Вы находитесь на странице: 1из 32

МИНИСТЕРСТВО НАУКИ И ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ РФ

Федеральное государственное автономное


образовательное учреждение высшего образования
«Национальный исследовательский Нижегородский государственный
университет им. Н.И. Лобачевского»

М.В. Медоваров

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ РОССИИ

Учебно-методическое пособие

Рекомендовано методической комиссией


Института международных отношений и мировой истории
для студентов ННГУ, обучающихся по направлению подготовки 46.03.01
«История»

Нижний Новгород
2019
УДК 94.47
ББК Т3(2Р)0
М 42

М 42 Медоваров, М.В. Интеллектуальная история России: учебно-


методическое пособие / М.В. Медоваров. – Нижний Новгород:
Нижегородский госуниверситет, 2019. – 32 с.

Рецензент: к.и.н., доцент кафедры социально-гуманитарных наук ПИМУ


Нагорных О.С.

Учебно-методическое пособие предназначено для помощи в изучении


дисциплин «Актуальные вопросы российской исторической науки» и
«Интеллектуальная история России». Предназначено бакалаврам очной и
заочной форм обучения направления 46.03.01 «История», а также всем
интересующимся историей социальных форм интеллектуальной жизни
России.

Ответственный за выпуск: председатель методической комиссии ИМОМИ


ННГУ к.и.н., доцент Бушуева С.В.

УДК 94.47
ББК Т3(2Р)0

© Медоваров М.В., 2019


© Национальный исследовательский
Нижегородский государственный университет
им. Н.И. Лобачевского, 2019
Оглавление
Общая характеристика дисциплины 4
Основное содержание разделов дисциплины 8
Лекция 1. Интеллектуальная история как направление современной
историографии в России и за рубежом 8
Лекция 2. Интеллектуальная история средневековой Руси. Интеллектуальная
история России XVII – XVIII вв. 10
Лекция 3. Особенности интеллектуальной истории России XIX в. 14
Лекция 4. Феномен интеллигенции в России XIX века 17
Лекция 5. Кризис и разложение русской интеллигенции в начале XX века и
поиск новых форм интеллектуальной жизни. Интеллектуальная история
Советского Союза и Русского Зарубежья 22
Список рекомендуемой литературы 28

3
Общая характеристика дисциплины

Дисциплина Б1.В.ДВ.04.03 «Интеллектуальная история России»


относится к дисциплинам по выбору профессиональной образовательной
программы подготовки бакалавра по направлению 46.03.01 – История
(профиль «Всеобщая и отечественная история»). Преподается на очном и
заочном отделениях в 4 семестре. В связи с переходом к новым учебным
планам часть содержания дисциплины вошла в качестве тематического блока
в новую дисциплину по выбору Б1.В.ДВ.13.02 / Б1.В.ДВ.14.02 «Актуальные
вопросы российской исторической науки», которая преподается на очном
отделении в 8 семестре, на заочном – в 10 семестре.
Данная учебная дисциплина (модуль дисциплины) направлена на
ознакомление студентов с интеллектуальной историей как особым
направлением в современной мировой исторической науке, а также усвоение
основных вех интеллектуальной истории России и их интерпретации в
современной историографии.

Процесс изучения дисциплины направлен на формирование


следующих профессиональных компетенций:

Формируемые компетенции Планируемые результаты обучения по


дисциплине
Способность понимать З1: знать движущие силы и закономерности
движущие силы и исторического процесса, роль насилия и ненасилия
закономерности в истории, место человека в историческом
исторического процесса, роль процессе, политической организации общества
насилия и ненасилия в У1: уметь на конкретно-историческом материале
истории, место человека в показывать движущие силы и закономерности
историческом процессе, исторического процесса, роль насилия и ненасилия
политической организации в истории, место человека в историческом
общества (ПК-5) процессе, политической организации общества
В1: владеть навыками анализа движущих сил и
закономерностей исторического процесса, роли
насилия и ненасилия в истории, места человека в
историческом процессе, политической организации
общества
Способность понимать, З1: знать способы научного критического анализа
критически анализировать и базовой исторической информации
использовать базовую У1: уметь понимать, критически анализировать и
историческую информацию использовать базовую историческую информацию
(ПК-6) В1: владеть навыками научного критического
анализа базовой исторической информации

Объем дисциплины в зависимости от года набора и формы обучения


составляет 1 либо 2 зачетные единицы. Форма промежуточной аттестации –
зачет.

4
Тематический план

1. Интеллектуальная история как направление современной историографии в


России и за рубежом.
2. Интеллектуальная история средневековой России.
3. Основные интеллектуальные типы в России XVII – XVIII вв.
4. Интеллектуальные типы в России первой четверти XIX в.
5. Особенности интеллектуальной истории России второй четверти XIX в.
6. Интеллектуальная история России второй половины XIX в. Формирование
интеллигенции.
7. От революционной интеллигенции к поиску новых форм
интеллектуальной жизни: Россия начала XX в.
8. Формы интеллектуальной жизни в Советском Союзе и в эмиграции.
9. Социальные формы интеллектуальной жизни в современной России.

Формы текущего контроля


Круглый стол, позволяющий включить обучающихся в процесс
обсуждения спорного вопроса, проблемы и оценить их умение
аргументировать собственную точку зрения.
Примерные темы круглых столов:
1. «Беседа любителей русского слова» против «Арзамаса».
2. Кружки и салоны как форма интеллектуальной жизни в России второй
четверти XIX в. Сравнительный анализ кружка любомудров, кружка Н.В.
Станкевича и салона А.П. Елагиной.
3. Интеллектуальные сборники начала XX в. Сборник «Проблемы
идеализма» в контексте социальной интеллектуальной истории России.
Круглый стол в форме командной игры: сборник «Вехи» и сборник
«Интеллигенция в России».
4. Интеллектуальные кружки и сборники в Советской России. Семинар в
форме командной игры: сборник «Из глубины» и сборник «Из-под глыб».

Критерии оценки работы за круглым столом:


Вид деятельности Максимальный
балл

Предоставление сообщения в доступной краткой форме. 2


Качественное изложение содержания: четкая, грамотная речь, пересказ
текста (допускается зачитывание цитат)
Наличие дополнений по теме 1
Наличие вопросов докладчикам с целью уточнения непонятных 1
моментов
Качественные ответы на вопросы других участников 1
Суммарный балл: отметка 5

5
Доклад (сообщение), представляющий собой краткое изложение в
устном виде полученных результатов теоретического анализа определенной
научной (учебно-исследовательской) темы, где автор раскрывает суть
исследуемой проблемы, приводит различные точки зрения, а также
собственные взгляды на нее.

Примерные темы докладов:


1. Роман В.Ф. Одоевского «Русские ночи» - важнейший источник по
интеллектуальной истории России 20-х – 40-х гг. XIX в.
2. Русская интеллигенция: от нигилизма к народничеству. Сравнительный
анализ нигилистических кружков 50-х – 60-х гг. и народнических кружков
70-х – 80-х гг.
3. «Полупозитивизм» как явление русской интеллектуальной истории.
4. Споры среди народников о социальном статусе и миссии
интеллигенции.
5. Исследователи конца XX в. о социальном статусе и становлении русской
интеллигенции: Б.А. Успенский, В.М. Живов, Л.П. Репина.

Оценка «отлично» выставляется при раскрытии темы докладов


полностью, при глубокой проработке всех разделов сообщения. Материал
изложен логически связно, последовательно, аргументировано. При
изложении темы присутствует авторское мнение, а также использован
широкий список литературы.
Оценка «хорошо» выставляется при раскрытии темы доклада
полностью. Материал изложен логически связно, последовательно,
аргументировано. При изложении темы присутствует авторское мнение, а
также использован широкий список литературы. Существуют незначительные
недочеты, которые не отражаются на качестве выполненной работы.
Оценка «удовлетворительно» выставляется, если тема доклада в
основном раскрыта, однако существуют небольшие нарушения в логике и
последовательности изложения материала. Использован достаточный список
литературы. Малая степень самостоятельности.
Оценка «неудовлетворительно» выставляется, если тема доклада не
раскрыта. Допущенные принципиальные ошибки при изложении материала.
Отсутствует авторское мнение, не использована рекомендованная литература.
Промежуточный контроль качества усвоения студентами содержания
дисциплины проводится в виде зачета, на котором определяется:
 уровень усвоения студентами основного учебного материала по
дисциплине / тематическому блоку дисциплины;
 уровень понимания студентами изученного материала;
 способности студентов использовать полученные знания для решения
конкретных задач.
Зачет проводится в устной форме и заключается в ответе студентом
на теоретические вопросы курса (с предварительной подготовкой) и

6
последующем собеседовании в рамках тематики курса. Собеседование
проводится в форме вопросов, на которые студент должен дать краткий
ответ.

Критерии оценки:
критерии оценки составляющих компетенции
оценка оценка
оцен наименован
оценка полноты сформированнос оценка развития мотивационной
ка ие оценки
знаний ти умений и способностей готовности к
навыков деятельности
Отсутствие знаний Не демонстрирует Уровень развития Учебная активность и
по предмету умений, требуется способности мотивация отсутствуют
дополнительная недостаточный для
подготовка решения поставленных
1 Не зачтено задач и выполнения
соответствующих
заданий, специальная
работа по развитию
способностей
Уровень знаний в Имеющиеся Средний и высокий Учебная активность и
объеме, умения в целом уровень развития мотивация
соответствующем позволяют решать способности проявляются на
программе поставленные относительно группы среднем и высоком
подготовки, при задачи и (развитие способности уровне,
изложении выполнять соответствует демонстрируется
допущено требуемые ожидаемому), готовность выполнять
2 Зачтено
несколько задания, однако достаточный для большинство
ошибок имеют место решения поставленных поставленных задач на
существенные задач и выполнения приемлемом уровне
недочеты, соответствующих качества
требуется заданий
дополнительная
практика

Вопросы для контроля на зачете

1. Предмет интеллектуальной истории. Отличия от истории общественной


мысли и истории философии.
2. Интеллектуалы в России средневековья и раннего Нового времени:
социокультурный контекст.
3. Типы и формы интеллектуальной жизни в России второй половины XVIII
– первой половины XIX вв.
4. Раскол русского интеллектуального поля во второй четверти XIX в. и его
последствия для истории России.
5. Русская революционная интеллигенция: основные черты и
историографические концепции.
6. Революционное движение первой трети XX в. и проблема его
преемственности от старой интеллигенции.
7. Первая волна русской эмиграции как интеллектуальный феномен.
8. Интеллектуальная история позднего советского и новейшего периода:
связи и разрывы.

7
Основное содержание разделов дисциплины
Лекция 1. Интеллектуальная история как направление современной
историографии в России и за рубежом

Становление интеллектуальной истории как особого направления в


рамках исторической науки шло двумя разными путями.
С одной стороны, ее проблематика предвосхищалась в целом ряде
трудов по истории философии, истории общественной мысли, истории
интеллигенции, хотя при этом еще не использовался сам термин
«интеллектуальная история». К примеру, уже в первой половине XX в.
решающий вклад в написание социальной истории французских
интеллектуалов как особой страты, или «малого народа», внесли О. Кошен,
Ж. Бенда, Ш. Моррас1. Немецким аналогом их учениям явилась концепция К.
Манхейма об интеллигенции как промежуточной страте, неизменно
самокритичной и способной встать выше классовых интересов буржуазии и
пролетариата2. Фактически же речь шла об определенном слое отщепенцев
от общества, постоянно маргинализируемых и пополняемых за счет
молодежи, неслужащих чиновников и профессиональных литераторов. Очень
яркий, хотя односторонний и пристрастный очерк истории немецкой
интеллигенции принадлежит американской исследовательнице Л.
Гринфельд . Итальянский марксист А. Грамши рассматривал интеллектуалов
3

как социальную группу, которая помогает буржуазии осуществлять


гегемонию над населением. Такие социологи, как К. Гирц, Р. Коллинз, Р.
Мертон, П. Бурдьё, скорее делали акцент на социально-психологических
механизмах формирования сообщества ученых.
В России в той или иной мере проблематику истории интеллигенции
или социальных условий формирования интеллектуальной среды в нашей
стране затрагивали П.Н. Сакулин, М.О. Гершензон, Д.Н. Овсянико-
Куликовский, Р.В. Иванов-Разумник, Г.Г. Шпет, о. Г.В. Флоровский, о. В.В.
Зеньковский. Среди советских историков в данном русле лежали
исследования М. Шебунина, М.И. Аронсона, С.А. Рейсера, Б.М. Эйхенбаума,
Б.А. Романова, Б.А. Успенского, Ю.М. Лотмана, М.М. Бахтина, Л.М.
Баткина, в новейшее время – М.Г. Альтшуллера, В.М. Живова, А.Л. Зорина,
С.Н. Зенкина, Л.П. Репиной, В.И. Кейдана, М.А. Колерова, А.А. Ширинянца.
С другой стороны, достаточно долгое время к «интеллектуальной
истории» причисляли исследования, не имеющие к ней прямого отношения с
современной точки зрения. Еще в 1930-е годы американский «историк идей»
А. Лавджой называл «интеллектуальной историей» свои попытки написать

1
Моррас Ш. Будущее интеллигенции. М.: Праксис, 2003; Бенда Ж. Предательство
интеллектуалов. М.: ИРИСЭН, Мысль, Социум, 2009; Бенда Ж. Конец вечности. СПб.:
Русскiй мiръ, 2012.
2
Манхейм К. Избранное: Диагноз нашего времени. М.: РАО «Говорящая книга», 2010. С.
106–187.
3
Гринфельд Л. Национализм: пять путей к современности. М.: ПЕР СЭ, 2012. С. 263–374.
8
историю изменений в восприятии отдельных философских категорий
(например, бытия)4, а один из основателей французского журнала «Анналы»
Л. Февр употреблял данное словосочетание в специфическом значении
рефлексии по поводу историописания. В 1950-е годы русский историк-
эмигрант М.М. Карпович прочитал в США курс лекций по
«интеллектуальной истории России»5, однако на поверку речь в нем шла
исключительно об истории русской общественной мысли, без специального
углубления в социальные вопросы.
Ситуация изменилась с началом «лингвистического поворота» в 70-е
годы XX века, когда английский историк Квентин Скиннер основал
Кембриджскую школу истории понятий и начал издавать «Журнал истории
идей». В своих трудах «Значение и метод в истории идей», «О маловажности
великих текстов», «Государство» Скиннер отверг многие из
герменевтических методов Лавджоя при интерпретации текстов и перенес
акцент на социальную психологию, на изучение предпосылок по умолчанию,
ментальных привычек отдельных философских школ и других факторов, не
выраженных явно в изучаемых текстах. Скиннер и его ученики (Ласлетт,
Покок, Данн, Болл, Талли, Пассмор, Да Капра и др.) обращали особое
внимание на случаи скрытой полемики с неназванным оппонентом в
сочинениях известных философов6. При этом модный в конце XX века
постмодернизм с его отрицанием объективной познаваемости смысла текстов
представителями кембриджской школы также отвергался.
В конце концов, после Скиннера под влиянием его споров с
французскими анналистами, такими как Роже Шартье, интеллектуальная
история переместилась в поле «новой культурно-интеллектуальной истории»
и приобрела отчетливо социологическую окраску. Знаковыми событиями
стали издание в 1989 г. в США сборника «Новая культурная история» под
редакцией Линн Хант и книги Харлана «Интеллектуальная история и
возвращение литературы». После этого стал очевиден переход к новой
тенденции: изучать не знаменитых мыслителей, а круг идей и воззрений
«среднего человека», на чем еще в начале ХХ столетия настаивал, к примеру,
Л.П. Карсавин. Именно теперь, в конце XX – начале XXI вв., ведущие
западные исследователи заговорили об истории «человека второго плана»,
«бесславных людей» и т.п. В то же время, к примеру, Карло Гинзбург, с

4
Лавджой А. Великая цепь бытия: история идеи. М.: Дом интеллектуальной книги, 2001.
5
Карпович М.М. Лекции по интеллектуальной истории России (XVIII – начало XX века).
М.: Русский путь, 2012.
6
Скиннер К. Коллингвудовский подход к истории политической мысли: становление,
вызов, перспективы // Новое литературное обозрение. 2004. № 2(66); Дмитриев А.Н.
Контекст и метод (предварительные соображения об одной становящейся
исследовательской индустрии) // Там же.
9
равной виртуозностью исследовал интеллектуальную историю как
«высокой», так народной, низовой культуры Европы7.
Еще в 1980 г. Роже Шартье определял интеллектуальную историю
как «историю идей» (англ. history of ideas) или «историю духа» (нем.
Geistesgechichte)8. Но уже вскоре Ж. Эрар стал определять ее в более
«социальном» ключе как историю общественного мнения, историю форм
мышления и чувств. Прославленный автор «Великого кошачьего побоища»
Р. Дарнтон относил к сфере интеллектуальной истории следующие
направления: история идей и философии; история неформального мышления,
кружков, общественного мнения; социальная история распространения
идеологий из высших слоев общества в народные массы и наоборот;
культурная история ментальности. Наконец, в 2004 г. Шартье включил в
интеллектуальную историю такие сюжеты, как история книжной культуры,
книгоиздания и книготорговли; историю форм передачи информации;
социологическую историю образования, науки и лженауки9. При таком
подходе возникал риск даже реальные социальные конфликты выводить из
культурного конфликта символов и репрезентаций.
Постепенно к началу XXI в. выкристаллизовалось единое понимание
того, что следует понимать под интеллектуальной историей10. Это история
социальных форм интеллектуальной жизни и социального контекста
циркуляции идей, включая общественное положение самих интеллектуалов в
различных социумах, форм их коммуникации и организации (общества,
ордена, ложи, кружки, салоны, университеты, газеты, журналы, партии и
проч.). При этом содержание воззрений интеллектуалов является предметом
изучения других субдисциплин (таких как история философии, история
науки, история общественной мысли).
В ноябре 2001 г. возникло Российское общество интеллектуальной
истории под председательством Л.П. Репиной, выпускающее один из
наиболее престижных гуманитарных журналов в нашей стране – «Диалог со
временем». Также РОИИ издавало свой «Вестник» и ряд непериодических
альманахов («Адам и Ева», «Идеи и люди», «Интеллектуальные традиции»).
Вместе с тем, необходимо отметить, что львиная доля материалов на
страницах «Диалога со временем» не относится к интеллектуальной истории
в строгом, обозначенном выше смысле. Часть исследователей
интерпретирует задачи интеллектуальной истории несколько иначе, с

7
Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. М.:
РОССПЭН, 2000; Гинзбург К. Мифы – эмблемы – приметы: морфология и история.
Сборник статей. М.: Новое издательство, 2004.
8
Шартье Р. Интеллектуальная история и история ментальностей: двойная переоценка? //
Новое литературное обозрение. 2004. № 2(66).
9
Шартье Р. Post scriptum, или Двадцать лет спустя (ответы на вопросы редакции «НЛО»)
// Новое литературное обозрение. 2004. № 2(66).
10
Репина Л.П. Контексты интеллектуальной истории // Диалог со временем. 2008. Вып.
25. С. 5–11; Репина Л.П. Интеллектуальная культура как предмет исследования // Диалог
со временем. 2011. Вып. 36. С. 5–8.
10
уклоном в сторону формальной семиотики11. Предприняты даже попытки
написания региональной интеллектуальной истории12. Более детально
существующие в России центры изучения интеллектуальной истории
рассмотрены в статье Г.И. Зверевой13.
Вместе с тем налицо тот факт, что в нашей стране растет понимание
значимости интеллектуальной истории, именно поэтому в паспорт
специальности 07.00.02 «Отечественная история» ВАК включен отдельный
пункт «Интеллектуальная история России». Однако трудов и пособий по
данной проблематике по-прежнему мало.

Лекция 2. Интеллектуальная история средневековой Руси.


Интеллектуальная история России XVII – XVIII вв.

Интеллектуальная история средних веков была невероятно


насыщенной в Византии и в Западной Европе, в арабском мире и в Иране, в
Индии и в Китае. На этом фоне Русь, знавшая развитые центры книжности и
летописания при монастырях, резко выделяется, однако, отсутствием
собственной философской традиции. Даже те философские труды, которые
были известны в церковнославянском переводе (послание киевского
митрополита Никифора I Владимиру Мономаху, фрагменты аристотелевских
выкладок в Палее Толковой), не оказали сколь-нибудь заметного влияния на
русскую культуру. В чем же кроется причина отсутствия в России какой-
либо философии (за исключением, разумеется, преподаваемой в семинариях
по латинским и немецким учебникам) вплоть до рубежа XVIII–XIX вв.?
Различные исследователи давали разные ответы на данный вопрос.
По мнению Г.Г. Шпета14, все «партии» и течения в русском
православии (но также и в еретических движениях) были глубоко враждебны
к любой мысли. Псковский старец Филофей в начале XVI в. хвалился:
«Эллинских борзостей не текох, риторских астроном не читах, ни с мудрыми
философы в беседе не бывал». Спустя полтора века иерусалимский патриарх
Досифей поучал русских: «Не подобает верным прельщатися чрез
философию и суетные прелести». Занимавший крайне западнические,
рационалистические позиции Шпет обвинял всю интеллектуальную историю
России до середины XIX в. в сплошном «невегласии» и возмущенно писал:

11
Зенкин С.Н. Русская теория и интеллектуальная история // Новое литературное
обозрение. 2003. № 3(61); 2007. № 5(87).
12
Григорьева И.Л., Салоников Н.В. Интеллектуальная история Новгорода XVIII века в
аспекте сравнительно-исторического изучения: от схоластики к рационализму эпохи
Просвещения. Великий Новгород: Новгородский госуниверситет им. Ярослава Мудрого,
2013.
13
Зверева Г.И. Интеллектуальная история в современной России: институты и
направления // Преподаватель XXI век. 2018. № 4. С. 288–302.
14
Шпет Г.Г. Очерк развития русской философии. В 2 т. Т. 1. М.: РОССПЭН, 2008.
Характерны названия глав этого труда: «Невегласие», «Около школы», «По прописям»,
«По линейкам», «Первые испытания», «Первые ученики».
11
«Невежество – какая-то историческая константа в развитии русского
творчества и в самоопределении его путей». По мнению Шпета, русские
заимствовали из Европы всевозможные внешние обычаи и технику, т.е.
«вершки» европейской культуры, игнорируя ее философские «корешки» (на
что первым обратил внимание еще П.Я. Чаадаев).
Творивший в эмиграции Г.П. Федотов также полагал, что вплоть до
XVIII века в России отсутствовало рациональное мышление, поскольку Русь
якобы получала все книги сразу на церковнославянском языке и не прилагала
усилий к переводам с греческого, к усвоению античного наследия15.
Священник Василий Зеньковский также ссылался на аргументы
Федотова и Шпета16. Он полагал, что Русь не усвоила толком византийский
аскетизм и дуалистическое черно-белое видение мира, что русская культура
была чрезмерно светлой и оптимистичной и в то же время остро
интересовалась практикой христианской духовной жизни, а не
богословскими умозрениями. Лишь церковный раскол середины XVII века,
по мысли Зеньковского, создал необходимые условия для рождения в России
секулярной мысли.
Чрезмерный критицизм Шпета, Федотова, Зеньковского, не увидевших
в русской средневековой книжности проявлений подлинно критического
мышления, опровергается современными исследователями. Сейчас можно
считать доказанным, что активная переводческая деятельность с греческого,
латинского и других языков велась на Руси всегда. Определенная скудость
форм интеллектуальной жизни русского средневековья и раннего Нового
времени действительно нуждается в ином объяснении.
С точки зрения протоиерея Георгия Флоровского, Русь внутренне
оставалась во многом языческой и недостаточно усвоила византийскую
образованность17. Отсюда проистекал разрыв внутри русской мысли между
рациональным и иррациональным. В отличие от Федотова и Шпета,
Флоровский понимал необоснованность их обвинений в плохом знакомстве
Руси с переводами греческих книг. Напротив, он считал, что массив
богословской и апокрифической литературы, веками шедшей на Русь от
греков через посредство болгар, сербов и др., был весьма велик, но русские
монахи оказались не в состоянии его освоить и понять. Флоровский вслед за
Федотовым сравнивал средневековую Русь с безгласной немой дурочкой,
глаза которой выражают понимание всего происходящего (отсюда шедевры
русской иконописи – «умозрения в красках», по Е.Н. Трубецкому), но
которая не в состоянии выразить свою мысль связной речью.
Современный историк А.А. Коновалов усматривает особенности
интеллектуальной жизни средневековой Руси в сочетании элементов
15
Федотов Г.П. Трагедия интеллигенции // Федотов Г.П. Судьба и грехи России. В 2 т. Т.
1. СПб.: София, 1991. С. 66–101. Ср. там же статью «Мысли по поводу Брестского мира».
16
Зеньковский В.В. История русской философии. М.: Академический проект, Раритет,
2001. См. «Введение» и первую главу.
17
Флоровский Г.В. Пути русского богословия. М.: Институт русской цивилизации, 2009.
Глава 1 «Кризис русского византинизма».
12
византийской православной учености, неотделимой от аскезы и «умной»,
сердечной молитвы (кардиогнозиса), со славянским фоном языческой
культуры18. Столкновение византийской и славянской традиций породило
необычайно активный на Руси феномен юродства: за несколько веков в
нашей стране появилось намного больше юродивых святых, чем во всем
остальном православном мире за тысячу лет его существования.
Крупнейший филолог В.В. Колесов выделял три типа человеческого
мышления: эквиполентное (характерное для архаичных обществ с языческим
прошлым, таких как Русь), градуальное (основанное на христианской
теологии, опирающейся на платоническую картину мира, присущее
Византии) и привативное («декартовское» рационалистическое мышление
Нового времени)19. В такой оптике интеллектуальная история средневековой
России определялась отсутствием внятного понимания градуального
мышления в эквиполентной среде, что привело к почти полному отсутствию
философских сочинений на Руси, в отличие от Византии.
В эпоху первых Романовых в России формируется несколько новых
социальных типов интеллектуала: от деятелей западнической ориентации с
их латинско-польской ученостью (С. Полоцкий, С. Медведев) до фанатичных
старообрядческих начетчиков (например, протопоп Аввакум и его соратники
по Пустозерскому острогу). После реформ Петра I оформляются новые типы
интеллектуалов: «человек воспитанный», «человек политический» и т. д. Это
происходит не без трудностей (достаточно вспомнить конфликты М.В.
Ломоносова с немцами-академиками или судьбу журналов и издательства
Н.И. Новикова), однако к концу XVIII в. в России уже наличествовали
отдельные интеллектуалы, в той или иной форме противопоставлявшие себя
государству и чувствовавшие себя носителями определенной революционной
или прогрессивной миссии (А.Н. Радищев, И.Н. Пнин, ранний Н.М.
Карамзин). Наконец, «снизу» наконец-то родилась и русская философия,
представленная, в первую очередь, именем Григория Сковороды. В 1805 г.
Д.М. Велланский опубликовал первую в Россию статью о немецкой
классической философии, утверждая, что «Шеллингово огненное перо
начало жечь бренные селения дряхлой учености»20. Это означало, что
полноценная история русской философии началась.
Еще Г.П. Федотов в 1930-е годы отмечал, что со времен Петра I и до
восстания декабристов на протяжении целого столетия новый русский слой
дворян-интеллектуалов шел рука об руку с правительством в деле
подавления допетровской народной культуры, что, конечно, не исключало,
таких единичных своеобразных случаев аристократической оппозиции, как
деятельность князя М.М. Щербатова. Данного мнения придерживался и М.М.
18
Коновалов А.А. Интеллектуальная история России. Нальчик: КБГУ им. Х.М. Бербекова,
2008.
19
Колесов В.В. Древняя Русь: наследие в слове. В 4 книгах. Кн. 4. Мудрость слова. СПб.:
СПбГУ, 2011.
20
Фридрих Шеллинг: pro et contra. Творчество Фридриха Шеллинга в оценке русских
мыслителей и исследователей: Антология. СПб.: РХГА, 2000. С. 18.
13
Карпович, связывавший становление русских интеллектуалов с
вестернизаторским воспитанием дворян в XVIII в. и «ученой дружиной»
Петра I. В то же время, по его мнению, с 80-х годов XVIII в. появляются
первые признаки расхождения путей интеллектуалов как с государством, так
и с церковью, что выражалось в тяготении к мистицизму, масонским ложам,
но в первую очередь – в самоорганизации образованных столичных дворян в
кружки и салоны.

Лекция 3. Особенности интеллектуальной истории России XIX в.

В связи с тотальной секуляризацией русской культуры XVIII в.


православное наследие оказалось замкнутым в субкультурном гетто
духовенства. Особняком стояли крестьянская культура, субкультура
старообрядцев и т. д. В этих условиях образованные круги дворянства были
вынуждены заимствовать из Европы некоторые новые социальные формы
интеллектуальной жизни. Одной из таких форм явились масонские ложи.
Однако если в западных странах их социальная функция в XVIII в. зачастую
сводилась к преодолению межсословных перегородок между аристократами
и «третьим сословием», то в России ложи носили в основном дворянский
характер. К концу XVIII в. были также заимствованы и иные формы
интеллектуальной коммуникации: салоны, кружки, рауты, литературные
вечера, ученые общества и т. п. После закрытия масонских лож (1822 г.) и
подавления восстания декабристов (1825–1826 г.), в условиях строгого
контроля за происходящим в стенах университетов и академий, основными
формами общения русских интеллектуалов стали салоны и кружки21.
Кружки и общества, особенно в первой половине XIX в., отличались
наличием формального устава, секретаря, ведением протоколов заседаний.
Частота и регулярность их собраний могла различаться, заседания порою
происходили в различных местах, однако обязательным условием было
некоторое идейное единство, наличие общей программы. В кружках
литераторы могли не просто читать друг другу свои произведения, но сразу
же обсуждать их и вносить исправления. По достижении поставленной цели
кружки прекращали существование. Зачастую они были недолговечными.
Даже знаменитый «Арзамас» просуществовал лишь три года, а в активной
форме всего один год (1815–1816–1818 гг.), кружок любомудров – примерно
столько же (неофициально – чуть дольше). Лишь в случае преобразования
кружка в официальное научное общество оно могло стать долговечным
(Вольное экономическое общество 1765–1917 гг., Общество любителей
русской словесности 1810–1917 гг.). Кружки сыграли исключительную роль
в истории общественной борьбы в России первой половины XIX в. – от
противостояния «шишковистов» из «Беседы любителей русского слова» и

21
Кружки, салоны… Как и что изучать? // Von Wenigen (От немногих). Сборник к юбилею
Н.Д. Кочетковой. СПб.: изд-во Пушкинского Дома, 2008. С. 59–76; Аронсон М.И., Рейсер
С.А. Литературные кружки и салоны / ред. и предисл. Б.М. Эйхенбаума. Л.: Прибой, 1929.
14
«карамзинистов» из «Арзамаса» в 1810-е годы22 до конфликта московских
славянофилов с бывшими членами кружка Станкевича в 1840-е годы.
В отличие от кружка, салон предполагает посещение дома хозяина или
хозяйки по определенным дням недели лицами различных взглядов и
убеждений. В салоне литераторы не обсуждали процесс создания своих
произведений, а в лучшем случае могли зачитывать вслух готовые строки.
Первые салоны в России появляются с середины XVIII в. (салоны Шувалова,
Хераскова, Державина). У салонов не могло быть общей программы, устава,
но постоянство места встречи и состава гостей иногда позволяло им
существовать достаточно долго. К примеру, салон Софьи Карамзиной
просуществовал 25 лет (1826–1851 гг.), а салон князя В.Ф. Одоевского –
около сорока лет (при этом Одоевский также имел еще и свой кружок).
По мнению Е.В. Семеновой, к задачам салонов в России XIX в.
относились: объединение людей, повышение их статуса; интеграция разных
социальных слоев на общей платформе «гуманности»; знакомство с новыми
литературными произведениями; разрядка напряженности, игра в карты;
выработка особой культуры поведения; связь столичного общества с
приезжими; социализация мыслителей; выработка практических
общественных начинаний . 23

На практике иногда оказывалось, что одни и те же люди посещали


сразу несколько кружков и салонов. К примеру, круг «архивных юношей» из
кружка Раича в 1820-е годы приблизительно совпадает с членами кружка
любомудров и с посетителями салона Зинаиды Волконской, а десятилетием
позже на вечера к В.А. Жуковскому и П.А. Плетневу ходила та же
консервативная публика, что и в салоны А.О. Смирновой-Россет и С.Н.
Карамзиной. С другой стороны, в московском салоне А.П. Елагиной в 1840-е
годы можно было встретить и славянофилов, и западников, и лиц, не
принадлежавших ни к тем, ни к другим.
Бессмертным памятником русской культуры стал философский роман
В.Ф. Одоевского «Русские ночи», изданный в 1844 г., но написанный в
предыдущем десятилетии. Роман является уникальным источником,
воссоздающим атмосферу ночных кружков 30-х годов XIX века (см., в
частности, рассуждения об этом в ночи шестой).
Доминирование салонов и кружков связывают с несформированностью
книжного рынка в России первой половины XIX в. С началом эпохи реформ
Александра II центр интеллектуальной активности в России в основном
перемещается в редакции газет и журналов. Литераторы, ранее бывшие
завсегдатаями салонов и кружков, теперь начинают встречаться, обсуждать
свои мысли и вырабатывать программы либо в органах печати, либо в
революционном подполье.

22
Альтшуллер М.Г. Беседа любителей русского слова. М.: НЛО, 2007.
23
Семенова Е.В. Литературные салоны России XIX века: начало кристаллизации русской
философской культуры // Научные ведомости БелГУ. 2008. № 8 (48). С. 209–215.
15
Это не означало полного исчезновения салонов и кружков – в
аристократической среде они просуществуют вплоть до 1917 г. и будут еще
не раз вносить заметный вклад в общественную жизнь страны (салон С.А.
Толстой (Бахметьевой); вплоть до 1914 г. – салоны князя В.П. Мещерского
генерала Е.В. Богдановича; кружок А.А. Римского-Корсакова в 1915–1917
гг.), однако утратят прежнее исключительное положение.
Определенная реанимация роли литературных кружков в период
«Серебряного века» сочеталась с поразительной активностью литераторов в
плане издания собственных органов печати, пик которых пришелся на 1900-е
годы («Весы», «Мир искусства»)24. Значительно выросла к началу XX в. роль
издательств как центров принятия решений в среде интеллектуалов
(«Скорпион» в 1899–1916 гг., «Путь» в 1910–1918 гг., издательства А.С.
Суворина, И.Д. Сытина и др.)25. Однако с момента разрешения политических
партий в России (1905 г.) значительная доля интеллектуальной активности
переместилась в партийные структуры. В начале XX века несколько выросла
роль университетов и духовных академий как центров интеллектуальной
жизни России, хотя они никогда не достигли того значения, которое имели в
странах Западной Европы.
Одной из наиболее интересных проблем, разработка которых в
исторической науке только начинается, является конъюнктурное
формирование различных образов прошлых эпох и событий отечественной
истории в общественном сознании XIX – XX веков. При детальном анализе
выясняется, что господствующее отношение к «варяжскому вопросу»,
Киевской Руси, ордынской эпохе, деятельности Ивана IV или Петра I,
Екатерины II или Николая I, к крестьянским восстаниями и церковному
расколу, к крепостному праву или русско-польскому противостоянию часто
менялось в соответствии с переменами в доминирующем мировоззрении
российского общества XIX – XX веков (иногда – при участии государства)26.
Таким образом, формирование исторического знания в России
оказывается детерминированным не только и даже не столько
действительными научными открытиями историков и археологов, сколько
конструированием образов прошлого исходя из конкретных задач и
приоритетов современности. Интеллектуальная история получает здесь
явный перевес над историографией.

24
Шруба М. Литературные объединения Москвы и Петербурга 1890-1917 годов: Словарь.
М.: НЛО, 2004.
25
Голлербах Е.А. К незримому граду. Религиозно-философская группа «Путь» (1910–
1919) в поисках новой русской идентичности. СПб.: Алетейя, 2000.
26
Леонтьева О.Б. Историческая память и образы прошлого в российской культуре XIX –
начала XX вв. Самара: ООО «Книга», 2011; Медоваров М.В. Образы прошлого в
общественном сознании России (XIX – начало XX века): учебно-методическое пособие.
Нижний Новгород: Нижегородский госуниверситет, 2017. Режим доступа:
http://www.unn.ru/books/met_files/Medovarov2017.pdf.
16
Лекция 4. Феномен интеллигенции в России XIX века

В России XIX в. исторически сформировался особый социальный слой,


известный под названием интеллигенции, характеризующийся
принципиальным космополитизмом, враждебностью к собственному
государству и отчужденностью от народа. Довольно близкий, хотя не
тождественный аналог русской интеллигенции можно найти во Франции.
Напротив, интеллектуалы в Англии и Германии исторически не
противопоставляли себя государству в качестве некоей корпорации и чаще
всего были настроены патриотически (см. исследование Лии Гринфельд).
Принято считать, что слово «интеллигенция» в русском языке (равно
как и «народность») является калькой с польского и появляется в эпоху
Николая I. Поэтому его следует строго отличать от философского латинского
термина intelligentia (например, у И. Канта), обозначающего высшую
способность разума. Относительно датировки возникновения российской
интеллигенции и ее сущностных черт высказывались различные мнения.
Рефлексия по этому поводу была присуща самим выходцам из
интеллигенции уже в 1880-е годы. Раскаявшийся народник И.И. Каблиц
(Юзов) в своих работах «Лженародничество» (1882) и «Интеллигенция и
народ в общественной жизни России» (1886) считал, что к интеллигенции
можно относить всех образованных людей в России, от высших сановников,
генералов и епископов до сельских учителей и врачей. Каблиц в равной мере
обвинял их всех, вне зависимости от их политических взглядов, в желании
насильно навязать крестьянам свои представления и эксплуатировать их.
Народоволец Л.А. Тихомиров в статье «В защиту интеллигенции»
(1882) поначалу выступал с апологией интеллигентов как революционных
подвижников. Однако коренное изменение взглядов Тихомирова, его переход
в лагерь монархистов после 1888 г. привел его к иным оценкам. Уже в ряде
своих статей 1889–1890 гг. мыслитель обвинял революционную
интеллигенцию в «якобинском» деспотизме, нетерпимости, манипуляции
народными массами. С октября 1895 по февраль 1896 гг. Тихомиров
опубликовал в «Русском обозрении» серию статей по данной проблеме («Что
делать нашей интеллигенции?», «Молодежь и ее учители», «Что делать
молодежи», «К вопросу об интеллигенции»). Теперь он определял русскую
интеллигенцию как класс недоучек, который в революции видит свой шанс
получить господствующие позиции при «демократическом» режиме.
Тихомиров предостерегал общество от интеллигентов, выдающих свои
узкоклассовые интересы за всеобщие, «народные»27.
В 1909 г. в сборнике «Вехи» (о котором будет сказано ниже) П.Б.
Струве назвал главной чертой русской интеллигенции ее отщепенство от
народа и государства, усматривая в этом ее преемственность от «бунташных»
казаков и старообрядцев XVII – XVIII вв. Однако от них, полагал Струве,

27
Тихомиров Л.А. Критика демократии. Статьи из журнала «Русского обозрение» 1892–
1897 гг. М.: Москва, 1997. С. 549–595.
17
интеллигенты XIX в. отличались антирелигиозным направлением своего
отщепенства, проповедующего подчиненность человека социальной среде.
По этой причине мыслитель выводил за рамки интеллигенции Н.И.
Новикова, А.Н. Радищева, П.Я. Чаадаева, Л.Н. Толстого и не считал
стопроцентными интеллигентами даже таких революционных кумиров, как
А.И. Герцен, Г.И. Успенский и М.Е. Салтыков-Щедрин.
В начале XX в. не было недостатка в апологетических трудах самих
интеллигентов, пытавшихся защитить свою позицию: от левокадетского
сборника «Интеллигенция в России» (1910) до двухтомных
фундаментальных трудов Р.В. Иванова-Разумника («История русской
общественной мысли», 1906; 2-е издание – 1911–1914 гг.) и Д.Н. Овсянико-
Куликовского («История русской интеллигенции», 1911)28. Иванов-Разумник
определял интеллигенцию как социальный слой людей, противостоящих
пошлости с этических позиций, а первыми интеллигентами считал Новикова
и Радищева (сходясь в этой оценке с В.И. Лениным). Овсянико-Куликовский
в основном сводил историю интеллигенции к истории русской
художественной литературы, однако первым интеллигентом считал скорее
П.Я. Чаадаева. Н.К. Михайловский и Г.В. Плеханов начинали отсчет русской
интеллигенции с В.Г. Белинского и А.И. Герцена. Согласно писателю П.Д.
Боборыкину, который необоснованно приписывал себе заслугу введения в
русский язык термина «интеллигенция», под ней понимались люди высшей
умственной и этической культуры, ориентированные на науку, культуру,
гражданские свободы, демократизм.
По мнению Г.Г. Шпета, после подавления восстания декабристов
умственные силы русского дворянства оказались в основном в оппозиции к
самодержавию (хотя, казалось бы, можно привести достаточно
противоположных примеров применительно к николаевской эпохе). В то же
время курс Николая I на систематическое подавление философии и
гуманитарного образования в России, на усиление технической и
естественнонаучной составляющей в среднем и высшем образовании Шпет
считал непосредственной причиной воспитания к 1850-м годам поколения
нигилистически, материалистически, утилитарно мыслящей молодежи.
В такой суровой оценке западник Шпет вполне сходился с русскими
славянофилами, также усматривавших корни нигилизма в «техническом»
уклоне николаевского царствования, особенно после 1848 г. Достаточно
вспомнить рассуждения генерала А.А. Киреева: «Не будь у нас в конце 40-х и
в начале 50-х годов в таком загоне философия… не ограничивайся тогда
администрация запрещением ложных мыслей, мы несравненно лучше
перенесли 60-е годы с их тяжелыми последствиями. <…> Молодежь пошла
своей дорогой! Ей дали невиданную дотоле свободу, но не дали ей
28
Иванов-Разумник Р.В. История русской общественной мысли: Индивидуализм и
мещанство в русской литературе и жизни XIX в. 3-е изд., дополненное. В 2 т. СПб.:
типография М.М. Стасюлевича, 1911; Овсянико-Куликовский Д.Н. Из «Истории русской
интеллигенции» // Овсянико-Куликовский Д.Н. Литературно-критические работы. В 2 т.
Т. 2. М.: Художественная литература, 1989.
18
Ариадниной нити, которая могла бы помочь ей не затеряться в лабиринте
новых впечатлений, идей и догматов, в который бросили ее, лишенную
всякой нравственной дисциплины, не привыкшую к самостоятельному,
трезвому мышлению»29. В итоге, полагал Шпет, к началу реформ Александра
II в России была сформирована узкая, нетерпимая, тоталитарно мыслящая
революционная интеллигенция, разночинская по своему социальному
составу (по выражению ее ведущего идеолога Н.К. Михайловского,
«немножко дворянства, немножко поповства, немножко вольнодумства,
немножко холопства»).
Г.П. Федотов полагал, что конкретное содержание идей русских
интеллигентов постоянно менялось в диапазоне от либерализма до
социализма всех разновидностей, поэтому ее сущностные черты следует
искать в иной плоскости. Причины, по которым интеллигенция в целом не
только отвергала консервативных, «почвенно» и «охранительно»
настроенных интеллектуалов, но весьма односторонне и избирательно
оценивала творчество Чаадаева и Пушкина, Гоголя и Достоевского,
Островского и Толстого, нельзя также сводить к разделению на религиозных
людей и атеистов. Двумя определяющими чертами русской интеллигенции
Федотов называет идейность и беспочвенность, то есть этический
рационализм в его полной оторванности от реальной жизни и нужд России и
ее народа. Эти слова заставляют вспомнить изречение славянофила Ю.Ф.
Самарина, усматривавшего в программе западников «рационализм в
действии, формально правильный силлогизм, обращенный в стенобитное
орудие против свободного живого быта»30.
Федотову принадлежит своеобразная периодизация истории
интеллигенции в России: с царем против народа (1725–1825); против царя и
народа (1825–1905); с народом против царя (1905–1917). Несмотря на
уязвимость для критики (например, Ю.М. Лотман обосновал
принципиальную близость декабристского этоса поведения к простому
народу по сравнению с отчужденностью от крестьян позднейших
народников31), концепция Федотова позволяет выявить «классический»
период максимальной отчужденности интеллигенции в России от народа и
государства: от восстания декабристов до первой русской революции. При
этом внешне настроения интеллигенции часто менялись: идеализм 40-х
годов, нигилизм 50-х – 60-х годов, жертвенное квазирелигиозное
народничество 70-х годов, «теория малых дел» и переход к марксизму в 80-е
– 90-е годы. После 1905 г., по мнению Федотова, интеллигенция утратила
былую монолитность, а идейность и беспочвенность стали размываться
благодаря участию интеллигентов в реальной политической и культурной
жизни страны. Победа большевиков означала конец русской интеллигенции.
29
Киреев А.А. Сочинения в 2 т. Т. 2. СПб.: изд. А.С. Суворина, 1912. С. 321–322, 211–212.
30
Самарин Ю.Ф. Революционный консерватизм. Берлин, 1875. С. 10.
31
Лотман Ю.М. Декабрист в повседневной жизни (Бытовое поведение как историко-
психологическая категория) // Литературное наследие декабристов. Л.: Наука, 1975. С. 25–
74.
19
Точка зрения М.М. Карповича имеет некоторое сходство с концепцией
Федотова: он соглашается рассматривать историю послепетровской
интеллигенции в ее союзе с государством до 1830-х годов, после чего
наступает серьезное противостояние «общества» и государства. Начиная с
1890-х годов, Карпович отмечает разложение интеллигенции в ее
классической форме: на смену спорам о Западе и России, о соотношении
интеллигенции и народа приходят символистские веяния, споры об
искусстве, а также о реформистской альтернативе революционному пути. К
1900-м годам усиление позиций аполитичного искусства и культуры в
русском обществе стало очевидным, что означало конец типичного для
нигилистов и народников тоталитаризма в сфере художественных вкусов с
его насаждением остросоциального реализма. Прежняя нерасчлененность,
монолитность интеллигентского сознания к 1917 г. сменилась разнообразием
позиций, мнений и вкусов по различным вопросам. Однако, подчеркивал
Карпович, в конечном счете к власти пришел едва ли не последний
«твердолобый» приверженец классических, «шестидесятнических»
интеллигентских воззрений – В.И. Ульянов (Ленин).
Переходя к анализу взглядов исследователей конца XX века на
проблему интеллигенции, отметим, что Б.А. Успенский связывал ее
формирование с пограничным характером русской культуры32. По его
мнению, интеллигенты XIX века воспринимали себя как носителей западной
культуры в среде необразованного народа. Успенский соглашался с
Федотовым в том, что конкретные идеи интеллигентов могли варьироваться,
но оставалась неизменной ее противопоставленность народу и государству в
качестве «промежуточной» прослойки культуртрегеров, ее вечная
оппозиционность. Даже феномен консервативных мыслителей в России
Успенский трактовал как ответную «контроппозиционность» доминирующей
революционной оппозиционности. В отлиёчие от западных либералов и
социалистов, для которых на первом месте стояла вера в прогресс, для
русских интеллигентов, согласно Успенскому, важнее всего была
оппозиционность любой ценой, каким бы курсом ни следовало
правительство. И если до 1825 г. личность монарха еще не ассоциировалась с
государственным механизмом как таковым, то последние четыре императора
в глазах интеллигентов сливались в единое целое с ненавистным
государством. Вместо службы государству интеллигенты, подобно
монашескому ордену, начинали рьяно служить революционной идее,
совершенно оторванной от российской почвы. Таким образом, по
Успенскому, интеллигенция в России стала призванием, а не сословием, и
уваровской триаде «православие – самодержавие – народность» она

32
Успенский Б.А. Русская интеллигенция как специфический феномен русской культуры
// Русская интеллигенция и западный интеллектуализм: история и типология. Материалы
международной конференции. Неаполь, 1997. М.: ОГИ, 1999. С. 7–18; ср.: Гаспаров М.Л.
Русская интеллигенция как отводок европейской культуры // Там же. С. 20–27.
20
противопоставила свою триаду: «духовность – революционность –
космополитизм».
По мнению А.А. Вершинина, в буржуазных странах (согласно теории
Грамши) интеллигенция обычно служила укреплению гегемонии
государства, в России же она стала ее систематически подрывать. В Англии
интеллектуалы были продолжателями символического капитала,
накопленного духовенством (недаром вплоть до 1880-х годов преподаватели
Оксфордского и Кембриджского университетов являлись безбрачными
клириками). В Германии интеллигенты-разночинцы, оттеснив прусское
дворянство, занялись идейным обслуживанием национализма объединенной
Германии. Во Франции сформированный многовековыми усилиями королей
слой юристов и литераторов сам выступил как революционная сила,
сокрушившая старые элиты и взявшая власть в свои руки. В России же,
начиная с XVIII века, интеллектуалы рекрутировались из неслужилого
дворянства (охотно устремившегося в литераторы) и духовенства. Отсюда
происходит характерная для интеллигентов вера в сакральность слова,
уравнивание в их сознании книжности с государственной службой. После
отставки С.С. Уварова в 1849 г., полагает А.А. Вершинин, путь к мирному
встраиванию интеллигентов в российскую систему образования оказался
закрыт, что обусловило их переход на сторону революционного движения33.
Своеобразна точка зрения В.М. Живова34. В своей работе
«Маргинальная культура в России и рождение интеллигенции» он настаивал
на том, что со времен Радищева, включая декабристов и вплоть до 1840-х
годов, даже революционные радикалы не были отчуждены от доминирующей
дворянской культуры. Даже для Белинского традиция русской литературы
воспринималась как «своя», хотя он как потомок священнического рода уже
был изрядно маргинализирован в петербургском обществе. Однако начиная с
петровской эпохи, в субкультурном маргинальном загоне в России
находилось духовенство, особенно семинаристы. И как только авторитет
доминирующей дворянской культуры был подорван вследствие Крымской
войны и отмены крепостного права, разночинцы из числа детей духовенства
и недоучившихся семинаристов, такие как Н.А. Добролюбов и Н.Г.
Чернышевский, сформировали новую нигилистическую, интеллигентскую
субкультуру, основные черты которой явно наследовали маргинальному
положению русского духовенства. Показательно, что выходцы из
духовенства в пореформенную эпоху составляли до половины всех
революционеров (при общей численности духовенства менее 1% от
населения России). Культ святой бедности, напряженного труда и учебы,
единства убеждений, неприязнь к светскому искусству и эстетике – все эти
черты народников, по Живову, восходят к традициям семинаристов, к
33
Вершинин А.А. Отчуждённая интеллигенция: российская проблема и французский урок
// Неприкосновенный запас. 2015. № 4. С. 31–43.
34
Живов В.М. Маргинальная культура в России и рождение интеллигенции // Живов В.М.
Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М.: Языки славянской
культуры, 2002. С. 685–704.
21
которым охотно примкнули обнищавшие дворяне, порвавшие со своими
отцами. Враждебность русских интеллигентов к государственным и
общественным устоям В.М. Живов интерпретировал как рессентимент
ущербных и обиженных маргиналов.
Вторит ему М.А. Колеров, по мнению которого «маргинальность
интеллигенции подчеркивает ее внутреннюю “беззаконность”, даже
формальное выпадение из “плана государственной жизни”, воспитывает ее
антигосударственные инстинкты и психологию преследуемого, сектанта и
еретика, утверждает жесткий корпоративный диктат в поведении и идеях,
наконец, чисто рационалистическое отношение к жизни увенчивается
механицистическим представлением об обществе, ведет к непременному
насилию в “общественном переустройстве”»35.
Своеобразные итоги изучения проблемы русской интеллигенции за
полтора столетия подвел А.А. Ширинянц36. В своем фундаментальном труде
он включает в интеллигенцию все общественно-политические течения в
России, включая консервативно-монархические, однако признает факт
безусловного доминирования радикальных революционеров в
интеллигентской среде, начиная с 60-х годов XIX века и до революционных
событий 1917 г. Именно на интеллигенцию Ширинянц возлагает
ответственность за формирование основ политической культуры России.

Лекция 5. Кризис и разложение русской интеллигенции в начале XX


века и поиск новых форм интеллектуальной жизни. Интеллектуальная
история Советского Союза и Русского Зарубежья

В эпоху Александра II и Александра III идеология русской


революционной интеллигенции приобретала черты тоталитарного
мировоззрения, непременного включавшего в себя атеизм, космополитизм,
веру в социальный прогресс и приверженность социально ориентированному
реалистическому искусству. К рубежу XIX–XX веков монолитное единство
данного идейного комплекса начинается распадаться. Сохраняющаяся
враждебность по отношению самодержавию и господствующей
«официозной» церкви отныне не мешала многим интеллигентам увлекаться
различными формами мистики, «богоискательства», идеалистической
философии, символистским искусством. Другая часть интеллигентов
порывала с народническими традициями «субъективного метода» в
социологии, выступала в качестве апологетов объективной социальной науки
(часто – под знаменем марксизма). Некоторые либералы и социалисты стали
предпринимать попытки совместить свои идеалы с русским патриотизмом и
необходимостью сохранения России как единого государства. В начале 1900-

35
Колеров М.А. «Отщепенство» интеллигенции: от великих реформ к «Вехам» // Россия и
реформы: 1861–1881. М., 1991. С. 69–70.
36
Ширинянц А.А. Нигилизм или консерватизм? Русская интеллигенция в истории
политики и мысли. М.: изд-во МГУ, 2011.
22
х годов различные брошюры и статьи о кризисе интеллигенции стали
появляться одна за другой37. В этих условиях знаковым событием стал выход
большого сборника «Проблемы идеализма» под редакцией правоведа П.И.
Новгородцева в октябре 1902 г.
«Проблемы идеализма» и два последующих сборника – «Вехи» (1909)
и «Из глубины» (1918)38 – выстраиваются в единую линию как в силу общей
для них темы судеб русской интеллигенции, так и в силу определенного
единства авторов этих сборников. Четыре автора – Н.А. Бердяев, С.Н.
Булгаков, П.Б. Струве и С.Л. Франк – приняли участие во всех трех
сборниках. Еще четверо – С.А. Аскольдов, А.С. Изгоев, Б.А. Кистяковский и
П.И. Новгородцев – участвовали в двух из трех сборников. Таким образом,
можно говорить об особом феномене русской общественной мысли начала
XX века – о коллективной рефлексии наиболее даровитых интеллигентов
периода разложения старой революционной интеллигенции.
Сборник «Проблемы идеализма», среди двенадцати авторов которого
многие уже успели разочароваться как в народничестве, так и в марксизме,
носит характерно неокантианскую, субъективно-идеалистическую окраску (с
некоторым налетом ницшеанства). Ключевые статьи данного сборника
направлены на критику как объективистского «экономизма» Маркса и
Энгельса, так и субъективистского подхода Н.К. Михайловского с его
квазирелигиозной верой в прогресс (Е.Н. Трубецкой, С.Н. Булгаков, П.Б.
Струве, Б.А. Кистяковский). Значительная доля нападок предназначалась
контовскому позитивизму как таковому (Б.А. Кистяковский, А.С. Лаппо-
Данилевский). Часть авторов сборника ориентировалась на модных западных
мыслителей (Э. Ренан, Ф. Ницше), однако в статье Булгакова уже прозвучал
призыв следовать по путям русской классической философии, основанной
Владимиром Соловьевым. Почти все авторы «Проблем идеализма» уделили
внимание отстаиванию автономии сфер этики, философии, права и науки от
идейного диктата «революционной целесообразности» (статьи Н.А. Бердяева,
С.Н. Трубецкого, С.А. Аскольдова, С.Л. Франка, П.И. Новгородцева, Д.Е.
Жуковский), что в тех условиях воспринималось революционной
интеллигенцией как отступничество.
Бурные события первой русской революции, крушение многих надежд
революционеров, волна террора в стране, позорный провал первых двух
созывов Государственной Думы, стабилизация партийной системы в
столыпинское время привели к новому пересмотру вопроса о судьбах
интеллигенции. В марте 1909 г. увидел свет сборник «Вехи» под редакцией
М.О. Гершензона. По словам редактора, задачей сборника было не судить и
презирать интеллигенцию, а выразить опасения за ее будущее, пересмотреть
основы ее мировоззрения, сдвинув акцент от требований общественных
37
Сыромятников С.Н. Опыты русской мысли. Кн. 1. СПб., 1901; Смирнягин А.
Интеллигенция и народ. СПб., 1903; Соколов Н.М. Об идеях и идеалах русской
интеллигенции. СПб., 1904.
38
См. издание всех трех сборников под одной обложкой: Манифесты русского идеализма
/ сост. и комм. В.В. Сапова. М.: Астрель, 2009.
23
реформ в сторону внутреннего совершенствования человека, выйти из того
тупика, который стал очевиден в 1904–1907 гг. Характерно, что шесть из
семи авторов сборника имели отношение к партии кадетов, однако
представляли ее правое крыло или дрейфовали еще правее, в сторону
умеренного монархизма. Для П.Н. Милюкова и его окружения из числа
левых кадетов, удерживавших власть в «партии народной свободы», «Вехи»
оказались столь же неприемлемыми, как и для социал-демократов и эсеров.
Ответный сборник «милюковцев» – «Интеллигенция в России» (1910) – на
фоне «Вех», однако, выглядел откровенно бледным и слабым.
Лейтмотивом всех статей в «Вехах» являлась уничтожающая критика
тоталитарного мировоззрения революционной интеллигенции и его
катастрофических последствий как для России в целом, так и для самой
личности интеллигентов. В той или иной степени авторы сборника
призывали обратиться к самовоспитанию в религиозном ключе (М.О.
Гершензон, С.Н. Булгаков), осознать независимость ценности науки и права
от субъективных пожеланий революционеров (Н.А. Бердяев, Б.А.
Кистяковский), понять масштабы психической деформации личности
типичного интеллигента (А.С. Изгоев, С.Л. Франк). Булгаков и Франк с
особой силой подчеркивали коренное различие между подлинным
религиозным подвижничеством и аскетизмом, направленными на
потустороннее, и культом псевдоаскетизма и «героизма» в революционной
среде, где каждый интеллигент в теории считался воинствующим монахом
нигилистической «церкви» земного благополучия, а на практике оказывался
непригодным ни к учебе и службе, ни к воспитанию собственных детей.
Предостережения «Вех» во многом оправдались в 1917 г., когда к
власти пришел такой убежденный представитель старого интеллигентского
типа мышления, как В.И. Ленин, в деятельности которого диалектически
свершилось самоотрицание русской интеллигенции. «Полузабытый
парадокс: Горький в 1924 г. писал, что Ленин – законченный образец
интеллигента, а Троцкий возражал, что Ленин – законченный антагонист
интеллигента», – писал М.Л. Гаспаров39. Действительно, «в большевизме
загнало себя насмерть русское западничество», как скажет чуть позже
немецкий философ В. Шубарт40.
На этом фоне с апреля по июль 1918 г. в условиях начавшейся
гражданской войны одиннадцать авторов подготовили сборник «Из
глубины» под редакцией П.Б. Струве. Его название, как и заголовок одной
из его статей («De profundis» С.Л. Франка), отсылает к псалму 129 «Из
глубины воззвах к Тебе, Господи» и катастрофической ситуации весны 1918
года, когда казалось, что государство Российское окончательно погибло.
Струве заявлял, что «Вехи» оказались лишь «призывом и
предостережением», «робким диагнозом пороков России и слабым

39
Гаспаров М.Л. Указ. соч. С. 25.
40
Шубарт В. Европа и душа Востока. М.: Русская идея, 2000. С. 277.
24
предчувствием той моральной и политической катастрофы, которая грозно
обозначилась ещё в 1905-1907 гг. и разразилась в 1917 г.».
Статьи, вошедшие в «Из глубины», объединены эмоциональностью,
сбивчивостью, усмотрением демонических стихий в революционных
событиях. В сборнике не было недостатка в новых обличениях
интеллигенции в «веховском» ключе (И.А. Покровский, С.Л. Франк, П.И.
Новгородцев), причем на сей раз приверженность умеренному,
консервативному либерализму в противопоставлении всем видам
радикализма звучала особенно отчетливо. В то же время в ряде статей (С.А.
Аскольдова, В.Н. Муравьева, С.А. Котляревского, П.И. Новгородцева) был
слышен отпимизм, надежда на выздоровление России на путях
кардинального изменения приоритетов образованного слоя в пользу
ценностей объективно-идеалистической философии, науки, права.
Особняком в сборнике стоят шесть философских диалогов С.Н. Булгакова
«На пиру богов», написанные в платоновско-соловьевской традиции
столкновения различных мнений. Среди персонажей диалогов мы видим и
западников-либералов, сторонников Февральской революции (Дипломат,
Общественный деятель), и славянофильствующих Богослова и Писателя, и
консерватора-патриота Генерала, в то время как сам Булгаков говорит в
основном устами Беженца, синтезирующего различные «правды» участников
разговора в своих мистических чаяниях воскрешения России.
Тираж сборника «Из глубины» был почти полностью уничтожен
большевиками, уцелели единичные экземпляры. Тем не менее, память о нем
не умирала, и в совершенно иных исторических условиях, в 1967 г. он был
переиздан в Париже издательством «ИМКА-пресс» и получил определенную
известность. Спустя семь лет там же и в том же издательства увидел свет
сборник статей советских авторов «Из-под глыб» (1974), открыто
заявлявший претензию на продолжение традиции сборников 1902–1918
годов, посвященных проблеме интеллигенции.
К тому времени ситуация с социальными формами интеллектуальной
жизни России действительно изменилась кардинально. В эмиграции,
рассеянной по всей планете, после гражданской войны оказалось свыше двух
миллионов человек. Здесь центры интеллектуальной активности были
связаны с органами печати («Новый путь», «Русская мысль», «Современные
записки» и др.), с богословскими институтами, но также и с новыми
эмигрантскими партиями (евразийцы, младороссы, «русские фашисты» и др.
в 20-е – 30-е годы XX в., «штабс-капитанское движение», НТС и проч. в 50-е
– 70-е годы). Характерно, что традицию сборников «веховского» формата
продолжили в 20-е годы сначала авторы «Смены вех», а затем и евразийцы.
В Советском Союзе в 1920-е годы интеллектуальная жизнь по-
прежнему сосредоточивалась в нескольких кружках, Вольной философской
ассоциации, остатках прежних партий и т. д., однако после 1930 г. все эти
формы были подавлены и ушли в прошлое. Новое зарождение кружков и
условных «партий» вокруг журналов происходит в эпоху «оттепели» и
принимает особенно крупные масштабы в период между 1968 и 1982 годами.
25
Неслучайно именно в этот период появляется сборник «Из-под глыб»
как знаковая веха в рефлексии произошедшего с интеллигенцией за
советский период. В сборник вошли одиннадцать статей семи авторов (А.И.
Солженицыну и И.Р. Шафаревичу как составителям сборника принадлежало
по три статьи каждому). Позже сборник был дополнен пресс-конференцией
Солженицына, рассказавшего о взглядах и мотивах авторов. Острая критика
советской идеологии, марксизма-ленинизма, социалистического строя
уживалась на страницах «Из-под глыб» с определенными критицизмом и по
отношению к капиталистическому миру (особенно показательна в этом плане
статья израильского мыслителя М.А. Агурского, предлагавшего «третий
путь» глобального развития), с апелляцией к христианской философии в духе
«Вех» (М.К. Поливанов). Достаточно явный уклон в сторону защиты
русского этноса у Солженицына и Шафаревича уравновешивался
христианским универсализмом Е.В. Барабанова, Ф.Г. Светова (Фридлянда) и
особенно В.М. Борисова.
Однако больше всего сборник «Из-под глыб» запомнился критикой
позднесоветской интеллигенции. Было очевидно, что ее преемственность в
личном плане от дореволюционной интеллигенции слаба и весьма условна,
ограничена буквально единичными примерами. Часть представителей и
наследников дореволюционной интеллектуальной элиты в Советском Союзе
показательно отмежевывались от причисления себя к «интеллигентам» (А.Ф.
Лосев, Л.Н. Гумилев). Вместе с тем традиция революционной интеллигенции
XIX – начала XX вв. была положена в основу всей советской системы
образования, на ее примерах воспитывались новые поколения советских
граждан. Белинский и Герцен, Чернышевский и Добролюбов, народовольцы
и социал-демократы постоянно героизировались. В этих условиях постановка
вопроса о чертах сходства и различия между новыми советскими
«шестидесятниками» и наследниками «шестидесятников» XIX века был
отнюдь не праздным. И если Феликс Светов в своей беспощадной критике
старой и новой интеллигенции (статья «Русские судьбы») прямо апеллировал
к малоизвестному тогда сборнику «Из глубины» и призывал ее к
религиозному покаянию и преображению, то статья Солженицына
«Образованщина» содержала более детальный анализ того нового слоя
интеллектуалов, который сложился в послесталинском СССР.
Владея и «веховским», и федотовским определением интеллигенции
как идейных и беспочвенных отщепенцев, Солженицын описывал
становление советской «новой» интеллигенции с социологической точки
зрения. Он определял ее как «образованцев», получивших образование, но
являющихся пошлыми беспринципными мещанами по своему характеру (в
противовес образу интеллигента как борца с мещанством, который
культивировал некогда Иванов-Разумник). Солженицын заявлял о том, что
принимает сторону народа, крестьянства против по-прежнему враждебных к
нему «новых интеллигентов».
По мнению писателя, дореволюционных и советских «образованцев»
объединяли некоторые общие отрицательные черты (кружковость, отказ от
26
государственной службы, рабство общественному мнению, страсть к
уравнительству, страстный фанатизм, мечтательность, атеизм, слабость
мысли, разрыв с исторической традицией, ожидание социального чуда,
перекладывание вины на внешние причины и «среду»). В то же время
Солженицын отмечал существенные различия между старой революционной
интеллигенцией и новой «образованщиной», причем не в пользу последней.
По его мнению, при всех очевидных недостатках и сектантской
зашоренности революционеры до 1917 г. вели свою борьбу с властью
открыто, им были присущи жажда целостного мировоззрения, способность к
покаянию, жертвенность, этическое пуританство, героический экстаз,
стремление к смерти, экзальтированность борьбой. Напротив, советских
«шестидесятников» отличали такие черты, как соглашательство с
государством («кукиш в кармане»), практический утилитаризм, подпольное
мышление, вялый и равнодушный атеизм, отсутствие покаяния, цинизм,
эгоизм. Несмотря на это, Солженицын допускал в индивидуальном порядке
возможность покаяния и преображения новых советских «образованцев».
История в очередной раз распорядилась иначе и создала после 1991
года принципиально иную общественную ситуацию. Научный анализ
различных партий, общественных движений, «фронтов», кружков
постсоветского времени как социальных форм существования
интеллектуалов все еще остается задачей будущего. К настоящему моменту
можно констатировать определенное размывание и угасание старой
советской «образованщины» в новых исторических условиях и
информационных потоках. Вступление России, как и всего мира, в эпоху
доминирования Интернет-коммуникаций, электронных СМИ, социальных
сетей ставит нерешенные пока вопросы об описании и анализе их места в
продолжающейся интеллектуальной истории страны.

27
Список рекомендуемой литературы
а) основная
1. Багдасарян В.Э. История общественно-политической мысли России. М.:
ИНФРА-М, 2020. 247 с. Режим доступа:
https://new.znanium.com/catalog/document?id=350358
2. Зверева Г.И. Интеллектуальная история в современной России:
институты и направления // Преподаватель XXI век. 2018. № 4. С. 288–302.
3. Лаптева М.В. Ежегодная конференция Российского общества
интеллектуальной истории // Вестник Пермского университета. Сер.
История. 2010. №2 (14). С. 132–134.
4. Китаев В.А. Общественная мысль и историческая наука в России ХVIII
– ХХ вв.: проблемы историографии. Нижний Новгород, 2016. 4 экз. в ФБ
ННГУ
5. Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2001; М., 2004. 6 экз. в ФБ
ННГУ
6. Медоваров М.В. Образы прошлого в общественном сознании России
(XIX – начало XX века): учебно-методическое пособие. Нижний Новгород:
Нижегородский госуниверситет, 2017. Фонд электронных образовательных
ресурсов ННГУ. № 1569.17.06. Режим доступа:
http://www.unn.ru/books/met_files/Medovarov2017.pdf
7. Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII –
начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского
общества и правового государства. В 2 т. М., 1999; СПб., 2000; СПб., 2003. 9
экз. в ФБ ННГУ
8. Очерки русской культуры XIX века. Т. 4. М., 2003. Главы
«Общественная мысль первой трети XIX в.», «Общественная мысль
пореформенной эпохи». Режим доступа:
http://www.studentlibrary.ru/book/ISBN5211045742.html
9. Репина Л.П. Интеллектуальная история на рубеже XX-XXI вв. // Новая и
новейшая история. 2006. №1. С. 12–22. Режим доступа:
https://dlib.eastview.com/browse/doc/9106951
10. Репина Л.П. Интеллектуальная культура как предмет исследования //
Диалог со временем. 2011. Вып. 36. С. 5–8.
11. Репина Л.П. Общество интеллектуальной истории: опыт
междисциплинарного сотрудничества // Россия и современный мир. 2006. №1
(50). С. 211–213. Режим доступа: https://elibrary.ru/full_text.asp?id=9253451
12. Семенова Е.В. Литературные салоны России XIX века: начало
кристаллизации русской философской культуры // Научные ведомости
БелГУ. 2008. № 8 (48). С. 209–215.

б) дополнительная
1. Альтшуллер М.Г. Беседа любителей русского слова. М., 2007.

28
2. Аронсон М.И., Рейсер С.А. Литературные кружки и салоны / ред. и
предисл. Б.М. Эйхенбаума. Л., 1929.
3. Валицкий А. История русской мысли от просвещения до марксизма.
М., 2013.
4. Вершинин А.А. Отчуждённая интеллигенция: российская проблема и
французский урок // Неприкосновенный запас. 2015. № 4. С. 31–43.
5. Белоус В.И., Макаров О.Ю. Теория исторической науки в ракурсе
актуальных проблем историков. Н.Новгород: изд-во ННГУ, 2007.
6. Бенда Ж. Конец вечности. СПб., 2012.
7. Бенда Ж. Предательство интеллектуалов. М., 2009.
8. Гаспаров М.Л. Русская интеллигенция как отводок европейской
культуры // Русская интеллигенция и западный интеллектуализм: история и
типология. Материалы международной конференции (Неаполь, 1997). М.,
1999. С. 20–27.
9. Голлербах Е.А. К незримому граду. Религиозно-философская группа
«Путь» (1910–1919) в поисках новой русской идентичности. СПб., 2000.
10. Григорьева И.Л., Салоников Н.В. Интеллектуальная история Новгорода
XVIII века в аспекте сравнительно-исторического изучения: от схоластики к
рационализму эпохи Просвещения. Великий Новгород: Новгородский
госуниверситет, 2013.
11. Гринфельд Л. Национализм: пять путей к современности. М., 2012.
12. Дмитриев А.Н. Контекст и метод (предварительные соображения об
одной становящейся исследовательской индустрии) // Новое литературное
обозрение. 2004. № 2(66)
13. Живов В.М. Маргинальная культура в России и рождение
интеллигенции // Живов В.М. Разыскания в области истории и предыстории
русской культуры. М., 2002. С. 685–704.
14. Зенкин С.Н. Русская теория и интеллектуальная история // Новое
литературное обозрение. 2003. № 3(61).
15. Зеньковский В.В. История русской философии. М., 2001. Или иное
издание
16. Иванов-Разумник Р.В. История русской общественной мысли. В 2 т.
СПб., 1911.
17. Идеи и люди: интеллектуальная культура Европы в Новое время / под
ред. Л.П. Репиной. М., 2014.
18. Из истории русской общественной мысли XVIII – XX веков.
Н.Новгород: изд-во ННГУ, 2012.
19. Карпович М.М. Лекции по интеллектуальной истории России (XVIII –
начало XX века). М., 2012.
20. Китаев В.А. XIX век: пути русской мысли. Н.Новгород: изд-во ННГУ,
2008.
21. Колеров М.А. «Отщепенство» интеллигенции: от великих реформ к
«Вехам» // Россия и реформы: 1861–1881. М., 1991.
22. Колесов В.В. Древняя Русь: наследие в слове. В 4 книгах. СПб.:
СПбГУ, 2000–2011.
29
23. Коновалов А.А. Интеллектуальная история России. Нальчик: КБГУ,
2008.
24. Кром М.М. Введение в историческую компаративистику. СПб., 2015.
25. Кром М.М. Историческая антропология. 3-е изд. СПб.–М., 2010.
26. Кружки, салоны… Как и что изучать? // Von Wenigen (От немногих).
Сборник к юбилею Н.Д. Кочетковой. СПб., 2008.
27. Лавджой А. Великая цепь бытия: история идеи. М., 2001.
28. Леонтьева О.Б. Историческая память и образы прошлого в российской
культуре XIX – начала XX вв. Самара, 2011.
29. Лотман Ю.М. Декабрист в повседневной жизни (Бытовое поведение
как историко-психологическая категория) // Литературное наследие
декабристов. Л.: Наука, 1975.
30. Манифесты русского идеализма / сост. и комм. В.В. Сапова. М., 2009.
31. Манхейм К. Избранное: Диагноз нашего времени. М., 2010. С. 106–187.
32. Медоваров М.В. Александр Киреев. СПб., 2019.
33. Моррас Ш. Будущее интеллигенции. М., 2003.
34. Овсянико-Куликовский Д.Н. Из «Истории русской интеллигенции» //
Овсянико-Куликовский Д.Н. Литературно-критические работы. В 2 т. Т. 2.
М., 1989.
35. Репина Л.П. Интеллектуальная история в современной России:
институциональные структуры и исследовательские поля // Пути России. Т.
XVI. Современное интеллектуальное пространство: школы, направления,
поколения / Ред. М. Г. Пугачёва, В. С. Вахштайн. М., 2009. С. 81–93.
36. Репина Л.П. Интеллектуальная культура как предмет исследования //
Диалог со временем. 2011. Вып. 36. С. 5–8.
37. Репина Л.П. Историческая наука в предметном поле интеллектуальной
истории // История и историки в прошлом и настоящем / Под ред.
Л.П. Репиной. М.: ИВИ РАН, 2013. С. 5–22.
38. Репина Л.П. Контексты интеллектуальной истории // Диалог со
временем. 2008. Вып. 25 (1). С. 5–11.
39. Репина Л.П. От личностного до глобального: еще раз о пространстве
интеллектуальной истории // Диалог со временем. 2005. Вып. 14. С. 5–10.
40. Репина Л.П. Опыт междисциплинарного взаимодействия и задачи
интеллектуальной истории // Диалог со временем. 2005. Вып. 15. С. 5–14.
41. Скиннер К. Коллингвудовский подход к истории политической мысли:
становление, вызов, перспективы // Новое литературное обозрение. 2004. №
2(66).
42. Сэджвик М. Наперекор современному миру: традиционализм и тайная
интеллектуальная история XX века. М., 2014.
43. Тихомиров Л.А. Критика демократии. Статьи из журнала «Русского
обозрение» 1892–1897 гг. М., 1997.
44. Успенский Б.А. Русская интеллигенция как специфический феномен
русской культуры // Русская интеллигенция и западный интеллектуализм:
история и типология. Материалы международной конференции (Неаполь,
1997). М., 1999. С. 7–18.
30
45. Федотов Г.П. Судьба и грехи России. В 2 т. СПб., 1991.
46. Флоровский Г.В. Пути русского богословия. М., 2009. Или иное
издание
47. Фридрих Шеллинг: pro et contra. Творчество Фридриха Шеллинга в
оценке русских мыслителей и исследователей: Антология. СПб., 2000.
48. Шартье Р. Интеллектуальная история и история ментальностей:
двойная переоценка? // Новое литературное обозрение. 2004. № 2(66).
49. Шартье Р. Post scriptum, или Двадцать лет спустя // Новое литературное
обозрение. 2004. № 2(66).
50. Ширинянц А.А. Нигилизм или консерватизм? Русская интеллигенция в
истории политики и мысли. М.: изд-во МГУ, 2011.
51. Шпет Г.Г. Очерк развития русской философии. В 2 т. М., 2008.
52. Шруба М. Литературные объединения Москвы и Петербурга 1890-1917
годов: Словарь. М., 2004.
53. Шубарт В. Европа и душа Востока. М., 2000.
54. Шутова О.Б. Историография и интеллектуальная история: домены под
подозрением // Крынiцазнаўства i спецыяльныя гiстарычныя дысцыплiны.
Вып. 2. Минск, 2005.

в) Интернет-ресурсы
1. Российское общество интеллектуальной истории. Режим доступа:
http://roii.ru/about
2. Альманах «Диалог со временем: альманах интеллектуальной истории»
(2006–2019 гг.). Режим доступа: http://roii.ru/publications/dialogue
3. Вестник Российского общества интеллектуальной истории (2001–2015
гг.). Режим доступа: http://roii.ru/publications/bulletin

31
Максим Викторович Медоваров

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ РОССИИ

Учебно-методическое пособие

Федеральное государственное автономное


образовательное учреждение высшего образования
«Национальный исследовательский Нижегородский государственный
университет им. Н.И. Лобачевского».
603950, Нижний Новгород, пр. Гагарина, 23

Подписано в печать 24.12.2019. Форма 60х84 1/16.


Бумага офсетная. Печать офсетная. Гарнитура Таймс.
Усл. печ. л. 1,8. Заказ № 847. Тираж 100 экз.

Отпечатано с готового оригинал-макета


в РИУ Нижегородского госуниверситета
им. Н.И. Лобачевского
603000, г. Нижний Новгород, ул. Большая Покровская, 37

32