая белое студеное
безмолвие. К медицинскому кабинету не свернул, и Федор Кузьмич облегченно выдохнул.
Время от времени копенка сена в скрипучей тележке начинала пошевеливаться, из-под нее
выбирался кто-нибудь из бригады Бухарова, дожидался, пока трактор поравняется с родным
домом, спрыгивал на ходу и припускал к крыльцу. Кто-то был серьезен, кто-то радостно
улыбался, и все на бегу махали руками – односельчанам, прилипшим к окнам так же, как
участковый, продавщице Райке, разумеется, курящей возле магазина, вернувшемуся в
контору председателю Семену Семеновичу, но более всего – Кольке Крюкову, герою
сегодняшнего дня. Парню, который рисковал собою ради них. Темному Иному, спасшему
горстку обычных людей, замерзавших в тайге.

Глава 3

Домишко у Матрены Воропаевой был аккуратный, даром что крайний: крыша ладная,
ставенки подновлены и покрашены в один тон с наличниками, крылечко крепкое, тропинка
через палисадник не только лопатой почищена, но и метлой выметена, вплоть до серой от
стылости земли. Ежели идти от центра Светлого Клина к околице да посмотреть на избушку
из низинки – совсем красота получается: она, избушка эта, на фоне вековых заснеженных
сосен, с ровненьким забором и вьющимся над трубою дымком кажется невсамделишной
картинкой. Ну вот открытка и открытка, хоть сейчас по почте посылай!
Примерно так думал участковый Денисов, а сам все маялся, все топтался на месте,
потому как заходить в домишко ему не хотелось совершенно. Уж он и налево посмотрел,
вдоль села, и направо, за околицу, и даже вверх, на прозрачные облачка глянул, но не было в
селе и окрестностях хоть каких-нибудь нарушений, требующих его немедленного
вмешательства. Значит, отложить визит не получится. Да и в самом-то деле – сколько можно
оттягивать? Хоть и не обещал он ничего такого дозорному, а все же неудобно, ждет человек…
Двери в селе отродясь никто не запирал, стучаться и ждать на крыльце тоже было не
принято. Заходишь в сени – подаешь голос: хозяева, дескать, где вы тут? Встречайте гостей!
Однако горланить лейтенанту милиции было не к лицу, поэтому он все же стукнул пару раз в
дверь, ведущую из сеней в переднюю. И, не дожидаясь ответа, потянул на себя ручку.
По причине ранних сумерек в комнате горел свет, и все в этой комнате было ярким,
светлым, радостным – кружевные салфетки на подушках, веселые занавески на окнах и
печке, сверкающие медовым лаком ходики, ковер с оленями на стене, пестрые домотканые
«дорожки» на полу. Никаких тебе пучков трав по углам, никаких склянок с зельями на
полках, никакой паутины, крыльев нетопырей и кожи болотных жаб. Хотя казалось бы…
– Темная вещица у тебя при себе, Светлый, – откуда-то из-за печки сообщила Денисову
Матрена. – На кой ляд?
– И тебе не хворать, хозяюшка! – усмехнулся участковый, комично поклонившись
пустой комнате. – Не шибко занята? Можно войти-то?
Матрена вышла из-за печки, старательно вытирая о передник перепачканные мукой
ладони. Росту она была маленького, одета по-домашнему, но опрятно. Крупные натруженные
руки, улыбчивое лицо с тысячей мелких морщинок. Добрая деревенская бабушка.
– Отчего же не войти, касатик? – внимательно глядя в глаза участковому, наконец
отозвалась Матрена. – Чем я могу быть занята? Мое дело пенсионерское. Вот, пироги
затеяла. Лицо-то не в муке у меня, что ль?
– Все у тебя с лицом в порядке, хозяйка. И в доме – ты погляди какой порядок!
И убрано, и чисто, и панно с оленями – ну, просто образцово-показательное панно!
– Ты мне голову не морочь и зубы не заговаривай! – отрезала старушка, поправляя
тугой пучок седых волос на затылке. – Сколько лет мы с тобой без реверансов обходились –
может, и сейчас без них сдюжим?
– Вот про «сдюжим» и «касатик» – ничего плохого сказать не могу, их ты очень… –
Денисов поискал слово, – гармонично употребила. А про «реверансы»… Ты, гляди, в селе-то
про них не ляпни! У нас народ простой, у нас такие слова только молодежь знает из книжек.
Катька моя, к примеру, или Колька Крюков.
– Слыхала новости, слыхала, – покивала Воропаева. – Поздравлять?
– Да ну тебя! – отмахнулся участковый. – Что ишшо слыхала? Или, может, видала?
– Надысь по радио сказывали, советские хоккеисты опять приз «Известий» 4 получили.
А американцы шестой раз на Луне высадились5 – правда, что ль?
– Теперь, я погляжу, ты мне голову морочить взялась! – с недовольством в голосе
пробурчал Денисов.
– Да ты спроси – я отвечу. Самой-то мне как угадать, про что ты знать хочешь?!
Денисов вздохнул и, демонстрируя безграничное терпение, без спросу сел на
старенький скрипучий стул. Положил шапку на колени, расстегнул верхние пуговицы тулупа,
поерзал – устроился удобно и надолго.
– Хочу я знать про все на свете, – доверчиво тараща глаза, признался он. – Только всего
на свете ты и сама не знаешь, и потому придется мне довольствоваться малым.
Матрена, с веселым удивлением наблюдавшая за участковым, всплеснула руками –
дескать, посмотрите-ка на него! – обошла стол и уселась напротив. Покопавшись в кармане,
Денисов выудил амулет на кожаном шнурке, подержал на весу, полюбовался на то, как,
крутясь и покачиваясь, сверкает в свете электрической лампочки большой красный камень,
затем положил его на середину стола.
– Экая безделушка чудна́я! – с любопытством глядя на амулет, прокомментировала
старушка.
– Так-таки? – вздернул брови Федор Кузьмич. – Я ишшо войти сюда не успел, а ты энту
вещицу уже почуяла! И теперича сказываешь мне, что безделушка?
– А как иначе сказать? – Матрена с искренним изумлением пожала плечами. – Амулет
не стоит твоих вопросов, выкинь и забудь!
– Я выкину, а ты подберешь?
– Да на кой мне?! Экий ты… недоверчивый, касатик. Ну, не хочешь выкинуть – в музей

4 Международный хоккейный турнир на приз газеты «Известия» впервые состоялся в 1967 г. в СССР и носил
название «Московский международный турнир на приз Федерации хоккея СССР». С 1969 г. турнир взяла под
патронаж редакция газеты «Известия», и он получил постоянную эмблему – снеговика с клюшкой.
В состязаниях участвовали национальные сборные ведущих хоккейных держав. В настоящее время носит
название «Кубок Первого канала».

5 Корабль «Аполлон-17» был запущен 7 декабря 1972 года и вернулся на Землю 19 декабря. На сегодняшний
день эта миссия остается последним пилотируемым полетом к Луне и последней высадкой людей на ее
поверхность.
снеси. Там больше проку будет.
– Ты вот про прок мне поподробнее, пожалуйста! Очень хочется в суть вникнуть,
прежде чем в музей сдавать! Опять же, не для себя стараюсь, меня хороший человек
попросил узнать. Он, человек энтот, вообще очень многим интересовался, а я, ты понимаешь,
покривил душой, наврал ему, что в наших краях сильных Иных совсем нету…
– Не посмеешь! – вдруг выпрямилась, вытянулась в струнку маленькая Матрена. – Ты
обещал забыть!..
– И забыл, – согласился с нею Денисов, – на много лет забыл и не вспоминал до
прошлой недели, а тут все одно к одному. – Он вдруг озабоченно пожевал губами, цыкнул
зубом. – Слыхала, кто теперь в области главный у ваших?
– Кто? – беззвучно выдохнула Воропаева, испуганно сверкая глазами.
– Да он, он, ты уж, верно, и сама угадала. – Участковый помолчал, потом презрительно
фыркнул. – Распорядился в районе отделение создать, чтоб, значит, в противовес Ночному
Дозору! Так что ты тут аккуратнее – как начнут по деревням ездить, перепись вести, на учет
ставить… Ты пойми, старая, мне самому выгоды никакой, чтоб тебя тут обнаружили! Они
сколько лет эту вашу… предводительницу Конклава найти не могут, а тут вдруг у меня под
носом, в родном, можно сказать, селе, ее правая рука живет, не тужит! Я хоть и не в Дозоре, а
по головке меня не погладят, ежели про тебя выяснится. А уж кто выяснит – наши или
ваши, – разницы никакой. А посему я предлагаю жизнь привычную продолжить без
сурьезных изменений – ты никаких козней не строишь, ничем таким не промышляешь, а я
тебя будто бы и не замечаю. Такой ведь уговор был? Только сейчас поперек нашего уговора
вот энта безделушка вклинилась. Вижу, что знаешь ты о ней и, выходит, молчанием своим
препятствуешь следствию. Вдруг энто бомба такая? Вдруг ты намеренно от меня скрывать
удумала? Стало быть – как есть козни твои вражеские!
– Какие козни, дурной? Какая бомба, какое следствие? – запричитала Матрена. – Сам не
видишь, что ль? Такой бомбой разве что клопа взорвать!
– А я вижу и не вижу! – отрезал Денисов и поднялся с места. Шумно втянул носом
воздух – пахло дрожжами, печным дымком и яблочной начинкой для пирогов, но сказал он о
другом: – Неужели ты не чуешь? Нехорошее что-то надвигается, и все события, все мелочи,
любая безделушка – все может иметь значение. Про бомбу для клопа ты верно заметила. Я и
сам не дурак вроде. Не тянет энта финтифлюшка ни на бомбу, ни на мину, ни на гранату.
А вот на миноискатель – вполне. Что скажешь?
Матрена посидела молча, сцепив под столом руки. Потом, не поднимая глаз, медленно
помотала головой.
– Мои слова, Светлый, слышнее, чем твои. Понимаешь?
Участковый сосредоточенно кивнул.
– Я тебе скажу – мне аукнется. И это понимаешь?
– И энто понимаю, Матрена, и энто.
– За предупреждение спасибо, я запомнила… этот жест. – Она наконец подняла глаза в
отчетливой сеточке морщин. Денисов затаил дыхание. – Не знаю, поверишь ли ты, но мне
жаль, что я не могу помочь тебе в ответ. Ты, конечно, можешь найти в этом и козни, и
препятствие следствию, и нарушение уговора… При желании можно найти что угодно. Куда
сложнее найти то, чего нет. Понимаешь? А дальше – воля твоя, можешь шепнуть кому
следует, сдать меня…
– Тесто! – торопливо перебил ее Денисов. – Отвлек я тебя, хозяюшка, тесто-то совсем
поднялось!
Они оба зашевелились, задвигались, Матрена поспешила за печку, участковый сгреб со
стола амулет, нахлобучил шапку, проковылял к двери.
– Счастливо оставаться, Матрена!
– И тебе счастливо, касатик!
***

В сельских клубах Угорь не бывал давным-давно. Он бы и сегодня не попал, но нигде


не мог найти участкового оперуполномоченного лейтенанта милиции Денисова. Кабинет был
закрыт, да Угорь и не рассчитывал, что Федор Кузьмич до позднего часа сидит на работе.
И дома его не оказалось. Супруга Денисова Людмила, беспечно, на взгляд Евгения, отнесясь
к расспросам постороннего человека, сообщила, что вроде бы планировал участковый
заглянуть в клуб, где нынче собиралась по какому-то поводу сельская молодежь.
Приведя себя в порядок в «предбаннике» – то есть сбив снег с ботинок и пригладив
волосы, – Угорь потянул дверь, из-за которой доносились возбужденные радостные голоса.
Кажется, уговаривали кого-то спеть, а тот – не кривляясь, а действительно смущаясь –
отказывался. В ту самую минуту, когда Евгений возник на пороге, молодой человек наконец
сдался и принял гитару, провел по струнам, вслушиваясь в звучание, и даже воздуху в грудь
набрал, но, заметив в дверях незнакомца, замер. Навстречу дозорному поднялась славная
шустрая девушка, хотела что-то сказать или спросить, но Угорь прижал палец к губам,
другой рукой показывая: потом, все потом, вы же видите – человек выступает! Девушка все
же подбежала к нему, задорно стуча каблуками лакированных туфелек по свежеокрашенному
дощатому полу, встала рядом, плечом к плечу, лицом к собравшимся, и едва слышно
шепнула:
– Здравствуйте! Я Зина, заведующая клубом. Вы по делу, товарищ?
Заверив ее, что он вовсе не по делу, Угорь жестом предложил послушать гитариста. Тот,
внимательно проследив за общением Зины с Евгением и поняв, что может продолжать, вновь
провел пальцами по струнам и запел. Правда, оперативник был уверен, что минутой ранее
парень планировал исполнить совсем другую песню, а теперь вдруг передумал. Он начал
медленно, вполголоса и так, будто решил поведать всем крайне интересную историю:

Один солдат… на свете жил…

И, брякнув по струнам чуть сильнее, чем следовало, продолжил озорно и ритмично:

Красивый и отважный,
Но он игрушкой детской был —
Ведь был солдат бумажный.

Он переделать мир хотел,


Чтоб был счастливым каждый,
А сам на ниточке висел —
Ведь был солдат бумажный.

Он был бы рад – в огонь и в дым,


За вас погибнуть дважды,
Но потешались вы над ним —
Ведь был солдат бумажный.

Не доверяли вы ему
Своих секретов важных.
А почему? А потому,
Что был солдат бумажный.

А он, судьбу свою кляня,


Не тихой жизни жаждал
И все просил: «Огня, огня!» —
Забыв, что он бумажный.

В огонь? Ну что ж, иди! Идешь?


И он шагнул однажды.
И там погиб он ни за грош —
Ведь был солдат бумажный.6

Вокруг все захлопали, загомонили, и Евгений не сразу понял, что ему, наверное, тоже
нужно аплодировать – для конспирации. Песня произвела на него большое и не слишком
приятное впечатление. Вернее, не сама песня – ее он знал и любил, много раз слышал и в
авторском исполнении – на грампластинке, и на дружеских посиделках с другими
оперативниками в области. Его поразило то, какие интонации использовал нынешний
исполнитель: поначалу легкомысленные, потом настороженные, тревожные, затем
досадливые, надрывные – все как полагается. Но чем дальше, тем больше ощущалось
Евгением некое презрение, подтрунивание, издевка…
«Вот ты какой, Николай Крюков! – оторопело думал Угорь, разглядывая парня. – Стало
быть, понял, кто я такой? И, поняв, вот такое ко мне отношение выразил?!»
Крюков так же открыто оценивал дозорного, прищурившись и едва заметно улыбаясь.
– Вам понравилось? – ревниво уточнила у оперативника Зина. – Здорово, правда? Что
же вы стоите? Проходите, садитесь! А вы из… – Она примолкла, предлагая Евгению самому
закончить, из какой организации он прибыл с визитом в сельский клуб Светлого Клина.
– Да я тут по личному делу, не обращайте внимания! – постарался оправдаться Евгений,
смущенный количеством пытливых глаз.
– Вы из райкома! Верно? – вспомнил председательский водитель Витька. – Вы к нам с
месяц назад приезжали, я подвозил. Только Семен Семеныча тут нет!
– Вообще-то я не к нему, а к Федору Кузьмичу.
– Зачем вам папа? – подала голос крепенькая шатенка, встревоженно распахнув
невероятно красивые глаза.
– Да вы не беспокойтесь! Я же говорю – у меня личное дело, к его службе отношения не
имеющее. Я здесь не как представитель райкома… и зовут меня, между прочим, Евгением,
Женей. Вы лучше расскажите мне, что это у вас тут за мероприятие? Вроде Новый год только
послезавтра…
– А у нас репетиция! Катьку пропиваем! Кольке бригадира дали! – заголосили все
одновременно.
Угорь растерянно заморгал, а славная девушка Зина славно улыбнулась и виновато
развела руками:
– Видите, как много у нас поводов! Ваня Бухаров со своей бригадой перевыполнил
план – это раз. Николай Крюков в самый мороз совершил героический рейд в тайгу и вывез
наших парней – это два. Его там, в «Светлом пути», за это бригадиром назначили.
– Да не за это, а вообще! – поправил кто-то, но на него зашикали, и Зина необидно
отмахнулась:
– И вообще, и за это тоже. А еще у Коли с Катей скоро бракосочетание, вот!
– Молодцы! – одобрил Угорь, косясь на Крюкова. – Ладно, я не буду вам мешать…
– Что вы, Женя?! Оставайтесь! У нас весело, и вообще…
– Папа, может, сюда зайдет! – добавила Катерина. – Не бегать же вам по всей деревне,
его разыскивая? Здесь тепло…
– Тепло, – признал Евгений и решил ненадолго задержаться. Снял пальто, встряхнул,
сбрасывая на пол последние капельки обратившегося в воду снега, повесил на свободный
крючок у двери – там же, где, входя, оставил шапку. Шарф – роскошный, настоящий
шотландский, в разноцветную клетку, по давней, детской еще привычке запихнул в рукав

6 Булат Окуджава «Песенка о бумажном солдатике».


пальто.
– Садитесь рядом, товарищ Угорь, – позвал Крюков, улыбаясь с теплотой, показавшейся
Евгению насквозь фальшивой. Но делать было нечего, на маленькой сцене уже выступали
два паренька – видимо, комический номер, потому что зал начал смеяться даже раньше, чем
они успели хоть что-то сказать.
Угорь сел по правую руку от Крюкова, с демонстративным любопытством посмотрел на
сцену. И вздрогнул, услышав в самое ухо тихий шепот:
– Не ко мне ли вы приехали, товарищ?
– Не волнуйтесь, Николай, я не по вашу душу, – как можно дружелюбнее ответил
Евгений.
– Души нет, это ученые доказали! – тем же приглушенным шепотом сказал Николай.
– Какие ученые? – растерялся Угорь. – Ваши… Темные?
– Что еще за темные? – удивился Крюков. – Наши! Советские!
«Да он же издевается надо мной, – растерянно подумал Угорь. – Самым натуральным
образом. Будто я не полномочный представитель Ночного Дозора, а… бюрократ какой-то…»
Он повернулся, левой ладонью слегка развернул голову Николаю – и сам прошептал
ему на ухо:
– Души нет у вампиров. Так принято считать. У остальных есть. Даже у тебя, полагаю.
Крюков насупился, глядя в глаза Евгению. Потом спросил, вроде уже не паясничая:
– Что тебе нужно? От меня?
– Да ничего. – Светлый маг пожал плечами. – От тебя – уже ничего.
И посмотрел на Николая сквозь Сумрак.
Увы, много увидеть он не успел. Аура Темного Иного, конечно, была на месте. А вот ни
уровня Силы, ни даже специализации Угорь понять не успел – его крепко схватили за плечи,
приподняли, развернули…
– Евгений Юрьич! – радостным полушепотом воскликнул Денисов. – Какими судьбами!
Пойдем, пойдем… уж прости, что мешаю выступление досмотреть!
Был участковый в полушубке, в шапке и даже снег с валенок не отряхнул. Видать, очень
торопился к гостю с улицы.
– Ну, бывай, Николай… – сказал раздосадованно Угорь. Набросил пальто, вышел в сени
вслед за Денисовым. Потер глаза – когда резко прерывают сумеречный взгляд, глазные
яблоки начинают болеть, будто их распирает изнутри.
Участковому хватило совести выглядеть смущенным.
– Уж извини, Евгений Юрьич, не хочу я, чтобы ты на парня смотрел… так смотрел…
– С чего вдруг? – насторожился Угорь.
– Суеверие у меня есть. Когда на свежеобращенного Темного часто Светлые сквозь
Сумрак смотрят – он быстрей злобу набирает.
– Чего? – поразился Угорь. – Кто?
– Злобу быстрее набирает. Он. Темный, а не Сумрак, – зачем-то уточнил участковый и
развел руками: – Суеверие такое у меня. Основанное на личном опыте.
– Если на личном – то уже не суеверие, а примета, – поправил Угорь и досадливо
махнул рукой. – Да как хотите, Федор Кузьмич. Если вы за ним приглядываете – мне этого
достаточно, не буду смотреть. Я не ради Николая приехал. Можно мне поговорить с вами…
по душам?
– Так айда ко мне, Евгений Юрьич, – пожал плечами Денисов. – Только пальтишко-то
застегни, морозно.

***

Угорь не стал спешить – дождался вскипевшего чайника, немедленно поставленного


Денисовым на плитку, выпил две чашки чая (и впрямь отогрелся с мороза), на невзначай
продемонстрированную Федором Кузьмичом бутылочку из-под болгарского бренди (сейчас в
ней была какая-то домашняя настойка солнечно-желтого цвета) не отреагировал – не
настолько замерз, чтоб среди бела дня пить.
И лишь после второй кружки чая Евгений завел разговор, ради которого и приехал.
– Странная история у меня приключилась, Федор Кузьмич. Вы местные нравы лучше
знаете… может, подскажете чего?
– Расскажи – попробую подсказать, – кивнул участковый.
– Вчера мне запрос пришел. – Угорь вздохнул, запустил руку во внутренний карман
пиджака и достал аккуратно сложенный вдвое тетрадный листок. – Все как положено, по
форме «шестнадцать цэ»…
Денисов удивленно приподнял бровь.

***

…Угорь держал в руках листок в косую линейку, аккуратно вырванный из тетради для
первоклашек, и не верил своим глазам. Все было на месте: и «шапка» в верхнем правом углу:
«Областному управлению Ночного Дозора…», и подпись внизу, и сам текст, написанный тем
ужасным бюрократическим канцеляритом, что одинаков и у людей, и у Иных.
И текст был правильный – прям как из учебника «Основы делопроизводства Ночного и
Дневного Дозоров». Совершенно четкий и разумный текст:
«Я, Варварина Полина Фердинандовна («бабка Варвара»), Темная Иная, ведьма,
четвертый уровень Силы, в соответствии с Великим Договором и поддоговорными актами,
прошу у Ночного Дозора право на магическое действие пятого шестого уровня. В качестве
положенной компенсации предоставляю Ночному Дозору право на магическое действие
четвертого уровня. Детали готова уточнить в личном порядке».
Во-первых, не вязался в голове Евгения этот запрос и листочек, на котором ожидаешь
увидеть неловким детским почерком выведенное «Мама мыла раму».
Во-вторых, никогда Евгений подобные запросы не получал и никого, получавшего
такие, не встречал. Была у него твердая убежденность, что запросы на применение магии
обитали только в учебниках.
Ну и в-третьих, с какой это стати рядовая ведьма четвертого уровня (не слабая, ну так
не сказать, что и сильная) просит у него право на воздействие шестого уровня – а
отдариваться готова четвертым? Она вообще на это право имеет? Ей свое же начальство
голову оторвет!
В общем, Угорь пролистал картотеку – нашел там скудную информацию о «бабке
Варваре», по сути – три листка на машинке. Была Полина Фердинандовна ведьмой
немолодой, за двести ей всяко перевалило, звезд с неба она никогда не хватала, в картотеке
вообще числилась пятым уровнем. Характеризовали ее, в общем и целом, довольно
положительно. Может, она по молодости лет и куролесила – кто уж теперь упомнит времена
наполеоновского вторжения, кто скажет, не сходила ли внезапно красота с ее соседок, не
пропадали ли в лесу малые дети, не кисло ли молоко у коров в вымени… Но последние сто
лет Полина Фердинандовна вела жизнь тихую, спокойную, пестовала прапраправнуков (или
какое там у нее поколение уже росло?), осторожно морочила соседям и родственникам
головы, чтобы те не задавались вопросом, сколько же уже лет «бабке Варваре». Получала она
пенсию, причем повышенную, как ветеран труда и участница партизанского движения, но то
ли для приработка, то ли от скуки – помаленьку колдовала. Шли к ней жены, у которых
мужья стали больно часто прикладываться к бутылке, шли зареванные девицы, от которых
ушли женихи, родители вели детей, страдающих от заикания или энуреза… Все как обычно.
И все настолько банальное и в общем-то ни к Тьме, ни к Свету отношения не имеющее, что
ни Дневной, ни Ночной Дозоры ведьмой не интересовались.
И ведьма ответного интереса не проявляла. Ничего не просила. Ни на что не
жаловалась. Проблемы свои решала либо мелкой магией, либо беря измором человеческие
власти – Полина Фердинандовна и в обкоме, и в собесе, и в облздравотделе слыла ужасной
склочницей, так что все требуемое получала быстро и легко: и путевку в Варну, на Черное
море, и льготную очередь на автомобиль «Запорожец», и доступ в спецраспределитель, ко
всякому дефициту.
В общем, никакой нужды просить у Ночного Дозора право на воздействие шестого
уровня у Полины Фердинандовны не было. Сотворила бы свою магию тишком – никто бы и
не заметил. И расплачиваться не надо…
Угорь рассеянно потер переносицу, глядя то в досье, то на письмо ведьмы. А потом,
пожав плечами, встал из-за стола и пошел к двери. Видимо, стоило пообщаться с Полиной
Фердинандовной…

***

– Врет она все, бабка Варвара… – сказал Денисов. – Нет у нее никакого четвертого
уровня. Пятый. Едва-едва пятый!
– Дневной Дозор подтвердил четвертый, – заметил Угорь.
Денисов снова включил плитку и водрузил на нее чайник. Махнул сокрушенно рукой:
– Энто же ведьмы, Евгений Юрьич! У них все по-другому. Сумела артефакт сотворить
четвертого уровня – стало быть, и сама четвертого… А она, может, энтот артефакт нашла.
Или купила у другой ведьмы, посильнее. Или сто лет Силой накачивала… Наши ярлычки для
ведьм не годятся. У них своя табель о рангах, свой счет Силы есть… только не расскажут.
С тех пор, как Конклав Ведьм разогнали, не любят они ни Светлых, ни Темных…
– Разогнали Конклав за дело, – заметил Угорь. – Но зачем ведьме пыжиться, стараться
выглядеть сильнее, чем есть? Это просто неумно! И даже опасно!
Денисов рассмеялся.
– Ох, молод ты ишшо, р-руководитель… Они же во вторую очередь ведьмы! А в
первую – женщины! Красотой ведьмам не помериться, сам знаешь, живут они долго, но и
стареют быстро, как люди. И омолодиться не могут, не работают у них те заклинания, что у
волшебниц. Вот и меряются силой.
– Допустим, – согласился Угорь. – Но мне эта «Варвара» показалась женщиной и не
глупой, и не слабой. И если уж на то пошло – симпатичной.

***

…По какой такой причине они не могли продлить свою молодость – никто не знал.
В том числе и сами ведьмы, хотя им, конечно, этот вопрос был ох как важен! Но любая мало-
мальски сильная волшебница могла продлить не только свою жизнь, но и молодость,
оставаясь красивой и соблазнительной и в двести, и в пятьсот лет. По большому счету,
женщины-Иные старели лишь тогда, когда их разум входил в полное противоречие с телом, и
они уже не хотели выглядеть слишком молодыми. У ведьм было иначе – и это как раз стало
корнем всех проблем, случавшихся с ними. То и дело появлялась очередная
«первооткрывательница», уверенная, что ванна из крови красивых девушек (или бульон из
них же) вернет ей молодость. Молодость, конечно, все равно не возвращалась, а вот
Инквизиции – как человеческая, так и Иная – работали вовсю.
Полина Фердинандовна Варварина не пыталась прятаться за «паранджой» или другими
заклинаниями красоты, это Угорь понял сразу. Но выглядела она… скажем так – прилично.
Пожилой, но не старой, сохранившей обаяние и даже женскую привлекательность. Поймав
любопытный взгляд Евгения, ведьма мимолетно глянула в зеркало, поправила прическу.
Спросила:
– Я не выгляжу на свои годы?
– Да, – признался Угорь. – И… это ведь не магия?
Они сидели и беседовали за круглым полированным столом в гостиной. Квартира у
ведьмы была просторная, уютная, никогда и не подумаешь, кому принадлежит. В центре
стола на белой кружевной салфетке стоял горшок с цветущим розовым кустом – и это среди
зимы! Угорь вспомнил сказку «Снежная королева» и почувствовал себя не в своей тарелке –
будто не ведьму пришел по долгу службы расспрашивать, а добрую бабушку обижать. А тут
еще в углу комнаты валялся детский портфельчик, и Угорь понял, что бумагу для «формы
шестнадцать цэ» просительница позаимствовала у одного из прапраправнуков. Ну что тут
поделать – добрая старушка, хоть и ведьма…
– Магия не помогает, – вздохнула Полина Фердинандовна. – Это натурпродукт. Мази.
Сыворотки. Отвары из трав, вытяжки из некоторых… – Она замолчала на мгновение, потом
закончила: – Биологических вещей. Вы не беспокойтесь, ничего запретного. У меня внучка
работает на фабрике «Невская косметика»…
– Внучка?
– Ну, праправнучка… – «Бабка Варвара» поморщилась. – Не называть же ее так? Вот я
ей кое-что подсказываю, она в производство пускает, мне привозит… Из Франции друг кой-
чего шлет, из самого Парижа. Я ему рецепт крема из лютичного чистяка подсказала… они во
Франции самую лучшую косметику делают, а знаешь почему?
– Почему?
– Потому что француженки – самые страшные женщины в мире! – таинственным
шепотом сказала ведьма. – Не повезло им, бедненьким… Но они не сдались, они научились
за собой ухаживать, мужчин соблазнять – и весь мир их полюбил! Правда-правда!
– Очень занимательно, – сказал раздосадованный Угорь. Похоже было, что ведьма
просто морочит ему голову. Надо же такое ляпнуть… самые страшные женщины! Евгению
очень нравилась Анни Жирардо… – Так что там у вас с магическим воздействием? К кому вы
его хотите применить?
– Сергей Викторович Капустин, сорока восьми лет, – бодро затараторила ведьма. –
Главный инженер деревообрабатывающей фабрики. Ушел из семьи после двадцати пяти лет
брака, свадьбу серебряную отгулял – и ушел… засранец! К медсестричке с фабрики. И все
бы ладно – да у них с женой недавно ребенок родился, поздненький, три года всего, старшие-
то уже выросли… Видать, не выдержал снова пеленок-колясок, у мужиков это бывает…
Угорь поморщился. Все ведьмы были в этом похожи – в неприязни к мужской натуре, к
тому, что «гуляют», «уходят», «бросают». У них даже интонации становились одинаковыми,
когда начинали говорить о делах семейных. И на свой странный, ведьминский лад все они
стояли за крепость брака и верную любовь. Даже когда продавали привороты и отвороты.
Даже когда сами гуляли налево и направо…
– В партком ходить не пробовали? – спросил дозорный.
– Беспартийный он, хоть и главный инженер, – пояснила ведьма. – Да и объяснил ей
все, дескать, нажалуешься на меня, дура, так меня же уволят, уйду в дворники, и будешь ты
получать не алименты, а слезы горькие…
– И жена пришла к вам, – кивнул Евгений. – Так. А к чему тут воздействие шестого
уровня? Не жирно ли будет?
– Нет, не жирно, – покачала головой «бабка Варвара». – Любовь там, Светлый.
Настоящая. И у гулены этого, и у медсестрички евойной. С одной стороны – жена верная,
сынок маленький… С другой – любовь беззаветная. Тут аккуратно все делать надо, будто по
минному полю идешь, да еще под прицелом…
Оперативник некстати вспомнил, что «бабка Варвара» на самом деле партизанила и
ходила «под прицелом», а может, и по минному полю. Поежился. Вздохнул.
– У Ночного Дозора нет принципиальных претензий к предлагаемому вмешательству, –
сказал он. – Но с компенсацией, разумеется.
– Как обещала, Светлый, – кивнула ведьма, протягивая лист плотной бумаги. Да, это
был не тетрадочный листок… по всем правилам оформленное разрешение Дневного Дозора,
признающее право ведьмы Полины Фердинандовны Варвариной передать любому
желающему право на использование магии четвертого уровня… Имелись и подписи, и
печати. Выправлено разрешение было два дня назад.
– Очень все запутанно и странно, – сказал Угорь, разглядывая листок. – Скажите, баба
Варвара, а с чего такая щедрость?
– Может, у меня личные причины есть? – вопросом ответила ведьма. – Совсем личные?
– Жена этого… инженера… кем она вам приходится? – вдруг спросил Светлый маг.
– А это не твое дело, – резко ответила ведьма. – Ну что, соглашаешься или нет?
Угорь колебался недолго. Объяснение, внезапно пришедшее в голову, было таким
простым и логичным! Единственно верным. Старая ведьма бдительно следила за своей
семьей, особенно – лицами женского пола. И не давала их в обиду. Отсюда и неожиданная
щедрость.
– Хорошо, – кивнул он. – Ночной Дозор дает вам право на магическое воздействие
шестого уровня в отношении Сергея Викторовича Капустина…
– И его близких! – напомнила ведьма.
– И его близких, имеющее своей целью возвращение Сергея Викторовича Капустина в
семью, при условии минимизации страданий и переживаний других лиц.
– Годится, – кивнула ведьма. – Ну а я тебе, Светлый, даю право на вмешательство
четвертого уровня.
Она резко встала.
– Заболталась я с тобой! А мне обед надо готовить, сейчас внучка из школы придет…
Угорь в задумчивости вышел и отправился на работу. А на следующий день не
утерпел – произвел кое-какое расследование о Капустине, его жене и медсестре-
разлучнице… После чего кинулся к Денисову.

***

– Понимаю, – сказал участковый, стоя у окна. – Никакого отношения к ведьме ни жена


Капустина, ни сам Капустин, ни подруга его не имеют?
– Совершенно верно, – сказал Угорь. Со стыдом добавил: – Попался, как мальчишка…
ведьма меня просто подвела к той мысли, что она хочет по-семейному помочь своим…
оттого и щедрая такая. Не обманывала, не колдовала – позволила самому себя обмануть.
Сделав такое признание, Евгений отвел глаза. Конечно, Федор Кузьмич – не родное
руководство, которое за подобные оплошности по головке не погладит, и даже более того:
может и выговор впаять, и надолго запомнить, чтобы при случае ненавязчиво этак попенять –
дескать, смотри, служивый, чтобы тебя снова Темные вокруг пальца не обвели. Не
смертельно, но неприятно. Федор Кузьмич – это другое дело, он свой, он – хотелось
надеяться – и посочувствует, и подскажет, и выручит. Ну, пожурит, возможно. И все равно –
кому приятно признаваться в собственной недоработке? Тем более признаваться тому, кто
загодя предупреждал о возможных провокациях и необходимости везде и всюду быть начеку.
Вот и отвернулся Угорь, прикинувшись, будто разглядывает фотографии, по деревенской
традиции кучно приколотые к обоям на стене, на самом видном месте. Тут было десятка два
разнокалиберных черно-белых прямоугольничков, частично пожелтевших, потрескавшихся и
хрупких от старости, а частично – новеньких, глянцевых. Прикинуться-то Евгений
прикинулся, но уже через секунду рассматривал снимки с неподдельным интересом. Вот
это – Катя, ее он нынче видел в клубе. Вот она же, только в школьной форме, с пионерским
галстуком – класс пятый-шестой, наверное. Тут она еще младше, с опаской глядит на
самодельные качели… Дальше шли многочисленные родственники – родители Федора
Кузьмича и его супруги, а может, и не родители, но кто-то явно очень близкий, поскольку
снимки были древними, начала века, наверное, и успели так сильно пожелтеть, что лица
почти сливались с фоном, но карточки продолжали висеть на почетном месте горницы.
Значит, эти полустершиеся лица в семье Денисовых любили, уважали, хотели помнить и
видеть постоянно.
А на двух фотографиях был сам Федор Кузьмич. Худой, можно сказать – осунувшийся,
но браво глядящий молодой мужчина в военной форме с двумя рядами орденов и медалей.
В уголке дата – 1946 год. Другой снимок, видимо, свадебный – тот же молодой мужчина,
только в гражданском костюме, рядом – празднично одетая и затейливо причесанная
Людмила, совсем юная и счастливая.
Потрясенный Угорь не мог оторвать взгляда от этих двух карточек. Молодой! Федор
Кузьмич – молодой! Не мальчишка, конечно, не юноша – мужчина лет тридцати или чуть
старше.
Оперативник не задумывался раньше, да и дома у участкового до нынешнего дня не
бывал. А тут все сразу – и разговор о ведьмах, и фотографии на стене… Евгений вспомнил,
как Денисов рассказывал, что впервые ему предложили вступить в Ночной Дозор сразу после
войны. Значит, Иным он к тому времени уже был. Значит, мог, продлевая свою молодость,
оставаться таким, каким вернулся с фронта, – тридцатилетним мужиком! Ведь он-то – не
ведьмак, а самый натуральный маг! Пусть не великой силы, но даже с шестым рангом Иные
по двести-триста лет живут, не старясь. Значит, и он мог бы! Но почему-то отказался от этого
права, от этой возможности, от этого дара. Угорь по-новому взглянул на старика. Вон оно
как! Конечно, Федор Кузьмич, ежели ничего страшного не случится, переживет и свою жену,
и дочь, и, возможно, внуков-правнуков. Грустно все это, но Иные рано или поздно свыкаются
с неизбежным. Но тогда, после войны, Денисов свыкаться ни с чем не собирался, он сделал
выбор в пользу своей любви, в пользу счастья и благополучия своей супруги – обычной
женщины. Он четверть века жил вместе с ней, растил дочь вместе с ней и вместе с ней
старился. Намеренно. Осознанно. Иначе у них не было бы возможности быть вместе. С ума
рехнуться, как выражаются в деревне…
– Страшного-то ничего не произошло, – меж тем рассуждал вслух Денисов. – Тут ведь и
впрямь – и так плохо, и так нехорошо. То ли жена с дитем страдать будут, то ли подруга
молодая. Как я считаю – нехорошо из семьи уходить, если там дите малое, а жена уже в годах
и вряд ли кого себе найдет. Выходит, все верно ты сделал. Энто мое такое мнение.
– Так-то оно так… – еще разок оглянувшись на фотографии, вздохнул Угорь.
– Смущает ее щедрость, – продолжал участковый. – Право на воздействие четвертой
степени? Да с чего бы вдруг? Должна в энтом быть какая-то хитрость, но какая – понять я не
могу.
– Вот и я тоже, – рассеянно крутя в руках пустую чашку, сказал Угорь. – Уж простите,
что побеспокоил… думал, вдруг вам со стороны виднее.
Денисов помолчал, размышляя. Потом сказал:
– Мое мнение вот какое, Евгений Юрьич. Дело не в инженере энтом или семье его.
Дело в том, что Темные зачем-то тебе решили право на магию дать. На сильную магию,
четвертого уровня! Как энто можно во зло обратить – не знаю. Но советую… кажный раз,
когда тебе захочется правом своим воспользоваться и магию применить, – трижды подумай!
Не в энтом ли их замысел состоял?
Лицо Угря пошло красными пятнами.
– Я так и думал, если честно. Ночь не спал, все головоломку эту решал… и до того же
самого додумался. Потому что иначе никакого смысла в ее поступке нет, а не бывает такой
ведьмы, чтобы без умысла подарки делала!
– Даже обычных женщин таких не бывает, – усмехнулся Денисов.
– А я вот что сделаю, – резко сказал Угорь. – Ход конем… то, чего они не ждут.
Держите, Федор Кузьмич!
Он открыл портфель, достал картонную папку и протянул участковому.
– Тут это самое разрешение на магию. Оно без имени, захотите – можете сами
использовать.
– Ты энто брось… – начал было Денисов, но Угорь уже отступил на шаг, заложил руки
за спину и энергично замотал головой:
– Нет, Федор Кузьмич, это вы бросьте! И я чувствую, и вы понимаете, что Темные мне
какую-то ловушку подстроили. Какую – понять мы не можем, а вот не вступить в нее – в
нашей силе. Забирайте разрешение! Используйте, не используйте, в печке сожгите – ваше
право! А мне им пользоваться не стоит, сами же сказали…
Денисов постоял, глядя на кипящий чайник. Пар шел к окну, оседал на стекле
влажными узорами.
– Прав ты, Евгений Юрьич, – неохотно признал он. – Прав. Но мне энто очень не
нравится!
– И мне тоже, – кивнул Угорь.

Глава 4

Аесарон прибыл ровно в полдень. Самое смешное, что визит Высшего Темного мог бы
и вовсе остаться незамеченным – будь на то воля руководителя Дневного Дозора аж трех
сопредельных областей. Как ни крути, а маг такого ранга запросто найдет способ
замаскироваться, обвести вокруг пальца оперативника уровня Евгения, прикинувшись более
слабым, незначительным, а то и вовсе не обладающим Силой Иного. Уж афишировать свои
перемещения Темные точно не любили – скорее, наоборот, всячески старались избежать
регистрации и каких-либо пересечений со Светлыми вообще. Однако Аесарон предпочел
явиться с фанфарами.
Угорь читал книгу, полулежа на диване – теперь, после вынужденного переезда из
здания администрации бумфабрики, у Ночного Дозора был кабинет, в котором помещались
не только стол и шкаф. В новом кабинете было два шкафа и два стола, потому что – о,
счастье! – в районном Дозоре наконец-то появился еще один сотрудник. Правда, сотрудник
приходящий. Или, вернее, приезжающий – Евгению было обещано, что ведунья Танечка
будет не реже двух раз в неделю наведываться из областного центра, помогать с отчетами,
рапортами, архивом и прочей бухгалтерией, а также подменять оперативника, когда тому
понадобится надолго отлучиться по делам или просто отоспаться. Угорь прекрасно понимал,
чем обязан столь щедрому подарку. Впрочем, Танечка, какие бы указания областного
начальства ни выполняла, работать не мешала. Ну, докладывает она вышестоящему
руководству о текучке, делах и планах Евгения – и пусть докладывает, ему скрывать нечего.
А сумеет подстраховать в трудную минуту – так спасибо ей будет огроменное.
На шпиона или контролера Танюша не походила совершенно – была впечатлительна и
смешлива, обожала Сергея Есенина и Муслима Магомаева, таинственные истории и древние
легенды. Собственно, книжка, которую начал читать Евгений, была ее. Таня
продемонстрировала томик в первый же свой приезд, сопроводив демонстрацию словами:
«Вот! Раз уж мне предстоит работать с туземцами, хочу узнать о них как можно больше!»
Желание было похвальное, тем более что сам Угорь изучить подробности истории и быта
остяков пока так и не удосужился. Встречался с ними, знакомился, вел записи в картотеке, а
вот так, чтобы копнуть поглубже, руки не доходили.
Разумеется, уезжая, Танечка забыла книжку. Вряд ли намеренно оставила – скорее,
просто отвлеклась на что-нибудь, замечталась. А Евгений, наткнувшись на томик, интереса
ради повертел его в руках – обычное издание, человеческое, и вполне современное, –
полистал-полистал, да и увлекся легендами и мифами народов Сибири, собранными под
одной обложкой. Старенький кожаный диван, широкий и даже не слишком продавленный,
оказался весьма кстати. Угорь как раз дошел до раздела, в котором были представлены
разные версии происхождения Млечного Пути. Например, кеты считали, что это дорога
Первого шамана Дога, по которой тот ходил по небу. Дозорный мысленно поставил себе
галочку – узнать, что в результате стало с мифическим Догом. Ходил он по небу или нет – не
суть важно; даже если и пытался, то точно не по Млечному Пути. А вот то, что, судя по
легендам, чароплетом он был невероятной силы, сомнений не вызывало. Если в сборнике и
был ответ на вопрос, чем закончилось полное сражений и подвигов земное существование
Дога, да и закончилось ли, Евгений до этого момента пока не добрался.
Что же касается Млечного Пути – куда интереснее была другая легенда: два брата-
шамана поссорились, один решил навсегда уйти из племени, а другой в сердцах кинул ему в
спину топор. Собственно, по одной из версий, след от этого топора мы и наблюдаем на небе в
ясные безоблачные ночи. Глупость, конечно. Но некоторые представители народов Сибири, с
чьих слов записаны легенды, искренне в это верят. А это значит, что когда-то в здешних
местах проходили нешуточные баталии Иных. И, видимо, такие энергии были
задействованы, такие масштабы, что даже гигантский виток Галактики казался обычным
людям всего лишь искрами, оставшимися от тех пожаров.
И вот как раз когда Евгений, полулежа на диване, знакомился с наследием остяков и в
красках представлял себе сражения древних шаманов, грянули фанфары. Почему-то на ум
сразу пришли слова услышанной недавно песни: «Он был одет в пурпурные одежды, над ним
в тумане пели соловьи…»
Появление в городе Высшего Темного дозорный обязан уметь просчитывать заранее.
Однако Угорь, по долгу службы и чисто механически ежечасно перебиравший вероятностные
нити, о предстоящем визите Аесарона даже не догадывался. Получается, глава Дневного
Дозора до поры до времени держал свои планы в таком секрете, что даже Сумрак не
колыхался, а уже попав на место – заявил о себе во всеуслышание. Впрочем, линии
вероятностей и теперь не сулили ничего скверного. Стало быть, внезапное появление
Темного мага не вызвано чем-то экстраординарным и серьезных последствий иметь не будет.
Визит такой персоны тем не менее не следовало оставлять без внимания. Антипатии
антипатиями, а ради сохранения хотя бы видимости перемирия приходилось быть вежливым.
Надев пальто и намотав на шею длинный клетчатый шарф, подпоясавшись терпением и
охранными амулетами, руководитель районного Ночного Дозора отправился «выказывать
почтение и обозначать присутствие».
Путь Аесарона легко читался. Неторопливо пройдя переулком, Угорь обогнул закрытый
на ремонт ресторан и вывернул на площадь перед райкомом партии. Наверное, в каком-
нибудь крупном городе подобное место и за площадь не считалось бы. Пятачок – он и есть
пятачок. Но в центре, как и положено, прямо напротив райкомовского фасада высился
единственный в городке памятник – Владимиру Ильичу, а обочь имелись две скамейки с
цветником и фонтанчиком, едва угадываемыми сейчас по причине сугробов. Все мало-
мальски официальные мероприятия проходили именно здесь, между зданием Комитета
партии и фонтаном, возле массивного кубического постамента, и именовать это место кроме
как центральной площадью было вроде даже неловко.
Иные подходили к памятнику с противоположных сторон. Припорошенный снегом
Ленин стоял на пьедестале в своей самой известной, классической позе: левая ладонь сжата
на отвороте пальто, правая рука вытянута вперед и, вместе со взглядом, направленным по-над
крышами домов в дали дальние, должна была, по замыслу скульптора, символизировать
направление к светлому будущему. Однако сейчас Евгению казалось, что жест вождя
адресован исключительно Темным – дескать, явились? А теперь проваливайте туда, откуда
пришли! Жаль, Аесарон подобного символизма не замечал.
Глава Дневного Дозора был в чрезвычайно благодушном настроении. Евгению вновь
вспомнилась песня: «Он продавал на лучшее надежды, и счастье, и безоблачные дни». Только
в отличие от героя этих строк Аесарон всем своим видом показывал, что готов не продавать,
а раздать даром. Да и с пурпурными одеждами промашка вышла – шел навстречу Евгению
обычный чиновник в хорошем черном пальто и каракулевой шапке-«пирожке», точно в такой,
в какой обычно товарищ Брежнев приветствовал с трибуны Мавзолея трудящихся,
собравшихся на Красной площади по случаю ноябрьских праздников. Был Аесарон
маленьким, кругленьким, но весьма подвижным мужчиной лет шестидесяти на вид. К тому
же длинное пальто весьма удачно скрывало его полноту. В чертах лица угадывалась
восточная (Евгений знал – бурятская) кровь. Сбоку и чуть сзади вышагивал
сопровождающий – молодой и, судя по оттенкам ауры, совершенно безбашенный оборотень,
не то охранник, не то специалист по мелким поручениям, «шестерка». Зачем Высшему
телохранитель, догадаться легко – он, как и каракулевый генсековский головной убор, был
элементом статуса, деталькой, штришком, придающим визуальный вес хозяину.
Поговаривали, что в свое время Аесарон прошел через лагеря, и вполне возможно, что его
любовь к декору повелась оттуда, с зоны. Правда, сам Угорь в этом эпизоде биографии
Темного сомневался: неужели маг такого уровня позволил бы себя арестовать и не вырвался
бы на свободу при первой возможности, до или после вынесения приговора? Да заморочить
одних, отвести глаза другим, усыпить третьих – делов-то! В обиходе у Темных есть и куда
менее гуманные способы избежать неприятностей и расправиться с обидчиками. Ну, разве
что ссылка была ему нужна для каких-то неведомых целей…
– Женька!!! – радостно, будто давнему, хорошему знакомому, замахал руками
Аесарон. – Привет!
Евгений поморщился. Ну да, конечно, такая вот неожиданная встреча. Конечно, до сего
момента Аесарон и не предполагал, и не чувствовал, и не видел направляющегося в его
сторону дозорного. Конечно, он так скучал и так обрадовался, что вопит на всю площадь…
Ну зачем этот фарс? Оставалось надеяться, что Темный не полезет с объятиями.
Остановившись в двух шагах от руководителя Дневного Дозора, Угорь учтиво кивнул.
– Добро пожаловать, – без эмоций поприветствовал он Высшего мага. – Могу я
поинтересоваться, чем вызван ваш визит к нам, Аесарон?
– Жень, – обиженно шевельнул пухлыми губами Темный, – к чему такой официоз?
Внутренне подобравшись, дозорный решил не поддаваться.
– А к чему такие фамильярности? – вопросом на вопрос сухо ответил он. – Я все же
официальное лицо, хоть и не при исполнении в настоящий момент. Вы знаете правила,
Аесарон: регистрироваться и отчитываться передо мной вы не обязаны, но можете по доброй
воле сообщить о цели своего визита.
– По доброй воле, по доброй воле… – проворчал Аесарон, с театральным раздражением
пародируя Евгения. – Вам сообщай – не сообщай, вы все равно шпика приставите. А?
«Это он на историю с Мельниковой намекает, – сообразил Угорь. – Уж не за
«Всадником» ли пожаловал?»
– Ладно, ладно, не напрягайся, – прищурившись, благодушно махнул рукой Темный. –
Я бы на твоем месте тоже распорядился глаз не спускать… Впрочем, тебе и распоряжаться-то
некем. А?
Оборотень, безразлично глядя по сторонам, довольно хмыкнул. Угорь молча ждал.
– Ну, фиксируй, – вздохнув, продолжил Аесарон. – Прибыл я с внезапной инспекцией.
Отделение у нас тут совсем новое, так? Надо же мне посмотреть, как они здесь
обустроились, проверить, чем заняты в рабочее время… Чего ты?
Услышав про инспекцию, Угорь недоверчиво глянул сквозь Сумрак: аура Темного мага
семафорила во всех диапазонах – тут тебе и сирена, и мигалки, и гигантский кумачовый
плакат с оповещением «Я уже прибыл!». Хороша внезапная проверка, если и свои, и чужие о
ней знают уже четверть часа, не меньше.
– Ах, это! – поняв, чем вызвано повышенное внимание оперативника к ауре, улыбнулся
руководитель Дневного Дозора. – А ты прикинь, в какой они сейчас панике! Как мечутся, как
хвосты подчищают, как в порядок все приводят! – Аесарон захихикал, мелко подрагивая
румяными щеками и потирая ладони. – Это же куда интереснее, чем просто нагрянуть, без
предупреждения! Ну, тебе пока не понять. Вот будут у тебя свои сотрудники – тогда, может, и
распробуешь вкус. А?
– И долго продлится ваша проверка? – не обращая внимания на очередную подначку,
спросил Угорь.
– До вечера, – торопливо ответил Аесарон. – До полуночи, не меньше. И не больше. Но
вот, скажем, если тебе есть что обсудить со мной… Официально, разумеется! Претензию,
там, предъявить по работе или, наоборот, помощи попросить… – Оборотень, с
отсутствующим видом вертящий головой, вновь хмыкнул – теперь уже презрительно. –
В общем, если что – я могу и задержаться. А?
Евгений вдруг пожалел, что у него нет милицейской фуражки – почему-то захотелось
этак небрежно приложить ладонь к козырьку и барским жестом отпустить их, словно
нашкодившую, но в целом безобидную шпану. Но фуражки у дозорного не имелось, да и
«шпана» была не так безобидна, как хотела казаться.
– Хорошо, – подвел он итог встрече. – Я надеюсь, мне не нужно напоминать вам о том,
что мы рады всем гостям, если они не нарушают порядок.
– Если ты на это надеешься – зачем же напоминаешь? Есть на твоем участке какие-то
особые правила, о которых нам стоит знать? – серьезным тоном уточнил Высший.
– Да бросьте! – поморщился Угорь. – Правила везде одинаковы, и вы их должны знать
получше меня, Аесарон. Не шумите после двадцати двух ноль-ноль и собачку на газонах не
выгуливайте. – Оборотень, услышав про собачку, дрогнул уголком рта – похоже, хотел
ухмыльнуться, но не очень-то вышло. – Удачной вам инспекции и скорейшего счастливого
возвращения домой.
– Да где ж тут газоны? – комично закрутился на месте Темный маг. – В твоей дыре,
гражданин начальник, и летом-то газонов не сыщешь, а уж по зиме-то…
Угорь усмехнулся этой – еще одной! – слабенькой попытке уколоть его самолюбие и
собирался уже ретироваться, когда его негромко окликнули:
– Евгений, здравствуйте!
Все трое удивленно вытаращились на незаметно подошедшую девушку. С трудом и
только после того, как мысленно размотал толстый вязаный платок, закрывающий нижнюю
часть лица девушки, Угорь признал ее – продавщица из гастронома. В голове почему-то
вертелось – Нина, хотя дозорный прекрасно знал, что Ниной зовут вторую, пожилую и
полную продавщицу, но вспомнить имя этой, совсем юной и худенькой, никак не мог.
Ситуация складывалась нелепейшая – Евгений молчал, Темные с интересом разглядывали
подошедшую, девушка смущенно топталась на месте. По всем правилам приличия, Угорь
должен был представить ее своим собеседникам, а их – ей, но у него не было ни малейшего
желания знакомить ее с Аесароном и его прихвостнем. Говоря откровенно, ему вообще не
хотелось, чтобы она видела его в их компании, чтобы у нее сложилось впечатление, будто его
может хоть что-то связывать с такими… такими… Да и как представить, если имя из головы
вылетело?
– А я на почту ходила, – сообщила продавщица, – смотрю – вы стоите. Вы зайдете?
У нас сегодня пироги с вишней, ваши любимые… Зайдете?
Аесарон расплылся в улыбке – мол, поня-атненько, дозорный времени зря не теряет!
Оборотень забавно дернул кончиком носа и похабно оскалился.
– В общем, я искренне надеюсь, что могу рассчитывать на вашу цивилизованность,
товарищи, – полуобернувшись к Темным, проговорил Угорь, чтобы хоть что-то сказать. – Во
всяком случае, на цивилизованность того, кто отдает команды…
Ему очень хотелось добавить «зверушкам» или «зоопарку», но Евгений заставил себя
сдержаться. Впрочем, оборотень по его тону прекрасно понял недосказанное,
многообещающе сверкнул глазами и вновь дернул носом. «Да он же принюхивается! – с
омерзением подумал дозорный и вдруг испугался: – Он нюхает ее !»
– Пойдемте, Вера…
Вера! Ну конечно же, Вера! Взяв девушку под руку, Евгений быстрым шагом повел ее
подальше от площади.
– Ох, молодежь! – кинул ему вслед Аесарон насмешливым тоном. – Совсем страх
потеряли, никакого уважения к старшим. А? Верно я говорю, Палтус?
Угорь даже не поинтересовался у Веры, на работу она направляется с почты или
домой, – он просто шел в сторону универсама, твердой рукой прижимая к себе локоть
девушки, шел быстро, практически таща ее за собой, но она не возражала. За всю дорогу оба
не проронили ни слова, хотя Евгений буквально физически ощущал распирающее ее
любопытство. Во-первых, кто же такой этот молодой человек, постоянно покупающий у них
в отделе пирожки с соком? Кем он работает, раз так строго и назидательно разговаривает с
человеком, который, если судить по внешнему виду, не самое последнее лицо в районе, а
может, даже в Комитете партии? Во-вторых, он что же – провожает ее? То есть он идет с ней
через полгорода под ручку, на глазах у всех, не скрываясь – это что-то означает?
Наконец впереди показалась пожарная часть, от которой было рукой подать до
магазина.
– Вера, в котором часу вы сегодня заканчиваете?
Она мгновенно вспыхнула, и Угорь беззвучно застонал от досады – она уже что-то
напридумывала себе, да в таких красках, что теперь любое его слово, любое действие будет
рассматривать на предмет подтверждения собственных догадок. Разубеждать ее сейчас в чем-
либо не было ни времени, ни смысла. Конечно, можно заставить девушку забыть его вопрос,
можно заставить вообще выкинуть из головы всю примечтавшуюся романтическую ерунду,
но это будет вмешательством, воздействием самого минимального уровня, и, окажись
поблизости кто-нибудь из Дневного Дозора, Темные заставят Евгения заплатить за
необдуманное действие – то есть застолбят за собой право на подобное вмешательство в
будущем. Минимальный уровень – это, конечно, не так уж страшно, но как знать, в какой
момент и при каких обстоятельствах Темные потребуют вернуть должок?
Дозорный ослабил руку, отпустил Верин локоть и, не глядя на нее, буркнул:
– Извините!
После чего развернулся на сто восемьдесят градусов и с прежней скоростью двинулся
обратно, в центральную часть города, поближе к конторе, дивану, книжке с легендами и
мифами. Оставшаяся за спиной реальность негромко проинформировала вослед:
– Магазин закрывается в восемь.

***

Вернувшись в кабинет, Евгений на всякий случай позвонил в область, доложил


руководству о прибытии в районный центр «дорогого гостя». Вообще телефоном он
пользовался крайне редко – с кем общаться, если знакомых в городе практически нет? Разве
что в универсаме справляться, завезли ли свежую выпечку…
Угорь чертыхнулся – универсам! Опять универсам. Смутное беспокойство не оставляло
его. Как любой маг, не являющийся чистым предсказателем, Евгений умел предугадывать
ключевые события – иногда лучше, иногда хуже; как дозорный-оперативник обладал
необходимым набором инструментов для распутывания вероятностных нитей. Однако ни
собственные возможности, ни рабочие амулеты не помогли ему сегодня предсказать
появление Аесарона. Означает ли это, что его надежды на тишь да гладь в ближайшем
будущем также не имеют оснований?
Евгению очень не понравился спутник руководителя областного Дневного Дозора. Не
понравилось то, с каким превосходством он хмыкал, реагируя на шутки хозяина. Не
понравился взгляд, который он постоянно прятал и которым напоследок многообещающе
уколол Светлого мага. Не понравилось то, как он принюхивался, запоминая запах Веры.
Посмеет ли оборотень пойти на преступление на чужой территории? Так ли
чувствительно задел его Угорь? Жажда мести у них сильна, гораздо сильнее, чем желание
поквитаться у Светлых: там, где Светлый терпеливо и молча переживет обиду, Темный,
особенно низший Темный, обязательно постарается напакостить обидчику, отомстить при
первой же возможности. Если верить Аесарону, город они покинут сегодня же, еще до
полуночи, поэтому ближайший и, вероятно, единственный шанс может появиться у оборотня
с дурацкой кличкой Палтус только этим вечером, когда Вера будет возвращаться с работы
домой. Но вот решится ли он? Присутствие непосредственного руководителя и
недвусмысленное предупреждение Ночного Дозора – достаточные ли это сдерживающие
факторы? Случись подобный инцидент в областном центре или в любом другом крупном
городе, с полноценными Дозорами и добросовестным исполнением пунктов Договора,
Евгений был бы уверен: достаточные. Но здесь, в глубокой провинции, посреди вековой
дремучей тайги, при отсутствии надлежащего контроля на тысячи километров вокруг, не
возникнет ли у оборотня желания порезвиться на воле?
Угорь вертел сегодняшний Верин прогноз так и этак, сам толком не понимая, с чего он
взял, что опасность угрожает именно этой девушке. Напакостить оборотень мог каким-то
другим образом, для этого не обязательно нападать на человека, тем более – на какого-то
конкретного человека. Ну, понюхал он ее. Собаки и их дикие предки вообще любят нюхать
всех подряд, особенно при знакомстве. Прогноз был совершенно безоблачный, но
беспокойство дозорного почему-то не покидало. Порывшись в ящике стола, Евгений выудил
из его недр и положил в карман брюк амулет с «серым волком» – простенькое и потому,
наверное, безотказное средство против вервольфов. На всякий случай.
Зазвонил телефон. Абонента на том конце провода он не чувствовал.
– Ыыыыы! – жалобно проныл Аесарон, едва оперативник снял трубку. – Женька, ты не
представляешь, какой тут бардак! Только не вздумай злорадствовать, это недостойно
Светлого!
– Да я и не собирался, – пожал плечами опешивший дозорный.
– Вот скажи, у тебя же данные где-то фиксируются?
– К-какие данные?
– Разные. Вы же бюрократы! Ты только не обижайся, я в хорошем смысле. У моих
оболтусов в документах значится, что… сейчас… «Василий Вершков, потенциальный Иной,
инициализирован двадцать девятого декабря сотрудником Дневного Дозора Харламовым с
согласия районного отделения Ночного Дозора…» А?
– Ну, было дело, давал я согласие, – подтвердил Угорь.
– Я знаю, что давал. Вопрос – когда давал? Если верить записям моих крючкотворов, то
тридцатого. А?
– Ну, может, и тридцатого.
– Да как же? – раздраженной скороговоркой произнес Аесарон. – Как же тридцатого?
Они сначала инициировали, а потом у тебя согласие получили? А?
Евгений подумал.
– Нет, – твердо ответил он. – Сначала я дал согласие.
– Тридцатого?
– Ну, может, и тридцатого.
– А инициировали его тогда когда?
– Когда – тогда?
– Ыыыыыы! – взвыл руководитель Темных. – Женя, ну хоть ты-то не издевайся! Ты же
можешь посмотреть в своих записях, какого числа ты дал добро, а какого числа
инициировали… этого… как его?.. Вершкова!
– Могу, – подумав, согласился Угорь.
– Ну так посмотри! – в отчаянии вскричал Высший маг. – И мне скажи!
– Хорошо, – послушно ответил Евгений, аккуратно положил трубку на край стола,
направился было к шкафу, но вернулся, снова прижал трубку к уху, несколько секунд
вслушивался в возбужденное сопение Аесарона и наконец спросил: – А это так важно?
Вместо ответа он примерно минуту слушал отборные бурятские ругательства. Когда
отдельные слова начали повторяться, он все же решил поискать в шкафу нужные данные.
Аесарон звонил еще трижды – уточнял, сверялся и негодовал. Евгения удивляло, что
могло помешать руководителю Дневного Дозора трех сопредельных областей прислать или
привезти с собой какую-нибудь ведьмочку из областного архива, которая собаку съела на
бланках, отчетах, сметах, формулярах и прочих бюрократических штучках. Вот, например,
Танюша мгновенно привела документы Евгения в порядок и соответствие, теперь ему
никакая инспекция не страшна. И, кстати сказать, ни разу не связалась с Дневным Дозором,
чтобы что-то там уточнить и сверить. Почему же Аесарон копается в бумагах лично? Что он
ищет?
– Жень, я дурею! – уныло признался глава Темных, позвонив в очередной раз. –
Разгоню, на хрен, этих, наберу других. А?
– Что теперь? – усталым голосом поинтересовался Угорь, который уже собирался
потихоньку выдвигаться на улицы города. Днем ему поспать не удалось, теперь снова
придется патрулировать, стимулируя себя специальными заклинаниями.
– Остыган Сулемхай. Он действительно покинул район?
– А кто это? – озадачился Евгений.
– Кетский шаман.
– Его так зовут? – перепугался дозорный, поняв, о ком идет речь. – Минуту!
Он добежал до шкафа, нашел нужную папку, вернулся к телефону.
– Мне он представился Флегонтом Бочкиным. Соврал?
– Остыган Сулемхай – это по-кетски, – терпеливо объяснил Темный. – Суломайский7
остяк. Если дословно, то «Дикий с Красной горы». А по паспорту – да, Бочкин. Раз, как ты
говоришь, он тебе представился, значит, побывал здесь. Куда он уехал?
«Похоже, о «Всаднике в красном» он пока не знает!» – сообразил Евгений, тщательно
пряча свои мысли от того, кто ждал ответа на другом конце телефонного провода.
– Без понятия! – совершенно искренне пожал плечами оперативник. – Он даже не
регистрировался. Знаю только, что очень спешил на самолет. Но до трапа я его не провожал.
– Значит, мог улететь, а мог и остаться… – задумчиво пробормотал Аесарон. – Ладно,
разберемся. Спасибо! – внезапно поблагодарил он Евгения, хотя во время предыдущих
звонков обходился без этого. Ничего удивительного – в рабочем порядке Угорь и сам
предпочитал сотрудничать с Темными без реверансов.
Натягивая пальто и наматывая шарф, Светлый маг мысленно строил сегодняшний
маршрут. Сначала нужно будет пройтись мимо автовокзала – в семь вечера возвращаются
последние рейсы из окрестных сел. Мало ли кого занесет на ночь глядя? После этого он
обычно прогуливался до аэродрома – в двадцать один тридцать прибывал самолет из области,
а без четверти полночь он же отправлялся обратно. Хотелось бы, чтобы именно этим рейсом
восвояси вернулся Аесарон со своей «шестеркой». Но времени до самолета еще о-го-го
сколько, да и маршрут нынче придется скорректировать. Благодаря внезапной инспекции у
Темных Угорь остался без пирожков с вишней, однако к универсаму так или иначе надо будет
попасть – для спокойствия души. Магазин закрывается в восемь, он проследит, чтобы Вера
без приключений добралась до дома, а потом можно и на аэродром. Пошарив в кармане
брюк, он нащупал амулет, заряженный против вервольфа, хмыкнул и продолжил сборы.
Звонок застал его уже на пороге. Захотелось от всей души послать надоевшего главу
Темных подальше. Но что поделать? Служба есть служба.
– Жень, – голосом совершенно опустошенного человека выговорил Аесарон, – у тебя в
последнее время ничего не пропадало?
Евгений замер. Что он имеет в виду? Если сейф, то… О краже сейфа Угорь доложил
своему руководству. Разумеется, озвучил и свои подозрения о причастности Темных.
Руководство обещало разобраться, допросить кого следует. В первую очередь – Мельникову.
А она – сотрудница областного Дневного Дозора, ее нельзя допрашивать без ведома ее
непосредственного начальства. В какой бы форме ни происходила беседа с Анной,
содержание наверняка стало бы известно Аесарону. Что же получается? Руководство до сих
пор не предприняло никаких действий? А если предприняло, и Аесарон в курсе кражи, то
зачем он спрашивает?
– Да ты не напрягайся, – почувствовал Темный смятение Евгения. – Тут мои оболтусы
одну штуковину притащили… Тяжелую. Казенную. Мне почему-то кажется, что она твоя. А?
– Возможно, – выдавил из себя Евгений, лихорадочно соображая, что может
последовать дальше.
– Ну, так приезжай, забирай, – устало, пытаясь подавить зевок, выговорил Аесарон и
повесил трубку.
Евгений помедлил. Ловушка? Что-то как-то все одно к одному. Сначала про кетского

7 Суломай – поселок на реке Подкаменная Тунгуска. Слово «Суломай» (по-кетски «Сулемхай») означает
«красная гора».
шамана вопросы задавал, теперь вдруг сейф нашелся. А в сейфе – «Всадник в красном»
товарища Бочкина. Да даже если бы там пусто было – стали бы Темные возвращать
имущество Ночного Дозора? «Притащили штуковину…» Притащили ли? Или она все это
время простояла в их резиденции? Держали-держали – может, вскрыть пытались, может,
просто забавлялись собственной проделкой, – а теперь наскучило, или Аесарон по шапке
настучал за самодеятельность, велел вернуть… Знают они о том, что внутри? Догадываются?
Или понятия не имеют?
Если знают, то позволение забрать – это точно ловушка. Не бывает так, чтобы Темный
упустил возможность прижать Светлого. Что обычно происходит, когда человек является в
бюро находок за утерянным кошельком? Его просят: «Опишите, что именно у вас там
лежало, сколько денег, какие личные вещи, фотографии?» Что он ответит Дневному Дозору,
доказывая принадлежность сейфа? Впрочем, доказательств они могут потребовать, даже если
сейчас и не догадываются о «Всаднике».
А с учетом последних событий… Ну да, это самый легкий способ окончательно
избавиться от Евгения. Что им это даст? Ну, снимут его с поста руководителя, пришлют
другого. Дальше-то что? Начнут и под него копать? И под третьего, четвертого? Зачем? Или
именно Угорь поперек горла им стал? Неужели все еще мстят за тот случай, за провокацию с
лицензией на Крюкова? Бред какой-то…
Впрочем, вариантов у Евгения все равно нет – идти придется, а подстраховать некому.
Оперативник выдвинул ящик стола, оглядел свой арсенал – амулеты и боевые жезлы,
заряженные как собственноручно, так и более могучими магами. Нет, это лишнее. Все
необходимое для патрулирования у него с собой. Если он явится в резиденцию Темных
вооруженным сверх меры, Аесарон почувствует, а это вызовет ненужные подозрения,
повышенный интерес, внимание к мелочам, которых иначе бы просто не заметили.
Впрочем… «Всадник в красном» – хороша мелочь! Невесело усмехнувшись, Евгений
задвинул ящик на место, твердым шагом прошел к двери и подвесил охранные заклятья,
закрывая все помещение целиком от любого проникновения – научили, ироды, спасибо вам!

***

Отделение Дневного Дозора размещалось в здании райкома партии. Так всегда


получалось: в какой город ни загляни, Ночной Дозор будет располагаться в помещении
неприметной конторы, за неказистой вывеской, на окраине, а Темные непременно найдут
себе местечко посолиднее, пороскошнее, покомфортнее. И обязательно поближе к сильным
мира человеческого. И не понять, почему так. Вроде в средствах не ограничены оба Дозора,
на ответственных постах «свои» Иные есть и у тех, и у других… Угорь вовсе не завидовал
имеющимся у Темных благам – ему, с его-то аскетизмом, излишеством казалось все, что не
относилось к работе и элементарному бытовому обустройству. Но размещаться в центре
города – это просто удобнее. Автовокзал и аэропорт отсюда равноудалены, все ключевые
точки – почта, отделение милиции, сберкасса – под боком. Это сейчас кабинет Евгения в
десяти минутах ходьбы от площади с памятником, а от бумфабрики он топал бы сюда не
менее получаса. А Темным, чтобы оказаться в центре, достаточно просто спуститься по
ступенькам.
Милиционер, дежуривший на входе в райком, был, очевидно, «предупрежден» о визите
дозорного – он его попросту не увидел. Поднявшись на второй этаж по лестнице, устланной
красной с зеленой каймой ковровой дорожкой, Угорь оказался в длинном коридоре со
множеством одинаковых дверей из полированного орехового дерева. На каждой двери
имелась черная с золотом табличка. Разглядывая сияющие фамилии в сияющих рамках, он
поймал себя на нелепой ассоциации – «Помним, скорбим…». После всех посещенных в этом
городке учреждений, заведений и прочих общественных мест райкомовский коридор казался
удивительно чистым. Даже синий мох, паразит, обитающий на первом слое Сумрака, здесь
был аккуратно выморожен сотрудниками Дневного Дозора. Евгений впервые попал в их
резиденцию – до этого все встречи проходили на нейтральной территории. Наверное, он еще
долго расхаживал бы по коридору, вертя головой в поисках какой-нибудь особой таблички, но
тут в самом дальнем конце открылась дверь, из-за нее выглянул бородатый ведьмак Харламов
и, ни слова не говоря, махнул рукой.
Районным Дозором руководил боевой маг третьего ранга Качашкин. Собственно, на
табличке – Угорь не постеснялся вернуться и еще раз перечитать – так и значилось:
«Л. И. Качашкин», и ниже, крупно: «Специальная комиссия». Нагло. Разумно. Специальных
комиссий посетители-люди сторонились. А для Иных, конечно же, в Сумраке пылала иная
вывеска. Кабинет у мага был хорош: высокие потолки, ореховые панели в полстены, тяжелые
бордовые шторы с кистями, массивные шкафы, сверкающие начищенной медью
финтифлюшки. Большущий стол с тремя телефонными аппаратами. Правда, сию секунду
хозяин кабинета всем этим великолепием наслаждаться не мог, поскольку с потерянным
видом сидел сбоку от стола, на стуле для посетителей. Хозяйское же кресло занимал
Аесарон: уперев локти в лакированную столешницу, ладонями он обхватил голову, запустив
пальцы в шевелюру так, что жесткие черные волосы встали торчком. Буквально перед его
лицом высилась весьма солидная стопка бумаг. Вид у него был изможденный.
– Ну и сволочь же этот ваш Гесер! – сквозь зубы процедил он, глядя не на Евгения, а на
стопку документов. Складывалось впечатление, что именно упомянутый Гесер, руководитель
Ночного Дозора Москвы и негласно – всей Российской Федерации, прислал эту гору бумаг
Аесарону лично. Угорь промолчал.
Наверное, прав участковый Денисов, говоря про сонное царство. По слухам, в Москве –
нескончаемое противостояние Светлых и Темных, непримиримая борьба, ежедневные
стычки, сражения не на жизнь, а на развоплощение. Настоящий фронт. В областном центре,
где Угорь долгое время занимался оперативной работой, стычек тоже хватало, но масштаб
совсем не тот. Там Иные разных оттенков не столько задирались, сколько с подчеркнутым
высокомерием старались не замечать друг друга. Нет, случалось всякое – время от времени
кто-то срывался, кто-то ошибался, кто-то нарушал Договор, сознательно – открыто или
тайком – шел на преступление. Время от времени руководство того или иного Дозора
отдавало приказ занять лидирующие позиции, но, наверное, какому-нибудь столичному
дозорному все это больше напоминало бы игру, нежели реальную битву Тьмы и Света.
А здесь, в глухом районе, Угорь и вовсе мог позволить себе проконсультировать по телефону
противника, а потом прийти в самое логово Темных, и при этом не чувствовал по отношению
к себе ни ненависти, ни даже особой неприязни. Не враги – всего лишь соперники. Правда,
только до того момента, пока одна из сторон не подставится, не проколется. Сейчас в роли
такой стороны был Евгений, но оставалась надежда, что Дневному Дозору об этом ничего
пока не было известно.
– Да ты присаживайся! – Аесарон подбородком указал на свободный стул. – А?
Евгений заставил себя встрепенуться. Он слишком расслабился. Необъяснимо
расслабился. Непозволительно расслабился. Между прочим, трое из находящихся здесь
брали его тогда, в универсаме. И после требовали развоплощения и вообще делали все
возможное, чтобы жизнь ему сахаром не казалась.
– Спасибо, но я заступил на дежурство, – развел он руками: дескать, рад бы посидеть с
вами, но пора на улицы, полные опасностей.
Он даже изобразил виноватую улыбку, по очереди оглядывая всех присутствующих.
Качашкин на него не смотрел, сомнамбулически покачиваясь на стуле вперед-назад.
Угрюмый ведьмак Харламов составлял со стола на поднос чашки-блюдца. Третий Темный
дозорный, абсолютно лысый вампир Гущин, оккупировал маленький столик в углу – место
секретаря или стенографистки того, кто раньше занимал этот кабинет; рядом стояла печатная
машинка, но Гущин строчил что-то от руки – видимо, очередной отчет или недостающий
рапорт.
Неполный состав.
– А где же ваш этот… Палтус? – благодушно осведомился Евгений.
– Как? – переспросил, приподняв голову, Аесарон. – Кто?
– Ну, Палтус, тот, кто с вами днем был, – любезно разъяснил Угорь.
После внушительной, зловещей паузы вдруг грянул хохот. Евгений реально испугался –
он впервые видел задыхающегося ведьмака, икающих магов и рыдающего от смеха вампира.
Вид последнего, надо сказать, был страшнее всего. Упал поднос с грязными чашками, сполз
со стула очнувшийся Качашкин, рухнул грудью на стопку документов Высший Темный. Они
захлебывались, колотили кулаками и ладонями по всему, до чего дотягивались кулаки и
ладони, они катались, хватались за животы, а Угорь понятия не имел, что вызвало такую
реакцию и как ему теперь быть – потому что все это, наверное, надо было как-то
останавливать…
Открылась дверца, которую Евгений до сего момента считал дверцей самого дальнего
шкафа. Оказалось, что кабинет соседствует с другой комнатой – видимо, служащей для
отдыха хозяина. Оттуда показался позеленевший от злости спутник Аесарона. Казалось, еще
секунда – и он кинется на оперативника, попытается задушить или перегрызть горло, даже не
трансформируясь. Но тут его заметил Аесарон. Отдышавшись, он ткнул пальцем в сторону
оборотня:
– Палтус!.. – И, дважды всхлипнув, снова ткнул: – Нарекаю тебя!..
Истерика возобновилась с удвоенной силой.
Оборотень молча развернулся и скрылся в комнате, шарахнув полированной дверцей
так, что под потолком закачалась тяжеленная люстра.
Угорь понимал только то, что невольно умудрился каким-то образом оскорбить низшего
Темного в присутствии остальных. Чем же? Ведь он сам слышал, как руководитель Дневного
Дозора называл свою «шестерку» этой кличкой! Может, все дело в этом? Может, эта кличка
не для посторонних ушей? То, что нормально на зоне или из уст босса, неприемлемо при
непосвященных?
Если бы Евгений догадался в этот момент проверить прогноз, он увидел бы массу
изменений в сравнении с тем, что было час назад. Но он находился в резиденции неприятеля,
ему предстояло решать куда более насущную проблему с украденным и внезапно найденным
сейфом с мощнейшим артефактом внутри, и посему проверить прогноз он не догадался.
Постепенно все успокаивались: Харламов принялся собирать с пола осколки посуды,
Качашкин поправлял галстук, Гущин носовым платком-простыней вытирал слезы, Аесарон
приглаживал волосы и шмыгал носом.
– Ух, Женька, ух, релаксатор! А? – Слово было Евгению незнакомо, но интуитивно он
догадался, что Темный не пытается его обидеть, скорее, наоборот, делает ему этакий
комплимент, благодарит за веселую шутку. – Чаю хочешь? Или коньяку?
Коньяку действительно хотелось, Угорь нервничал сейчас сильнее, чем вначале, когда
только вошел в кабинет, но он заставил себя помотать головой.
– Извини, кофию не предлагаю, его мои обормоты еще днем выдули. Ты чего пришел-
то? Ах да! – увидев, как изумленно вытаращился дозорный, вспомнил Аесарон. – Сейф! А?
Это как же ты умудрился? Из кармана он у тебя, что ли, выпал? Бывает, бывает. Внизу он
стоит, за шторкой, возле мента. Защиту я сниму, можешь забирать. Ты машину подогнал?
Узнав, что Угорь вообще без машины, изумился уже глава Темных.
– А как же ты его попрешь? Он же, наверное, пудов шесть весит. Харламов, ты как его
сюда пер?
– Грузовичок словил подле рынка. – Харламов, похоже, был откуда-то с Поволжья,
поскольку ощутимо окал.
– А в «жигуленок» ваш он полезет?
– Это навряд, – подумав, ответил ведьмак. – Тут ить как: в багажник точно не войдет, а
на сиденья Леонид Иваныч не позволит – углы у ево острые, пошкрябает обивочку-то. – Он
еще подумал. – Да и так-то навряд войдет.
Аесарон прищурился.
– Жень, могу одолжить тебе один амулетик, очень он чудесно с гравитацией
взаимодействует – обвяжешь сейф веревочкой и понесешь, как воздушный шарик. А?
Одолжить?
Угорь выставил руку ладонью вперед, покачал головой, отказываясь от предложения.
Подобные заклинания были и в его арсенале, но энергия, затрачиваемая на их применение,
выходила за рамки обычной бытовой магии. Соответственно, он будет вынужден
расплатиться с Темными разрешением на использование магии того же уровня. Ему-то всего
лишь сейф до кабинета дотащить, а они, чего доброго, мотоцикл какой-нибудь перевернут
или десяток кирпичей из-под крыши на тротуар столкнут…
– Есть у вас телефонный справочник? – обратился он к Качашкину. – Вызову грузовое
такси.
На местном автокомбинате долго юлили – дескать, все машины в разъездах, и вообще
заявку надо было заранее подавать и оплату производить через сберкассу заблаговременно.
Похоже, набивали цену, намекали на наличные и двойной тариф. Но, узнав, что грузовик
следует подать к райкому, и свободный «зилок» сразу отыскали, и пообещали прислать
квитанцию, которую «оплатите, когда будет удобно».
Евгению не верилось, что все может закончиться так быстро и без последствий.
Конечно, он еще не проверял сейф. Возможно, «Всадника» там уже нет: все-таки Аесарон
Высший маг, а «кольцо Шааба» и прочие охранные заклятья обезвредить и обойти хоть и
чрезвычайно сложно, но теоретически выполнимо – если наверняка знать, что серьезный
даже для Высшего риск и невероятные усилия будут вознаграждены. А возможно, Темные, не
сумев взломать сейф, вплели в его защиту пару-тройку незаметных паразитных заклинаний –
прослушивающих, разрушающих содержимое или блокирующих механизм замка. Пусть не
сейчас и даже не завтра, но однажды такое заклинание может сработать и… и случится
какая-нибудь неприятность. Угорь, конечно, не дурак, он избавится от сейфа, как только
извлечет оттуда все самое ценное, а из ценного там – лишь древний шаманский артефакт,
который так или иначе придется возвращать владельцу-Темному.
Оставаться в кабинете не хотелось – похоже, Аесарон все дела таки завершил, на столе
появилась бутылка армянского коньяка, Харламов звенел бокалами, доставая их из недр
шкафа. Если задержаться в тепле и роскоши, можно снова расслабиться, а там пойдут
душевные разговоры, жалобы на собачью работу, воспоминания… Приятного в этом было
мало, да и по сути – это уже не перемирие, не поддержание терпимых отношений, не
вынужденная толерантность, а какое-то непотребство. Наверняка какой-нибудь столичный
Светлый вообще расценил бы подобное застолье с Темными как предательство.
– Пойду встречать машину. Всего хорошего! – Евгений направился к двери,
остановился. – Аесарон, у нас ведь нет взаимных претензий?
– Жень, обижаешь! – возмущенно надул и без того пухлые губы руководитель Дневного
Дозора. – Ты сегодня здорово мне помог с этой гадской бюрократией, я в ответ подсобил тебе
с утерянным имуществом. – Он широко развел руки. – Мы в расчете.
Угорь коротко кивнул, соглашаясь, и вышел в коридор.
Сейф, как и сказал Аесарон, стоял внизу, в холле, за плотной шторой или, скорее,
занавесом, отгораживающим служебный гардероб. Шагнув в Сумрак, Угорь бегло осмотрел
его на предмет магических воздействий. Разумеется, сейф «щупали», проверяли, но вскрыть
вроде не пытались. Кажется, обошлось.
Размышляя о том, смогут ли они вдвоем с водителем грузового такси вытащить
тяжеленный металлический ящик из холла и поставить в кузов, Евгений вышел на крыльцо и
закурил. Вообще курил он крайне редко, в свое время совсем бросил, но потом сигареты как-
то скромно и почти незаметно вернулись в его жизнь. Сейчас хорошая затяжка оказалась
весьма кстати.
Жуткие морозы отступили, дышалось легко и привольно, и пар после каждого выдоха
уже не окутывал лицо почти непроницаемым облачком, не оседал густым инеем на бровях и
ресницах. Зима все еще оставалась зимою, со снегопадами, метелями, обледеневшими
тротуарами и ростовыми сугробами вдоль дорог, но лютый холод, острый, оглушающий,
сводящий с ума, остался в прошлом году. Даже Угорь, освоивший терморегуляцию еще в
незапамятные времена, был просто счастлив от подобного климатического демарша, что уж
говорить об обычных людях.
«Ява» дотлела до фильтра, машина все не шла, да и вообще на улице было тихо и пусто.
Светилась вывеска неработающего ресторана, бросала фиолетовый химический отблеск на
пьедестал и пальто вождя. Далеко-далеко, на грани слуха, угадывалась мелодия – где-то
слушали современные пластинки. Евгений потянулся за музыкой, отыскал окно, из которого
она доносилась.

…Облако тебя трогает,


Хочет от меня закрыть.
Чистая моя, строгая,
Как же я хочу рядом быть!

Поздно мы с тобой поняли,


Что вдвоем вдвойне веселей
Даже проплывать по небу,
А не то что жить на земле.

Знаю, для тебя я не Бог,


Крылья, говорят, не те —
Мне нельзя к тебе на небо
Прилететь…8

Голос был удивительно чистым и сильным (исполнителя Евгений не признал), мелодия


приятной и запоминающейся, слова банальными – и вместе с тем совсем не банальными.
Ведь по сути, если разобраться, эта песня – крик души обычного мужчины, обращенный к
женщине-Иной. Сколь часто на своем веку Угорь становился свидетелем тому, как
распадаются давно уже вроде бы сложившиеся пары! Встречаются парень с девушкой, в кино
ходят, целуются, мечтают, женятся, а потом вдруг один из них (или, как в песне, одна)
обнаруживает в себе дремавшие способности и, распахнув глаза, начинает познавать новую
жизнь, новые возможности, новый мир – мир Иных. И очень скоро все привычное становится
неинтересным, старые друзья и возлюбленные – скучными, былые мечтания и впечатления –
примитивными… Мало кто умудряется сохранить брак, потому что это очень трудно –
пытаться делать вид, что ничего не произошло, что все по-прежнему, оказаться без вины
виноватым перед собой в том, что ты не такой, мириться с ущербностью супруга или
супруги, закрывать глаза на то, что ему или ей никогда не будут доступны те краски, звуки и
ощущения, которые доступны тебе, прощать случайно «подслушанные» мысли и эмоции…
Вот участковый Денисов как-то умудрился. Сколько он женат? Четверть века? Дольше? Но
тут случай вообще особый – Денисов практически отказался от использования своего дара.
Бывает. Для Евгения подобный отказ был равносилен тому, как если бы человек добровольно
завязал себе глаза, перестал пользоваться правой рукой, да еще и туфли надевал на три
размера меньше – неудобно, неестественно, неприятно до боли. Никакой свободы, одна лишь
гнетущая тяжесть, постоянная досада на то, что мог бы летать, а вынужден ползать… Вот и
большинство Иных, вероятно, чувствовали то же самое и потому делали выбор в пользу
невероятных возможностей, а не скучной жизни среди обычных людей. Некоторые старались
держаться, какое-то время оставались в семье, но потом, рано или поздно, все равно
сдавались. Может, это и малодушие, но Угорь считал, что лучше, когда рано, иначе ты
обрекаешь себя на то, чтобы постоянно видеть, как стареет любимый человек – а ты ничего
не можешь с этим поделать. Его постепенно одолевают болезни и страх – а ты ничего не

8 Песня «Звездочка моя ясная» из репертуара группы «Цветы».


можешь с этим поделать. Ты видишь изумление и невольный немой укор в его глазах, потому
что ты все еще молодой и здоровый, а он уже нет, – и ничего не можешь с этим поделать.
Вот правда – лучше вовремя уйти. Это проще и действительно необходимо. Как
подросший ребенок однажды перестает нуждаться в постоянной опеке родителей и
выскальзывает из материнских объятий, чтобы начать самостоятельную жизнь, так и человек,
обнаруживший в себе способности Иного, должен вырваться из привычного людского круга
с тем, чтобы попасть в иной круг – себе подобных.
Но с Иными-то все понятно, а что должен чувствовать человек, которого оставили,
покинули, бросили? Если бы ему была известна настоящая причина – он, наверное, думал бы
и говорил примерно такими словами, как в песне. Что для него Сумрак? Облако, которое
хочет забрать любимую. Почему ему нельзя с ней? Крылья, говорят, не те. В общем,
неожиданный смысл открывается у песни.
Впрочем, был и другой смысл – более очевидный, «в лоб». Угорь давно уже ни к кому
не привязывался и, собственно, никому не мог бы посвятить фразу «Как же я хочу рядом
быть», но когда-то… Да, в этом «когда-то» и облако было, зловонное огненное облако, и была
веселая и чистая девочка-Иная, которая не справилась со всепожирающим косматым
сгустком пламени, а он, совсем еще юный боевой маг, просто не успел прикрыть ее. Потом
долго с тоской и досадой вспоминал, корил себя за то, что не решился представиться ей
раньше. Получилось бы что-нибудь у них? Возможно. Тогда, вполне вероятно, и жизнь
сложилась бы иначе, и в том бою он был бы ближе к ней, плечом к плечу, и внимателен был
бы за двоих, и яростнее в десять раз… «Поздно мы с тобой поняли…»
Где-то за углом, слева, раздался приглушенный шлепок – снег съехал с крыши и
стукнул мягкой лапой о тротуар. Очарованность песней и навеянными ею воспоминаниями
пропала. Машины все не было. Угорь спустился с крыльца, вышел на проезжую часть,
посмотрел в один конец улицы, в другой – пусто. Редкий порыв ветра качнул фонарь
неподалеку – заколыхались тени, проступили и вновь исчезли в темноте мелкие детали:
штакетник, скамейка, голый куст. Забавно: как будто на секундочку включили и сразу же
выключили телевизор, и все, что так реалистично смотрелось на экране, пропало, перестало
существовать.
Вновь подул ветер, хлопнула фрамуга, и этот звук показался Евгению совершенно
неуместным. Он задрал голову. На райкомовском фасаде светилось всего два окна – второй
этаж, самый крайний кабинет. Партийные чиновники давно разошлись-разъехались по
домам, и только «Специальная комиссия» заседает, запивая ценные указания руководителя
хорошим коньяком. Абсолютно все окна закрыты, да и вряд ли кому-то придет в голову
посреди зимы оставить проветриваться комнату на всю ночь. Угорь сделал несколько шагов в
сторону, заглянул за угол. Сюда не доставал свет фонарей и ресторанной вывески, и, напрягая
зрение, он тщательно осмотрел торцовую стену райкома. Может быть, почудилось, но одна из
оконных створок едва заметно выделялась на залитой чернильным мраком стене. Вроде бы
чуть-чуть приоткрыта. Или не до конца закрыта. Второй этаж. Комната, примыкающая к
кабинету Дневного Дозора. Оборотень Палтус.
Угорь стал под самым окном, осмотрелся. В ближайшем сугробе обнаружилась
вмятина – будто кто-то с размаху упал. Или спрыгнул со второго этажа. Спрыгнул – и исчез?
Вокруг сугроба не было ни единого следа, лишь метрах в пяти обнаружилось несколько
отпечатков лап крупного животного. Высоко вздымая колени, Угорь пошел по снежной
целине, вертя головой, выискивая следующие отметины. Потом побежал. Потом на ходу
нырнул в Сумрак и помчался что есть мочи. Как давно он услышал «падение снега с
крыши»? Какова фора у оборотня?
Тратить столько сил в Сумраке было неразумно, Евгений это прекрасно понимал. Но
понимал он и то, что нагнать вервольфа может только так, только проламываясь сквозь
вязкий серый туман, отдавая ему так много, что потом не сразу и возместишь. Оборотни –
единственные маги, которые могут воплощать свой сумеречный облик в реальном мире. Не
принимать образ, не навешивать маскарадный костюм, не транслировать картинку в сознания
окружающих, а по-настоящему перестраивать свое тело со всеми вытекающими бонусами.
По этой причине Палтусу нет нужды сейчас находиться в Сумраке: он и так уже страшен,
чудовищно силен, практически неуязвим и по-волчьи стремителен – вон какие прыжки, едва
ли не по пять метров!
Угорь на бегу взглянул на часы. Начало девятого, универсам уже закрылся, Вера,
наверное, только что переоделась и вот-вот выйдет… или уже вышла. Для Евгения время в
человеческом мире практически замерло, он добежит до места и вынырнет из Сумрака
раньше, чем минутная стрелка сместится на пару делений. Если в тот момент, когда он
стартовал от торцовой стены райкома, Вера надевала шубку, то к моменту его прибытия она
только-только успеет застегнуть все пуговицы. Но если она уже вышла, если добралась до
какого-нибудь поворота… Черт возьми, ведь он понятия не имеет, где она живет, какой
дорогой ходит! Ему сделалось страшно.
Как некстати привязалась подслушанная песня, как некстати всколыхнула
воспоминания! Та девочка-Иная – она умела защитить себя, умела сражаться, это было ее
профессией и долгом, и лишь однажды она не смогла справиться, а он не успел ей помочь.
Вера не была Иной, она едва удерживала баллон с соком тонкими пальчиками, она вообще
ничего не поймет и ничего не сможет поделать, когда встретится лицом к лицу с опасностью.
И потому он обязан успеть.
Пожарная часть. Универсам. Закрыто. Никаких следов оборотня в Сумраке, никаких
девушек в реальном мире на добрую сотню метров вокруг. Три переулка. В который из них
она свернула? Ни одного фонаря. Зыбкий свет проливается из окон, но натыкается на
сугробы и, посрамленный, не в силах пробить их туши, остается ночевать в снегу, во дворах,
невольно превращая проезжие части по эту сторону штакетников в наполненные гудроном
желоба.
Подобного отчаяния Евгений не испытывал уже давно. Он заметался, не в состоянии
выбрать правильный переулок. Дома здесь были в основном деревянные, одноэтажные, лишь
изредка попадались длинные каменные, на три-четыре квартиры. Вообще этот городской
район отличался от обычной деревни лишь тем, что дома стояли плотнее, вокруг них не было
огородов, только кое-где палисадники с унылыми от холода деревцами и напоминающими
торчащие из сугробов метлы кустами. Будь тут огороды – участки бы насквозь
просматривались, и фигурка девушки, спешащей с работы по одной из соседних улочек, хоть
раз, да мелькнула бы меж домов. Здесь же, сквозь нагромождение высоких заборов, столбов,
надворных построек, стволов яблонь, поленниц и прочего, разглядеть что-либо было просто
невозможно. Угорь вновь нырнул в Сумрак в попытке нащупать, обнаружить огонек ее
ауры – и вновь с досадой отступился. Вечер, все сидят дома – за чашкой чая, за книгой, у
телевизора или радиолы, никто еще не спит, моют после ужина посуду хозяйки, ходят из
комнаты в комнату старики, собираются на прогулку молодожены, шушукаются в укромном
уголке подружки. Радость, усталость, апатия, надежда, злость, уныние… Клубящееся месиво
эмоций, брожение, мельтешение цветных пятен, поди угадай в одном из них ауру Веры! Он
никогда ею особо не интересовался, он не смог бы с уверенностью сказать, какого цвета глаза
у юной продавщицы, носит ли она сережки и много ли золотистых или зеленых оттенков в ее
ауре. А у оборотня есть ее запах. Запах, который в такую погоду – легкий морозец, слабый
ветерок – слышится издалека.
Пронзительно и тонко крикнула птица, и Угорь рванулся в ту сторону, еще толком не
распознав звук, но твердо зная, что не может быть в этих краях в это время года такой птицы,
что в темноте кричала бы так пронзительно и тонко. Пару раз споткнувшись, он проскочил
переулок, завертел головой, напрягая разом все органы чувств. Вроде вон там, за сугробом,
скользнула тень…
Улочка, на которую его вывел гудронный желоб, была освещена гораздо лучше, но
оказалась настолько извилистой, что просматривалась буквально на два десятка метров, и
всякий раз, добежав до очередного изгиба, Евгений был уверен, что краем глаза ухватил
стремительное движение впереди. Рывок, еще рывок! Оскальзываясь, спотыкаясь, нелепо
взмахивая руками, совершенно запутавшись в хитрой сетке переулков, он старался не
отстать, не упустить, и зажатый в кулаке «серый волк» ощутимо пульсировал, ритмично
впивался в ладонь раскаленными иглами, будто подбадривал: «Вот сейчас, сейчас!» Угорь
измотал себя, поминутно входя в Сумрак, и, выныривая оттуда, на бегу хватал широко
раскрытым ртом холодный воздух.
Ускользающая тень вновь круто свернула влево, и Евгения одолели сомнения –
существует ли то, за чем он гонится? Или он все себе придумал? Мало того что он по-
прежнему ни разу отчетливо не увидел оборотня, по-прежнему не нагнал Веру, так еще и
бегает, похоже, кругами – будто тот, кто впереди, петляет, путает следы. А если там, впереди,
никого нет – значит, Евгения кто-то водит, морочит? Или он сам сходит с ума? Он
остановился – и буквально через секунду повторился давешний птичий крик. «Да что же
это? – жарко стучало в голове. – Заманивают меня, что ли? Куда?» Он огляделся. Если пойти
вот так наискосок – через пять минут попадешь обратно к пожарной части. Если свернуть
правее – выйдешь к пустырю за рынком. Только идиот мог бы поверить в то, что
проделанный Евгением путь – это обычный маршрут Веры. Захотелось прогуляться,
побродить по окрестностям перед сном? Забыла что-то важное на работе и решила вернуться
окольными путями? Смешно. Так может быть, она тут вовсе ни при чем? Может, она давно
уже дома, а вся эта беготня по вечерним заснеженным улицам – лишь забава Палтуса? А что?
Заставил оперативника-Светлого поверить в готовящееся нападение, помотал его полчаса по
району, довел до отчаяния – разве это не весело? И преступления не совершил, и вроде как
отомстил.
Угорь выдохнул. Очередная провокация, чтоб ее!
Там, возле райкома, матерящийся водитель «зилка» уже небось хлопнул дверцей и
газанул от всей души, так и не дождавшись заказчика. Найдет ли Угорь сейф на прежнем
месте, за занавесом? Позволят ли ему теперь его забрать? Или вся эта история продумана
заранее, совместно сотрудниками районного и областного Дозоров, и дружеское
расположение Аесарона – это всего лишь такая загогулина, благодаря которой щелчок по
носу кажется еще обиднее?
Наверное, в другое время Угорь рассвирепел бы, но сейчас он слишком устал. Если
пойти правее, пересечь пустырь, обогнуть территорию рынка, то до кабинета будет рукой
подать. До дома гораздо дальше. Нужно отлежаться, отдышаться. Возможно, к полуночи он
оклемается и доберется до аэродрома – проводить главу Темных. А сейчас – доползти бы до
дивана.
Если бы Евгений сделал еще несколько шагов в сторону, он наверняка заметил бы две
цепочки следов, пересекающие заснеженную площадку на задворках колхозного рынка. Одну
оставили женские сапожки с невысоким каблучком. Другую нарисовали легкие лапы дикого
зверя. Начинались эти следы в нескольких метрах друг от друга, постепенно и неумолимо
сходясь где-то за углом огораживающего рынок решетчатого забора. И невдомек было
Евгению, что именно там, за углом, в полусотне метров от него, привалившись плечом к
металлической решетке, готова расплакаться та, ради кого он и устроил эту погоню.

***

Вере было очень, очень плохо.


Поначалу, выйдя с работы, она честно выполняла данное себе обещание не грустить и
вообще выкинуть из головы всякую чушь. Она и не грустила, но чушь из головы никак не
выкидывалась, и Вера чувствовала себя… ну, наверное, озадаченной. Что она не так сказала?
Что она не так сделала?
Молодой и явно одинокий мужчина… «Женя! – поправила она себя. – Его зовут Женя».
Так вот: молодой и одинокий Евгений на протяжении нескольких недель едва ли не каждый
вечер заходит к ним в магазин. Не просто в магазин, а именно в ее, Верин, отдел. Смущаясь,
заказывает трогательный холостяцкий ужин – стакан сока и пару каких-нибудь пирожков.
Иногда просит завернуть выпечку «с собой». Растерянно хлопает длинными ресницами,
отвечает невпопад и неотрывно смотрит на ее, Верины, руки. Это что-то значит? Какое-то
время Вера убеждала себя, что – нет, ничего это не значит. Мало их, что ли, постоянных
покупателей? Но потом насела сменщица тетя Нина, которой взбрело в голову непременно
выдать девушку замуж: дескать, смотри, девка, какой парень – и опрятный, и скромный, и
здоровается всегда, и разговаривает грамотно, и на тебя поглядывает благосклонно, с
интересом. Чем не пара? «Глупости!» – решительно обрывала ее Вера, а сама на следующий
вечер украдкой перепроверяла – действительно, опрятный; действительно, благосклонно.
Если Евгений появлялся раньше привычного времени – например, когда они с девчонками
перекусывали, чай пили, – Светка из молочного отдела пихала Веру острым локтем в бок и,
посмеиваясь, шептала: «Гляди, гляди! Твой пришел!»
Конечно, никакой он не ее. И до сегодняшнего дня она вообще не могла для себя
решить, хочется ли ей, чтобы он стал ее. Он… странный. Не просто скромный, а робкий,
словно школьник. Такой и в кино-то никогда не позовет, а она сама в жизни не станет
навязываться, ни за что первая не сделает шаг! Еще он рассеянный какой-то – то вроде
улыбается, беседу поддерживает, а то вдруг становится отрешенным, будто задумывается о
чем-то так глубоко, что перестает замечать все вокруг. И глаза у него воспаленные – то ли
болеет постоянно, то ли ночами не спит. Кто он? Поэт, ученый? А вдруг действительно чем-
то серьезным болен? Да и нужен ли ей такой нерешительный кавалер? Мужчина должен быть
мужчиной – сильным, храбрым, ответственным, надежным. Подкаблучников и маменькиных
сынков Вера презирала со всей комсомольской искренностью.
И вдруг сегодня, отпросившись перед обедом на почту, чтобы не попасть там в перерыв,
она встретила совсем другого Евгения. Этот Евгений ничуть не робел, он очень жестко и
даже с некоторой угрозой сказал тем двоим, чтобы они не шумели после двадцати двух
часов, и сказал так, что сразу чувствовалось – он имеет на это право. Те двое – они ведь тоже
что-то собой представляли, тоже знали себе цену, но он перед ними не пасовал, не мямлил, не
хлопал длинными ресницами. А когда Вера подошла, его глаза перестали метать молнии и
вновь сделались растерянными. Значит, это она на него так действует? Значит, за пределами
магазина он строг и решителен? И никакой он не подкаблучник и не маменькин сынок? Не
инфантильный поэт и не странноватый ученый, а самый что ни на есть сильный и храбрый
мужчина?
Это новое знание требовало осмысления, тщательного обдумывания и взвешивания. Но
тогда, днем, Евгений не дал ей шанса – он, оставаясь нежданно сильным и решительным,
буквально протащил ее через полгорода, держа под руку, на виду у всех, и она всю дорогу
молчала, ощущая себя почему-то маленькой и глупой, и думалось ей как-то врастопырку, и
его вопрос о том, во сколько она заканчивает работу, показался самым страшным из всех
возможных вопросов. Потом, ближе к вечеру, выяснилось, что куда страшнее вопроса
оказалось ожидание. Он придет, этот новый Евгений, и закажет… неужели он опять закажет
пирожки и сок? Или переосмысленный мужчина теперь и вести себя станет по-другому, по-
новому? И ведь ей нужно будет смотреть ему в глаза! Как она сможет посмотреть ему в глаза
после того, что сегодня выяснила о нем?
Теперь уже она волновалась, как школьница, была взбудоражена и испугана, и в какой-
то момент ей подумалось: «Уж скорей бы!»
А он все не шел и не шел…
Обреченность, с которой она ждала встречи с Евгением, сменилась паникой из-за его
отсутствия. Почему? Почему его до сих пор нет? Конечно, и раньше случались дни, когда он
не заглядывал в универсам, но те дни были ничего не значащими, обычными, незаметными.
А сегодня… Да он никакого права не имеет не появиться сегодня – после того, как она
увидела его другим, после того, как он крепко ухватил ее за руку и проводил до работы,
после всего, что она тут передумала!
Потом она сообразила: ведь не зря же он спрашивал, во сколько закрывается магазин!
Значит, будет ждать ее снаружи, после окончания рабочего дня.
Но и снаружи Евгения не оказалось. Уставшие девчонки разбегались по домам,
заведующая гасила свет в отделах, и Вера замешкалась на ступеньках всего на секунду. Ну
уж нет! Ни за что на свете она не будет задерживаться! Ни за что на свете не даст ему понять,
что ждет его! Ни за что на свете она не покажет окружающим, как важно для нее увидеться с
ним!
Окружающим было совершенно безразлично, они ни о чем не догадывались, они
спешили домой, они думали и мечтали о своем и гордо вздернутого Вериного подбородка не
заметили, не оценили. А подбородок, стоило Вере свернуть в переулок, где уже никто из
знакомых не мог ее увидеть, сам собой опустился, спрятался в складках шарфа. Повесив нос,
девушка поплелась в сторону дома, уговаривая себя не грустить. Ну, не вышло и не вышло.
Знать, не судьба. Но почему?! Что она такого сказала или сделала? Чем напугала храброго и
решительного мужчину? Чем обидела?..
Неладное она заподозрила, обнаружив себя на улочке, на которой никак не должна была
оказаться. Точнее, в первый момент она отнеслась к этому с иронией – вот, дескать,
замечталась девка, задумалась! А дальше началось страшное. Вера всю жизнь прожила в
этом городке, в детстве с друзьями-подругами излазила все закоулки и подворотни, ей не
составляло труда мгновенно сориентироваться, определить, где именно она находится, и
проложить кратчайший маршрут до дома. Или, при желании, не кратчайший, а наиболее
удобный. Собственно, она сегодня попробовала и так, и этак. И все шло хорошо до первого
нужного поворота, а дальше приключалась какая-то ерунда – девушка на секундочку
отвлекалась, и ноги сами несли ее обратно, к пустырю за рынком. Оказавшись в том же месте
в третий раз, она от страха едва не лишилась чувств. Что с ней такое? Сходит с ума?
Отдышавшись и не дав панике завладеть собой, Вера принялась контролировать
каждый свой шаг. «Сейчас я вдоль забора дойду до угла и поверну направо, – проговаривала
она шепотом и только после этого начинала движение. – Я дошла и повернула. Вижу
пожарную часть. Теперь мне нужно за домом, где раньше жила Наташка Баева, повернуть
налево». И она доходила, и поворачивала, и намечала новые ориентиры. Ее руки подрагивали
от напряжения или нервного возбуждения, по вискам под платком стекали холодные
капельки пота, сердце колотилось, глаза были расширены, шея словно закаменела, и еще
Вера сильно топала – почему-то ей казалось, что, если она будет сильно топать, она точно не
собьется с пути. Раз за разом она перепроверяла свои решения, убеждалась в правильном
выборе направления, и дело сдвинулось с мертвой точки, и пошло веселее, и до дома
осталось всего ничего – на перекрестке налево и потом все время прямо! И только выйдя к
пустырю, Вера, заледеневшая от непонимания, стыда и ужаса, «вспомнила», что не налево
нужно было поворачивать, а аккурат в противоположную сторону. Сомнения отпали – она
ненормальная. Ее исключат из комсомола, уволят с работы, и девочки в обеденный перерыв
будут с сочувствием обсуждать, как и из-за чего повредился ее рассудок, ее положат в
психушку, и мама станет плакать, родные и друзья постараются обходить в разговорах
«стыдную» тему, и еще Вера так и не узнает, решился бы Евгений пригласить ее в кино или
нет…
Только бы никто не увидел! Потому что если кто-то со стороны наблюдает, как она уже
в четвертый или пятый раз возвращается на одно и то же место, как при этом тяжело дышит
и поскуливает от страха, этот кто-то точно вызовет санитаров! Как только Вера подумала об
этом, в ней тут же возникла уверенность, что она ощущает чей-то пристальный взгляд.
Взгляд холодил затылок, вонзался острой ледышкой между лопаток, касался ее щеки. Она
завертелась на месте, судорожно оглядывая окрестности, затем не выдержала, взвизгнула и
понеслась через пустырь напрямик, по глубокому нехоженому снегу.
Добежав до решетчатого рыночного забора, она привалилась к нему плечом, закрыла
глаза и замерла. Ощущение чужого взгляда покинуло ее, никто не гнался следом, но легче от
этого не стало: она не понимала, что с ней происходит, ей плохо, она напугана, устала, в
сапогах полно снега, и очень-очень хочется домой, а домой-то как раз ее что-то не пускает!
Всхлипнув, она вытерла слезы и пот со лба, украдкой осмотрелась еще разок – тихо, пусто.
Нужно пройти вдоль решетки, возле входа на рынок оживленная улица, она попросит кого-
нибудь, чтобы ее проводили или подвезли до дома. Раз она не справляется сама – нужно
попросить помощи, всего-то и делов!
Но для начала необходимо было вытряхнуть набившийся в сапожки снег. Одной рукой
держась за решетку, другой Вера сосредоточенно выгребала из-за голенища подтаявшие
комки и потому не сразу заметила пар от дыхания. Облачка просачивались сквозь частокол
прутьев со стороны рынка и рассеивались на уровне Вериных коленей, буквально в
сантиметрах от нее. Вздрогнув, девушка отодвинулась от решетки. Наверняка с той стороны
была собака, охраняющая рынок по ночам, но то ли было слишком темно, то ли слезы
мешали разглядеть – так или иначе, создавалось впечатление, что за решеткой нет никого и
ничего, только в отдалении на фоне отсвета тусклых фонарей чернела стена мясного
павильона. Вера не видела силуэта собаки, не слышала ее дыхания и скрипа снега под
лапами, однако пар вырывался сильными размеренными толчками, и казалось, что сейчас
меж прутьев просунется лохматая морда.
Вера заторопилась. Пусть забор и высокий – встреча со сторожевой собакой никак не
входила в ее планы, рычание и громкий лай всегда действовали на нее ужасно, а уж в такой
невыносимый вечер… К тому же ей показалось, что через пустырь кто-то медленно движется
в ее сторону. К черту снег в сапогах, ноги все равно уже намокли! Скорее, скорее на людную
улицу!

***

Девушку и оборотня Угорь увидел одновременно.


Вера быстро удалялась прочь, а оборотень как раз перемахивал двухметровый
решетчатый забор: узкое длинное тело вытянулось в струнку и на миг зависло на фоне
ночного неба. Не волк, а… борзая, что ли? Буквально рухнув в собственную тень,
оперативник выхватил амулет и ринулся туда, где должен был оказаться Палтус после
прыжка.
– Ночной Дозор! Выйти из Сумрака! – завопил он, уже понимая, что вопит в пустоту –
на первом слое оборотня не было.
Не смог он его обнаружить и в реальном мире. Хитрая тварь, будто видя его
перемещения в Сумраке, уже успела скользнуть за сугробы слева. Прикинув, откуда Палтусу
будет удобнее всего выйти на позицию для атаки – а какую именно жертву он намеревается
атаковать, сомнений уже не вызывало, – Евгений метнулся наперерез. До Веры оставалось
шагов двадцать, когда она услышала топот дозорного, обернулась и, округлив глаза, в ужасе
прижала ладони ко рту. Слева сзади мелькнуло песочно-рыжее, яркое и слишком заметное на
снегу тело зверя, и тут Угорь ошибся: он был уверен, что оборотень прямиком бросится на
Веру, и готов был перехватить этот бросок, но тварь вдруг вильнула, стремительно ушла в
сторону и напала на самого Евгения. Удар пришелся в плечо и спину, вскользь, но от этого не
потерял всей своей мощи – дозорного подбросило вверх, развернуло и впечатало в решетку
забора. Краем глаза он успел заметить, как гибко извернулась на излете прыжка псина,
приземлилась на все лапы и мгновенно скакнула вбок, уходя от ответного удара.
Оперативник наугад разрядил амулет, заклятье беспрепятственно прошило сугроб и на
секунду окрасило тьму багряным – попал! Раздался давешний птичий вскрик, и тут же узкая
тень метнулась из-за сугроба в подворотню. Невероятно! Он точно не промахнулся, багряная
вспышка означала, что «серый волк» соприкоснулся с объектом, сработал, заклятье должно
было обездвижить оборотня и начать принудительную обратную трансформацию. Не
получилось? Почему?
В подворотне сверкнули зеленые глаза, зверь повел мордой справа налево и обратно,
словно решая, кого первым выбрать в качестве жертвы – беззащитного человека или
раненого Иного. И тут у Евгения в голове моментально сложилось все. Не волк и даже не
борзая – собаке тоже сильно поплохело бы после воздействия заклятья. Гибкое тело,
песочный окрас, стремительные, едва уловимые перемещения и то, как зверь контролирует
перемещения дозорного в Сумраке, сам в нем не находясь, – все это говорило о том, что
оборотень был из породы кошачьих. Это кошки видят на всех слоях Сумрака, это они падают
на все четыре лапы, это против них бессилен «серый волк». Угадать, что именно за кошка
прячется в темноте, было уже легче – длинное узкое тело, мяв, напоминающий птичий крик,
плюс кличка: не Палтус, как послышалось Евгению, а Пардус! Гепард.
Нельзя сказать, что Угорь растерялся или как-то особенно испугался. Да, ему не
приходилось сталкиваться с оборотнями-гепардами в открытом бою, но оперативником он
был опытным, со стажем, и умел использовать знания, полученные при обучении в области, а
учеником он был когда-то весьма прилежным. Он наконец отлепился от решетки, поднялся
на ноги и сделал шаг вперед. Его шатнуло, левое плечо пронзила острая боль, с ободранного
о металлический прут лица закапало на снег. Скверно, но не смертельно.
Гепарды не обладают полноценным ночным зрением, в сумерках и полной темноте
видят чуть лучше человека и потому охотятся только днем. Гепарды не привычны к морозу и
снегу, скакать по сугробам для них, видимо, та еще мука. Гепарды стремительны и
невероятно сильны, но отнюдь не выносливы – догнав и убив свою добычу, они по полчаса
отдыхают, не в состоянии приступить к трапезе от усталости. Стало быть, у Евгения один
путь: не дать Пардусу начать с Веры, измотать его до беспамятства, и даже если оборотень в
конце концов одержит верх, у девушки будет целых полчаса, чтобы добежать до дома и
запереться на все замки.
Он сделал еще несколько скользящих шагов, двигаясь так, чтобы оказаться между
тварью и девушкой. Оборотень, приподнявшись на длинных тонких лапах, внимательно
следил за ним, бесшумно вдыхая и выдыхая стылый воздух. В арсенале у оперативника было
еще кое-что, кроме амулета против вервольфа, кое-что, способное попортить жизнь низшему
Темному, и Пардус это чуял, а потому не спешил нападать, выжидал.
«Неужели я так сильно его задел своими словами? – меж тем думал Евгений, плавно
двигаясь вбок, все время так, чтобы видеть сверкающие в темноте глаза. – Он идет ва-банк,
он не может не понимать, что наказания ему не избежать при любом раскладе. Так какого
черта?!»
– Хватит, Пардус! – негромко сказал Угорь. – Пошалил – и хватит. Возвращайся к
хозяину, иначе он будет очень недоволен! Если ты немедленно уйдешь, я обещаю…
Гепард ринулся в атаку.
– Женя!!! – вскрикнула за спиной Вера, но дозорному было точно не до нее.
Сжав в ладони до отказа заряженный жезл, он использовал «пресс» – удар чистой
энергией Сумрака. Гепард чуть сместился, но «пресс» все же зацепил его. Задев бедро
оперативника хвостом – будто оглоблей врезал! – оборотень по инерции пронесся еще
несколько шагов, развернулся и вновь приготовился к прыжку. Теперь получалось так, что он
стоит очень опасно – между Евгением и Верой, но повернуться спиной к дозорному, чтобы
напасть на девушку, он все же не рискнул. Светлый маг скатал в ладонях «снежок»
файербола, гепард оскалился, вздыбил шерсть на загривке, и тут в проулке появился
четвертый персонаж.
– Добрый вечерочек, товарищи Иные! Добрый вечерочек, гражданочка! – голосом
лейтенанта милиции Денисова произнесла темная фигура, возникшая со стороны
оживленной улицы, куда так стремилась попасть Вера.
От неожиданности Угорь промазал, файербол зашипел в снегу правее цели. Гепард,
приседая на задние лапы, попятился, занимая такую позицию, чтобы держать в поле зрения
обоих Светлых.
– Ну-ну, киска, не дури! – спокойно, с некоторым укором произнес Денисов. –
Гражданочка, вы свободны. – Потом, будто опомнившись, торопливо проговорил: – Чудесная
у вас вышла сегодня прогулка с Евгением Юрьевичем, да? И снежок такой приятный пошел,
и звезды – ну алмазы и алмазы! – и собеседник Женя интересный, а что на чай он к вам
домой не заглянул, хоть вы и приглашали, так энто не его вина. Служба, что ж поделаешь?
Он завтра к вам зайдет, не сомневайтесь!
Вера, вытаращив глаза, замедленно кивнула и улыбнулась. Лицо ее расслабилось,
кулачки разжались. Похоже, в ее воспоминаниях о сегодняшнем вечере теперь останется
только то, о чем сказал деревенский участковый.
– До свидания, Женя, до завтра! – смущенно сказала она и, к радости дозорного,
покинула поле боя.
– Не дури, кисонька, – раздумчиво повторил Денисов, – да и ты не торопись, р-
руководитель. Нам лишние жертвы не нужны. Потом объясняться, рапорты писать, ответ
держать перед областным начальством… К чему все энто?
Евгений знал, что оборотень сейчас понимает человеческую речь через слово. Он чует
угрозу, он видит перед собой двух ненавистных Светлых, испытывает ярость хищника,
разгорячен охотой и стычкой, взбудоражен запахом крови, капающей на снег, он готов
обороняться, но все же осознает и то, что пожилой незнакомец не хочет сражаться. Значит, он
слаб. Значит, нужно напасть первому.
– Ты чичас в моей власти, киса. Я могу раздавить тебя, как букашку, а могу отпустить
на все четыре стороны, – скучным казенным тоном продолжал участковый. – Не веришь?
Я лишил тебя всех сил, а ты, дурачок, и не заметил! Ну-ка, попробуй войти в Сумрак!
Евгений видел, как напрягся Пардус. Гепард показал клыки и мотнул вытянутой, почти
собачьей мордой, будто стряхивая с нее что-то. Можно было поклясться, что он озадачен, но
все еще готов к бою.
– Я тебе больше скажу, киса: ты теперича и человеком стать обратно не сможешь, пока
я не позволю. Слышал ли ты, Евгений Юрьич, что придумывают про себя вервольфы? Они,
мол, не люди, обращающиеся волками, а волки, которые изредка перекидываются в людей.
Не знаю, есть ли такие же легенды у пардусов, но у энтого нашего друга будет возможность
подтвердить легенду вервольфов, ибо останется он в таком облике на веки вечные… Что,
киса, не получается?
Угорь был уверен, что участковый намеренно провоцирует оборотня: сейчас тот решит
проверить, перекинется в человека – тут-то они его и схватят! Но, к его изумлению, Пардус
лишь жалобно взмявкнул и затрясся, поджав хвост меж крепких задних лап.
– Не выходит! – убежденно кивнул Денисов и пошевелил густыми бровями. – Ступай,
киса, и в другой раз с Ночным Дозором не связывайся. Уразумела? Я тут случайно вовлечен
оказался, а со мною шутки плохи, ты запомни. Да и некогда нам скоро станет такой мелочью
заниматься, провокации друг другу устраивать… Ступай, киса, надоела ты мне, едрить твою
редиску! Евгений Юрьич, пропусти!
Угорь посторонился, и гепард, подрагивая песочной шкурой на боку, прошмыгнул мимо
него. Они взглядами проводили оборотня до пустыря, и лишь после этого дозорный
плюхнулся в сугроб, а участковый отер взопревший лоб.
– Что это было, Федор Кузьмич? – вопросил оперативник сипло. – Откуда вы здесь
взялись? Почему отпустили Пардуса?
– Много вопросов, Евгений Юрьич, а подрал он тебя, между прочим, знатно. Давай-ка
держись за руку, да поковыляем потихоньку, а как подлечим тебя в конторе твоей – вот тогда
и спрашивать начнешь. А я, стало быть, отвечу.

Глава 5

Денисов поднял с пола пальто Евгения, расправил на весу, сокрушенно поцыкал зубом –
дорогой серый кашемир в районе левого плеча был изодран в клочья.
– Выбрасывать придется, – прокомментировал он и потряс пальто. – Потом не забудь в
карманах проверить, вдруг что ценное завалялось… Жаль вещицу, нарядная… Ну, да будь у
тебя даже жена-рукодельница, и то навряд спасла бы, а так…
Угорь, смирно лежащий голым животом на кожаном диване в кабинете, покосился на
него.
– Федор Кузьмич, а что это вы там говорили про свидание, про чай, про то, что завтра я
к Вере в гости загляну? Ничего подобного у меня и в мыслях не было!
– Ну, у кого не было, а у кого и было. – Денисов, сопя, прошелся по кабинету,
пошевелил бровями, затем широко улыбнулся. – Так вот, значит, какой вопрос тебя больше
всего интересует!
– Да просто к слову пришлось! – попытался оправдаться дозорный, но участковый,
казалось, его не услышал.
– Хорошая девочка, не испорченная, добрая, – сказал он так, будто похвалил выбор,
которого Евгений и не думал делать. Или думал?
– Давайте лучше к делу перейдем! – попросил Угорь, поерзав на диване.
Лицо и верхняя часть спины горели изрядно – хоть Евгений и использовал
заживляющие заклинания, деревенский участковый настоял на том, что раны необходимо
обработать перекисью и зеленкой, которые вместе с бинтами неожиданно нашлись в одном
из шкафов. Поза, состояние и подсыхающая спина веселенького цвета казались оперативнику
несколько унизительными, но сопротивляться бывалому, умудренному житейским опытом,
искренне готовому помогать и ухаживать пожилому человеку он не смел. На более серьезные
восстановительные меры у дозорного просто не было сил: наступил тот самый откат –
расплата за беготню по Сумраку и схватку с Темным.
– К делу? Можно и перейти, – согласился Денисов, пожав широкими плечами.
Мимоходом он взял книжку с мифами и легендами, раскрыл на середине, внимательно
прочел пару строк. – Ишь ты! «Поднял камень, прожевал его до искры…» Впечатляет. Так
что ты спрашивал-то, Евгений Юрьич?
– Как вы здесь оказались?
– Оказался? В городе? – удивился участковый. – Так я в райотдел приезжал, бумажки
разные привозил – отчеты, рапорты, протокола́. Я тут кажный месяц – как штык! Вообще-то
кажную неделю полагается отчитываться, но мне скидку делают по причине возраста и
образцовости участка.
– А что, райотдел круглосуточно работает? Или вы в дежурную часть свои бумажки
сдали? А как обратно добираться планировали? Рейсовые-то уже не ходят!
– Да ты меня допрашиваешь, что ли? – осерчал Денисов. – Так тогда ты неправильные
вопросы задаешь!
– А у меня слишком много вопросов, – буркнул в ответ Угорь. – Теряюсь, с каких
начать.
Они помолчали, думая каждый о своем. Оперативник с досадой вспоминал свой не
самый лучший в жизни бой и беготню, которая ему предшествовала. Неизвестно, как все
повернулось бы, не явись Денисов в самый ответственный момент. С другой стороны,
появление это действительно было слишком подозрительным, да и преступнику он позволил
беспрепятственно уйти, а Угорь его почему-то послушался. Федор Кузьмич же думал о том,
что оперативник и впрямь абсолютно не соответствует фамилии – слишком прямолинеен,
совсем не гибок и мир воспринимает так, будто, кроме Темных и Светлых, в нем, в этом
мире, ничего больше нет. А ведь это только кажется, что, разделив на черное и белое,
заживешь проще. Ничуть не проще, ежели тебе для того, чтобы что-то понять, нужно сперва
подозревать и мучиться, а после – чтобы еще и разжевали, и в рот положили, и по головке
погладили.
– В город я приехал ишшо днем, – неторопливо заговорил Денисов. – Разобрался со
своими делами, обратно хотел с последним рейсом отправляться. Времени ишшо было
достаточно, ну, я и решил походить по рынку. Тем более что Людмила просила… Да не
важно! Гляжу, рядом с рынком суетится Темный, из сугроба что-то тяжелое выволакивает,
ящик какой-то железный. Заинтересовался я, поглядел через Сумрак – а от ящика Светлыми
заклятьями так и фонит, так и семафорит! Вспомнил я про твой сейф – ну, думаю, совсем
интересно!
– Погодите! – Евгений, шипя от боли в спине, зашевелился, кое-как поднялся и сел. –
Значит, сейф действительно был в сугробе? Впрочем, это ничего не значит… Может, они в
своей резиденции держать его побоялись – вдруг кто прознает? – вот и спрятали там до поры
до времени.
– Может, и так, – согласился участковый, – да только ведьмак уж больно озадаченным
выглядел. Похоже, находка энта была для него неожиданной, и что делать с ней, он долго
соображал, все вокруг ходил, затылок чесал. Посмотрел я издалека, что он предпримет, – он
грузовичок поймал, мужиков с рынка попросил, чтобы подсобили в кузов поставить, да и
отбыл в сторону райкома партии.
– А вы?
– А я решил на месте покрутиться, следы поискать. Ить кто-то же притащил сейф к
рынку!
– Нашли что-то?
– Из следов-то? Нет, ничего. Времени много прошло, и снегопады были, и затоптали
вокруг. Примечательно, наверное, только то, что сейф явно скинули второпях. Не сняли и
поставили, а выпихнули. Он углом упал, потом уж плашмя под собственной тяжестью
улегся. – Участковый подумал, пожевал губами. – Ничего удивительного, наверное. Выкрали
его у тебя, попытались вскрыть, а как поняли, что не выйдет, – избавились наскоро.
– А в Сумраке что?
– А вот энто – самое интересное, р-руководитель! – Денисов отчего-то развеселился,
хотя Евгению его веселость показалась напускной. – Нету там Сумрака, друг ты мой ситный,
нету!
Угорь тряхнул головой и вновь зашипел – плечу и спине не нравились резкие движения.
– Что это за глупости?
– Да вот и я так поначалу подумал – ерундистика какая-то. – Милиционер надолго
замолчал, и Евгений наконец-то понял, чем вызвана повышенная веселость Денисова: он
боялся, он маскировал свой испуг, и все это было доказательством того, что обнаруженное
им – никакие не глупости.
– Давайте-ка поподробнее, Федор Кузьмич. Что там произошло, что вы нашли?
– Я, мил человек, в своей жизни много с чем сталкивался. Бывало, сил не хватало в
Сумрак шагнуть – это ежели очень уставший или вот, как ты, подраненный. Бывало, что
выход в Сумрак блокировали маги рангом повыше. Свои и чужие. Для соблюдения
секретности аль ишшо для каких целей. Вот я и тут сперва решил, что кто-то что-то
заблокировал – ну, чтобы сейф твой можно было обнаружить только в реальном мире, только
наткнувшись на него. Глупо, конечно, такие сурьезные заклинания использовать, ну да кто
знает? – Денисов прошелся по кабинету, устроился на стуле, повертелся – неудобно, пересел
на диван, рядом с Евгением. – Я походил там, покумекал, поглядел так и этак. Получается, в
трех метрах от того места, где сейф лежал, выйти в Сумрак можно, а на энтом пятачке –
никак, тень просто не поднимается. На первом слое энто место выглядит как пузырь –
пустота там внутри, в пузыре-то, и зайти туда я побоялся. Мало ли, вдруг выбраться не
смогу?
– Это вы правильно побоялись, рисковать не стоит. А на втором слое что?
– А на втором слое, Евгений Юрьич, – прищурился участковый, – я бывал всего два
раза́ в жизни, да и то с большим трудом туда проник и обратно едва выкарабкался. Ты силы-
то наши соизмеряй, прежде чем такие вопросы задавать! Ну так вот… Стал я изучать и
кумекать дальше. Заклятья на пятачке не работают, амулеты бездействуют почти все, кроме
тех, что Силой заряжены. Ну, вроде как в доме все электричество вырубили – ни свет
включить, ни телевизор посмотреть, а работает только транзистор, который на батарейках.
Ну, ты уж и сам, верно, угадал, какую вещицу я имею в виду.
– Неужели? – вздернул брови Угорь.
– Вот именно. – Денисов покопался в кармане, вынул красный камень на кожаном
шнурке, положил сбоку, между собой и дозорным. – Мне давеча намекнули, но я тогда не до
конца понял: дескать, найти можно что угодно, кроме того, чего нет. Амулет начинает
светиться на подступах, сначала слабенько этак, потом сильнее, а уж на том месте, где лежал
твой сейф, то есть – где Сумрака нет, сверкает так, что глазу больно!
– Индикатор, – шепнул дозорный, лихорадочно соображая, что бы это могло значить и
как с этим быть.
– Я его миноискателем называю, – смущенно признался милиционер. – Хотя индикатор,
конечно, правильнее будет, потому что какая же там мина? Там, можно сказать, наоборот,
всякое ее отсутствие.
– Значит, кто-то окружил сейф пузырем пустоты, – начал вслух размышлять Угорь, –
чтобы до него невозможно было добраться по первому слою Сумрака… Так?
Денисов покосился на него, шевельнул бровями, устроил ногу на ногу.
– Я сперва так же рассуждал. Но согласись, Евгений Юрьич, идиотизм энто – создать
такой пузырь на первом слое, а о реальном мире не озаботиться! Разве есть такие Иные, что
живут только в Сумраке, а в реальный мир не выбираются? Ить тут-то добраться до сейфа
никаких трудов не составляло! Ведьмак его обнаружил, из сугроба выколупал, мужичков
созвал – они подняли и унесли. А пузырь между тем на месте остался.
– И что, по-вашему, это значит? – после паузы уточнил Угорь, который пока не мог
понять, куда клонит пожилой Светлый маг.
– Что ты, Евгений Юрьич, не под тем углом на проблему смотришь. Конечно, я могу
ошибаться, но мое объяснение кажется вполне логичным. Вот послушай. – Он снова
поднялся с места, прошелся по кабинету, выглянул в окно, затем устроился на подоконнике
напротив оперативника. – Ты видал когда-нибудь, как пасут телят, которым рано ишшо в
стадо? Выбирают полянку, где травка погуще да посочнее, вбивают колышек, а к колышку на
длинной веревке привязывают теленка. Ходит он вокруг колышка и пасется, ходит и пасется.
День-другой-третий – и его на новое место перевязывают. А почему?
– Так, наверное, съедает всю траву? – пожал плечами Угорь.
– Правильно мыслишь, р-руководитель! – насмешливо одобрил Денисов. – Ежели не
перевязать – теленок до земли все ощиплет, до самых корешков, а новая трава растет не так
скоро, как у него аппетит разыгрывается. И получается вокруг того колышка совсем голая
площадка.
– Погодите-ка! – Угорь помотал головой, скривился от боли. – Вы Сумрак с травой, что
ли, сравниваете?
– А чем тебе такое сравнение плохо? – развел ладони участковый. – Ты разве знаешь,
что такое Сумрак? Разве кто-то изучил его и учебник с разъяснениями выпустил? Мы
пользуемся Сумраком, мы привыкли к нему, а ведь толком и не знаем, что энто такое. Ну, вот
как раньше люди про воздух ничего не знали – жили, дышали, ветер на себя работать
заставляли, а ведь понятия не имели, что такое воздух, из чего он состоит, почему паруса
надуваются и мельницы крутятся. А ты представь, что Сумрак – как атмосфера или как
трава: есть почти везде, на всех континентах, есть и в городах, и в самом дремучем лесу…
– В Антарктиде травы нет! – мрачно заметил Угорь.
– А Сумрак там есть? – парировал Денисов. – Ты проверял? И в океанах травы нет,
разве что водоросли какие-нибудь, ну так опять же – многие ли пробовали посередь океана в
Сумрак шагать? Ты, конечно, проконсультируйся со своим областным начальством – может,
имеются у них такие данные. Может, действительно изучался энтот вопрос – мало ли среди
Иных ученых, физиков, там, или химиков? Может, есть уже предположения, что такое
Сумрак по сути своей. Только кажется мне, что однозначного ответа нет даже у ученых.
– Значит, трава… Бред какой-то!
– А ты допусти, допусти! – настойчиво предложил участковый. – И вот тогда многое
сойдется. Трава где-то гуще растет, а где-то едва-едва между камнями пробивается, где-то
луга целые нехожены, а где-то и пастбища, и покосы. И ежели в одном и том же месте все
время то пасти телят, то косить… Может, у нас тут как раз место такое, где слой очень
тонкий, где «луг» не успевает восстанавливаться, где «трава» обновляется медленнее, чем мы
ее щиплем…
– И именно в таком месте почему-то оставили сейф, – покивал Угорь, саркастически
улыбаясь.
– Да ты шуткуешь, что ли?! – рассердился Денисов. – Или и впрямь сообразить не
можешь? На твоем сейфе сколько заклинаний подвязано? Одна «петля Шааба» прорву Силы
из Сумрака тянет! Да еще и «Всадник в красном» внутри – кто знает, как его хозяин
настроил? Может, он постоянно подпитывается, сосет потихоньку энергию-то!
– То есть вы хотите сказать, что мой сейф, как тот теленок, выел всю траву на поляне?
Что пузырь пустоты образовался из-за того, что охранные заклятья высосали всю энергию
первого слоя Сумрака в радиусе пяти метров?
– Примерно так, – понурился Денисов, которого ирония в словах дозорного вновь
заставила сомневаться в собственных выводах. – Другого объяснения у меня нет. Ежели энто
Темные какие-то неизвестные чары использовали, то кто именно? Ведьмак из Дневного
Дозора был удивлен, когда обнаружил сейф. Стало быть, не районное отделение. Гепард
нынешний аккурат посередь пятака оказался и в сторону отойти не догадался – стало быть, и
не Аесарона проделки…
– Минуточку! – вдруг сообразил Евгений. – Так это снова не «Светлый Клин» был? Ну,
когда вы сказали, что лишили Пардуса всех сил, что он теперь ни в Сумрак войти, ни в
человеческий облик вернуться не сможет – это на самом деле не вы устроили?
– Да нет, конечно же! – с досадой воскликнул Федор Кузьмич. – Я пошел тебя искать,
чтобы рассказать про аномалию и своими мыслями поделиться. Энто уже вечерело. На
рейсовый я рукой махнул, тут дела поважнее наметились. Я как раз площадь пересекал,
гляжу – ты в здание райкома по ступенькам поднимаешься. Ну, думаю, обратно совсем
интересно! Остался ждать – мало ли, подстраховать тебя придется? Я же Аесарона ишшо
днем почувствовал и потому догадался, что у тебя с ним какие-то сурьезные переговоры в их
конторе. Когда ты на крылечко-то вышел, я уж было хотел тебя окликнуть, а потом… Ну,
хочешь, чутьем энто назови… или интуицией… В общем, поспешил я туда, где все события
потом и развернулись. Ты будто по заказу загнал оборотня на пятак, а уж дальше и я со своей
проверкой вылез. И получилось, что подручный Аесарона не только про энто конкретное
место не знал, но и вообще про такие аномалии не ведал! Иначе не перепугался бы до
полусмерти. Согласен?
– Ну, – задумчиво протянул Угорь, – одними Дозорами Иные не ограничиваются.
Может, пузырь – дело рук какого-нибудь шамана. Какое-нибудь древнее, забытое всеми
заклятье. Выполз из тайги…
Денисов устало махнул рукой.
– Упертый ты, Евгений Юрьич, трудно с тобою.
– Уж извините, Федор Кузьмич, но в неизвестную магию мне куда проще поверить, чем
в то, о чем вы говорите! Сейф простоял в том, первом кабинете почти месяц, почему же там
никаких пузырей не образовалось? Хотите сказать, «трава» там гуще?
– Может, гуще, а может, потому, что «Всадник в красном» и «петля Шааба» там всего
лишь час вместе пробыли, покуда сейф из кабинета не похитили.
– Вас послушать – так вокруг каждого, кто мощные чары использует, подобный пузырь
должен образовываться, а я что-то о таком впервые слышу!
– Все когда-то происходит впервые, – напомнил участковый. – И моря пересыхают.
Ежели все же допустить, что слой Сумрака неравномерен, что где-то – например, в больших
городах – он толще, а в такой глуши, как наша, совсем тоненький… Ежели допустить, что
нельзя из одного места постоянно брать и брать, не давая при энтом слою восстановиться…
Вот помяни мое слово – через день-другой, а может, через месяц от пузыря возле рынка и
следа не останется! И не потому, что чары рассеются, а потому, что рана заживет, затянется.
– Ладно, я не буду с вами спорить. Завтра пройдусь по тем местам, где амулет светился,
проверю, как там сейчас, возможно ли войти в Сумрак, и вообще. Если подозрения ваши
подтвердятся – пошлю запрос в область. Не может такого быть, чтобы никто о подобном
раньше не слышал.
– А ведь кто-то точно слышал! – раздумчиво проговорил Денисов.
– Кто же?
– Тот, кто создал амулет…
Присутствие Темного они почуяли одновременно, переглянулись, и участковый
шевельнул рукой, показывая, чтобы оперативник покамест оставался на диване. В дверь
негромко постучали, Денисов через весь кабинет отправился открывать.
На улице шел легкий снежок – вероятно, тот самый, о котором Федор Кузьмич говорил
Вере еще вечером. На крыльце стоял массивный сейф, на нем, подставив бородатое лицо
летящим снежинкам, восседал ведьмак Харламов. Увидев в дверях Денисова, совсем не
удивился, вежливо поздоровался. Напрягая слух, Угорь пытался не упустить ни одного слова
из беседы двух Иных. Харламов, немилосердно о́кая и вообще коверкая слова, старательно
проговаривал заученный текст:
– Аесарон просили передать, что извиняются за ин-цин-ден и благодарствуют за
предупрежжение. Ежли Ночному Дозору требуется моральна компенсация, надобно
сообщить им немедля, посколь через час оне отбывають с аэродрому. Ну и вот – сейф я вам
доставил, получитя-распишитися.
– Ты погляди-ка, Евгений Юрьич, какой у нас нынче идеологический противник
благородный стал! – через плечо кинул Денисов. – Даже доставку твоей пропажи
организовали! Будешь компенсацию-то требовать?
– Чего? – изумился Угорь.
– Я бы потребовал! Ты ж в своем праве, тем более – предлагают.
– Чего? – тупо повторил Евгений. Шутливый тон участкового сбивал его с толку,
отвлекал от того важного, что послышалось в сообщении, переданном через Харламова.
– Ну-у, заладил! Ты вот что, – доверительно сказал Денисов ведьмаку, – ты ящичек-то
занеси, на место поставь… Где тут место-то его, Евгений Юрьич? Под столом, что ли? Ну,
вот вроде и в расчете, вроде и компенсировали вы нам моральный ущерб. Чаем напоить тебя,
Темный? Или ты на аэродром поспешаешь? Ну, бывай, бывай, Темный…
– Федор Кузьмич! – Евгений почему-то чувствовал себя обманутым и от этого
сердился. – За какое предупреждение благодарил Аесарон?
– Ну как же? – бодрым тоном ответил Денисов, усердно разглядывая сейф, который
минутой ранее ведьмак одним движением переместил с крыльца под стол. – Я же просил
кису передать, что со мною шутки плохи!
– Чепуху не мелите! – с досадой воскликнул Угорь. – Я-то тоже подумал было, что вы
отпустили Пардуса, чтобы он своему хозяину доложил о нашем преимуществе – дескать,
лучше с Ночным Дозором не связываться, потому как и сил лишить могут, и доступ в Сумрак
блокируют. Но за такие предупреждения не благодарят!
– Энто ты чичас чепуху несешь! – раздраженно откликнулся участковый. – То, что я
тебе помог пару раз, ишшо не значит, что я в Дозор вступил!
– То есть, когда вы так вовремя подоспели и вступили в схватку, у вас была собственная
цель? И какая же? Дайте угадаю! – Евгений поднялся с дивана, скрипнул зубами,
почувствовав, как трескается на спине поджившая кожа. – Вы же, запугав Пардуса до
полусмерти, будто пометили это место! Аесарон, заинтересовавшись рассказом своего
подчиненного, должен был посетить проулок возле рынка и обнаружить этот ваш «пузырь»!
Так?
Дозорный пытался сохранить спокойствие, но в висках жестоко стучало, да еще и
куплет из песни вспомнился – из той, которую пел в клубе Крюков:

Не доверяли вы ему
Своих секретов важных.
А почему? Да потому,
Что был солдат бумажный…
– Я думал, вы на моей стороне, Федор Кузьмич! А вы, выходит, за дурилку картонную
меня держите?! Они, значит, устраивают мне подставы и провокации, а вы с ними
информацией делитесь?! Преимущества меня лишаете?!
Забыв о том, что еще днем сам «сотрудничал» и «делился информацией», Угорь, уперев
руки в боки, наступал на деревенского участкового, но тот – странное дело! – и не думал
отступать, стоял посреди кабинета и смотрел на Евгения не то с сочувствием, не то с
жалостью.
– Что? – заставив себя сбавить обороты, остановился дозорный.
– Понять никак не могу, Евгений Юрьич. Вроде и немолод ты, вроде и неглуп. Горяч,
что ли, чересчур? Какое, едрить твою редиску, преимущество, ежели проблема у нас? И у
тебя, и у меня, и у Дневного Дозора – всем проблемам проблема! – Денисов достал из
одежного шкафа свой тулуп, принялся неловко его натягивать. – Ты думаешь, я краски
сгущаю? Ну, хорошо бы, кабы так. Ты правильно сказал: походи завтра, посмотри, у тебя
теперь вон какой… индикатор. И с областным руководством свяжись, доложи о том, что
увидишь. А насчет провокаций ты больше не переживай. Аесарон, конечно, злодей ишшо тот,
но мелочиться он не любит и в энто ваше соцсоревнование, у кого преимущество больше,
играться не станет и подчиненным своим не даст. За сегодняшнюю информацию они тебе, ты
уж поверь, лицензию-то ту с лихвой простят. Работай спокойно. И помяни мое слово – скоро
всем не до подстав будет. Считай, пора превентивных мер закончилась.
– Вы… куда, Федор Кузьмич? – почувствовав себя неловко, спросил дозорный. – Ночь
на дворе!
– Ты за меня не беспокойся. – Денисов сокрушенно качнул головой. – Жениться бы
тебе, Евгений Юрьич. Может, уравновесила бы жена твой нрав горячий, а? Да и не дело энто,
когда спину зеленкой некому помазать! Ну, бывай!
Дверь за участковым закрылась, а по пояс голый Угорь все стоял и стоял посреди
кабинета. Было нехорошо из-за того, что наорал на пожилого человека, на бывалого Иного,
который действительно неоднократно его выручал…
И тут еще одна догадка внезапно обожгла дозорного, да так, что мурашки по всему телу
побежали! Что заставило Веру, кружа и петляя, выйти к нужному месту? К тому самому
месту, где Денисов устроил проверку оборотню? Ведь не сам же Пардус себя загонял в
ловушку?
– Едрить твою редиску! – вытаращив глаза, нараспев произнес Угорь.
Он с минуту покачался с носков на пятки, невнятно пробормотал нечто, похожее на
«провокатор хренов», а потом от души расхохотался.

Часть 2
Шесть капель сквозняка перед едой

Пролог

Вырвавшись из густонаселенных районов, я большую часть дня мчал куда глаза глядят,
с удовольствием притапливая до упора педаль газа там, где это было возможно. Под колеса
мне попеременно бросались асфальтированные шоссе и грунтовки, пейзажи сменялись со
скоростью полос дорожной разметки – вроде только что мелькали ровными рядами
белоствольные березки, а вот уже обочь и чернявые осокори врассыпную. Пересушенная,
пахучая, взрывающаяся позади дымным облаком серая пыль подолгу висела в воздухе. Смесь
ароматов сена, яблок, хвои, навоза и печного дыма постепенно вытесняла из салона запах
кожаной обивки и нитролака – и столь же постепенно боль и вполне конкретная злоба
сменились беспредметной обидой, затем неясной какой-то досадой и тоской, а после и вовсе
сделалось пусто-пусто в мыслях и в душе. Я уже не бежал без оглядки, я просто ехал.
По накатанному гравию объездной дороги я обогнул очередной неказистый районный
центр, километров через десять остановился по нужде, а вернувшись из кустов – не смог
завести машину. Приличия ради открыл капот и пошевелил все примеченные контакты.
Собственно, это было все, что мне когда-либо хотелось знать о технической стороне. Раз дело
не в отошедшем проводе – пусть далее разбирается специалист. В поисках такового я
огляделся. Райцентр остался далеко позади за пологим холмом, прямо по курсу – сверлящая
лес трасса. Слева-справа за придорожным кустарником – зреющее и колосящееся. Посреди
поля, в низинке, как раз на полпути между мной и горизонтом, выгибал крытую железом
полукруглую спину высоченный то ли амбар, то ли ангар.
Высыпав в рот остатки хрустящего картофеля из пачки, я впервые за время
несанкционированного путешествия достал атлас. С минуту тупо пялился на обложку, затем,
прижав страницы большим пальцем, быстро-быстро пролистнул и со спокойной душой
кинул обратно в «бардачок» – я понятия не имел, в какую степь умчался, и абсолютно не
помнил названий последних населенных пунктов, попавшихся на пути. Можно было пешком
вернуться в райцентр. Можно было пешком же дойти до следующего по ходу селения,
поискать подмоги там. Но кусачее послеобеденное солнышко не располагало к променаду.
Распахнув дверцу, я уселся на порожке. Если здесь есть дорога, по ней рано или поздно кто-
нибудь проедет.
Через добрый час наблюдения за жарким маревом над вершиной холма и на подступах
к лесу я разуверился в последнем тезисе. Возможно, мне с самого начала следовало поискать
счастья в металлическом амбаре-ангаре, и я, размяв конечности, сделал пару шагов сквозь
посещенные уже однажды кустики, как вдруг со стороны райцентра послышался
долгожданный гул мотора. Над полями разнеслось лихое клаксонное «фау-фау-ваааа!», а
пятью секундами позднее по-над маревом, вроде даже не цепляясь шинами за плавящийся
асфальт, показалось чудо чудное. Я едва удержался от того, чтобы протереть глаза: в мою
сторону стремительно двигался полицейский автомобиль. Обычная черно-белая машина из
обычного заграничного детектива, сияя проблесковым маячком, неслась по обычной
российской трассе районного значения. От удивления я даже забыл поднять руку; впрочем,
раззявленный капот моей «Волги» наверняка выглядел красноречивее жестов. Однако чудо
скорости не снижало, только в обоих окошках справа синхронно показались вихрастые
головы.
– Поставь на сквозняк, придурок! – крикнул один из пассажиров, когда автомобиль на
мгновение поравнялся со мною. На белой дверце голубой краской было написано
«GENDARMERIE». Подлетая к лесу, собственность Национальной жандармерии Франции
издевательски провопила «фау-фау-ваааа!» и скрылась за деревьями.
Пацаны, всего лишь местные пацаны, насмотревшиеся фильмов с Луи де Фюнесом,
изрядно поработавшие над старенькой «Победой» и играющие в жандармов. Неважно
играющие, между прочим, ненатурально – настоящие полицейские обязательно остановились
бы. А эти, поддельные, ограничились дурацкой рекомендацией. Что они там кричали?
Поставить на ручник? На обочину? Идиоты… Я искренне надеялся, что им хватит ума
сообщить на какую-нибудь местную МТС9 о застрявшем посреди полей. Может, хоть трактор
пришлют…
И трактор появился буквально через пять минут. Ехал он, гремя пустым прицепом-
тележкой, тоже со стороны райцентра. Его порядком кидало со своей полосы на встречную и
обратно, тележка послушно повторяла синусоиды. Возникшее желание оттолкать свою
новенькую ГАЗ-24 в кусты я осуществить никак не успевал, оставалось лишь уповать на то,
что очередной зигзаг потрепанной «Беларуси» придется на противоположный край трассы.
– Алкаши провинциальные!.. – Сделав шаг вперед, я отважно закрыл подступы к своей
машине грудью и что есть мочи замахал руками в попытке привлечь внимание.
Через секунду я понял: водитель, возможно, и рад бы следить за дорогой, да что-то

9 МТС – машинно-тракторная станция, государственное сельско-хозяйственное предприятие, в СССР и ряде


других социалистических государств обеспечивавшее техническую и организационную помощь.
внутри кабины ему здорово мешает, и это что-то – отнюдь не алкогольное опьянение.
Мельтешение тонких рук, туфелек на завидной длины каблуках, хищных наманикюренных
коготков – похоже, кто-то был чрезвычайно настойчив в банальном «дай порулить». Или
наоборот – требовал немедленной остановки единственным оставшимся способом.
Завороженным взглядом я проводил трактор, даже забыв перекреститься, когда тот
благополучно миновал нас с «Волгой». Впрочем, недалеко уехал: взревев двигателем так, что
звери-птицы окрест озадаченно примолкли, он, будто уткнувшись во что-то, резко
остановился. Прицеп еще тоскливо жаловался проржавевшими бортами, а из кабины уже
выпрыгнуло крайне разъяренное шипящее существо с мелкой «химией» на голове. Отскочив
за «Волгу», существо развернулось и приняло защитную стойку ногтями вперед. Следом с
подножки спрыгнул мускулистый парень в побуревшей от солидола майке, сделал два
порывистых шага и замер, уперев кулаки в бока, с недобрым прищуром глядя на девицу с
хищным маникюром. Немая сцена затянулась, и я, решив разрядить обстановку, осторожно
вмешался:
– Уважаемый, далеко ли до селения? Может, возьмете на буксир? Мне б до мехучастка
какого-нибудь, а то вот… то ли аккумулятор, то ли стартер…
Тракторист перевел на меня тяжелый взгляд. Похоже, разрядить обстановку не вышло.
– …ать тебя некому, и мне некогда! – безапелляционно заявил он и, круто
повернувшись, полез в кабину. – На сквозняк поставь…
Я растерянно оглянулся на беглянку – та самозабвенно, обеими руками попеременно
показывала спине тракториста кукиши под разными углами. Сумасшедший дом на прогулке.
«Беларусь» вздрогнула, лязгнула нутром и покатила к лесу, смешно подкидывая
причитающую тележку на выбоинах в асфальте. Девица мгновенно сдулась отслужившим
свое воздушным шариком, закрыла лицо ладошками, опустилась на корточки, всхлипнула
раз, другой… Худая спина под тонким летним костюмчиком а-ля Эдита Пьеха, неравномерно
загоревшие, облупившиеся кое-где плечи, даже дурацкая «химия» – все это крайне
трогательно тряслось в почти беззвучных рыданиях. Однако, все еще помня, как эта
комсомолка минуту назад шипела и плевалась, всерьез намереваясь дать по морде могучему
и грубому механизатору, я начал издалека:
– Послушайте… Эй! Могу я чем-то помочь? Вы меня слышите? Садитесь-ка в машину.
У меня там есть вода…
Мне все же пришлось приблизиться, поднять и довести ее до пассажирского сиденья.
Кинув на острые коленки носовой платок, я оставил ее, ревущую обиженно и горько, в
духоте салона, а сам с сигаретой примостился обочь на солнцепеке. Покивал собственным
мыслям: сейчас закончатся рыдания, и понесется извечное «все мужики – сволочи». Самое
смешное, что вот так начинаешь сравнивать колхозника за баранкой какой-нибудь
«Беларуси», горожанина за рулем «Победы» и чиновника на «Волге» с персональным
водителем – ну ничего общего! А послушать любую барышню в слезах да соплях – все мы
полорогие парнокопытные.
– Вот гад! – взвизгнуло в салоне. – Чулки порвал, сволочь!
Ну, ситуация понятная: наверняка взялся подбросить с ветерком, а тут жара, юбочка в
облипочку, коленки острые, чулочки-туфельки… Представил себя на его месте – нет, все-таки
мне так башку не сносит.
– Простите, пожалуйста! – донеслось вежливое из «Волги». – Вы ведь в Загарино
едете? Мож, подвезете? Я заплачу, у меня есть немного денег.
Помаду стерла, а тушь, похоже, сама на ладошки стекла. Глаза красные, губы надутые,
нос распух, но если не придавать значения – вполне себе мила. Уж для сельской местности –
так тем более, и даже «химия» в общем-то к месту. Мою задержку с ответом растолковала как
неохоту, полезла из машины, забубнила:
– Просто рейсовый только через три часа, а пешком девять кило́метров…
– Юная леди, да я бы с удовольствием! – театрально прижал я руки к груди. – Но, как
изволите видеть, я сам застрял здесь в нелепейшем положении! – Оценив распахнутые
глазищи без тени понимания, со вздохом вернулся к нормальной речи: – Можно попытаться
завести с толкача…
– С толкача?
– Если вы мне поможете, мы растолкаем машину под уклон, потом я на ходу запрыгну
и… В общем, должно завестись.
Городской девчонке я бы такого не предложил, а эта наверняка же привыкла к тяжелому
физическому труду – дрова-вилы-коромысло. В конце концов, это ей неохота топать по жаре
девять километров… Хех, кило́метров!

***

– Что ж у вас народ такой негостеприимный, Алена?


– У нас – негостеприимный? – искренне изумилась она.
– Ну, неотзывчивый. – Я криво усмехнулся, подруливая одной рукой. – Или у вас тут
только мужчины – ксенофобы? Давеча промчались мимо полисмены… И куда только ваш
участковый смотрит? Мало того что нашу родную «Победу» обезобразили иностранной
надписью, так еще и помощи не предложили! А ведь наверняка комсомольцы. Доложить бы
куда следует…
– А, Лешики!.. – тепло улыбнулась она. – Лешики хорошие. Просто спешили куда-то,
наверно. Представляете, три друга – три Алешки! Строев, Паньков и Энгельс, только
Энгельс – это не фамилия, а прозвище, и даже не Лешкино, а евойного деда – уж больно тот
бородат был. Потом к Лешкиному отцу перелипло, а потом и к Лешке. Я с йим в этом годе по
весне ходила, хороший он.
– Спешили, значит… Ну а тракторист этот? Тоже спешил?
По лицу девушки пробежала тучка, но Алена тут же стряхнула ее мелкими кудряшками:
– Не знаю, что на Ваську нашло. Он обычно спокойный, даж когда белой выпьет. Мы с
йим всю весну гуляли, ни разу рук не распустил, а тут…
– Погоди, ты же говорила – с Лешиком по весне гуляла?!
– Да вы что?! – Она возмущенно захлопала ресницами. – Чай, я не потаскуха – с двумя
гулять! С Лешиком я ходила, а гуляла с Васей!
Поняв, что разбираться с запутанной местной терминологией у меня нет ни малейшего
желания, я переменил тему:
– Леса какие дремучие! Не хотелось бы мне заночевать тут. Спасибо за подмогу, без
тебя я вряд ли растолкал бы свою колымагу!
– А не проще было на сквозняк поставить?
Вот тут я впервые психанул:
– Да что вы все с этим сквозняком?! Ну не технарь я, не механик! Знаю, что такое
«прикурить», знаю, как завести «с толкача», но понятия не имею, что такое «поставить на
сквозняк»! И хватит об этом, ладно?
Она испуганно сжалась от моего крика – о да! в последнее время я научился и даже, к
сожалению, привык орать. Поняв, что ненароком переборщил, я буркнул извинения и, дабы
загладить вину, попытался расслабить попутчицу анекдотами. Впрочем, быстро сообразил,
что мое настроение далеко от того, каким принято делиться, и благоразумно заткнулся.
Действительно, с чего бы это мне чувствовать себя обязанным поддерживать беседу? Почему
вообще считается, что в дороге полагается болтать с попутчиками? У Алены свои проблемы,
у меня – свои; мы настолько разные, что даже попытка найти взаимопонимание выглядела бы
смешной. Гуляла с одним, ходила с другим, миловалась с пятым – о чем тут вообще
говорить?! Механизатор Вася в пропотевшей майке – вот ее лучший собеседник, с ним ей
понятно, комфортно, они свой французский в одной школе изучали. В Загарино или Загарине
мне обещан мастер на все руки, а до той поры помолчим, полюбуемся вечномогучим хвойно-
дубовым по обе стороны дороги.
– А можно музыку включить?
– Что? – дернулся я. – А, приемник… Да, конечно.
– Приемник здесь навряд ловит, – усомнилась Алена и оказалась права.
Полуобернувшись к заднему сиденью, она бесхитростно поинтересовалась. – А это что, разве
не музыка?
Я дернулся вторично. Да, на заднем сиденье лежала портативная «Яуза» с заряженной
катушкой. Катушку надо было разломать и выкинуть еще на рассвете в Томске, но
малодушен я, малодушен… Напротив, батарейками для «Яузы» закупился до конца жизни,
чтобы, значит, продлить агонию. Как бы тебе ответить, девочка, чтобы снова не сорваться?
А впрочем, усмехнулся я, почему бы нет? Посмотрим, что ты скажешь, посмотрим…
– Музыка, музыка. И включить можно, только сразу предупреждаю – там отнюдь не
липси.
Она серьезно кивнула, перегнулась через спинку и очень аккуратно нажала «пуск».
Пронзительно чисто зазвенели первые аккорды увертюры к «Седьмому комиссару».
– Начало похоже на Брамса, только это не Брамс…
Я внимательно на нее посмотрел – во-первых, не люблю, когда под музыку
разговаривают; во-вторых – ишь ты! Брамса знает…
Семь с небольшим минут Алена молчала, покусывая губу, а я косился на нее, ловя
отклик, эмоции, реакцию. На последних тактах увертюры она потянулась к магнитофону.
«Ага! – со злорадством мазохиста подумал я. – Ненадолго тебя хватило!» Но девушка нажала
не на «стоп», а на «паузу». Развернулась ко мне.
– Странная музыка…
– Чем же странная? В пляс не зовет?
– Не смейтесь. – Она с вызовом тряхнула барашковой челкой. – Не могу понять…
мелодия такая красивая… Но… Неправильная? Искусственная? Неестественная? Да, вот!
Неестественная!
– Ну-ну, – усмехнулся я, – продолжай!
– А можно я еще послушаю?
– Да ради Бога!.. Здесь прямо или правее?
– Правее… Уж, чай, скоро. Вон видите указатель?
Она вновь погрузилась в «Седьмого комиссара». Да-да, именно погрузилась! Или
сделала вид. Не так уж часто в наше время найдешь любителей симфонической музыки, а
встретить такого в глубинке – вообще нонсенс! Впрочем, тут я кривлю душой – до сего
момента мне не приходилось бывать в глубинке, но отчего-то я был убежден, что в сельских
клубах на гармошках играют отнюдь не Скрябина с Вагнером. Алене удалось заслужить мое
уважение, хотя эти ее рассуждения о странности и искусственности… Смешно, право слово!
И лицо такое умное делает!
– Это вы сочинили? – внезапно озадачила она меня.
– С чего ты взяла? – медленно произнес я, сворачивая с трассы в сторону показавшихся
в пролеске двускатных крыш. – Да и разве это имеет какое-то значение?
– Никакого. – Она пожала облупившимися плечами. – Так, подумалось… Но я бы
хотела познакомиться с композитором.
– Ну, многие девушки мечтают познакомиться со всякими композиторами, –
снисходительно улыбнулся я.
– Я – не со всякими, я – вот с этим. – Для убедительности она постучала коготком по
спинке своего сиденья.
– Что ж в нем такого особенного?
– А вот это я бы и хотела узнать. Интересно же, какой в жизни человек, сочиняющий
такие симфонии…
– Во-первых, симфонии не сочиняют, это тебе не частушки. Симфонии пишут. Во-
вторых, какие – такие?
– Вот туда поворачивайте. Да не сюда – туда! Вон контора возле фермы, видите? Где
транспарант натянут. А мехучасток – сразу за ей. Нелепые.
Я не сразу понял, что последнее слово – ответ на мой вопрос, а когда понял – пороть
паршивку было поздно, она уже выпорхнула из машины с зычным:
– Дядь Митяй! Дядь Митяй, что ли! Ты тута или домой пошел?
Меня еще потряхивало от злости, когда перед капотом возник по глаза заросший
курчавым волосом мастер в пилотке из газетного листа и с обрывком лопуха на переносице.
Алена скороговоркой выпалила собственную интерпретацию проблемы, я половины слов не
понял.
– Да ну? – удивленно взметнул косматые брови бородач.
Девушка закивала, для достоверности демонстрируя расшатавшийся во время нашего
забега каблук.
– А что ж вы… Там, чай, Сергунин амбар недалече, как раз в низинке, чтоб проще
докатить было. Там же вроде сквозняки что надо!
Коротко оглянувшись на меня, Алена зашептала что-то в бородатую щеку – выше не
дотягивалась.
– Да ну? – снова удивился механик, покачал головой. – М-да, тяжелый случа́й… Ну,
гражданин, здоров будешь, показывай технику!
– День добрый. Знакома конструкция? – спросил я недоверчиво.
– А куды ж она денется, ми-лай!
Пару минут он осматривал внутренности «Волги», попросил завести, но и на этот раз
не схватилось.
– Поня-атненько… Так, тады кати ее туды, – он махнул рукой себе за спину, – возле
стенки приспособь и отдыхай с полчаса. Ленка, егоза, квасу принеси товарищу!
Жестом отказавшись от кваса, я кое-как дотолкал машину до указанного места и
рысцой вернулся обратно в надежде, что Алена не успела сбежать. Не сбежала, сидела на
бревнышке, целомудренно сжав острые коленки. Поднялась при моем приближении,
виновато спрятала глаза.
– Пойду я, – почти шепнула. – Спасибо вам. – И уже громче: – Дядь Митяй, ты с йих
денег не бери, они меня бесплатно довезли!
– Поучи ышшо! – донеслось из-под навеса с токарным станком, верстаком и кучей
разнокалиберных железяк.
– Ку-да? – процедил я. – Мы ведь, кажется, не договорили!
– Об чем? – Алена беспомощно оглянулась на навес и слегка попятилась, но только
слегка – дальше бревно не пустило.
– О симфонии. Да не пугайся ты! Мне просто интересно узнать твое мнение. Вернее,
мнение я уже узнал. Хех, «нелепая»! – Я еще раз прокатил во рту слово: – Нелепая… Теперь
хочу услышать аргументы. Присаживайся!
Она послушно плюхнулась на бревно, захлопала ресницами.
– В чем же, на твой взгляд, нелепость «Седьмого комиссара»?
Алена, опустив голову, помолчала, собираясь с мыслями. Если там, конечно, было с чем
собираться. Уж если в городах полно снобов, глубокомысленно рассуждающих о том, в чем
ни черта не смыслят, то почему бы им не быть и в глуши? Решила девчонка произвести
впечатление на проезжего, показать, что она – не самая обычная деревенская дурочка с
идиотской «химией» на башке, а индивид с претензией на музыкальный вкус. Так мы этот ее
порыв сейчас быстренько!..
И тут она с невероятной точностью пропела основную тему увертюры. Я плюхнулся
рядом. Пока подкуривал сигарету, она уже начала приводить аргументы.
– Вот тута нелогично, – вышло у нее почти «нелохишно». – Вот зачем тута так резко?
Ведь просится переход в ре минор… Вот слушайте! – И она напела, как, по ее мнению,
должна была выглядеть музыкальная фраза. – Чувствуете? Вот чувствуете? А композитор
этого не чувствует! Он будто доказать нам что-то хочет, в каждой фразе, в каждой фразе! Как
будто бьет нас. Как будто что-то втолковывает, а непонятливых – розгой, розгой! А музыка –
она не такая. Музыка – она… это когда началась мелодия, а ты тут же подхватил, а потом еще
удивился – как это ты сам такую не сочинил?.. То есть не написал… Музыка – она родная, а
тут будто наперекор… Вот верите, что мне вдруг подумалось? Ну, когда услышала первые
ноты? Мне подумалось, что любая музыка уже есть – в душе, в воздухе, в мире, а
композиторы – это те, кто для нас ее записывает. Кто-то хорошо записывает, кто-то хуже.
Услышал, запомнил – записал. А этот – не из воздуха, не из души. Складно, красиво, но он,
когда ноты записывал, не слышал их, а располагал по какому-то порядку. Неестественно.
И жирная точка в конце… Почто? Такая жирная, что просто клякса! Грубая. Коробит.
А нужно мягче, мягче…
Ее голос доносился словно издалека. До меня долетали какие-то обрывки фраз,
обломки смысла. В них не было любви, в них не было признания или понимания, не было
надежды. В них был укор, упрек, насмешка, презрение, приговор. Очередная критикесса,
отличающаяся от прежних произношением слов «пошто» и «мяхше», ругала мое лучшее
творение, ругала меня, брошенного, беглого, одинокого, застывшего, замороженного
собственной болью и бессилием, оглушенного новой несправедливостью, переполненного
праведным гневом, вынужденного пережигать в себе свое бешенство, удерживаться от
естественного желания наказать, покарать глухих, слепых, бесталанных, никчемных
людишек! Если однажды ледяная корка, покрывающая меня в такие минуты, хрустко
лопнет…
– Ленка, егоза! – нарочито громко прозвучало совсем рядом.
Очнувшись, я в недоумении закрутил головой – стою, нависнув над побледневшей
Аленой, тяну руки (к ее шее?!), а сзади сбоку, буквально в шаге, – бородатый механик.
– Ленка! – повторил мастер, глядя почему-то мне в глаза. – А вот у меня в крохсфорде
слово трудное попалось: «Советский композитор, основоположник современного
суггестивно-трансового направления в симфонической музыке». Девять букв.
Прежде чем до меня дошел смысл формулировки, я поразился, с какой чистотой она
была произнесена – ни намека на местный говорок! Издеваются они надо мною, что ли?
Между тем буравящий взгляд пожилого механика буквально телеграфировал мне: «Не
балуй!»
– Михальчук, – едва слышно отозвалась Алена, затем рывком поднялась с бревна,
коротко посмотрела на меня, вновь отвела взгляд. – Пойду я. Вы извините…
Бочком протиснулась мимо, шмыгнула за угол пристройки, едва не столкнувшись с
мужчиной средних лет в голубой панаме и мокрой от пота рубашке-тенниске.
– Точно, Михальчук! Подходит! – заулыбался мастер, огрызком химического карандаша
малюя в сложенной в несколько раз, порядком замусоленной газете, мягко отшагнул и
практически исчез в густой тени навеса. – Вот егоза! Все знает!
– Доброго здоровья, товарищ! – важно кивнул мне не замеченный механиком мужчина в
тенниске. – Петрович, выдь на час!
– Жарко! – донеслось из-под навеса. – Сам сюды ныряй!
Мужчина, стесняясь, вынул скомканный носовой платок, промокнул блестящий лоб.
– А вы почто на солнцепеке?
Я вяло отмахнулся и вернулся на бревно. По единственной загаринской улице
прогрохотал гусеничный трактор. Почему-то, даже не оборачиваясь, я был уверен, что это
гусеничный, а не какой-нибудь «К-700». За пристройкой умиротворенно многоголосо
кудахтало. Под навес со спасительной тенью попыталась сунуться вислоухая дворняга с
грустными глазами – наверняка у нее под токарным станком была выкопана прохладная
яма, – но на полушаге обнаружила, что место в массе своей занято людьми, и бочком-бочком
свинтила, не обратив на меня ни малейшего внимания. Меня слегка лихорадило, но
наибольший дискомфорт доставляла привязавшаяся мелодия, напетая Аленой. Моя – и не
моя. С переходом в ре минор. На душе было еще тоскливее, еще гаже, чем в тот момент,
когда я решил покинуть крупный областной центр нашей необъятной.
Объективно – ее вариант мелодии был лучше. Я мог с уверенностью сказать об этом и
как профессионал, и как потребитель. Однако, приступая к «Комиссару», я знал и то, что
отпущенное нам количество гениальной музыки не бесконечно. Математически. Неизбежные
повторы, компиляции – вот удел современных авторов. Все написано до нас. Нет, не так – все
гениальное написано до нас. Нам остается, по возможности, быть не слишком похожими на
классиков. Быть аккуратными, дабы наши слушатели не ткнули мордой в ноты
полуторавековой давности. Быть хорошистами, но не отличниками. Или быть
оригинальными. Нарочито оригинальными. «Читатель ждет уж рифмы «розы»?» – а вот
выкусите!!! Не будет вам перехода в ре минор! Слушатель считает, что его ожидания
обмануты? А мы подберем такой ритм, который заставит слушателя забыть об обманутых
ожиданиях, отключиться от нехороших мыслей… вообще отключиться…
Долгие годы я подбирал ритмовки и созвучия, формируя суггестивный 10 подход к
потребителю, но… Бывает так, что одна мелодия на целый день привязывается десятку
людей. А бывает – не привязывается. Или не десятку. Или не на целый день. Или не одна. Как
бы я ни анализировал, как бы ни структурировал, как бы ни старался писать оригинальные
мелодии, которые бы понравились всем, обязательно на один восторженный отзыв
приходилось два-три негативных. И реакция Алены средь прочих была еще довольно
мягкой… Хех, «мяхше»!.. Чем больше я пытался воздействовать на психику слушателя
посредством каносуггестии11, тем больше противников собственного творчества обнаруживал
в итоге.
Доходило до смешного! Мой старый добрый друг, режиссер-постановщик в томском
студенческом театре, видя, какие трудности (в том числе и финансовые) я испытываю,
поддержки ради предложил мне написать легкую, запоминающуюся, зовущую на трудовой
подвиг мелодию для его спектакля о хлеборобах. Казалось бы, чего проще? Что может быть
примитивнее музычки для аудитории, состоящей преимущественно из работяг и студентов?
Труппе понравилось безоговорочно. Режиссер рискнул единственный раз. После шквала
звонков разъяренных зрителей в администрацию театра и нескольких писем в горком он
виновато произнес что-то типа «старик-это-не-то-что-мы-ожидали» и исчез. Похоже,
навсегда.
Вот Алена сказала: «Напрашивается переход в ре минор». А моей задачей было как раз
обратное – поразить слушателя тогда, когда он этого не ждет. И убедить, что только так –
лучше.
На Алену мои убеждения не подействовали. Как и на многих других, кто удостоился
чести прослушать «Седьмого комиссара». Не подействовали… А вот ее вариант никак не
отвязывался!!! У меня уже ныли зубы, ломило виски… Впрочем, это, возможно, из-за солнца.
Похоже, мне действительно следовало перебраться в тень.
Подняв глаза, я едва не вскрикнул – чуть поодаль стоял древний старик с
окровавленным шерстяным кулем в руках и тяжело и хрипло дышал. Мокро, натужно
откашлявшись и сплюнув в прокаленную пыль, он крикнул в сторону навеса:
– Фрол Кузьмич! Ты тута, что ли? Аль у Анисьи?
– Ту-ут, – донеслось гулкое, – занят я!
– Ну да, ну да… А у меня беда, Фрол Кузьмич! Лешики, нехристи, ягненка сбили! Чуть
живой! Ты уж выручай, Фрол Кузьмич!
Под навесом завозились, на солнце высунулся край голубой панамы.
– Ох, матушки!.. Дела-а… Давно говорил – выдрать Лешиков надобно!
– Делать-то что? – плаксиво вопросил старик, протягивая к панаме руки с
окровавленным кулем.
– Ты постой, постой, не торопи! Совсем мозги зажарились, никак не соображу…

10 Суггестия (от лат. suggestio – внушение) – психическое внушение, изменение процессов мышления и
реакций, не замечаемое тем, кто подвергается внушению со стороны.

11 Каносуггестия (от лат. cano – звучать, раздаваться и suggestio – внушение) – психическое внушение
посредством ритма, мелодии, чередующихся и повторяющихся звуков.
Петрович, полнолуние не нонче ли?
– Ну!
– Ты вот что, дед, ты не переживай! Вынесешь на луну – оклемается.
– Ну да, ну да… Да как же на луну? Не дотянет до ночи-то!
Панама спряталась под навес, забубнили приглушенно два голоса, затем мужчина в
тенниске вынырнул на свет целиком.
– У тебя ж, дед, огород на северной стороне? Ну вот! Прикопай до вечера, а там уж и
луна появится, вынесешь тогда.
– Ну да, ну да… Ягненка?
– Ягненка, – убедительно кивнула панама.
– До вечера? Прикопать в огороде?
– Ой я дурак! – схватился за голову мужчина. – Прости, дед! Щас ышшо придумаю
чего-нибудь!..
– Да что вы его слушаете? – не вытерпел я. – К ветеринару нужно срочно! Есть
ветеринар в селе?
– Ветеринара нету, зоотехник есть, – удивленно обернулся ко мне старик.
– Да это почти одно и то же! Тащите немедленно к нему!
– Так ить… – пуще прежнего опешил дед и указал щетинистым подбородком на
панаму: – От же оне!
Я возвел очи горе. Сумасшедший дом, придурок на придурке! Махнул рукой:
– Тогда только на шашлык. Пока не протух заживо.
– Да ты погодь пужать, ми-лай! – степенно вышел из-под навеса механик с газетой в
руке. – Здоров будешь, дед! Дай-ка посмотрю твою животину…
Я собирался снова махнуть рукой, да вдруг сообразил: «Волга» моя как стала возле
стеночки – так и стоит, а мастер кроссворды разгадывает!
– Уважаемый! – окликнул я его чуть громче, нежели требовалось. – Может, вы лучше
мою машину наконец посмотрите?
Он цыкнул правой стороной бороды, глянул, щурясь, на солнце, затем на часы.
– Пять минут тебе ышшо обождать придется!
И принял с рук старика трепыхающееся месиво. Брезгливо отвернувшись, я не стал
пока возражать. Пять минут подожду. Троица зашебуршала в двух метрах от меня. То и дело
доносилось: «Родниковая? Точно? Теперь пыль сыпь… Лупу вот так держи! Прижигай.
Репей, репей подсовывай! Ну-ка, дунь! Да сильнее дунь! Тенью его, тенью…» Маразм.
Коллективный. Может, оттолкать машину куда подальше, пока не поздно?
А в голове все крутилась, крутилась мелодия, напетая Аленой. Кажется, она была
бесподобна. До безобразия проста и предсказуема, из разряда тех, что мигом
подхватываешь… И удивляешься, как это ты сам до такого не додумался…
Внезапно послышалось тонкое блеяние. Встрепенувшись, я через плечо обернулся на
звук: по выложенным тропинкой серым от дождей и солнца доскам, ненадолго
превращенным в операционный стол, бодро цокал копытами ягненок. Я помотал головой,
зажмурился. Наверняка это был другой ягненок. Это обязан быть другой ягненок!!! Тот
кровью истекал, у того кость белела на содранном лбу! Но трое местных с таким умилением
смотрели на него, что сердце у меня зашлось. Я поднялся и на ватных ногах пошел к
«Волге», стараясь не поворачиваться спиной к этим… этим…
– Да-да, хозяин! – кивнул мне механик, добродушно усмехаясь. – Как раз время.
Забирай аппарат и… ну, извиняй, коль что не так!
«Он к ней даже не притрагивался! – шумело в голове, пока я трясущимися руками
открывал дверцу, а сквозняк взбивал и так вставшие дыбом волосы. – Даже не
притрагивался! Не ставил аккумулятор заряжаться, не менял свечи, не зачищал контакты, не
вытаскивал предохранители!.. Она не заведется!!!»
Но «Волга» завелась с полоборота. Тем не менее я не сразу тронулся – я в ужасе
пялился на приборную панель. Страшно было не то, что у меня заканчивался бензин, а то,
что вот эта самая лампочка стояночного тормоза, благополучно и прочно сдохшая через пару
дней после покупки машины еще месяц назад, теперь сияла как новая.
Дав по газам, я разнес самодельную, сбитую из трех досок скамейку, подпрыгнул на
какой-то внушительной железяке, процарапал бок о тоскливый остов комбайна – и вырвался
с мехучастка на улицу! Возле конторы с развевающимся над крышей флагом и кумачовым
транспарантом над входом, перекрывая мне ближайший путь к трассе, стоял знакомый
трактор с прицепом-тележкой. Недолго думая – вернее, вообще не думая, – я вывернул руль в
противоположную сторону. Залитая тяжелым солнцем деревенская улица была пуста, если не
считать копошащихся в пыли кур. Заполошно колотя крыльями, они прыскали в стороны
буквально из-под колес, но, кажется, я не стал виновником гибели ни одной из них.
Промчавшись с километр, я наконец выдохнул и сбавил скорость. Чего я, в самом деле?
Тихая, мирная деревня, погони за мною не наблюдается. Сейчас миную те дома – и!..
Вдоль улицы с сетчатой авоськой в руке шла Алена.
Ругаясь на себя последними словами, я пристроился рядом с ней, опустил стекло.
Глянула коротко, спрятала глаза. Потом хихикнула, доверчиво продемонстрировала пустую
авоську:
– За хлебом пошла, дура, а мага́зин закрыт уже. Я, знаете, об чем думала? Бабка
рассказывала. Мой дед в этом годе на посевной был. Ну, она ему завсегда обед наготовит,
компоту холодного из подпола поднимет. Стол накроет – сама встречает. А тут наварила щей,
стоят они в печи, томятся. Подняла компот – а крышка-то и вздута! Ну, она второй раз в
подпол, а спорченную-то банку на лавке оставила. А старенька же – пока спустилась, пока
развернулась в подполе-то… Долго ли, коротко ли – дед уже обедать пришел. А на столе –
только хлеба краюха да банка на лавке. Ему б заслонку отодвинуть да в печь заглянуть, да как
же ему к заслонке-то докоснуться? Вдруг тетенькой станет? – Мотнула барашковой челкой,
засмеялась. – Он компот забродивший-то и навернул с краюхой. И что? После обеда такого
сел на трактор – да и разнес до самого тла сарай бригадира Панькова. – Она остановилась,
посмотрела прямо в глаза. – А надо было всего лишь отодвинуть заслонку.
Мне сделалось зябко.
– Алена, вы… ты меня извини, бога ради! Давай я тебя до дома довезу?
– Да что ж довозить-то? Вот он, дом.
– Алена, мне неловко просить… – Чтобы хоть чем-то занять руки, я заглушил
двигатель. – Ты не могла бы чуть-чуть побыть со мною, поговорить о чем-нибудь? Мне
крайне неуютно, у меня все мысли в смятении… Здесь такое творится, а у меня бензин
кончается, и вообще…
– Бензин – это проблема, – серьезно кивнула она. – Колька-бензовоз только утром из
райцентра привозит.
– Только утром?.. Да к черту бензин! Мне бы мысли в порядок привести! Поможешь?
Она задумалась.
– В машину не сяду – у нас тут сплетни быстро придумываются.
Я с готовностью выскочил из «Волги». Алена покусывала губу, будто сомневалась в
чем-то.
– Бензин у Дуськи-кривой может быть. Айдате за мной.

***

Бензина у Дуськи не оказалось. Вместо него здешняя самогонщица выставила


литровую бутыль первача и заплетающимся языком безапелляционно заявила, что я
всенепременно должен его попробовать. В другой раз я непременно бы спросил, слышали ли
здесь про указ, запрещающий самогоноварение, и куда смотрит председатель сельсовета, и
почему жители не доложат участковому, но… ситуация была не та. Отогнав машину к реке, я
в условленном месте тенистого берега расстелил плед. Там и попробовал. А через какое-то
время под осокори пришла переодевшаяся в ситцевый сарафан Алена. Приняв от меня
маленькую дорожную рюмку, пригубила, заулыбалась:
– Васька узнает – убьет! С чужим мужиком белую на речке пью!
Я попробовал вторично, и мне послышалось, как заскрежетала, сдвигаясь с места, моя
приржавевшая заслонка.
– Алена, кто ты? Кто вы все тут?
– Люди, – она просто пожала плечами.
– Полчаса назад сквозняк починил мою машину, а репей и увеличительное стекло
вернули к жизни ягненка – его даже не понадобилось выносить на луну, хотя как раз сегодня
полнолуние! Алена, это колдовство?
– Ну вас, вы все шуткуете!
– Да какие уж тут шутки?! Я напуган, я буквально схожу с ума!
– А чего сходить-то? Чай, везде так.
– Нет, Алена, не так! – Я налил по новой и, не дожидаясь девушки, залпом выпил. – Не
так! В большом мире есть тестеры, гаечные ключи и хирургические скальпели! Нельзя
подзарядить аккумулятор от сквозняка! Нельзя вылечить животное лунным светом!
Она поправила подол, посмотрела на солнечные блики на воде, вдохнула всей грудью,
светло заулыбалась. Глянула искоса, хитро:
– Вы ж, чай, под ультрафиолетовой лампой загораете?
– Ну… в общем, да, если время есть.
– И что? Теперь на солнышке загорать нельзя? А мясо небось на электрической плите
готовите? И что? Костер теперь вам бифштекс не прожарит? А вода из города Ессентуки
никому не вылечит гастрит?
Голова пошла кругом. Меня дурачили. Разумеется, меня дурачили! Но где, на каком
этапе правда переплеталась с ложью? Наверное, я мог напрячься, вспомнить что-нибудь из
забытого курса физики и химии, но Алене мои доказательства не требовались. То ли ей так
промыли мозги, то ли… то ли… В конце концов, машина-то заработала, да и ягненок…
того… ожил… Она светло смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и впервые за
много-много лет я почувствовал… участие?
– Просто там, в городах, вы обо всем позабыли… Напридумывали штучек… А я бы
хотела попасть в город, поглядеть. В райцентре – что глядеть? А вот в Москве… да хоть бы и
в Томске! Чай, интересно там у вас, шумно, людно.
Мотнув головой, я вновь выпил. Зашумело в ушах.
– А музыка? Что ты сделала с моей музыкой?
– Я правильно ее услышала.
– Погоди… Брамс, ре минор… Откуда здесь, в глуши, такие познания?
Она надула губки, но не столько обиженно, сколько эту обиду обозначая.
– Вот вы все издеваетесь – мол, дикие мы тут! А мой второй дедушка учителем музыки
был. У него столько пластинок, что ой! А евойная жена, бабушка моя, – цыганка, у нее такой
слух был, такой голос! Я у йих многому научилась, а потом и сама…
Пошатываясь, я дошел до машины. Боковое зеркальце пальнуло в глаза красным
закатным лучом. Зажмурившись, я наугад ткнул кнопки магнитолы. «Седьмой комиссар»,
часть третья, аллегро. Взмахивая в такт указательным пальцем, вернулся на плед. Алена
морщилась, даже не пытаясь скрыть этого.
– Ну, рассказывай, певунья, что здесь нужно исправить?
На секунду задумавшись, она склонилась ко мне и пропела на ухо. Меня затрясло. Да,
целый день в дороге, жара, алкоголь неведомой крепости… Но, вероятно, дело было не в
этом. Описать собственные впечатления от ее импровизации я бы, наверное, не рискнул.
Гениально? Божественно?
Мой язык уже порядком заплетался, когда я задавал следующий вопрос:
– И ты так с любой мелодией можешь?
До полуночи мы экспериментировали со всем, что приходило на ум. Захмелевшая, она
замахнулась на Моцарта. Хех, на Моцарта!!! Тем не менее мне нравилось все, что она
творила. Даже если не брать в расчет, что к тому моменту я был безбожно пьян. И я уже знал,
что буду со всем этим делать.
Разведя костер, мы расположились по разные стороны от огня.
– Ты поедешь со мной?
– Куда? – смеялась она.
– В Москву, конечно! К черту Томск, мы поедем в Москву и покорим всех! Вместе. Мы
ведь поедем?
– Да! Да! – Она ложилась на спину и любовалась звездами; она казалась счастливой.
А я с идиотской улыбкой наблюдал за кружением черных осокорей в черном небе и
упивался предстоящим триумфом.

***

Ближе к рассвету меня зазнобило от пришедшей с реки свежести, но вставать к


потухшему костру или перебираться в машину было невыносимо, и я лишь перекатился по
росе на другой бок, сжался калачиком. Сквозь сон послышалось знакомое «фау-фау-вааа!»,
потом неподалеку рокотнула «Беларусь»…
Проснулся я с первым лучом, но не он стал причиной пробуждения, а буквально
готовый лопнуть мочевой пузырь. Почему-то мы с Аленой находились по одну сторону от
костра, на пледе, который я благородно уступил накануне. Став для начала на четвереньки, я
краем глаза уловил что-то пульсирующее на белом фоне сарафана, но в тот момент мне было
гораздо важнее добраться до кустиков. Я был все еще пьян, пьян тяжело и болезненно,
поэтому, вытягивая из кустов шею, долго не мог понять, что это такое густое и черное
затухающими толчками выплескивается на плед из-под воткнутого в грудь ножа.
Разумеется, я, как в самых дурацких книжках, бросился к ней и мгновенно
перепачкался в крови. Трудно сказать, была ли она еще жива – не смотрела, не стонала, да и
не дышала вроде. Я мало что соображал, но и этого хватало, чтобы понять – полчаса или
даже пять минут кровь так фонтанировать не может, а значит – ее убили за миг до моего
пробуждения. Или?.. Да, нож был тем самым – я лично вчера доставал его из сумки с
инструментами, чтобы настрогать щепок для костра. Я смотрел на залитые кровью,
трясущиеся руки и вспоминал, как тянул их днем к ее горлу.
Петрович! Дядя Митяй!
Торопясь, я перенес ее и неловко уложил на заднем сиденье. Хвала сквознякам, «Волга»
завелась мгновенно, до конторы домчалась быстро. Мои надежды на то, что деревня
просыпается с рассветом, оправдались – мастер был уже на мехучастке.
– Помогите! – всхлипывал я, осторожно вытаскивая Алену из машины.
Бородач не мигая смотрел на меня.
– Это не я! – замотал я головой. – Это или Вася, или Лешики, они там были, я слышал!
Да не стойте же! Помогите! Что нужно сделать? Не молчите! Куда положить? На сквозняк?
На луч рассветный? Где родниковая вода?
– Остынь, – тихо проговорил механик. – Поздно. Не получится.
– Как поздно? Почему не получится? Все получится! Я же вчера сам видел, как вы того
ягненка!..
– Он был жив, – раздумчиво сказал мастер, – а она уж упокоилась.
– Здесь есть больница? Какой я дурак, какой дурак!.. Где больница, тварь ты этакая?..

Глава 1

По весне деревенька Вьюшка принялась разрастаться, словно куст клубники сорта


«Виктория» в огороде у хорошей хозяйки: во все стороны от центральной – когда-то
единственной – улицы выстрелили «усики» коротеньких, в два-три двора, улочек. Целыми
днями там бодро взрыкивали трактора и экскаваторы, солидно цокали по теплому
шершавому дереву топоры, взвизгивали отчаянные пилы, веселой барабанной дробью
взрывались десятки молотков. Никогда так шумно и людно не бывает в деревнях, как в
апреле: снег едва-едва наметился сходить, ледоход еще не начался, но ночами со стороны
реки уже раздавался угрожающий треск, на дорогах распутица, очередную вахту с
передвижным лесопунктом в тайгу не зашлешь, о посевной пока рано говорить, а ремонт и
профилактика техники закончены еще в марте. Зато самое время озаботиться
строительством.
Местные мужики, комсомольские бригады и заезжие шабашники – толпы, настоящие
толпы перемещаются по Вьюшке от одного новенького сруба к другому! Блестят от пота
белые после зимы, еще не обласканные солнцем плечи, спины, животы, длинно и непонятно
хрипит транзистор, а потом и вовсе умолкает, и взмывает над деревней боевая, задорная
песня, ее подхватывают на соседней площадке, а через два дома считают, что их хор и
репертуар куда лучше, – и наперекор первой песне раздается вторая, третья…
Девчата, которые в эту пору свою работу в колхозе заканчивают куда раньше
строителей, стремглав мчатся домой, чтобы привести себя в порядок, приодеться –
причепуриться, как говорят на селе, – достают из сундуков и комодов свои лучшие
капроновые чулки и нарядные, цветастые платки, от которых весной веет сильнее, чем от
разбухшей влагой тайги, где снег пролежит под слоем опавшей хвои до середины, а то и до
конца мая. Собираются девчата беспокойными смешливыми стайками и принимаются,
щелкая кедровые орешки, прогуливаться туда-сюда, а то, что все время мимо
стройплощадок, – так это случайно! Их, разумеется, абсолютно, ни капельки не интересуют
мускулистые работящие парни, они совершенно не прислушиваются к задорным песням и
шуткам со стороны растущих домов, и, конечно же, они совсем-совсем не обсуждают
молодых людей, приехавших во Вьюшку, почитай, со всей области, а то и со всего Союза.
И запахи – такие запахи царят апрельскими вечерами, что просто с ума рехнуться
можно, как выражаются старики. Запах вскрывшейся из-под зимней корки живой земли и
черемуховых почек, густой дух насквозь мокрых деревьев в ближайшем кедраче, теплые
оплеухи южного алтайского ветра с дальних холмов и самые главные ароматы на пиршестве
пилы и топора – ароматы смолы и щепы. Голова идет кругом – и от ожидания, и от
нетерпения, и от предвкушения, и от уверенности в завтрашнем дне! Оттого и песни звучат
так бодро, оттого и девчата смеются так радостно, оттого и местные жители улыбаются
мечтательно и благодушно – завтра, почти уже завтра новые дома будут готовы, и к осени
ближе въедут в них молодожены, и заведут собственное хозяйство, и затопочут вскоре по
ладным доскам лиственничных полов босые пятки малышей, и наполнятся ребячьим гвалтом
улочки-усики… Завтра, почти уже завтра.
Катерина, положив ладони на чуть заметно выросший животик, насмешливо
поглядывала из окошка на девчат – чудные! Вид отчаянный и независимый, а глазки с
затаенной надеждой и интересом так и стреляют по сторонам, и у каждой сердечко в груди,
наверное, так и колотится, так и подскакивает! Возможно, когда-то и Катерина выглядела
такой чудной и глупой – от молодости и нетерпения, от жажды жизни, от весны и
неопределенности. И хотя она была вряд ли старше девчат за окошком, ей казалось, что те
времена прошли давным-давно. Ей повезло: ее жизнь стала именно такой, о какой мечталось,
у нее есть любимый муж, она ждет ребенка, она хозяйка в собственном огромном доме.
Дом этот, воздвигнутый еще прошлой осенью, будто специально дожидался каких-то
особенных жильцов. Председатель колхоза «Светлый путь», знать не зная по осени о
грядущей женитьбе Николая с Катериной, по неведомой причине никому это новенькое
жилье не отдал, не пообещал, не намекнул даже, какую именно семью планирует заселить в
простор пяти комнат. Складывалось впечатление, что председатель и сам толком не ведает,
кому из нуждающихся в расширении жилплощади отдать предпочтение. Но отгуляла,
отшумела, отхороводила свадьба, объединившая гостей из двух сел, пронеслись по морозцу
тройки с лентами и бубенцами, и сомнения, если и были, сами собой отпали. Невеста – дочь
уважаемого человека, пусть тот и из соседнего села, жених – передовик, бригадир, активист
и, по общему мнению колхозного правления, «очень перспективный парень». Негоже таким
молодоженам ютиться в небольшом домишке бок о бок с мамками-тятьками! К тому же, по
имеющимся у председателя сведениям, в семействе Крюковых в этом году намечалось
прибавление, а подобным фактом во Вьюшке никто больше похвастаться пока не мог.
Осторожно, затаив дыхание, на цыпочках, кончиками пальцев обживала Катя свой
новый дом. Конечно, и свекровь помогала постоянно, и мама из Светлого Клина приезжала
по мере возможностей, и Николай старался изо всех сил – тут гвоздь вбить, здесь шкаф
собрать, там полочку повесить. Однако ответственной за создание уюта Катерина назначила
себя. Трюмо в углу, кружевные салфетки на подушках, беленькие мадаполамовые
занавесочки на окнах и вырезанные из журнала «Советский экран» фотографии артистов на
стене – это еще не уют. Если ей удастся почувствовать дом, сродниться с ним – вот тогда
будут и тепло, и защита, и запах чистоты и выпечки, и счастливый детский смех. А не примет
дом новоселов, откажется стать для них родным – так и получишь в итоге сквозняки из
щелей, скрипучие половицы да плесень по углам. Посмеиваясь, Колька убеждал ее, что с
подобной ерундой справится и сам, но Катя была свято уверена, что домашнее хозяйство –
это исключительно ее, женская обязанность. Всю сознательную жизнь у нее перед глазами
был пример матери, оградившей отца практически ото всех бытовых хлопот и проблем.
«Я буду хорошей хозяйкой!» – успокоенно думала Катерина, еще не зная, что готовит ей
жизнь во Вьюшке.
Сделав погромче музыку, передаваемую по радио, она ополоснула руки и принялась
нарезать хлеб – толстыми ломтями, как любил Колька. Горячий ужин дожидался на чугунной
печной плите, столовые приборы посверкивали на чистой скатерке. Мимо окон кухни
сновали то строители, то девчата, то те и другие вперемешку; наконец в отдалении
показалась фигура мужа – шел он вразвалочку, не спеша, степенно кивал налево и направо,
здороваясь с односельчанами. Стоило подойти поближе, как его тут же окружила стайка
Катиных ровесниц в капроновых чулках и цветастых платках, защебетала в три раза громче,
принялась угощать кедровыми орешками. Катерине очень не нравились их ужимки, их
возбужденный смех, и она в который раз с досадой подумала, что, по сути, ничего не знает о
жизни мужа во Вьюшке. Она и в деревеньке-то этой ни разу не была, все только мимо
проезжала по трассе на рейсовом автобусе по пути в райцентр. До той поры, пока сама сюда
не попала, она попросту не задумывалась, какие у Николая тут друзья, как он коротал вечера,
если не наезжал в Светлый Клин, с кем танцевал в местном клубе под модные кубинские
пластинки…
Будто подслушав ее мысли, из репродуктора зазвучала песня Аиды Ведищевой:

Мне говорят, что тебя видали


Один раз с Любкой, другой раз – с Галей.
Где ж тут любовь, если пока —
Лишь арифметика?..

И так грустно сделалось от этих слов, что Катерина заставила себя отвернуться от
окошка, чтобы не видеть, как Николай снисходительно и важно отвечает своим знакомым
девицам, как пуще прежнего замедляет шаг и смеется над их шутками, как тайком косится на
дом – не наблюдает ли за ним родная жена?

***

– Семушка, кто это был?


Семен Модестович Дягиль, агроном колхоза «Светлый путь», приглушенно
чертыхнулся. Как ни старался он утишивать своего позднего гостя, как ни шептался с ним
почти беззвучно в боковой комнатушке, а дверная щеколда напоследок все-таки звякнула,
разбудив мать. «Сказать, что послышалось ей? – размышлял он, неторопливо входя в
горницу, настырно пахнущую лекарствами. – Нельзя, обидится».
– Это ко мне, мама, по работе, – нехотя соврал он. – Как ты себя чувствуешь?
– Не врач был разве? – с сомнением уточнила она. – По походке вроде врач.
– Тебе показалось, – с терпеливой улыбкой ответил он, прилаживаясь на табуретке
возле ее постели.
С подушки на него внимательно смотрели большие влажные глаза, и самая страшная
мука заключалась в том, что глаза эти все понимали, все знали. Насколько проще жилось
Семену Модестовичу, когда мать от слабости или под воздействием препаратов впадала в
забытье! Каким малодушным он себе казался, когда украдкой вздыхал от облегчения, едва
мать засыпала без стонов и метаний! Он сильный вообще-то, сильный и терпеливый, он
готов сражаться с ее немощью, с ее болью, он все сделает, во всем поддержит, и только
вынести взгляд больших умных глаз с каждым разом становилось все труднее.
Тусклый электрический свет неожиданно ярко отражался от стеклянных боков
разнокалиберных пузырьков и бутылочек, шприцов и ампул, его желтизна разлитым
подсолнечным маслом пропитала пододеяльник и наволочку, беленую стенку печки и
страницы раскрытой книги.
– Почитать тебе? – встрепенулся Семен Модестович, схватившись за книжку, будто за
спасительную соломинку: уткнуться в мелкий шрифт, увлечься сюжетом – лишь бы был
повод не смотреть в глаза матери!
– Семушка, ты только не обижайся! – прошелестел слабый голос. – Ты, пожалуйста,
сделай, как я прошу.
Пошла волной гладь одеяла, нарушая связь с реальностью. Лежала на подушке голова:
выпуклый белый лоб, завиток волос, прилипший к щеке, бисеринки пота над верхней губой,
сильный подбородок. Ниже, под одеялом, фигура матери истоньшалась настолько, что
казалось, будто там и нет ничего, будто некогда сильное, женственное тело уже растаяло,
будто голова – это все, что осталось. И когда гладь начинала шевелиться и встопорщиваться,
всякий раз Семен Модестович ощущал мгновенный укол ужаса.
Выпростав тонкую прозрачную руку, мать извернулась и вытащила из-под подушки
скомканную засаленную четвертушку тетрадного листочка в клеточку. Семен Модестович
порывисто встал, опрокинув пару звякнувших пузырьков.
– Опять! – с ненавистью воскликнул он, не стыдясь своего шумного гнева.
– Семушка!
– Мама, ну, ты же современный человек! Ты образованный человек, учитель! Как ты
можешь?! И я… Вот за что ты меня так опозорить хочешь? Я уважаемый специалист,
профессиональный исследователь, в некотором роде – ученый! Я, в конце концов, кандидат в
члены партии! И ты хочешь, чтобы я потакал какому-то деревенскому, дремучему
мракобесию?!
– Семушка!
Он тяжело дышал, она беззвучно плакала, отвернув лицо к стене и обессиленно уронив
руку на пододеяльник.
– Кто только тебе это дал?! – в пятый, наверное, раз с тоской вопросил он, выдернул
записку из слабых пальцев и вышел из занавешенного закутка.
Пружинисто прошелся по комнате, не глядя швырнул листок в печурку – на растопку
сгодится! – похлопал себя по карманам, выудил пачку сигарет «BT». Вернулся к голландке,
приоткрыл задвижку, чтобы дым вытягивало в трубу, уселся по-турецки, чиркнул спичкой,
подкурил. Сизая струйка, будто живая, зазмеилась, потекла в теплое черное нутро печки.
Семен Модестович прекрасно понимал, почему так бесится, почему сейчас сердит на весь
мир, а сердце в груди так и переворачивается от жалости и нежности. Может, давно уже
следовало уступить матери – да хотя бы для ее же успокоения! Но поступить так значило
признать бессилие – и собственное, и медицины.
Впрочем, медицина устами местного докторишки десятью минутами ранее во всем уже
призналась сама.
Еще полгода назад, до морозов, когда мать старалась казаться бодрой, но во всем уже
ощущалось беспощадное наступление болезни, он заставил ее лечь в городскую больницу на
обследование. Диагноз не утешал, но лекарства, прописанные уверенной рукой, вселяли
надежду, разноцветные бумажные и картонные упаковки радовали глаз мудреными
названиями и легкомысленной леденцовостью содержимого. А потом мать сдала как-то сразу
и безоговорочно, и перевозить ее куда-либо – например, в областную клинику, – стало
опасно.
Местный докторишка разводил руками, но под напором «уважаемого специалиста»
делал все новые и новые назначения. Семен Модестович даже в соседнее село ездил за
тамошним медицинским работником – пусть тот всего лишь фельдшер, но парень, по слухам,
толковый и молодой. Вдруг молодежь как-то по-другому сейчас обучают? Вдруг он знает
какой-то такой факт или метод, который неизвестен врачу, окончившему институт лет
пятнадцать назад? Все оказалось бесполезно. Молодой и толковый Владлен Михайлович,
хотя ему и на своем участке наверняка забот хватало, собрался мгновенно и без лишних слов,
всю дорогу терпеливо сносил неуютность машины агронома, холод, колдобины и ямы. Потом
долго осматривал мать и еще дольше изучал историю болезни и опробованные способы
борьбы с недугом, подробно зафиксированные в медицинской карточке. Увы, все, что смог
посоветовать фельдшер, – это повторно сдать анализы, чтобы понять, насколько быстро и
неумолимо меняется ситуация.
Три дня назад местный врач приходил, чтобы взять кровь, потом сам отвозил пробирку
в райцентр, а сегодня ездил за результатами, о которых сообщил Семену Модестовичу десять
минут назад.
Он никогда не мирился с поражениями. В любой, даже бытовой ситуации искал
обходной путь, если прямой не позволял добиться нужного результата. Он и в работе шел до
конца: разве кто-нибудь еще пару лет назад верил в его питомник? Смеялись над чудным
новым агрономом, чуть ли не пальцем у виска крутили – а вот, пожалуйте! Из горстки с
трудом добытых семян он вырастил особый вид быстрорастущих сосен, которые отродясь в
этих местах не приживались! Лет через десять питомник превратится в настоящий хвойный
лес – будет чем засеивать вырубки там, где тайга не смогла справиться с самообновлением.
Вот и мать он во что бы то ни стало поставит на ноги! Из любви к ней, из упрямства, из
привычки бороться до конца.
Но что делать, если предел уже наступил? Все средства испробованы, все обходные
пути пройдены не по разу… Перелета до Москвы мать не переживет, приглашать какого-
нибудь профессора бессмысленно, поскольку вместе с ним нужно будет везти целый самолет
с оборудованием и персоналом…
Семен Модестович сунул руку в печурку, достал смятый листок, расправил на коленке.
Кривым стариковским почерком с миллионом ошибок там была написана настоящая
инструкция – обстоятельная, подробная, нелепая до судорог. Пойди туда-то, найди такое-то
дерево, постучи три раза, положи в дупло вещицу больного, трижды поклонись и уходи, не
оборачиваясь. На другой день будет тебе весточка, когда и где встречать остяцкого шамана.
Он-де, шаман этот, многие сотни людей от смерти спас. Появится – не жадничай,
расщедрись. К приходу его приготовь л’ам – низенький березовый столик – и алэл – фигурку
старухи, покровительницы очага…
Бред какой! Вера в народную медицину у Семена Модестовича заканчивалась примерно
на подорожнике, листья которого прикладывают к ранке, а уж камлание казалось чем-то
чудовищным, языческим, еще более стыдным, чем быстрый шепот бабок-богомолиц в
церкви.
Где он возьмет алэл? Заменит ли л’ам обычная скамейка? Расщедрись – это сколько? Он
готов по достоинству оплатить представление, если оно вернет матери настроение, если
укрепит ее надежду на выздоровление. Но что значит – не жадничай? Стоимость похода в
областной театр – это достаточно? Или шаман берет плату в том же размере, что и столичный
специалист, приехавший на дом с консультацией?
Семен Модестович усмехнулся и тряхнул головой – вот он уже и торгуется!
Одно хорошо – место, указанное в записке, ему знакомо: в прошлом году неподалеку
оттуда валили лес, Семен Модестович дважды приезжал на вырубку. В первый раз – в начале
вахты, когда лесопункт только перебрался на новый участок. Агроном долго ходил по
кедрачу, выбирая семенник – дерево, которое обязательно нужно оставить нетронутым, самое
крепкое, самое здоровое, богатое на шишки. От него через несколько лет родятся такие же
крепкие кедры, и зарастет вырубка, затянется рана, восстановится тайга. Второй раз он
приезжал, когда участок уже был отработан, – проверял, не задели ли семенник при трелевке,
не понадобится ли здесь пересадка сосенок из питомника.
Это хорошо, это просто отлично! Он уже представлял себе всякие ужасы – как поедет в
лес среди ночи, чтобы никто из деревенских не заметил, не догадался; как будет блуждать в
темноте, по уши в грязи, по пояс в снегу… Теперь у него есть повод съездить в те края днем,
не вызывая подозрений. Ну, мало ли что могло за зиму произойти с одиноким могучим
кедром?
Утром, едва дождавшись медсестру-сиделку, он потеплее оделся и рванул к указанному
месту. Гребня, тайком взятого у матери, ему показалось мало – он не верил в сказки. Поэтому
к гребню прилагалась записка с адресом, фамилией, возрастом больной и, на всякий случай,
диагнозом. «Газик» пришлось оставить примерно за километр. И так-то дороги почти не
оказалось, а на холмах зима с ее сугробами была все еще в разгаре. Впрочем, нет – промозгло
было среди тайги, сугробы напоминали до отказа напитавшуюся влагой губку, сырой туман
цеплялся живыми шевелящимися клубами за нижние лапы елей. Поплутав полчаса на
снегоступах, Семен Модестович нашел дерево, вполне подходящее по описанию. Достал и
перечитал инструкцию, зло сплюнул и огляделся – не подглядывает ли кто? Постучал три
раза, аккуратно просунул в дупло руку, положил на мягкую труху и слежавшуюся хвою
бумажный сверток с гребнем и запиской. Долго думал, стоит ли кланяться, затем махнул
рукой: он и так уже совершил ужасную глупость, приехав сюда, так что нелепостью больше,
нелепостью меньше…
День тянулся невероятно долго, мысли Семена Модестовича напоминали увиденный
утром живой клубящийся туман – густо, жирно, объемно и ни черта не понять! Он уже жалел
о содеянном, ругал себя за слабость и оправдывался только тем, что, возможно, матери станет
лучше. Ну, не то чтобы лучше – он не верил в сказки! – но, возможно, ей станет повеселее,
полегче… Однако весточки от шамана все не было. Он извелся, готовя ужин и читая матери,
он выкурил на десяток сигарет больше, чем обычно позволял себе, и только когда он уже
расстилал себе постель, раздался твердый одиночный стук в окно. Семен Модестович
распахнул створку, выглянул и обнаружил перед домом темный силуэт. Лица было не
разглядеть, голос не показался знакомым, но он почувствовал облегчение, потому что
человек произнес именно те слова, ожидание которых не давало покоя весь день:
– В полночь. Сами не зайдем, выйдешь встречать.
– Сколько денег? – шепнул он вдогонку.
– После!
Деревня привычно засыпала рано, не гуляли по причине непогоды парочки, не бузили
шабашники, только собаки перебрехивались от скуки. Тревожно вслушиваясь в частое
дыхание матери, Семен Модестович – тоже от скуки и еще немножко от страха – размышлял
о том, что непонятность выходит с этими собаками. Почему-то днем он по голосу любую
псину во Вьюшке мог опознать, но стоило наступить темноте – их лай непостижимым
образом менялся, и соседского Джека уже не отличишь от Нагана с того конца деревни…
А уж выть начинают – так совсем жуть берет, потому что днем ни одной знакомой воющей
собаки агроном никогда не видел.
К полуночи он весь был на шарнирах и иголках, не мог ни сидеть, ни стоять, ходил по
комнате в толстых вязаных носках, косился то на часы, то в окно. Если кто-нибудь застукает
его, когда он выйдет встречать шамана, – это будет конец! Тут уже не отшутишься, не
отделаешься небылицей, не прикинешься дурачком. Дойдет слух до кого следует, вызовут на
бюро: «А не вы ли, товарищ Дягиль, кандидат в члены КПСС, недавно прибегли к услугам
антиобщественного, антисоветского элемента, именуемого в фольклоре шаманом?»
Глупость, глупость, какая же глупость!!!
Не одеваясь, сунул ноги в кирзовые сапоги, выбежал на улицу. Темно, тихо, пусто…
Шелестели, скребли по невидимой на фоне беззвездного неба крыше голые ветки липы,
подвывал где-то вдалеке, тянул протяжно тоскливые ноты не то Джек, не то Наган, не то еще
какая-то псина, но эти звуки, как всегда бывает в деревнях, не нарушали тишину, а будто бы
подчеркивали ее. Тревожно было Семену Модестовичу, тревожно и зябко. Похлопал себя по
карманам, достал пачку сигарет, потом вспомнил, что спички остались дома, и окончательно
приуныл.
Две бесформенные фигуры словно выросли из-под земли, соткались из мрака,
отделились от теней, отбрасываемых осокорем. Семен Модестович придушенно ойкнул и
попятился. Силуэты плавно надвигались на него, пугающе медленно и беззвучно. Наконец
они вплыли в пятно света, процеженного через тюль на окне, и он смог разобрать хоть какие-
то детали.
– Доброй ночи, хозяин! – негромко сказал тот, что выглядел помоложе. Похоже, именно
он стучал в окно вечером. – Веди в дом.
Нелепо кивая и совершая руками ненужные жесты, Семен Модестович отступал к
калитке. Первый с таинственной улыбкой шел за ним, нес на плече увесистый баул. Второй
поотстал, поминутно оглядываясь на дом молодых Крюковых – что-то ему там явно не
давало покоя.
– Меня Ленькой звать, – сообщил первый в сенях. – Как зовут шамана – не скажу,
посколь тебе без надобности.
– А как же мне к нему обращаться? – удивился Семен Модестович, открывая дверь в
горницу и широким жестом приглашая гостей внутрь.
– А на кой тебе к нему обрашшацца? – содрав с ног галоши, шагнул через порог
молодой. – Он все одно не ответит.
– Почему?
– А он с людями как-то не очень, все больше с духами разговариват.
Наконец Семен Модестович смог в подробностях рассмотреть обоих. Ленька был
самым обыкновенным сельским парнем, с озябшим курносым носом, мозолистыми
ладонями, в галифе и ватнике. Агроному даже показалось, что он встречал его в колхозе – не
то шабашник, не то матрос с одного из доставлявших грузы пароходов. Второй был
настолько колоритен, что впору рот раскрыть от изумления. Разуться шаман не удосужился,
вошел в комнату в лаптях из окрашенного в ярко-синий цвет лыка. Отсутствие грязи на
плетеной обуви вызывало подозрение – не переоделся ли он в свой маскарадный костюм где-
нибудь за углом? Над лаптями до колен шли расшитые бисером онучи из грубой материи,
штаны мешала оценить длинная порга из оленьих шкур мехом наружу. Широкий пояс
украшен орнаментом из тонких меховых полосок и бусин. На откинутый капюшон
выплеснулась волна длинных угольно-черных волос, часть из них была сплетена в две
косички, внутри каждой просверкивала красная нить. Узкоглазое лицо, несмотря на
отсутствие седины в волосах, явно принадлежало глубокому старику и было почти
коричневым, изрядно поездивший по округе и встречавший разных людей агроном таких и
не видывал никогда.
Пройдя, шаман бесцеремонно сдвинул занавеску, замер у постели матери.
– Сейчас разбужу! – потянулся в ту сторону Семен Модестович, но его схватил за
локоть Ленька.
– На кой? – строго сказал он. – Вишь, оне уже обшаюцца, не мешай.
Это никак не входило в планы Семена Модестовича. Мать должна была увидеть
шамана, поверить в то, что он может совершить чудо, следить за его действиями, участвовать
в процессе, настраиваться на исцеление! Кажется, это называлось самовнушением. Иначе все
не имело смысла!
Шаман продолжал молча пялиться в ее измученное лицо. Семен Модестович уже
собирался прервать затянувшуюся паузу, как вдруг с дрожью осознал, что мать совсем
перестала дышать, зато глаза ее под тонкими пергаментными веками зажили какой-то своей,
необъяснимой жизнью – глазные яблоки быстро двигались, вращались, ресницы трепетали, и
кожа на скулах подергивалась и натягивалась, будто кто-то массировал лицо невидимыми
пальцами. Наконец она легко вздохнула и будто бы даже улыбнулась во сне.
– Вишь? – расплылся Ленька в довольной щербатой ухмылке. – Хорошо обшаюцца,
споро! А ты мешать вздумал. Лучче подмогни-ка мне!
Он опустил на пол баул, ослабил стягивающие горловину тесемки.
– Я нынче ночью по профессии нетоц, – хмыкнув, пояснил он и принялся вынимать из
баула разные предметы и свертки. – Это навроде подмастерья или оруженосца. Чичас
облаченье приготовим и зачнем.
– Я не смог найти л’ам и алэл! – шепотом признался Семен Модестович.
– Че-го? – вылупился на него Ленька. – Хозяин, я бы тут прям так и сел, ежельше б ты
мне алэл вдруг вынул да поло́жил! В русских домах их отродясь не держат.
– И как же быть?
– Условности, – отмахнулся оруженосец. – Лавку двигай ближеме. Миска эмалирована
имецца? Становь туды, я в ей травку запалю. Ишшо нужон платочек беленький. Найдешь?
Семен Модестович заметался по дому – лавка, миска, платочек… При этом он то и дело
заглядывал в закуток, чтобы снова с замиранием сердца убедиться в жутковатой пляске
закрытых глаз матери.
– Ты не пужайся, хозяин, – успокаивал его Ленька. – Шаман чичас узнает, где именно
беда приключилась. Ежельше вред какой в тело попал – это одно дело. Ежельше с ул’вей
трагедия – то это совсем другой коленкор.
– С чем трагедия? – тупо переспросил Семен Модестович, рассматривая в руках
подмастерья нечто, напоминающее фартук.
– Ул’вей – это второе, невидимое тело, оно у каждого имеецца. Как бы… – Он
незатейливо почесал в затылке. – Как бы отражение человека на первом небе. Быват, что с
самим человеком все в полном ажуре, а ул’вей обессилел совсем, занемог, или злые духи на
него напали, помяли. Ну, тут уж и человеку плохо становицца, а отчего-почему – ни один
дохтур тебе не разберет, потому как причина не здесь, а на первом небе. Усек?
Семен Модестович не мог решить, кто из присутствующих его пугает больше – шаман
своим непонятным молчанием или говорливый Ленька обыденностью действий и пояснений.
Сказки так не рассказывают! У актеров областного ТЮЗа и у гадалок на привокзальной
площади была одна общая черта: текст они декламировали напевно, адресно, щедро
приправляя его прочувствованностью и таинственностью интонаций. «В одном темном-
темном лесу» и «Ай, золотой, вижу беду на твоем пути» для Семена Модестовича звучали
практически одинаково. Это даже если не брать в расчет то, что в обоих случаях
произносимый текст был хорошо подготовленной и отрепетированной ролью. Молодой же
подмастерье шамана комментировал мимоходом, бесхитростно смешивая в одну кучу ажур,
коленкор, духов и некое отражение на первом небе. Такое начало сказки не интриговало, а
ошеломляло. Если это актеры, шарлатаны, призванные играть на публику, то гнать их в шею
за недостоверность! Но на актера деловитый Ленька походил меньше всего. Складывалось
впечатление, что он абсолютно серьезно относится к происходящему, что подготовка и
предстоящий ритуал действительно имеют для него смысл, отличный от того, в который
верилось Семену Модестовичу. Так плотник готовит свои инструменты, так рыбак
налаживает снасти, и обоим им глубоко плевать, насколько достоверными выглядят их
действия в глазах наблюдателей, – уж они-то знают, как надо плотничать и рыбачить, а если
публика разочарована – так ничего с этим не поделаешь.
– Ты токма эти вешши руками не трогай, хозяин. Смотреть смотри, а трогать без дела
токма я могу, потому как я нынче нетоц.
Честно говоря, прикасаться к предметам у Дягиля не было ни малейшего желания.
Наверное, в каком-нибудь этнографическом музее пришли бы в восторг при виде бубна или
загадочного фартука, но для него это были всего лишь чужие ветхие, грязные, засаленные
вещи. Да, древние, занятные и по-своему красивые, но трогать их… Незамысловатый
рисунок на бубне практически совпадал с вышивкой на фартуке: солнце и месяц в верхней
части, символические фигурки людей в нижней. В центре – карикатурное изображение то ли
распластанной ящерицы, то ли пляшущего вприсядку человечка: кружок обозначал голову,
овал – живот, руки-палки широко расставлены, ноги-палки согнуты, пальцы растопырены,
черточки-волосы торчат в стороны и вверх.
– Почему у него волосы дыбом стоят? – поинтересовался Семен Модестович, будто это
было самым важным сейчас.
Ленька оглянулся, проследил за взглядом агронома, понял, о чем он спрашивает.
– Это не волосы, это мысли! – с некоторой обидой в голосе ответил он. – Вишь, тут
семь слоев неба, а это – Дог, Первый шаман. Тоись он как бы между простыми шаманами и
небесами. А мысли его как бы пронзають весь мир. Дальше первого неба простые шаманы
обыкновенно не ходють, трудно туды добрацца, да и надобность редко быват, но ежельше
нужда случаецца – просят Дога, чтобы он подмогнул, чтобы сам дальше сходил и разобрался.
– Божество, что ли, такое?
– Да ну какое божество, хозяин? – снисходительно улыбнулся Ленька. – Боги – оне в
верхнем и нижнем мире обитають, а Дог – шаман. Не простой, конечно, а особливый.
Сильный очень. Великий. На седьмое небо ходил, научился жить среди духов. С богами,
кстати сказать, спорил, кой-кому даже пи…лей навалял.
Оттого что час был поздним, да еще из-за усталости, вызванной нервным напряжением,
из-за обсуждения каких-то потусторонних вещей и особенно почему-то из-за покоробившего
матерного слова Семен Модестович как-то вдруг отрешился от реальности происходящего.
Пусть все идет своим чередом, а он вот тут присядет, передохнет немножко…
Шаман меж тем зашевелился, неуловимым движением развязал пояс, скинул поргу на
руки подскочившего «оруженосца». Мгновение спустя Ленька поднес тяжелый халат,
запахивающийся сзади. Сверху-донизу халат был испещрен изображениями ящериц, волков,
оленей, гагар и орлов, рукава перевиты тонкими веревочками с узелками, цепочками, узкими
ленточками с нанизанными кое-где бусинами, камешками и медвежьими когтями. Шаман
протянул руки, как обычно это делают хирурги, когда на них надевают стерильную одежду.
Подмастерье шустро продел его руки в рукава, обернул халат, затянул сзади кожаные
шнурки. Поверх Ленька приладил «фартук», осторожно опустил на голову шамана
металлический обод с закрепленными по кругу перьями, сверкающими висюльками и
соболиным хвостом. Вмиг старец из коренного жителя Крайнего Севера превратился в вождя
или жреца племени индейцев из кино с Гойко Митичем в главной роли.
Задымился пучок травы в эмалированной миске, рядом на лавке возникла деревянная
фигурка гагары с черным пером, тут же Ленька аккуратно разложил ситцевый носовой
платочек, еще раньше принесенный Семеном Модестовичем.
С первым ударом колотушки о бубен реальность дрогнула – словно на миллиметр-
другой сдвинулась невидимая пленка, покрывающая стены, пол и каждый предмет в доме.
В комнате будто бы сделалось темнее, дым все плотнее заполнял пространство, его горький
запах дурманил, ритмичные звуки бубна доносились словно издалека… Контуры
расплывались, вещи меняли свои очертания, углы кривились, потолок вдруг оказался
высоким-высоким, сухой холодный ветер обжег лицо, гигантский нетоц в галифе и ватнике
прошел мимо, нагнулся к гигантской голландке, зачерпнул горсть золы – какую горсть?!
Целую тачку, тракторную тележку, самосвал золы зачерпнула ладонь размером с сельсовет!
– Ей бы самой надобно золу-то взять, – оглушительно пророкотали небеса Ленькиным
голосом, – ну да раз ситуяция критическая, я, надо быть, сам…
Зола с грохотом просыпалась на простыню, поляну, футбольное поле носового платка,
затем чьи-то кривые коричневые пальцы связали углы хитрым узлом. Ленька стащил с
матери одеяло.
«Если нетоц стаскивает одеяло, а шаман завязывает золу в платочек, – пытался
рассуждать Семен Модестович, ощущавший себя крепко выпившим, – то кто же стучит в
бубен?»
Ритм, производимый невесть кем и раздающийся непонятно откуда, ощутимо отдавался
в грудной клетке, в зубах, в висках; ритм, бесконечно ускоряясь, пропитывал все насквозь,
теснился вместе с дымом в каждой щелочке, входил в горло и легкие с каждым вдохом. И уже
когда казалось, что сердце выпрыгнет из груди, загнанное бешеным темпом, рокот смолк,
предметы обрели свои привычные размеры, стены перестали вертеться и изгибаться, и
только виделось по-прежнему будто бы сквозь дымку. «Э-я, э-я, э-я, э-я…» – негромко,
монотонно напевал шаман, прохаживаясь вдоль постели. Держа за узел мешочек,
получившийся из платка с золой, он легонько обстукивал им спящую или, скорее,
находящуюся в беспамятстве мать. Мельчайшая черная пыль, проникая сквозь ситец, оседала
на белой ночной рубашке, на голых плечах, руках и шее матери.
Закончив камлание, шаман, все так же при помощи подмастерья, разоблачился, натянул
через голову поргу, подпоясался и застыл возле двери. Ленька заторопился, уложил одежду и
атрибуты в баул, затем подозвал Семена Модестовича. Развернув платочек,
продемонстрировал твердый шарик размером с грецкий орех, в который превратилась
оставшаяся внутри зола.
– Вишь, хозяин, вот туточки и заключена таперича хворь. Могешь не волноваться,
поправится твоя матушка.
– А что мне с этим делать? – со страхом глядя на шарик, спросил агроном.
– А что хошь! Спрячь или на видно место поставь, на полочку – токма разрушать не
нужно, иначе хворь на свободу вырвется. Ишшо лучче – стаканом накрой, чтобы ненароком
не раздавить. Ну, бывай, хозяин! За оплатой через три дня зайду, как ты уже уверисся, что все
позади.
Оставив пугающий идеально круглый комок золы на лавке, Семен Модестович на
ватных ногах поплелся провожать гостей.
– Да ты уж не отсвечивай, хозяин, – смилостивился Ленька, – мало ли кто по улице
пройдеть…
– Постойте, еще вопрос! – опомнился Дягиль и, стесняясь, уточнил: – А гребень и…
записка – они при вас?
– Это что ишшо? – изумился Ленька.
– Ну, это те вещи, которые я в дупле оставлял. Ценности в гребне, конечно, никакой, но
мне не хотелось бы, чтобы записка попала к кому-нибудь… Понимаете?
– Понимаю, токма мы тех вешшей не трогали, не видали их даже. Надо быть, там, в
дупле, оне и лежать.
– А как же вы… Вы же как-то узнали, что матери требуется… помощь!
– Как узнали – это ты не бери в голову, хозяин. Что в дупло поло́жил, как велено было, –
это ты правильно сделал, токма нам доставать оттудова что-нибудь – без надобности, нам и
так все понятно, без записок. Усек?
Семен Модестович мелко закивал и прикрыл калитку. Ленька плавно двинулся в
темноту, жуткий бессловесный шаман какое-то время постоял напротив дома молодых
Крюковых, внимательно вглядываясь в черноту их окон, будто сквозь мрак, занавески и
стены мог видеть что-то внутри, и вдруг, переломившись в поясе, низко поклонился.

***

Вновь, едва дождавшись медсестру, агроном вскочил в свой «газик» и рванул на холмы.
Конечно, два дня подряд ездить в тайгу, да еще в одном и том же направлении, – это
подозрительно, но куда хуже оставить на месте улику. Ах, какая это была улика! Адрес,
фамилия, название болезни – и все это почерком Семена Модестовича! Ушлый человечек,
найдя такую записку и сопоставив с местом, в которое она положена, без сомнения, обо всем
догадается. А уж как он распорядится имеющимся фактом – можно только предполагать.
Теперь, зная дорогу к дереву, времени он потратил в четыре раза меньше. Все так же
клубился туман, клонились к земле под сырой тяжестью воздуха могучие еловые лапищи,
дышали влагой сугробы. Семен Модестович не был охотником, но человеком был
осторожным, особенно когда дело касалось собственного благополучия, поэтому, радуясь и с
облегчением вздыхая, когда гребень с запиской обнаружились на месте и переместились в
карман, он все же обратил внимание на странность: вокруг дерева были следы только его
снегоступов. Вот вчерашние, с оплывшими, подтаявшими краями – петляющая дорожка
сюда, более прямая – отсюда. Вот под небольшим углом к вчерашним – следы сегодняшние.
А больше никаких. Ночью он, конечно же, не поверил Леньке: догадаться, вернее,
предугадать и вообще представить, что атеист и без пяти минут член партии Дягиль
пригласит домой шамана, невозможно, а значит, возле дупла кто-то побывал. Этот кто-то
прочел адрес и положил записку обратно, как будто и не трогал – для пущей загадочности,
для того, чтобы произвести еще большее впечатление, реши автор записки проверить дупло.
Но снег! Глубокий, рыхлый, мокрый снег обмануть нельзя! Как же этот кто-то попал к
дереву?!
Поежившись, Семен Модестович поспешил покинуть тайгу.
Мать шла на поправку так явно, что докторишка только головой восхищенно покачивал
да руками разводил. Сам Семен Модестович к переменам в состоянии относился
настороженно, без излишних восторгов. Он вполне допускал, что дым от горящих трав, или
странная процедура с золой и постукиванием (точечный массаж?), или и то, и другое вместе
могли обладать временным обезболивающим эффектом. Раньше тоже случались дни, когда
матери становилось легче – от нового лекарства или просто от весеннего солнышка,
заглянувшего в окно. Но разница между ремиссией и выздоровлением все же велика.
Тем не менее на третий день агроном колхоза «Светлый путь» Дягиль съездил в
райцентр: по официальной версии – для того, чтобы договориться о поставке удобрений, а на
самом деле – в сберкассу. Он долго и мучительно вычислял, какую сумму ему снять с
книжки, в итоге решил, что трехсот рублей будет более чем достаточно. Триста рублей – это
даже для московского профессора о-го-го! Правда, по дороге, буквально на выезде из города,
он заглянул в универсам возле пожарной части, где приобрел торт «Полет» и легкое марочное
вино, которое нравилось маме, еще когда они жили в Томске. Быть может, не самые полезные
продукты, учитывая ее состояние, но уж очень хотелось порадовать ее, устроить пусть
небольшой, но праздник. Слишком долгой и трудной выдалась эта зима. Также в киоске
Семен Модестович прикупил апрельский «Огонек» с луноходом на обложке – из всей прессы
мама предпочитала именно этот журнал. Итого, после незапланированных трат, у него все
еще оставалось больше двухсот восьмидесяти рублей.
К его возвращению мать уже не лежала, а сидела, подложив под худую спину сразу три
подушки. Медсестру она отпустила пораньше: «У бедной девочки из-за меня совсем никакой
личной жизни! Я прогнала ее к парикмахеру!» Она с энтузиазмом взялась за журнал, после
легкого ужина с удовольствием съела кусочек торта, правда, от вина отказалась – дескать,
потерплю, пока совсем не поправлюсь. Ее щеки перестали напоминать тонкий измятый
пергамент, порозовели; исчезли тени под глазами. К ней вернулась способность шутить и
делать сыну замечания – отличный показатель! Она настаивала на том, что следует
отблагодарить фельдшера Осипова – пусть и не помог, но откликнулся сразу, поспешил на
помощь, оставив все дела! – и не переставала нахваливать местного докторишку, который
наконец-то подобрал такое чудодейственное сочетание лекарств, от которого она готова хоть
в пляс, хоть по Луне верхом на луноходе! Еще мама, чего уже давно с ней не случалось,
принялась планировать свою поездку в Томск: «Не век же мне тут куковать! Это у тебя
работа по распределению, любимый питомник и угрюмые друзья в должности инспекторов
леснадзора, а я пенсионерка вольная, отчасти легкомысленная и охочая до разгульной
жизни!» Семен Модестович хохотал, потому что эпитет «легкомысленная» при всем желании
не мог применить по отношению к своей матери, ушедшей на пенсию прямиком с поста
директора томской школы, а уж про разгульную жизнь и говорить нечего.
Потихонечку от сердца отлегло: возвращались прежние времена – с умными
разговорами на тему прочитанных книг, с тонкими замечаниями относительно передовиц в
газетах, с уютным семейным молчанием за чашкой вечернего чая, молчанием, о
необходимости которого могут знать только самые близкие, по-настоящему любящие люди.
Это не та тишина, которая придавливает тебя запахом лекарств, заставляет передвигаться на
цыпочках и прислушиваться к неровному дыханию в закутке за занавеской, это другое, это
такая тишина, которая равна полнейшему умиротворению.
Налив себе второй бокал вина, Семен Модестович размышлял о том, что, вероятно,
мать права – докторишка, не вызывавший в агрономе ничего, кроме презрения, в конце
концов методом проб и ошибок, случайно или интуитивно мог нащупать удачную
комбинацию медикаментов. Он долго и, без сомнения, очень упорно сражался с болезнью, он
так добросовестно пытался вытащить мать, поставить ее на ноги, что его старания рано или
поздно должны были дать плоды. То, что улучшение наступило сразу после посещения
шамана, – это, разумеется, совпадение. Если бы еще мать, так надеявшаяся на дурацкий
ритуал, находилась в тот момент в сознании, Семен Модестович мог бы поверить в
волшебную силу самовнушения. Но мать спала, и он оказался единственным, для кого в
итоге было разыграно представление. Что же, ночным гостям удалось его смутить и
произвести некоторое впечатление. Конечно же, их труды достойны вознаграждения, но…
Двести восемьдесят рублей?! Да он с ума рехнулся, как выражаются деревенские жители.
Сто пятьдесят – отличная цифра. В самом деле отличная! Если разобраться – месячная
зарплата тракториста или матроса, без премиальных и надбавок, но все же. Пусть даже они
эту сумму поделят на двоих – плохо ли за час-то работы? Ладно, если Ленька станет
ломаться, он накинет им червонец-другой. Не спорить же с человеком? А то вдруг решит
отомстить – разнесет по селу сплетни? Разумеется, ему никто не поверит, однако лишние
разговоры ни к чему.
Дочитав «Огонек» до последней страницы, мать сняла очки и заявила, что она,
пожалуй, утомилась. На завтра она запланировала совершить марш-бросок до голландки и
обратно, а для этого следовало выспаться, набраться сил. Семен Модестович взбил ей
подушку, подоткнул одеяло, поцеловал и, пожелав спокойной ночи, подсел поближе к окну,
чтобы не пропустить момент появления Леньки: ему не очень-то хотелось, чтобы мать была
разбужена стуком и стала задавать вопросы.
Подмастерье все не шел и не шел, и Семен Модестович уже начал злиться, поскольку
час был поздний, вино подействовало расслабляюще, и глаза натуральным образом
слипались. «Шиш тебе с маслом, а не сто пятьдесят рублей!» – сердито бурчал он, не рискуя
пересесть от окна к голландке, чтобы покурить. Если как следует подумать, то и сто рублей –
деньги просто громадные! На что им, аборигенам, тратить-то? А водки на сотню получится
изрядное количество, весьма изрядное.
Как и в прошлый раз, ночной гость возник внезапно: вроде не было, не было, и вдруг  –
вот он, в двух шагах от палисадника! Махнув рукой – мол, вижу! – Семен Модестович
потихоньку пересек комнату, обулся и вышел наружу. Холодный ветер трепал волосы, глухо
лаял соседский Джек, сплошная туча делала темное небо совсем низким, а пространство –
окончательно и бесповоротно замкнутым.
– Доброй ночи, хозяин! – поздоровался вежливый Ленька, шмыгая носом. – Ух, и
погодка! Как здоровьице матушки?
– Спасибо, все хорошо, – сухо ответил Дягиль, вытаскивая деньги из заднего кармана
брюк – он предусмотрительно разложил в разные карманы основную сумму и возможную
добавочную. – Вот, получите.
На протянутую Ленькину ладонь одна за одной легли четыре хрустящие банкноты по
двадцать пять рублей.
– Опаньки-и! – восторженно протянул парень, и Семен Модестович с досадой понял,
что здорово переплатил. – Сто рублев! Тоись вон оно как… – Ленька задумчиво почесал
затылок, ведя какие-то нехитрые подсчеты, причмокнул пухлыми губами. – Тоись, имея на
сберкнижке пять тыщ с гаком, жизть своей матушки ты оцениваешь в сто рублев. Ага…
Агроном вздрогнул – оруженосец шамана никак не мог, не должен был знать о сумме,
которую удалось скопить за годы работы в Томске и здесь, во Вьюшке. Семен Модестович
сомневался, что даже мать знает точную цифру, поскольку денежные вопросы в их семье не
считались достойными обсуждения.
– Пять тыщ с гаком – это новая «Волга»… как ее?.. ГАЗ двадцать четыре! – продолжал
рассуждать Ленька. – Это, канешна, большой вопрос, что важнее, тут я тебя, хозяин, обратно
всенепременно понимаю.
– Вы что, любезный?! – пришел в себя Семен Модестович и не на шутку взъярился. –
Вы у меня пять тысяч вымогаете?!
– Не-е, хозяин! – улыбнулся Ленька. – Мы никогда не вымогаем. Как можно? Мы, надо
быть, с благодарствием принимаем любую плату, в котору нашу работу оценют. Токма и
результат, могет стать, изменицца сообразно.
– Ты мне угрожаешь, что ли? Пугаешь? – сдвинув брови, шагнул к пареньку агроном.
– Не-не-не! – попятился Ленька, по-прежнему улыбаясь.
– Ну и иди к черту!
– Как скажешь, хозяин! Как скажешь…

Глава 2

Без чего-то десять, как раз когда участковый оперуполномоченный Денисов


направлялся на работу, в колхозной конторе аккурат напротив милицейского кабинета
распахнулось настежь окно, в окне показался взъерошенный председатель колхоза «Светлый
Клин». Строго попросив старика и старуху Агафоновых, занятых привычной утренней
перебранкой, сдвинуться левее, Семен Семенович энергичными жестами привлек внимание
Федора Кузьмича. Ежели судить по жестам, то Денисова звали к телефону, а ежели по
взъерошенности председателя – то дело, по которому звали, образовалось нехорошее.
Поразмыслив над этим секундочку, участковый вздохнул. Центр села, еще недавно гудевший
под ногами от монолитной твердости, нынче напоминал шоколадное мороженое, полчаса
простоявшее в вазочке вне холодильника: остроугольными холмиками вздымались самые
неподатливые ледяные комья, а вокруг – жижа. Уж и опилками ее засыпали, и щебенкой, и
доски крест-накрест клали, но стоило пройти паре тяжелых тракторов – и не видать ни
досок, ни щебня.
Оскальзываясь и рискуя оставить сапоги в хлюпающей грязи, участковый кое-как
перебрался на другую сторону, остановился возле окна и, бровями поздоровавшись с
конторскими, протянул руку внутрь. Кто-то услужливо вложил в его ладонь трубку на
длинном шнуре.
– У аппарата! – пробасил Денисов, заранее недовольно сопя.
– Здравия желаю, Федор Кузьмич! Гаврилов беспокоит! – раздался в трубке бодрый
голос вьюшкинского участкового. – В кабинет к тебе не дозвонился, пришлось колхоз
побеспокоить.
– И тебе не хворать, друг ты мой сердечный! – пробурчал в ответ Денисов. – Чем
огорошишь с утра пораньше?
– А может, и не огорошу, – откликнулся Гаврилов. – Вдруг ты наперед мне все
расскажешь?
– Ну?
– Скажи-ка мне, Федор Кузьмич, не ведет ли кто у вас в селе масштабного
строительства? Не завозились ли вчера-сегодня материалы? Или, может, отгружался кто-
нибудь на вашей пристани?
Денисов чуть-чуть подумал, потом участливо спросил:
– Много свистнули?
– Порядочно, – неохотно признал Гаврилов. – Полторы тонны кирпича, двадцать кубов
строевого леса, ну и так, по мелочи…
Денисов еще немного подумал.
– Пилорама с утра молчит.
– Уже хорошо, – согласился участковый из соседней деревни. – Про остальное
узнаешь?
– Узнаю. Отзвоню.
Участок лейтенанта Гаврилова включал в себя два населенных пункта, отстоящих друг
от друга всего лишь на три километра, что по сибирским меркам и за расстояние-то не
считается. В одном из них, деревеньке Кедровке, участковый жил, в другом – собственно, во
Вьюшке, – располагалось служебное помещение милицейского инспектора. Логичным было
предположить, что Гаврилов, прежде чем звонить Денисову, успел и на стройке побывать,
откуда украдены материалы, и проехаться по окрестностям, и опросить возможных
свидетелей. Хоть и был он едва ли не вдвое младше Денисова, а дело свое знал, и раз уж
обратился с подобными вопросами – стало быть, не нашел на вверенной территории никаких
следов и ниточек.
Федор Кузьмич был уверен, что выводы его коллега сделал примерно те же, что и он
сам. Двадцать кубометров строевого леса – это не кошелек, в карман не положишь. Чем
занимался сторож – напился ли ночью, или сбежал к жене под теплый бочок, – это пусть
Гаврилов разбирается, но украсть такое количество бревен – только треть дела, их нужно еще
где-то спрятать или куда-то переправить. Где проще всего спрятать? Там, где стройматериалы
ни у кого не вызовут удивления. Например, там, где возводится что-то монументальное, где
день-деньской фырчат моторы, крутятся цепкие руки кранов, регулярно подвозятся и
разгружаются тонны кирпича, шифера, листового железа, досок и прочего. Где ушлый
прораб втихаря купит за полцены дефицитный материал. Однако в Светлом Клине этой
весной не столько строились, сколько подновляли. Не брать же в расчет Баевых, которые над
летней верандой всем семейством трудятся? Или Галагуру, который решил перенести баню
от реки поближе к дому, а заодно и полы в ней перестелить?
Про пилораму Федор Кузьмич тоже не просто так вспомнил: пустить строевой лес как
пиловочник – это, конечно, кощунство, зато поди потом докажи происхождение досок. Только
делать это нужно было быстро, пока никто не хватился, но пилорама с утра молчала.
Оставался вариант с переправкой ворованного леса куда-нибудь подальше. А сделать
это можно двумя путями. По суше – рискованно, поскольку дороги развезло, тяжело
груженная машина пойдет медленно, да еще и, чего доброго, завязнет в какой-нибудь
заболоченной низинке. Опять же, достать лесовоз с прицепом-роспуском для длинномерных
грузов – не так-то просто. Одно дело – воспользоваться своим, колхозным транспортом,
доставить груз, к примеру, в соседнюю деревню и вернуть машину на место, другое дело –
отправить лесовоз в дальнюю дорогу с липовой накладной или и вовсе без
сопроводительных документов. Сомнительно.
Оставалась река.
Неделю назад, в час, когда все голубое густеет до фиолетового, а прочие цвета – до
черноты, далеко за домами раздался такой могучий треск, какой случается каждой весной и
тем не менее всякий раз вызывает дрожь. Это лопнула зимняя речная броня, и зашипело,
задышало, забурлило, заклокотало освобожденно, и поутру глаз, привыкший за полгода к
неподвижности на задах Светлого Клина, за огородами, вдруг с удивлением обнаружил
движение – тронулся лед! Поначалу его было много, льдины сталкивались, становились
торчком, звенели от напряжения, переворачивались, ломались напополам, со скрежетом
протискивались, пихались и взрывались от чудовищного напора. За три дня поток их успел
значительно уменьшиться, река же, наоборот, увеличилась в размерах, разлилась привольно –
ну, море и море! Еще через три дня и вода немного спала, и проплывающие в сторону
Северного Ледовитого обломки зимнего панциря можно стало пересчитать по пальцам. До
официального начала навигации нужно было еще потерпеть, но находились смельчаки,
готовые с риском лавировать в опасной воде на катерах и буксирах. Вот они-то и могли
подрядиться перевезти несколько тонн груза.
– Федор Кузьмич! – прервал размышления Денисова председатель. – Ты, конечно, стой,
сколь тебе требуется, но, как соберешься опять ходить, трубку оставь, будь любезен! Я уж по
твоему виду догадываюсь, что ты не просто ходить – бежать навострился. Отдай, а?
Денисов с удивлением обнаружил телефонную трубку на длинном шнуре в своей руке.
Видимо, поговорив с Гавриловым, настолько крепко задумался, что так бы и забыл про нее,
если бы не напомнили. Протягивая ее обратно в окно, он угрюмо уточнил:
– Семен Семеныч, на пристани у тебя дежурит кто-нить?
– А чего дежурить, когда навигации нет? – пожал плечами председатель. – Думаешь,
там, что ли, лес переправляли?
– Ты покамест того… не распространяйся! – Денисов понизил голос до шепота. –
Хочется верить, что тут без наших обошлось. А ежели и поучаствовал кто-то в энтой
авантюре, так незачем ему раньше времени предупрежденным быть. В свете энтого мне нет
резону на пристани рисоваться. Ты, будь другом, пошли пацаненка какого-нить поглазастее с
поручением – дескать, уровень воды надобно проверить или ишшо какую ерунду. Только сам
пошли, не от моего имени. А заодно пущай посмотрит, нет ли следов недавней погрузки.
Договорились? Мне тут по адресочку сбегать нужно, так я через час в кабинет вернусь.
Управишься?
Участковый не спеша пошел по деревне в направлении, противоположном тому, в
котором двигался раньше – пускай все думают, что он, как всегда, послушав «Пионерскую
зорьку», совершает ежедневный обход. Если Мишка-гармонист дома и если он во вменяемом
состоянии, то в деле могла появиться зацепка. В случайных, залетных гастролеров,
навестивших Вьюшку посреди ночи, Денисову не верилось – слишком много всего было
задействовано. Тут нужна предварительная подготовка и слаженные действия нескольких
человек. Знать, где материалы лежат, – это раз. Сторожа напоить или как-то еще
нейтрализовать – это два. Краном-погрузчиком воспользоваться – это три. Лесовоз
организовать – четыре. Одному провернуть не под силу. Это если даже не брать в расчет
команду речного буксира, который то ли был, то ли не был.
После смерти матери Мишка искренне старался содержать дом в чистоте и порядке, но
получалось у него, мягко говоря, неважно. Да и вообще – вроде никаких старых вещей не
выбросил, никаких новых не приобрел, все оставил, как было при матери, а зайдешь в
комнату – и сразу ясно, что попал в жилище холостяка. Казалось, дом растерян
исчезновением хозяйки не меньше, чем сам обитатель. Женою Мишка пока не обзавелся,
наслаждался, так сказать, свободой, хотя разгульных вечеринок и попоек в своем доме
никогда не допускал. Иногда мнилось, что веселее человека в Светлом Клине не сыскать:
именины, свадьбы, проводы в армию – он тут как тут со своей гармонью, попросишь – будет
играть плясовую, пока гости от усталости не попадают; концерт в клубе к празднику
готовят – Мишка в обязательной программе; летнею порой гуляет молодежь до самых
соловьев – гитары в первую очередь сдаются, а гармонист держится, пока девчата все
известные песни не споют. Да только помнил Денисов, что пять лет назад было у Мишки
совсем другое прозвище. Тогда, отслужив в армии, окончив летное училище, приезжал он на
побывку в такой форме, что закачаешься, и по селу ходил с видом серьезным и
многозначительным. Федор Кузьмич лично читал статью в областной газете, где черным по
белому было пропечатано, что таких летчиков – искать и не найти, настоящий ас! Уж чего
только не прочили Михаилу Колобокову – и испытатели его к себе звали, и отряд
космонавтов вроде ждал! Но закончилось все переломом ноги в банальной ситуации, с
самолетами никак не связанной, – поскользнулся зимой на ступеньках казармы. Кость
срасталась медленно и мучительно, дважды за полгода делали повторные операции, и все же
легкая хромота так и осталась. Из армии его, разумеется, комиссовали. Нет, не было ни
тяжелых запоев, ни причитаний – дескать, дня без неба прожить не могу! Он принял
изменения в своей судьбе, как и подобает: мужественно, немножко философски и – напоказ –
с юмором. Вот тогда-то он и перестал быть Мишкой-летчиком, став Мишкой-гармонистом.
Нынче он предстал перед Денисовым в слегка разобранном состоянии.
– Погоди, дядь Федь, я хоть умоюсь! – стыдливо отводя красные глаза, попросил он и в
одних трусах и майке выбежал на двор, к ведерному рукомойнику.
Участковый подсел к столу, покрытому клетчатой изрезанной клеенкой со
свернувшимися в трубочку углами, осмотрел комнату. Одеяло на топчане выглядело так,
будто Мишка не укрывался, а всю ночь жестоко с ним боролся. На спинке стула с протертым
почти до поролона сиденьем – вельветовая куртка и рубаха, брюки комом валялись на полу.
Возле порога – ящик с плотницким инструментом. На серванте – паспорт, копеечная мелочь,
разные бумажки, среди которых – билетик с рейсового автобуса. На подоконнике – початая,
вернее, уполовиненная бутылка коньяка.
Вернулся Мишка; теперь он прятал глаза, делая вид, что досконально, насухо вытирает
лицо полотенцем.
– Ты вот что, Михаил… – Денисов помолчал раздумчиво, затем причмокнул губами. –
Ты опохмелись. Я отвернусь.
– Вот еще! – осерчал гармонист. – Я в норме.
Участковый внимательно на него посмотрел, затем медленно кивнул, соглашаясь.
– Стало быть, вчера вернулся? – без какой-либо последовательности задал он вопрос.
Михаил, подобрав брюки, скрылся за печкой.
– Ну да, – ответил он оттуда, – вторым рейсом и прикатил.
– Хорошо продвинулись-то?
Мишка, ничем не занятый в родном колхозе по причине распутицы и разлива реки, две
недели назад подрядился шабашить на вьюшкинском строительстве. Парнем он был
рукастым, отец еще в юности научил его плотничать и класть печи.
– Да неплохо продвинулись. До Дня Победы, конечно, не закончить, но к лету уже
внутренней отделкой можно будет заняться. Чаю хочешь, дядь Федь?
– Чаю? Не откажусь. А что ж так рано уехал оттудова, раз работы ишшо так много, что
и до праздника не переделать?
Мишка загремел посудой, затем показался из-за печки, поставил на стол заварочный
чайник и чашки.
– Подустал малость, – признался он. – Я свою часть на одном объекте закончил, а на
другой переходить не стал. Ежели на Первомай отдохну как следует, может, и вернусь еще.
Варенья нет, только сахар. Будешь?
– Можно и сахар. Ты мне вот что скажи: как там обстановка-то? Не шибко шалят
строители? Ссоры, драки?
– Да спокойно, – пожал плечами бывший летчик. – Там хоть и разный народец
собрался, а особо-то не забалуешь – Гаврилов по пять раз в день инспектирует, это не считая
всяких прорабов-бригадиров.
– Ну, днем-то понятно, а ночью что? Чем добрая сотня молодых свободных мужиков
ночами занимается? Кто их контролирует?
– Я так понимаю, дядь Федь, – улыбнулся Михаил, – ты за Катюху с Колькой
переживаешь. Могу сказать только то, что при мне никаких стычек приезжих с деревенскими
не случалось. Кино в клуб привозили, на танцы я два раза заходил, но, честно скажу, за день
так устанешь, что ни до чего дела нету. Ну, книжку почитать еще можно, поболтать с
мужиками – и на боковую. Так что ты не беспокойся, дядь Федь.
– Пьянствуют много?
– Не-е, это себе дороже выходит, потому что бригадиры в нетрезвом виде до работы не
допускают, за опоздание или невыход по причине похмелья – штрафы серьезные. Я так
считаю: приехал деньги зарабатывать – работай, не расслабляйся, а отдыхать будешь, когда
дело закончишь. Верно?
– Эх, Мишка, верно-то оно верно, кабы все так считали, как ты, – сокрушенно покачал
головой пожилой милиционер. – Но тут тогда другой вопрос встает: куда ж ты деньги-то дел,
ежели не пропил?
Бывший летчик вздрогнул так, что пролил на клеенку кипяток из чайника, снятого с
электроплитки. Подержав чайник на весу и так и не наполнив чашки, он отставил его в
сторонку, сел напротив Федора Кузьмича, положил руки на колени, как прилежный ученик
перед учителем, задумчиво посмотрел куда-то в угол, затем спросил:
– А как ты про деньги узнал?
– Стал бы ты часы свои закладывать…
– Ну а про это-то откуда?! – вскричал несчастный Мишка.
– Откуда, откуда… – сердито передразнил его Денисов. – Ты за дурака-то меня не
держи, я все ж таки оперуполномоченный с больши-им стажем работы! Я тебя, Мишка,
почитай, ни разу после летного училища без твоих «Штурманских» не видел. Перед баней ты
их, может, и снимаешь, а перед сном – навряд. Ну, допустим, снял. Ни возле топчана, ни на
столе, ни на серванте их не видать, зато торчит в паспорте краешек квитанции из
комиссионного магазина, который у нас один, да и тот в райцентре. Ты вчера почему вторым
рейсом в Светлый Клин приехал? Да потому, что первым рейсом прямиком из Вьюшки ездил
в райцентр, я так думаю. Идем дальше. Есть свидетели, которые лицезрели тебя днем: в
одной руке – ящик с инструментами, в другой – сетчатая авоська с двумя бутылками
азербайджанского вина «Агдам» и тремя бутылками коньяка «Юбилейный» из солнечной
Армении. Ну а что такого? Человек две недели вкалывал на стройке, заработал деньгу, имеет
право проставиться перед друзьями-односельчанами… Я пока нигде не напутал? Дальше мне
видится следующее: почему-то вышло так, что проставиться тебе оказалось не на что.
Вернуться в родное село без денег – стыдно. Ну, может, пообещал уже… кому там?.. Зойке,
Витьке и Анюте, пообещал, что угостишь их, когда закончишь шабашить. Вы же вчера у
Зойки распивали, вчетвером? Ну, вот. Пропить во Вьюшке заработанное ты не мог – сам
сказал, что с энтим там строго. Ежели б обчистили тебя – ты бы наверняка к Гаврилову
обратился и уж точно не расписывал мне, какие на стройке замечательные мужики
собрались. Остается что? Потерял зарплату? Проиграл? Задолжал кому-то? И вот чтобы
скрыть энтот факт, ты утречком, не заезжая домой, помчался в комиссионку, сдал туда самое
ценное, что было с собой, купил дорогой алкоголь и со счастливым и гордым лицом честного
труженика вернулся сюда. Ну что? Будем квитанцию проверять?
– Не будем! – угрюмо отозвался Мишка. – Я их обязательно обратно выкуплю, дядь
Федь!
– Знаю, – согласился Денисов. – Такими часами не бросаются. Их ведь в магазине не
купишь, их ведь, ежели не ошибаюсь, только выпускникам летных училищ дарят? А еще,
ежели обратно не ошибаюсь, в таких же «Штурманских» или почти в таких Гагарин был,
когда на нашу Землю-матушку с орбиты глядел.
Мишка мелко-мелко заморгал, провел ладонью по бледному лицу.
– Не позорь меня, дядь Федь, самому тошно. – С трудом, в три приема вдохнул, резко
выдохнул, выговорил, сжав зубы: – Все ты правильно сказал: не мог я пустым вернуться,
когда меня друзья богачом ждали. Стыдно. Главное, на сберкнижке-то деньги есть, но она
тут, дома была… А часы я выкуплю. Я в комиссионном договорился, что они три дня их «под
прилавком» подержат, не будут на продажу выставлять. Съезжу, сниму деньги с книжки,
выкуплю…
– Энто все понятно, Мишань, – ласково проговорил Денисов. – Я другого понять не
могу: как же так случилось, что, отработав две недели на стройке, ты не только деньгой не
разжился, но ишшо и с книжки своей должен снять то, что заработал раньше? Энто что такое
получается?
– Это получается – дурость моя.
– Дурость! – всплеснул руками Федор Кузьмич. – Энто как же? Потому что ежели ты
там себе зазнобу нашел, да головы лишился, да подарок ей дорогущий купил, а она, скажем,
замужней оказалась, – энто одна дурость. А вот ежели тебя втянули в какую-нить
махинацию, вложил ты деньги в рискованное предприятие, скажем, зафрахтовал буксир до
начала навигации…
– Да какой буксир, дядь Федь? – с досадой отмахнулся Мишка. – В карты я проигрался,
в карты! Доволен?
– В карты? – опешил участковый, будто не сам несколько минут назад предположил
возможный проигрыш. – Ты же не азартный совсем!
– Не азартный, – с тоской подтвердил гармонист. – У меня другой азарт был, дядь Федь.
В училище из всех наук я больше к математике был способный. А тут такое дело… Я в одном
бараке с шабашниками жил. После работы – я уж тебе говорил – возьму книжку, валяюсь на
койке, а они по соседству картишками балуются. Особо-то я не приглядывался, но слышно
же, когда кто-то крупно выигрывает. И вот замечаю – есть среди них один везунчик, в какую
игру ни зарядятся – он везде первый! Даже если кон-другой проиграет, в конце все равно в
плюсе оказывается, и чаще – в очень даже большом плюсе. Заинтересовался я, думаю: тут
наверняка какая-то система есть! Стал издаля посматривать – ничего не понял. А тут и он
мой интерес просек. Что ж ты, говорит, мы тут зрителя не приглашали! Ежельше, говорит, на
шулерстве меня споймать хочешь, так это дохлый номер, а коли следить за картой взялся, так
садись, ставь рублики да играй, мож, научишься, говорит, пока я добрый!
– На слабо тебя взял, короче говоря!
– Ну, это как сказать, дядь Федь. По теории вероятности, не может одному человеку
всегда везти, а другим – никогда. Думаю, если парень не шулер, то секрет – в его мастерстве,
а мастерство в игре – это умение думать, просчитывать варианты, помнить вышедшую карту
и так далее. Нешто, думаю, я со своим образованием, со склонностью к математическому
анализу не осилю человека, который семь классов навряд окончил?!
– И, стало быть, не осилил, – с грустью покивал Денисов.
– Не осилил, дядь Федь! Такого монстра никому не осилить, я таких и не видывал
никогда. Он будто бы все карты насквозь знал, не только те, что на руках, а и те, что в
колоде – какая сверху, какая в середке, какая последняя лежит. Будто рентгеном просвечивал!
Я, дядь Федь, из-за него взаправду в фарт поверил, потому что везение у него не только в
картах – он любой спор выигрывал. Вот было один раз, – оживился Мишка, свернув с
собственной оплошности на другую, более легкую тему, – заспорили Витек из Ивантеевки и
Аркаша Манучаров откуда-то с Кавказа, с кем из них после кино леспромхозовская учетчица
Глаша гулять пойдет. Ленька просто мимо проходил – обломись, говорит, ребяты, Глафиру
нынче до дома Валерка провожать будет.
– И что? – заинтересовался Денисов. – Проводил Валерка учетчицу?
– А то! – усмехнулся Мишка. – А самое чудное знаешь что? Что Витек с Аркашей возле
Глаши три дня увивались, а Валерка до того вечера с ней вообще знаком не был!
– Так, может, подговорил их Ленька, чтобы познакомились да ради смеха позволили ему
пари выиграть?
– Не-е, дядь Федь! Я уж к тому времени внимательно за ним наблюдал. Ничего такого
не было, ни шулерства, ни договоров. Просто фартовый он, этот Ленька.
– Фартовый… – задумчиво повторил за Мишкой Денисов, поднялся с места, прошелся
по комнате. – А чей он будет, откель такой?
– Да из соседнего района! Загаринский вроде, но это я точно не вспомню.
Денисов еще походил туда-сюда, округлив рот и собрав на лбу складки, потом
поправил, сам того не заметив, рубашку на спинке стула, развернулся лицом к хозяину.
– Вот ведь как выходит, Мишань: я сюда пришел про воровство узнать, а ты мне,
похоже, профессионального картежника удружил.
– Какое воровство? – встрепенулся гармонист. – Впервые слышу. Вроде при мне ничего
такого не было!
– А ты и не мог покамест слышать. Ты вот вчера уехал из Вьюшки, а нынче ночью со
стройплощадки кирпича и бревен умыкнули вагон и маленькую тележку. У тебя-то алиби
стопроцентное – ты в энто время в Зойкиной горнице коньяк за двенадцать рублей двадцать
копеек употреблял. Но я, скажу честно, надеялся, что ты мне хоть чем-нить поможешь. Вдруг
обсуждали при тебе что-то, вдруг отрывочек беседы интересной застал, вдруг кто-нить
подозрительный среди шабашников шастал?
– Что-то ты меня огорошил, дядь Федь… От какого сруба-то хоть украли?
– Таких подробностей у меня нет. А энто может иметь значение?
– Кто его знает? – Мишка почесал в затылке. – На каждой площадке своя бригада
работает, с некоторыми я и не пересекался ни разу. Я сейчас начну себе голову ломать,
вспоминать, что да как, а кража, может, совсем на другом конце деревни случилась.
– Ну, голову ломать точно не след! – улыбнулся участковый. – Вспомнишь что-то
дельное – приходи. Мне, наверное, придется во Вьюшку съездить, сориентироваться на
месте… Ладно, Мишань, чаю я у тебя в другой раз выпью, а сейчас пойду.

***

Гаврилов, увидев в коридорчике старшего товарища, взметнул брови так высоко, что
Денисову почудилось, будто фуражка участкового инспектора сама собой поползла на
затылок.
– Здра-авия жела-аю… – озадаченно поприветствовал он Федора Кузьмича.
– Ты, друг мой сердечный, сердитым глазом не зыркай и подозрительно на меня не
косись тоже! Дело твое я присваивать не намерен, а что я тут внезапно оказался – так энто по
другому поводу. Да и повод так себе – я, можно сказать, придумал себе причину, чтобы во
Вьюшку съездить, дочку повидать. Ты же понимаешь, ежели часто в гости заезжать – так
энто только зятю глаза мозолить, – со смехом объяснял Денисов, входя следом за Гавриловым
в кабинет. – Долго ли он назойливого тестя терпеть будет? А так – весьма уважительная
отговорка. Я бы и к тебе не зашел, да уж по пути получилось. А раз получилось, то вот тебе
информация: с причала Светлого Клина никто с прошлого года не отгружался. Побеседовал я
и с возможным свидетелем, который тут у вас подрабатывал. То есть свидетелем вывоза
материалов он не мог быть по той причине, что энтой ночью отмечал свое возвращение с
друзьями. Но я надеялся, что он застал момент организации и подготовки кражи. Увы, тут
тоже пусто.
В кабинете было пыльно и солнечно, мебель почти вся такая же, насквозь казенная, но
главным отличием от служебного помещения, в котором размещался Денисов, было наличие
свисающих отовсюду липких лент с насмерть приклеившимися к ним мухами. То ли
насекомые во Вьюшке оживали после зимы уже в апреле, то ли ленты остались с прошлого
лета. Гаврилов расположился за столом, снял фуражку, покатал в ладонях карандаш.
– Да ты присаживайся, Федор Кузьмич! – спохватился он. – Что ты передо мною грудь
выпячиваешь, словно рапортуешь? За информацию спасибо. С Колобоковым твоим – а ведь
ты его имеешь в виду? – я и сам пообщаться хотел, да сегодня не до него было, слишком
много народу опросить пришлось. Так что и тут ты мне помог, облегчил задачу. Ладно, буду
копать дальше. Чую, придется следователя из района вызывать, потому как собственными
силами могу и не справиться.
– Никаких зацепок?
– Вот веришь? Никаких! Все спали, никто ничего не видел, не слышал, с девками у
околицы не целовался, по нужде среди ночи на двор не выходил. Деревенские все на месте,
никто не исчез, не засобирался срочненько. Сегодня утром один только Тихон Городецкий и
уехал, но он еще за неделю всем на уши присел – дескать, в Москву собираюсь, у
племянника Антохи день рождения, пять лет пацану исполняется, а я его, дескать, еще ни
разу не видел! Надоел хуже горькой редьки!.. Строители вроде тоже в полном комплекте.
– Это, кстати, хорошо, что в полном. Мне бы, друг мой ситный, пообщаться с
некоторыми… Да погоди ты возражать! Я тебе ишшо раз говорю, что на чужой каравай рот
не разеваю, хоть ты сам признался, что один не управишься.
– Ты, Федор Кузьмич, чужих слов мне не приписывай! – возмутился молодой
инспектор, откладывая карандаш. – Что ты из меня собственника и карьериста делаешь?
У меня и в мыслях не было жадничать да с тобой соревноваться, кто больше дел раскроет.
А возразить я действительно хотел, потому как прораб Аникеев меня натурально убьет, если
я сегодня еще раз его рабочих отвлеку! Я и так, почитай, полдня с ними валандался, воров
так и не нашел, материалы пропавшие – тоже, а работа стоит! Ты меня спроси – может, я
вместо них на твой вопрос отвечу.
– Мне с ними поговорить по другому поводу надобно. Есть подозрение, что кое-кто
организовал у тебя под носом игровой притон. А тебе до притона ли сейчас? К тому же
пострадал человек с моего участка, так что справки навести имею полное право, и никуда
твой Аникеев не денется!
– Насчет притона – это точно? – напрягся участковый инспектор. – Мне никаких таких
сигналов не поступало!
– Думается мне, что не станет Мишка врать. Ежели подтвердится – вместе покумекаем,
что с энтим делать. А нет – так и не нужно тебе отвлекаться. Согласен?
Гаврилов посмотрел на часы, досадливо скривился:
– Незадача, Федор Кузьмич! Через десять минут у строителей обед начинается, самое
время их для разговора выловить, чтобы прораба лишний раз не нервировать…
– Отлично!
– …А я как раз на это время народ для дачи письменных показаний вызвал! Один
пойдешь?
– Пойду, чего не пойти? Ты мне только направление задай в ту сторону, где
стройплощадка моего Колобокова была.
Стараясь раньше времени не глазеть на дом Катерины и Николая, Денисов,
перешагивая лужицы и кучки строительного мусора, добрался до нужной площадки.
Полностью законченный сруб здесь выглядел пока чужеродным – без оконных рам,
наличников, крыльца, забора, ворот и прочих необходимых элементов, которые превращают
некий сооружаемый объект в добротный жилой дом. Бывшая Мишкина бригада
расположилась на солнышке, на бревнах. Колхозные строители питались в орсовской
столовой12, а шабашники свой обед приносили с собой: краюха свежего хлеба, яйца вкрутую,
блестящие от подтаявшего жира кружочки полукопченой колбасы, шматочек сала с розовыми
прожилками, литровая баночка молока или магазинный кефир. Некоторые бригады нанимали
себе поварих из числа неработающих деревенских баб, и тогда можно было среди дня
рассчитывать на горячий суп и кусок отварного мяса, но финансовые дела Мишкиных
товарищей, похоже, серьезно пошатнулись, и участковый догадывался, кто был тому виной.
Двое грызли сухари с таким остервенением, с каким голодная дворняга терзает найденную
кость, еще двое задумчиво мусолили луковицы, склонившись над магнитной шахматной
доской; пятый член бригады, худосочный парнишка с синими от щетины щеками, тихонько
наигрывал на гитаре, напевал с едва уловимым акцентом, скорее, для себя, чем для
слушателей:

…А моя людская участь —


Жить, борясь, любя и мучась,
Слыша горе, радость видя,
Жить, гордясь и ненавидя,
На планете жить суровой,
Плыть от бури к буре новой,
Быть всю жизнь седым мальчишкой…13

12 Отдел рабочего снабжения (ОРС) – организация (предприятие) государственной розничной торговли в


СССР.

13 Песня «Ветка жасмина» из репертуара группы «Цветы» на стихи Льва Ошанина.


Денисов замер, дослушал до конца, покачал головой: «Ишь ты! Быть всю жизнь седым
мальчишкой!» Что мог молоденький Аркаша с Кавказа знать о людской участи Иного? Он о
ней даже не догадывался, но пел выразительно, с душой, и слова Денисову понравились.
Иным исполнитель не был, а вот автор слов – как знать? Уж больно точным было попадание
в эмоциональное состояние Светлого мага, в его мысленное описание собственной жизни, в
его предощущение бури после минутной передышки…
– О-о-о, это опять по наши души! – вскинул вихрастую голову один из шахматистов. –
Мы же Гаврилову уже все рассказали!
– Здравствуйте, товарищи строители! – нарочито бодрым голосом поприветствовал
шабашников пожилой милиционер. – От имени и по поручению Михаила Колобокова желаю
вам всяческих трудовых успехов!
– Ну и ему не хворать! – сверкнув золотым зубом, растянул губы в вежливой улыбке
самый старший из рабочих – судя по Мишкиному описанию, бригадир Швец. – Натворил он
что-то? Или на нас пожаловался?
– Что вы, что вы?! – потешно замахал руками Денисов. – Никаких жалоб, никаких
нарушений! Просил он одному товарищу кое-что передать, а я его тут не вижу. А? Где мне
Леньку вашего найти?
– Леньку? – в задумчивости нахмурил брови бригадир. – Это которого же Леньку?
– Да вот из вашей бригады который!
– Тю! Чего это Мишка его вспомнил? Он уж, почитай, дней десять как уехал! Аркаш,
дней десять же?
– Это у которого молоток с наборной ручкой? Ну, да, примерно так.
– Да не-е! – встрял ивантеевский Витек. – Молоток у молдаванина был, а его Петром
звали. Это Мишаня, верно, того в виду имет, что с чубчиком и в веснушках по всей роже!
– В веснушках точно не Ленькой звали! – отрезал Валерка, который за учетчицей
Глашей теперь ухаживал. – Как угодно его звали, только не Ленькой!
– Ну, тогда я вапче не знай, об ком речь! – обиженно поджал губы Витек. – У нас в
бригаде кто ишшо был? Этот, здоровый, в наколках – он вапче всего два дня отработал.
Мишка его застал, что ли?
– Застал, наверно, только он обратно не Ленька был, а вовсе даже Василий Степаныч!
У Денисова голова пошла кругом.
– Стойте, братцы! – взмолился он. – Я по Мишкиному рассказу решил так, что Ленька
энтот до вчерашнего дня работал!
Рабочие непонимающе переглянулись между собой.
– Вы извиняйте, товарищ лейтенант, но чего-то тут Мишаня напутал! – твердо
выговорил Швец. – Если до вчерашнего дня, то с нами только он работал, а больше никого в
бригаде не было. Может, в другой какой бригаде, у соседей?
– А в бараке вы все в одном живете? А с вами кто ишшо?
– Да никого больше! – пожал плечами Валерка. – Бригадир вообще комнату у
учительши снимает, а в бараке мы вчетвером. Если с Мишкой считать, то пятеро было.
До милиционера наконец стало доходить, что случилось.
– Та-ак… – раздумчиво протянул он. – И в картишки вы теперь, значит, вчетвером
режетесь.
– Да мы как-то больше в шахматы… – растерянно ответил Валерка, но легкая тень,
отголосок, затухающая рябь воспоминания так явно пробежала по лицам строителей, что
Денисов окончательно перестал сомневаться.
Вряд ли Ленька был сильным и опытным магом, раз занимался такой мелочовкой, как
азартные игры. С другой стороны, память своих товарищей по бригаде он подчистил и
подкорректировал довольно качественно – Денисов с ходу не смог обнаружить в сознании
парней ни намека на образ того, кто еще накануне выигрывал у них в карты. Балбесы,
наверное, извелись, пытаясь вспомнить, куда потратили все свои деньги, а виновника и след
простыл. Можно ли было связать исчезновение Леньки с кражей материалов? Запросто! Уж
больно подозрительное совпадение по времени. Впрочем, Ленька мог никуда и не исчезать –
присоседился к другой бригаде, внушил другим строителям, что уже неделю-другую вместе
с ними вкалывает…
– А кто здесь наймом занимается? – уточнил милиционер. – Колхозная контора или
прораб?
– Аникеев, – подтвердил Швец. – Он вроде к Гаврилову перед обедом собирался.
Письменные показания давать, что ли?
Попрощавшись, Денисов отправился в обратный путь, провожаемый недоуменными
взглядами рабочих, облапошенных Темным Иным.

***

В коридорчике перед дверью участкового инспектора, на коричневой дерматиновой


банкетке, с разной степенью удобства и в разном настроении расположились три человека.
Одного из них, самого сердитого, Денисов определил как прораба Аникеева. Другой,
душераздирающе несчастный, будто и не сидящий, а торчащий из самого краешка банкетки
вбитым гвоздем, являлся, как нетрудно было догадаться, незадачливым сторожем. Кем был
третий, растерянный и раздраженный поровну мужчина средних лет, милиционер с первого
взгляда назвать не смог бы. К сторожу у Денисова вопросов не было – пусть их Гаврилов
задает, ежели у него имеются. К Аникееву вопрос был единственный: помнит ли прораб
недавно работавшего на одном из объектов молодого человека по имени Леонид,
предположительно родом из села Загарино соседнего района? Издерганный прораб не
столько ответил, сколько огрызнулся в том плане, что у него больше сотни строителей,
которые регулярно приезжают-уезжают – где их всех упомнить? Не успел Денисов
поинтересоваться, у кого хранятся документы о приеме на работу, как его потянул за рукав не
определенный по внешнему виду третий:
– Ленька? Вы тоже Леньку ищете?
Из кабинета выглянул Гаврилов.
– Федор Кузьмич, ты никак уже отстрелялся? Быстренько ты, однако! Есть какая-то
информация? Товарищ Дягиль, прекратите дергать за рукав представителя власти! Вот что вы
здесь сидите, уважаемый Семен Модестович, от работы всех отвлекаете? Федор Кузьмич, ты
уж извини! Дягиль, туды-сюды через колено! Я уже сказал, что заявлений на сказочных
персонажей мы не принимаем! Представляешь, Федор Кузьмич, у человека третьего дня мать
скончалась после продолжительной болезни, так он, вместо того чтобы похоронами и
поминками заниматься, меня осаждает, уверяет, что какой-то лесной колдун ее сначала
вылечил, а потом обратно порчу навел! – Гаврилов обращался попеременно то к одному, то к
другому, испуганный сторож и притихший прораб послушно переводили вытаращенные
глаза слева направо и наоборот. – Не стыдно вам, Семен Модестович? Вы же человек
рассудочный, с высшим образованием! Какая, туды-сюды, порча?! Любого доктора спроси,
каждый подтвердит: старушка была не-из-ле-чи-ма! Я, конечно, вам очень сочувствую, но
надо же себя в руках держать!
– Не тарахти! – поморщился Денисов. – Давай по порядку. Информация не
подтвердилась, можешь спать спокойно. Ежели сейчас показания снимешь, а там что-то
стоящее обнаружится, ты дай мне знать, я до третьего рейса у дочки побуду. Людей-то не
задерживай, вишь, товарищ Аникеев как психует! А я, с твоего позволения, парой слов с
товарищем Дягилем перекинусь. Семен Модестович – вас ведь так звать? – пойдемте вот за
тот столик, пошепчемся.
Гаврилов проводил их округлившимися глазами, разве что пальцем у виска не
покрутил, затем пригласил в кабинет прораба.
В конце коридора стоял покрытый оргстеклом столик. Под стеклом, а также над столом
на стене находилось изрядное количество образцов заявлений, объяснительных записок и
прочих документов. На самом столе стояла чернильница с торчащей из нее перьевой ручкой.
Денисов, оглядев такое богатство, восхищенно покачал головой – ничего подобного у себя в
Светлом Клине он разложить и развесить не догадался. Возможно, потому, что жалобы и
заявления поступали к нему редко и в основном в устной форме, а может быть, потому, что
возле его кабинета не было никакого коридора, а были только темные сени. Семен
Модестович, перехватив его взгляд, нервно усмехнулся, продемонстрировал свернутый в
трубочку и уже порядком измятый от волнения лист бумаги.
– Я уж и по этой форме заявление составлял, и по той, что сбоку. – Он поднял на
участкового измученные глаза и снова отвел их. – Я ведь понимаю, как нелепо выгляжу с
этой своей историей!
На самом деле выглядел он не нелепо, а откровенно жалко – чувство вины, стыда и
страха окутывало его почти ощутимым облаком. Где-то там внутри, в мешанине
самобичевания и нерешительности, мелькали ярость и жажда возмездия, но попытки
добиться нужной реакции от Гаврилова покрыли эти сильные эмоции толстым слоем
растерянности. Один страх – прийти сюда – Дягиль смог преодолеть, со всем остальным
справиться был не в силах.
– О-хо-хонюшки… – вздохнул Денисов и повел рукой. – Присаживайтесь, Семен
Модестович, и давайте-ка мы с вами без заявлений, протоколов, но зато с подробностями
побеседуем. Итак, что за колдун и как он связан с Ленькой?
Губы Дягиля неожиданно задрожали, он затравленно втянул голову в плечи, но все же
переборол себя, решился и начал рассказ. И чем дольше слушал его Денисов, тем острее
понимал необходимость вызывать сюда Ночной Дозор.

***

На взгорочке, в пятидесяти шагах от дома Катерины и Николая, неслышно причитая,


истово отвешивала поясные поклоны неопрятная старуха.
– Ен-то что иш-шо? – раздельно от удивления произнес Денисов и остановился.
Удостоверившись, что кланяется старуха именно дому молодых Крюковых, он, повысив
голос, прикрикнул: – Эй! Темная! Ты что тут?!
Ведьма обернула к нему испуганное лицо, разглядела, злобно дернула дряблой щекой и
выставила ладонь – дескать, охолонись, Светлый. После чего шустро засеменила прочь, в
сторону леса.
– С ума рехнуться! – озадаченно буркнул участковый. – Катерина, что энто за цирк тут у
вас?
– Папа? – появилась на крылечке дочь. – Ой, привет! А ты как тут? Ты к нам или по
делу?
– Был по делу, а теперь уж к вам… Я говорю, что энто за богомолица тут сейчас
представление устраивала?
– Ой, пап, я не знаю. Уж не первый раз замечаю – встанут вон там и чего-то шепчут,
шепчут. Страшно, честное слово!
– А чего ж молчала? – недовольно спросил Денисов.
– Почему молчала? Я Коле сказала, он обещал с ними разобраться.
– Погоди, что значит – с ними? Она не одна приходит, что ли?
– Разные приходят, то старики, то старухи, то помоложе… Да ты не беспокойся, пап!
Они же ничего не делают, только смотрят и как будто молятся. Ты заходи, заходи! Я так рада,
что ты приехал! Я в следующий раз у свекрови спрошу – может, когда-то на этом месте
церковь стояла. Тебя покормить? Я сейчас согрею. Колька вот только-только на обед
прибегал, но, наверное, уже остыло…
Денисов прошел в переднюю, осмотрелся. Если раньше он все пытался по лицу
Николая Крюкова угадать, знает ли он, кем стал, то теперь нужды в этом не было: неумелые,
но аккуратно, добросовестно выполненные охранные заклятья, подвешенные в Сумраке,
сполна отвечали на волнующий вопрос. Знает. Пользуется.
– Ты почему не в тапочках, пап, почему босиком? Там же, в сенях, специально для тебя
поставлены роскошные шлепки самого большого размера, какой только удалось найти в
сельпо! – Она чмокнула отца в щеку.
– Вот ишшо! – засмущался Денисов. – Чай, мы не в городе, чтобы в тапочках-то…
– Привыкай! – Катя, смеясь, потрепала его по седой шевелюре. – Прогресс не стоит на
месте, мой старомодный папка! Скоро и здесь будет, как в городе: паровое отопление,
телефоны в каждом доме, телевизоры и репродукторы – по два на семью, чтобы вы, мужики,
когда свой футбол смотрите или международные новости слушаете, не мешали нам,
женщинам, культурно просвещаться!
– Я разве футболом увлекаюсь? – совсем размяк отец от ласкового воркования дочери.
– А как же? Ну, вот как ни зайдешь в комнату, все там какая-нибудь ворошиловградская
«Заря» громит московское «Динамо»! Как будто ты всерьез за кого-то болеешь! И Колька
такой же. Скука! А малышу, – понизила она голос, гладя себя по животу, – полезно слушать
хорошую музыку, Чайковского, Глинку, Моцарта в исполнении Большого симфонического
оркестра, а вовсе не… Пойдем, налью тебе щей!
Денисов пропустил ее вперед, сам застрял в передней, осмотрелся еще раз и едва
удержался от того, чтобы не добавить заклятьям Силы. Он мог бы и что-то посерьезнее
подвесить из арсенала Светлых, мог Колькины экзерсисы поправить, но решил, что зятю это
точно будет не по нраву. В этом доме он хозяин, он защитник. Если уж Денисов так хочет
помочь – нужно эту помощь сперва предложить, а уж дальше только от хозяина будет
зависеть, принять предложение или отказаться. Ах, как озадачили участкового эти
богомолицы и богомольцы! Похлеще случая с агрономом озадачили. Там вполне конкретное
преступление, а тут – сплошная непонятность.
– Ты кушай, папа, а я на тебя молча посмотрю, ладно? Соскучила-ась! Как там мама,
зачем ты ее с собой не взял? Ты ей скажи, чтобы подзоры на постели мне не присылала, мы с
Колей хотим в райцентре клетчатые покрывала заказать, «шотландка» называется, сейчас
очень модно. А нам председатель обещал двух поросят дать – одного на откорм, чтобы
осенью в колхоз сдать по весу, а второго в личное пользование! Я же тут обленилась совсем,
поскольку скотины у меня нет никакой. Непривычно! Хотела хоть кур завести – свекровь
ругается, мол, и так все есть, и корова, и птица домашняя, и нечего мне, мол, спину гнуть. Но
раз председатель дает – не станем же мы отказываться, правда? Ой, папка, я же обещала
молча сидеть, а сама трещу, как сорока! Это от неожиданности просто, такой ты мне сюрприз
устроил!
Денисов доел щи, аккуратно отложил ложку и напрямик спросил:
– Плохо?
Катерина оторопела, даже отшатнулась:
– Что – плохо?
– Плохо тебе, Катюх?
– Да с чего ты взял?!
– Ты ведь многословная такая, чтобы меня заболтать. Я же вижу, что не о том ты
говоришь, о чем думаешь.
Катерина легко соскочила с табуретки, пробежала три шага, приняла со стола грязную
посуду, умчалась за занавеску в кухоньку.
– Глу-пос-ти ты го-во-ришь! – пропела оттуда.
– Не прячься, Катерина! – устало попросил Денисов. – Не маленькая же. Мне уж скоро
ехать, а что я дома матери скажу? Ты учти, я врать ей не умею! Раз заметил, что у тебя
нескладно что-то, так теперь и буду мучиться. А уж она и вовсе спать перестанет.
– Шантажист! – с отчаянием крикнула дочь, все еще оставаясь за занавеской.
– Ты давай, признавайся, что стряслось! Со здоровьем нелады, с ребеночком? Или
Николай обижает?
– Ой, да вот еще – обижает! – Она наконец вернулась в обеденную комнату с
пунцовыми щеками и растрепанной челкой, будто только что прятала лицо в ладонях. – И со
здоровьем все в порядке, не выдумывай себе!
– Так что тогда?
Она прошла вокруг стола, медленная и тихая от задумчивости, такая юная и такая
взрослая, что Денисову захотелось плакать. Катя добралась до кресла, устроилась в нем с
ногами, отвернула голову к окну, заинтересовавшись то ли готовящейся зацвести черемухой,
то ли клонящимся к западу солнцем. Посидела так, повертела пальцами пуговку на халате,
покусала нижнюю губу.
– Я, оказывается, не очень хорошо знаю своего мужа, – заговорила она, и Светлый маг
вздрогнул. – Это никоим образом не его вина, это исключительно моя ошибка, что я совсем
не интересовалась его жизнью. Ты только ничего не подумай! Он очень заботливый, веселый,
во всем меня поддерживает, помогает. Вечерами – представляешь? – на прогулку меня
выводит! Не так, как до свадьбы, когда мы все укромные местечки после танцев искали, –
она засмеялась, – нет, теперь мы по-другому гуляем, под ручку, чинно, важно, раскланиваясь
налево и направо. Я говорю – зачем?! Он объясняет, что мне свежий воздух полезен. Ох,
Господи, да как будто тут не везде свежий воздух! Окошко откроешь – уже, считай, тайгой
дышишь. Вот от этих наших прогулок – все мои проблемы. – Она впервые посмотрела отцу в
глаза. – Он ведь, оказывается, очень популярный, мой Коля-то! Ты знал об этом? Я – нет.
Я думала, что он в Светлый Клин таскается, потому что во Вьюшке приличных девчат нету.
Или замужем все, или старые, или страшные. – Она скривила лицо, выпятила челюсть,
скосила глаза, демонстрируя отцу, какими страшными, по ее мнению, могли быть местные
девушки. – А все оказалось не так. Девчат тут как раз пруд пруди, и все как на подбор –
комсомолки, активистки, красавицы! Чуть попозже высыпятся под окно, как мошкара, сам
увидишь. И вот когда идем мы с ним на прогулку, мне все кажется, что они это
воспринимают как вызов. Вроде как дразню я их… Ты только не думай, Коля никуда не
шастает! Просто…
– Просто он чичас заметный стал, – подсказал отец приглушенно. – Мало того что
бригадиром назначен, по комсомольской линии его двигают, так еще и свадьбу совсем
недавно сыграл, а жену взял в другой деревне…
– Вот-вот! – подхватила Катя. – В другой деревне! Я понимаю, тут обида должна быть,
ревность какая-то, что ли… Такой завидный жених – и предпочел чужачку! Может, если бы
женился на своей, остальные от него отстали бы, успокоились быстренько. А так – проходу
не дают. Но это ладно, а вот то, что я за столько месяцев так и осталась чужачкой,  –
действительно обидно и трудно. Подруг у меня здесь нет, весь день одна и одна, а выйду в
магазин – сразу и шепот за спиной, и шуточки, и злые взгляды. Ты бы слышал, как со мной
продавщица в промтоварном отделе разговаривает! Шипит так, словно ужалить хочет.
Я Кольку спросила, за что она меня не любит, а он признался: в школе, в восьмом классе, она
ему нравилась. Как-то он ее на вечерку позвал, а она и отказала, и осмеяла, и всем в деревне
про это рассказала – ославила его. Ну, нет так нет, он и думать про нее со временем забыл, а
тут она вдруг… воспылала! У самой муж, а она при виде Кольки просто тает! Ты только… –
вдруг спохватилась она, молитвенно прижала руки к груди, – ты с ним не говори про это, я
очень тебя прошу! Он-то ни в чем не виноват! А я справлюсь. Ребеночек появится – так мне
вообще не до них станет. Папа, что ты молчишь? Мы договорились?
А что еще оставалось делать Денисову, как не согласиться с дочерью? Не объяснять же
ей, что популярность ее супруга вряд ли раньше нынешней зимы возникла? Иные почти все
обладают поистине мистическим обаянием, могут, практически не прикладывая усилий,
пленить, очаровать кого угодно. А уж если намеренно начнут свой шарм использовать!.. Ко
всему прочему Николай был Темным Иным, а значит – эгоистом. Ему эти девицы, что сейчас
вдруг сохнуть по нему стали, может быть, и вовсе не нужны, но внимание их приятно, и
популярность свою он считает вполне заслуженной. А кого-то, как, например, замужнюю
продавщицу промтоварного отдела, отказавшую ему в свидании еще в школьную пору,
считает себя вправе проучить, наказать таким жестоким способом. Дескать, опомнилась? Вот
и мучайся теперь!
Ах, какая гладкая жизнь сейчас началась у Николая! Все почти само в руки идет!
Огромный дом, должность в колхозе, солидные премиальные, два поросенка от
председателя… при желании – куча ласковых зазнобушек на любой вкус, на каждый день
недели. Оставалось только надеяться, что желания такого у Николая не возникнет, а также
что найдется Иной, который объяснит молодому Темному, предостережет его, научит, как не
заиграться, не переступить грань, за которой начнутся претензии со стороны Ночного
Дозора.

Глава 3

Евгений Юрьевич Угорь, Светлый маг третьего ранга, смотрел на солнечный диск,
падающий в ложбинку между холмами, будто «двушка» в приемную прорезь телефона-
автомата. Волнами пробегал розовый отсвет по бархатистой ткани тайги, плоские верхушки
голубых кедров поблизости казались аккуратно обведенными по контуру нежно-оранжевой
краской, ветер утишивался в кронах и пах почему-то черемухой, и сердце было не на месте.
Вовсе не из-за предстоящей работы – к ней он был давно привычен. Вовсе не из-за странного
соседства Темных – это было не раз обговорено и согласовано. Наверное, так действовала
весна – когда толком не понимаешь, что бередит тебе душу, куда тебя тянет, куда зовет.
Возможно, туда, где когда-то видел подобный роскошный закат в апреле… Домой?
Домой сейчас было нельзя, да и не осталось уже того местечка, которое с чистой
совестью, без натяжек можно было бы назвать домом – за много-много лет все изменилось,
перестроилось, и ходят незнакомыми улицами незнакомые люди…
Солнце наконец провалилось за холмы, и, как всегда в этих краях, стремительно,
практически без сумерек истек вечер, исчезло все дальнее, придвинулось к земле небо,
мгновенно сгустилась темнота, став такой же материальной, как черный ствол осокоря.
Качашкин подал знак, и бесшумные тени скользнули слева и справа. Двинулся вперед и
Евгений. Харламов так подробно описал местность, что Угорь, наверное, добрался бы до
лагеря даже в одиночку. Другой вопрос – смог бы он один хоть что-то предпринять?
Неделю назад оба Дозора были потрясены двойным убийством в их районе, в глухой
тайге в восьмидесяти километрах от города. Лесничий и охотинспектор проводили
совместный рейд по поимке браконьеров, зачастивших в эти места, – собственно,
браконьеров-то они и обнаружили, только были их тела изуродованы, обезображены
практически до неузнаваемости какой-то мелкой живностью. Если бы пираньи вдруг
оказались сухопутными – подобное можно было бы приписать их зубам. Однако в тайге нет
мелких хищников, способных атаковать столь яростно и беспощадно. Лесная куница, соболь,
горностай – все это охотники-одиночки, но даже если бы они охотились целыми стаями,
трудно представить, что два здоровых мужика, вооруженных и готовых ко встрече с
медведем, не сумели убежать от пушных зверьков, которым весьма затруднительно
передвигаться по рыхлому подтаявшему снегу, не совладали хоть с парочкой из числа
нападавших. Тем не менее вокруг не было найдено ни одного трупика, ни одной тушки.
Обескровленные и полуобглоданные тела браконьеров вертолетом доставили в
райцентр, и из милицейских сводок о них практически одновременно стало известно и
Дневному, и Ночному Дозору. Элементарная проверка установила, что несчастные охотники
стали жертвами нетопырей – вернее, признать этот факт не рискнул бы ни один медэксперт,
поскольку рукокрылые хоть и обитают до самых северных границ тайги, среди них нет ни
одного вида плотоядных-кровососущих, способных причинить серьезный вред человеку. Что
уж указали в своих окончательных отчетах патологоанатомы, Евгения мало интересовало,
поскольку ему-то все было ясно.
Стараясь предупредить скандал, Качашкин самолично связался с отделением Ночного
Дозора и официально объявил о том, что понятия не имеет, кто именно причастен к убийству
двух людей, и постарается сделать все возможное, чтобы найти и нейтрализовать виновных.
Не успели Дозоры приступить к поискам, как появились новые жертвы: на этот раз ими стали
туристы с Урала, проводившие отпуск в зимовье в тридцати километрах от города.
Областное руководство прислало ведунью Танечку с четким письменным
распоряжением: отложить все текущие дела, заняться обезумевшими вурдалаками вплотную.
Какие указания были даны районному Дневному Дозору вышестоящим начальством,
неизвестно, но последовавшие панические метания троих сотрудников намекали на то, что
Аесарон в бешенстве.
Впечатлительная Танечка, еще в области прознавшая подробности, привезла с собой
очередную книжку, на сей раз посвященную нетопырям. С благоговейным ужасом она вслух
прочла оттуда высказывание одного натуралиста. Оперативнику запомнились отрывки:
«Летучая мышь – это химера, чудовищное невозможное существо, символ грез, кошмаров,
призраков, больного воображения… Всеобщая неправильность и чудовищность, замеченная
в организме летучей мыши, безобразные аномалии в устройстве чувств, допускающие
гадкому животному слышать носом и видеть ушами, – все это как будто нарочно
приноровлено к тому, чтобы летучая мышь была символом душевного расстройства и
безумия». Туссенель14 и сам не ведал, насколько он близок к истине и насколько далек от нее
в своем описании существ, в которых предпочитают оборачиваться вампиры.
Колония низших Темных в дремучем лесу, группа безумных, неуправляемых чудовищ,
разведавших путь к утолению извечного голода, распробовавших вкус теплой человеческой
крови, почувствовавших свою безнаказанность и вседозволенность, – что может быть
страшнее?
Вампиры, как и плотоядные летучие мыши, не были исконными обитателями этих мест.
Кровососы предпочитали города, причем по большей части европейские, с их особой
культурой и респектабельностью, с их многовековыми традициями, старинными особняками
и замками, сухим и теплым климатом. Что могло им понадобиться, что могло заинтересовать
их в Западной Сибири, где восемь-девять месяцев в году лежит снег, где холодно настолько,
что настоящие рукокрылые впадают в спячку на всю зиму, где расстояния между
человеческими жилищами измеряются десятками, сотнями километров? Логичным было
предположить, что какая-то нужда заставила приехать сюда одного, а дальше… дальше
ситуация вышла из-под контроля, вампир, вместо того чтобы потихоньку время от времени
пить кровь заблудившихся грибников и охотников – мало ли людей ежегодно бесследно
пропадает в тайге? – инициировал своих жертв, снова и снова, еще и еще. И вот где-то
неподалеку от города образовалось поселение – заимка? зимовье? охотничий домик?
небольшая деревенька? – каждый житель которого, по сути, был нежитью. Такое поселение и
пытались найти, вычислить сотрудники обоих Дозоров. В итоге ровно сутки назад, на закате,
Харламов обнаружил лагерь геологов. К всеобщему удивлению, геологи – всего-то шесть
человек! – оказались не вампирами, а оборотнями, но такого необычного вида, с каким не
сталкивался никто из дозорных. Как и предполагал Угорь, ведьмак, выйдя на лагерь, вместо
того чтобы сразу доложить в контору, сперва попытался выяснить, что да как, вразумить
разошедшихся низших, приструнить и припугнуть грозящими санкциями. За совершенные
преступления оборотни подлежали уничтожению, но какой же Темный не попытается спасти,
защитить своих, предупредив, снабдив информацией и сокрыв этот факт от Светлых?
В результате Харламов едва унес ноги, потому что ни о каких Иных геологи знать не
знали, и знать не хотели, и на Великий Договор плевали с высокого кедра, и вообще считали
себя единственными и неповторимыми, а в ответ на предупреждение ведьмака набросились
на него всем скопом.
В то время, пока областное руководство Дозоров выясняло отношения и пыталось
прийти к согласию, летучие мыши, раздразненные неудавшейся охотой на Харламова, напали
еще дважды. Следующей по очереди жертвой стал Темный шаман, живший в лесной чаще
последние лет сорок. Шаман, по слухам, был слабенький, но дикие звери и агрессивные
борцы с предрассудками из числа людей все сорок лет послушно обходили стороной его

14 Альфонс Туссенель (1803–1885) – французский натуралист, журналист и писатель.


землянку. А тут вот такая незадача: ни охранные заклятья, развешанные вокруг буквально на
каждой сосне, не уберегли его, ни поспешное бегство в Сумрак. Той же ночью, видимо, не
насытившись, оборотни атаковали медицинский автомобиль, направлявшийся в одну из
деревень по случаю острого приступа аппендицита. Водитель и врач погибли, не проехав и
половины пути, и произошло это так близко от города, что волосы вставали дыбом: если
оборотни разведают, протопчут дорожку до густонаселенных районов, жертв станет гораздо,
гораздо больше.
Произошло это прошлой ночью, подробности стали известны к полудню, и действовать
было решено незамедлительно, не дожидаясь подкрепления из области.
В тайге, казалось, было градусов на десять холоднее. Ветер шипел в высоких кронах
кедров, шершавые стволы поскрипывали, ухала вдалеке ночная птица, и вместе это все
складывалось в какую-то дикую древнюю песню, которая испокон веков заставляет людей
поеживаться, затравленно озираться или застывать от первобытного ужаса перед дремучим
лесом. Там, в дебрях, в самой чаще, неведомой силы гораздо больше, чем можно подумать,
потому-то и старается простой человек держаться подальше от ночной тайги, инстинкты
подсовывают ему не образы волков и медведей, а ощущение чего-то еще более опасного,
таящегося среди вековых деревьев, чего-то настолько ужасного, что не под силу осознать
разумом. В поисках этой силы уходят в леса шаманы и ведьмы – кто-то находит, а кто-то
бесследно исчезает.
Под ногами чавкал все тот же холодный кисель, что и на подходе к лесу, однако
разглядеть его здесь было нельзя – по земле стелился густой туман, и Евгению,
лавировавшему меж стволов, уворачивавшемуся от тяжелых лап елей, приходилось ступать
наугад. Наверное, только Харламов чувствовал себя здесь более или менее комфортно:
ведьмовская сила – она от земли, от природы, от тумана и болот, от живых, дышащих
деревьев, от переплетенных корней и талой воды. Евгению, как бы комично и нелепо это ни
звучало, было жутковато, и он с еще более нелепым мстительным удовольствием думал о
том, что Качашкину вряд ли приходится легче.
До поляны, на которой геологи разбили лагерь, было не более километра, но путь по
ночному лесу показался едва ли не впятеро длиннее. Метров за сто потянуло дымом от
костра: оборотни не любят открытого огня, но, покуда находятся в человеческом обличье,
совсем обойтись без него не могут, а уж в условиях, когда блага цивилизации недоступны, и
подавно. В какой-то момент донесся жизнерадостный женский смех, и Угорь напрягся: он не
помнил, чтобы Харламов упоминал о наличии среди геологов женщин. Может, вообще не
счел нужным уточнять пол, оборотни – они и есть оборотни, так какая разница? А может
быть, на территории лагеря – посторонние, которых туда заманили… с вполне определенной
целью, и это означало большие проблемы, для руководителя Ночного Дозора – в первую
очередь. Темные довольно часто пренебрегали вероятностью «случайных потерь среди
гражданского населения», соответственно, ему придется быть втрое внимательнее.
Наконец Иные вышли к нужному месту, замерли на самой кромке леса. Евгений не
видел ни вампира, ни ведьмака, он только в Сумраке мог ощущать их присутствие – слева и
справа, метрах в двадцати каждый. Качашкина он слышал и в реальном мире, поскольку тот,
будучи городским жителем, испытывал явные трудности – пыхтел позади, но ветками изо
всех сил старался не трещать.
Поляна была громадной, метров пятидесяти в диаметре. Земля довольно ровная,
относительно сухая, покрытая бурой прошлогодней травой и опавшей хвоей. Почти в центре
стояли жилые палатки и тенты, под которыми угадывался инструмент и аппаратура. Возле
одного из тентов крутился темный силуэт с фонариком. «Они что же, – с удивлением подумал
Угорь, – действительно занимаются геологоразведкой? До сих пор? Или аппаратура лежит
мертвым грузом с тех пор, как с ними случилось… то, что случилось?» Четверка сидела
вокруг костра, негромко переговаривалась, среди них – та самая женщина, обладательница
жизнерадостного смеха. От сердца немного отлегло – все же оборотень. Шестой геолог
находился в палатке и, судя по оттенкам ауры, крепко спал. Все в сборе. Евгений задержал
дыхание, сосредоточился.
То ли ветер изменил направление, то ли очередная ветка под ногой руководителя
районного Дневного Дозора хрустнула особенно громко – так или иначе, сидящие у костра
одновременно, как по команде, повернули головы в сторону подкрадывающихся Иных.
Секунду или две ничего не происходило, потом один из оборотней поднялся, сделал шаг,
другой…
– Пошли! – коротко бросил Качашкин.
Первым из зарослей выступил Гущин. Воздев руки на уровень головы или чуть выше,
он заворчал, и вышло это совсем не страшно и даже комично – лысый дядечка вышел
поиграть с трехлетним ребенком: «У-у, напугаю, напугаю!» Однако в тот же миг, на ходу, он
начал трансформацию; клыков Евгению отсюда было не разглядеть, а вот когти буквально на
глазах вытянулись и стали чуть ли не длиннее пальцев. Оборотни были явно озадачены, они
уже все оказались на ногах, но как реагировать на вампира, если человеческая память ничего
подобного им предложить не может, а обострившееся звериное чутье подсказывает, что вот
это, движущееся к ним, живым не является? Не прогнали бы Харламова, послушали бы его
хоть пять минут – глядишь, были бы готовы к тому, что существует такая вот нежить.
Впрочем, первый из поднявшихся мешкал лишь мгновение, сориентировался и пулей
рванулся навстречу Гущину. Был момент, когда казалось, что они столкнутся лоб в лоб, но за
шаг до контакта произошло то, о чем предупреждал Харламов и во что верилось не до конца.
Тело геолога вдруг брызнуло во все стороны, будто его в клочья разорвало гранатой или
заклятьем, однако частички не попадали на землю, а затрепыхались в воздухе, словно
большие черные бабочки. Взвыв, Гущин широко махнул руками, будто хотел обнять разом
все порхающие клочки, но они юрко скользнули слева, справа и сверху, обогнули вампира и
сгруппировались за его спиной в стаю… или рой? Возле костра и у тентов произошло
движение, с заполошным хлопаньем крыльев в черное небо взметнулись еще четыре таких
же роя.
Оперативник вышел из укрытия с подвязанными на обе ладони «Катюшами», древними
заклятьями, получившими новое имя после Великой Отечественной: всем, кто прошел войну,
маленькие светящиеся шарики, срывающиеся с пальцев один за одним, напоминали
миниатюрную модель реактивного миномета. Но при всей несерьезности размеров, особенно
если сравнивать с классическим файерболом, магическая «Катюша» могла произвести не
меньшие разрушения, нежели легендарное оружие. Разве что шума при ее использовании
неизмеримо меньше.
Будто в ответ на эту мысль слева оглушительно грохнул выстрел. Трепещущие на фоне
темного леса и беззвездного неба рои бабочек отпрянули. Угорь коротко глянул влево, затем
посмотрел внимательнее. Будь ситуация иной, он бы расхохотался – из подлеска выдрался
Харламов с огромным светящимся сачком на замахе. Логично: раз есть бабочки – должен
быть и сачок. Впрочем, уже в следующую секунду Евгений понял, что ошибся: в руках у
ведьмака был кнут, который он так раскрутил над головой, что на конце его гибкого
искрящегося тела образовалось кольцо, принятое с первого взгляда за обод сачка. Харламов
дернул кистью, метнулась к земле молния, и вновь раздался оглушительный звук, похожий на
выстрел. Оказывается, так щелкал кнут бородатого дедка с Поволжья. От подобного щелчка,
наверное, овцы должны падать замертво, а коровы становиться на задние копыта и пускаться
в пляс – не исключено, что такого уровня мастерства в обращении с кнутом Харламов достиг,
будучи деревенским пастухом лет сто или двести назад.
Первый рой, едва не столкнувшийся с Гущиным в самом начале, по пологой дуге
отлетел ближе к центру поляны, но Евгений уже успел как следует рассмотреть его. Нет,
конечно же, не бабочки и не птички колибри. Летучие мыши, мелкие, свинорылые нетопыри.
Угорь не представлял, как такое возможно, но каждый геолог «распался» примерно на три
десятка тварей. Оперативник не раз видел, как оборотень или вампир превращается в ворона
или летучую мышь размером с дога – закон сохранения массы, никуда не денешься. Видел он
также и то, как маги-перевертыши при трансформации наращивают массу, из семидесяти-
восьмидесятикилограммового человека превращаясь в полутонного медведя-гризли. Но вот
чтобы из одного крупного существа получилось хотя бы два помельче, а уж тем более
тридцать крохотных!
Оставив ненавистный, слепящий огонь костра «за спиною», мельтешащие ночные твари
выстроились роями в одну линию, напротив Светлого и Темных дозорных. Шестой геолог
таился в палатке, но и Качашкин пока не спешил показываться из чащи – как любой Темный
руководитель, он предпочитал сперва отправить на передовую своих подчиненных, а уж
после сориентироваться по обстановке. Угорь, которому было плевать на субординацию в
Дневном Дозоре, с усмешкой подумал, что сейчас, наверное, в глазах окружающих он и сам
выглядит солдатом, вышедшим сражаться по приказу генерала Качашкина, наблюдающего за
расстановкой сил из импровизированного штаба. Что ж, пусть потешит свое самолюбие.
Оборотни могли его чуять, а могли и нет, но это, по сути, ничего не меняло. Два соперника
стояли лицом к лицу, две маленькие армии, готовые ринуться в бой. И все же Евгений был
уверен, что необходимо предоставить шанс.
– Ночной Дозор! Требую немедленно выйти из Сумрака и принять естественную
форму! Любое ваше действие, кроме этого, будет расценено как неподчинение. Любая
агрессия будет караться прекращением существования.
– Дневной Дозор! – эхом отозвался Харламов, раскручивая над головой искрящийся
кнут, и повторил за Евгением всю фразу – здесь, в Сумраке, его поволжский говорок
практически исчез.
Очень хотелось надеяться, что оборотни сдадутся. Хотелось познакомиться с их
феноменальной формой трансформации, узнать, как и откуда появились здесь эти монстры –
приехали в экспедицию уже такими или были инициированы в тайге? Но было похоже, что
ответы на эти вопросы так и останутся тайной: либо низшие Темные, ощутимо тупеющие
после метаморфозы, не понимали, чего от них требуют наглые незнакомцы, либо считали,
что численный перевес на их стороне и, соответственно, глупо подчиняться потенциальной
пище. Рои ринулись в атаку одновременно. Ведьмаку и Светлому магу досталось по два,
один напал на вампира. Мгновенно поляна заполнилась тонким писком, больше похожим на
свист, хлопаньем сотен крыльев, истошным воплем Гущина, шипящими росчерками кнута,
глухим зуммером слетающих с ладони шариков «Катюши», оглушительными хлопками и
вспышками.
Очень скоро стало заметно, что каждый рой ведет себя как отдельное существо: особи
разных стай если и смешивались случайно, то стремились как можно быстрее вернуться в
свой строй. Формы роев менялись, но вовсе не хаотично – нетопыри вели себя слаженно, то
вытягиваясь во фронт, то группируясь, то раздувая объем до размеров небольшого облака, то
сжимаясь в плотный кулак. Угорь слышал, как справа от него с омерзительным чавкающим
звуком когти вампира входят в плоть атакующих мышей, видел, как слева взмахи
светящегося кнута отсекают летунам крылья, разрывают их напополам. Он и сам, шараша с
обеих рук, несколько раз попал в самую гущу нападавших – трепыхающиеся тельца
вспыхивали на лету и сгорали дотла, не успев упасть в сухую траву. Но было совершенно
непонятно, так ли серьезен урон – рои, лишившись нескольких особей, не потеряли
маневренности и яростной нацеленности на врага. Более того: если вначале им явно
недоставало практики ведения боя, поскольку все их прошлые жертвы особо не
сопротивлялись, то теперь они уже сообразили, как подстроиться под особенности
противостоящих им Иных. Вампир движется стремительно, размазываясь в тень, но удобнее
всего ему сражаться с противником, соответствующим ему в росте, – значит, этот рой будет
держаться чуть ли не на уровне коленей. Кнут ведьмака беспощаден, но им невозможно
хлестнуть себе за спину – значит, рои возьмут его в кольцо и будут атаковать одновременно
со всех направлений. «Катюша» Евгения скорострельна, но слишком велик риск выпустить
пару шариков в сторону союзников – значит, твари расположатся именно так, чтобы риск
возрос на порядок.
Скорости им было не занимать, а большая численность позволяла наносить удары
исподтишка. Стоило отвлечься на основную группу, слаженно, будто косяк мелкой рыбешки,
меняющую направление, резко уходящую вверх, «раскачивающую» дозорного влево-вправо,
стоило прицелиться, как тут же из темноты с неожиданной стороны возникала особь,
мчащаяся прямо в лицо или чиркающая по рукам и плечам острыми, словно рыболовные,
крючками, торчащими из передней кромки крыльев. Несколько раз Евгения задело по щекам
и лбу, внешняя сторона ладоней была исполосована гораздо серьезнее, а один из нетопырей
умудрился впиться зубами в бедро, прокусив брюки. Плотная куртка уже зияла
многочисленными прорехами. Кровь капала с ладоней и заливала глаза, и это, казалось,
доводило оборотней до исступления. Тряпичными лоскутками, полоскаемыми сильным
ветром, взмывали они вверх, ловя отсвет костра кожистыми крыльями, зависали там на
мгновение и обрушивались вниз. Их крохотные глазки блестели, возвращая отраженные
вспышки кнута и файерболов, и казалось, что сотни звезд одновременно решили упасть на
землю. Харламову приходилось так же туго, а что касается Гущина – вряд ли он чувствовал
боль от царапин и укусов, но и с задачей справлялся хреново.
Навалилась усталость, а попытки роев сломить вторгшихся чужаков не прекращались.
Оружие, изначально показавшееся Евгению таким удачным для кучных мишеней, себя не
оправдывало, рваный, дерганый полет каждой твари лишал большинство выстрелов
точности. Скольких из шести десятков, напавших на него персонально, Угорь обратил в
пепел? Пятнадцать? Двадцать? Несоизмеримо мало в сравнении с тем, сколько энергии он
затратил! Знать бы еще, как действуют на оборотней потери. В какой момент чудовище
прекратит существование? Когда в рое останется меньше половины особей? Или когда не
останется ни одной? С привычными, «нормальными» оборотнями таких вопросов не
возникало: отрубил вервольфу переднюю лапу – стало быть, и в человеческом облике он
соответствующей руки лишился. Руку он, конечно, снова отрастит, но в текущем бою будет
действовать без нее. Или сдастся, если, скажем, с обеими лапами попрощается. А уж если
голову с плеч, то и гадать не нужно. А тут-то что происходит? Если сейчас оборотни,
противостоящие Евгению, примут свою реальную, человеческую форму, как будут выглядеть
раны, повреждения? Вот эта, с пронзительным писком вспыхнувшая тварь – какой частью
тела своего хозяина являлась? Или никакого соответствия искать не нужно, и даже из одной
летучей мыши после обратного превращения получится целый – в смысле, полноценный –
человек, только чрезвычайно изможденный, измордованный до полусмерти? Ах, как бы
хотелось знать! Только раньше у Евгения это желание было исключительно из любопытства,
в целях пополнения личного опыта, расширения кругозора и накопления полезной для
других информации. Сейчас о подобной ерунде ему не думалось, он отмахивался,
отстреливался, уворачивался и мечтал, чтобы все это поскорее прекратилось. Потому что
«Катюша» выжала его силы почти без остатка, и скоро «боеприпасы» закончатся, и ничего
более подходящего в его арсенале нет, и знает он только один способ, как завершить бой. Но
способ этот был настолько жестоким, что прибегнуть к нему Светлый мог бы только в самом
крайнем случае.
Метался по поляне вампир; раздраженно взвизгивая, он скользил, почти летал над
самой травой параллельно земле, потому что только так мог достать смекалистый рой. От
души ухая, рассекал темноту бичом Харламов. «А ведь они сейчас убивают своих! – вдруг
осознал Евгений. – Низших, потерявших контроль, нарушивших закон, съехавших с катушек,
напавших первыми – но своих! Каково это?» Он не представлял себе, что в его привычном
мире однажды могла бы возникнуть ситуация, когда один Светлый будет убивать другого
Светлого, и делать это будет самозабвенно, до верного, молодецки ухая и раздражаясь из-за
промахов.
Качашкин, про которого он совершенно забыл, вдруг мелькнул у палатки. Хитрая и
умная попытка. Тот оборотень, что до сих пор не показал носа, мог быть старшим, мог быть
трусом, мог быть «засадным полком» или иметь какие-то другие веские основания не
вступать в бой – его можно было попробовать взять живьем. Наверное, у руководителя
Дневного Дозора все получилось бы, но оборотни вдруг изменили тактику – они разом
напали на Харламова, все пять роев. Как бы ни были они потрепаны, Темный дозорный тоже
намахался до упаду, и такой неожиданный мгновенный перевес не сулил ему ничего
хорошего. В том месте, где он только что стоял, образовался темный бурлящий шар из сотен
омерзительных тварей. Ведьмак дико заорал.
– Убери Гущина! – крикнул Угорь, сплетая заклинание.
Качашкин быстро сообразил, что собирается сотворить Евгений. Убирать вампира с
поляны он, разумеется, не стал, зато шустро накрыл его непроницаемым щитом. На свою
беду, воспользовавшись тем, что Качашкин отвлекся, последний оборотень перекинулся и
брызнул из-под полога еще одним роем. Темный вдогонку запустил «фриз», но клочки
подхваченной ветром измятой черной копирки были уже далеко от него. Угорь сплел
«отрицание чуждого» и со всей дури врезал по трепыхающемуся шару, в сердцевине
которого корчился ведьмак. И – из-за спешки, конечно, потому что Харламова нужно было
выручать немедленно, – немножко перестарался. Совсем чуть-чуть, но заклинание зацепило
и последний, спешащий на подмогу рой. Нетопырей сдуло – и из реального мира, и из
Сумрака. Никаких раненых, никаких пленных, никакой информации. Дозорный плюхнулся
на задницу. Все.

***

Пока «жигуленок» Качашкина, буксуя, чихая, задыхаясь и не застревая намертво


исключительно благодаря парочке хитрых шоферских заклинаний, вез оба Дозора в сторону
города, Угорь пытался поймать за хвост ускользающее воспоминание. На злосчастной поляне
ему почудилось, что кто-то наблюдает за дракой сквозь Сумрак. Тогда, в горячке боя, он
мельком решил, что это мог быть либо Качашкин, либо прятавшийся в палатке оборотень.
Подобное казалось очевидным. Теперь Евгений сомневался. Слишком холодным было
любопытство наблюдателя, без вовлеченности, без мандража перед возможным исходом
сражения. Обладает ли руководитель Темных такой выдержкой? В состоянии ли был
оборотень интересоваться реальной схваткой, будто скучным кинофильмом? Тому и другому
вот-вот предстояло вступить в битву, так был ли смысл разыгрывать равнодушие? Не-ет, там
явно был кто-то еще! Может, не так близко, как показалось, и все же внимание постороннего
существовало не только в воображении оперативника.
– Птица, – почти беззвучно выговорил он, колотясь головой о боковое стекло – так
немилосердно швыряло «жигуленок» в выбоинах. – Ведь там была птица?
Наверняка в ночном лесу вокруг поляны было немало всяких птиц…
– А то! – вдруг откликнулся Харламов, хотя казалось, что он не в состоянии вообще
что-либо видеть, слышать и ощущать.
Качашкин вел машину, Гущин сидел на переднем пассажирском сиденье. Оба
выглядели вполне