Вы находитесь на странице: 1из 145

M IGUEL S ERRANO

JUNG AND HESSE


A RECORD OF TWO FRIENDSHIPS
М ИГЕЛЬ С ЕРРАНО

ГЕРМЕТИЧЕСКИЙ КРУГ

Т АМБОВ • 2009
Все права на книгу находятся под охраной издателей.
Ни одна часть данного издания не может быть воспроизведена
каким–либо способом без согласования с издателями.

Серрано М.
Герметический круг. — Тамбов, 2009. — 144 с.
ISBN 9785889344339
Под внешним слоем истории, под феерией суматошных баталий за лако
мый кусок, перекраиванием карт и делёжкой ресурсов лежит история скры
тая, история поиска человеком смысла своего существования и открытия соб
ственной сути. Эта тихая кропотливая работа совершается людьми выдающихся
ума и совести, что подобны звеньям золотой цепи, протянутой через века, из
вечности в вечность. Эта книга позволит читателю стать свидетелем внутрен
него делания человечества, введя его в близкое знакомство с величественны
ми фигурами Герметического Круга середины прошлого века: Карлом Густа
вом Юнгом и Германом Гессе, при которых автор, Мигель Серрано, явился
будто бы только биографом. Но, что весьма ценно, его записи позволяют нам
коснуться живого пульса и острой мысли тех времён напрямую, избежав сколь
зкой плёнки скудоумия и бездушности позднейших толкователей.

© Bewoelkter (ОБТБеларусь),
оформление обложки,
иллюстрации,
перевод c английского, 2009

© LVCIFER CLVB, предисловие, 2009

© Издательство «Ex Nord Lux»,


издание на русcком языке, 2009

ISBN 9785889344339
СОДЕРЖАНИЕ

ПАУЧИЙ МЁД: СЛОВО ПРЕЕМНИКОВ.................................................... 7

ГЕРМЕТИЧЕСКИЙ КРУГ: ГЕССЕ .............................................................. 31


Дамиан ........................................................................................................ 33
Абраксас ..................................................................................................... 35
Нарцисс, Златоуст и Сиддхартха .................................................... 37
Города и годы .......................................................................................... 41
Метаморфозы Пиктора ...................................................................... 45
Утро .............................................................................................................. 49
Учитель джу–дши ................................................................................... 50
Письмо ........................................................................................................ 54
Последняя встреча ................................................................................ 55
Воскресенье, седьмое мая 1961 года ............................................ 58
Последние послания ............................................................................ 61
Я покидаю Индию ................................................................................. 62
Дерево ......................................................................................................... 65
Статуя Златоуста ..................................................................................... 65
Сон ................................................................................................................ 67
Фестиваль в Бремгартен ..................................................................... 68
Выдержки из двух писем .................................................................... 70

ГЕРМЕТИЧЕСКИЙ КРУГ: ЮНГ ................................................................. 71


Антарктида ................................................................................................ 73
Моя первая беседа с доктором Юнгом ....................................... 75
Вторая беседа, 5 мая 1959 года ....................................................... 84
Магические свадьбы ............................................................................ 89
С доктором Якоби ................................................................................. 92
Доктор Юнг пишет предисловие к моей книге ...................... 94
С Арнольдом Тойнби ............................................................................ 98
Я получаю последнее письмо от доктора Юнга ................... 102
Содержание двух писем ................................................................... 106

5
Новая встреча ........................................................................................ 116
Семь проповедей к мёртвым .......................................................... 120
Прощание................................................................................................ 124
Индийское утро .................................................................................... 130
Сон .............................................................................................................. 132
Юнг снова принимает меня в своём доме .............................. 133
Миф нашего времени ........................................................................ 135
Заключение ............................................................................................ 138

6
ПАУЧИЙ МЁД
СЛОВО ПРЕЕМНИКОВ
…по сути
Являет Бог все свойства ртути
И кажет лик со всех сторон;
Внутри единороден он,
Непостоянный в воплощеньях
Своих всегда!
Я. Бураков

Приятно сознавать, что эта книга станет своего рода исправ


лением ошибок, искуплением прегрешений прошлого. Чистота
идей со временем оказывается замутненной, проходя через не
добросовестное восприятие, и оттого всегда сохраняется необ
ходимость возвращения к истокам всякого суждения. Титаничес
кий труд лучших умов минувшего века готовил русло прорыва
для западной цивилизации, но он оказался не востребован и заб
рошен, когда Европа, испугавшись собственного отражения, раз
била зеркала, не желая признать себя, и предпочла вернуться в
уютное течение заката и доживания. Каким же слоем ила и грязи
покрылась сияющая жемчужина за десятилетия! Страницы же
этой книги дадут нам возможность стать непосредственными сви
детелями судеб трёх Великих. Сокровища духа, добытые ими, ра
зошлись по рукам мещан и обывателей, грязь непонимания и
профанации до неузнаваемости изменила их черты. Герман Гес
се, по–детски невинный, чистый и жизнеутверждающий в каж
дом слове, волей литературоведов был приписан к компании плак
сивых пораженцев, не близких ему ни в чём, кроме хронологии и
географии. Карл Густав Юнг был скрыт тенью своего «учителя»,
жаждущего свести человечность к безответственной животнос
ти, и совершенно затерялся под напластованиями своих «учени
ков» и толкователей. А уж Мигель Серрано стараниями перестро
ечных бородатых молчунов в косоворотках превратился едва ли

9
не в балаганного шута. Эта книга — своего рода нулевая отметка,
точка отсчёта. Здесь, в беседах трёх Великих мы подходим к по
ниманию бездны, здесь сквозит она сквозь истаявшую привыч
ную рациональность, здесь мы можем постичь и принять в себя
вечность. Каждый из трёх оказался способен выстоять лицом к
лицу с пустотой, увидеть в ней свою Самость и свою мечту. Расчи
стить намеченное ими русло, обнажив его безупречную логику и
изящность чувства, вновь запустить токи жизни — во многом, это
и есть наша задача. А для этого придётся подвергнуть деконструк
ции едва ли не самые основы.
Разумеется, как и всегда, лучше всего начать сначала. Про
блема же, однако, в том, что наследие Мигеля Серрано не имеет
как таковых ни начала, ни конца. Скорее, оно сферично, и явля
ет собой искусственный (от слова «искусство!») Рай, выстроен
ный автором для самого себя. Здесь всё пестрит перекрёстны
ми ссылками на самое себя, и всё познаётся лишь в целокупно
сти, никак не деталями — каждый новый фрагмент придаёт яс
ность и чёткость всей картине в целом. Таков мир, которым ав
тор окутал себя — его Несуществующий Цветок. Пожалуй, умес
тно будет начать именно с этого символа.
Именно понятие о Несуществующем Цветке, наверное, сто
ит назвать центральным в мифологии Серрано. В английском
переводе он известен как Последний, Решающий –это ничуть не
менее верно, и для полного понимания важны оба оттенка смыс
ла. В годы раннего детства цветы были друзьями Мигеля. Однаж
ды некое крошечное существо поманило его из бутона и скры
лось. Мальчик не мог проникнуть в цветок, который вскоре увял.
Желая воссоздать волшебство, мальчик сложил из бумаги и рас
красил собственный цветок — но он неизбежно проигрывал бу
тону, созданному Богом. Именно тогда, говорит Серрано, закон
чилось его детство: он вступил в соревнование с Богом, и утерял
непосредственность отношений с природой. Это момент грехо
падения, в котором Человек–Сын отделяет себя от Бога–Отца, и
отстраняется от Природы–Матери и цветов её сада, творя свой
собственный — Несуществующий. Последний же, или Решающий
Цветок — тот, который будет создан совершенно свободным от
уз причин и следствий природы, из чистой магии, беспричинно
сти (как противоположности внешней необходимости), сердце
вины собственной самости. В нём мужское и женское снова ста

10
нут любовниками, равными, избавившись от ограничений под
чинённости. Каждый художник, творец, маг, в понимании Серра
но, растит такой Цветок, воплощая в нём свою суть, чтобы пред
ложить его Богу в заключительном ритуале.
Во многом, причиной последовавших перекосов и невер
ных толкований было именно внимание популяризаторов к
ярким краскам чужих цветов и нежелание самолично встречать
ся с бездной, хранящей корни каждого из этих растений. На
верное, то, что образ Серрано был представлен русскоязычно
му читателю тенденциозно, лишь поздними красками его конс
пирологических концепций, говорит о любви «перестроечных
оккультистов» к балаганной пестроте и мистическому дурману.
Ни в коем случае не желая умалять ценности наследия дона
Мигеля, заметим категорически, что адекватно понять его по
здние работы невозможно без знакомства с предшествующи
ми, ставшими вехами на его пути в познании самости и обрете
нии внутренней точки опоры.
Едва ли можно усомниться в том, что Серрано признаёт
своё родство с Богом и беспредельно доверяет ему, но он ни в
коем случае не ждёт избавления, спасения некими превосходя
щими силами, затаившимися до поры в земных недрах. Его глав
ное желание — быть достойным своего Бога, стать его надёж
ным спутником и верным сыном. Именно это желание застав
ляет его пускаться в путешествия по всему миру в поисках соб
ственной сути. Он желает узнать Бога в себе, обнаружив форму
и свойства самости, сравнив себя с миром явлений. Вечный
странник, познавший бездны отчаяния самоубийственных со
мнений, но несущий веру в финальное разрешение загадки и
обретение единства с Отцом. Пилигрим без пути и цели, пото
му что его цель оказалась вне пределов этого мира.
Творческое наследие Германа Гессе вообще не так уж ши
роко известно, и часто его книги ставят в один ряд с прочей
«интеллектуальной прозой» XX века — они так же отмечают кри
зис современного им европейского уклада, неспособность ста
рых идеалов далее направлять жизнь общества, и требуют пере
смотра ценностей и мотиваций. Но разница между Гессе и про
чими очевидна: пока иные просто укрывают встревоженную
личность от опасностей жестокого мира, стремясь огородить
«райский уголок» в душе, сузить интересы личности до такой

11
степени, чтобы бури эпох перестали беспокоить её, Гессе пыта
ется осмыслить жизнь во всей её полноте: далеко за пределы
личности, общества, человечества в целом. Познать и принять
мир во всех его бликах и тенях, найти смысл и радость в их игре
— такие цели и методы совершенно исключают его из ряда со
временных ему литераторов.
Образ Германа Гессе (при всей схожести портретов этих
трёх Великих) более других отражает безмятежность и счастли
вое пребывание в божественном. Разумеется, поиск не чужд и
ему, но его жизнь — скорее опыт пребывания в Правде, нежели
поход за ней: он поэт безгрешности судьбы, вечной радости еди
нения с первопринципом. Книги Гессе растворяют течение вре
мени, сплавляя его в цельный пласт бытия, избавленного от
причин и следствий. Вся жизнь его литературных персонажей
тогда рисуется в ином свете — не серией ответов на внешние
вызовы, не набором реакций на внешние стимулы, но цельным
и радостным опытом проявления трансцендентной самости в
мире предметов, проекцией вечности на течение времени. Сам
Гессе подчёркивал, что он изображает символы, не толкуя их —
именно поэтому Серрано говорит о нём, как об «идущем доро
гой святых» — Герман Гессе не рассуждает о символах, а ведь,
чтобы рассуждать о некоем предмете, необходимо быть вовне,
быть отделённым от него.
Легкость, с которой Гессе говорит о собственной смерти,
как о вовсе незначительном событии, вероятно, проистекает из
убеждения, что для того, кто един с Богом не может быть «не
правильных» состояний и действий. Так говорит он сам через
свои литературные воплощения: «Вот почему всё, что есть, и
кажется мне прекрасным, в смерти я вижу жизнь, в грехе —
святость, в безумстве — ум, всё и должно быть таким, всё нуж!
дается лишь в моём одобрении, лишь в моей готовности, моём
любовном согласии, и тогда оно не может мне повредить, а
стало быть, есть благо».
Ясно однако, что Гессе не назвал бы Абраксас своим боже
ством и не вошёл бы в Герметический Круг, если бы не владел
искусством единения противоположностей. За его внешним
пацифизмом обнаруживается глубокое неприятие мещанства,
склонного избегать любых конфликтов в угоду бестревожному
течению «добропорядочной» жизни. Поэт живёт в правде, и,

12
воспевая её, защищает себя. Транслируя символы Традиции, при
меняя их к эпохе, делая ещё один вдох в грудь вечности, он ри
сует контуры правдивой формы, которую своим «магическим
идеализмом» стремится придать современному ему обществу и
миропониманию. Его читатель возвращается в мир «ощущая
себя новым человеком, несущим послание и знамение».
Конечно, хочется верить, что эта книга не только возбудит
у русскоязычного читателя интерес к наследию Гессе, но и по
зволит тем, кто обнаружит в себе силы к «магическому преобра
зованию общества», отыскать действенные методы в его трудах.
Если подход поэта Гессе может показаться в чем–то легко
весным, то научный метод Юнга наоборот, крайне обоснован и
основателен. Роль Карла Густава Юнга в Герметическом Круге со
всем иная: учёный до мозга костей, ничего не желающий прини
мать на веру, нескромно и бесстрашно сомневающийся во всем.
Только бескомпромиссной строгостью ума он желает отыскать
Правду для современного человека: действенную, объективную
опору в мире, где всякое слово утеряло смысл и значимость. И всё
же, его путеводной звездой в пустынях обесцененной реальнос
ти является вера в то, что бытие человека не лишено смысла. Эта
вера и приводит его в итоге к Богу, но совсем с иной стороны,
чем в случае с Гессе. Серрано четко проводит грань между подхо
дом двух друзей, выделяя «путь святых» и «путь магов». Человек
Юнга не растворяется в божественном, но находит его внутри,
становясь действенным инструментом в «экспериментальной,
полной сомнений и замешательства, работе живого Бога». От
сюда и совершенно иное отношение к смерти, и неприятие не
четкости и двусмысленности. Его путь должен быть тверд и наде
жен, его наука — подтверждаться фактически. Это путь назван
путем магов, потому как магия и представляет собой науку о спо
собах преобразования реальности согласно собственной воле.
Для того, чтобы избежать известного отторжения, следует
сразу же обозначить разницу между двумя «отцами психоанали
за», особенно ввиду того, что выкладки Фрейда были восприняты
обществом совершенно некритично, и, не встречая сопротивле
ния, вошли и закрепились в общественном сознании. Верно, что
Юнг и Фрейд схожи в том, что признают сексуальность, принад
лежность к полу — сущностным, определяющим свойством лич
ности. Однако не заметить разницы в понимании значения сек

13
суальности можно разве что злонамеренно. Фрейд совершенно
не заботится о поиске смысла, занимаясь скорее избавлением
человека от ответственности перед животной основой, рассмат
ривая лишённый метафизического смысла «секс ради удоволь
ствия», как вектор любого человеческого стремления. Дело даже
не в том, что он не ищет смысла «акта творения в микрокосме»,
он отрицает творение как таковое — его «бытовой» секс не пре
дусматривает ни обретения, ни сотворения, ни даже насыщения.
Отбросив суть и рассматривая форму, он будто вписывает всю
историю человека в тягу к бесконечному отыгрышу акта, завер
шить который невозможно — он лишён финала, в нём не предус
мотрены ни цель, ни смысл. Напротив же, Юнг, следуя представ
лениям Традиции, рассматривает акт любви между мужчиной и
женщиной как ритуал, магическое средство изменить себя (и друг
друга), преобразовать окружающий мир. В простейшем случае —
способ передать судьбу и задачу потомкам.
А кроме того, Юнг вовсе не имеет порочного стремления
приписать самодостаточность нынешнему упадочному состоя
нию мира. Он не желает оправдывать беды мира мнимой бе
зальтернативностью, напротив — он желает понять причины
страдания и освободить Природу от них. «Человек должен за!
кончить работу, которую Природа оставила незавершённой».
В то время, как психоанализ Фрейда затушевывает неудобные
вопросы, оставляя лишь те, что подходят к диктуемым Желез
ным веком ответам, и выдает часть за целое, психоанализ Юнга
заявляет о расщепленности личности и необходимости объе
динения её компонентов в традиционной иерархии функций.
Отсюда и понимание чакр как «центров сознания» — сознание
низших чакр, обеспечивающих выживание и воспроизводство,
никак не может быть здравым в отрыве от полной структуры,
задающей способ, цель и смысл. Поэтому друзья и называли
Юнга «скалой» — он в одиночку открыл нам, современным, путь
к обретению целостности, единства с Богом. И в то же самое
время — просто актуализировал изначальные истины, дал но
вые названия вечным идеям.
В том же ключе должна быть осмыслена и чрезвычайная
разница между «подсознанием» Фрейда и «бессознательным»
Юнга. Фрейд желает убедить нас в том, что любая деятельность,
кроме направленной на получение сексуального удовлетворе

14
ния — необязательная надстройка, сублимация, в некотором
смысле даже самообман. Его «подсознание» — буйный зверь, не
желающий нести ответственности ни перед собой, ни перед
Богом, «наименьший общий знаменатель», от которого человек
якобы прячется за тонким слоем цивилизованности, стремясь
подчинить его сознанию, подмять под заботы будничного ума.
Разумеется, юнгианское представление о бессознательном
— вещь совершенно иная. Также являясь всеобщим информа
ционным пространством, бессознательное скорее представля
ет собой ту область мира, что недоступна рациональному уму и
логическому выражению. Тем не менее, строжайшая логика,
признавая ограничение собственной применимости, предпо
лагает наличие бессознательного. На пороге смерти Карл Гус
тав сказал об этом так: «Теперь я знаю правду, но есть ещё один
маленький пробел, а когда я заполню его, я буду мёртв». Важней
шим его достижением стало то, что он сумел заметить влияние
иного, нерационального мира на человеческое сознание, что и
было выражено в понятии об архетипах — своеобразных неиз
менных «сущностях», присутствующих вне пределов постиже
ния, но совершенно реально, объективно и неотвратимо про
являющих себя на протяжении всей человеческой истории, как
в сознании отдельных индивидов, так и народов, государств и
цивилизаций, раз за разом актуализируясь в изменяющихся
символах эпохи, поспевая за течением времени. Суть такого
положения вещей прекрасно выражена в художественной лите
ратуре М. Павичем: «Нет старых и молодых снов. Сны не старе!
ют. Они вечны. Они единственная вечная часть человечества».
Открывая нам необходимость постижения самости, позна
ния себя и своего предназначения, места в мире, Герметический
Круг намекает на то, что нет плохих и хороших ролей. Всё явлен
ное суть благо, каждая рожденная жизнь имеет ценность, страда
ния же и несправедливость возникают от неоправданного рас
положения элементов узора жизни, от непонимания её участни
ками своих свойств и функций. И заявляя о необходимости отыс
кания нового подхода к религиозности, Юнг говорит о необхо
димости пересмотра критериев «богоугодности», или на совре
менный манер лучше сказать «успешности». При этом в глобали
зированном мире образец «успешности» для всех един, и отри
цает различную природу стремящихся к нему. Таким образом,

15
погоня за этим мнимым успехом становится самоотрицанием,
отказом от собственной судьбы и сути. И здесь очень важным ста
новится понять природу истины, природу красоты. Ведь очевид
но, что ни та, ни другая не существуют «объективно», в отрыве от
наблюдателя. Именно «созвучный», «сонастроенный» им наблю
датель может увидеть и познать их. Таким образом, истина и кра
сота определяются не только внешними, «объективными» факто
рами, но также и внутренним состоянием наблюдателя, и прежде
всего — соответствием внешнего и внутреннего. А отсюда понят
но, что «лучше плохо сыграть свою роль, чем хорошо — чужую».
И также понятно, что если нам, сегодняшним, кажется, будто в
мире нет ни смысла, ни правды, то это равноценно тому, что их
нет и в нас. Или тому, что мы не можем увидеть их, подобно тому,
как безглазый не видит рассвета.
В наше время многие способны заметить бездну, сквозя
щую за всем человеческим существованием. Всякое человечес
кое действие выглядит лишённым смысла. Участникам баталии
за лакомый кусок предъявляются непомерные требования, и
цель в сравнении со средствами её достижения выглядит абсур
дно ничтожной. При этом всеобщая инволюция кажется неиз
бежной и совершенно закономерной. Современный человек не
помнит, что даже закон — это условность, однажды составлен
ный договор, призванный организовать жизнь общества; не
помнит, что из всех известных ему существ, лишь он один в со
стоянии задаться вопросом об осмысленности. А стало быть,
судьба всего мира — на его плечах, и причина того плачевного
положения, в котором ныне пребывает наша Земля — не во внеш
ней безысходности, а в отрицании человеком своей человечно
сти и свободной воли. Всеобщая война против всех закончится
там, где каждый лишится желания доказывать кому бы то ни было
свою исключительность и непревзойдённость на своем месте,
потому что будет в ней абсолютно уверен.
Наконец, стоит обозначить трагедию современности: «если
Бога нет, то можно всё, но ничего не нужно». В настоящее вре
мя, когда наши глаза не способны различить божественный за
кон, нам остаётся лишь найти в себе силы признать своё одино
чество и ответственность за самих себя — самим стать тем Бо
гом, каким мы хотели бы его видеть. Принять на себя его крест
и быть «сораспятым» с ним.

16
А что до цепей неизбежности — то и цепи бывают разные.
Эта книга — отсвет Золотой Цепи: история человечества, состав
ленная из несказанных слов, что укрыты за звуком произнесён
ных речей. Работа началась в неизмеримых безднах прошлого,
и она должна быть — и будет — продолжена.

***
Нет ничего, кроме Всего

Писать комментарий к книге, основную часть которой со


ставляют диалоги выдающихся провидцев и поэтов — небла
годарная и опасная затея. Планка поставлена невероятно вы
соко. Мы, однако, приступая к написанию этого текста, не ста
вим перед собой задач образно «растолковать» или «исправить»
слова признанных авторитетов, и тем самым потешить свои
«личности» мнимым панибратством с Великими, но хотим за
дать определенный дискурс: протранслировать и предложить
к применению некоторые постулаты, при опоре на которые
книга может быть воспринята наилучшим образом. Пробле
матика книги необыкновенно широка. Герои «Герметического
круга» — маги и поэты, и их слова в подлинном смысле слова
символичны, что оставляет читателю безграничные простран
ства для интерпретаций. Глубина и многоплановость настоя
щего символа неизмерима.
Поясним, что подобно героям книги, мы рассматриваем
историю человечества с инволюционистских позиций, проти
вопоставляя механизированной десакрализированной цивили
зации «Модерна» органичное общество «мира Традиции».
Герои «Герметического круга» однозначно оценивают со
стояние «западной цивилизации» как кризисное и, что особен
но важно, характеризуют этот кризис (при акцентировании
внимания на его разных аспектах) схожими аллегориями —
апелляциями к символике разделения целого. В таком феноме
не мы видим проявление специфической природы символичес!
кого. И Юнг, и Гессе, и Серрано говорят о значимости символи
ческого в познании, о том, что современному человеку (челове
ку «западной цивилизации») следует снова научиться работать
с символами. Потому было бы неоправданным игнорирование
поразительной синхронистичности — проявления одного и

17
того же архетипа в столь разных аспектах, в работах таких, на
первый взгляд, непохожих авторов.
Работа с символами — широко известный в мире Тради
ции метод передачи фундаментальных доктринальных положе
ний. Специфика символического мышления состоит в синте
тичности транслируемого знания, тогда как конкретный текст
— по своей природе аналитичен и уместен скорее не для транс
ляции общих принципов, но для фиксации «практического зна
ния». Основоположник «современного традиционализма» Р. Ге
нон также говорит о символике, как опоре, необходимой чело
веческому сознанию для восхождения к высшим сферам.
Такое отношение к символу — естественное следствие тра
диционного миропонимания, согласно которому мир имеет Бо
жественный Смысл, Центр (Sacre Coeur), универсальный сакраль
ный Принцип, внутреннюю Суть, согласно и опосредованно ко
торой и существует все сущее. Напротив модернистского оча
рования эмпирикой и анализом, традиционная метафизика ис
ходит из того, что низшее символизирует (копирует) высшее, тог
да как обратное невозможно. Сущностное понимание частных
явлений возможно только через их рассмотрение в контексте
общей картины. Так и символ тотален и его метафизическое по
стижение может дать знание о внутренней сути любого явления.
В этом подходе — ключ к пониманию традиционной (до–
модерновой) культуры: планировка городов и крестьянских хат,
структура народных костюмов, произведения музыки и сакраль
ной живописи, социальные и политические институты — вся
кий аспект жизни традиционного общества содержал в себе
стремление к «Богоподобию» (соответствию вселенскому кано
ну). В отличие от антропоцентристского общества модерна мир
Традиции космоцентричен (а значит в равной степени и тео
центричен), место и предназначение человека в этом мире оп
ределяется в соответствии с его внутренней природой.
Появление «антропоцентрического» мировоззрения, а так
же само постулирование концепции «личности» (понимание
человека вне Бога, то есть вне Космоса, но в социуме, а также
наделение этого человека «личными» (не детерминированны
ми ни метафизикой, ни ощущением единства с Космосом) ин
тересами) рассматривается нами как фатальный акт, в котором
кроется вся суть современной цивилизации.

18
Так, в частности, возникновение «личности» меняет форму
взаимоотношений «человека» с «другим». Постулирование лич
ности (а равно наборов личностей — той или иной социальной
группы) как единственного активного субъекта истории, автома
тически исключает все остальное, не подпадающее под какой–
то общечеловеческий канон в статус «ресурса» или «враждебных
сил». Притом в положение «не–человека» последовательно низ
водится не только «неживая природа» и животный мир, такими
же животными–ресурсами логично становятся и неподходящие
к прокрустовому ложу «человеческого канона» расовые общнос
ти, сословные группы, психотипы, носители определенных взгля
дов на мироустройство и т. п… Так гуманизм породил геноцид.
Постулирование «личности» стало своеобразным объявле
нием войны «богоустановленному порядку».
Однако, для осознания сути современного мира, более важ
ным, чем сам факт побега человечества из «Цельности» является
рассмотрение целей этого «восстания». Личность возникает «ради
человека», ради «его освобождения» — то есть ради переустрой
ства мира в интересах той самой личности. Ирония в том, что
также как в мире традиции не существует «личности» — точно
также не существует и того, что может трактоваться как ее инте
ресы. Суть существования в наделённом иерархией традицион
ном мире — исполнение собственной роли (определяемой внут
ренней природой). В безграничной цельности космического по
рядка всякий исполняет свою роль — всякая роль разумна и оп
равдана, тогда как появление «личности» оставляет правомерным
только следование определенному шаблону. На безальтернатив
ной основе дискурсивно навязывается образец, включающий в
себе как представление о состоявшемся (успешном) человеке, так
и о средствах этой реализации, и о правомочном «modus vivendi»
вообще. На практике стремление к освобождению обернулось
сужением человеческого существования — вплоть до роли участ
ника рыночных отношений. В обществе Модерна место Бога (того
самого идеального Принципа) занял рынок. Соответственно вме
сто цельности Космоса поле действия человека сплющилось в
плоскость экономических отношений (в системе координат на
копления–потребления).
В то же время, «освободив» свою идентификацию от при
родной детерминанты и логично провозгласив общечеловечес

19
кое равенство (действительно, «общечеловеки» как агенты эко
номических отношений перед Принципом Капитала равны),
человек Модерна оказался в ситуации, когда поднятая на зна
мена «личность» потеряла всякое сущностное содержание. Мы
говорим о своеобразной одержимости цивилизации модерна
«мистерией освобождения» индивидуальной личности — стрем
лении вынести за пределы центра самосознания все возмож
ные базисные характеристики: от отрицания значимости сослов
ной или этнокультурной идентичности к отрицанию и собствен
но индивидуальных качеств (вероятно, ярчайшим примером
здесь может стать стремление цивилизации к победе над гендер
ной предопределенностью).
Функционально уравняв все характерное (все действитель
но индивидуальное — главным образом, потенциал и предрас
положенность), цивилизация Модерна не оставила для челове
ка ни одной экзистенциальной опоры. Для воплощения макро
косма в микрокосме (Универсального человека в индивидуаль
ном) у последнего не остается формы.
Исключая себя за рамки «космоса» человек утрачивает себя.
Личность, поставленная в центр мира, оказывается пустотой,
симулирующей свое существование. Полюс «Я», вокруг которо
го крутиться цивилизация модерна, не существует. Чтобы не
сойти с ума, вглядываясь в бездну собственного не–существова
ния, человек симулирует наличие внутреннего центра внешней
формой — тем, что нагромождает свое самосознание потребля
емыми этикетками (обосновываться такой подход может как
сложными квази–интеллектуальными заклинаниями, так и до
вольно простыми, вроде: «я — совокупность привычек, опыта,
знаний и вкусов»). Предполагается, что в выборе идентифика
ционных маркеров (согласно которым определяются и соци
альные роли) и реализуется освобожденная индивидуальность.
В современном мире «личность» определяет себя лишь через
потребляемый «бренд» (идет ли речь о товарах промышленно
го производства или культурного).
Невесомость и бессмысленность такого существования и
вполне оправданные сомнения в его реальности — заворожен
ное созерцание пустоты — стало лейтмотивом, проклятой те
мой современного искусства. Обескураженность, дезориентация
и экзистенциальный страх — неизбежная реакция всякого, кто

20
способен заподозрить, что участь человека — что–то большее,
чем посредничество в обороте капиталов.
В контексте такого видения уместно упомянуть картину мира,
рисуемую традиционалистами генонистско–эволианского толка.
Рассматривая человеческую историю в контексте парадигмы «свя
щенных циклов», те видят в ней процесс тотальной инволюции,
проявляющийся в отходе человечества от Принципа, богоустанов
ленного закона Вселенной — сначала в разрушении единства и
возникновении иерархии, а затем в ее последовательном разложе
нии. Вплоть до наших дней, железного века «Кали–Юги», когда
иерархия оказывается перевернутой «с ног на голову» — и то, чему
надлежит быть у подножия, оказывается во главе. В свете изложен
ной парадигмы особым образом выглядит и специфика текущего
момента, а именно глобализаторские универсалистские претен
зии современной «западной» цивилизации.
Повторим, суть кризиса современного мира закодирована
в символике разделения. Формулирование проблемы разделе
ния и внутреннего разлада в рамках различных дисциплин ука
зывает нам на тотальность системного кризиса. В то же время
десакрализированная цивилизация модерна вполне определен
но заявляет о своих претензиях на цивилизацию «Конца Исто
рии» — «Империю нового Золотого века».
В этой связи интересна апелляция апологетов глобализма
ко все той же символике «Цельности». Предполагается, что «Ко
нец Истории» — это и есть завершение Делания, снятие оппо
зиций (возникших вследствие отказа от космоцентрического
мировоззрения), на политическом плане реализуемое посред
ством установления единой глобальной «Империи», на социаль
ном — путем «уравнивания» и универсализации индивидов.
Однако если традиционный подход понимает Самость как «все
целое», восстановление которого возможно путем иерархической
реинтеграции его исключительных составных частей (притом, что
иерархия — следствие не различной значимости, но различной при!
роды компонентов), выросший из модерна глобализм предполага
ет снятие противоречий путем экспансии и ассимиляции (вытес
нения и подавления неканоничного) — ликвидацией (или обес
смысливанием) исключительности как таковой.
Так, описываемые в традиционных доктринах практики дос
тижения цельности на ранних стадиях Делания неизменно предус

21
матривают максимизацию оппозиций. Для того, чтобы каждый эле
мент нашел свое место в искомой тотальной системе, он должен
сначала очиститься от примесей, познать себя и стать собой — пе
рейти в состояние абсолютной проявленности. Последующее сня
тие конфликта происходит посредством химической свадьбы осоз
нания системной комплементарности, а равно и бессмысленности
раздельного существования. Так «индивидуальные» характеристики,
индивидуальная природа раскрывается посредством обретения си
стемного (вселенского) значения. Если Самость (Универсальный
человек) — центр мира и начало всех проявлений, то человек инди
видуальный — его результат и завершение на своем уровне.
В то же время ситуация с претензиями глобальной десакрали
зированной цивилизации на обладание «тотальностью» в достаточ
ной мере соответствует характеристикам «цивилизации последних
времен», известным нам в различных традиционных доктринах. Тот
же Р. Генон назвал этот феномен «Великой пародией». Такие аллего
рии как царство антихриста (который есть самозванец, выдающий
себя за Самость–Христа) или даджала (с арабского буквально пере
водится «притворщик») также недвусмысленно указывают на внут
ренний смысл явления — бессмысленную симуляцию внешних форм
«Золотого века» при отсутствии внутреннего содержания.
Нелегитимность, пагубность и бессмысленность такого миропо
рядка сегодня очевидна не только сторонникам традиционалистских
доктрин, но и всякому добросовестному исследователю — благо, кри
зис природопользования и деградации генофонда непросто скрыть за
мишурой «цивилизационных благ», смысл которых сводится к обеспе
чению комфорта доживания. Со времен первопроходцев Гессе и Юнга
критика позитивисткого и европоцентристского миропонимания ок
репла и получила определенное признание даже в официальной науке,
уже не воспринимается лишь как экзотическое чудачество и интеллек
туальная игра в бисер, не имеющая никакого отношения к реальности.
Мы же хотим акцентировать внимание не на критике тех или
иных проявлений кризиса, но на его глобальной природе, и, как след
ствие, необходимости консолидации «анти–модернистских» сил на
идейной платформе, сопоставимой по влиянию с модерном. Кри
зис не может быть преодолен в рамках главенствующего в мире
мировоззрения. Эффективная альтернатива логике капитала мыс
лима только при пересмотре фундаментальных основ картины мира,
в частности — вопроса самопонимания человека. Действенной аль

22
тернативой подделкам под Самость может стать только обращение
к самой Самости. Необходимый шаг к этому — трансформация са
мосознания человека в акте иерогамии метафизического миропо
нимания и осознания индивидуальной (расовой) природы.

***
Всё сводится к тому, чтобы научиться слушать

Вы нашли связующий мост, тропу, потерянную со


времён Просвещения, если не ранее. Подобно
тому, как Возрождение отыскало связь с внешним
классическим веком, Вы, в наше время, установи
ли связь с его внутренней стороной. И теперь,
благодаря Вам, сущностные качества человека
могут выжить.
М. Серрано «Герметический круг»

Отправной точкой рефлексии над спецификой различного


понимания искусства служит рассмотрение понимания мира и, в
первую очередь, самопонимания человека, которые и будут опреде
лять статус и функции искусства в соответствующей картине мира.
В классической модерновой антропологии человек фактичес
ки исключается из Космоса, а впоследствии и противопоставляется
ему. Если сравнивать такой подход с традиционным, постулирую
щим принципиальную связь микрокосма и макрокосма, то в модер
нистском подходе не трудно заметить разрыв этой связи, и перенос
акцента на сферу, касающуюся микрокосма. Отметим и то, что при
рассмотрении с таких позиций само употребление понятий микро
косма и макрокосма становится неоправданным, в силу того, что
область макрокосма выводится за рамки модерновой антрополо
гии, а область микрокосма нивелируется лишь до внешней манифе
стации индивида. Следовательно, и действие также лишается онто
логических оснований и анализируется только в своем внешнем
проявлении. Фактически, общество модерна оставляет от человека
не более чем его социальную роль и статус, что выражается в рас
смотрении индивида в качестве «обличия», «persona» — то есть лишь
в его наружном, социально значимом проявлении.
При этом Юнг понятие обличия соотносил с Эго, созна
тельным компонентом человеческого существа. Однако мы

23
склонны рассматривать движение западного модернового «об
личия», как тенденцию усиления одержимости Персоной.
Согласно юнгианскому анализу, Персона являет собой психичес
кую структуру, которая представляет социально и индивидуально при
емлемую маску. Что характерно, буквальное значение латинского сло
ва persona — актерская маска, то есть личина, демонстрируемая окру
жающим и в некоторой степени самому себе. Если она как–то и соот
носится с подлинным существом, то представляет собой лишь его ком
понент, причем не существенный, не определяющий онтологического
статуса человека. При этом идеология, активно насаждающаяся в евро
пейском сознании со времен Просвещения, полностью отождествляет
подлинную сущность человека с его Персоной, то есть приветствует
одержимость этим архетипом в ущерб истинной Самости человека.
Следствием доминирования Персоны становится слияние самопони
мания индивида с навязанной социальной ролью. Другим сопутствую
щим идентификационным маркером становится статус, определяемый
доступом «обличия» к потреблению благ. Кроме того, это неминуемо
приводит и к потере человеком своей цельности, ввиду вынесения за
рамки «обличия» всего того, что ему не соответствует.
В любом случае, Юнг одним из первых в новоевропейс
кой гуманитарной науке осознал, что западным человеком была
утрачена цельность, и то, что модернистская антропология пре
возносит часть над целым. Самость подменяется Эго, а со вре
мен Просвещения — Персоной, вследствие чего понятие о сущ
ности человека свелось к социальной роли и статусу.
Крометого,Юнгпредлагаетпутьпреодолениякризисаевропейской
антропологии, изменяя ракурс рассмотрения индивида. Он возвращает в
научныйанализтрансцендентнуюсоставляющуючеловеческогосущества,
выражая ее через понятие бессознательного, категории которого он соот
носит с терминами традиционной индийской метафизики. Бессознатель
ное становится тем утерянным компонентом, через который вновь стано
вится возможным установить непосредственную связь микрокосма с мак
рокосмом и вместе с этим осознать истинную сущность западного челове
ка — его Самость. Вместе с этим появляется возможность возвращения в
секуляризованное западное общество онтологических оснований бытия
и действия, ибо «бессознательное — это наверняка Pammeter, Мать Всего
Сущего (то есть, всей физической жизни), и является матрицей, фоном и
основой всех разрозненных феноменов, которые мы называем психически!
ми: религии, науки, философии и искусства».

24
Принципиальную необходимость реновации европейской
антропологии подчеркивает сам Юнг: «Я не знаю, как здесь мож!
но обойтись без обновления самопонимания человека, которое
неизбежно должно начинаться с индивида. У нас есть средства
сравнить Человека со всем прочим физическим животным ми!
ром, и дать ему новое определение. Мы видим его в новом окру!
жении, объективно освещающем его существование, а именно,
мы видим, что вместо своей «свободной воли», которая суть
его деспотический эгоизм и ограниченное сознание, он ведом и
используем архетипическими силами. Он должен понять, что
он не «хозяин в своём доме», и что ему нужно внимательно изу!
чать другую сторону своего психического мира, которая, по всей
видимости, и является истинной управительницей его судьбы».
Отметим, что схожее с юнгианским понимание онтологичес
кого статуса человека характерно и для классиков традиционализ
ма: «В действительности индивидуальный человек — это нечто
одновременно и гораздо большее, и гораздо меньшее, нежели обычно
полагают на Западе. Он нечто гораздо большее в силу своих воз!
можностей бесконечного расширения за пределы телесной модаль!
ности, с которой соотносится все то, что обычно изучают; но он
также и нечто гораздо меньшее, поскольку, далеко не образуя завер!
шенное и самодостаточное существо, он есть лишь внешняя мани!
фестация, мимолетный образ, который приняло существо подлин!
ное и которым нисколько не затрагивается в его неизменности сущ!
ность последнего» (Р. Генон «Восточная метафизика»).
Не трудно догадаться, что последствия искажения традици
онной антропологии и онтологии проявляются и в других сфе
рах, в частности в искусстве. Основанное на модернистских пред
посылках искусство теряет свое метафизическое основание, и как
следствие — свои функции. Сама рефлексия над восприятием
искусства, выраженная распространением эстетики, является
проявлением кризиса понимания статуса искусства, точно также
как и рефлексия над бессознательным — следствием разобщен
ности Эго и бессознательного, так как цельный человек, человек
Традиции, не нуждается в подобной рефлексии, ввиду ее неакту
альности. Сам Юнг объяснял непопулярность своих работ в Ин
дии относительной цельностью современного ему индийца.
Рассматривая место и функции искусства, Серрано, Юнг и
Гессе особый статус придают музыке, и на то есть ряд причин.

25
Во–первых, ссылкой на Шопенгауэра и его понимание музыки,
«как движение архетипических идей», определяется фундаментальная
специфическая способность музыки обращаться непосредственно к
бессознательному, минуя сферу господства Эго. Такой непосредствен
ный контакт важен потому, что, по словам Юнга «способностью изме!
нять мир обладает не сознательный ум, но ум бессознательный. Бес!
сознательное изменяет мир. Поэтому бесполезно пытаться изменить
или настроить Бессознательное, используя сознательные средства,
используя здравый смысл или совершая какие–то поступки».
Во–вторых, Юнг отмечает то, что на Западе Слово перестает
играть соответствующую роль: «В любом случае, христианину дол!
жно смотреть внутрь себя и искать в собственной истерзанной
душе способ превратиться в мага, и более не использовать свято!
татственно слова, verbum. Слово больше не создаёт миры; слова
нынче ничто. По этой причине маг должен говорить только жес!
тами. Он должен думать мыслями, пришёдшими из бессознатель!
ного, теми, что способны преобразовать мир». В отличие от за
падного, в индийском обществе необходимая функция Слова со
храняется: «Современные индийские писатели работают в пол!
ном соответствии с традициями своих священных писаний. Они
погружены в прошлое, в Коллективное Бессознательное своей расы,
и их сочинения — это, в сущности, ритуал. Получается, они не
просто писатели, но жрецы, выполняющие священную задачу».
С этими двумя причинами неразрывно связана и третья, обус
ловленная процессом индивидуации, движения к Самости, пости
жения и гармонизации микро– и макрокосма. Серрано говорит об
этом процессе следующее: «Всё сводится к тому, чтобы научится
слушать, потому как в нашем теле есть области, которые знают
гораздо больше, чем мы думаем. Возможно тогда, прислушиваясь, мы
можем достичь того таинственного центра, который вовсе не су!
ществует, и кажется чем–то, что мы сами изобретаем, но кото!
рый, тем не менее, действительно окружает нас и руководит нами
— так что мы по сравнению с ним оказываемся ничем. А без него мы
всего лишь мертвецы, хоронящие мертвецов. В своём роде этот та!
инственный центр является нашим сыном, но в то же время он нам
и отец. Сын, который есть Отец. Самость».
Такое понимание музыки в определенной мере соответству
ет традиционному. Во–первых, традиционная музыка базируется
на тех же законах, что и Космос. Само греческое слово mousikh

26
означает не только собственно музыку, но касается даже не только
других искусств, но и сфер науки, риторики, образования. То есть,
даже в греческом обществе музыка не могла являться самостоятель
ным феноменом, связанным лишь с извлечением звуков в опреде
ленной последовательности. Музыка имела под собой онтологи
ческие основания, определяемые сакральной наукой и метафизи
кой, то есть была выражением абсолютного универсального Прин
ципа, и могла строиться только в соответствии с ним. Выступая как
эманация абсолютного Принципа, она обретала магические свой
ства. То есть звук, построенный в соответствии с универсальным
Принципом, получал возможность оказывать воздействие на мик
ро– и макрокосм, и при определенных обстоятельствах мог про
изводить феномены, несоизмеримые по масштабу с ограничен
ным характером звуковых колебаний, каковыми эта музыка явля
ется с точки зрения современной науки. Музыка обладала теми
функциями, которыми Юнг наделял бессознательное.
В традиционном мировосприятии музыка обладает трансцен
дентной обусловленностью, в отличие от модернового взгляда,
сводящего ее лишь до автономного феномена, качественно опре
деляемого и оцениваемого не более чем субъективным восприя
тием конкретного слушателя. То есть в современной, новоевропей
ской музыке, вследствие процесса десакрализации произошла ут
рата понимания исполнения музыки, как священного действия,
результатом чего стал поиск новых критериев «прекрасного» в на
учной среде, и господство гедонистических оценок в массовом
сознании. Зато вместо утраченного знания изобретается феномен
«авторства», то есть рассмотрение в качестве единственного источ
ника творения «личность», что не свойственно традиционному
искусству, которое носило преимущественно анонимный харак
тер, так как его основания лежали за пределами «личности».
Кроме того, в традиционных доктринах можно четко выделить кри
терий оценки качества музыки: онтологический, как степень выражения
соответствия Абсолюту, и функциональный, как эффективность в дости
жении поставленных целей. Отметим, что цели применения традицион
ной музыки также носят сакральный смысл: установление диалога с Прин
ципоми,какследствие,соответствующеевоздействиенабытие.Свидетель
ства возможности такой связи сохранены в различных формах. Наиболее
распространеннымспособомвыраженияэтойидеиявляетсямиф,чтообус
ловлено символическим характером мифологического изложения. При

27
ведем в качестве примера миф об Амфионе, сыне Зевса и Антиопы, воз
двигшего стены Фив при помощи звуков лиры. Отметим также, что лира
Орфея, унаследованная от самого Люцифера, обладала способностью ма
гически воздействовать на весь Космос: Орфей повелевает стихиями и не
живыми предметами, очаровывает животных и людей.
Китайская традиция также часто упоминает о музыкаль
ных инструментах в сходном символическом контексте. Ши Да,
легендарный китайский музыкант, своим пятиструнным инст
рументом укрощает ветры и жар солнца. Король Фу Си, творец
музыкальных инструментов, установивший правила примене
ния звуковой системы, одновременно выполнял и функцию со
циального упорядочивания; он разделяет весь народ на сто ро
дов, присваивает каждому роду особое имя, устанавливает фор
мы брачных отношений, обучает человека приручению диких
животных, дает уроки исчисления и применения медных денег.
Чтобы не выходить за рамки темы данной статьи, ограни
чимся этими примерами, которых достаточно, чтобы продемон
стрировать космогонический смысл музыки, а также неразрыв
ную связь музыки с другими сферами Космоса.
В исторически обозримом прошлом такое понимание музы
ки было свойственно восточным традиционным обществам. В ев
ропейской культуре, к тому времени уже достаточно рационалис
тической, оно транслировалось и развивалось, в первую очередь,
через пифагорейцев, египетскую мистическую секту. Отметим, что
в Египте, как в одном из последних традиционных обществ1 , сак
ральное максимально оберегалось от профанации, в силу чего эзо
терическое знание носило сугубо устный характер.
Этот методологический принцип был усвоен и пифагорейской
школой, что стало причиной отсутствия памятников, содержащих
полные сведения о метафизических основаниях и функциях тради
ционного искусства (основные свидетельства о пифагорейском уче
нии содержатся в текстах греческих и римских неоплатоников).
Вся последующая западная музыка, хоть и неизбежно ба
зируясь на основных пифагорейских принципах, имела две ос
новные тенденции своего дальнейшего развития.
Первый путь осмысления искусства следовал в той или иной сте
пени традиционным принципам. Такое понимание искусства могло
сохраняться лишь в рамках доктрин, не потерявших связь с Традицией.
1
Бутузов Г. Традиция и западная музыкальная культура

28
Речь идёт, в первую очередь о пифагорействе, орфизме, миннезанге,
григорианстве, знаменном пении. Как мы уже отмечали, знание, каса
ющееся музыки, является сакральным, так как является манифестацией
знания, касающегося принципов мироустройства, а следовательно, зна
ния о способах влиять как на микрокосм, так и на макрокосм. В связи с
чем, в условиях секуляризации, это знание либо еще сильнее замыка
лось в себе, либо, попадая под влияние инволюционных процессов ин
терпретировалось в контр–инициатическом духе.
Именно с этой тенденцией связан другой путь, профанный,
ориентированный сугубо на техническую сторону традиционной
музыки, без обращения к метафизической стороне учения. Напри
мер, в европейской эстетике закрепилось знание об основных ин
тервалах (кварта, квинта, октава), открытых, как считается, Пифа
гором. Другие интервалы традиционному искусству были не ха
рактерны (лишь при определенных условиях могли применяться
терции и сексты). Это было связано с тем, что возможность приме
нения основных интервалов обуславливалась космически и выра
жалась в алгебраической формуле n+1/n (октава с пропорциями
2:1, квинта — 3:2, кварта — 4:3), при этом область значений n огра
ничивается числами [1;2;3;4]. Определялось это тем, что только эти
числа являются, если использовать терминологию Платона, «абсо
лютно идеальными», определенными в соответствии с представ
лениями о структуре Вселенной, (в частности, связанной с харак
тером движения планет) и лишь отношения этих чисел могут пре
вращаться в основу консонантного интервала. Отметим, что ха
рактеризуя соотношения терминологий учений Пифагора и Пла
тона, Р. Генон отмечал, что пифагорейские числа — это те же са
мые платоновские идеи под другим названием; «и это хорошо по!
казывает, что те же самые пифагорейские числа, вовсе не явля!
ются числами в количественном и обычном смысле этого слова,
но что они, напротив, чисто качественны и соответствуют об!
ратным образом, со стороны сущности, тому, что представля!
ют собою количественные числа со стороны субстанции». (Р. Ге!
нон «Царство количества и знамения времени»)
Таким образом, в профанной эстетике, основанной сугубо на
чувственном восприятии, метафизическое основание перестает
играть какую–либо значимую роль, выводится за рамки осмысле
ния. Как следствие, учение об интервалах начинает трактоваться в
произвольном, спекулятивном ключе, начинает служить лишь для

29
прикладных целей «гармонизации» (речь уже не идет о космичес
кой гармонии) мелодии, фактически для упрощения «потребления»
музыкальных произведений. Такое отношение начинает полнос
тью доминировать в западной культуре со времен Просвещения,
что связано, как мы отмечали с соответствующими представлени
ями о человеке и Космосе. Человек модерна уже абсолютно не ве
дал, что творил, более того, не считал нужным искать для своих
действий основания, лежащие вне сферы феноменов, и размыш
лять о возможных последствиях своего «творчества».
Заслуга Юнга, в том, что он пытался вернуть традиционное
понимание человека и искусства, не только в индивидуальном
значении, но и интегрировать его в господствующий западный
дискурс, в гуманитарную науку. Однако этот подход не может до
минировать в эпоху Кали–юги, он должен оставаться лишь уде
лом немногих, способных «стать над временем». Об этом же пи
сал и Г. Майринк: «в древних мистериях было сокрыто куда более
страшное знание, чем теории затмений и лунных фаз, а именно
— такие вещи, которые стоило скрывать и чего сегодня уже нет
смысла утаивать, поскольку глупая толпа в них и так, слава Богу,
не поверит, да еще посмеется над ними. Я имею в виду феномены,
послушные тем же гармоническим законам, по которым живут
звездные миры, а стало быть, в чем–то им подобные. Как бы то
ни было, ученые пока еще ловят черного кота в темной комна!
те, вооружившись темными очками».
Такая же ситуация сложилась и с пониманием творчества.
И Юнгом, и Серрано, и Гессе было преодолено антропоцентри
ческое рассмотрение творчества через призму индивидуально
го авторства, как акта творения «обличия». Юнг вопреки такому
представлению возвращает трансцендентную значимость не
только творчеству, но и действию в целом, выразив это утверж
дением, что смысл и предназначение человека — освещать мрак
Творца. «Таков живой миф, который Юнг вручил современному
человеку, хотя миф этот, конечно, не для всех». Но это тот миф,
который открывает путь к Богу, путь к преодолению пределов.

LVCIFER CLVB

30
ГЕРМЕТИЧЕСКИЙ КРУГ
ГЕССЕ
22 января 1961 года я был приглашён на обед
к Герману Гессе в его дом в Монтаньоле,
что в итальянской части Швейцарии. За окном
трепетали снежные хлопья, но в отдалении небо
было безоблачным и ярким. Отвернувшись от
окна, я поймал взгляд чистых голубых глаз Гессе,
сидящего за дальним концом стола.
– Какая удача для меня, — сказал я, — оказаться
сегодня здесь, за одним столом с Вами.
– Ничто и никогда не бывает случайным, —
ответил он. Здесь встречаются только нужные
гости. Это Герметический Круг…
Дамиан

Я свёл знакомство с книгами Германа Гессе около 1945 года.


В то время они были почти неизвестны в Чили, их ценили толь
ко в узких кругах и обсуждали едва ли не тайком. На самом деле,
до 1946 года имя Гессе за пределами Германии почти никому не
было известно. Тем не менее, именно в этом году ему была вру
чена Нобелевская премия по литературе, а позже его работы
были переведены на множество языков. И всё же в редких стра
нах его книги принимали с энтузиазмом. Англосаксонский мир,
например, полагает его тяжёлым и нудным, и поэтому ни одна
из его работ не публиковалась на английском языке целиком.
Когда мне случилось быть в Лондоне, я был вынужден несколь
ко дней выискивать его известнейшие книги, чтобы подарить
одному другу, который, хотя и был начитанным, никогда не слы
шал о Гессе. В испаноязычном мире ситуация обратная, и Гессе
здесь читают и перечитывают так часто, что молодёжь Испа
нии и Южной Америки почитает его едва ли не пророком.
Однажды мексиканский художник подарил мне цветной
слайд со своей картиной, изображающей Магистра Музыки и
Йозефа Кнехта из «Magister Ludi» Гессе. Старый учитель изобра
жён за пианино, а юный Кнехт аккомпанирует ему на скрипке в
первой сонате, которую они исполнили вместе. Мексиканец был
настолько воодушевлён книгой Гессе, что, написав картину, выс
лал её автору в подарок.
Я глубоко понимаю этот энтузиазм мексиканского худож
ника. Даже сегодня я готов обойти полсвета, чтобы найти книгу,
которую считаю необходимой, и я испытываю совершенное
благоговение перед теми авторами, которые дали мне нечто
особенное. Поэтому я никогда не мог понять равнодушия со
временных молодых людей, которые ожидают, что книги дадут

33
им прямо в руки; они не ищут и не восхищаются. В поисках я
забуду даже о еде, лишь бы только заполучить книгу. Я никогда
не любил одалживать книги, желая, чтобы они полностью при
надлежали мне, так чтобы я мог проводить с ними долгие часы.
Мне всегда казалось, что у книг, также как и у людей, есть
собственная причудливая судьба. Они стремятся к тому, кто ищет,
и приходят к нему в нужный момент. Они созданы из живой
материи и продолжают лучиться светом сквозь тьму ещё долгое
время после смерти авторов.
Первая книга Гессе, которую я прочёл — это «Дамиан». Она
произвела необычайное впечатление на меня, и открыла новые,
неизвестные ранее внутренние силы. Это был перевод на испан
ский и, вероятно, в нём было много ошибок, но волшебство и
пульс оригинала удалось сохранить. Гессе написал эту книгу в
молодости, в пансионе Ференахоф в Бадене, и сконцентриро
вал в этой книге такую мощь, что она продолжает жить и давать
жизнь спустя многие годы.
Герою романа, Дамиану, было предначертано изменить
многие жизни, и несомненно, сотни читателей пытались сорев
новаться с ним в силе и безмятежности. Прочитав книгу, я и сам
блуждал по улицам города, ощущая себя новым человеком, не
сущим послание и знамение. Поэтому Гессе никогда не был про
сто писателем или поэтом — не только для меня, но и для целых
поколений. Его магические книги проникали в ту область, где
обычно распоряжается религия, и некоторые из них оказались
особенно важными для меня: «Дамиан», «Паломничество в стра
ну Востока», потрясающая «Автобиография», «Сиддхартха»,
«Magister Ludi», «Степной Волк» и «Смерть и Любовник».
Дамиан на самом деле — не существо из крови и плоти,
поскольку он никогда не отделяется от Синклэра, рассказчика.
Фактически, Дамиан и есть Синклэр, его глубочайшая самость,
своего рода архетипический герой, присутствующий в глуби
нах каждого из нас. Словом, Дамиан — это определяющая Са
мость, сохраняющая неизменность и нетронутость, и при его
посредстве книга пробует научить нас магической сути суще
ствования. Дамиан даёт юноше Синклэру спасительное осозна
ние тысячелетней сущности, присутствующей в нём самом, так
что он оказывается способным преодолеть хаос и опасности,
подстерегающие его в годы отрочества. Многие из нас сталки

34
вались в жизни с людьми, подобными Дамиану: уверенными в
себе юношами, завоёвывающими наше уважение и восхищение.
Но на самом деле Дамиан обитает в нас. В конце книги Дамиан
приближается к Синклэру, лежащему на койке полевого госпи
таля, и, поцеловав его, говорит: «Послушай меня, малыш, если я
ещё когда–либо понадоблюсь тебе, не ожидай, что я вернусь так
явно, на лошади или в поезде. Ищи меня в себе самом». Гессе
написал эти слова, переживая сильную душевную муку: он вот–
вот должен был покинуть свою страну из–за охватившей всю
Европу войны. Ему пришлось искать Дамиана в себе самом.
Это послание книга не передаёт буквально, скорее магичес
ки намекает на него. Более того, символическая правда может быть
осознана лишь интуитивно, но проявившись, она озаряет светом
всё бытие. Именно поэтому, гуляя много лет назад по улицам мое
го города, я мог ощущать, как что–то новое вошло в мою жизнь.

Абраксас

Несмотря на то, что жизнь — это взаимодействие света и


теней, мы никогда не принимаем её такой. Мы всегда тянемся к
свету и вершинам. С детства, от самых начал религиозного и
академического воспитания, нам прививаются ценности, отве
чающие только идеальному миру. Теневая сторона реальности
игнорируется, и западное христианство не предоставляет нам
никаких способов её понимания. Таким образом, молодёжь За
пада оказывается неспособной взаимодействовать со смешени
ем света и тени, из которого на самом деле сложен мир; у моло
дых людей нет способа связать реальность существования с
предвзятыми понятиями об абсолюте. Таким образом рушатся
связи, соединяющие жизнь со вселенскими символами, и тогда
воцаряется разложение.
На Востоке, и особенно в Индии, ситуация отличается в
корне. Здесь древняя цивилизация, основанная на созерцании
природы, принимает космос многоликих богов; таким образом,
человек Востока может осознавать сосуществование света и
тени, добра и зла. Абсолют не существует, и если Бог разоружён
таким образом, то же касается и дьявола. Но цена такого пони
мания — прямое почтение самой природе. Следовательно, ин
дус мыслит себя менее индивидуализированным, чем человек

35
Запада; он лишь чуть больше, чем часть природы, один из эле
ментов коллективной души.
Вопрос, на который теперь христианский Запад должен дать
ответ, таков: сумеет ли он, не потеряв свою индивидуальность,
принять сосуществование света и тьмы, и Бога и дьявола. Сделав
так, он придёт к познанию Бога, бывшего христианским задолго
до воплощённого Христа, и могущего стать его жизнеспособным
преемником. Таким божеством может быть Атлантический Крис
тос, однажды существовавший в умах общества, и до сих пор су
ществующий — даже будучи глубоко погружённым на дно вод
теперешней цивилизации. Таким богом также может стать Абрак
сас, который суть и Бог, и дьявол одновременно.
Первый раз мне встретилось имя Абраксаса в книге «Дами
ан», но в действительности я знал о нём с дней своего детства. Я
ощущал его присутствие в сердце андских Кордильер, и в неиз
меримых безднах Тихого океана, бившего приливом в наши
берега. Эти ignis fatuus, огоньки небес и пекла, пляшущие в нём,
сияли даже в пене волн.
Абраксас — гностический бог, существовавший задолго до
Христа. Он может быть также приравнен Атлантическому Крис
ту, и под другими именами известен аборигенам обеих Америк,
в том числе и индейцев, населявших мою страну.
Герман Гессе так говорит о нём:
Зри огонь, зри облака, и когда явятся знаменья, и голоса
зазвучат у тебя в душе, отдай им себя, без раздумий о том, бу!
дет ли это удобно или благостно. Если ты поколеблешься, ты
загубишь своё существо, ты не станешь чем–то большим, чем
мещанская личина, скрывающая тебя, ты окаменеешь. Наш бог
зовётся Абраксас, и он равно и бог и дьявол единовременно. Ты
найдёшь его в мирах и света и теней. Абраксас не
противится ни одной из твоих дум или грёз, но он поки!
нет тебя, если ты станешь нормальным и не ответишь ему.
Он покинет тебя и отыщет другой горшок, в котором он сва!
рит свои замыслы.
Христианский, да и вообще западный мир достиг ныне точки
кризиса, и открывающиеся перспективы весьма неприглядны. Мы
не хотим ни повторения какой–нибудь из тех апокалипсических
катастроф, так изувечивших нашу историю, ни вступления на обес
человечивающую тропу Востока, которая приведёт к непоправимо

36
му снижению наших стандартов. Возможно, единственной перспек
тивой тогда остаётся Абраксас: так сказать, проекция наших душ рав
но и вовне, и внутрь; и к свету, и к глубочайшим теням, к корням
нашей биографии — в надежде обнаружить в их сочетании архетип
в его чистоте. Этот чистый архетип может стать аутентичным обра
зом бога, который есть внутри нас самих, и который так долго, по
добно Атлантиде, был затоплен водами нашего сознания. Так, Аб
раксас может принять и значение Тотального Человека.

Нарцисс, Златоуст и Сиддхартха

Тем, кто знаком с книгами Гессе, хорошо известны имена


Нарцисса, Златоуста и Сиддхартхы. Эти персонажи схожи меж
ду собой, поскольку в книгах Гессе присутствует неизменный
лейтмотив. Так же, как Синклэр и Дамиан составляют цельную
личность, так же и Нарцисс со Златоустом представляют две сущ
ностные склонности человека — волю к созерцанию и к дей
ствию. Подобным образом Сиддхартха и Говинда представля
ют пару противоположностей: лояльность и бунт. Эти качества
присутствуют в каждом из нас; мы любим себя, но мы также
милостивы к другим; мы разрываемся между внутренним созер
цанием и внешним действием. «Magister Ludi» повествует о люб
ви, жалости и понимании, развивая эти темы в фугах и арабес
ках — формах, столь близких музыкальной душе немцев. Кон
цепции, с которыми работает Гессе, испытывают влияние инду
изма, китайского даосизма, дзен–буддизма и даже математики,
но все они собраны ваятелем в чистейшую форму, подобную
фугам Баха или картинам Леонардо.
Впервые встретившись с Германом Гессе, я решил, что он
больше похож на Нарцисса, нежели на Златоуста. Он окончил
свои странствия и жил жизнью созерцателя, затворившись в
своей монтаньольской обители. Всё же, и Нарцисс и Златоуст
продолжали существовать в нём до конца его жизни. Сам я в то
время был более подобен Златоусту, хотя и я тоже разрывался
между двумя путями бытия. И, подобно Сиддхартхе, я должен
был много раз встретиться с этой мудрой сущностью, посещая
Гессе под различным предлогом. Шагая на первую беседу, я нёс
альпийский ранец, и держал книгу подмышкой. Я был молод, и
тогда впервые оказался за пределами своей родины.

37
Прибыв в Швейцарию в июне 1951 года, я обнаружил, что
о доме Гессе мало кому известно, и только в Берне, после долгих
расспросов, мне удалось хотя бы в общих чертах узнать что–
либо о его местопребывании. Я сел на поезд до Лугано, и там
продолжал расспросы. Мне было сказано, что в прошлом Гессе
жил в Кастаньоле. Я отправился туда автобусом, для того, чтобы
узнать, что на самом деле Гессе живёт в Монтаньоле. Другой ав
тобус довёз меня до горного городка с видом на заснеженные
Альпы и горное озеро Лугано. Автобус карабкался вверх по уз
ким улицам, пока наконец не достиг конечной цели путешествия.
Вместе со мной из автобуса вышла молодая женщина, и я спро
сил её, не знает ли она, где живёт Гессе. Она же ответила, что
работает служанкой в его доме и попросила следовать за ней.
Уже в сумерках мы подошли ко входу в сад. Над воротами
значилось по–немецки «Bitte keine Besuche» — посетители не
допускаются. Я вошёл следом за горничной и прошагал вдоль
по дорожке, окружённой высокими деревьями. У входной две
ри имелась ещё одна надпись по–немецки, которая, как я потом
узнал, была переводом со старокитайского:

Слова Менг–Це
Когда мужчина достиг старости
И исполнил своё предназначение,
Он имеет право встретить
Мысли о смерти в покое.
Ему не нужны другие люди;
Он познал их, и знает о них достаточно.
Ему нужен лишь покой.
Негоже посещать такого мужа или
заговаривать с ним,
Заставляя страдать от банальностей.
Следует обходить стороной
Дверь его жилья,
Как будто бы там никого нет.

К этому времени было уже слишком темно, и я не су


мел прочитать эту надпись, потому, когда девушка открыла
дверь и пригласила меня войти, я так и поступил. Она пред
ложила мне кресло за маленьким столом в тёмном коридо

38
ре и попросила мою визитную карточку. Карточки у меня
не было, поэтому я передал ей свою книгу «Ни сушей, ни
морем». Я принёс её специально для Гессе, и подписал её
для него по–испански.
Девушка ушла по коридору, и пока я ожидал в монастырс
кой атмосфере, мне подумалось, будто я обёрнут покровами из
сандалового дерева. Отворилась боковая дверь, и стройная фи
гура, одетая в белое, вышла из теней. Это был Гессе. Я поднялся,
но не мог разглядеть его, пока он не покинул коридор и не во
шёл в комнату с большими окнами. На худом его лице ярко го
рели глаза, он приветливо улыбался. Одётый во всё белое, он
походил на аскета или кающегося грешника. Тогда я понял, что
аромат сандалового дерева исходил от него.
– Мне жаль, но вы прибыли в очень неловкий момент, —
сказал он.
– Завтра мы собирались отправиться на каникулы, но мою
жену ужалила пчела, и нам пришлось отложить поездку. В доме
всё вверх дном, но давайте пройдём в кабинет.
Мы пересекли гостиную, с высокими, под потолок, книж
ными полками, и вошли в другую, меньшую комнату. Посереди
не стоял стол, а стены здесь также были уставлены книжными
полками и увешаны картинами. Гессе сел спиной к окну, и я мог
видеть спускающееся к горам солнце и озеро вдалеке. Я присел
напротив хозяина за стол, освобождённый от бумаг. Гессе всё
так же улыбался, но не говорил ни слова. Казалось, он ждёт, пока
в комнате не воцарится покой.
Я почувствовал важность момента, и теперь, вспоминая его,
понимаю, насколько насыщенными были те годы моей жизни.
Всё моё существо тогда могло трепетать при встрече; это дей
ствительно было время, когда встречи ещё происходили. Вот, я
стою перед объектом своего почитания. Я переправился через
моря, чтобы встретиться с ним, и его радушие вторило чувствам,
с которыми я начинал паломничество. Мне казалось, что у Гер
мана Гессе нет определённого возраста. В то время ему только
исполнилось семьдесят три; но улыбка его была улыбкой юно
ши, и его тело было столь духовно дисциплинированным, что
походило на клинок крепкой стали в белых ножнах.
– Я проделал долгий путь, — начал я, — но, конечно, вы
очень известны в моей стране…

39
– Странно, что мои книги так много читают в испаноязыч
ных странах, — ответил он. — Я часто получаю письма из Ла
тинской Америки. Хорошо если вы расскажете мне, что вы ду
маете о новых переводах, особенно о переводе «Magister Ludi».
Я поделился своими соображениями, заметив, что перевод
«Смерти и Любовника» сохранил и дух, и суть оригинала. Затем
мы начали более свободную беседу.
– Нарцисс и Златоуст представляют две противоположные
склонности души, — сказал он, — каковыми есть созерцание и
действие. Всё же, однажды они начнут сливаться…
– Я знаю, что вы имеете в виду, — вставил я, — потому что я
тоже живу в этом напряжении, и охвачен двумя крайностями. Я
мечтаю о покое созерцания, но жизненная необходимость по
буждает меня к действию…
– Вам следует позволить нести себя, подобно облакам в
небе. Вы не должны противиться. Бог присутствует в вашей судь
бе в той же мере, в какой он есть в этих горах и озере. Очень
сложно понять это, потому что человек отодвигается всё даль
ше от природы, а также и от себя самого…
– Может ли мудрость Азии оказаться полезной, как вы ду
маете? — спросил я.
– Я был более вдохновлён мудростью Китая, чем Упанишада
ми или Ведантой, — ответил он. И–Цзин по силам изменить жизнь…
За окном успело поблекнуть небо позднего вечера, и раз
реженный голубой свет оттенил окна и заиграл на стройной
фигуре Гессе.
– Скажите, — начал я, — удалось ли вам найти покой здесь,
в горах?
Гессе помолчал некоторое время, при этом мягкая улыбка
не исчезала с лица. Мы слышали мягкий ропот вечернего света,
и тишину предметов вокруг, пока наконец, он не заговорил:
– Когда ты близок к природе, ты можешь слушать голос Бога.
Мы долго оставались там, в гостиной, пока я не понял, что
пришло время уйти. Гессе подарил мне маленькую акварель и
подписал на обороте «Ricordo di Montagnola». Он любил живо
пись и был хорошим акварелистом. Проводив меня до двери,
пожал руку, как старому другу, и сказал:
– Если вернётесь в другой раз, вы можете уже не застать
меня здесь.

40
Так прошла моя первая беседа. Тот, кто ещё достаточно юн,
чтобы задавать вопросы, подобные тем, что я задавал Гессе в тот
вечер, или тем, что Сиддхартха задавал Будде, поймёт моё впе
чатление.
Возвращаясь по узким улицам Монтаньолы, я не мог пой
мать автобус, однако какой–то молодой человек подвёз меня до
Лугано на мотоцикле. В ту же ночь я оказался во Флоренции —
городе, пронизанном магией Ренессанса. Но то были послево
енные годы, и обнищавшая Италия всё ещё искала забытья в
долларах и алкоголе оккупационных войск.

Города и годы

Много лет прошло прежде, чем мне снова удалось встре


титься с Германом Гессе; но всё это время мы не прекращали
переписку. Его послания большей частью состояли из прозрач
ных намёков. Я могу только изумляться нашей связи. Несмотря
на столь значительные различия в возрасте, происхождении и
культурной среде, между нами мало–помалу завязалась истин
ная дружба, которая казалась частью судьбы. Всемирно извест
ный писатель, Учитель и Маг, протянул руку молодому и неизве
стному автору, приехавшему из маленькой страны, затерянной
в отдалённом уголке планеты; и удостоил его своей дружбы, ска
зав ему в конце своей жизни: «у меня не осталось больше друзей
моего возраста; теперь все мои друзья моложе меня».
После того, как я отправился в Индию в 1953 году, я стал
получать письма от Гессе чаще: хотя и пресыщенный мудростью
индусов, он всё же был заворожен ею. Я не сказал ему, что еду в
Индию в качестве дипломата, потому что хотел остаться в его гла
зах паломником: таким, каким я впервые предстал перед ним в
Швейцарии, с походным рюкзаком и нехитрыми пожитками.
Моя жизнь и полученный в Индии опыт описаны в книге
«Змей Рая». Здесь я лишь скажу, что не реже раза в год нам с Гессе
доводилось обмениваться подарками. Или я отправлял ему что–
то, или же получал посылки от этого отшельника, говорившего,
что он не любит утруждать себя. Это могли быть фотографии,
картины, стихи или книги. Однажды, на газетной вырезке о Ти
бете он приписал по–испански «Saludos» после своей напеча
танной подписи. Такая связь, конечно, не была дружбой, какой

41
её принято считать. Скорее, это была магическая встреча, пре
одолевшая препятствия времени и пространства.
Монтаньола — маленький городок высоко над озером Лу
гано. Ухоженные дома складываются в чистые узкие улочки. Те
из домов, которые были постарее, Гессе изобразил на своих ак
варелях из Тицино. Многие годы он жил в старом доме, окна
которого выходили на заросший сад и покатые холмы. Здесь,
на балконе он написал «Последнее Лето Клингзора» — историю,
обжигающую читателя летним зноем этого места.
Я часто ходил посидеть на каменных ступенях в этом саду,
рассматривая балкон и любопытные парапеты дома. Он был выс
троен одним из швейцарских архитекторов, бывшего наёмником
в армии Наполеона, вторгшейся в Россию. После долгого отступ
ления наёмники вернулись, чтобы заново отстроить Москву. Пос
ле они возвратились в Швейцарию богатыми и стали зажиточны
ми дельцами. Я видел этот красивый дом и в горячие, сухие летние
дни, и зимой, когда он был занесён снегом. Я наблюдал, как пада
ют сухие осенние листья с платанов, стерегущих фронтон здания,
и я видел, как появляются в саду весенние цветы.
В свои поздние годы Гессе жил в другом доме, который сам
основал. Он располагался на холме, там был огромный сад, пол
ный фруктов и тенистых деревьев. Дом был выстроен специаль
но для Гессе его другом, и принадлежал ему до самой смерти.
Именно в этом доме прошла наша первая беседа, и теперь, спу
стя столько лет, я снова шёл туда.
В этот раз на своём пути в Монтаньолу я проезжал мимо
прекрасных швейцарских городов этого итальянского кантона,
Локарно и Асконы. Было первое мая 1959 года, и с нашей первой
встречи прошло примерно восемь лет. Тогда я был послом Чили в
Индии. Таким было моё новое воплощение, и Сиддхартха возвра
щался, чтобы встретить своего друга в ином облачении.
Машина медленно взобралась по узким улицам городка, и,
наконец, остановилась у двери таверны. Пока я беседовал с её
владельцем, г–ном Чекарелли, его жена позвонила в дом Гессе,
чтобы договорится о встрече для меня. Гессе согласился при
нять меня в тот же вечер.
Я прогулялся до дома, и войдя в знакомые ворота, вско
ре вновь оказался в комнате с большими окнами. Снова я был
с Гессе. Теперь ему было восемьдесят лет, но его лицо не из

42
менилось — мне показалось только, что я видел следы печа
ли в его улыбке.
Сам я уже не чувствовал себя тем паломником, каким был
в предыдущий визит. Тяжёлый климат Азии и прошедшие годы
трудов оставили свой след. Тем не менее, я был глубоко тронут
этой новой встречей.
Г–жа Гессе вошла в комнату, и я заметил, насколько она моло
же супруга. Несколько замкнутая в себе, она сдержано улыбалась.
Гессе начал беседу, поинтересовавшись текущими делами в Индии.
Потом он стал вспоминать о том, как сам посещал эту страну.
– Индусы — замечательный народ; они, кажется, созданы для
страдания, — сказал он. — Я побывал в Индии в давние годы — то
путешествие было данью почтения отцу и деду. Моему деду Индия
была близка. Он привёз оттуда небольшую статую Кришны, кото
рая мне сразу полюбилась. В Индии у меня есть близкий друг —
профессор Калидаса Нат, он жил в Калькутте. Интересно, жив ли
он теперь. Может быть, вы будете любезны навести справки о нём,
когда вернётесь, а если он ещё жив, передайте ему мои лучшие по
желания. Как–то раз они с Роменом Ролланом навещали меня.
Я заверил его, что так и сделаю, а после сказал, что у меня
есть подарки для него. Я вручил ему несколько палочек — благо
воний сандалового дерева, и старую миниатюру из Долины Кан
гра — на ней были изображены две женщины, бредущие вдоль
тёмной тропы под ливнем, привычным в сезон дождей. Одна из
них мягко касалась ладонью плеча своей спутницы.
– Может быть, это принцесса Фатима, — сказал я, — кото
рую вы искали в вашей книге «Паломничество в страну Востока».
Гессе улыбнулся и всмотрелся в изображение. Показав ми
ниатюру жене, он указал на руку молодой девушки, лежащую на
плече подруги. «Это очень милая ручка», — пробормотал он.
На обороте картины я подписал: «Герману Гессе из мира
символов». Я обратил его внимание на подпись, и добавил: «Я
написал так, потому что вы жили собственными символами и
мифами, развивая и укрепляя их в своих работах».
Г–жа Гессе вышла из комнаты и, возвратясь с бутылкой
вина, поставила её на стол. Гессе прислонил к ней миниатюру,
продолжая рассматривать её.
– Я только что приехал из Локарно, — сказал я, — где ви
делся с профессором Юнгом. Он анализирует и толкует симво

43
лы, и он тоже заворожен ими. Мне всегда казалось очень стран
ным, что индусы совершенно не ценят его работ.
– Причина в том, — ответил Гессе, — что Индия не толкует сим
волы; она живёт ими. Чтобы опубликовать в Индии мою книгу «Сид
дхартха», понадобилось двадцать лет. Она только сейчас была пере
ведена на хинди, бенгали и некоторые другие индийские языки. И
это притом, что моя книга также не толкует символы. Я часто думал
об индийской отстранённости как своего рода «духовной самовлюб
ленности»; так или иначе, в ней есть определённая сила. Это особен
но заметно в контрасте с Японией, где всё странное и чужеземное
немедленно ассимилируется. Эта «духовная самовлюблённость», ве
роятно, является необходимым защитным механизмом.
– Да, — ответил я, — Индия целиком живёт в круговороте
собственного тысячелетнего творения. Современные индийс
кие писатели работают в полном соответствии с традициями
своих священных писаний. Они погружены в прошлое, в Кол
лективное Бессознательное своей расы, и их сочинения — это,
в сущности, ритуал. Получается, они не просто писатели, но
жрецы, выполняющие священную задачу.
– И вот почему буддизм не прижился в Индии, — продол
жил Гессе, — Он был слишком интеллектуальным, и отрицал мир
символов… Но вернёмся к Юнгу — я думаю, он весьма прав в
своём толковании символов. Он — как огромная скала, гений
необычайного масштаба… Нас познакомил общий друг, также
заинтересованный в толковании символов. Я не видел его уже
долгие годы. Когда встретитесь с ним в следующий раз, пере
дайте ему поклон от Степного Волка….
Гессе весело рассмеялся, а я сказал:
– Я спрашивал Юнга, чем же на самом деле является Самость,
и он ответил, что человек Запада считает Самость Христом.
Гессе тут же снова стал серьёзен. Долгое время он молча
рассматривал миниатюру, что лежала, прислонённая к бутылке
вина. Наконец, он взглянул на свою жену и сказал: «Нам нужно
подыскать что–нибудь для нашего друга из Чили и Индии».
Г–жа Гессе улыбнулась, и поднялась. «У меня уже есть кое–
что», — сказал она. Подойдя к книжным полкам, которые тяну
лись вдоль стен, и взяв маленькую лесенку, она поднялась на неё,
чтобы дотянуться до верхней полки. Взяв оттуда книжицу, она
подала её своему мужу, и осталась стоять за его спиной, мягко

44
массируя его затылок. Тогда я вспомнил, как г–жа Чекарелли
говорила мне о том, что Гессе страдает артритом, предупреж
дая, чтобы я не пожимал его руку слишком уж крепко.
Гессе вручил книгу мне. Это был маленький томик, напи
санный его почерком готическими литерами, и проиллюстри
рованный его собственными акварелями. Книга называлась
«Метаморфозы Пиктора» и была заключена в футляр, похожий
на старинную китайскую шкатулку. Свой подарок автор подпи
сал на первой странице: «Нашему гостю из Чили и Индии».
Мы выпили по бокалу вина, а затем Гессе провёл меня в гос
тиную, где показал холст, на котором маслом был написан уголок
его родного города, Кальва. Картина изображала перекинувшийся
через реку мост; мне пришло в голову, что именно там, глядя на
воды, бегущие под мостом, Гессе впервые подумал о Златоусте и
Сиддхартхе, осознавая символичность этой реки, которая подоб
но Ганге, уносила с собою в море всё, что попадало в её воды.
Затем Гессе показал мне каменный бюст в другой части
комнаты. Это был его собственный скульптурный портрет, вы
полненный его подругой, профессиональной ваятельницей. Он
облокотился на бюст, а я спросил:
– Важно ли знать о том, есть ли что–то за краем жизни?
– Нет, это не важно… Действо смерти подобно падению в
Коллективное Бессознательное Юнга, а оттуда — возвращению
к форме, к чистой форме…
Несколько мгновений Гессе оставался безмолвен, нежно
поглаживая каменную голову.

Метаморфозы Пиктора

Этой ночью в таверне г–на Чекарелли я прочёл книжку,


подаренную мне Гессе. Фабула «Метаморфоз Пиктора» такова:
Пиктор попал в Рай и оказался перед деревом, воплощающим в
себе и Мужчину и Женщину. Разглядывая его, он спросил: «Ты и
есть Древо Жизни?». Дерево не ответило; вместо этого появился
Змей, а Пиктор отправился дальше. Он рассматривал всё и вос
хищался увиденным.
Пройдя дальше, он встретился с деревом, воплощающим
Солнце и Луну. «Может быть, ты — Древо Жизни?» — спросил он.
Солнце рассмеялось, будто подтверждая его догадку, а Луна улыб

45
нулась. Повсюду вокруг Пиктора тянулись к небу заросли диких
цветов. Кажется, будто у них были лица, как у людей, и некоторые
из них хохотали, беспечно и дружелюбно, а другие просто раска
чивались, ни о чём не заботясь. Иные не смеялись и вовсе не дви
гались; они были угрюмы и погружены в себя, как будто опьянён
ные собственным ароматом. Некоторые цветы пели Пиктору:
один напевал тоскливую сиреневую песню, а другой затянул гус
тую синюю колыбельную. У одного цветка глаза были как креп
кие сапфиры, другой напомнил о первой любви; а ещё один по
мог ему вспомнить, как звучал голос матери, когда он ребёнком
бродил с ней по родному саду. Многие цветы весело смеялись, а
одна цветочная красавица даже показала ему язык. Это был ма
ленький розовый язычок, и Пиктор опустился на колени, чтобы
коснуться его. Сделав так, он ощутил необузданный, горький вкус
вина и мёда, и он знал — это был поцелуй женщины.
Потерявшись среди всех этих цветов, Пиктор переполнился
смешанным чувством ностальгии и страха. Его сердце стучало
стремительно, будто стараясь поспеть за ритмами этого места.
Тогда Пиктор увидел птицу, сидевшую в траве. Её перья были
как павлиньи и сияли всеми цветами. Пиктора захватила красо
та птицы, и, подойдя к ней, он спросил:
– Где отыскать счастье?
– Счастье? — отозвалась птица. — Счастье повсюду, в горах
и долинах, и в каждом цветке.
Птица вытянула шею и встряхнула перьями, а после замер
ла недвижно. Пиктор увидел, как птица превратилась в цветок.
Перья стали листьями, а когти — корнями. Пиктор глядел вниз в
изумлении, а цветок уже закачал листочками. Ему наскучило
быть цветком, и он стал томно парить в воздухе. Тогда он стал
бабочкой, вспышкой чистого парящего цвета.
К ещё большему изумлению Пиктора, это счастливое из
менчивое существо принялось летать вокруг него. Чуть погодя,
скользнув на землю подобно снежинке, оно затрепетало у ног
Пиктора. Мгновение крылья бабочки дрожали, а затем она пре
вратилась в кристалл, лучащийся глубоким красным светом. Он
переливался в траве невероятным блеском.
Пока Пиктор глядел на него, кристалл стал исчезать в зем
ле, будто устремившись в её недра. В тот миг, когда кристалл уже
почти исчез, Пиктор, присев, схватил его. Крепко держа его в

46
руке, он думал о нём как о талисмане, полезном в любом при
ключении на свете.
В этот момент Змей, соскользнув с дерева, прошептал в ухо
Пиктора: «Этот драгоценный камень поможет тебе превратить
ся — во что ни пожелаешь. Но говори своё желание быстрей,
пока он не исчез». Напуганный тем, что случай может ускольз
нуть от него, Пиктор прошептал камню тайное слово и тут же
превратился в дерево. Он всегда хотел быть деревом, восхища
ясь их мощью и спокойствием. Он стал чувствовать свои углу
бившиеся в землю корни, и протянутые небу ветви. Он радовал
ся, видя как новые побеги и листья вырастают из его ствола.
Корни в земле жадно впитывали воду, а ветви овевал томный
лесной воздух. Под корой поселились насекомые, а под ство
лом нашёл приют дикобраз.
Стоя посреди Райского леса, он наблюдал за непрерывны
ми метаморфозами, происходившими вокруг. Он глядел, как
цветы становятся бриллиантами, или превращаются в птиц. Он
видел, как соседнее дерево неожиданно превратилось в ручей.
Другое стало крокодилом, а третье обратилось в рыбку и уплы
ло, преисполнившись счастья и радости. Всё творение прини
мало участие в этой игре изменений; слоны становились кам
нями, а жирафы — огромными цветущими деревьями.
Посреди всех метаморфоз только Пиктор оставался не
изменным. Обдумывая своё положение, он потерял счастье
и мало–помалу начал дряхлеть. Вид его стал усталым и от
сутствующим, какими обычно и бывают старые деревья.
Впрочем, не только одни деревья: лошади, собаки, и люди
тоже начинают разрушаться со временем, терять красоту,
упустив способность к превращению. Их последние дни
полны печали и беспокойства.
Прошло много времени. Пританцовывая на лужайках Рая,
светловолосая девчушка сбилась с пути. Она радостно пела, кру
жась в своём синем платье. Все лесные создания тут же замети
ли её: кусты протягивали ветви, а многие деревья бросали ей
плоды. Но девчушка совсем не обращала внимания на их лю
безности. Наконец она вошла на маленькую полянку, на кото
рой деревом стоял Пиктор. Глубокая тоска о прошлом и безмер
ное желание ухватить счастье, прежде чем станет слишком по
здно, пронзили его, когда он взглянул вниз. Будто бы всё его су

47
щество приказало сосредоточиться на сути существования, вы
тянув его на поверхность сознания. Он вспомнил свою прошлую
жизнь, человеческие годы до того, как он вошёл в Рай. Он при
помнил и время, когда держал в руках магический камень —
именно в этот момент, когда были возможны любые измене
ния, он был жив во всей полноте жизни. Он вспомнил птицу и
весёлое дерево, воплощавшее Солнце и Луну, и тогда понял, что
совет Змея погубил его.
Девочка услышала, как тревожно зашевелились листья и
ветви Пиктора, и посмотрев вверх, нахмурилась. Присев в его
тень, она стала понимать, каким печальным и одиноким было
дерево. И она почувствовала благородство его отчуждённости.
Когда она прислонилась к шершавому стволу, то смятение, во
зобладавшее в существе Пиктора, передалось и ей, и она тоже
задрожала в необъяснимой страсти. Она расплакалась, и слёзы
падали на платье; ей было непонятно, отчего существует такое
страдание. Ощутив и своё одиночество, она устремила своё чув
ство к печальному дереву.
Откликнувшись, Пиктор собрал все силы жизни, направив
их к девочке. Теперь он понял, каким чудовищным был обман
Змея, и как глупо он доверился ему. Теперь он был целиком зах
вачен видением того дерева, бывшего вместе и мужчиной и жен
щиной, но сам был страшно одинок.
И тогда появилась зелёная птица, и, взмахивая красными
крыльями, стала кружиться у дерева. Девочка, наблюдавшая за
полётом, заметила, как ярко блеснул предмет, упавший в траву
из клюва птицы. Подняв его, она увидела драгоценный карбун
кул. В неуловимый момент спутанные мысли, тяготившие её,
отступили, и единственное желание переполнило её. В экстати
ческом порыве она слилась с деревом, став его новой ветвью,
устремлённой из ствола в небо.
Теперь всё стало идеальным, мир был приведён в по
рядок. В этот момент нашёлся Рай. Пиктор теперь не был
одиноким старым деревом. Он стал завершённым и целос
тным, и принял новое имя, назвав себя Пикторией. И тогда
он громко и ясно пропел своё имя: «Пиктория!». И оно оз
начало также «Викторию», или Победу. Наконец, он был
преобразован, и понял суть вечного превращения, потому
что из половины стал целым.

48
С этого момента он знал, что способен менять форму так
часто, как пожелает. Сила непрерывного творения теперь осво
бодилась в нём, и он знал, что может возобновить себя в звезде
или рыбе, облаке или птице. И он знал, что в любом виде он
будет целостным, и в любом образе будет парой; он содержал в
себе и Солнце, и Луну, будучи одновременно и Мужчиной, и
Женщиной.
Тем вечером в Монтаньоле, дочитав книгу до конца и рас
смотрев её иллюстрации, я задумался над фразой, которую Гес
се сам написал лишь годом ранее: «В преклонном возрасте
некоторые люди обретают дар снова пережить райское состо
яние своего детства». Я понял, что эта фраза и была ключом к
кажущейся безыскусности истории Пиктора. На самом деле она
была видением заново обретённого Рая. И тогда снова, с удво
енной силой отозвались во мне слова Германа Гессе. Положа
руку на каменный бюст, он произнёс: «Мы вернёмся к форме, к
чистой форме…».

Утро

Я рано поднялся на следующее утро и вышел в сад, наблю


дая, как над озером Лугано восходит солнце. Потом я бродил по
узким улицам городка, пока снова не оказался у дома Гессе. К
этому времени солнце поднялось уже достаточно высоко, но я
всё же был удивлён, заметив Гессе в саду. Он жёг траву у забора,
на голове его была широкополая шляпа. Заметив меня, он по
шёл открыть калитку.
Мы обменялись приветствиями, и тогда я показал ему, что
несу с собой «Метаморфозы Пиктора». Он взял томик, и мы вме
сте заново просмотрели все рисунки. Я сказал ему, что нахожу
их чудесными, а он весело рассмеялся.
– Эти кристаллы, птицы, бабочки — они являются ими толь
ко на миг, как и в Творении.
– А Пиктор?
– Пиктор вмещает их всех; он — всё это, и ещё нечто кроме…
– Вы имеете в виду, что он — река Сиддхартхи, — спросил
я, — вечная река форм, Майя?
– Он, и Степной Волк тоже, — ответил Гессе. — Некоторые
люди не могут взять в толк, как это я написал и «Сиддхартху», и

49
«Степного Волка». Но они дополняют друг друга; они — два по
люса жизни, меж которых мы движемся…
Гессе помолчал и снова взглянул в «Метаморфозы». Затем,
будто самому себе, он произнёс:
– Вчера, когда вы посетили меня, был день рожденья мое
го сына. Ему исполнилось пятьдесят лет…
Я попрощался и пошёл от дома вниз по склону. Отыскав меж
деревьев поляну, я прилёг в сухую траву. Я пошарил в ней руками,
будто пробуя отыскать камень метаморфоз, но ничего не нашёл.
Возвращаясь позже той же дорогой, я увидел, что Гессе всё
ещё был в саду, продолжая жечь траву. Окутанный дымом, он
выглядел так, будто был священником, проводящим загадочный
древний ритуал. На садовой дорожке показалась чья–то фигу
ра, и я узнал в ней жену Гессе. Она несла на плече корзину, и
приблизившись, кокетливо отбросила назад прядь своих седых
волос. Я понял, что этим жестом она хотела доставить удоволь
ствие Гессе, и мне было почти стыдно, что я невольно подсмот
рел его. Было очень трогательно думать о том, как пожилая жен
щина хотела выглядеть красивой для восьмидесятилетнего муж
чины, это было знаком глубины их отношений. Я решил уйти,
но, шагая прочь, всё ещё мог видеть, как они брели вдоль садо
вых тропинок. Она шла впереди, а он за ней — они собирали в
корзину сорняки. Я представил, что так, должно быть, жили муд
рые китайцы древности. И вправду, Гессе казался старым китай
ским философом или мудрым деревом из собственной книги.
Когда я проходил мимо дома, он обернулся, и сняв свою широ
кополую шляпу, помахал ею на прощание.

У читель джу–дши

Два года спустя я вернулся в Монтаньолу, чтобы передать


Гессе одну из первых копий «Визитов Царицы Савской», книги,
которую я написал в Индии. Было воскресенье 22 января,
1961 года, и городок был весь усыпан снегом. Как и обычно,
вначале я отправился к старому дому Гессе, где увидел, как ста
рые платаны кутались в белизну.
Потом я медленно прошёлся под горку к тому дому, где Гес
се жил сейчас. Идти было трудно. Заслышав шум автомобиля, я
сошёл на край дороги, чтобы дать ему проехать. Однако, подъе

50
хав, машина остановилась, и сквозь замёрзшие окна я увидел
машущую мне руку. Это оказался Гессе, а за рулём была его жена.
Я присоединился к ним, и мы продолжили путь.
– Мы только что из города, — сообщил Гессе, — я ездил
купить для вас вот это. И он вручил мне копию «Neue Zürcher
Zeitung». В воскресном приложении этой газеты было опубли
ковано его стихотворение.
– На все вопросы, которые вы можете задать мне сегодня,
я отвечу этим стихотворением.
Почти тотчас же мы подъехали к дому, и вскоре уже усажи
вались в знакомой мне гостиной. Мне показалось, что Гессе ещё
более исхудал за два года. Я взял газету и прочёл стихотворение.

Поднятый палец
Мастер джу–дши был, как нам рассказали,
Столь тих и мягок нравом, и так скромен,
Что отказался и от слова, и ученья
Ведь слово — форма. Он же видимости всякой
Благоразумно избегал.
Как школяры, монахи и адепты
О Сути Мира, высшем Благе
Бесед высоких в проблесках ума
Вели слова — он охранял безмолвно
От всяких излияний через край.
Когда ж ему они вопросы задавали
Пустые и глубокие, о смысле
Писаний древних, Будды именах,
Об озареньи и Начале мира,
Крушении его — хранил молчанье,
Лишь мягко палец направляя вверх.
И этот знак перста, безмолвно–веский,
Всё назидательней и ярче был: учил,
Хвалил и порицал, он рёк, так странно
Указуя в сердце Правды Мира, что тогда
Иные юноши, познав неброский жест,
Ввысь устремясь, содрогнувшись, проснулись.

Закончив читать, я взглянул на Гессе и увидел, что он под


нял палец. Некоторое время мы оба молчали, наблюдая за тем,

51
как за окном медленно опускались снежинки. Наконец он нару
шил тишину:
– Слова в действительности — всего лишь маски, — сказал
он. — Редко они могут выразить истинное значение; на самом
деле, они скорее скрывают его. Если можешь жить в фантазии,
то не нужна религия; ведь, обладая фантазией, можно понять,
что после смерти человек заново вливается во Вселенную. Я
повторюсь — не нужно знать, есть ли что–то за краем жизни.
Важно только суметь выполнить то, что было необходимо; если
справиться с этим, то и в целом всё будет верно. Вселенная или
Природа для меня — то же, что Бог для других. Неверно пола
гать, что Природа — враг человека, арена завоеваний. Скорее,
нам следует принимать Природу как мать, и мирно отдавать себя
ей. Приняв такой образ мыслей, мы почувствуем возвращение к
Вселенной, как и все прочие: как растения и животные. Мы все
го лишь бесконечно малые части Целого. Мятеж абсурден; мы
должны отдать себя великому течению…
– А что насчёт индивидуального обличия, внешней сторо
ны личности? — спросил я, — оно всегда сопротивляется и бун
тует. На Востоке, конечно, нет понятия индивидуальности, при
сущего христианским странам. Я думаю, обличие в целом — плод
христианства, так же как и любовь, ведь любовь — это побоч
ный продукт обличия. Без обличия не может быть любви, или,
по меньшей мере, истинно страстной любви.
Поскольку Гессе, кажется, был согласен с моим анализом, я
продолжал:
– Точно так же красота, или хотя бы понятие об индивиду
ализированной красоте — производное от понятия обличия. Это
верно в равной степени и для красоты поступка или красоты
жизненного пути, и для красоты улиц и площадей, соборов в
городах Европы. Конечно, и природа красива, но в совсем иной
манере. Разница заметна более всего на примере храмов и мо
нументов Востока. Они красивы в том смысле, в каком может
быть красив водопад или лес — в совершенно обезличенном
смысле. Я знал некоторых свами, совершенно безразличных к
красотам Флоренции. Идея обличия ещё не достигла Востока, и
личностное там не нашло понимания, так же как и любовь в
западном, христианском смысле. То, что я говорю — не крити
ка, просто утверждение факта. На самом деле, для Запада идея

52
обличия может оказаться причиной недуга, главным прокляти
ем нашего существования…
Я на мгновение замолчал, вспоминая, что сказал мне Гессе
о своей книге «Сиддхартха», и, в особенности о тех двадцати
годах, что прошли с момента её издания до тех пор, как она по
явилась в Индии. Даже сегодня многие ортодоксальные индусы
считают эту книгу фальшивой обработкой истин Востока в хри
стианском ракурсе. «Сиддхартха» — это драма индивидуализи
рованной души, и сознательные действия, предпринимаемые
Сиддхартхой в зрелом возрасте, являются результатами посто
янной работы рассудка.
– Странно видеть, — продолжил я, — как Веды и Бхагавад–
Гита остаются для индусов центром притяжения. Они совсем не
создают ничего нового, и даже художники–абстракционисты в
Индии в конце концов возвращаются к осмыслению Рамаяны.
– Но это несомненно хорошо — в этом вся сила индуизма.
Он продолжает единую линию; он заинтересован в концентрации,
и противостоит рассеиванию. Не забывайте об опасности взять на
себя слишком многое… Более того, не упускайте из виду: если ин
дусы мало читают, это потому, что англичане препятствуют рас
пространению переводов европейских авторов. В глубине души я
полагаю, что на самом деле вы защищаете Запад, и, вероятно, по
тому, что он проигрывает сегодня, а Восток снова поднимается.
– Нет, — возразил я, — это совсем не так. Я не испытываю
большего сочувствия к Западу, нежели к Востоку. Я не принадле
жу к ним. Моя родина — Южная Америка, и я думаю, что нахо
жусь меж двух полюсов.
Гессе поднял палец, подобно учителю джу–дши.
– Не забывайте, что слова — лишь маски…
В это время вошла г–жа Гессе, чтобы пригласить нас в сто
ловую. Она оказалась наполненной светом, а на стене висела
картина, изображающая Кальв — город, где родился Гессе. Была
приглашена также и г–жа Элзи Бодмер — вдова владельца дома,
бывшего другом семьи. Гессе сообщил нам, что обед будет пода
ваться в индусской манере.
– Когда я был ребёнком, в Кальве, — сказал он, — по вос
кресеньям мы всегда ели карри, и из колоний приходили дети,
чтобы отобедать с нами. И мой дед, и отец были тесно связаны с
Индией, и от них я научился любить бога Кришну.

53
Нам подали красное вино из Тицино, и мы с Гессе выпили.
Яркий свет дня играл на хрустале бокалов, отражаясь на скатер
ти радужным блеском. Гессе сидел напротив меня и всё ещё дер
жал бокал в руке; казалось, он медитирует. Белый свет, отражав
шийся от стола, делал его голубые глаза ещё ярче.
– Как вышло, что я оказался здесь? — спросил я, медленно
и веско выговаривая слова, — Как вышло, что я пришёл из таких
далей, и был удачлив настолько, чтобы оказаться сегодня здесь,
с вами?
Гессе оставался недвижим, купаясь в зимнем свете, а затем
сказал:
– Ничто и никогда не бывает случайным. Здесь встречают
ся только нужные гости. Это Герметический Круг…
Я тотчас понял, что эти слова ни в коем случае не были слу
чайными, но пришли из мира чистых символов. Теперь наконец,
я почувствовал, что Гессе придаёт какое–то значение моим стран
ствиям и путешествиям, говоря со мной, как Сиддхартха однаж
ды говорил с Говиндой. Я молчал, и глядя на него, почувствовал,
будто учитель джу–дши снова повторял свой жест…

Письмо

Возвратясь в Индию, я написал Гессе такое письмо:

Я хотел бы поблагодарить вас за тот воскресный день,


проведённый в вашем доме, и за данную мне привилегию
принадлежать к Герметическому Кругу. Это как членство в
Братстве, описанном в вашей книге «Паломничество в стра
ну Востока». На самом деле, я чувствую, будто действитель
но принадлежу к этому вневременному Братству; будучи в
Кюснахте, я передал доктору Юнгу ваши слова о «нужных
гостях»… В любом случае, я стараюсь продолжать возведе
ние мостов, странствуя из края в край. Однажды И–Цзин
открыл, что в этом моя судьба. Мои мосты соединяют Юж
ную Америку, Европу и Азию.
По возвращении я перечитал ваше стихотворение об учи
теле джу–дши, и, думаю, понял его значение. Вы говорили о том,
что слова это маски, и это верно; но верно и то, что под диало
гом слов ведётся другой диалог, и именно к этому второму мы

54
должны прислушиваться, потому что важен лишь он один. Это
основа для Бремгартенского празднества.
Я передал профессору Юнгу привет от Степного Волка. Он
улыбнулся и спросил, как вы поживаете. Мы беседовали с ним о
многих вещах — я обнаружил, что он тоже владеет жестом учи
теля джу–дши…

Последняя встреча

Книга Гессе «Паломничество в страну Востока» — это ис


тория праздника, на который автор пригласил себя самого и
всех персонажей своих книг, а также героев мифов, оказав
ших на них влияние. Это торжество, или фестиваль, случает
ся в середине его жизненного пути во время поисков, палом
ничества на Восток. Путешественник оказывается участником
Братства паломников. Они ведут свои поиски, проходя по
горам и долинам; может быть, имеются в виду Альпы, но это
скорее внутренний ландшафт души писателя. Восток — все
гда страна души, источник света. Все паломники, участники
Братства, искали невозможного: один старался отыскать Змею
Кундалини; Гессе странствовал в поисках Принцессы Фати
мы. Также среди паломников был один, по имени слуга Лео,
всегда помогавший другим.
Великое символическое торжество проходило в Бремгар
тен, посреди великолепных пейзажей. Все были здесь — Дон
Кихот, Гёльдерлин, которым Гессе особо восхищался, Гофман и
Генрих фон Офтердинген. Присутствовали и все персонажи книг
Гессе: Степной Волк, Дамиан, музыкант Пол, художник Клинг
зор, Нарцисс, Златоуст, Сиддхартха и Говинда — все те, в кого
воплощался Гессе на протяжении своей жизни.
Однако происходит нечто трагичное. Слуга Лео теряется или
покидает их, и паломничество на Восток оказывается прерван
ным. Друзья разбредаются, а Братство оказывается разрушенным.
Удивительно — кто же такой этот Лео, который, просто исчезнув,
может стать причиной подобного крушения? Лишь спустя дол
гое время Гессе сумел вновь отыскать его. Видимо, он снова появ
ляется в его работах под именем Йозефа Кнехта, Великого Маги
стра «Игры в Бисер», в книге, которую Гессе посвятил паломни
кам на Восток. Кнехт означает по–немецки «слуга».

55
«Паломничество в страну Востока» заканчивается стран
ным символом: автор находит в архивах Братства статуэтку.
Оказывается, что эта маленькая фигурка имеет природу гермаф
родита или андрогина, но прежде, чем узнать об этом, Гессе при
ходится пройти через множество испытаний. Одно из них свя
зано с собакой, овчаркой по имени Неккер, а второе состоит во
встрече со слугой Лео. Из всех работ Гессе, «Паломничество в
страну Востока» — наиболее насыщенная герметизмом. Я ни
когда не пытался толковать эту книгу, но просто погружался в её
изысканную красоту.
Была суббота, шестое мая 1961 года. Прошло не так много
времени, и я снова посетил Гессе, принеся с собой подарок из
Кашмира: небольшую серебряную шкатулку, украшенную бирю
зой. Другую такую же я нёс профессору Юнгу.
– Я только что вернулся из Флоренции. Я ездил туда, толь
ко чтобы увидеть полотно Леонардо «Благовещение» в галерее
Уффици. Я простоял там почти час, глядя на него.
– Чем же вас так заинтересовало именно это полотно? —
спросил Гессе.
– Это непросто, но я попробую объяснить. В работах Лео
нардо есть нечто, некое послание, которое нельзя истолковать,
только прочувствовать, так же, как и в «Паломничестве в страну
Востока». Полотно «Благовещения» буквально вибрирует. Кры
лья ангела трепещут в воздухе, а пальцы его правой руки, сло
женные в знак, действительно выглядят живыми. Кажется, что–
то нисходит из этих пальцев на юную Деву, но само обжигаю
щее послание исходит из глаз. Как будто сей потрясающий ан
гел приносит Христа Деве своим взглядом, как будто зачинает
его своим взглядом. А она, по–детски напуганная, принимает
это послание левой рукой, в то время, как правая покоится на
книгах Пророков. Этим она как бы говорит: «да будет по слову
Твоему», но я осмелюсь предположить, что Леонардо вставил
этот мотив только для того, чтобы польстить курии. Правда в
том, что Дева так удивлена, что принимает всё; на самом деле,
она заворожена, одержима ангелом, и она уже никогда не будет
собой. На заднем плане расстилается сновидческий пейзаж,
столь свойственный Леонардо, который, кажется, должен пред
ставлять Бессознательное, из которого приходит всё — тайна,
судьба, Христос и сам ангел, изображённый на полотне.

56
Гессе внимательно выслушал меня, и помолчав, сказал:
– Леонардо был вселенским гением, потому что его пись
мо было магическим. Многие люди понимают только то, что
могут принять посредством своих чувств; им неизвестно ниче
го, что лежало бы за их пределами. Только магия может выра
зить то, что недостижимо никак иначе. Есть и другой вид искус
ства, который, в сущности, является призывом.
– «Дамиан» и «Паломничество в страну Востока», как я по
лагаю, исходят из этого магического мира… Но, кстати, кто та
кой Лео?
На мгновение Гессе отвёл глаза, глядя, как в комнату через
открытое окно проник кот. Он провёл рукой по спине кота, и
тогда произнёс:
– Лео — это кто–то, кто может беседовать с животными,
например, с собакой, Неккером… Один мой друг должен был
оставить собаку. Он отвёз её в другой дом, за пятьдесят километ
ров. Но пёс сбежал и вернулся, нашёл путь… Это тоже магия.
– Как вы думаете, кто больше всего напоминает Леонардо
в музыке? — спросил я тогда, — кто из музыкантов — маг?
– Бах, — без колебаний ответил Гессе, — особенно его мес
са в «Страстях» по Матфею и Иоанну. Это магические произве
дения, и раньше я всегда ездил в Цюрих, чтобы послушать их.
Затем Гессе поднялся и неспешно подошел к книжной полке.
– Вы что–нибудь написали со времён «Игры в бисер»? —
спросил я.
– Воспоминания, — ответил он, как будто не слушая, — поэт
должен воскрешать в памяти прошлое, и переживать его вновь,
чтобы ухватить эфемерное. Это важная часть его работы.
Он показал мне итальянский перевод одной из своих книг.
– Наконец, и итальянцы стали переводить меня. И подумать
только, ведь я живу в итальянской части Швейцарии! В Испании
всё по–другому. Вы знаете, издатель Агвилар уже начал печатать
мои книги. Вы должны оценить на них, мне интересно, удачен ли
перевод на ваш взгляд. Вы, конечно, знаете, что в Германии нын
че большой интерес к авторам из Испании и Южной Америки.
Он показал мне немецкое издание книги венесуэльского
писателя Ромуло Гальегоса.
Прежде чем я покинул его дом в тот день, мы обсудили не
которых писателей, и я спросил его, знал ли он Рильке.

57
– Я не знаком с ним, — ответил он. — Но возвращаясь к
теме переводов, я думаю, что Рильке более понятен именно в
переводах, нежели в подлиннике.
– А Кайзерлинг, его вы знали?
– Да, это был выдающийся человек; огромное и мощное
создание, он рычал, подобно быку.
И Гессе попробовал изобразить рёв Кайзерлинга.
– А Густав Майринк, каков он был?
– Я хорошо знал Майринка. Он был всерьёз увлечён ма
гией, практиковал. Попадая в серьёзную опасность, он мог
найти сосредоточенность в сердце, сохранять неизменное
спокойствие. В то же время, он обладал острым чувством
юмора. Однажды, прямо посреди сеанса, когда должен был
появиться гость извне, Майринк зажёг спичку — хотел его
разглядеть… это, конечно же, прервало сеанс. Он также был
очарован чёрной магией.
Когда я уходил, г–жа Гессе пригласила меня на обед, назна
ченный на следующий день.

Воскресенье, седьмое мая 1961 года

Я пришёл довольно рано, и мы продолжили наш вчераш


ний разговор. Я упомянул о недавно вышедшей книге Артура
Кёстлера об Индии и Японии, «Лотос и Робот».
– Он очень резок в нападках на Сузуки в этой книге, — сказал я.
– О, будьте уверены, Сузуки не станет хуже спать от этого.
Он не позволяет нападкам ранить себя…
Услышав ответ Гессе, я припомнил историю, которую принято
рассказывать о Христе. Он шагал по улицам Иерусалима, намерева
ясь исцелить больную женщину, а затем вдруг остановился и вос
кликнул: «Кто тронул мой плащ и забрал мою целительную силу?».
Я сказал Гессе, как встречался с Кёстлером, когда он разыс
кивал в Индии материалы для своей книги. Я пригласил его на
обед в мой дом в Нью–Дели, а после мы отправились на встречу
с сестрой Райаной — суфийским мистиком. Она могла откры
вать прошлое, читая не по ладони, а по тыльной стороне кисти.
Я не сказал ей, кто такой Кёстлер, и она просто взяла его руку,
сосредоточилась на мгновение, и сказала ему, что в предыду
щем воплощении он был военным священником.

58
Тогда Гессе спросил меня, пишу ли я сам сейчас. Я расска
зал, что последние пять лет писал книгу о моём опыте в Индии,
своего рода поиске своего места меж двух миров.
– Как же вы хотите назвать книгу?
– Название появилось, когда я смотрел на руины Ангкора
в Камбодже, — ответил я. — Вы знаете, мощёная дорога, что ве
дёт к величественному храму Ангкор–Ват, по обеим сторонам
ограничена балюстрадой, исполненной в виде каменных змей.
Глядя на них, я задумался о Змее Кундалини, что ведёт на пути к
освобождению; и я вспомнил, что змея лежит свернувшись у
основания позвоночного столба, который в свою очередь пред
ставляет Древо Рая. И, поскольку моя книга повествует о Змее и
Древе, я решил назвать её «Змей Рая». В конце концов, это путе
шествие на Восток такое же символическое и воображаемое, как
и ваше, и я всегда был особенно заинтересован йогой и той на
укой, что изучает Кундалини.
Гессе высказал предположение, что Кундалини на самом
деле олицетворяет знание. И добавил, что в сущности, йога яв
ляется средством, при помощи которого животное может под
няться на более высокий план, не сознательно, но в процессе,
подобном алхимическому.
Я спросил его, практиковал ли он йогу.
– Только дыхательную. Но это было некоторое время на
зад, и я следовал скорее китайским, нежели индийским мето
дам. На Западе, как я думаю, не только сложно, но и опасно прак
тиковать йогу, потому что атмосфера здесь не способствует уп
ражнениям, требующим полного уединения. Кроме того, здесь
мы постоянно сталкиваемся с повседневными необходимостя
ми. Настоящую йогу можно практиковать только в Индии.
Я был озадачен тем, что сказал Гессе, полагая, что здесь, в
Монтаньоле, в горах, он достиг почти полной изоляции. Сам же
я практиковался в концентрации в Андах, и даже в отелях и на
суетливых улицах городов.
– Но разве ум не подобен радио, — спросил я, — которое
осуществляет приём и передачу повсеместно, на вершинах гор
или среди толпы? Конечно, есть некий коллективный ум, кото
рый принимает эманации от индивидуального ума, где бы он
ни находился. Временами мне кажется, что даже физическое дей
ствие или личное взаимодействие не обязательны в достиже

59
нии результатов. Знаете, в Банарасе существует горстка одино
ких браминов, практикующих сосредоточение; они повторяют
магические формулы и древние мантры, чтобы поддерживать
мир на земле. Может быть, тем самым они делают больше, чем
лига Объединённых Наций. Да, я думаю, ум подобен радио…
– Всё гораздо более сложно и изящно, — ответил Гессе, —
тот подход, о котором вы говорите, может существовать только
в Индии, которая подготовлена для него. В Европе же такое воз
можно, наверное, только в нескольких католических монасты
рях; не могу знать наверняка, но сам я иду другой дорогой…
– Вы имеете в виду монастыри бенедиктинцев?
Гессе утвердительно кивнул.
– А что ждёт нас в будущем, как вы думаете? Все эти новые
устремления, космические полёты, спутники, межпланетные пу
тешествия? Как вы думаете, продолжит ли человек интересовать
ся проблемами духа?
– О! — воскликнул Гессе, — через пятьдесят лет земля будет
кладбищем машин, а душой космонавта будет всего–навсего ка
бина его ракеты!
Тогда подали обед, и мы прошли в столовую. В числе гос
тей была и дочь Гуго Балла, первого биографа Гессе, автора
«Византийского христианства». Гессе также вёл долгую и любо
пытную переписку с матерью гостьи, позже эти письма были
изданы коллекционным томиком.
И снова я разглядывал картину, изображающую городок
Кальв и его мост; я решил, что однажды должен посетить не
мецкий город, о котором так красиво писал Гессе.
Сам он, казалось, всё более возвращается к переживаниям сво
ей молодости, и снова я гадал, как получается, что несколько присут
ствующих здесь избранных, в свои пожилые годы оказываются спо
собны оживить те чувства, что принадлежали им в Раю их детских лет.
Гессе сидел за дальним концом стола, рядом со своим соб
ственным каменным бюстом. Его улыбка походила на улыбку
древнего ребёнка, вернувшегося в Рай после долгого сражения
за свою душу — битвы, в которой он победил благодаря своей
постоянной преданности Природе. Он поднял бокал, наполнен
ный красным вином из Тицино, и произнёс по–испански «Salud».
Таким я запомнил Германа Гессе.

60
Последние послания

После той встречи с Гессе я отправился в Кюснахт, чтобы


увидеться с профессором Юнгом. Тогда он был очень болен, и
оказалось, что это был мой последний визит к нему: возвратясь в
Нью–Дели, я получил известие о его кончине. Я написал Герману
Гессе, чтобы рассказать ему о своей последней встрече с Юнгом.
Описав, как он держался в тот раз, я добавил такие абзацы:

И вот я здесь, снова размышляю о докторе Юнге. Любо


пытно, есть ли в Герметическом Круге какой–то намёк на то, что
мы были знакомы в других жизнях? Почему и вы, и профессор
так близки мне духом? Если мы знали друг друга ранее, значит
ли это, что мы снова встретимся? И если так, то когда и где?
Сидя здесь, я думаю о великой фигуре доктора Юнга, и о
вас. Но более всего я думаю о тех отношениях, что существовали
между ним, вами и мной. Каждый раз, после визита к вам, я от
правлялся посетить и его. Не так давно я передавал ему ваши при
ветствия.

29 июля 1961 года швейцарской газетой «Neue Zürcher


Zeitung» было издано особое приложение в честь доктора
Юнга. Сам я выслал для него свою статью, озаглавленную
«Моя последняя встреча с доктором Юнгом», которая за
тем была напечатана в некоторых испанских журналах, а
также в Индии — в переводе на английский. Получив это
особое приложение, я был удивлён, обнаружив, что на од
ной странице с моей заметкой помещено и письмо, напи
санное мной Герману Гессе.
Несколько дней спустя я получил от него ответ:

И для меня вместе с Юнгом ушло что–то незаменимое.


Лишь недавно мой старейший друг, художник Куно Амьет умер
в возрасте девяноста четырёх лет. Теперь у меня остались лишь
друзья, которые младше меня.
Я должен вам признаться: я знал, что «Zürcher Zeitung» го
товит страничку в память о Юнге. Сам я не мог ничего напи
сать, потому как был нездоров. Но я имел вольность переслать в
редакцию газеты ваше письмо, которое вы написали мне после

61
смерти Юнга, и я беру на себя ответственность. Я надеюсь, вы
не станете возражать.
Ваш, Герман Гессе.

Я покидаю Индию

После десяти лет, проведённых в Индии, я почувствовал,


что настало время покинуть эту страну. Я с головой окунулся
в культуру этого дионисийского мира; обеими руками держал
его суть, растворяясь в странной атмосфере — здесь время
было космической рекой, катящей обломки действительнос
ти; осколком стало и обличие — хрупкий цветок христиан
ства и экстравертного Запада.
И всё же, несмотря на то, что мне удалось измерить все
бездны и вжиться в них, я осознал, что никогда не был частью
индийской культуры. В то же время я знал, что не являюсь и че
ловеком Запада. Скорее, я был заперт между двумя мирами. Это
и есть действительная драма Южной Америки — её дети спо
собны участвовать в жизни обоих миров лишь условно, что тре
бует от них открытия собственной идентичности.
Вскоре пришло указание от моего правительства, назначив
шего меня послом в Югославии. Чили имеет старую традицию от
давать предпочтение писателям при выборе кандидатов в дипло
матический корпус; таким образом поощряются исследователи и
паломники. Получив письмо от правительства, я написал Герману
Гессе, сообщив, что «теперь я буду ближе к вам в физическом мире».
Ближе? Уже тогда Гессе был на пути к концу.
Прежде, чем поселиться в Белграде, я посетил Испанию.
Там я искал книги Гессе в редакции Агвилара, чтобы соста
вить своё мнение о переводах. Я путешествовал со своим стар
шим сыном, который очень хотел встретиться с Гессе. Одна
ко тогда мы очень спешили, и не могли задержаться, хотя и
проезжали через Лаго ди Гарда — озеро неподалёку от Мон
таньолы. А затем случилось то, что не позволило исполнить
ся желанию моего сына.
Я стоял перед газетным киоском в Белграде, выискивая га
зету на понятном мне языке. Наконец, я нашёл старый экземп
ляр лондонской «Times». И там, вместе с фотографией, имелось
известие о смерти Германа Гессе.

62
Прямо от киоска я направился домой, и весь этот день, и
следующий, оставался там, в медитации и сосредоточении мыс
лей о моём покойном друге.
Поскольку моему сыну нужно было покинуть Европу, мы
отправились в Цюрих, и вместе совершили последнее палом
ничество в Монтаньолу, чтобы навестить вдову Гессе, и выра
зить ей наше сочувствие.
Снова, и, наверное, в последний раз, я оказался в Мон
таньоле. Альберго Беллависта и синьор Чекарелли были теми
же, что и раньше. Я показал сыну старый дом, и оттуда мы
отправились к особняку, в котором Гессе провёл свои после
дние годы. Мы ожидали в гостиной, Нинон Гессе вышла к нам.
Она была одета в чёрное, и всё её существо, кажется, сосре
доточилось в её лице. Она была так же красива, как и раньше,
но казалось, на ней лежала печать разрушения. Многие годы,
проведённые ею в изучении искусства, музыки и природы в
компании Гессе подошли к концу.
Мы присели и молчали некоторое время.
Наконец она заговорила:
– Когда вы пришли сюда в первый раз, годы назад, меня
ужалила пчела, и я не была с вами, когда вы и Гессе беседовали.
Но после он рассказал мне о вас. «Сегодня приходил кто–то, кого
я, кажется, знаю, и кто, наверное, станет моим другом — моло
дой человек из Чили»… Гессе любил вас, и вы были в хороших
отношениях…
– Вы не представляете, как я сожалею, что не приехал не
делей ранее, — сказал я. — Мой сын так хотел встретиться с Гер
маном Гессе…
– Он умер очень неожиданно, но это к лучшему. Он был
очень болен. Шесть лет он страдал от лейкемии, но не знал об
этом. Хотя временами, когда он был очарован природой, стоя в
сумерках или под светом луны, он понимал, что прощается с
жизнью. Он чувствовал, что конец близок. Несколько дней он
работал над стихотворением, и закончил его лишь в вечер пе
ред смертью. Он оставил его на моей постели, и там я нашла
его. Позже, когда я вошла в его комнату на рассвете, он был мёртв.
Он умер во сне. Стихотворение было о старом дереве, он гадал,
сможет ли повидать его в следующем году…
И Нинон Гессе дала мне копию стихотворения.

63
Чуть погодя в комнату вошла г–жа Элзи Бодмер. Она при
ехала, чтобы составить компанию г–же Гессе в этот день. Не го
воря ни слова, она присела рядом с ней. Снова в комнату через
окно забрался кот; г–жа Гессе пристально посмотрела на него.
– Он искал Германа по всему дому. Ищет его день и ночь.
Мне кажется, он как и я, каким–то образом чувствует его при
сутствие… Но я должна рассказать вам, произошло нечто пре
красное. Случайно, а может и не случайно, друг детства Гессе,
духовник Вёльтер проводил отпуск в долине Энгадин, когда умер
Гессе. Они, бывало, подолгу спорили о Лютере — к нему Герман
не питал особой любви. Вёльтер прибыл в Монтаньолу на похо
роны Германа, и читал проповедь на его могиле. Это было впе
чатляющее зрелище — его высокая и тонкая фигура; он прово
дил ритуал, который, казалось, был предначертан ему — ведь они
так долго были в дружбе с Германом.
Затем Нинон Гессе оглядела книжные полки и указала на
цветной рисунок, изображающий летящую к небесам птицу.
– Этот рисунок Герману Гессе прислали на день рожденья,
всего за несколько недель до смерти. Ему он очень понравился,
он подолгу разглядывал его. Он и вправду сам был птицей.
Я вспомнил Дамиана и рисунок птицы Синклэра, с подпи
сью под ним: «Яйцо — это Мир, и птица разбивает скорлупу;
потом она летит к Богу, и Бога зовут Абраксас».
Днём мы с сыном отправились на кладбище в Монтаньоле,
где был погребён Гессе. Его имени ещё не успели вырезать на
надгробии, и лишь несколько жёлтых цветов лежали на земле.
Мой сын оставил меня там на долгое время, а я сидел на траве
напротив могилы и думал о своём друге, мастере стихосложе
ния, стараясь припомнить и закрепить в памяти его черты, до
того, как он будет унесён бурной рекой, без следа исчезающей в
море и полностью рассеивающей всё за пределами памяти. И
тогда я вспомнил его слова: «Умереть — как уйти в Коллективное
Бессознательное, потерять себя, чтобы быть преобразованным
в форму, чистую форму».
Я услышал, что кто–то идёт по дорожке, и подняв взгляд,
увидел молодую пару. За плечами они несли рюкзаки, на них
были короткие штаны, а на ногах — подбитые гвоздями ботин
ки. Они переговаривались по–немецки, и подойдя ко мне, спро
сили, действительно ли это могила Гессе. Я подтвердил, а они

64
замерли, всматриваясь в самих себя. Девушка склонила голову
на плечо юноши. Так продолжалось до тех пор, пока молодой
человек не достал из рюкзака небольшую книгу светло–голубо
го цвета. Он прочёл стихотворение умершего поэта. Как будто в
молитве, эти молодые немцы читали Гессе его же собственные
стихи. Я гадал, мог ли он слышать их в луче некоего ещё не со
творённого света, что существует отдельно от вод, уносящих его.

Дерево

Этой ночью мы с сыном прочли последнее стихотворение Гессе:

Скрип сломанной ветви


Расколотая сломанная ветвь,
Свисает год за годом,
Сухо скрипит на ветру свою песнь;
Без листьев, без коры,
Голая, блеклая, уставшая
От долгой жизни
И затянувшейся смерти.
Ведёт настойчиво глухой напев,
Скрипит упрямо, скрывая страх.
И снова лето.
И снова долгая зима.

Статуя Златоуста

После отъезда моего сына я на несколько дней остался в


Цюрихе один. В числе людей, с которыми я хотел бы встретить
ся, была и г–жа Элзи Бодмер — я должен был дождаться её воз
вращения из Монтаньолы.
Дом Бодмеров — один из старейших в Цюрихе, построен в
конце шестнадцатого столетия. Переступить порог этого дома
— как будто выйти из пределов современности. Г–жа Бодмер
хранит свой дом таким, каким он был всегда; даже комнаты, в
которых родились её дети, сохраняются такими, какими они
знали их в детстве, с той же мебелью и игрушками. Своды глав
ных комнат дышат стариной и благородством, а стены увешаны
картинами Боттичелли и средневековой резьбой по дереву.

65
Я поднялся на верхний этаж, где Элзи Бодмер приняла меня
в просторном салоне. Гессе много раз приходил сюда увидеться
со своим другом Гансом Бодмером. Приветствовав меня, г–жа
Бодмер стала говорить о Гессе.
– Между ним и вами была важная связь. В свои последние
годы он не заводил друзей, и не виделся ни с кем. Но с вами всё
было иначе… Это удивительно, вы приехали издалека, и намно
го младше его…
Затем она умолкла, будто в медитации.
– Вы думаете, г–жа Гессе останется в Монтаньоле? — спросил я.
– Полагаю, да. Я спросила сына, хочет ли он жить в том
доме, но он желает оставить его г–же Гессе. Всё зависит от того,
сумеет ли она привыкнуть к одиночеству.
– Есть ли какие–то замыслы о музее Гессе, в котором были
бы его книги и рукописи?
– Да, есть. Но ещё не решено, где он будет. Некоторые по
лагают, что он должен находиться в Берне; другие настаивают
на Германии. Мне кажется, Берне слишком изолирован, так же,
как и Лугано. А как вы думаете?
– Я полагаю, сейчас для Германа Гессе настало время вер
нуться в Германию из его изгнания.
Говоря это, я чувствовал, будто Гессе подбадривает меня, и я так
же вспомнил молодую пару немцев, стоящую напротив его могилы.
Тогда Элзи Бодмер сказала:
– Я думаю, вы правы. Есть некоторые свидетельства в пользу того,
что Гессе сам хотел бы того же. Однажды его спросили об этом, и он
упомянул о немецком городе, в котором расположен музей Рильке.
– Да… и, в конце концов, Герман Гессе был немцем до глу
бины души — последним в романтической династии Гёльдер
лина. Его интерес к Востоку, и в особенности, к Индии, был чи
сто немецким. В этом он был подобен Шопенгауэру или Ницше.
Более того, я думаю, что для Германии пришла пора вернуть Гес
се долг. Он так трогательно описал старые города и дороги Гер
мании, Нюрнберг и Кальв, свой родной городок.
Затем я рассказал г–же Бодмер о юных немцах, которых я
встретил на кладбище в Монтаньоле.
– Я скажу г–же Гессе об этом. И я передам ей ваше мнение,
чтобы она могла решить о том, где быть музею. Кстати, вы были
в музее Томаса Манна здесь, в Цюрихе? Это очень интересно.

66
– Нет. Я не знал, что он здесь. Я думал, Манн навсегда вер
нулся в Германию.
– Вы знаете, Манн совершенно очернил Германию в пос
ледней войне, и немцы не простили ему этого. Они дали ему
знать, что думают о нём, когда он посетил Германию после вой
ны. Хотя Гессе также покинул Германию, но он никогда не пори
цал её так, как это делал Манн.
Я тогда сказал, что, может быть, то, что Манн так очернял
Германию, показывает, что он был немцем до мозга костей. Гер
мания очень похожа в этом на Испанию, будучи крайне абсо
лютистской; и именно поэтому Манн так разошёлся, что поте
рял чувство меры.
Г–жа Бодмер предложила мне старого вина в прекрасном
хрустальном бокале. Чуть погодя я поднялся, чтобы уйти, но г–
жа Бодмер сказала, что хочет показать мне картины времени
Ренессанса и икону, которые находились в другой комнате. Ког
да мы проходили через холл, я увидел статую, мгновенно заво
рожившую меня. Фигура монаха в натуральную величину, со
зданная в двенадцатом столетии, как сказала мне г–жа Бодмер.
Я долгое время стоял перед выдающейся скульптурой. Моло
дой монах был изображён с обритой головой и босыми ногами,
на нём была только свободная накидка. В левой руке он держал
таблички, а пальцы правой руки сложил в жесте благословения.
Кисти рук и ступни были исполнены великолепно, и вся фигура
выглядела чрезвычайно хрупкой и изящной. Глаза, казалось, взи
рали из отдалённой эпохи, из времён рассвета христианства, если
даже не из более отдалённого, неразличимого периода.
Герой Гессе, Златоуст, бывший скитальцем на дорогах сред
невековой Европы, за свою жизнь создал единственное произве
дение искусства — деревянную скульптуру для церковного амво
на. Я вообразил, что, так же, как и эта статуя, она была делом всей
жизни, и должна была содержать в себе весь её свет, и все тени.

Сон

Той ночью в Цюрихе я видел сон: большое белое строение в


несколько этажей, похожее на университет. Оно было полно сту
дентов, большинство из которых изучали точные или прикладные
науки, инженерное дело или физику. Все они, казалось, пользова

67
лись своими знаниями для достижения осязаемых результатов; они
применяли знания автоматически, без мысли о значимости того,
что они делают. Их не тяготили сомнения или заботы о жизнен
ной сути. Этот университет из моего сна, казалось, представляет
собою мир будущего. Люди, выходящие из аудиторий, были проч
ны, как металл, выражали мысль только в законах механики, и сами
делались производными этих законов. Последние представители
мира плоти и крови сгинули, и благодаря своей заботе о живущей
земле с богами и демонами, рассматривались новым поколением
антилюдей в качестве романтических идеалистов, продукта раз
ложившегося буржуазного общества. Мой сон, кажется, предполо
жил, что архетипом будущего — или настоящего, поскольку это
будущее уже наступило — будет атомарный и машинный человек,
готовящий себя для покорения космоса в здании университета,
целиком выстроенного из бетона и окружённого асфальтом.
Такому миру я был бы совершенно чужд, я не смог бы отыс
кать в нём ни единого места. Тогда я понял, что люди, подобные
Гессе и Юнгу, столкнулись с теми же сложностями. Теперь они
отошли, и остались незатронутыми механизацией земли, дос
тигнув других миров, которых они заслужили, воплощая соб
ственные существа. У меня оставалось немного времени, но я
знал, что самому мне теперь нужно совершить подобное уси
лие, чтобы никогда не вернуться на эту землю, но вступить в
иную сферу. Так я должен был сделать, если я хотел спастись от
свинцовой пустыни, в которую мир превращали машины. Что
бы сбежать из этой кошмарной тюрьмы, я должен был продви
гаться по одинокой тропе, которой шли и мои старшие товари
щи, мудрецы из плоти и крови, бывшие хранителями моих грёз.

Фестиваль в Бремгартен

Было воскресенье, когда я остался один в белградском доме,


окружённый восточными рисунками и скульптурами. Я решил
провести ритуал и послушать магическую музыку, которую лю
бил Гессе — мессу Баха в си–минор. Я зажёг несколько палочек
сандалового дерева и поставил пластинку на граммофон.
Целью моего ритуала было послушать музыку вместе с
Гессе, одолжить ему свои чувства, так, чтобы он мог услышать
её, и сделать ощутимым его присутствие. Я откинулся на спин

68
ку дивана и позволил музыке звучать над нами обоими. Я не
заострял внимания на каких–то отдельных нотах, потому что
знал, что он слушает через меня, и хотел, чтобы он слушал
так, как делал это при жизни. Когда звуки наполнили комна
ту, я увидел, что они были музыкальным соответствием «Бла
говещения» Леонардо и «Страстей Св. Иоанна», ведь в этой
мессе Бах воплощал всю свою жизнь, предлагая свои симво
лы и легенды чему–то, что превосходило его. Это была месса
по нему самому; жертвоприношение собственной жизни и
душе, непрерывный поиск заключительного брака, который
отмечается подношением, почти что святотатственным. Здесь
говорилось о смерти и возрождении, сюда включались и соб
ственные мифы и ритмы Баха, выраженные взаимодействи
ем нот в контрапункте; музыка создавала символический Цве
ток, который в свою очередь был творением непрерывного
напряжения души, кричавшей от колыбели до могилы: «Отче,
зачем ты оставил меня?». Это была магия, создание Мисти
ческого Цветка. Немногие сумели достичь этого. Бах достиг
— в своей мессе, которая была также и Фестивалем, которому
Бах посвятил себя, возвращаясь к нему на протяжении всей
своей творческой жизни.
Я продолжал слушать, не упуская ничего, и я знал, что Гес
се был здесь и благодарил меня. Он также учил меня слушать
так, как это делал он. Месса окончилась, и за ней пришёл черёд
Страстей по Иоанну и Матфею. Весь день продолжался ритуал,
и он был моим Фестивалем в Бремгартен.
Тогда я решил приготовить обед в своём одиноком доме в
Белграде. Он должен был быть проведён в честь моих почивших
близких, и я возвращал долг гостеприимности Монтаньолы. Но я
также пригласил все свои фантомы и легенды. Я привёл их в гос
тиную и усадил за столом, в то время как магическая музыка про
должала звучать. За столом мы расположились, образуя мандалу.
Вначале я намеревался провести вечер в честь Гессе, но
мало–помалу он превратился в Мессу, проходящую в моей душе,
вместе с мечтами всей моей жизни. Тогда я разлил красное вино
из Истрии и Анд. Я произнёс тост за Гессе, чтобы облегчить его
дорогу по ту сторону могилы. Я также обещал сохранять его в
моей памяти, и поднял бокал за каждого из своих фантомов, и
за великий мир мечтаний.

69
Мы произнесли множество тостов, пока магические хористы
продолжали петь, мы чувствовали, что они окружают нас, а мы про
никаем в самую суть Легенды за пределами времени и пространства.

Выдержки из двух писем

Белград, 6 октября, 1962


Дорогая г–жа Гессе,
Будучи в Цюрихе, я приобрёл Мессу в си–минор и Страсти
по Матфею и Иоанну Баха, и слушал их здесь, в Белграде. Меня
посетило чрезвычайное чувство, что вместе со мной их слушал
и Герман Гессе. Я одолжил ему свой слух, так, чтобы он мог на
сладиться звуками этих великих произведений.
Дорогая г–жа Гессе, Вам нужно сделать то же; одолжите ему
свои чувства, и долго живите в счастье, так, чтобы он мог про
должать жить через Вас. Это ритуал, который мы должны про
водить ради всех дорогих нам друзей — ради тех, кто уже отбыл
к иным берегам…
Преданный Вам, Мигель Серрано

21 октября, 1962
Дорогой г–н Серрано,
…Я уверена, что Герман Гессе был бы счастлив узнать о за
писях Баха, мессе в си–минор и Страстях, которые он так лю
бил. Он действительно писал о мессе в его «Майском письме» в
1962 году…
Не забывайте Германа Гессе — всё так быстро забывается!
Мне приятно знать, как сильно Вы любили и любите его.
Ваша, Нинон Гессе

70
ГЕРМЕТИЧЕСКИЙ КРУГ
ЮНГ
Нам следует найти новый подход
к религиозности.
Антарктида

В 1947 году я предпринял путешествие в Антарктиду, кото


рое впоследствии описал в книге «Приглашение в ледяные поля».
Однако, я не мог рассказать в той книге обо всём; среди неупо
мянутых мною фактов был тот, что я взял с собой в путешествие
книгу Карла Густава Юнга «Бессознательное и Эго». В самом бук
вальном смысле эта книга вмешивалась в моё путешествие —
вчитываясь в неё, я всё меньше наблюдал за точёными силуэта
ми ледяных пустошей, через которые лежал наш путь. Только к
концу вояжа я начал понимать, хотя и смутно, что между этой
книгой и теми удалёнными землями есть некоторая связь.
Это было моё первое серьёзное знакомство с работами
Юнга. Я изучил Фрейда и Адлера, но имел лишь поверхностное
представление о книге Юнга «Психологические типы». Храня
книгу в кармане своей парки, на борту судна я медленно огибал
Чили; приходилось терпеть постоянный дождь на всём протя
жении пути, пока корабль шёл мимо Патагонии, Огненной Зем
ли, за пределы провинции Ультима Эсперанса, через пролив
Бигля и море Дрейка к великим снежным полям Антарктики. И
только там, среди гигантских айсбергов, громогласно рычавших,
когда огромные куски льда откалывались и падали в море, в ат
мосфере абсолютной белизны обжигающего холода, я обратил
ся к книге Юнга. Здесь, почти в полной изоляции от остального
мира, я приступил к поискам моста, способного закрыть ещё
один разрыв в душе современного человека. Пропасть, разделя
ющую Эго и Бессознательное.
Теперь мне трудно взглянуть назад в то время и место, и
понять, что же так заинтересовало меня в книге Юнга. Всё же,
могу предположить, что это была идея Архетипа — в Антаркти
де он казался совершенно реальным. И возможно, неуловимая

73
связь с мифом Иисуса, предположение, что он мог быть заперт
в мире грубых самостоятельных сил, подобных бесплодным
ледяным пустошам. Книга открыла мне целый пугающий мир,
ужасавший так же, как и белое безмолвие Антарктики. В моей
душе была затронута струна, вызывавшая к жизни идеи, кото
рые я только смутно ощущал, но не мог сформулировать.
По возвращении из Антарктики я не смог бы сказать, что
оказалось важнее — поездка или книга Юнга. И всё же, тогда я не
стал читать других его работ. Я был слишком очарован путеше
ствием, переживая его снова и снова, стараясь понять его смысл.
В то же время росло моё желание отправиться в Индию — я наде
ялся обнаружить там корни легенд и мифов Южной Америки. Я
был зачарован наукой йоги, которую уже начал изучать в Чили.
Мои размышления в те годы привели меня к осознанию того,
как трудно перевести древнюю мудрость мифов и легенд на ра
циональный язык. Я снова обратился к Юнгу, перечитав «Бессоз
нательное и Эго». Потом взялся за его комментарии к китайской
и тибетской йоге. Я прочёл его комментарий к «Тайне золотого
цветка» и предисловие к переведённой Ричардом Вильгельмом
И–Цзин, или «Книге Перемен»; я также прочёл его замечания к
«Тибетской книге Великого освобождения» в редакции Эванса–
Венца и его комментарии к «Тибетской книге мёртвых». Я прочёл
его алхимические работы, такие, как исследование трактата «Ро
зариум Философорум», который приписывают Петру из Толедо,
и также ознакомился с его «Психологией и религией», «Эоном», и
«Символами трансформации». Во многих из этих работ я заме
тил, что Либидо, которое для Фрейда было синонимом секса, для
Юнга было подобием Кундалини тантрической йоги.
Чем пристальней я рассматривал работы Юнга, тем более
убеждался в созвучности его «Аналитической психологии» и
тропы инициации; было похоже, что его работы были написа
ны одновременно двумя языками, и второй был скрыт под пер
вым, причём, вполне возможно, что Юнг даже не осознавал это
го. Так, психоаналитик стал Гуру, Учителем, в то время как паци
ент становится Чела, Учеником. Если болезнь на самом деле —
это расщеплённое или неполноценное состояние, а здоровье —
тотальность, тогда юнгианский способ лечения душевноболь
ных был попыткой проявить иллюзорные фантомы и тени из
прошлого пациента с тем, чтобы создать новый смысл реально

74
сти или Самости, а этот процесс находит близкие параллели с
учениями гуру индуизма. Как бы там ни было, в действительно
сти Юнг добивался установления диалога между индивидом и
Вселенной, без разрушения идеи личности или Эго.
За те годы, что я провёл в Индии, я узнал о некоторых нео
бычайных существах, называемых Сиддхами, они жили в далё
ком прошлом. Эти люди были алхимиками и магами, и имели
огромное влияние на Индию во времена, предшествующие арий
скому вторжению. Они старались наладить диалог между Эго и
Самостью, но вместо представления о самадхи, излагаемого ве
дантистами, они пытались достичь ещё более глубокого состо
яния транса, называемого кайвалия. Это слово означает «изо
лированный» или «отделённый», и подразумевает независимость
от Вселенной, и даже от Бога. Сиддхи стремились достичь бес
смертия в собственных телах, и использовали для этого алхи
мические соединения металлов.

Моя первая беседа с доктором Юнгом

В декабре 1957 года я написал письмо доктору Юнгу, прило


жив к нему свою статью для «The Hindustan Times». Статья была озаг
лавлена «Распятие Эго». На её написание меня вдохновила фраза,
услышанная в речи тогдашнего вице–президента Индии, филосо
фа Сарвапалли Радхакришнана, на мировом Конгрессе религий в
Дели. Сам Юнг не ответил на моё письмо, но от его секретаря, Ани
элы Яффе, я узнал, что статью он прочёл. Из–за тяжёлой работы и
слабого здоровья он был не в состоянии ответить лично.
Этот период в Индии был для меня очень необычным. Я
позволял дням проходить бесцельно, и чувствовал себя вовне
времени. Мои впечатления об окружающей жизни были разроз
ненными и проплывали перед сознанием подобно обломкам,
увлекаемым течением. Время от времени я садился в позу лото
са и практиковал йогу сосредоточения. В частности, я фокуси
ровал внимание на священном слоге ОМ. Используя термино
логию Юнга, можно сказать, что в те годы я в действительности
сражался за свою душу. В это время я написал историю, кото
рую назвал «Визиты царицы Савской»; тогда я не знал, что она
станет первой в череде других подобных ей историй, рождав
шихся из–за некоего странного внутреннего беспокойства.

75
Впервые встретившись с Юнгом, я подарил ему копию этой пер
вой работы, в которой символы Востока и Запада были смеша
ны и дополнены легендами моей собственной жизни.
Важность Индии в этом отношении нельзя переоценить. Без
моего индийского опыта я, скорее всего, никогда не пришёл бы к
этому великому человеку, и, в конце концов, Индия стала связую
щим звеном, ведь для Юнга она была так же важна, как и для Гес
се. Г–жа Индира Ганди, дочь премьер–министра Неру представи
ла меня Дороти Норман, образованной американке, также инте
ресовавшейся Юнгом и работой с символами. Когда г–жа Нор
ман узнала о моём желании встретится с Юнгом, она отправила
телеграмму в Цюрих доктору Иоланде Якоби — одной из учениц
Юнга, попросив её устроить для меня приём. И всё же, даже зару
чившись помощью доктора Якоби, оказалось нелегко встретится
с Юнгом, жившим в то время в полном уединении. Так или иначе,
на встрече в Цюрихе доктор Якоби сообщила мне, что доктор Юнг
проводит каникулы в Локарно. Я ехал тогда на встречу с Герма
ном Гессе, и поскольку мне предстояло проехать через Локарно,
решил попробовать увидеться с ним там.
Итак, в полдень 28 февраля 1959 года я ожидал доктора
Юнга в просторном холле отеля Эспланаде в Локарно. Он спус
кался по центральной лестнице, и я тотчас узнал его. Он был
высок, но немного сутуловат, его седые волосы поредели, а в руке
он держал трубку. Он любезно приветствовал меня по–английс
ки, и пригласил присесть с ним в углу около балюстрады — там,
где мы могли бы вести приватную беседу.
– Я так понимаю, вы только что прибыли из Индии, — ска
зал он. — Я был там некоторое время назад, пытаясь убедить
индусов, что невозможно избавиться от идеи Эго или от созна
ния даже в глубочайшем состоянии самадхи.
Таким образом, доктор Юнг незамедлительно приступил к
главному. Его жесты и фразы были строги и элегантны, но под
ними скрывался пылающий энтузиазм, свидетельствующий о
его необычайной жизненной силе. В то время ему было около
восьмидесяти двух лет.
Доктор Юнг продолжал:
– Когда я был в калькуттском университете в Бенгалии, я
обсуждал эту тему со многими браминскими докторами и про
фессорами, но они были не в состоянии понять. Я старался объяс

76
нить им, что если, к примеру, последователь Рамакришны, ока
зался бы способен совершенно избавиться от сознания в момен
ты глубочайшего экстаза — тогда сами эти моменты оказались
бы несуществующими. Он не смог бы ни вспомнить, ни описать
их, он даже не мог бы подозревать об их существовании.
Пока он говорил, я понял, что должен внимательно сле
дить за связавшим нас мгновением, и постарался быть настоль
ко наблюдательным, насколько возможно. Речь Юнга источала
не только энергию, в ней была особая доброта, к которой по
рой примешивалось чувство иронии или даже сарказма. Но
прежде всего, в нём ощущалась атмосфера неуловимости или
тайны, я знал, что этот добрый человек способен превращаться
в жестокое и разрушительное существо, если в нём вспыхивали
определённые крайности. Его глаза были пронизывающими;
казалось, они глядят сквозь очки, как сквозь время. Нос его был
орлиным. Я видел несколько фотографий Юнга в молодости и в
зрелые годы, но ничего не связывало те изображения с челове
ком, напротив которого я теперь сидел. Я был поражён этим
преображением, Юнг выглядел как древний алхимик. Кисти его
рук были узловатыми, как и руки Гессе, а на безымянном пальце
левой руки он носил тёмный камень в золотой оправе, покры
тый странными символами.
Поскольку наш разговор начался так любезно и душевно,
ему было суждено продлиться значительно дольше, чем я мог
предположить. У меня также возникло ощущение, что наша бе
седа скорее была похожа на встречу старых знакомых, чем впер
вые встретивших друг друга людей. Как если бы я встретил кого–
то, кто ждал меня, и я знал о том, что меня ждут. Но вернёмся к
наблюдениям доктора Юнга:
– Поскольку Бессознательное на самом деле означает не–
сознательное, никто не может достичь этого состояния, остава
ясь живым, и не способен вспомнить его впоследствии, как о том
заявляют индусы. Чтобы вспомнить, нужно располагать сознатель
ным наблюдателем — Самостью или другим сознательным суще
ством. Я обсуждал всё это с Махараджей, майсорским гуру…
Он замолчал и выбил трубку о балюстраду.
– Я всегда думал, — сказал я, — что индус старается изба
виться от Эго, чтобы сбежать из круга Сансары; вечность для него
будет подобна непрерывному состоянию бессонницы, и он, та

77
ким образом, хочет влить себя в представление о Целом. Это то,
чего хочет индус современности, но, как вы знаете, сиддхи пы
тались достичь чего–то совершенно иного. Теперь я понимаю,
что вы хотите установить диалог между Эго и тем, что превосхо
дит его, проливая свет сознания всё глубже в бессознательное…
поэтому вы говорите о Коллективном Бессознательном; я по
нимаю, что по закону полярности, может существовать Коллек
тивное Сознательное, или даже Сверхсознательное. Как вы ду
маете, может ли это быть тем состоянием, о котором говорят
индусы, и которого они желают достичь, когда устремляются к
самадхи, или даже более того, к кайвалья? Возможно, чтобы
обрести это состояние, достичь Сверхсознательного, нужно из
бавиться от повседневного рационального сознания. Таким об
разом, несоответствия между вашей концепцией и представле
ниями индусов могут быть просто недоразумением, или невоз
можностью понять, что же в действительности имеет в виду ин
дус, когда говорит, что желает преодолеть Эго.
– Вполне может быть и так, — сказал Юнг, — ведь индусы зна
мениты своей неспособностью к рациональному изложению. Они,
главным образом мыслят притчами или образами. Они не заинте
ресованы в призывах к рассудку. Это, конечно, базовое состояние
Востока в целом… Что касается вашей гипотезы о Сверхсознатель
ном — это метафизическое представление, а значит, лежит вне моих
интересов. Я хотел бы иметь дело только с фактами и опытом. До
сих пор мне не удалось обнаружить в бессознательном устойчиво
го и определённого центра, и я не думаю, что такой центр суще
ствует. Я полагаю, то, что я называю Самостью и есть идеальный
центр, равноудалённый, срединный между Эго и Бессознательным,
и он, вероятно, эквивалентен максимально естественному выра
жению индивидуальности, в состоянии исполненности и тоталь
ности. Как и природа, человек стремится выразить себя, и Самость
является этой мечтой о тотальности. Таким образом, она и есть
идеальный центр, нечто сотворённое. Индусы мудро писали на этот
счёт. Согласно философам Санкья, Пуруша — это Самость, и Ат!
ман может быть подобен ей. Но их определение всегда становится
притчей. Вы знаете историю об ученике, который отправился на
встречу со своим Наставником, чтобы спросить, что такое Атман?
Наставник ответил: «Атман — это всё». Но ученик заупрямился: «Слон
Махараджи — тоже Атман?». «Да», ответил Наставник, «ты Атман, и

78
слон Махараджи тоже». Тогда ученик ушёл, крайне довольный. На
обратном пути он встретил слона Махараджи, но не стал уступать
ему дорогу, потому как думал, что если и он и слон оба были Атма
ном, то слон должен узнать его. Даже когда погонщик слонов крик
нул ему отступить с дороги, он не стал этого делать, и тогда слон
схватил его хоботом и отбросил в сторону. На следующий день,
покрытый синяками, ученик снова посетил Наставника, и сказал:
«Вы сказали мне, что и слон и я — оба Атман, но взгляните, что он
сделал со мной». Наставник, сохраняя совершенное спокойствие,
спросил ученика, что кричал ему погонщик слонов. «Убраться с
дороги», — ответил ученик. «Тебе следовало сделать то, что тебе го
ворят», — произнёс Наставник, — «потому что погонщик слонов
тоже Атман». Так, у индусов на всё есть ответ, — сказал Юнг, смеясь.
— Всё–то они знают…
– Жизнь индуса полностью погружена в символы, — сказал
я, — он пронизан и сплетён с ними, но не склонен ни толковать
их, ни позволять кому–либо толковать их, потому что это может
стать их разрушением. Я думаю, именно поэтому ваши работы не
так широко известны и обсуждаемы в Индии, несмотря на то, что
вы так много времени уделили постижению её культуры, и Восто
ку в целом. Вы толкуете символы. С другой стороны, вы очень
хорошо известны в моей стране, многие читают ваши работы.
– Да, я всегда получаю письма из Чили и других стран
Южной Америки; это кажется мне удивительным, поскольку все
мои работы были адресованы мне самому; все книги, которые я
написал — всего лишь побочные продукты интимного процес
са индивидуации, даже если они имеют герметические связи с
прошлым, и по всей вероятности, с будущим. Но, поскольку не
предполагалось, что они станут популярны, и они не были пред
назначены для масс, я в некотором роде напуган тем неожидан
ным успехом, который я снискал в некоторых странах. Я опаса
юсь, что это не к добру, потому что настоящая работа творится
в молчании, и находит отклик только в очень немногих душах.
Согласно старой китайской пословице, если человек, сидя в оди
ночестве в своей комнате, думает правильные мысли — его мож
но услышать за тысячи миль…
Доктор Юнг помолчал, прежде чем продолжить:
– Да, Индия чрезвычайно интересная страна, и её опыт нуж
но получать правильно, со всей тщательностью, пока не окажется

79
довольно. Я тоже противопоставлял себя этой вселенной и, будучи
сыном христианского Запада, хотел использовать её, как испыта
ние собственного пути, хотел оживить в себе области, развитые у
индусов, но дремлющие на Западе в большинстве случаев. Именно
затем я отправился в Индию в 1938 году. Позвольте мне рассказать,
что я сейчас думаю об этой стране, а вы поправите меня позже. Как
мне кажется, житель Индии — в той мере, в какой он остаётся тако
вым — не думает, или делает это совсем иначе, чем мы. Скорее, он
ощущает мысль. Таким образом, индиец приближается к перво
бытным способам мышления. Я не утверждаю, что индиец перво
бытен, но только что процесс его мышления напоминает мне пер
вобытные методы выработки мыслей. Первобытное рассуждение
— это, в сущности, функция бессознательного, преследующая дос
тижение только немедленных результатов. Может быть, рассужде
ние такого рода мы могли бы найти у цивилизации, развившейся
от первобытных времён без прерываний. Наша естественная эво
люция в Западной Европе была прервана введением психологии и
духовности, переданных нам от вышестоящей по отношению к
нашей цивилизации. Наше развитие было прервано в самом нача
ле, когда наши верования были всё ещё по–варварски политеис
тическими — они были вынуждены уйти в подполье, и оставались
там последние две тысячи лет. Я полагаю, что это и объясняет ра
зобщённость западного ума. Мы были ещё первобытны, а нас при
нудили принять сравнительно сложные доктрины христианской
благодетели и любви. Результатом этого явилось разобщение меж
ду сознательной и бессознательной частью ментальности запад
ного человека. Сознательный ум, несомненно, был освобождён от
иррациональности и инстинктивных импульсов, но индивидуаль
ная целостность была разрушена. Западный человек расщепился
между своими личностями, сознательной и бессознательной. Со
знательная личность всегда может быть приручена — она отделе
на от примитивного — в результате мы стали дисциплинирован
ными, организованными и рациональными. С другой стороны, до
пустив подавление нашей бессознательной личности, мы уже не
можем понять и признать достоинства образования и цивилиза
ции примитивного типа. Тем не менее, наша бессознательная лич
ность продолжает существовать, и время от времени проявляет себя
неконтролируемыми всплесками. Так мы оказались способны впа
дать в наичудовищное варварство, и чем блистательнее наши ус

80
пехи в науке и технологии, тем более дьявольскими становятся
цели, которые наши изобретения и открытия преследуют.
Но ведь сосредоточить внимание человека на его созна
тельной части — не единственный и в любом случае не идеаль
ный способ цивилизовать его. Гораздо более удовлетворитель
но было бы принять человека в целости, а не рассматривать его
отдельные части. Необходимо остановить дальнейшее расши
рение фатального разрыва между высшим и низшим существом
человека; и наоборот, мы должны объединить сознательного
человека с примитивным человеком. В Индии мы наблюдаем
цивилизацию, вобравшую в себя всё, что является сущностным
для первобытности, и, как следствие, мы наблюдаем человека,
рассматриваемого в цельности. Цивилизация и психология
Индии прекрасно выражена в архитектуре их храмов, потому
что они представляют собой Вселенную. Я стараюсь объяснить,
что я подразумеваю под не–думаньем. Я имею в виду, что всё
ещё есть (хвала Господу!) человек, не научившийся думать, но
всё ещё ощущающий свои мысли, как если бы они были виде
ниями живых существ; ощущающий своих богов, как если бы
они были зримыми мыслями, основанными на инстинктивной
реальности. Он заключил мир со своими богами, и они живут в
нём. Верно, что его жизнь близка природе. Она полна надежды,
полна грубости, отчаяния, болезней и смерти; тем не менее, она
обладает завершённостью, удовлетворением и эмоциональной
красотой, которые невозможно измерить. Несомненно, логика
этой цивилизации несовершенна — порой мы видим сумбур из
фрагментов западной науки и того, что мы называем суевери
ем. Но если эти противоречия невероятны для нас, для индий
цев они таковыми не являются. Если эти противоречия суще
ствуют — они просто особенности автономной мысли, и несут
ответственность только перед собой. Сам индиец не ответстве
нен за эти противоречия, поскольку его мысль приходит к нему.
Этот феномен проявляется в отсутствии у индийца интереса к
деталям Вселенной. Он заинтересован только в том, чтобы иметь
видение целостности. Но увы, он не осознаёт, что живой мир
может оказаться уничтоженным в борьбе двух концепций…
Профессор Юнг замолчал, и откинувшись на спинку крес
ла, устремил взгляд в некое удалённое пространство, возможно,
рассматривая свой образ индийца.

81
– Да, — сказал я, — именно такова Индия. Это великая при
родная цивилизация, или скорее, цивилизация природы. Ещё в
очень недавнем прошлом можно было утверждать в отношении
всего Востока, что он не пытался господствовать над приро
дой, но, скорее, уважать её законы и понимать их — придавать
им значение. Тем не менее, у Востока нет понятия обличия; ему
знаком только архетип. Я сознаю, конечно, что идея личности
не обязательно хороша; может быть, совсем наоборот…
– Да, Индия архетипична, — ответил Юнг, — и поэтому я и
не планировал посещать каких–либо свами или гуру, когда ехал
в Индию; я даже не пытался увидеть Рамана Махариши, кото
рый так заинтересовал Сомерсета Моэма, потому что не чувство
вал в этом необходимости. Я знал, кто такой свами; у меня была
точная идея о его архетипе; и этого было достаточно, чтобы
знать их всех, особенно в мире, где нет значительных индиви
дуальных отличий, в противоположность Западу. Мы обладаем
большим разнообразием, однако оно лишь поверхностное…
После мгновения тишины я заговорил:
– Вы говорите, доктор Юнг, что ехали в Индию, чтобы уз
нать себя лучше. Я сам отправился туда из подобных побужде
ний, я хотел понять, кто мы такие — жители Южной Америки.
Мы ни азиаты, ни европейцы. Вы сказали, что индус не думает
свои мысли, и я понимаю это так, что он думает не умом, моз
гом, но его мысли вырабатываются некоторым другим центром
его существа. Как Вы считаете, это возможно? Мне всегда каза
лось, что мы, жители Южной Америки не думаем рациональ
ным центром, но каким–то иным, и, стало быть, первейшая наша
задача в деле понимания нашего существа — понять, каким имен
но. Вы можете предположить, где располагается этот центр?
Считаете ли вы, что мы должны серьёзно рассмотреть гипотезу
о чакрах — психических центрах йоги?
– Ваш вопрос очень интересен, — ответил Юнг. — Я припо
минаю, как однажды имел беседу с вождём индейцев Пуэбло, его
звали Охвиай Биано, что значит «Горное Озеро». Он поделился
своими соображениями о белом человеке, сказав, что тот всегда
расстроен, всегда что–то ищет, и вследствие этого его лицо избо
рождено морщинами, которые он принимал за знак вечного бес
покойства. Охвиай Биано также полагал белых сумасшедшими,
поскольку те утверждали, будто думают головами, а всем извест

82
но, что так делают только сумасшедшие. Это заявление вождя
Пуэбло так удивило меня, что я спросил его, чем же думает он. Он
ответил, что конечно же, думает своим сердцем.
И потом Юнг добавил:
– Так же думали и древние греки.
– Это необычайно, — сказал я, — Знаете ли, японцы пола
гают центром персоны солнечное сплетение. А вы верите в то,
что белые люди думают головами?
– Нет. Они думают только своими языками.
Юнг коснулся рукой горла.
– Они думают только словами, словами, которые сегодня
заменили Логос…
– Но как насчёт чакр, доктор, что вы думаете о них? Неко
торые утверждают, что они соответствуют сплетениям в запад
ной науке. В конце концов, они располагаются в тех же местах,
что и сплетения. Конечно, тантрические йоги говорят, что чак
ры и нади — это только психические центры, а не физиологи
ческие или физические, и что они располагаются вдоль «хреб
тового канала», который тоже является психическим. Так, чак
ры существуют только потенциально; они воплощаются только
под действием воли, обычно, посредством практики йоги. Воз
можно, они являются чем–то подобным Самости, о которой вы
упомянули ранее — чем–то, что должно быть сотворено. В лю
бом случае, ещё остаётся много вопросов о науке Востока, на
которые предстоит ответить, и, кажется, многие её техники уте
ряны в результате некоего огромного катаклизма, постигшего
их цивилизацию.
– Чакры, — сказал Юнг, — это центры сознания, и Кунда
лини, Огненная Змея, что находится в основании позвоночни
ка — это эмоциональный ток, текущий по нему, соединяя то, что
снизу с тем, что сверху, и наоборот.
Тогда доктор Юнг помолчал, стараясь вспомнить названия
чакр на Санскрите.
– Я уже стар, и моя память слабеет, — сказал он. Моё же
собственное впечатление о его памяти было обратным, я счи
тал её безмерной.
– Начиная снизу, — сказал он, — в основании спинного
хребта находится Муладхара чакра; затем в солнечном сплете
нии — Манипура; за ней Анахата, в сердце, в горле — Вишудха,

83
Аджна находится в точке между бровями, и, наконец, Брахма
чакра, которая является коронарной чакрой. Эти местоположе
ния полезны, только чтобы пояснить мою мысль. Чакры — это
центры сознания. Нижние представляют животное сознание, и
ниже Муладхары есть даже другие.
– Я предполагаю, что если бы мы сумели активировать все
эти центры, мы могли бы таким образом достичь тотальности,
— сказал я. — Кроме того, это, возможно, положило бы конец
истории, которая подобна качающемуся движению от одной
чакры к другой. Так сказать, каждая цивилизация выражает оп
ределённую чакру, и различные типы сознания существуют в
различных частях света в разные времена.
Затем я спросил доктора Юнга, может ли он определить
свою концепцию Самости, и где, по его мнению, находится дей
ствительный центр личности.
– Самость, — сказал Юнг, — это круг, центр которого по
всюду, а окружность нигде.
Доктор Юнг произнёс эту фразу на латыни. «А знаете, чем
является Самость для западного человека? Это Христос, ведь
Христос — архетип героя, представляющий высшее устремле
ние человека. Всё это очень таинственно и местами пугающе.
Тут Юнг замолчал.
Тогда я подарил ему копию английского перевода моей
истории, «Визитов царицы Савской», которую я привёз специ
ально для него. Я подписал её по–испански.
В этот момент к нам подошли трое людей, среди них была
женщина в чёрном. Она напомнила Юнгу, что пришло время ужи
на, и тогда я понял, как быстро пролетело время. Я поднялся, что
бы уйти, и пожал ему руку, не зная, доведётся ли нам увидеться
вновь, притом, что нам нужно было обсудить ещё столь многое.
Он попрощался, и я вышел под слепящие огни города Локарно.

Вторая беседа, 5 мая 1959 года

На следующий день я отправился в Монтаньолу — встре


титься с Германом Гессе, а по возвращении решил, что должен
попробовать ещё раз увидеть доктора Юнга. Я позвонил в его
дом в Кюснахте, возле Цюриха, потому что знал, что он уже вер
нулся с каникул. Этот телефонный звонок был несколько рис

84
кованным — доктор Юнг не принимал посетителей; но, если бы
я не позвонил, наше знакомство, несомненно, угасло бы. К те
лефону подошла его секретарша, Аниэла Яффе, с которой я пе
реписывался в Индии. Она с большим сомнением отнеслась к
возможности удовлетворить мою просьбу, и настаивала на том,
что профессор Юнг не принимает никого, а кроме того, испы
тывает проблемы со здоровьем. Я сообщил ей, что встречался с
Юнгом в Локарно, и умолял её переспросить, не согласится ли
он принять меня. Г–жа Яффе отложила трубку, и некоторое вре
мя спустя возвратилась, сказав, что доктор Юнг готов принять
меня сегодня в четыре часа.
Я немедленно выехал и успел добраться до дома в Кюснах
те как раз вовремя. Над входом имелась надпись на латыни:
Vocatus adque non vocatus, Deus aderit (Призванный, или неприз
ванный, Бог присутствует).
Внутри дома было темно и тенисто. Меня приветствовала та
же женщина, которую я видел с Юнгом в Локарно, она представи
лась как мисс Бейли. Она пригласила меня подняться, и взбираясь
по ступеням, я заметил, что стены дома покрыты старинными изоб
ражениями, сценами из жизни Средневековья и Возрождения. На
верху меня попросили подождать в небольшой комнатке.
В нужный час появился Юнг и сердечно приветствовал
меня, пригласив меня войти в кабинет, окно которого выходи
ло на озеро. В центре комнаты располагался покрытый бумага
ми стол, а вокруг — множество книжных полок. Я заметил не
скольких бронзовых статуэток Будды, а на письменном столе —
большой свиток, изображающий Шиву на вершине горы Кай
лас. Картина заставила меня вспомнить о многих паломниче
ствах, которые я сам совершал в Гималаях. Мы сели у окна, и
доктор Юнг удобно устроился в большом кресле напротив.
– Ваша история о Царице Савской больше похожа на сти
хотворение, чем на простую сказку, — сказал он. — Отношения
Царя и Царицы, кажется, включают в себя всё сущее; это дей
ствительно нуменальное качество.
Я внимательно слушал.
– Но если Вам когда–либо встретится Царица Савская во
плоти, опасайтесь жениться на ней. Царица Савская существует
только для магической любви, никак не для брака. В браке вы оба
окажетесь разрушены, а ваши души подвергнутся разложению.

85
– Я знаю, — сказал я.
– За всю свою долгую психиатрическую практику я ни разу
не встретил брака, который был бы полностью самодостаточ
ным. Однажды я думал, что встретил нечто подобное — один
немецкий профессор заверил меня в том, что его брак является
таковым. Я верил ему до тех пор, пока приехав к нему в гости в
Берлин, не обнаружил, что у его жены имелась тайная комната.
Кажется, это общее правило. Более того, брак, полностью по
свящённый взаимному пониманию, плох для развития индиви
дуальной личности; он является приведением к наименьшему
общему знаменателю, который есть нечто подобное коллектив
ной глупости масс. Неизбежно, тот или другой начинает прони
кать в тайны. Смотрите, похоже на это…
Юнг взял коробок спичек и открыл его. Он расщепил спич
ку вдоль и положил половинки на стол так, что со стороны они
казались одинаковыми, а потом приближал их одна к другой,
пока они не стали одним целым.
– Вот, как это происходит, — сказал он, — две половинки
кажутся одинаковыми, но фактически таковыми не являются.
Они и не должны, поскольку одна всегда должна быть способна
включить в себя другую, или, если угодно, оставаться за её пре
делами. В идеале мужчина должен включать в себя женщину и
оставаться за её пределами. Но это вопрос степени, а гомосек
суалисты на пятьдесят пять процентов феминны. Так или ина
че, в общем человек полигамен. Народы мусульманской импе
рии очень хорошо это знали. И всё же, брак с несколькими жен
щинами является примитивным решением, и для сегодняшнего
дня был бы слишком дорогостоящим.
Посмеявшись, Юнг продолжил:
– Мне кажется, французы нашли решение в Третьем. Это
число часто появляется в магических браках, так же как и в ва
шей истории о Царице Савской. Это что–то весьма отличное от
интерпретаций Фрейда или идей Д. Х. Лоуренса. Фрейд ошибал
ся, к примеру, в своём толковании инцеста, который в Египте
был изначально религиозным, и должен был быть связан с про
цессом индивидуации. В реальности Король был индивидуален,
а народ был всего лишь аморфной массой. Так, Король должен
был жениться на матери или сестре, чтобы защитить и сохра
нить индивидуальность в стране. Лоуренс преувеличивал зна

86
чение секса, потому как испытывал чрезмерное влияние со сто
роны матери; он преувеличивал роль женщины, поскольку сам
всё ещё был ребёнком, неспособным интегрироваться в мир.
Люди его типа часто страдают респираторными заболевания
ми, главным образом, подростковыми. Также любопытен при
мер Сент–Экзюпери: от его жены я узнал многие важные дета
ли. Полёт, знаете ли, на самом деле является актом уклонения,
попыткой сбежать от земли. Но земля должна быть принята и
признана, возможно, даже сублимирована. Это часто иллюст
рируют мифы и религии. Догмат о Вознесении Марии на самом
деле является принятием материи. Если вам доводилось анали
зировать сны, вы сможете лучше понять это. Но вы можете на
блюдать то же в алхимии. Жаль, что мы не располагаем никаки
ми алхимическими текстами, написанными женщиной, ведь из
них мы могли бы узнать нечто сущностное о женских видениях,
несомненно, отличающихся от мужских.
Затем я спросил, считает ли доктор Юнг мудрым анализ
собственных снов, и вообще, стоят ли уделять снам внимание. Я
сказал ему, что мне пришлось снова начать анализировать свои
сны, и я заметил прирост жизненной силы, как будто стал ис
пользовать некие скрытые источники энергии, которые иначе
были бы потеряны.
– С другой стороны, — сказал я, — когда я беседовал с Криш
намурти в Индии, он сказал, что сны не имеют никакой дей
ствительной важности, и важно только смотреть, быть созна
тельным и полностью осознавать момент. Он сказал мне, что
сам никогда не видит снов. Якобы потому, что он смотрит и со
знательным, и бессознательным умом, и для сновидений не ос
таётся ничего, поэтому во сне он полностью отдыхает.
– Да, это возможно на время, — сказал Юнг. — Некоторые учё
ные говорили мне, что, полностью сосредоточившись на опреде
лённой проблеме, они переставали видеть сны. А затем, по какой–
то неведомой причине, сновидения возвращались. Что касается
вашего вопроса о важности анализа собственных снов, мне кажет
ся, что единственно важное — следовать природе. Тигр должен быть
хорошим тигром; дерево — хорошим деревом. А человек должен
быть человеком. Но, чтобы узнать, что такое человек, нужно следо
вать природе, и продвигаться в одиночку, признавая важность нео
жиданного. И всё же, без любви ничего невозможно, даже алхими

87
ческие процессы, ведь любовь создаёт настроение, в котором мож
но рисковать всем и не удерживать важные элементы.
Юнг поднялся и взял с полки собственную книгу, «Архети
пы и коллективное бессознательное», и открыл её на главе «Изу
чение процесса индивидуации». Он показал мне необычайные
цветные картины, изображенные там, какие–то тибетские танки.
– Они были сделаны, — сказал он, — женщиной, с которой
мы почти десять лет планировали процесс индивидуации. Она
была американкой, а мать её была из Скандинавии.
Он указал на одну картинку, написанную яркими цветами.
В центре её был изображён цветок, больше похожий на четы
рёхлистный клевер, а над ним — король и королева в мистичес
ком бракосочетании держали в руках огонь. За ними были изоб
ражены башни.
– Процесс мистической свадьбы включает в себя различ
ные стадии, — объяснил Юнг, — и подвержен неисчислимым
опасностям, подобно Opus Alquimia. Ведь в действительности
этот союз — это процесс обоюдной индивидуации, который в
подобных случаях происходит и для доктора, и для пациента.
Пока он говорил об этой магической любви и алхимичес
кой свадьбе, я думал о Соломоне и Царице Савской, Христе и
Церкви, Шиве и Парвати, их встрече на горе Кайлас — всех сим
волах мужчины и его души, и сотворении Андрогина.
Юнг продолжал, как если бы говорил сам себе:
– Однажды где–то был Цветок, Камень, Кристалл, Короле
ва, Король, Дворец, Любовник и его Возлюбленная, это было
давно, на Острове где–то в океане, пять тысяч лет назад… такова
Любовь, Мистический Цветок Души. Это Центр, Самость…
Юнг продолжал, как будто находясь в трансе.
– Никто не понимает, что я имею в виду, только поэт мо
жет начать понимать…
– Вы и есть поэт, — сказал я, впечатлённый услышанным,
— а женщина — жива ли она теперь?
– Она умерла восемь лет назад… Я очень стар…
Тогда я понял, что беседа должна завершиться. Я принёс с
собой книгу Германа Гессе «Метаморфозы Пиктора». Я показал
ему рисунки, и передал приветствия от Степного Волка.
– Я познакомился с Гессе через общего друга, который так
же был заинтересован в мифах и символах, — сказал Юнг, —

88
этот друг некоторое время работал со мной, но не смог следо
вать до конца. Дорога очень непроста…
Когда я покинул дом Юнга, было уже поздно, и шагая вниз
к озеру, я обдумывал нашу беседу и пытался привести в порядок
свои чувства.

Магические свадьбы

Шагая, я гадал, имел ли открытый Юнгом процесс инди


видуации второй, тайный язык. Я знал, что на прямой вопрос
он ответил бы отрицательно. Но всё же, я уверен, что такой язык
существует. Он присутствует, как будто ожидая, чтобы его от
крыли. Есть разница между тем, что человек делает, и тем, что
происходит само собой. Я открывал эту закономерность во мно
гих уголках мира, в строениях, объектах искусства, в жизнях
отдельных людей, достигших величия вопреки самим себе. Че
ловек настраивает себя на некоторую задачу с решимостью и
упорством, а затем внезапно из другого мира приходит порыв
ветра, и всё меняется. Его, кажется, используют боги; вопреки
себе самому, он становится частью Мифа. Работа Юнга была
слишком упрямой и драматичной, чтобы не продлиться в буду
щее. Как человек, ожививший труды гностиков и алхимиков, он
сам должен был стать частью их мистерий, даже если изначаль
но хотел отмежеваться от них. Потому что ни гностики, ни ал
химики не творили символы ради психологического анализа,
но лишь ради магии. А потому, даже сражаясь с этим, Юнг неиз
бежно должен был стать магом, желающим проникнуть за пре
делы официальной науки своего времени. Я думаю, он осозна
вал это, когда говорил, что только поэты могли бы его понять.
В философии алхимии существует идея Soror Mystica, Мис
тической Сестры, которая работает вместе с алхимиком, когда он
смешивает в ретортах вещества. Она находится при нём всё вре
мя, на протяжении всего длительного процесса слияния, и в кон
це концов происходит мистическая свадьба, включающая сотво
рение Андрогина. Свадьба не может произойти без присутствия
женщины, то есть, без психической встречи Сестры и Алхимика.
В процессах индивидуации, выработанных в лаборатори
ях юнгианства, между пациентом и аналитиком происходило
то же слияние. Между ними появлялись образы и сны, стано

89
вясь общими для обоих — потом нельзя было вспомнить, кто из
них первым создал тот или иной сон или образ. Такой психи
ческий союз недостижим в обычной любви, даже если оба лю
бовника жаждут полного слияния: они никогда не смогут видеть
общий сон; всегда будет что–то, разделяющее их. Только мисти
ческая свадьба способна закрыть эту брешь. Юнг сказал, что
психический союз может пройти только в духе любви, потому
что лишь тогда можно без страха идти на риск. Тем не менее,
любовь в психическом союзе сложна и опасна; это любовь без
любви, противоречащая законам физического творения и ис
тории. Это любовь запретная, достижимая лишь вне брачных
отношений. Эта любовь к Царице Савской, таким образом, при
водит к рождению дитя не плоти, но духа, или воображения. Это
слияние противоположных факторов психе обоих любовников;
это процесс магической индивидуации. Такая любовь не исклю
чает физической любви, но физическое превращается в ритуал.
Исключается именно обоюдное сексуальное наслаждение.
Лучше всего объяснить эту непростую идею через рассмот
рение тантрических практик Индии, посредством которых маги
Сиддхов старались достичь психического союза. Ритуалы Тант
ры сложны и таинственны. Посвящаемый должен был быть дев
ственником, а женщина обычно была одной из священных хра
мовых проституток, что на самом деле тоже обозначает невин
ность. Требовался период долгой подготовки перед кульмина
цией ритуала. Мужчина и женщина уходили вместе в лес, жили
как брат с сестрой, как алхимик и его сестра, обмениваясь идея
ми, образами и словами. Они спали на одной постели, но не
касались друг друга. Только после месяцев подготовки соверша
лась последняя Тантрическая Месса, во время которой пили
вино, ели мясо и зерно, и наконец, совершали Майтхуну, или
мистический коитус. Это действо было кульминацией долгого
процесса сублимации, в котором плоть менялась и преобража
лась, подобно тому, как алхимический свинец обращают в зо
лото, а половой акт на деле был нужен, чтобы разжечь мисти
ческий огонь в основании спинного хребта.
Этот неугасимый огонь — продукт наивысшей любви, но
он совершенно ничего общего не имеет с обычным половым
актом, в котором нечто физическое умирает, чтобы родить но
вую жизнь во плоти. В этой любви действует дух смерти, и рож

90
дает жизнь духа. Женщина является жрицей магической любви,
её задача — прикосновением пробудить чакры тантрического
героя, который, таким образом, окажется способным дотянуть
ся до новых уровней сознания, пока не будет достигнута тоталь
ность. Конечное наслаждение, получаемое им — это не строго
воспрещённое здесь извержение семени, но наслаждение виде
ния, открытие Третьего Глаза, который символизирует слияние
противоположностей. Мужчина не извергает семя, но оплодот
воряет себя; и таким образом сохраняется процесс творения и
останавливается время. Плодом такой запретной любви станет
Андрогин, Тотальный Мужчина, все чакры которого, или цент
ры сознания пробуждены. Это встреча с Самостью, Последний
Цветок души на Острове пять тысяч лет назад…
Когда этот обряд любви без любви совершён, мужчина и
женщина разделены. Теперь они завершены и индивидуализи
рованы. В этой тантрической Мессе мужчина вступает в брак со
своей Anima, а она с Animus.
На стенах храма Хаюрахо в Индии эта запретная любовь
изображена в тысячах скульптур. Но нигде среди них нет статуй
детей, и поэтому такая любовь — неестественная. Внутри хра
ма, в самом тайном помещении восседает Шива Андрогин, ме
дитирующий с закрытыми глазами, созерцающий и принима
ющий участие в собственном акте творения.
В Индии значение этой запрещённой любви повторяется в
истории Кришны, синего бога, столь любимого Гессе, танцующе
го со своими любовницами в садах Вриндаван. Его главная лю
бовница, Радха, была замужней женщиной, и с ней был достиг
нут Третий, пока они танцевали в мандале и пришли к Самости.
В этих странных ритуалах не важно, будет ли Майтхуна
физической; важно присутствие Мистической Сестры рядом с
алхимиком, которая будет помогать ему в соединении веществ,
и подобно Марии Магдалене, поддерживать его в час величай
шей нужды. Таким образом, важно психическое взаимодействие
двух, пациента и аналитика, в том, чтобы совместно создать и
найти себя в процессе индивидуации.
Завершающий брак, или союз, происходит внутри отстра
нённого индивида, абсолютно одинокого, настолько, что он не
ощущает своего тела. Этот союз достигается с помощью Кунда
лини, которую Юнг определяет как эмоциональный ток. Подоб

91
но ртути алхимиков и астральному огню оккультистов, Кунда
лини пробуждает чакры, одну за другой, пока наконец, не ока
зывается открытым Третий Глаз, Аджна Чакра, и не будет достиг
нута Финальная Пустота. Это брак между Эго и Самостью, дос
тигаемый через союз Anima и Animus. Из объятий Беатриче Данте
нисходит в Ад, а после возносится на Небеса…
«Только поэты будут способны понять меня…». Теперь я
осознал силу слов Юнга; я также понял, что Юнг, этот маг, почти
в одиночку открыл для нас, сегодняшних, возможность принять
участие в этих Мистериях, которые, кажется, способны вернуть
нас в легендарные земли Человека–Бога.
А теперь мы должны ждать появления ученика, способно
го донести его послание, истолковать скрытый язык его рабо
ты, подобный палимпсесту. Такой ученик должен быть священ
ником, магом или поэтом.

С доктором Якоби

Перед тем, как покинуть Цюрих, я хотел поблагодарить


доктора Иоланду Якоби за помощь. Поэтому я отправился наве
стить её. Ей было очень интересно узнать о моих беседах с докто
ром Юнгом, и она подробно расспрашивала меня. В частности,
ей было любопытно, говорил ли доктор о ситуации в мире.
– Юнг сильно опасается, что в 1964 году случится война или
катастрофа, — сказала она, — потому что в этот год мир перехо
дит из одной эпохи в другую. Пришествие Христа совпало с на
чалом текущей эры Рыб, которая теперь приближается к концу.
Я ответил, что доктор ничего не говорил об этом.
– Юнг также очарован визитами существ из внешнего кос
моса, он приравнивает их к коллективным наблюдениям лета
ющих тарелок, которые имели место в столь многих уголках
мира. Он верит, что человечество вот–вот претерпит огромные
изменения.
– Юнг не упомянул ни о чём из этого, — сказал я. — Мы
говорили о чакрах. Он говорит, что это центры сознания, а Кун
далини — эмоциональный ток, объединяющий их.
– Нет, — сказала она, — чакры — это центры энергии, а
Кундалини йогов представляет собой развитие психической
энергии…

92
– Мы также говорили о толковании снов. Я рассказал о,
том, как усиливалась моя витальность, когда я анализировал
собственные сны.
– Это логично, ответила она, — ведь тогда вы сберегаете
энергию, которая иначе была бы потеряна. Но крайне сложно
точно толковать собственные сны.
Тогда я спросил доктора Якоби, что она думает об Архети
пах.
– Архетип — это нечто подобное строению психе, или им
пульсу, который имеет определённую вселенскую форму, но на
самом деле никто не знает, откуда произошла идея.
– Вы считаете, у Коллективного Бессознательного есть ка
кой–то двойник?
– На общественном уровне Европа и Америка являются
Коллективными Сознательными, со своими учреждениями и
законами. Международное право — это форма Коллективного
Сознательного, способного находить равновесие и отталкивать
ся от примитивности народов Азии и Африки. С одной стороны
мы имеем рациональное, а с другой — варварское. Рациональ
ное ищет способа урегулировать землю, и сбежать от неё; то есть,
рациональное разочаровывается в своей попытке урегулировать
мир, и, как следствие, желает сбежать от него. Поэтому самолёт
— символ Запада, и чем больше здесь пилотов, тем меньше муж
чин. А благодаря автоматизации пилот уже стал своего рода
феминным мужчиной…
Потом, за бокалом вермута, мы говорили об Индии.
Профессор Якоби полагала её просто местом, где обличие
уничтожено с тем, чтобы получить возможность единения с Ат
маном, и эта ведантская идея была чужда ей. Она поддерживала
юнгианскую психологию с её стремлением наладить диалог между
человеком и его личным богом, или между Эго и Самостью.
– Это не означает, что Бог существует, — сказала она. —
Юнг желает расширить круг сознания, продлевая его в области,
бывшие до сих пор тёмными, и тем самым исполнить работу
творения, завершая то, что Природа оставила неоконченным…
На Западе никто не пытается быть богом, как в Индии; ско
рее, мистически настроенный христианин в один день присое
диняет себя к Богу, а на следующий день — ест свой завтрак. Его
жизнь — это нечто простое; всего лишь продукт веры.

93
Из того, что она говорит, было понятно, что доктор Якоби
не любит Индию. Тогда ей было шестьдесят девять лет, и мы об
судили Вильгельма и графа Кайзерлинга. Она была знакома с
Кайзерлингом, и считала его исключительным человеком.
– Когда он был здесь, — рассказывала она, — было невоз
можно говорить с ним, потом что он сам был вулканом речей.
Он бывал здесь часто, и усаживался в то же кресло, в котором
сейчас сидите вы.
Когда пришло время покинуть Цюрих, я поблагодарил
Юнга в письме; вот что я написал:

Наши беседы имели глубочайшую значимость для меня.


Эти дни, кажется, были наполнены смыслом, и имели качества
почти магические. Я никогда не забуду Ваших речей о любви в
Кюснахте.
В каждый момент наших бесед я ощущал присутствие Ца
рицы Савской, витающей вокруг нас. Я лишь недавно встретил
ся с ней, но мне кажется, что Вы знали её уже долгое время. И я
возьму на себя смелость сказать, что раз уж мы оба сумели встре
тить эту Царицу в своих жизнях, вечность поднимет за нас бо
кал на другой, далёкой стороне жизни и смерти.
Итак, я шлю Вам свою благодарность в память о наших
Царицах Савских, а может быть, она одна и та же.

Доктор Юнг пишет предисловие к моей книге

Я был вдохновлён встречей с доктором Юнгом, и вернув


шись в Индию, с усердием продолжил работать над историями
о Царице Савской. Они стали формироваться совсем без при
нуждения, и я чувствовал, будто они пишут себя сами. Я ощущал
себя просто инструментом, посредством которого эти истории
могли быть написаны.
Всё это время не проходило чувство, будто я запутался в
сетях, или, говоря иначе — качался на волнах Коллективного
Бессознательного. Складывалось впечатление, что мной игра
ют могучие, сильнее муссонов, ветры, и в тёплые летние ночи,
напоенные тяжёлым ароматом жасмина, мне чудилось возвра
щение в далёкие времена, а звуки старой флейты за окном буд
то бы долетали из халдейского Ура или из легендарной Искан

94
дарии на равнинах Центральной Азии. Я старался воссоздать
тамошние мифы в плоти и крови, но итог оказался кровавой
раной в боку, крестом, и Цветком на Кресте.
Когда книга была написана и переведена на английский, я выс
лал её профессору Юнгу в Кюснахт, сопроводив таким письмом:

Дели,
26 ноября 1959 года
Дорогой доктор Юнг,
Я уверен, что Вы единственный, кто сумеет должным обра
зом понять книгу, которую я посылаю Вам. Она была написана по–
испански, а теперь есть и английский перевод. В некотором смыс
ле на создание книги меня вдохновили именно Вы — началом для
неё послужила история «Визиты Царицы Савской», которую я пе
редал Вам в Локарно в феврале. Ваше понимание поощрило меня
к работе над новыми историями — я перевёл их на английский,
чтобы Вы могли прочитать их. Я высылаю Вам эту книгу в рукопи
си прежде, чем она будет напечатана в Индии. Я буду рад любым
отзывам, и надеюсь лишь, что Вы найдёте время прочитать её.

Прошло около двух месяцев, прежде чем я получил такое письмо:

Кюснахт–Цюрих,
Зеештрассе, 228.
14 января 1960 года
Дорогой г–н Серрано!
Простите мне, пожалуйста, долгое молчание! Мои пожи
лые годы замедляют tempo всей моей деятельности; мне при
шлось дождаться момента, когда я смог сменить близость горо
да на покой и тишину, где меня ничто не беспокоит.
Ваша книга — выдающийся труд. Это сны внутри снов, чрез
вычайная поэзия, и, я должен сказать, она совсем не похожа на
привычные мне спонтанные продукты бессознательного, хотя
известные архетипические фигуры очевидны. Поэтический ге
ний преобразовал исходный материал в формы почти музыкаль
ные, а ведь Шопенгауэр, в свою очередь, понимает Музыку как
движение архетипических идей. Главным формирующим фак
тором кажется, является притяжение архетипа. Соответственно,
читатель оказывается втянут в разрастающийся сон, расширя

95
ющееся пространство и неизмеримую бездну времени. С дру
гой стороны, когнитивный элемент не играет значительной
роли; он даже отступает в туман заднего плана, скромно при
сутствует в богатстве пёстрых образов. Бессознательное, что бы
мы ни обозначали этим именем, представляет себя Вам в своём
поэтическом аспекте, в то время как я наблюдаю главным обра
зом научный и философский, или лучше сказать религиозный.
Бессознательное — это наверняка Pammeter, Мать Всего Сущего
(то есть, всей физической жизни), некая матрица, фон и основа
всех разрозненных феноменов, которые мы называем психи
ческими: религии, науки, философии и искусства. Переживание
его, всё равно, в какой форме — это приближение к цельности,
единственный опыт, отсутствующий в нашей современной ци
вилизации. Это путь, via regia к Unus Mundus.
С наилучшими пожеланиями к Новому Году!
Искренне Ваш, К. Г. Юнг

В этом письме меня сильнее всего поразило то, как Юнг


определил свою позицию, сказав, что Бессознательное яснее
всего представлялось ему в религиозном аспекте.
Я показал письмо доктора Юнга некоторым друзьям, и
многие из них советовали с позволения автора использовать
письмо как предисловие к книге. Я воспротивился этому импуль
су, отчасти потому что не хотел беспокоить доктора, отчасти
потому что, как я верю, невысокие растения никогда не растут в
тени великих деревьев. Кроме того, я считал, что будет не пра
вильно поддерживать свою книгу этим письмом, поскольку ве
рил, что должен идти дальше один, как это делал и Юнг.
В то время английский историк Арнольд Тойнби жил в Нью–
Дели, и однажды я пригласил его на обед. Мы говорили о Юнге, и
Тойнби признался, что именно читая Юнга, он сам решил искать
мифическое объяснение цивилизациям мира. Я показал ему пись
мо и спросил его мнения — стоит ли просить позволить использо
вать его в качестве предисловия. Тойнби сомневался, но именно раз
говор с ним, а точнее, его признание, что работы Юнга вдохновили
его на собственный труд, заставили меня решиться написать Юнгу.
Ответ доктора пришёл очень быстро, как если бы он ждал
моего вопроса, и у меня осталось чувство, будто бы он написал
первое письмо с надеждой на то, что оно станет предисловием.

96
Кюснахт–Цюрих,
Зеештрассе, 228.
16 июня 1960 года
Дорогой г–н Серрано,
Спасибо Вам за Ваше тёплое письмо. Я и вправду очень живо
чувствую угрызения совести, ведь я до сих пор не сумел найти
времени ответить на Ваше предыдущее письмо, которое имел
честь получить уже довольно давно. В таких случаях я всегда жду
kairos, подходящего момента, когда я буду в состоянии ответить
так, как должно. Но в последнее время мне пришлось беспоко
иться о столь многих вещах (прежде всего, меня осаждали назой
ливые посетители), что подходящий случай до сих пор не пред
ставился. Но я ношу Ваше письмо с серьёзным намерением на
писать по возможности скоро, и в своё время Вы получите ответ.
Что касается Вашей просьбы: я счастлив сообщить, что
очень ценю то, что моё письмо будет включено в Вашу книгу.
Могу я указать Вам на опечатку? Греческое имя Матери Все
го Сущего верно пишется Pammeter, не Panmeter.
Я был огорчён, узнав, что Вы пострадали от происшествия,
параллельного, если так можно сказать, ужасной катастрофе,
постигшей Вашу страну. Мы с ужасом читаем об огромных раз
рушениях и многочисленных жертвах. Кажется, что Мать Земля
испытывает те же трудности, что и человечество, хотя научный
ум не верит в такие совпадения1 .
Мои летние каникулы всё ещё не начались, я до сих пор
стараюсь справиться с захлёстывающим меня потоком нео
тложной работы.
Мои наилучшие пожелания и скорейшего выздоровления!
Искренне Ваш, К. Г. Юнг

1
Речь идёт о землетрясениях 1960 года в Чили. Тогда я ответил Юнгу так: «Я
уверен, что должна существовать глубокая связь между Матерью Землёй и умом
человека. Временами я думаю, что земля – это великое тело, а человек нечто
вроде его клетки. Прочитав Ваши слова, я действительно задумался о том, что
мои неурядицы – параллель ужасному бедствию, которое всё ещё свирепству
ет в моей стране…
Фантастическая красота чилийских пейзажей, горы и озёра, воздух неве
роятной прозрачности вокруг покрытых снегом вулканов, напоминают о кра
соте души, живущей на краю бездны, или о том странном свете, что исходит от
больной туберкулёзом девочки, смерть которой неизбежна…
Да, Чили – это необычайное место на теле Матери Земли, и всё моё суще
ство принадлежит этой стране. В действительности я человек с юга Мира».

97
Такова история моего сотрудничества с доктором Юнгом
в символической и поэтической работе. Я думаю, за всю свою
долгую жизнь он не писал предисловий к чисто литературным
работам. Все введения, написанные им, предназначались для
трудов научных либо переводов И–Цзин, «Золотого Цветка», «Ти
бетской книги Мёртвых» и «Тибетской книги великого освобож
дения». Почему Юнг написал для меня это предисловие? При
мер ли это синхронизма, или отклик на импульс из Герметичес
кого Круга, Aurea Catena, не имеющих возраста?..
Когда была напечатана первая копия моей книги, я выслал
её Юнгу, подписав так:

Если я порой и сомневаюсь в том, что оккультные силы


вмешиваются в этот мир, тот факт, что Вы написали пролог к
«Визитам», подтверждает их существование. Одновременно это
и визит из таинственной неизвестности, в которой мы связаны.
Возможно, мы всегда были вместе, являясь промыслом кого–то,
о ком мы не знаем, но кто знает о нас.
Нью–Дели
Воскресенье, 21 августа 1960 года.

С Арнольдом ТТойнби
ойнби

Как я уже сказал, Арнольд Тойнби был в то время в Индии.


Индийский совет по культурным отношениям пригласил его, и
он провёл несколько бесед на семинаре имени Мауланы Азада.
На этих лекциях Тойнби говорил о необходимости появления
вселенской религии, и о нужде в установлении такого modus
vivendi, который позволит всем религиозным группам сосуще
ствовать в мире.
Тойнби всегда интересовал такой факт: хотя человек су
ществует на земле более миллиона лет, цивилизация зароди
лась лишь пять тысяч лет назад. Ему любопытно, почему она
не возникла раньше, и что ей предшествовало. Юнгианская
гипотеза об архетипах и о вселенском мифе дала Тойнби точ
ку отсчёта. Как он говорил мне, «может быть, некий племен
ной вождь увидел сон, захлестнувший его. Он стал одержим
Мифом, архетипом, и посредством страха или чудес передал
его всему сообществу».

98
Итак, Тойнби считает, что религия была первейшей моти
вацией истории. И на самом деле, религия всегда открывается в
образах, имеющих вселенское значение, которые появляются
снова и снова на протяжении истории. Он верит, что наука и
технология в конце концов сделали возможным рождение все
ленской религии; и вот почему он одобряет научное развитие. Я
всё же думаю, что наука преувеличивает рациональное, и таким
образом, создаёт обратный эффект.
Я спросил Тойнби, чем, по его мнению, является Архетип.
Он ответил, что это нечто весьма отличное от Идеи Платона, и
что это природный феномен. Тойнби, однако, признался, что
не может понять гипотезы Юнга о синхронизме. Потом мы го
ворили о начале истории в Европе и Азии. Тойнби рассказал о
том, как посетил ряд стран в Южной Америке, ведомый интере
сом к доколумбовым цивилизациям.
Я высказал мысль, что Запад сейчас заинтересован в пере
открытии ценностей души, в то время как Восток приобретает
опыт внедрения технологий и продуктов исключительно экст
равертной цивилизации. По моему мнению, такое развитие со
здаёт невероятную угрозу белому человеку, которому придётся
столкнуться с экспансией множества цветных рас по всему миру.
Единственным решением для белого будет нырок, подобный
тому, что совершает пловец, противостоящий гигантской вол
не, чтобы выплыть уже на другой её стороне. Мне кажется, бело
му человеку придётся сохранять молчание и позволить цветным
расам говорить. Также ему придётся где–то отступить, чтобы
сохранить своё наследие для будущего. Это единственная воз
можность справиться с угнетёнными миллионами, жаждущими
мести. Этот глубокий нырок должен быть не просто политичес
ким или социальным действием, но также и духовным, в кото
ром белый человек попытается заново открыть свои Миф и Ле
генду. Только таким образом он сможет сохранить сущность сво
ей цивилизации. Поэтому более всего необходима работа в об
ласти индивидуального совершенствования. Успех на этом пути
зависит от овладения магией. В терминах социума это подразу
мевает появление на Западе сильных индивидуалистов, способ
ных сфокусировать некогерентные движения масс.
Затем я сказал, что Восток, наоборот, сталкивается с совер
шенно иной проблемой, потому что его интравертные средства

99
исчерпаны. Йога, медитация и концентрация уже не способны да
вать результаты, поскольку Коллективное Бессознательное Восто
ка перестало быть созвучно им. Наоборот, мир Востока обращает
ся к экстравертности. Свами и йоги продолжают свои практики,
лишь следуя привычке, и не достигают результатов. И наоборот,
техническое чудо фотографии, например, сегодня больше заинте
ресует индийцев, пробуждая в них более мощные психические
токи, чем явление бога Вишну во плоти и крови. Тем временем на
Западе архаические магические техники очаровывают белого че
ловека, истощённого технологией. Высвобождаемые ныне психи
ческие силы способны двигать им и полностью изменить его жизнь
— таким образом маятник меняет положение.
Профессор Тойнби слушал меня со свойственной ему нео
бычайной добротой, и сидя напротив, сохранял молчание, а
лёгкий голубой свет позднего лета играл на его побелевшей
макушке. Я не уверен, что он был согласен с ходом моих мыс
лей; я просто позволил им течь беспрепятственно, не ощущая
своей ответственности. В некотором смысле, я следовал той тех
нике индусского мышления, о которой рассказывал мне Юнг.
Затем мы говорили о Юнге. Тойнби рассказал о своём ви
зите в Цюрих, где он принял участие в праздновании дня рож
дения Юнга и выступил с поздравительной речью по радио.
Однако ему не удалось встретиться с ним.
Затем мы пролистали одну из книг Юнга, касающихся про
блем мира, «Нераскрытая самость». Мы зачитали вслух некото
рые страницы, сидя под деревом манго.

Нью–Дели
24 февраля 1960 года
Дорогой доктор Юнг,
Вчера я обедал с профессором Арнольдом Тойнби, он расска
зал, что недавно был в Швейцарии на Вашем дне рождения. К сожа
лению, я не знал об этой дате и не мог вовремя поздравить Вас. В
любом случае, примите мои поздравления и наилучшие пожелания.
Сейчас я читаю Вашу книгу «Нераскрытая самость». Мы
обсуждали её с Тойнби. Он выступил с несколькими интерес
ными лекциями в Дели, рассказав о таких представлениях, на
пример, как «Мир цивилизации» и «Мир религии». Следуя Ва
шим идеям, я поделился с ним мыслью, что для людей Запа

100
да, вероятно, будет лучше отступить на задний план, предос
тавляя другим возможность вести свои дела, поскольку для
современного христианского мира решающей задачей явля
ется сохранение индивидуальности, обличия — хрупкой розы,
которой угрожает гибель. Я сказал ему, что массу и количе
ство следует уравновесить подлинным качеством, и этого
можно добиться только оживлением символов — а такая ра
бота не должна бросаться в глаза.
Я думаю, что сегодня только Вы выполняете эту работу.
Вероятно, сия задача будет осознанна в будущем, хотя и нельзя
быть уверенным. Некоторые художники уже сегодня общаются
с символами, в чём–то помогая этой работе, но я полагаю, они
поступают неосознанно.
Кюснахт–Цюрих,
Зеештрассе 228,
31 марта 1960 года

Уважаемый г–н Серрано,


Спасибо Вам за интересное письмо. Я вполне согласен с
Вами, что те народы мира, которые располагают в должной мере
озарением и доброй волей, должны более заботиться о своих соб
ственных «душах», чем о проповедях массам, или попытках обус
троить свою жизнь. Они поступают иначе, потому что не знают
себя. Но увы, такова печальная правда: обычно тот, кто не знает
себя, принимается учить других, вопреки тому факту, что лучшим
способом обучения является достойный подражания пример.
Конечно же, современное искусство изо всех сил старает
ся познакомить человека с таинственным миром, но увы, сами
художники не осознают того, что делают. Сама мысль о том, что
человечество должно сделать шаг вперёд, расширяя и очищая
сознание, кажется настолько сложной, что никто не в силах по
нять её, или настолько устрашающей, что никто не имеет доста
точной храбрости. За каждый новый шаг в улучшении челове
ческой психе приходится платить кровью.
Меня переполняют скорбь и страх, когда я думаю о складах
средств самоуничтожения во власти сильных мира сего. Хотя каж
дый учит ближнего, никто не осознаёт, что путь к улучшению на
чинается изнутри. Каждый озабочен поисками организации, где
он мог бы следовать за авторитетом, безопасной компании.

101
Я хотел бы спросить г–на Тойнби — где его цивилизация, и
какова его религия? Боюсь, его проповедь массам не даст пло
дов, пока не станет его внутренней правдой. Простые слова уже
утратили заклинательную силу. Здесь сказывается длительное
искажение и злоупотребление ими.
Я с нетерпением и большим интересом жду Вашей следую
щей книги!
Надеюсь, Вы всегда в добром здравии, остаюсь искренне Ваш,
К. Г. Юнг.

Я подробно ответил на это важное письмо Юнга, и в свою


очередь получил ответ, состоявший из более чем десяти рукопис
ных страниц. Поскольку он был написан всего за несколько ме
сяцев до смерти Юнга, я считаю его чем–то вроде идеологичес
кого завещания, и поэтому привожу здесь оба письма целиком.

Я получаю последнее письмо от доктора Юнга

В сентябре 1960 года я должен был посетить Чили, и про


ездом оказался в Цюрихе, надеясь снова встретиться с профес
сором Юнгом. Однако г–жа Аниэла Яффе сообщила мне, что он
очень болен и не встаёт с постели. Она также сказала, что вчера
Юнг писал мне, хотя и не закончил письма. Она посоветовала
мне принять письмо таким, какое оно есть, и сказала, что по
просит доктора подписать его, не вставая с постели. Я должен
был созвониться с ней в следующий полдень, чтобы она смогла
передать мне письмо.
Большую часть дня я провел, блуждая по старым улицам
Цюриха. Я пообедал в ресторане рядом с кафедральным собо
ром. На башне собора были установлены монументальных раз
меров часы, а перед монастырём росло огромное дерево. Оно,
казалось, воплощало всю силу истории; его древность казалась
произведением архаичных сил и мифов земных недр. Рядом
располагался низкий балкон, весной утопающий в цветах, а
ныне сухой и засыпанный снегом.
Неподалёку отсюда когда–то жил и поэт Гёте, а настоятель
собора, Иоганн Каспар Лафатер, умерший в 1801 году, был его
другом. Гёте впервые посетил это место в 1779 году. С дней сво
ей молодости Юнг чувствовал родство с Гёте, существует даже

102
семейная легенда, согласно которой они действительно связа
ны кровными узами по линии одного из сыновей Гёте.
Я безмолвно стоял там, созерцая часовую башню, балкон
и крошечную площадь. Рядом не было никого, и казалось, будто
время замерло. Откуда–то появился кот, медленно прошёл пря
мо к балкону, потом остановился и улёгся под ним. Спустя не
сколько мгновений я услышал звуки шагов, и по одной из узких
улочек на площадь вышел человек; его присутствие только уси
лило общую неподвижность сцены. Он стоял там один, отде
лённый от своего окружения и противопоставленный ему.
Тогда я припомнил другую сцену, свидетелем которой я стал
на площади древнего города Патан, близ Катманду в Непале.
Изогнутые крыши пагод и дворцов выделяются на фоне голубо
го неба и далёких заснеженных Гималаев. Площадь украшена
золотыми статуями, а на стенах строения вырезаны любовные
сценки. В то время дворики и улочки, приведшие меня на пло
щадь, были усыпаны жёлтым зерном — здешние жители сушили
его на солнце. Неожиданно на площадь вышла женщина, заку
танная в чёрную шаль. Она безутешно рыдала, и её причитания
рассыпались эхом сквозь чистый утренний воздух.
Разница состояла в том, что женщина в Патане была частью
пейзажа. Несмотря на её шумные рыдания, она, как казалось, не
существовала, но была частью коллективного разума. Она при
надлежала традиции, была сопричастна страстной душе мифа и
крови своих богов. Наоборот, сцена на старой площади в Цюри
хе являла собой полное запустение. Человек, державший руки в
карманах пальто был отрешён от всего, разъединяясь даже с соб
ственным пейзажем. Он был живым образом заброшенности; он
представлял собой обличие и его страх перед смертью. Он был
подобен обрывку утренней газеты, к полудню уже устаревшей.
Тем не менее, в европейской сцене была своя неоспори
мая красота. Она образовывала хрупкий, но глубокий узор: со
бор на площади, балкон, кот и человек. Это была драматичная
красота индивидуальности, смертности и жажды вечности.
В тот вечер я встретился с некоторыми учениками Юнга, и
вместе мы обратились к древней китайской практике предска
зания И–Цзин, также известной как Книга Перемен. Как я уже
сказал, на Запад эта книга пришла благодаря Ричарду Вильгель
му, и с тех пор была встроена в культуру современного человека

103
посредством юнгианского метода. Юнг предлагал закон синх
ронистичности, в котором он усматривал соответствие между
миром объективной реальности и душой человека, предпола
гая, что каждая из этих частей влияет на другую, привнося в неё
изменения. В моменты великого напряжения, когда любовь или
ненависть достигает пика интенсивности, душа воздействует на
окружающую действительность, оказываясь способной, как го
ворят, «отклонять пути звёзд». Иисус сказал: «Вера сдвигает горы»,
а Оскар Уайльд сказал: «Природа подражает искусству». В той же
синхронистичной манере звёзды влияют на судьбу человека и
управляют «изменениями». Если оперировать более глубокими
терминами, судьба обитает в Бессознательном, ведь Бессозна
тельное — это мать всего сущего, вероятно, даже небесных со
звездий. Житель древнего Рима, «неосознанно» споткнувшись,
переступая порог, обычно возвращался в дом, откладывая всю
работу. Это тоже пример синхронизма — концепции, которую
Юнг развивал в книге «Интерпретация природы и психе», напи
санной в соавторстве с Вольфгангом Паули.
Мы получаем представление об окружающем мире посред
ством органов чувств, а те вещи, которые не можем увидеть —
такие, как протоны, электроны и атомы — представляем в уме.
Можно сказать, что представления о них воображаемые, или
даже вымышленные. В таком случае, реальность точно приспо
сабливается к умственным конструкциям. Таким образом, непо
стижимую энергию, такую, как энергия атомной бомбы, можно
не только представить, но и ощутить посредством мыслитель
ных процессов, и мы можем сказать, что атомный взрыв, в сущ
ности — это идея.
Истинная природа реальности для нас непостижима, даже
если мы используем для её познания наисложнейшее техничес
кое оборудование. Ведь тот, кто изобрёл это оборудование и
применяет его, фактически создал его как приспособление для
вернейшего инструмента — своего земного ума. Таким образом,
все теории и концепции являются только рабочими гипотеза
ми, а чистая реальность всегда будет оставаться недоступной
нам. Но в любом случае, в науках и где бы то ни было, важна
архетипическая реальность, принадлежащая душе, и в каждый
данный момент истории придающая форму той недостижимой
реальности. Эта архетипическая реальность часто притягивает

104
весьма противоречивые направления и людей, использующих
разнящиеся рабочие гипотезы. Так, архетипической реальнос
тью может считаться атомная бомба, и Тройка, которая сегодня
проявляется в коммунистической троице Маркс–Энгельс–Ле
нин, точно так же, как ранее она проявлялась в Отце, Сыне и
Святом Духе, или Брахме, Вишну и Шиве.
Именно поэтому Магия никогда не теряла своей силы
— она предоставляет способы взаимодействия с «реальнос
тью». Она существует благодаря тому соответствию, что об
наруживается между «реальностью» и душой в состоянии
крайнего напряжения, например, в любви; она создаёт чу
десные силы, в действительности способные повлечь изме
нения и преобразования.
Мы сели на полу в номере отеля и обратились к древней
книге. И–Цзин полагается использовать только тогда, когда все
прочие методы не оправдали себя — он предназначен лишь для
крайних случаев. Поскольку моё состояние и было тогда край
ним, я хотел узнать, пришло ли для меня время покинуть Ин
дию. Ответ И–Цзин был таков: «Чтобы не сковать себя, я должен
осмелиться пересечь великие воды».
Ещё раз Книга Перемен явила свою мудрость. Я должен был
покинуть Индию, чтобы привести в равновесие свою душу, и
однажды суметь увидеть в необходимой перспективе ту «реаль
ность» Востока, которую я создал для себя.
Аниэла Яффе — стройная и изящная женщина, с не
жным лицом и руками. Мы беседовали долгое время, и ат
мосфера в её небольшой квартире была такова, что я по
зволил себе отрешиться от мыслей. Окна выходили на дво
рик женского монастыря, и время от времени мимо прохо
дили его сёстры. Аниэлла Яффе стала для Юнга тем, чем
Экерман был для Гёте. Она позаботилась о том, чтобы он
закончил автобиографию — фундаментальный труд, опуб
ликованный уже после смерти, проливающий свет на мно
гие сущностные элементы его мысли.
Я был чрезвычайно благодарен Аниэлле Яффе, ставшей
важным звеном в цепочке, которая привела меня ко встрече с
доктором Юнгом. В тот полдень она передала мне документ не
измеримой ценности — десять рукописных страниц от профес
сора Юнга.

105
Содержание двух писем

Вот они, эти два письма. Моё послужило поводом для тех
последних ответов, что я получил от Юнга, поэтому я привожу
здесь и его. Юнг написал своё письмо по–английски, но оста
вил незавершённым по причине болезни. В то время его близ
кие уже смирились с неизбежным, хотя на самом деле Юнг умер
7 июня 1961 года. Он указал в письме дату 14 сентября 1960 года,
а потом, как уже было сказано, отложил его более чем на месяц.
Таким было моё письмо:

Нью–Дели,
7 мая 1960 г.
Дорогой доктор Юнг,
Ваше письмо было настолько важным для меня, что я не
знаю, как Вас благодарить. В Ваших словах столько правды —
они очень мне помогли. И всё же, далеко не каждый сумеет их
понять. Многие сочтут отстранение и самосовершенствование
преступными; задаваясь вопросом «как же быть с массами?» они
полагают, что такие средства неспособны помочь в решении
насущных проблем.
На самом деле такие люди не осознают истинного устрой
ства разума. Ведь ум подобен радиоприёмнику, принимающему
и передающему волны. Однажды я слышал любопытную прит
чу. В ней говорилось о том, как ангелы просили Бога уничто
жить мир, поскольку человечество погрязло в грехе. Но Бог ука
зал им на забытый уголок, в котором молилась девочка. И Бог
сказал: «Ради неё одной я не стану уничтожать мир». Хотя эта
девочка всего лишь молилась — она оказалась способна сберечь
весь мир. Может показаться, что способностью изменять мир
обладает не сознательный ум, но ум бессознательный. Бессоз
нательное изменяет мир. Поэтому бесполезно пытаться изме
нить или настроить Бессознательное, используя сознательные
средства, используя здравый смысл или совершая какие–то по
ступки. Единственным способом будет использование древних
методов, таких, как магия или алхимия, и воспринятие воззре
ний древних. И всё же Индия, долго существовавшая таким об
разом и использующая этот метод, исчерпала его, и теперь её
работа бесплодна. То же верно и для всего остального Востока.

106
Запад же, наоборот, исчерпал возможности рационального ме
тода, и продолжая настаивать на нём, он будет лишь порождать
несчастья — и для себя, и для всего человечества.
Очевидно, назрела необходимость изменений. Именно
поэтому в разговоре с Тойнби я предположил, что белому чело
веку следует отступить в тень, позволив другим распоряжаться
мирскими делами. Точно так же, как нет никакого рациональ
ного способа доказать бессмертие души, так же нет и рациональ
ного способа противостоять логике марксизма или историчес
кого материализма. Свидетельства бессмертия души приобре
таются методами, не опирающимися на рассудок. То, что сегод
ня кажется рационально верным, завтра уже не будет таковым.
Мир слишком нестабилен для рассудка. Индийцы, которые, оче
видно, думают мыслями, происходящими из иррациональных
источников, сегодня нуждаются в том, чтобы в некоторой сте
пени воспринять рациональность Запада, и мало–помалу они
начинают учиться этому. Запад же, в свою очередь, должен учить
ся быть нелогичным, потому что это единственный способ про
тивостоять коммунизму, росту государственного контроля и усу
гублению личного рабства. И всё же, правда состоит в том, что
абсолютной правды нет. Всё, что нас окружает — только творе
ние. Когда Уайльд сказал, что природа подражает искусству, он
был прав в том смысле, что природа подстраивается под бес
сознательную волю. Этот принцип един и проявляется во всём:
и в том, как ящерица меняет свой цвет, и в том, как женщина
изменяет своё тело в зависимости от моды или понятия о кра
соте, присущего некоторому моменту. Вера, твёрдые убеждения,
оберегаемые и закрепляемые, могут порождать реальность. Идеи
марксизма и законы экономической эволюции на самом деле
неверны, но поскольку в них верят, повторяя их снова и снова,
и нет какой–то принципиально иной веры, которая могла бы
им возразить, то они станут действительными, просто из–за
поддерживающей их сильной воли. Возможно, что в мире нет
вообще никакого закона, а всё, что существует — только вера
или идея. Ведь именно благодаря им может существовать закон.
В принципе, Тойнби прав, утверждая, что историю можно
изменить, найдя адекватный ответ вызовам времени, и призна
вая необходимость пропаганды, как средства настройки ума. Он
верит в силу ума, но его ошибка в идее о том, что изменение

107
может быть вызвано сознательно. Коммунисты от этого только
выигрывают. Да и в любом случае, плоды такого сознательного
изменения будут горьки для Запада, и для мира в целом, ведь мы
слишком настаиваем на рациональном подходе, оставляя без
внимания все прочие аспекты и не имея естественного равно
весия или цельности, по Вашему выражению. И Вы предлагаете
единственную возможность выбраться из этой мёртвой петли:
оживление символов, возвращение утерянной связи между нау
кой и алхимией, или, лучше сказать, наукой и душой; ведь воз
можно, что и сама наука — это символ, проекция. Может быть, в
своём стремлении к покорению Вселенной и исследованию
космоса наука заново выражает старые человеческие страсти,
жажду достижения тотальности и цельности.
В любом случае, христианину должно смотреть внутрь себя
и искать в собственной истерзанной душе способ превратиться
в мага, и более не использовать святотатственно слова, verbum.
Вы говорили, что слово утратило сегодня волшебную силу. Сло
во больше не создаёт миры; слова нынче ничто. По этой причи
не маг должен говорить только жестами. Он должен думать мыс
лями, пришёдшими из бессознательного, теми, что способны
преобразовать мир. Это наисложнейшая задача, и, как Вы ска
зали, сегодня ни у кого нет сил и решимости взяться за её ис
полнение. На самом деле, она так тяжела, что человек предпо
читает лететь на другие планеты, парить в небе или даже взор
вать мир. Ведь всё это намного проще.
Попытка достижения тотальности, или цельности — это чрез
вычайно сложная задача. Многие годы я чувствовал, что разгово
ры и писания ни к чему не ведут; только порождают туман. Дея
тельность противоположна бытию. И всё же, я продолжаю писать.
Кришнамурти сказал: бессмысленно следовать за учителем
или гуру, пытаться переустроить мир. Всё, что нужно делать, по
его мнению — сохранять молчание. И всё же он продолжает
выступать с лекциями по всему миру. Однажды я спросил его,
отчего же он всё–таки утруждает себя произнесением речей, и
он ответил так: «По той же причине, по которой пахнет цветок.
Цветок не знает, зачем он делает это, но это его естественное
выражение». Тогда я спросил его, нравится ли ему говорить так
много, а он ответил: нет, не нравится, он устаёт от этого. Инте
ресно, устаёт ли и цветок источать аромат?

108
Сегодня всё в нас кажется злом, а некоторые черты — злом
абсолютным. Это ли знаки Апокалипсиса? Правы ли мудрецы–
индусы, когда они говорят о своей теории Кальп? Находимся ли
мы на грани нового потопа, подобного тому, что захлестнул Ат
лантиду? Семена рассеяны, и предсказанное число их пророс
ло. Остальное неважно; мир теперь вспахан и пребудет в молча
нии до нового великого сева.
Тот сложный путь, которым теперь должно идти христиа
нину был указан, или, можно сказать, — заново открыт Вами.
Как сложно, должно быть, было найти его! Именно поэтому Гер
ман Гессе назвал Вас величественной скалой. И всё же, вряд ли
многие понимают Вас — даже Ваши собственные ученики.
Я помню, как в Локарно спросил Вас о чакрах, и Вы назва
ли их «центрами сознания», перечислив мне их имена на санск
рите. Когда же чуть позднее я беседовал о том же с доктором
Якоби, она утверждала, что чакры — это центры энергии, а не
сознания. Тем не менее, исходя из собственного опыта, я могу
подтвердить Вашу правоту. В собственном теле я обнаружил
нечто, что можно назвать другими областями сознания. Бывает,
что ранним утром я чувствую, что мои сны исходят из других
частей тела. Некоторые, например, приходят из коленей, и даже
после того как проснусь, я всё ещё могу чувствовать их. Сны
продолжают вибрировать, если не спутывать их рациональны
ми мыслями, а из коленей исходят образы — сохранённые там,
они как реки текут в моё сознание, к дневному свету. Другие сны
приходят из сердца или живота. Благодаря всему этому я думаю,
что тотальная сущность и тотальное сознание во всех его чак!
рах должны быть сферическими, как сущность алхимиков, или
как звёзды и планеты.
Выходит, весь фокус в том, чтобы научится слушать — в на
шем теле есть области, которые знают гораздо больше, чем мы
думаем. Возможно, прислушавшись к ним, мы сможем достичь
того таинственного центра, который по Вашим словам вовсе не
существует, а вымышлен и создан нами, но который, тем не ме
нее, окружает нас и является причиной наших действий — так
что по сравнению с ним мы оказываемся ничем. А без него мы
всего лишь мертвецы, хоронящие мертвецов. В своём роде этот
таинственный центр является нашим порождением, сыном, но в
то же время он нам и отец. Сын, который есть Отец. Самость.

109
Доктор Юнг, можете ли Вы мне сказать, встречался ли Вам
за Вашу долгую практику, кто–то достигший Самости, руковод
ствуясь некоей техникой, может быть, Вашей, преобразовавший
себя и сместивший центр своего сознания? Я больше склоня
юсь к мнению, что совершить такое невозможно, и это, скорее,
нечто врождённое. Некоторые, как мне кажется, имеют такой
дар от рождения. Я не знаю — и не знает никто — почему люди
рождаются настолько различными. С другой стороны, может
существовать и какое–то откровение, посвящение. Но даже оно,
кажется, не способно сравниться с могуществом врождённого
дара. Вероятно, такой естественный отбор связан с тем, что ин
дусы называют кармой и перерождением. Возможно даже, что
Ваша работа (и моя) созреет и принесёт плоды только в ком–
то, кому ещё предстоит родиться. Урожай нынешней работы
пожнут завтра. И может быть, этот кто–то, родившийся где–то в
будущем, снова окажется одним из нас. Но всё же, поскольку
время — это иллюзия, наша работа даёт мгновенный результат.
С лучшими пожеланиями,
Мигель Серрано

А вот текст письма Юнга:

Кюснахт–Цюрих,
Зеештрассе 228,
14 сентября, 1960 г.
Уважаемый г–н Серрано,
Ваше письмо от седьмого мая 1960 года затрагивает темы
столь обширные, что я даже не знаю, откуда начать ответ. Пред
ложенный мною путь к разрешению проблем современности на
самом деле является процессом, в который я оказался вовлечён,
поскольку, принадлежа своему времени, противостоял обществен
ным, моральным, интеллектуальным и религиозных недостаткам
времени. Я признаю, что могу дать только один — свой собствен
ный — ответ, который, хотя и не будет верен в масштабах вселен
ной, всё же может оказаться пригодным ограниченному кругу
индивидов современности. Просто потому, что мой основной
принцип провозглашает только: «следуй той воле и тому пути,
которые по личному опыту можешь назвать своими, то есть —
истинному выражению твоей индивидуальности». А поскольку

110
никто не может осознать свою индивидуальность, не связав себя
тесными узами ответственности перед друзьями, то становится
невозможным и сбежать в пустыню эгоизма в попытках отыс
кать себя. Обнаружить себя можно только имея глубокую и безус
ловную связь с единицами, а также общую связь с большинством,
с которыми можно себя сравнить, и из которых можно себя вы
делить. Если кто–либо, руководствуясь совершенным эгоизмом,
удалится в уединение на Эверест, он многое узнает о прелестях
своего возвышенного жилища, но совершенно ничего о себе, то
есть ничего, чего он не знал бы раньше. Положение человека, в
общем, такое же, поскольку он — животное, наделённое даром
самосозерцания, но не имеющее возможности сравнить себя с
другими видами животных, также наделённых сознанием. Он —
высшее животное, заточённое на крошечной планете–пылинке
Млечного Пути. Поэтому он и не знает себя; он изолирован в кос
мосе. Он может утверждать с определённостью, что он не обезья
на, не птица, не рыба и не дерево. Но дать себе положительное
определение он не может. Сегодняшнее человечество мечтает о
межзвёздных отношениях. Если бы мы установили контакт с су
ществами другой звезды — отыскался бы способ узнать что–то
существенное о себе. Кроме того, мы живём во время, когда прин
цип homo hominibus lupus угрожает стать страшной реальностью,
и мы крайне нуждаемся в том, чтобы познать нечто за пределом
самих себя. Научная фантастика о путешествиях на Луну или Ве
неру и Марс, а также байки о летающих тарелках — это эффекты
туманной, но крайне острой нужды обретения новой материаль
ной и духовной основы за пределами нашего текущего сознания.
Философы и психологи XIX и XX столетий пытались обрести эту
terra nova в самих себе, это и есть Бессознательное. Это и вправду
открытие, которое может снабдить нас новым ориентиром во
многих отношениях. В то время как повести о марсианах и вене
рианцах основаны на чистом вымысле, Бессознательное вполне
доступно человеческому опыту. Оно почти осязаемо, и значит,
более или менее знакомо нам. Если мы примем то, что я называю
архетипами, в качестве доказуемой рабочей гипотезы, мы уви
дим в человеке самостоятельное животное, наделённое собствен
ным сознанием и психической жизнью, наблюдаемыми (по край
ней мере, частично) не только в живущих людях, но также и в
движении истории многих столетий. Неважно, назовём ли мы ар

111
хетипы богами, демонами или иллюзиями — они существуют и
оказывают влияние, заново рождаясь в каждом поколении. Они
обладают невероятной властью над индивидами, а также и над
жизнью коллектива, и вопреки своей близости удивительным
образом не принадлежат человеку. Именно благодаря этой пос
ледней характеристике они назывались богами и демонами в
прошлом, а сегодня, в наш «научный век» мыслятся в качестве
психических проявлений инстинктов, воплощающих привычные
и универсальные способы действия и формы мышления. Они не
являются воплощенными, олицетворёнными или другим обра
зом конкретизированными образами, а только базовыми фор
мами. Они обладают значительной автономностью — непрехо
дящей, в то время как проявление образа может изменяться. Ког
да, например, вера в бога Вотана исчезла, и о нём никто больше
не вспоминал, феномен, изначально названный Вотаном, остал
ся; не изменилось ничего, кроме его имени, что в огромных мас
штабах продемонстрировано нам историческим примером на
ционал–социализма. Коллективное движение состоит из милли
онов индивидов, каждый из которых проявляет симптомы вота
низма, тем самым доказывая, что Вотан на самом деле никогда не
умирал, но сохранил свою изначальную жизненную силу и авто
номность. Наше сознание только воображает, будто потеряло
своих богов; на самом деле они всё ещё с нами, и нужны лишь
определённые общие условия, чтобы они возвратились во всей
мощи. Этим условием будет ситуация нужды в новом ориентире
и новом укладе. В том случае, если новые требования не осозна
ны, а нужный ответ не найден, вступает в силу архетип, выража
ющий эту ситуацию, запуская реакцию, изначально присущую
подобным временам, в нашем случае — реакцию Вотана. И по
скольку лишь немногие способны услышать и принять добрый
совет, совсем маловероятно, что кто–то обратит внимание на
предостережение о новом присутствии Вотана. Скорее они сно
ва, очертя голову, бросятся в западню реакции.
Поскольку мы в большей мере потеряли своих богов, а те
кущее состояние нашей религии не предлагает эффективных
ответов ни мировой ситуации в целом, ни «религии» коммуниз
ма в частности, мы попадаем в трудную ситуацию, весьма напо
минающую положение до–национал–социалистической Герма
нии двадцатых. То есть, мы склоняемся к тому, чтобы отважить

112
ся на новый — на этот раз всемирный — эксперимент вотаниз
ма. Это означает духовную эпидемию и войну.
Нам пока ещё не удалось осознать, что архетип, пришед
ший стихийно, а не принятый осознанно, делает нас одержи
мыми и движет к роковой цели. Вотан тогда воплощает прин
ципиальную черту нашего поведения, но, очевидно, это не ре
шает наших проблем.
Тот факт, что древний бог выражает доминанту нашего
поведения, означает, что мы должны отыскать новый подход к
религиозности, новую реализацию нашей зависимости от гла
венствующих доминант. Я не знаю, как здесь можно обойтись
без обновленного самопонимания человека, которое неизбеж
но должно начаться с индивида. Мы можем сравнить человека
со всем прочим физическим животным миром, и дать ему но
вое определение. Он предстаёт нам в новом окружении, проли
вающим объективный свет на его существование — мы видим,
что вместо своей «свободной воли», которая суть его деспоти
ческий эгоизм и ограниченное сознание, он ведом и использу
ем архетипическими силами. Он должен понять, что он не «хо
зяин в своём доме», и что ему нужно внимательно изучать из
нанку своего психического мира, которая, по всей видимости,
и является истинной управительницей его судьбы.
Я знаю, что это скорее всего лишь мечта, на исполнение
которой потребовались бы столетия, но каждый эон располагает
хотя бы несколькими индивидами, осознающими настоящую
задачу Человека, сохраняющими его традицию для будущих по
колений, и для того времени, когда прозрение проникнет глубже,
затрагивая вселенские уровни. Вначале изменение затронет не
многих, но в нескольких поколениях их станет больше. Весьма
маловероятно, что средний ум в этом или следующем поколении
претерпит заметные изменения, ведь современный человек, ка
жется, совершенно неспособен осознать то, что он в определён
ной степени отчуждён от самого себя. Но кто бы ни оказался спо
собен на такое озарение, независимо от того, насколько он будет
изолирован, должен помнить о законе синхронизма. Как гово
рит китайская пословица: «Праведного человека, сидящего в сво
ём доме, и думающего правильные мысли, слышно за сотни миль».
Не нужна ни пропаганда, ни показательные исповеди. Если
архетип, являющийся универсальным, то есть всегда и везде са

113
мотождественным, должным образом принят хотя бы в одной
точке — он воздействует во всей целостности, то есть одновре
менно и повсеместно.
Так старый алхимик утешал ученика: «Не смотри на свою
замкнутость и одиночество, если ты истинно и сознательно ис
полняешь свою работу, неизвестные друзья придут и найдут тебя».
Мне кажется, что в сущности ничего не было утеряно, пото
му как матрица всегда остаётся при нас, а из неё всё может быть
воссоздано по мере надобности. Но на восстановление способен
лишь тот, кто овладел искусством отвращать взгляд от слепящего
света текущих мнений, и не слышать шума эфемерных слоганов.
Вы верно сказали, вслед за Мультатули, датским фило
софом, что «ничего не является абсолютно верным», и сле
довало бы, как и он, добавить, «и даже это утверждение не
вполне верно». Интеллект может тщательно обосновать ут
верждение, что нет абсолютной Правды. «Если кто–то по
терял деньги, то они пропали» — такой оборот ничем не
хуже абсолютной Правды — оба не способны утешить сво
ей интеллектуальной глубиной. Есть убеждённость в пра
воте, но мы утратили её след, главным образом благодаря
своему азартному интеллекту, принеся ему в жертву мораль
ную однозначность, а взамен не обрели ничего кроме ком
плекса неполноценности, который, кстати, характеризует
в целом политику Запада.
Быть — значит действовать и создавать. Но поскольку
наше существование опирается не только на волю Эго, то и
наши действия, творения во многом зависят от бессознатель
ной доминанты. Не только из Эго проистекает моя воля, но я
также был создан творческим и активным. Молчание подхо
дит только тому, кто был чересчур, или порочно активен. В
остальном — это неестественная выдумка, вовсе необязатель
но соотносящаяся с нашей природой. Мы растём, расцветаем
и увядаем; и смерть является высшим успокоением — или нам
кажется так. Но многое зависит от духа, то есть значимости
или величины, во имя которых мы действуем или создаём, од
ним словом — живём. Этот дух выражает, или воплощает себя
в Правде, которая целиком и неоспоримо убедительна для всего
моего существа, вопреки тому, что интеллект продолжает бес
конечное путешествие со своими «но» и «если» — и их, в свою

114
очередь, нужно не подавлять, но приветствовать, как способы
улучшить мою Правду.
Вы выбрали двух очень рельефных представителей Востока
и Запада. Кришнамурти полностью нерационален, оставляя реше
ние молчанию, то есть, самим себе, как части Матери Природы.
Тойнби, с другой стороны верит в возможность создания и фор
мирования мнений. Но никто не верит в рост и развитие индиви
да, как в экспериментальную, полную сомнений и замешательства
работу живого Бога, которому мы должны одолжить наши глаза и
уши, наш привередливый разум, которые именно для этого и раз
вивались миллионы лет, проявившись шесть тысяч лет назад — то
есть в тот момент, когда историческая непрерывность сознания
стала очевидной благодаря изобретению письменности.
Мы крайне нуждаемся в Правде или самопонимании, по
добном древнеегипетскому, которое я считаю всё ещё живым в
Таос Пуэблос. Вождь их церемоний, старый Охвиай Биано (Гор
ное Озеро), сказал мне: «Мы люди, живущие на крыше мира, мы
сыновья Солнца, а оно — наш отец. Каждый день мы помогаем
ему подняться и пересечь небо. Мы делаем это не только ради
себя, но и ради американцев. Поэтому они не должны вмеши
ваться в нашу религию. Но если они (их миссионеры) продол
жат делать это и станут мешать нам, то они увидят, как через
десять лет солнце перестанет подниматься».
Он верно признаёт, что их день, их свет, их сознание и их
значение умрёт, будучи разрушенным узостью американского
рационализма, и то же случится со всем миром, если он подвер
гнется такому обращению. Вот почему я пытался отыскать наи
лучшую правду, какой мог достичь, и с тех пор, как я достиг сво
ей высочайшей точки, и не могу её больше превзойти, я охра
няю свой свет и своё сокровище, убеждённый в том, что никто
не выиграет, а сам я буду отчаянно, безнадёжно повержен, если
потеряю их. Они — самое ценное не только для меня, но, преж
де всего, для тьмы Творца, которому нужен человек, чтоб осве
тить его Творение. Если бы Бог предвидел этот мир, он оказался
бы всего лишь бессмысленной машиной, а существование Че
ловека — бесполезным уродством.
Мой интеллект может рассматривать такую возможность,
но всё моё существо говорит ей «нет».
Искренне Ваш, К. Г. Юнг.

115
Новая встреча

23 января 1961 года я вновь навестил доктора Юнга, и мы


беседовали в его кабинете, где он восседал, окружённый свои
ми книгами и предметами искусства. Как и раньше, в руке его
была трубка.
– Это швейцарское изобретение, — сказал он, — в ней есть
резервуар для воды.
– Больше похоже на кальян, — сказал я. Юнг улыбнулся и
тогда я сказал ему, что намерен покинуть Индию.
– Я обратился к книге И–Цзин, и она советовала мне так
поступить.
– Вы должны сделать так, как она говорит, — заключил он,
— эта книга не ошибается. В любом случае, есть некоторая связь
между индивидуальной психе и миром. Когда мне бывает сложно
определить состояние пациента, я советую ему составить свой
гороскоп. Он всегда точно рассказывает о его характере, а я тол
кую его в психологическом ключе. Соответствие между миром и
психе настолько сильное, что можно предположить, будто изоб
ретения и идеи трёхмерного времени — всего лишь отражения
ментальных структур. Таким образом, я мог предсказать после
днюю войну, просто анализируя сны своих пациентов — Вотан
имеет обыкновение появляться в них. В общей сложности я про
вёл тогда анализ сорока одного сновидения, предвещавшего не
излечимую болезнь или смерть. Всё же я оказался не в состоянии
предсказать Первую мировую (хотя и имел собственные предчув
ствия) — тогда я ещё не занимался анализом сновидений.
Пока он говорил, я не сводил с него взгляда. Как и обычно,
он был бодр и полон энергии; а его глаза — одновременно озор
ными и проницательными. Я снова заметил кольцо с камнем на
его пальце. Произнося нечто особенно важное, он чуть пода
вался вперёд, а затем снова расслабленно откидывался в кресле,
и оттого его движения напоминали качание маятника.
В Индии я много времени уделил исследованию того, что
философы доктрины санкхья называют Линга–Сарира, теосо
фы называют тот же феномен астральным телом. Я рассказы
вал об этих опытах в письме доктору Юнгу, описав, что во сне
мне доводилось ощущать внутри моего собственного тела при
сутствие чего–то обособленного, способного создавать соб

116
ственные образы. Об этом я также беседовал с Альдусом Хакс
ли, когда он был проездом в Дели. Он рассказал мне, что был с
Д. Х. Лоуренсом в час его смерти, и описывал этот опыт, как чрез
вычайный. Лоуренс, по его словам, ощущал, как покидает соб
ственное тело, как будто стоя в углу и со стороны наблюдая са
мого себя на смертном одре. Эти странные проявления я обсуж
дал и с Далай Ламой. Однажды я спросил его, считает ли он воз
можным произвольное отделение астрального тела, и он отве
тил так: «Да, это возможно — в медитации. Тексты описывают
три периода такого процесса: первый, объективную концент
рацию на самости; второй, частичное разобщение ума, когда
всё ещё ощущая самость, он и является и не является её частью;
и третий период — это состояние, в котором индивид более не
является частью самости, или скорее, проникает сквозь него, что
в принципе одно и тоже…».
Я пересказал доктору Юнгу эти беседы, а он ответил:
– Все эти опыты субъективны, и не могут быть коллективно
подтверждены. Вероятно, такие проявления можно приписать
Коллективному Бессознательному. Так или иначе, неверно было
бы отрицать гипотетическую возможность Линга–Сарира. Я сам
видел, как медиумы перемещали предметы на расстоянии.
Тогда я спросил, был ли он знаком с Густавом Майринком.
– В своих книгах он описывает очень интересные опыты,
— сказал я.
– Я никогда не встречался с ним, но прочёл его работы, и счи
таю их важными. В «Зелёном Лике» заключены глубокие истины.
– Годы назад я пережил некоторый опыт, о котором хочу
рассказать вам. Когда я был совсем молодым парнишкой, по
ночам меня часто посещало чувство, будто я разделяюсь, рас
щепляюсь и удаляюсь от себя. Этим чувствам всегда предшество
вали вибрации, поднимавшиеся по телу, начиная от ступней.
Такие вибрации могли быть различными по интенсивности, но
в конце концов они стали настолько сильными, что я боялся
умереть. Я помню, как однажды они стали практически непере
носимы; затем, неожиданно, передо мной появилась чаша. Как
будто следуя повелению, я погрузил руки в чашу и разлил стран
ную жидкость по телу. Вибрации тотчас утихли. Всё это совер
шалось в состоянии, которое ни в коем случае не было сновиде
нием; всё было совершенно реально — само собой, на уровне

117
реальности, значительно более высоком, чем уровень обычно
го восприятия. Но, вернувшись в собственное тело, и обнару
жив себя лежащим на кровати, после я никогда не сумел вновь
достичь той ступени реальности. Годами я пробовал произволь
но достичь этого феномена.
Тогда доктор Юнг сделал такое наблюдение:
– Как я уже говорил, всё это субъективные опыты, и они не
могут быть подтверждены коллективно. То, что вы назвали виб
рациями, может оказаться только снами, или, в лучшем случае,
проявлениями Коллективного Бессознательного.
Я был разочарован ответом Юнга. Кажется, он был неспо
собен проникнуть в эти тайны, и в тот невесёлый момент я по
думал, что всё, чего он добился своей работой — это создание
новой терминологии для объяснения старых истин. Я точно так
же был разочарован Далай–ламой, когда он не дал объяснения
моим феноменам, полагаясь на старинную догму, цитируя тек
сты в поддержку своих наблюдений. Возможно, как глава церк
ви в присутствии своих подчинённых, он опасался превысить
свои полномочия. Быть ответственным за систему организован
ной религиозной доктрины — всегда тяжкое бремя, также как и
быть основателем школы научной психологии.
Тогда я осознал, что никогда не найду никакого руковод
ства, или объяснения своему личному опыту — который для
Юнга был исключительно субъективным — и я узнал, что мне
остаётся полагаться лишь на собственную интуицию. Я должен
был идти дальше один, как это сделал и сам Юнг, вдоль по «лез
вию бритвы».
– Очень приятно поговорить о таких вещах с кем–то, кро
ме пациентов, — сказал Юнг.
– Я приехал также, чтобы увидеться с Германом Гессе, —
сказал я. — Мы много раз говорили о йоге. Он полагает, что вер
ная дорога — просто та, что согласуется с природой.
– Это также и моя философия, — ответил Юнг. — Человеку
должно жить в соответствии с его природой; он должен обратить
пристальное внимание на познание самого себя, и тогда жить в
соответствии с этой правдой. Что бы вы сказали о тигре, который
не ест мяса? Вы, конечно, сказали бы, что это негодный тигр. Итак,
каждый должен жить в согласии с собственной природой, и ин
дивидуально, и коллективно. Лучший пример такого метода —

118
Индия, а худший, я думаю — Россия. Это страна с великолепной
организацией, которая вовсе не функционирует, что очевидно в
ошибках её сельского хозяйства. Русские не позаботились о том,
чтобы открыть, чем же на самом деле является человек; они про
сто попробовали обращаться с ним, как с полностью рациональ
ным и механическим существом. Очевидно, что они нуждаются
не в теории сельского хозяйства, а в теории человека, на которую
они могли бы положиться. Однажды я был знаком со старой леди,
весьма аристократичной и благородной, что вела свою жизнь
согласно самым утончённым соображениям о благовоспитанно
сти; но по ночам она видела сны о выпивке, в которых она сама
оказывалась безнадёжно пьяной. Итак, каждый должен быть тем,
что он есть; каждый должен открыть собственную индивидуаль
ность, центр личности, который равноудалён и от сознательного
и от бессознательного; мы должны стремиться к этой идеальной
точке, к которой нас, кажется, подталкивает и природа. Только в
этой точке возможно удовлетворение наших потребностей.
Доктор Юнг прервался, и чуть погодя я сказал:
– Индуистский мир, кажется, говорит в точности о том же,
когда утверждает, что лучше частично реализоваться в собствен
ной карме, чем полностью — в чужой.
– Именно.
– Профессор Юнг, — спросил я, — верите ли вы, что ваша
система может действовать вне Запада, там, где психе не так раз
двоена? Например, в Индии нет невротиков, и насколько я знаю,
их нет и в Бирме, Индонезии, Таиланде или Китае. Я полагаю,
что причина этого в том, что тамошние жители не являются
личностями в западном христианском смысле. Когда мы пер
вый раз беседовали в Локарно, вы сказали, что обличие — это
продукт христианства, внезапно навязанного варварским нор
дическим народам, со всеми последующими запретами и неуп
равляемыми тенденциями.
– Да, — сказал Юнг тихо и задумчиво, — и я полагаю, что
именно дефицит личности позволяет Востоку с такой лёгкос
тью принимать коллективные системы, подобные коммунизму,
и религиозные течения, подобные буддизму, которые направ
лены, прежде всего, на уничтожение идеи личности…
Как и раньше, время прошло быстро и незаметно. Но я уже
видел, как за окном сгущались послеполуденные тени, и боялся

119
утомить профессора. И всё же, прежде чем уйти, я хотел сказать
ещё кое–что.
– Некоторое время назад, когда я обедал у Гессе, я спросил
его, как получилось, что мне улыбнулась удача оказаться за его
столом; он сказал, что это не просто случай, поскольку здесь встре
чаются только нужные гости. Он говорил о Герметическом Круге.
Юнг мягко улыбнулся и сказал:
– Это верно; разумы притягиваются. Приходят только вер!
ные, и мы направляемы Бессознательным, потому что Бессоз
нательное знает.
Но, слушая его, я недоумевал. Чем же в действительности
является то самое Бессознательное, о котором Юнг говорит так
вольно? Майринк говорил: «Если Мать Бога находится в Бессоз
нательном, то Бессознательное и есть Мать Бога…».
Юнг продолжал:
– Однажды я путешествовал поездом, когда на место пере
до мной сел генерал. Мы заговорили, и не зная меня, он принял
ся рассказывать мне о своих снах, что, конечно же, необычно
для человека его положения. Генерал полагал, что его сны аб
сурдны, но выслушав его, я сообщил, что один из его снов пол
ностью изменил его жизнь, а не случись этого, он стал бы ин
теллектуалом. Генерал поразился, и посмотрел на меня, будто
на колдуна, или, по меньшей мере, ясновидца. Но на самом деле
знало и давало направление Бессознательное. Генерал сел на
против меня, потому что бессознательно искал ответа.
Юнг улыбнулся, и в его глазах загорелся огонёк.
– Я точно также могу сказать кое–что о вашей жизни, что
поразит вас не меньше…
Тогда Юнг наклонился и стал пристально смотреть мне в гла
за. В тенях догорающего дня он, казалось, всё рос и рос, и я почув
ствовал, будто напротив меня находится воплощение Абраксаса.
Внезапно я почувствовал холодок, и тогда, казалось, услышал от
далённый голос этого могущественного существа, клубящегося над
нами обоими; он был подобен эху из глубины веков.

Семь проповедей к мёртвым

В 1925 году Юнг опубликовал ограниченным тиражом


странную книгу. Издание это было анонимным, и только после

120
смерти Юнга благодаря автобиографии было установлено автор
ство. Очевидно, книга эта была упражнением автоматического
письма, записью продиктованного из «другого мира», или, как он
сам бы сказал, Коллективного Бессознательного. «Человек», дик
товавший ему, был архетипом, своего рода Наставником или Муд
рецом. Со времени первой встречи с Архетипом Души Юнг жил в
напряжении и агонии этих отношений. Он противился этим
странным голосам, и в то же время отдавал себя им.
Юнг назвал Филемоном того древнего мудреца, что явился
ему, открывая секреты глубин его собственной души. В конце кон
цов, Юнг даже сумел описать его облик, и в Красной Книге, кото
рую Юнг вёл в то время скорее как дневник, он проявляется в виде
силуэта. Филемон соответствует Старцу Дней, Страннику Зари,
Учителю и Гуру, который говорит извне времени и измерений.
В Индии и в Чили я встречал других людей, утверждавших,
что получают указания и всю свою душевную структуру от су
ществ, населяющих другой мир. Эти сверхъестественные суще
ства никогда не принимали плотской формы, хотя их всё равно
изображали в набросках тем же способом, каким и Юнг вос
произвёл силуэт Филемона.
В автобиографии Юнг рассказал нам, как получилось, что
он написал эту продиктованную Филемоном странную книгу,
которой он вначале дал латинское название: «VII Sermons Ad
Mortuos». И всё же, когда она была опубликована, он приписал
её Василиду, гностику из Александрии, «городе, где Восток встре
чается с Западом».
Самые необычайные вещи предшествовали написанию
книги. Дом Юнга был наполнен шумом, атмосфера была напря
жённой, а комнаты, казалось, были исполнены незримого при
сутствия. И он, и его сыновья видели странные сны, и все они
чувствовали, будто что–то подобное воплощённой Судьбе вош
ло в их повседневную жизнь, наблюдая за ними. Всё это прекра
тилось в момент, когда была закончена книга.
Она написана в архаичном стиле, несколько запутанном,
что, вероятно, неизбежно ввиду нуменального воздействия Ар
хетипа. Многие последователи Юнга препятствовали выходу
этой книги из опасения, что она повредит научной репутации
автора, подтвердив высказанное многими критиками обвине
ние в чистейшем мистицизме. И всё же Юнг признал авторство

121
в своих мемуарах. В немецком издании «Семь Проповедей к
Мёртвым» напечатаны полностью, а английскому переводу не
достаёт некоторых абзацев.
Сам я узнал о Проповедях уже после смерти Юнга, наткнувшись
на эту книгу в Лондоне. Это было частное английское издание
1925 года. В этой необычайной книге Юнг так говорит об Абраксасе:

Есть божество, что вам не ведомо, ибо человечество забыло о


нём. Мы называем его именем АБРАКСАС. Оно ещё более неопределён!
но, чем бог или дьявол… Абраксас суть воздействие. Ничего не про!
тивостоит ему, кроме бездействия; поэтому его действенная при!
рода разворачивается свободно. Бездейственного нет, значит и со!
противления нет. Абраксас выше солнца и выше дьявола. Это не!
возможная возможность, нереальная реальность. Если бы Плерома
имела бытие, его проявлением стало бы Абраксас — само по себе
действие, не какое–то частное действие, но действие в целом.
Это нереальная реальность, поскольку не имеет опреде!
лённого действия.
Это и творение, поскольку отличается от Плеромы.
Солнце имеет определённое действие, и дьявол тоже. По!
этому они кажутся нам более действенными, чем неопределён!
ность Абраксас.
Это сила, протяжённость, изменение…
…тяжело познать божество Абраксас. Его сила наивели!
чайшая, ибо человек не постигает её. От солнца черпает он
summum bonum; от дьявола infinum malum; но от Абраксас —
ЖИЗНЬ, совершенно неопределённую, мать добра и зла.
Жизнь кажется мелкой и слабой перед summum bonum;
поэтому также сложно уразуметь, что Абраксас в силе превос!
ходит даже солнце, которое само по себе — сияющий источ!
ник всей силы жизни.
Абраксас суть солнце, но в тоже время и вечно пожираю!
щий зёв пустоты, уничижающий и терзающий в клочья дьявол.
Мощь Абраксас двойственна; но ты не видишь её, ибо для
твоих глаз противостоящие полюса его силы затухают.
То, что говорит бог–солнце, суть жизнь.
То, что говорит дьявол, суть смерть.
Но Абраксас говорит то непререкаемое и проклятое сло!
во, которое и жизнь, и смерть.

122
Абраксас рождает правду и ложь, добро и зло, свет и тьму
в одном слове и в одном действии. Поэтому Абраксас ужасно.
Оно прекрасно, как лев, сбивающий с ног свою жертву.
Оно красиво, как день весны.
Оно — великий Пан, а также и мельчайшее.
Оно — Приап.
Оно — чудовище нижнего мира, тысячерукий полип, узлы
колец крылатых змиев, неистовство.
Оно — гермафродит изначалия.
Оно — повелитель жаб и лягушек, что живут в воде и вы!
ходят на сушу, и чей хор вздымается в полдень и в полночь.
Оно — изобилие, что ищет единства с пустотой.
Оно — святое рождение.
Оно — любовь и убийство любви.
Оно — святой и предавший его.
Оно — ярчайший свет дня и темнейшая ночь безумия.
Смотреть на него — слепота.
Знать о нём — недуг.
Почитать его — смерть.
Бояться его — мудрость.
Не противиться ему — искупление.
Бог обитает за солнцем, дьявол за ночью.
Что бог привносит из света, то дьявол поглощает в ночь.
Но Абраксас суть мир, его становление и уход. На каждый дар,
приходящий из рук бога, дьявол налагает своё проклятье.
Всё, что ты выпросишь у бога–солнца, рождает деяние
дьявола.
Всё, что ты создашь с богом–солнцем, даёт действенную
силу дьяволу.
Это ужасное — Абраксас.
Оно — сильнейшее творение, и в нём творение боится само себя.
Оно — проявленное противостояние творения Плероме и
её небытию.
Оно — ужас сына перед матерью.
Оно — любовь матери к сыну.
Оно — наслажденье земли и жестокость небес.
Пред его ликом человек обращается в камень.
Пред ним нет вопроса, нет и ответа.
Оно — жизнь творения.

123
Оно — действие различения.
Оно — любовь человека.
Оно — речь человека.
Оно — вид и тень человека.
Оно — иллюзорная реальность.

Прощание

В среду, 10 мая 1961 года я снова попытался встретиться с


Юнгом. Какой–то странный импульс заставил меня сделать это,
как будто я боялся упустить слишком много времени. Юнг умер
спустя всего двадцать семь дней после моего визита, и я пола
гаю, что был последним из навестивших его иностранцев.
До самого последнего момента я не знал, смогу ли увидеть
ся с ним. Мисс Руфь Бейли сообщила мне по телефону, что может
лично встретиться и выпить чаю со мной, но Юнг серьёзно бо
лен и не поднимается с постели. В любом случае, в полдень я от
правился в Кюснахт и увиделся с мисс Бейли. Мы встретились в
небольшой приёмной на первом этаже, а после я попросил по
зволения осмотреть дом. Она показала мне столовую с полотна
ми Возрождения и античной мебелью, а затем мы прошли в гос
тиную и сели там. Мисс Бейли — необычайная женщина: она со
провождала Юнга в его экспедициях в Африку и присматривала
за ним в течение последних лет его жизни. Она обладала цепким
умом и интересной внешностью, но в тот раз её изящное лицо
было оттенено тревогой. Она напомнила мне Мирабен, английс
кую ученицу Махатмы Ганди, которая была с ним до конца его
дней, а после поселилась в Греции, решив, что не сможет оста
ваться в Индии без Ганди. Мисс Бейли после смерти Юнга также
скоро покинула Швейцарию и поселилась в Англии, включившись
в социальную программу помощи бедным матерям. Есть извест
ная печаль в судьбе этих двух женщин, продолживших одинокую
жизнь, потеряв тех, кого они так почитали.
Во время чаепития, этого столь английского ритуала, мисс
Бейли сообщила, что я чрезвычайно удачлив — в то утро здоро
вье Юнга заметно улучшилось, и он пожелал видеть меня после
чая. Пока же она заговорила о смерти, размышляя вслух.
– Карл Густав обвиняет меня в том, что я удерживаю его здесь,
на земле, — сказала она, — он говорит, что хочет уйти, но я пре

124
пятствую ему. Всё же, я думаю, он всё ещё хочет жить, и, конечно,
его тонкое чувство юмора — показатель жизненной силы.
– Как вы думаете, есть ли какое–то существование после
смерти? — спросил я.
– Конечно же! — ответила она. — Я не могу допустить, что
бытие Юнга просто закончится вот так… — мисс Бейли сделала
жест, будто выключала свет, — кроме того, — продолжила она,
— есть психологические подтверждения вероятности посмер
тия. Бессознательное содержит чувство продолжения жизни за
порогом смерти. Будто бы Бессознательное просто игнорирует
смерть и вовсе не боится её. Юнг рассказывал, что видел сны о
смерти, и что такие видения любопытным образом кажутся зна
комыми.
Мисс Бейли секунду помолчала, прежде чем продолжить:
– Вы знаете, ведь Юнг был очень занят последние несколь
ко дней; он работал над эссе, озаглавленным «Человек и его Сим
волы» для американского издания. Работа истощила его. Он всё
пишет от руки, закончил уже восемьдесят страниц; пишет сразу
по–английски, потому что опасается, что немецкий синтаксис
может спутать его мысль, и надеется, что на английском языке
логика эссе будет более понятной.
А потом, наливая мне ещё одну чашку чая, мисс Бейли про
изнесла ту же фразу, что и Элзи Бодмер и Нинон Гессе:
– Я думаю, есть глубокая связь между вами и Юнгом. Он все
гда очень рад видеть вас, и очень ждал, что вы придёте сегодня.
После паузы она спросила меня, знаю ли я о Боллингенс
кой башне, построенной Юнгом на берегу озера за городом, воз
ле местечка Боллинген. Он выстроил её, повинуясь импульсу, а её
конструкция определялась сновидениями. Эта башня была попыт
кой Юнга выразить идею Самости в камне. Таким образом, она
воплощает всю его систему психологии. В былые годы Юнг про
водил там выходные. У него была небольшая парусная лодка, на
которой он катался по озеру. Он разводил костёр, готовил еду на
огне и не пользовался электричеством. На каменных стенах баш
ни он вырезал изречения гностиков и египетских алхимиков; он
также изобразил мандалы и прочие волшебные символы. Я ска
зал мисс Бейли, что никогда не видел башни.
– Это очень интересно, вы должны посетить это место. Я
помогала Юнгу проводить там некоторые ритуалы. Утром, вхо

125
дя в свою кухоньку, Юнг приветствовал всю свою кухонную ут
варь — черпаки, кастрюли и сковородки. Он велел и мне делать
то же. «Они понимают и ценят такое обращение» — так он ска
зал. Юнг всегда использовал ту же самую сковородку и кастрю
ли — они были его друзьями, и он относился к ним, как к ста
рым знакомым, с которыми мог поболтать в одиночестве свое
го затворничества. Для Юнга все вещи оживлены собственной
жизнью, или той жизнью, которую он передаёт им.
Мы допили чай, и мисс Бейли предположила, что теперь я
должен идти на встречу с Юнгом. Она попросила меня не затя
гивать беседу, боясь его переутомить. Итак, в последний раз я
поднялся по лестнице в его комнату. Мисс Бейли оставила меня
на площадке, и я вошёл один.
Юнг сидел у окна, так же, как и во время наших предыду
щих встреч. Однако сегодня он был одет в японскую церемони
альную мантию, так что в послеполуденном свете казался ма
гом или жрецом некоего древнего культа. Когда я вошёл в ком
нату, Юнг хотел встать с кресла, но я поспешно остановил его.
Потом я передал ему маленький подарок, который привёз ему с
Востока — бирюзовую шкатулку из Кашмира, такую же, какую я
подарил Герману Гессе в Монтаньоле. Он взял её в свои старчес
кие ладони, разглядывая и ощупывая её, а после сказал:
– Бирюза из Кашмира. Я никогда не был там; я посетил
только Бенгалию и северо–восток Индии, и остров Мадура на
юге. Спасибо вам за этот прекрасный подарок.
Я рассказал ему о недавней встрече с Германом Гессе, во
время которой мы много говорили о смерти. Рассказал, как спра
шивал Гессе, важно ли знать о чём–то за чертой смерти, а он
ответил — не важно, и смерть, вероятно, подобна входу в Кол
лективное Бессознательное, падению в него…
– Вы неправильно поставили вопрос, — возразил Юнг, —
лучше сказать так: есть ли какая–то причина верить в то, что
после смерти есть жизнь?
– А она есть? — спросил я.
– Если бы ум мог функционировать вне пределов мозга,
он был бы нетленным.
– Возможно ли это?
– Парапсихологические феномены предполагают это. Я
сам испытывал некоторые состояния, на это указывающие. Од

126
нажды я был очень серьёзно болен, находился почти в коме. Все
полагали, будто я ужасно страдаю, но на самом деле мои ощу
щения были весьма приятными. Казалось, я парю над своим те
лом, далеко от него. После того, как умер мой отец, я несколько
раз видел его. Конечно, это не значит, что он действительно яв
лялся мне. Это может оказаться и чисто субъективным феноме
ном, исходящим лично от меня.
– Но разве не возможно, что все эти вещи на самом деле
внешние и объективные, а не просто нечто, происходящее в
разуме? — спросил я. — Гессе говорит о Коллективном Бессоз
нательном так, как будто оно существует вовне, и он полагает,
что смерть может быть погружением в этот состояние.
– Во время войны, — сказал Юнг, — мне довелось видеть
людей, получивших тяжёлые черепно–мозговые травмы, пара
лизовавшие деятельность коры мозга, а значит, они были лишё
ны всякого ощущения времени и пространства. Всё же они ос
тавались способными видеть сны, а к некоторым приходили
важные видения. Но если мозг полностью парализован, какой
орган производит сны? Какой частью своего тела человек ви
дит сон? Является ли этот орган физическим? Или это указание
на то, что на самом деле разум действует независимо от мозга?
Я не знаю, но эта гипотеза интересна.
Прежде чем продолжить, Юнг немного помолчал.
– Есть и другие феномены, которые могут подержать
такую гипотезу. Вам, конечно, известно, что маленькие дети
не имеют ясно определённого чувства Эго. Эго ребёнка рас
сеяно по всему телу. И тем не менее подтверждено, что ма
ленькие дети видят сны, в которых Эго выражено чётко, буд
то во снах зрелых людей. В этих снах ребёнок обладает яс
ным чувством обличия. Но, если с физиологической точки
зрения у ребёнка нет Эго, что же в ребёнке производит эти
сны — которые, я осмелюсь сказать, воздействуют на всю
его последующую жизнь? И другой вопрос: если физичес
кое Эго исчезает в смерти, исчезает ли и то другое Эго —
то, что шлёт ребёнку сны?
Слушая его, я снова был поражён совершенной строгостью
его ума. На самом пороге смерти он всё ещё искал и надеялся обре
сти веру; но его научная объективность не позволяла ему произне
сти ни единого слова, не опирающегося на наглядный опыт.

127
– Сегодня никто не уделяет внимания тому, что скрывается
за словами, — сказал он, — базовым идеям, лежащим в их основе.
И всё же, идея — единственное, что действительно присутствует.
Всё, что я сделал в своей работе — просто дал новые названия
этим идеям, этим реалиям. Взять, например, то же «Бессознатель
ное». Я только что закончил читать книгу, написанную китайс
ким дзен–буддистом. И мне показалось, что мы говорим в сущ
ности о том же, а единственное отличие в том, что пользуемся в
описании разными словами. Таким образом, сам термин «Бессоз
нательного» не важен; важна лишь идея, лежащая за словом.
На столике возле кресла, в котором сидел Юнг, лежала книга Тей
яра де Шардена «Феномен человека». Я спросил Юнга, прочёл ли он её.
– Это замечательная книга, — сказал он. Его бледное лицо,
казалось, озаряется странным внутренним светом. Кисти его рук
в широких рукавах восточной накидки были узловатыми и изящ
ными одновременно. Я снова заметил гностическое кольцо у
него на пальце, и спросил о значении его символов.
– Это египетское кольцо, — сказал он, — здесь вырезана
змея, символизирующая Христа. Над ней лицо женщины; снизу
цифра 8, символ Бесконечного, Лабиринта и Дороги к Бессоз
нательному. Я изменил одну или две детали так, чтобы символ
был христианским. Все они полностью оживают во мне, и каж
дый находит отклик в моей душе.
Тогда я сказал Юнгу, что он в своём бытии воплощал связь
с секретами прошлого.
– Вы нашли связующий мост, тропу, потерянную со вре
мён Просвещения, если не ранее. Подобно тому, как Возрожде
ние отыскало связь с внешним классическим веком, вы, в наше
время, установили связь с его внутренней стороной. И теперь,
благодаря вам, сущностные качества человека могут выжить. В
своё время Мейстер Экхарт сыграл ту же роль.
– Всё, что я пытался сделать — это показать христианам,
каков на самом деле Спаситель, и что такое воскресение. Сегод
ня никто не знает, или не помнит об этом, но идея всё ещё суще
ствует, во снах.
Тогда я сказал Юнгу, что ездил во Флоренцию, чтобы уви
деть «Благовещение» Леонардо. Я рассказал ему как, глядя на
картину, думал об избиении младенцев — событии, совпавшем
по времени, но в сущности полярным рождению Христа.

128
– Смерть Христа кажется всем чрезвычайным событием,
— сказал я, — но никто не печалится об убийстве столь многих
младенцев. Их смерть, кажется, воспринимается как необходи
мое условие рождения Спасителя. Та же история и с рождением
Кришны, когда все дети в округе, рождённые в тот день, были
казнены по приказу тирана Кансы. Таким образом, мне кажет
ся, в приходе Спасителя всегда есть что–то чудовищно неспра
ведливое; на самом деле, оно выглядит почти благодетельным
злом. Всегда возникает вопрос, окажутся ли такие средства в
итоге оправданными.
Юнг некоторое время оставался безмолвным, а потом мед
ленно проговорил:
– И подумать только, ведь те, кем жертвуют — зачастую лучшие…
Тогда я спросил Юнга, не считает ли он, что есть что–то
действительно неуместное в том, что мы обсуждаем подобные
вопросы; не устарели ли наши заботы в текущий век сверхтех
нологий и межпланетных путешествий. Я рассказал, как спро
сил Гессе о том, каким он видит будущее людей, и его ответ был
весьма пессимистичным.
– Космические полёты к другим мирам всё же не так близ
ки, — ответил Юнг, — рано или поздно человеку придётся вер
нуться на Землю, в ту землю, которая родила его; так сказать,
человеку придётся вернуть себя. Космические полёты — всего
лишь бегство, попытка сбежать от себя самого, ведь проще от
правиться на Марс или на Луну, чем проникнуть в собственное
существо. Опасность этого безумного интереса к пространствен
ным завоеваниям проявляется в том, что он символизирует со
стояние тревоги в человеке. Эта тревога, кажется, вызвана стра
хом демографического взрыва. В какой–то мере, космические
полёты кажутся инстинктивной реакцией на эту проблему.
Юнг собирался развить свою мысль, но отворилась дверь
и вошла мисс Бейли. Тогда я понял, что наша беседа затянулась.
И в то же время, я знал, что это была наша последняя встреча, и
чувствовал, что Юнг тоже это понимает. Мисс Бейли сообщила,
что приехали дочь Юнга и её муж, и ожидают внизу. Потом она
вышла, чтобы я мог попрощаться.
Я сжал его руки и поклонился, а потом очень медленно
прошёл к двери. Дойдя до неё, я обернулся. Юнг очень присталь
но разглядывал меня, закутанный в послеполуденный свет, иг

129
равший на его восточной накидке. Он поднял руку и изобразил
жест прощания.

Индийское утро

В тот день я поднялся очень рано. Несмотря на середину лета,


жарко ещё не было. Я вышёл на террасу у комнаты и взглянул на
манговое дерево, раскинувшееся над лужайкой; приветствовав
солнце, приступил к упражнениям йоги. Вскоре я увидел носиль
щика с тюрбаном на голове, который шёл босиком по тропе. По
дойдя ко мне, он сложил руки и сказал: «Намасте», что означает
что–то вроде «я приветствую Бога, который в тебе». Потом он
вручил мне телеграмму. Я немедленно открыл её и прочёл в сия
нии утра следующее послание: «Профессор Юнг умер вчера в спо
койствии». Оно было подписано «Бейли и Яффе». Сильный сол
нечный свет и жара заставили меня скрыться.
В то утро я должен был ехать в аэропорт в Дели, чтобы по
прощаться с премьер–министром Неру, уезжавшим на выход
ные в Гималаи. Он отправлялся в Кулу, аллею Богов. Когда я при
был, Неру уже направлялся к самолёту. Он был одет в белое, его
тонкая фигура двигалась с присущим ему изяществом.
Я показал ему телеграмму, полученную несколькими часа
ми ранее, ведь Неру также был почитателем Юнга. Потом я ска
зал: «Вы знаете, как Юнг интересовался Индией. Слово сочув
ствия от вас или вашего правительства будет многое значить».
Неру задумался на мгновение. «Отсюда я не смогу лично
дать указание», сказал он. «Но, пожалуйста, поговорите с г–ном
Десаи, секретарём иностранных дел, и попросите его отправить
телеграмму с соболезнованиями от моего имени».
Вот так получилось, что Индия тоже присутствовала при
смерти человека, отдавшего так много сил постижению глубин
ных ценностей её цивилизации и привнесению их в мир Запа
да. И вместе с тем — так замкнулся ещё один Великий Круг.
Весь этот и следующий день я провёл в медитации, стара
ясь сосредоточиться на образе Юнга, вообразить, что происхо
дит с ним сейчас в его великом путешествии, переселении в стра
ну теней. Я гадал, проходит ли он те же ритуалы, которые ста
рался понять ранее и описывал в своих комментариях к «Тибет
ской Книге Мёртвых». Я написал Герману Гессе письмо, которое

130
он позднее опубликовал в специальном издании «Neue Zürcher
Zeitung», посвящённом Юнгу. Я также отправил соболезнования
семье Юнга, мисс Бейли и г–же Яффе.
Вскоре я получил письмо от мисс Бейли, в котором она
описала последние мгновения жизни нашего друга:

Кюснахт, Цюрих
19 июня 1961 г.
Дорогой г–н Серрано, я очень благодарна Вам за столь тёп
лое письмо, ставшее для меня утешением. Теперь моя работа —
возможность присматривать за Карлом Густавом была действи
тельно большой привилегией — закончена, и я ощущаю себя
потерянной и опустошённой, но добрые письма от его друзей
очень помогают мне развеять одиночество и ощущение того,
что я не смогу продолжать жизнь без него.
Он ушёл так спокойно, просто отправившись спать. Он был
очень утомлён и слаб. 17 мая, после очень счастливого и спокой
ного дня, произошло закупоривание, сгусток крови в мозге — это
немного сказалось на его речи. Это произошло во время завтрака,
и Вы можете представить, каким потрясением было для меня. Но
после нескольких дней он стал поправляться, говорил гораздо луч
ше, хотя и не мог читать — я много времени провела, читая ему
вслух. Затем, 30 мая, опять же вечером мирного и счастливого дня
мы сидели у окна в библиотеке и пили чай, когда он потерял созна
ние; это был последний раз, когда он посетил библиотеку, с тех
пор он не покидал своей комнаты. С этого времени он всё больше
слабел, а за два дня до смерти будто оказался в какой–то далёкой
стране, где видел чудесные вещи, я уверена в этом. Он так часто
улыбался и был так счастлив. Когда мы последний раз сидели на
террасе, он рассказал, какой чудесный сон видел; он сказал: «Те
перь я знаю правду, но есть ещё один маленький пробел, а когда я
заполню его, я буду мёртв». После этого он видел ещё один сон, о
котором рассказал мне ночью. Он видел огромный круглый камень
на высоком плато, и у его основания были вырезаны слова: «И это
будет знаком тебе о Цельности и Единстве». Теперь я знала, что его
жизнь завершена, все эти последние дни я понимала, что он остав
ляет меня. Я думала, что сознаю это, но пряталась от этого осозна
ния, и возможно, так было лучше, иначе я могла не сделать того,
что сделала для него. Я оставалась с ним дни и ночи.

131
Дорогой г–н Серрано, сейчас я не могу писать больше, но
я надеюсь ещё увидеться с Вами, и тогда, возможно, мой ум бу
дет яснее, и я смогу рассказать Вам о многих странных вещах.
На несколько недель я отправляюсь в Англию, но я вернусь и
буду оставаться в доме; ещё о столь многом нужно позаботить
ся, это займёт месяцы. Члены его семьи очень добры ко мне. Его
родственники получили соболезнование от г–на Неру и были
очень тронуты. Карл Густав очень любил Вас, и я чувствую, что
наша с Вами дружба много значит для меня, я всегда рада обще
нию с Вами.
Бирюзовую шкатулку, которую Вы привезли ему, он в после
дние дни отдал мне. Поскольку он был любим и уважаем нами обо
ими, я надеюсь, Вы не будете против, или захотите вернуть её?
На этом всё.
Спасибо Вам ещё раз за тёплые мысли обо мне.
Искренне Ваша, Руфь Бейли

Сон

20 октября 1961 года я находился в городе Майсор на юге


Индии, и в шесть часов утра видел сон о профессоре Юнге. Мы
шли с ним вдоль пыльной дороги. Мы шли бок о бок, почти ка
саясь локтями. Два поколения: он очень стар, а я всё ещё молод.
Нас приветствовал человек, проходивший мимо. Юнг ответил
на приветствие, а я снял свою широкополую шляпу. Затем Юнг
заговорил, и я заметил, насколько же он стар. Прогулка утомила
его, и он выглядел истощённым.
– Я очень стар, и я устал, — сказал он, — теперь я прожил свою
жизнь, и мне пришло время умереть. Бороться против этого зна
чило бы причинять чудовищные страдания телу, я уже знаю это.
Я понял тогда, что он имеет в виду тот кровяной сгусток. Я
сказал ему, что его физические страдания обернутся мудростью,
поскольку он будет знать, что такое смерть. Он, вероятно, был
единственным заинтересованным в том, чтобы узнать, что такое
смерть, в то время как сотни учёных работали над пониманием
того, что же такое жизнь. И тогда я обернулся к нему и спросил:
– Что такое смерть?
И он ответил:
– Смерть — это Ли и Тата.

132
Я не мог понять, что он имеет в виду, и сказал ему об этом,
и тогда он перевёл:
– Вода и Камень. Я провёл восемьдесят лет в попытках по
нять, что же скрывалось за водой, и всё это время я был в ней.
Теперь я прошёл сквозь неё, и в конце концов, я должен выйти
туда, где скачут лошади…
Я опустил взгляд на оросительный канал неподалеку. Вода
прошла по нему, а потом он стал пуст. Юнг продолжал говорить,
как просветлённый, произнося фразы, напоенные необычайной
поэзией. Я слышал их и хотел запомнить, но понимал, что на
всегда забуду, ведь они были словами, сохранить которые никак
нельзя. Они были подобны откровениям: их должно было услы
шать, осмыслить и забыть.
После этого меня захлестнуло чувство заброшенности, и
ощущение, что я встретился лицом к лицу с тайной смерти. Я
опасался, что Юнг вернулся из смерти, чтобы сказать мне, что
не нашёл ничего, и что по ту сторону ничего нет. А может, он
сообщил, что жизнь за пределами Эго продолжается в силах
природы и языке поэзии.

Юнг снова принимает меня в своём доме

В первой части этой книги я рассказывал о том, как после


смерти Германа Гессе, я и мой старший сын отправились навес
тить его вдову. В похожей ситуации, возвращаясь из Монтаньо
лы, я решил показать ему и дом Юнга.
Мы прибыли в Кюснахт в полдень, и прошли по парку
до ворот с латинским изречением. Мы позвонили и стали
ждать. Через некоторое время нам открыл молодой чело
век, на вид бывший ровесником моего сына. Он оказался
одним из внуков Юнга; я представился, и рассказал, поче
му пришёл. Однако молодой человек ответил, что поскольку
его родителей нет дома, он не может позволить нам войти.
Я был разочарован, и уже собирался уйти, когда к воротам
подъехала машина. Из неё вышла дочь Юнга, г–жа Нихус–
Юнг, приходящаяся молодому человеку тётей. Узнав меня,
она сразу же пригласила нас войти. В доме теперь жил её
брат, архитектор. «Жизнь продолжается, — сказала она, —
и отец был бы рад этому. Но вы знаете, только что произош

133
ло что–то очень странное. У меня не было намерения при
езжать сюда сегодня; я собиралась в другое место. Но за
рулём я почувствовала, будто чьё–то указание заставило
меня остановиться здесь».
Это звучит странно, но я и правда верю, что Юнг ещё раз
принял меня в своём доме; он не мог позволить мне стоять у
дверей, будто чужаку. Я провёл своего сына вверх по лестнице, в
кабинет, и обнаружил, что в нём почти ничего не изменилось.
На полках стояли те же книги, хотя рабочий стол исчез, и ещё
что–то изменилось в атмосфере. Картина, изображавшая Шиву
на горе Кайлас всё так же висела на стене. Я старался вспомнить
нашу последнюю встречу и наше прощание; и, полуприкрыв
глаза, я почти мог видеть доктора Юнга, сидящего здесь, перед
большим окном.
Г–жа Нихус–Юнг сказала, что по просьбе отца его ценное
собрание алхимических текстов будет открыто публике. Затем
она провела нас в сад, желая нам что–то показать. Я заметил,
что многие старые деревья были недавно срублены, открывая
вид на озеро. Она провела нас к дереву, под которым Юнг обыч
но сиживал, и показала нам огромный шрам на его стволе, от
верхушки до низу.
«Когда умер мой отец, — сказала она, — над Кюснахтом
бушевала невероятная гроза — чего никогда не бывает в это вре
мя года. И во время грозы в дерево ударила молния. А он всегда
сидел здесь в тени, знаете».
Я смотрел на длинный шрам, оставленный небесным ог
нём, и понял его, как знак того, что Юнг достиг центра все
ленских сил. Природа ответила, она была взволнована; это
был синхронизм.
Итак, хотя увиденный сон принёс мне только сомнения и
замешательство, теперь я узнал другой важный факт, будто урав
новесивший то небытие. Хотя может быть, я просто неверно
истолковал сон.
Тогда мой сын сказал: «Как здесь красиво. Я хотел бы жить
здесь вечно». Он спустился к берегу озера и позволил волнам
перекатываться по своим ступням.
Фамильный склеп Юнга расположен на кладбище в Кюс
нахте, и мы отправились посетить его. На земле стоит большой
круглый камень, с углублением в центре — в нём собирается дож

134
девая вода. Рядом вертикально поставлен ещё один камень, на
котором вырезан родовой герб. Основание камня квадратное,
и на каждой его стороне имеется надпись на латыни:

«Вначале земной человек земли», «Затем небесный чело


век неба». Я думаю, эти строки взяты из писаний святого Павла.
Другая часть, конечно, та же, что и на воротах дома Юнга:
«Призванный или непризванный, Бог присутствует».

Миф нашего времени

В завершении своего письма от 14 сентября 1960 года Юнг


писал: «я охраняю свой свет и своё сокровище, убеждённый в
том, что никто не выиграет, а сам я буду отчаянно, безнадёжно
повержен, если потеряю их. Они — самое ценное не только для
меня, но, прежде всего, для тьмы Творца, которому нужен чело
век, чтоб осветить его Творение».
Эта мысль нашла дальнейшее развитие в мемуарах Юнга, из
данных уже после смерти, и проиллюстрирована историей о вожде
индейцев Пуэбло, Охвиай Биано, который верил, что он помогает
солнцу взойти на рассвете. Юнг старался отыскать для современного
человека миф, столь же трансцендентный и исполненный жизнен
ной силы, и в конце концов, после многих лет труда он открыл его в
утверждении, подводящем итог всей его работе: а именно в том, что
смысл и предназначение человека — освещать мрак Творца. Его же
ланием было пролить свет сознания в бездонные воды Бессознатель
ного, так сказать, внутрь самого Бога. Таков живой миф, который Юнг
вручил современному человеку, хотя миф этот, конечно, не для всех.

135
В юнгианском смысле проецирование сознания не равно
значно размышлению; скорее, это направленный луч внутрен
него света, проистекающий из таинственного «центра» личнос
ти, позволяющего ему устремляться к королевству теней в по
стоянной динамике.
Юнг вглядывался в глаза животных, дающих рождение сво
им малышам, и их чрезвычайные страдания, казалось, вопло
щают страх темноты неизвестного. И он верил, что эти живот
ные нуждаются в нас, что они ожидают, когда мы откроем им
суть мира и загадку их тягостного существования. Мы нужны,
потому что лишь мы можем осветить эти вопросы. Словом, мы
станем зеркалом всего творения: животного, дерева, реки, кам
ня и, возможно, самого Бога, ведь в конце концов, мы есть со
знание мира и отражение цветка. Природа создала нас лишь
спустя эоны, так что мы в свою очередь можем созерцать её в
полном исчезновении, и открывать её в тотальности. Все эле
менты природного творения — священные предметы, ожидаю
щие нашего приближения.
И всё же, мы чаще проходим мимо в невежестве; мы про
ходим, не видя и не глядя, в том смысле, какой придавал этим
словам Кришнамурти — то есть, нам не удаётся смотреть и ви!
деть сознательным и Бессознательным. Мы проходим мимо, не
зная, что цветок кричит от боли, потому что хочет, чтоб на него
взглянули, сковородка ожидает утреннего приветствия, а Солн
це нуждается в нашей помощи, чтобы оставаться в небе, и Зем
ля просит нас помочь ей вращаться. Но когда мы действительно
увидим цветок, он приветствует нас в ответ, и возвращает лю
бовь, быть может, не тотчас же, но, во всяком случае тогда, когда
мы сами растворяемся в земле. В своих «Дуинских элегиях» Риль
ке написал нечто, с чем согласились бы и Юнг и Гессе:

…Нет, потому, что здешнее важно, и в нас


Как будто нуждается здешнее, эта ущербность
Не чужая и нам, нам, самым ущербным. Однажды.
Всё только однажды. Однажды и больше ни разу.
Мы тоже однажды. Но это
Однажды, пускай хотя бы однажды,
Пока мы земные, наверное, неотвратимо.
…И этой кончиной

136
Живущие вещи твою понимают хвалу.
Преходящие, в нас, преходящих, они спасения
чают.
Кто бы мы ни были, в нашем невидимом сердце,
В нас без конца мы обязаны преображать их.
Не этого ли, земля, ты хочешь? Невидимой в нас
Воскреснуть? Не это ли было
Мечтой твоей давней? Невидимость!
Если не преображенья,
То чего же ты хочешь от нас? 2

Человек есть порождение Природы; тем не менее, он вос


стаёт против неё, потому что она, как кажется, не принимает
его. Несомненно, это происходит благодаря другой силе, также
существующей в Природе, подталкивающей нас к жертве и вос
станию. И всё же эта сила является только фазой, или аспектом
центральной силы, которая направляет нас к любви. Я знаю, что
это действительно центральная сила природы, потому что, бу
дучи ребёнком, я мог совершенно непринуждённо жить в при
родном мире, окружавшем меня. Тем не менее, вместе с радост
ным Богом может существовать и печальный Бог, который ждёт,
что мы раскроем бездны его радостей и горестей. Как говорили
алхимики, «человек должен закончить работу, которую Приро
да оставила незавершённой».
Тейяр де Шарден писал:
«Кто бы ни обнаружил Иисуса, скрытого в творческих си
лах земли — в материнских руках Земли поднимется, чтобы уви
деть лицо Бога». Он также сказал: «Кто бы ни обнаружил Иисуса
в силах земли, ведущих к смерти — в смерти поднимется в мате
ринских руках Земли и проснётся в груди Бога».
Согласно Рильке, каждый из нас уносит с земли несколько
слов, или, возможно, единственное слово… «мост», «фонтан»,
«амфора» или «плодовое дерево». Каждый из нас принесёт сло
во, которое он любил больше всего, и вместе с ним — веточку
голубой или жёлтой горечавки. Это кажется мне тем Мифом со
временного человека, который высказал и Юнг в конце своей
жизни, и к которому повсюду обращался в своих работах.
2
Райнер Мария Рильке. «Дуинские элегии», элегия девятая. Перевод В. Б.
Микушевича.

137
На мой взгляд, есть и ещё что–то — последний, решающий
цветок, возможно, цветок чистого творения; может быть, вовсе
и не природный, но совершенно магический. Это цветок, кото
рый Юнг приписал проходящей через века магической тради
ции. Этот несуществующий цветок — то, что профессор Юнг
назвал Самостью, кругом, чья окружность не имеет пределов, а
центр не находится в каком–то определённом месте. Этот центр
в личности должен быть измышлен, потому что, хотя он и при
сутствует, но никогда не осознаётся; он существует только по
тенциально. Чтобы понять, что это не просто мудрёное пред
ставление, нужно рассмотреть наши идеи о вечности и бессмер
тии — вещах, которые мы придумали. Даже душа — это что–то,
созданное человеком. И мы должны верить, что центр и цветок
существуют, даже если это и не так, даже если их не было никог
да. «Благословенны те, кто поверил, не видя Меня».
Это действо чистого творения, чистого не–существования
должно быть настолько фундаментальным, что при его рожде
нии вся Природа ответит ему, склонившись перед его силой. И
тогда луч света падёт на дерево, показав, что Природа ощутила
прикосновение к центру своей души.

Заключение

Однажды утром, в городе Алмора, высоко в Гималаях, я слу


шал своего друга Бочи Сена, который сидел, скрестив ноги на
индусский манер, надев накидку с капюшоном, привезённую им
из Испании. Он рассказывал мне, что пережил на горе Олив в
Святой Земле. Он был так взволнован своими переживаниями,
что слёзы катились по его тёмным щекам. Затем Бочи Сен заго
ворил о докторе Юнге, которого навестил много лет назад в
Цюрихе. Они обсуждали перевоплощение, и Юнг сказал, что
если бы у него была возможность выбрать себе следующую
жизнь, он оставил бы ту же, что и вёл тогда.
Сказав это, он признал, что, как и Гессе, прожил жизнь во
всей полноте, собрав все её чувства. Они оба нашли полное удов
летворение в своей работе, которая была выражением самой их
сути. Если бы мне пришлось искать в них различия, я бы сказал,
что в Гессе было больше мира и безмятежности. Юнг до самого
последнего момента всё ещё находился в поиске. Возможно, он

138
шёл тропой Мага, который, в отличие от Святого, не жаждет сли
яния или спокойствия Бога, но предпочитает вечный путь со
всеми его несчастьями. Но тут я не могу быть уверен.
Хотя Юнг был человеком науки, способным выразить свои
открытия обычным языком людей, он был одновременно и
странным существом, повествовавшим о невероятных пережи
ваниях языком, перечившим официальной науке. Он давал свои
названия тем таинствам, что излучаются вечной традицией че
ловека. Именно эту его грань я хотел осветить в своей книге —
его место в Золотой Цепи и Герметическом Круге.
Я сознаю, что если могу считать себя частью это круга,
вместе с Гессе и Юнгом, то лишь потому, что пытался понять их
послания и рассказать о том, что видел в этих людях. Наш долг
не только к вещам, он также и к людям; мы должны нести посла
ние через поколения.

139
ДЛЯ ЗАМЕТОК
ДЛЯ ЗАМЕТОК
ДЛЯ ЗАМЕТОК
САЙТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
«EX NORD LUX»

ИНФОРМАЦИОННАЯ
ПОДДЕРЖКА
В СЕТИ INTERNET
Мигель Серрано
Герметический круг

Подписано в печать 16.11.2009.


Формат 84x108/32. Печать офсетная.
Гарнитура «GaramondBookNarow». Бумага офсетная.
Усл. печ. л. 7,56. Уч.изд. л. 8,14.
Тираж 1000 экз. Заказ № 4719.

Отпечатано с оригиналмакета
в ОАО «Тамбовская типография «Пролетарский cветоч»
392600, г.Тамбов, Моршанское шоссе, 14а.
Факс 534422, email: ttps@list.ru

Оценить