Вы находитесь на странице: 1из 14

Annotation

«„Форд“ тяжело подпрыгивал на ухабах, и горячее африканское


солнце палило нещадно. По обеим сторонам этой так называемой
дороги тянулась беспрерывная заросль деревьев и кустарника, далеко,
насколько хватало глаз, расстилаясь плавной чередой мерно
восходящих и ниспадающих волн неяркой, густой желто-зеленой
листвы, поражающей своей странной, апатичной недвижностью.
Голоса немногих птиц прорезали сонную тишину. Один раз дорогу
перед самой машиной ручейком перетекла змея, с волнистой
легкостью ускользнув от попытавшегося было задавить ее шофера.
Другой раз из кустов выступил местный житель, величавый и
осанистый, позади него шла женщина с ребенком, туго привязанным к
ее широкой спине, чудесным образом держащая на голове весь свой
домашний скарб, включая даже сковороду…»

Агата Кристи

notes
1
Агата Кристи
Доколе длится свет
«Форд» тяжело подпрыгивал на ухабах, и горячее африканское
солнце палило нещадно. По обеим сторонам этой так называемой
дороги тянулась беспрерывная заросль деревьев и кустарника, далеко,
насколько хватало глаз, расстилаясь плавной чередой мерно
восходящих и ниспадающих волн неяркой, густой желто-зеленой
листвы, поражающей своей странной, апатичной недвижностью.
Голоса немногих птиц прорезали сонную тишину. Один раз дорогу
перед самой машиной ручейком перетекла змея, с волнистой
легкостью ускользнув от попытавшегося было задавить ее шофера.
Другой раз из кустов выступил местный житель, величавый и
осанистый, позади него шла женщина с ребенком, туго привязанным к
ее широкой спине, чудесным образом держащая на голове весь свой
домашний скарб, включая даже сковороду.
Джордж Кроузер не преминул указать на все эти вещи своей
жене, которая отвечала ему односложно, с раздражавшим его
невниманием.
«Все думает об этом малом», – сердито заключил он. Так он имел
обыкновение именовать про себя первого мужа Дайдры Кроузер,
убитого в первый год войны. Да, да, несомненно, убитого во время
кампании против немцев в Западной Африке. Должно быть,
естественно, что она помнит о нем. Он украдкой бросил взгляд на
жену – на белокурые волосы, на бело-розовый, гладкий овал ее щек;
на ее округлые формы, вероятно, ставшие немного более пышными с
тех давних пор, когда она покорно позволила ему обручиться с нею,
но затем, поддавшись душевному смятению первых дней войны,
внезапно отвергла его и, по военному времени, спешно обвенчалась с
этим своим тощим загорелым красавчиком, Тимом Ньюджентом.
Что ж, тот малый погиб – погиб самым геройским образом, а он,
Джордж Кроузер, женился на девушке, которую всегда желал
получить в жены. Она тоже была к нему привязана; да и как могло
быть иначе, если он был готов исполнить всякое ее желание и
вдобавок имел на это деньги! Он с некоторым самодовольством
подумал о недавнем подарке, который сделал ей в Кимберли, где
благодаря своей дружбе с некоторыми из директоров фирмы «Де
Бирс» ему удалось приобрести бриллиант, который в обычном случае
даже не попал бы на рынок, – камень, замечательный не столько
своими размерами, сколько изумительным и редким оттенком
насыщенного янтарного цвета, подобного цвету старинного золота,
бриллиант, какой вряд ли находят даже раз в сто лет. И как описать
взгляд, которым она одарила его тогда! Где дело касается бриллиантов,
все женщины одинаковы.
Насущная потребность держаться обеими руками, чтобы не
вылететь из машины, вернула Джорджа Кроузера к действительности.
С вполне понятным раздражением человека, являвшегося обладателем
двух «Роллс-Ройсов» и уже обкатавшего их на лучших трассах
цивилизованного мира, он, должно быть, раз в пятнадцатый
воскликнул:
– Боже милосердный, что за машина! Что за дорога! – И сердито
продолжал: – Где, черт побери, эта табачная плантация? Мы выехали
из Булавайо уже больше часа назад.
– Невесть где в Родезии, – непроизвольно сорвалось с губ
Дайдры.
Но их кофейного цвета шофер, будучи спрошен, ободряюще
заверил, что цель их путешествия предстанет перед ними буквально
за следующим поворотом дороги.
Управляющий хозяйством, мистер Уолтерс, поджидал их, стоя на
веранде, дабы принять гостей с почетом, которым Джордж Кроузер
был обязан своему высокому положению в корпорации «Union
Tobaco». Он представил им свою невестку, которая препроводила
Дайдру по темному и прохладному внутреннему коридору в спальную
комнату, где та могла наконец снять с себя вуаль, которой всегда
предусмотрительно прикрывала лицо, когда ей случалось ездить в
машине. Дайдра, с присущей ей ленивой грацией вынимая из волос
заколки, окинула взглядом безобразно голые беленые стены комнаты.
Здесь ни намека на роскошь, и Дайдра, неравнодушная к комфорту,
как кошка к сливкам, слегка поежилась. Прямо перед ней на стене
красовалась надпись. «Какая польза человеку, если он приобретет весь
мир, а душе своей повредит?»[1] – вопрошала она, и Дайдра,
насладившись сознанием того, что данный вопрос не имеет к ней
никакого отношения, повернулась, готовая следовать за своей робкой
и молчаливой провожатой. Она оглядела ее фигуру, отметив про себя,
впрочем, без всякой тени злорадства, раздавшиеся бедра и дешевое
хлопчатобумажное платье, которое было той совсем не к лицу. И с
чувством спокойного удовлетворения перевела взгляд на собственное
изысканное, дорогостоящее в своей простоте французское белое
платье. Красивая одежда, в особенности если она была надета на ней
самой, доставляла ей чисто эстетическое удовольствие.
Мужчины ожидали ее.
– Вам в самом деле не наскучит обходить с нами все это
хозяйство, миссис Кроузер?
– Нисколько. Я никогда не бывала на табачной фабрике.
Они сошли с веранды в недвижный зной родезийского дня.
– Здесь у нас молодые сеянцы; мы их, как положено, высаживаем.
Видите ли…
Голос управляющего монотонно гудел, перебиваемый резкими,
отрывистыми вопросами ее мужа – объем выработки, маркировка,
проблемы использования труда цветного населения. Она перестала
слушать.
Это была Родезия, страна, которую любил Тим и в которую он
вместе с ней должен был уехать по окончании войны. Если бы его не
убили! Как и всегда, при этой мысли ее волной захлестнуло
возмущение. Два кратких месяца – вот и все, что у них было. Два
месяца счастья, если можно было назвать счастьем этот смешанный с
болью восторг. Да и совместимы ли вообще любовь и счастье? Разве
тысячи мук не терзают сердце любящего? Ее жизнь была такой
насыщенной в тот краткий период, но ведомы ли ей были покой,
свобода, мирное довольство – все то, что она имела теперь? И впервые
она призналась самой себе с неохотой, что все, вероятно, сложилось к
лучшему.
«Мне бы вряд ли понравилось жить здесь. Я не способна была бы
сделать Тима счастливым. Быть может, даже разочаровала бы его.
Джордж меня любит, я тоже к нему привязана, и он очень, очень
нежно ко мне относится. Стоит только вспомнить тот бриллиант,
который он на днях для меня купил». При этой мысли Дайдра даже
прикрыла веки от наслаждения.
– Вот здесь мы нанизываем листья для просушки. – Уолтерс
подвел их к невысокому длинному навесу.
На полу под ним были сложены огромные охапки зеленых
листьев, и черные «ребята», одетые в белые рубашки, сидели вокруг
них на корточках, выбирая и отбрасывая их ловкими пальцами,
сортируя по размеру и с помощью грубых игл нанизывая вереницей на
длинную бечеву. Они работали с веселой ленцой, обмениваясь между
собою жестами и сверкая белыми зубами в улыбке.
– А вот тут…
Они прошли под навесом и вновь вынырнули на свет там, где
были развешаны длинные гирлянды листьев, сушившихся на солнце.
Тонкого обоняния Дайдры коснулся слабый, почти неуловимый,
витавший в воздухе аромат.
Уолтерс повел их к другим навесам, под которыми табак,
иссушенный поцелуями солнца до бледно-желтого цвета, подвергался
дальнейшей обработке. Здесь казалось темней из-за висевших над
головою коричневых кип, готовых рассыпаться в пыль при всяком
неловком прикосновении. Запах был сильнее, он почти подавлял все
иные ощущения, как почудилось Дайдре, и внезапно ею овладел
неведомый страх, безотчетный ужас, заставивший ее вырваться из
этого пугающего, напитанного запахом мрака на солнечный свет.
Кроузер заметил ее бледность.
– Что случилось, дорогая, тебе нехорошо? Вероятно, это солнце.
Может, тебе не стоит ходить с нами по плантациям, а?
Уолтерс засуетился. Лучше бы миссис Кроузер вернуться в дом и
отдохнуть. Он окликнул стоявшего неподалеку человека.
– Мистер Арден – миссис Кроузер. Миссис Кроузер немного
утомилась от зноя, Арден. Вы не проводите ее в дом?
Ее минутное головокружение уже проходило. Дайдра шла рядом
с Арденом. Она едва ли даже успела взглянуть на него.
– Дайдра!
Ее сердце глухо стукнуло и словно остановилось. Только один
человек умел так произносить ее имя, с чуть заметным ударением на
первом слоге, отчего оно звучало как ласка.
Она повернулась и впилась взглядом в стоявшего рядом мужчину.
Его лицо было почти черно от загара, он ходил прихрамывая, и на
щеке, обращенной к ней, виднелся длинный, уродующий его лицо
шрам. Но она узнала его.
– Тим!
Они, как ей показалось, целую вечность молча, с дрожью
смотрели друг на друга, потом, невесть как и почему, очутились друг
у друга в объятиях. Время для них обратилось вспять. Наконец они
оторвались друг от друга, и Дайдра, сама сознавая, как глупо звучит ее
вопрос, произнесла:
– Значит, ты не умер?
– Нет, должно быть, со мною спутали какого-то другого беднягу.
Я был сильно контужен, но очнулся, и мне удалось заползти в кусты.
После того в течение нескольких месяцев я не соображал, что
происходит, но меня выходило одно дружественное племя, и в конце
концов я вновь обрел разум, и мне удалось вернуться в
цивилизованный мир. – Он чуть помедлил. – Я узнал, что ты уже
полгода как вышла замуж.
– О, Тим, пойми, пожалуйста, пойми меня! – воскликнула
Дайдра. – Это было так ужасно, мое одиночество – и бедность. Рядом
с тобой бедность не страшила меня, но, оказавшись одна, я была не в
силах вынести этого убожества.
– Все правильно, Дайдра, я понял. Я помню, как тебя всегда
тянуло к денежным мешкам. Однажды я отвоевал тебя у них, но во
второй раз у меня уже не хватило на это мужества. Ты же видишь, я
стал совершенной развалиной и едва могу ходить без костыля, к тому
же этот шрам…
Она пылко перебила его:
– Ты думаешь, для меня это имело бы значение?
– Нет, знаю, что не имело бы. Я был глупцом. Но, видишь ли,
некоторым женщинам трудно бывает с этим мириться. Я решил, что
мне надо взглянуть на тебя. Если я увижу, что ты счастлива, если
пойму, что тебе хорошо с Кроузером, что ж, тогда я останусь
умершим. Мне удалось тебя увидеть. Ты садилась в большой
автомобиль. На тебе были какие-то чудесные темные меха – я никогда
бы не смог подарить тебе такие, даже если бы стер себе работой руки
до костей, – и ты выглядела вполне счастливой. Во мне уже не
осталось тех сил и мужества, той веры в себя, какие были у меня до
войны. Я видел себя, искалеченного и бесполезного, едва способного
заработать на хлеб для нас обоих, а ты казалась такой красивой,
Дайдра, королевой среди всех женщин, достойной купаться в мехах и
драгоценностях, в прелестных нарядах, – во всей той роскоши,
которую мог дать тебе Кроузер. Это и… Да, та боль, которую я
испытал, увидев вас вместе, заставила меня принять решение. Все
считали меня погибшим. Таковым я и должен был оставаться.
– Боль! – тихо повторила Дайдра.
– Да, будь оно все проклято, Дайдра, это причиняет боль! Я вовсе
не виню тебя. Нисколько. Но это больно.
Они оба умолкли. Потом Тим повернул к себе ее лицо и
поцеловал с какой-то новой нежностью.
– Но теперь все уже позади, родная. Осталось решить, как нам
сказать обо всем Кроузеру.
– О! – Она неожиданно отпрянула. – Я не думала… – Она
осеклась, заметив, что Кроузер вместе с управляющим появились из-
за поворота дорожки. Поспешно отвернувшись, она шепнула: –
Ничего не делай пока. Предоставь это мне. Я должна его подготовить.
Где мы сможем встретиться завтра?
Ньюджент на минуту задумался.
– Я мог бы приехать в Булавайо. Как насчет кафе рядом со
Стэндард Банком? В три часа там будет совершенно пусто.
Дайдра коротко кивнула в знак согласия и, повернувшись спиной
к нему, пошла навстречу приближавшимся мужчинам. Тим Ньюджент,
слегка нахмурившись, смотрел ей вслед. Что-то в ее поведении
смутило его.

Всю дорогу домой Дайдра была очень молчалива. Сославшись на


свой мнимый «перегрев на солнце», она пыталась обдумать, как ей
дальше быть. Как сказать мужу? И как он это примет? Ею овладела
странная апатия, и все сильнее ее охватывало желание как можно
дольше оттягивать решающее объяснение. Завтра будет в самый раз.
До трех часов у нее уйма времени.
Гостиница оказалась неуютной. Их комнаты располагались на
нижнем этаже и выходили окнами во внутренний двор. Дайдра
стояла, вдыхая душный вечерний воздух, и с отвращением оглядывала
безвкусную обстановку. Ей вспомнилась непринужденная роскошь
Монктон-Корта посреди хвойных лесов Суррея. Когда служанка
наконец оставила ее одну, Дайдра медленно подошла к своей
шкатулке с драгоценностями и долго не могла отвести взгляд от
золотистого бриллианта в своей ладони.
Она почти насильно заставила себя положить его назад в
шкатулку и резко захлопнула крышку. Завтра утром она скажет
Джорджу.
Спала она плохо. Под тяжелыми складками москитной сетки
было ужасно душно. Пульсирующая темнота вокруг то и дело
оживала писком москитов, которых она уже научилась не бояться.
Дайдра проснулась бледная и разбитая. Невозможно начинать
разговор в такую рань!
Все утро она пролежала, отдыхая, в этой маленькой тесной
комнатушке. Наступившее время ленча привело ее в смятение. Когда
они пили кофе, Джордж Кроузер предложил ей съездить с ним в
Матопос.
– У нас еще полно времени, если сейчас же выедем.
Дайдра покачала головой, пожаловавшись на мигрень. «Все
складывается само собой, – подумала она про себя. – Я не могу
решать это дело наспех. В конце концов, днем больше, днем меньше,
какая разница? Я объясню Тиму».
Она помахала на прощание Кроузеру, с грохотом отъезжавшему
на побитом «Форде». Затем, глянув на часы, медленно направилась к
месту встречи.
Кафе в этот час опустело. Они уселись за столик и заказали себе
неизменного чаю, которым в Южной Африке утоляют жажду в любое
время дня и ночи. Оба не произнесли ни слова, пока официантка не
подала им чашки и не скрылась в свою цитадель за розовой
занавеской. Тогда Дайдра подняла глаза и вздрогнула, встретив его
взгляд, полный пристального внимания.
– Дайдра, ты сказала ему?
Она покачала головой и облизала сухие губы, пытаясь подобрать
слова, которые не желали находиться.
– Почему нет?
– Не нашла подходящего случая, не было времени.
Она и сама услышала, как неубедительно и неловко прозвучал ее
ответ.
– Не то. Все не то. Дело в чем-то другом. Мне показалось еще
вчера. Сегодня я это вижу. Что такое, Дайдра?
Она молча покачала головой.
– Есть какая-то причина, по которой ты не хочешь уходить от
Джорджа Кроузера, по которой ты не хочешь вернуться ко мне. В чем
она?
Тим был прав. Она поняла, когда он сказал об этом, поняла с
внезапным жгучим стыдом, но ясно, без тени сомнения поняла. А он
все смотрел на нее испытующим взглядом.
– Дело ведь не в том, что ты любишь его! Нет. Здесь нечто другое.
«Вот сейчас ему станет ясно! – подумала она. – О, не дай бог!»
Он вдруг побледнел.
– Дайдра – неужели… неужели ты ждешь ребенка?
Эта спасительная мысль, которую он сам ей подсказал, вспышкой
зажглась у нее в голове. Чудесный выход! Медленно, словно против
собственной воли, она наклонила голову.
Она услышала его учащенное дыхание, затем его голос,
охрипший и громкий:
– Это… меняет дело. Я не знал. Нам придется найти другой
выход. – Он перегнулся через стол и взял ее за обе руки. – Дайдра,
дорогая моя, никогда не думай, даже не думай никогда, что ты в чем-
то виновата. Что бы ни случилось, помни об этом. Мне следовало
сразу объявиться, когда я вернулся в Англию. Я побоялся, и теперь я
сам должен сделать что возможно, чтобы поправить дело. Слышишь?
Что бы ни случилось, не переживай, милая. Тут нет твоей вины.
Он по очереди прижался губами к обеим ее рукам. Потом она
сидела в одиночестве, глядя на нетронутый чай. И, как ни странно,
перед ее глазами стояло лишь одно – празднично расцвеченная
надпись на выбеленной стене. Слова словно срывались оттуда,
вонзаясь в нее. «Какая польза человеку…» Она поднялась,
расплатилась за чай и вышла.

Джордж Кроузер по возвращении домой был встречен известием,


что жена просила ее не беспокоить. У нее сильнейшая мигрень,
заявила служанка.
В девять часов на следующее утро он вошел в ее спальню. Лицо
его было серьезно. Дайдра сидела в постели. Она выглядела бледной и
осунувшейся, но глаза ее горели.
– Джордж, мне надо сказать тебе кое-что, нечто ужасное…
Он резко перебил ее:
– Значит, ты уже слышала. Я опасался, что это может тебя
расстроить.
– Расстроить меня?
– Ну да. Ты ведь вчера разговаривала с этим беднягой.
Он заметил, как медленно прижалась к сердцу ее рука, как
затрепетали ее веки. Затем она тихо и торопливо произнесла каким-то
пугающим голосом:
– Я ни о чем не слышала. Скажи мне скорее.
– Я подумал…
– Говори же!
– Там, на табачной плантации. Тот парень застрелился. Похоже,
его сильно покалечила война, с нервами было неладно. Никакой
другой причины не видно.
– Он убил себя – под тем темным навесом, где висел табак. – В ее
голосе звучала убежденность, взгляд стал тусклым, как у лунатика:
перед ее глазами встало видение – в пахучей душной темноте
распростертое тело с револьвером в руке.
– И ведь надо же! Именно там тебе вчера стало дурно. Странное
дело!
Дайдра не отвечала. Ей привиделась другая картина – столик с
чайным прибором и женщина, склонившая голову перед ложью.
– Да, война за многое в ответе, – проговорил Кроузер,
потянувшись за спичками, и, старательно попыхивая, принялся
раскуривать трубку.
Крик жены застал его врасплох:
– Ах! Не надо, не надо! Я не могу переносить этого запаха!
Он с мягким изумлением уставился на нее.
– Дорогая моя девочка, нельзя так нервничать. В конце концов,
тебе никуда не деться от запаха табака. Он будет с тобой везде.
– Да, везде! – Ее губы медленно скривились в улыбке, и с них
тихо сорвались слова, которых ему не удалось разобрать, – слова,
которым суждено было стать первой эпитафией на смерть Тима
Ньюджента: «Я буду помнить, доколе длится свет, и не забуду, когда
сойду во тьму».
Ее глаза расширились, следя за восходящей спиралью дыма, и
тихим, лишенным выражения голосом она повторила:
– Везде, везде.

notes
Примечания
1
Мф.,16.26. (Примеч. перев.).