Вы находитесь на странице: 1из 13

Критика в русской литературе XIX века

Появляется, наряду с новыми течениями, русская критика, представленная тремя


крупными течениями: "западники", "славянофилы", "почвенники".

К началу 70-х годов формируется понятие "реальной критики". Её представителями


можно назвать Чернышевского, Добролюбова, Писарева. Опирается на реальные события
и художественные образы произведений, выносит общественные приговоры.

●К "западникам" относятся Грановский и Анненков...

●К "славянофилам" Аксаков, Киреевский...

●К "почвенникам" Григорьев, Страхов...

Николай Гаврилович Чернышевский

Известный русский писатель и публицист Николай Гаврилович Чернышевский,


измученный семилетней каторгой и долгой ссылкой, в шестьдесят один год умер от
кровоизлияния в мозг после возвращения в родной Саратов.

Он был примерным семьянином и, страдая от вынужденной разлуки с любимыми


детьми, старался советами в письмах и своими литературными трудами влиять на их
воспитание и образование.

Он считал, что детям в подростковом возрасте очень важно заниматься


самообразованием, уделяя особое внимание философии, Всемирной истории и прошлому
своей страны. Он советовал сыновьям изучать сочинения Фейербаха, труды «великих
мыслителей, любивших истину: Лапласа, Ламарка, Спинозы». В письмах к детям
Чернышевский делился с ними своими знаниями и старался развить у них
самостоятельное мышление.

Николай Гаврилович Чернышевский родился в 1828 году в городе Саратове в семье


священника, учился три года в духовной семинарии, где преподавал его отец, а затем – в
Петербургском университете. Он с интересом следил за революциями 1848 года в Европе
и отмечал: «… всё более и более вовлекаюсь в политику и всё твёрже делаюсь в
ультрасоциалистском образе мыслей». В двадцать два года он окончил университет,
женился в Саратове на дочери врача Ольге Сократовне Васильевой, спустя три года
вернулся в Петербург, написал диссертацию «Эстетические отношения искусства к
действительности» и более восьми лет издавал журнал «Современник».

Судьба к Чернышевскому была чрезвычайно сурова: его арестовали в июле 1862


года и поместили в Алексеевский равелин Петропавловской крепости после того, как в
Петербурге закрыли издание «Современника» из-за странных слухов о поджогах
«нигилистов» и предложения А. И. Герцена печатать журнал за границей. И хотя во время
следствия никаких связей редакции «Современник» с политической эмиграцией
установлено не было, Чернышевского обвинили на основании ложных показаний в
авторстве прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» и осудили на
семь лет каторги с ссылкой в Сибирь до конца жизни.

Так и растоптал абсолютизм монархии семейную жизнь одного из самых


образованных и талантливых людей России того времени, устроив над автором романа
«Что делать», написанного во время следствия, «гражданскую казнь». Его выставили на
площади с доской на груди со зловещей надписью «Государственный преступник»,
сломали шпагу над головой и несколько часов продержали прикованным цепями к столбу.
Когда в тридцать шесть лет писатель отправился на каторгу, его старшему сыну
Александру исполнилось десять лет, младшему Михаилу – шесть, дети лишились своего
дома, воспитываясь отныне у родственников и друзей родителей. Ободряющие письма
отца поддерживали дух растерзанной семьи, терпевшей материальную нужду и
полицейский надзор.

Когда сыновья вступили в подростковый возраст, Чернышевский посвятил их


воспитанию на расстоянии много внимания, стараясь в своих письмах оказать влияние на
формирование интересов детей, привлекая мысли к философии и истории. В его письмах
нет никаких назидательных нотаций, но некоторые советы повторяются. Чаще всего это
мысли о самообразовании, с помощью которого можно достичь в жизни многого:
«Школьное учение очень недостаточно для юношей, желающих быть образованными
людьми».

Его сыновья просили иногда в письмах дать оценку отдельным историческим


событиям, и Николай Гаврилович, описывая крестовые походы и другие войны,
напоминал им, «… что истина лишь тогда истина, когда она для людей», а «Критериум
исторических фактов всех веков и народов – честь и совесть», «Наука, противоречащая
гуманности, опасна для человека. Ум учёного – категория нравственная».

Чернышевский считал, что основы нравственности закладываются в семье, и спешил


напомнить об этом в письмах своим сыновьям: «Семейная любовь… – самое благотворное
изо всех добрых чувств человека… Бойкость речи, бойкость характера не ведут ни к чему
полезному для людей, если мотивом слов и поступков бывает не чувство любви к людям».
«Источник всего хорошего для людей, и в том числе благородных чувств, – добрые
отношения человека к его близким, эти обыденные отношения к людям, с которыми
живёт человек в одной квартире... Любя кого-нибудь честным чувством, мы больше,
нежели было бы без того, любим и всех людей».

Авторитет умного и высокообразованного отца был так велик в сознании сыновей,


унаследовавших от него стремление к знаниям и порядочность, что Александр,
проявлявший интерес к математике, посылал ему задачи из области теории чисел. Он был
способным математиком, но тяжелый нервный срыв развил серьёзную болезнь,
оборвавшую его жизнь так же рано, как и отцовскую, – в шестьдесят один год. Его брат
Михаил прожил дольше, писал стихи, стал основателем музея своего отца в Саратове и
первым издателем Полного собрания сочинений Николая Гавриловича.

Многие мудрые изречения Чернышевского стали со временем афоризмами: «Дурные


средства годятся только для дурной цели, а для хорошей годятся только хорошие», «Всё
доброе полезно, всё дурное вредно», «Сила человека – разум, пренебрежение им ведёт к
бессилию»…

cd

Добролюбов Николай Александрович

Русский публицист, литературный критик, поэт, революционный демократ. Николай


Александрович Добролюбов родился 5 февраля (по старому стилю - 24 января) 1836 года
в семье весьма состоятельного священника, в Нижнем Новгороде. Кроме Николая в семье
было еще семеро детей. Безграничную привязанность Николай Добролюбов питал только
к матери - доброй, приветливой, умной и благородной: «От нее, - писал Добролюбов в
своем дневнике вскоре после смерти матери, - получил я свои лучшие качества; с ней
сроднился я с первых дней моего детства; к ней летело мое сердце, где бы я ни был; для
нее было все, что бы я ни делал». К отцу относился отчужденно, но с уважением и
почтительностью. Уже в три года Николай Добролюбов прекрасно декламировал многие
басни И.А. Крылова. Когда Николаю исполнилось 8 лет, его образованием занялся
семинарист философского класса М.А.Костров, позднее женившийся на сестре
Добролюбова. Костров отказался от стандартного зазубривания и старался развивать
мыслительные способности ученика. Когда 11-летнего Николая Добролюбова отдали в
старший класс духовного училища, он поразил всех осмысленностью ответов и
начитанностью. Через год Добролюбов перешел в семинарию, где также оказался сразу
среди первых учеников, несмотря на то, что большинство из них были старше Николая на
4-5 лет. Сочинения семинариста Добролюбова занимали 30, 40, а иногда и 100 листов.
Особенно объемны были его сочинения на философские темы и по русской церковной
истории. Уже в 14 лет Николай Добролюбов начал общаться с редакциями по поводу
переведенных им стихотворений Горация, а в 15 лет стал вести свой дневник.

В 1853, по окончании курса семинарии, Добролюбов приехал в Петербург поступать в


духовную академию, но, вопреки желаниям отца, поступил в Главный педагогический
институт, где студенты находились на казенном иждивении. В институте Добролюбов был
главой оппозиционного студенческого кружка, противодействовавшего чиновничьему
отношению директора института Ивана Ивановича Давыдова, а в 1856 году в
«Современнике» (№ 8) Добролюбов опубликовал ироничную критику одного из отчетов
института. В 1855 выпускал нелегальную рукописную газету «Слухи». В 1857
Добролюбов закончил обучение в институте, не получив золотой медали только из-за
враждебного отношения И.И.Давыдова, но от учительской службы, обязательной для него
как для человека, учившегося на казенном иждивении, старался уклониться. Еще в 1856
году Николай Добролюбов познакомился с Н.Г. Чернышевским и с Н.А. Некрасовым и
вскоре стал сотрудничать в журнале «Современник» в качестве редактора критико-
библиографического отдела. В 1859-1861, являясь составителем, редактором и основным
автором сатирического отдела «Современника» «Свисток», печатал фельетоны и
стихотворные пародии. В 1857-1859, одновременно с работой в «Современнике»,
печатался в «Журнале для воспитания». Свои произведения Добролюбов часто или вовсе
не подписывал, или печатал за подписью «бов», или под псевдонимом «Лайбов»
(окончания имени и фамилии: Николай Добролюбов), в сатирическом приложении к
«Современнику» «Свисток» печатался под псевдонимом «Конрад Лилиеншвагер», «Яков
Хам» и другими.

«Одна за одной исчезали самые горячие привязанности его. В первый же год пребывания
в институте умерла мать. Летом 1854 г., во время каникулярной побывки Добролюбова в
Нижнем, умер от холеры отец его, оставив дела в самом запутанном положении и семь
человек детей мал-мала меньше. Затем последовал целый ряд других родственных потерь,
потрясавших Добролюбова своей непрерывностью и какой-то систематичностью: в
течение двух-трех лет умерли у Добролюбова брат, сестра и две любимые тетки. Когда
умер отец, Добролюбову было 18 лет. Но он ни на минуту не усомнился в том, что теперь
он глава семьи и должен взять в свои руки устройство ее благосостояния. И вот, сам
нуждаясь в поддержке, он не только отказывается от своей доли в наследстве, но тотчас
же по возвращении в Петербург энергично берется за уроки, корректуру, литературную
работу, всякий лишний грош отсылая в Нижний, где за его малолетними братьями и
сестрами присматривали несколько ближайших родственников. С каждым годом помощь
эта становится все серьезнее, и мало-помалу еще не достигший совершеннолетия юноша
превращается в главную опору семьи. В 1858 г., когда две оставшиеся сестры были при
его помощи выданы замуж, он окончательно взял к себе двух маленьких братьев и с
образцовой нежностью заботился о них. Когда через год болезнь заставила его уехать за
границу, он выписал в Петербург брата отца, который и взял на себя надзор и уход за
мальчиками. При полной непрактичности Добролюбова все это стоило ему больших
денег, и его очень значительный заработок на три четверти уходил на семью. Такое
идеальное отношение к близким было в Добролюбове исключительно делом серьезного
понимания своих обязанностей, потому что душевного удовлетворения постоянные
заботы о родственниках ему не давали никакого. 

Диаметрально-противоположные с ним в воззрениях на жизнь, эти подавленные


нуждой люди были совершенно чужды ему по духу; кроме сообщений о здоровье, деньгах
и других мелочах, с ними не о чем было переписываться. Вот почему многочисленность
родни ни на одну минуту не уменьшала чувства гнетущего одиночества, подавлявшего
Добролюбова с тех пор, как он в 1857 г. окончил институт и растерял лучших товарищей,
частью потому, что они разъехались по разным городам.» («Русский биографический
словарь», статья С.Венгерова «Добролюбов Николай Александрович»)

В мае 1860 Николай Добролюбов по настоянию друзей и редакции «Современника»


выехал за границу для лечения начинающейся чахотки. Жил в Германии, Швейцарии,
Франции, Италии, но болезнь вылечить не удалось. В июле 1861 Николай Александрович
Добролюбов вернулся в Петербург, где 29 ноября (по старому стилю - 17 ноября) 1861
года умер от туберкулеза. Похоронен на Литераторских мостках Волкова кладбища в
Петербурге (рядом с могилой В.Г. Белинского). Первая биография Н.А.Добролюбова,
составленная на основе «Материалов», собранных Н.Г. Чернышевским, была напечатана в
1862 году в журнале «Современник» (№1).

Среди произведений Николая Александровича Добролюбова - стихи, фельетоны,


стихотворные пародии, публицистика на литературные, философские и исторические
темы: «На 50-летний юбилей Н.И.Греча» (1854; стихотворение), «Ода на смерть Николая
I» (1855; стихотворение), «Собеседник Российского Слова» (1856; статья; впервые
напечатана в «Современнике» под псевдонимом Лайбова), «О степени участия народности
в развитии русской литературы» (1858; статья), «Первые годы царствования Петра
Великого» (1858; статья), «Русская цивилизация, сочиненная г. Жеребцовым» (1858;
статья), «Литературные мелочи прошлого года» (1859; статья), «Что такое обломовщина?»
(1859; статья о романе И.А. Гончарова «Обломов»), «Темное царство» (1859; статья о
пьесах А.Н. Островского), «Луч света в темном царстве» (1859; статья о пьесах А.Н.
Островского), «Когда же придет настоящий день?» (1860; статья о романе И.С. Тургенева
«Накануне»), «Черты для характеристики русского простонародья» (1860, статья),
«Непостижимая странность» (1860; статья), «Отец Александр Гавацци и его проповеди»
(1860; статья), «Жизнь и смерть графа Камилло Бензо Кавура» (1860; статья), «Пускай
умру, печали мало» (1861; стихотворение), «Забитые люди» (статья о повести Ф.М.
Достоевского «Униженные и оскорбленные»), «Роберт Овэн и его попытки общественных
реформ», рецензия на книгу И.Бабста «От Москвы до Лейпцига».

Дмитрий Иванович Писарев

Дмитрий Иванович Писарев (1840-68) — русский публицист и литературный критик.


С начала 1860-х гг. ведущий сотрудник журнала «Русское слово». В 1862-66 заключен в
Петропавловскую крепость за антиправительственный памфлет.

В начале 1860-х гг. Дмитрий Писарев выдвинул идею достижения социализма через
индустриальное развитие страны («теория реализма»). Пропагандировал развитие
естествознания, которое считал средством просвещения и производительной силой.
Высоко оценивал роман Николая Чернышевского «Что делать?», творчество Ивана
Тургенева, Льва Толстого, Федора Достоевского. С нигилистической позиции отрицал
значение творчества Александра Пушкина для современности.

Главные труды Дмитрия Писарева: «Очерки из истории труда», «Базаров»,


«Реалисты», «Разрушение эстетики», «Генрих Гейне».
Дмитрий Иванович Писарев — даровитый критик, родился 2 октября 1840 г. в
родовом селе Знаменском, на границе Орловской и Тульской губерний. До 11 лет Дима
рос в семье, единственным любимым сыном; воспитывался под влиянием матери —
бывшей институтки; к 4-летнему возрасту уже читал и бегло говорил по-французски.
Мальчику пресечены были всякие сношения с крепостным народом; его готовили к
блестящей светской карьере.

Во время учения в гимназии (в Санкт-Петербурге) Дима Писарев жил в доме дяди и


воспитывался на его счет, окруженный той же барской обстановкой, как и в деревне. Он
отличался образцовым прилежанием, беспрекословной покорностью старшим, по его
собственному выражению, «принадлежал к разряду овец» и в 16 лет окончил курс с
медалью, но с крайне посредственными знаниям и весьма невысоким умственным
развитием.

В автобиографической статье «Наша университетская наука» Дмитрий Писарев


рассказывает, что при окончании гимназии любимым его занятием было раскрашивание
картинок в иллюстрированных изданиях, а любимым чтением — романы Купера и,
особенно, Дюма. «История Англии» Маколея оказалась для него непреодолимой,
критические журнальные статьи производили впечатление «кодекса гиероглифических
надписей»; русские писатели были известны юноше только по именам.

На историко-филологический факультет Д. И. Писарев поступил не по


сознательному выбору, а с единственной целью избежать ненавистной ему математики и
юридической сухости. В университете Писарев томится под гнетом схоластики,
именуемой чистой наукой, вынужден переводить немецкую книгу, содержание которой
ему недоступно и неинтересно («Языкознание Вильгельма Гумбольдта и философия
Гегеля»), изнывать над переводом Страбона или, по рекомендации профессора,
удовлетворять свое влечение к истории изучением первоисточников и чтением
энциклопедического словаря. Впоследствии Писарев находил, что даже чтение
«Петербургских» или «Московских Ведомостей», отнюдь не блиставших литературными
достоинствами, принесло бы его умственному развитию гораздо больше пользы, чем
первые два года университетской науки.

Литературное образование также мало двигалось вперед: Дмитрий Писарев успел


только познакомиться с Шекспиром, Шиллером, Гете, имена которых беспрестанно
пестрели у него на глазах во всякой истории литературы. На третьем курсе Писарев
принимается за литературную деятельность, в журнале для девиц — «Рассвет». На его
обязанности лежит вести библиографический отдел; в первый же год сотрудничества он
дает отчет об «Обломове» и «Дворянском гнезде». «Библиография моя, — говорит
Писарев, — насильно вытащила меня из закупоренной кельи на свежий воздух».

Университет оставляется с этих пор совершенно в стороне, Дмитрий Писарев решает


не покидать литературного поприща. Библиографическая работа в девичьем журнале не
могла, однако, отличаться особенной свободой. Писарев узнавал много фактов, запоминал
чужие идеи, но лично оставался по прежнему в «разряде овец». В статье: «Промахи
незрелой мысли» «довольно крутой переворот» в умственном своем развитии Н. Писарев
относит к 1860 г., в статье: «Наша университетская наука» эпохой «умственного кризиса»
называет лето 1859 г. Последнее определение следует признать более точным. Этим летом
разыгралась романтическая драма, глубоко потрясшая Дмитрия Писарева, —
несчастливая любовь к двоюродной сестре. Ни сам предмет увлечения, ни родственники
не сочувствовали этой страсти, и Писареву пришлось пережить жестокую борьбу с
неудовлетворенным чувством.

Страдание сделало для идейного движения Писарева гораздо больше, чем его
книжные опыты. В одном из писем к матери Дмитрий ставит свою сердечную неудачу в
непосредственную связь со своими новыми настроениями. «Я решил, — пишет он, —
сосредоточить в себе самом все источники моего счастья, начал строить себе целую
теорию эгоизма, любовался на эту теорию и считал ее неразрушимой. Эта теория
доставила мне такое самодовольствие, самонадеянность и смелость, которые при первой
же встрече очень неприятно поразили всех моих товарищей».

«В порыве самонадеянности» он взялся за вопрос из науки, совершенно ему чуждой.


Это показывает, какую большую роль в миросозерцании Дмитрия Писарева играли
аффекты. В его жизни нет истории нравственного мира, постепенно, шаг за шагом,
вырабатывающего свое содержание, а есть ряд взрывов, немедленно отражающихся на
идейном процессе писателя. Вчерашняя «овца» сегодня чувствует себя «Прометеем».
Идиллическая покорность старшим внезапно сменяется неограниченным скептицизмом,
доходившим до отрицания солнца и луны. Вся действительность производила на юношу
впечатление мистификации, а его «я» возросло до грандиозных размеров. В припадке
мании величия Писарев принялся за изучение Гомера, с целью доказать одну из своих
«титанических идей» о судьбе древних. Мания окончилась настоящим умственным
недугом; Писарева поместили в психиатрическую больницу. Здесь он два раза покушался
на самоубийство и затем, спустя 4 месяца, бежал.

Писарева увезли в деревню, здоровье его восстановилось, но некоторые «странности


и чудачества» (выражения г. Скабичевского ) остались до конца жизни; осталась и
привычка к самым решительным толкованиям. Позднейший излюбленный предмет
Писарева — естествознание — всякий раз грозил ему промахами и неосновательными
увлечениями, когда популяризатор брал на себя смелость сказать свое слово в каком-
нибудь научном споре, достаточно вспомнить статью «Подвиги европейских
авторитетов», уничтожавшую презрительной иронией Пастера во имя будто бы научной
истины о произвольном зарождении.

Весной 1861 г. Дмитрий Писарев кончил курс в университете, получил серебряную


медаль за рассуждение «Аполлоний Тианский». Еще раньше в «Русском Слове» (под
редакцией Благосветлова ) был напечатан Писаревым перевод поэмы Гейне: «Атта
Троль», а вскоре началось усиленное сотрудничество Писарева в этом журнале, хотя еще в
апреле 1861 г. он искал сотрудничества в «Страннике», органе более чем консервативном.
Когда Писарева впоследствии укоряли за этот шаг, он оправдывался тем, что до близкого
знакомства с Благосветловым «не имел понятия о серьезных обязанностях честного
литератора».
Сотрудничество в «Русском Слове» было для Дмитрия Писарева разрывом с
ближайшими университетскими товарищами, считавшими публицистику изменой науке.
«Беззаботно и весело пошел Писарев по скользкому пути журналиста» и обнаружил
изумительную деятельность, поставляя в год до 50 печатных листов.

Весной 1862 г. Дмитрий Писарев подвергся преследованию за статью, напечатанную


в подпольном журнале, был посажен в крепость и оставался в заключении более 4 лет. Но
писательство его не прекращалось, а наоборот, развивалось еще энергичнее, так как оно
являлось единственным делом и развлечением заключенного. Писарев не жаловался на
свое положение и находил в нем даже ту хорошую сторону, что оно располагает к
сосредоточенности и серьезной деятельности.

В первые два года работы в «Русском Слове» Писарева является, по нравственному


миросозерцанию, эпикурейцем, не лишенным точек соприкосновения с эстетикой. Он
«уважает» Майкова, как «умного и развитого человека, как проповедника гармонического
наслаждения жизнью». Эта проповедь именуется «трезвым миросозерцанием» (ст.
«Писемский, Тургенев и Гончаров»). Пушкин, столь ненавистный Писареву впоследствии,
теперь для него автор романа, стоящего «на ряду с драгоценнейшими историческими
памятниками» и, вместе с Ульрихом фон-Гуттеном, Вольтером, Гете, Шиллером, образец
публициста. Характернейшая статья этого периода — «Базаров». Писарев так увлекся
романом Тургенева, что сознается в «каком-то непонятном наслаждении, которого не
объяснить ни занимательностью рассказываемых событий, ни поразительной верностью
основной идеи»; оно вызвано, следовательно, только эстетическими чувствами —
«кошмаром» позднейшей критики Писарева. Он превосходно понимает сильные и слабые
стороны базаровского типа, подробно указывая, где Базаров прав и где он «завирается».
Писарев понимает и источник «завирательства»: крайний протест против «фразы
гегелистов» и «витания в заоблачных высях».

Крайность понятна, но «смешна», и «реалистам» надлежит вдумчивее относиться к


самим себе и не провираться в пылу диалектических сражений. «Отрицать совершенно
произвольно, — говорит Писарев, — ту или другую, естественную и действительно
существующую в человеке потребность или способность — значит удаляться от чистого
эмпиризма... Выкраивать людей на одну мерку с собой значит впадать в узкий
умственный деспотизм».

Этими словами Писарева впоследствии пользовались его противники, когда он


принялся «разрушать эстетику». Теперь Писарев еще не безусловный поклонник Базарова,
каким он скоро станет, он признает его «человеком крайне необразованным», стоит за
«безвредные (т. е. эстетические) наслаждения» и не согласен с Базаровым, будто человек
осужден жить исключительно «в мастерской», «работнику надо отдохнуть», «человеку
необходимо освежиться приятными впечатлениями». В заключение Дмитрий Писарев
восхищается автором романа как художником, «человеком бессознательно и невольно
искренним» — следовательно, признает бессознательное творчество, также один из
«кошмаров» его в будущем.
Помимо явно эстетических тенденций, Дмитрий Писарев в этот период проявляет и
культурное миросозерцание, совершенно отличное от позднейшего. Обсуждая взаимные
отношения личности и среды, Писарев решающей силой считает среду, общество:
отдельные личности «не заслуживают порицания», как продукты окружающих условий.
Отсюда — великий интерес художественных типов, в которых воплощены люди мелкие,
бессильные и пошлые: они — иллюстрация общественной атмосферы. Собственно
«писаревских идей» за это время высказывается им еще немного. Писарев восстает против
умозрительной философии, стоит за удовлетворение нужд толпы «простых смертных», т.
е. за демократизацию и полезность знания. Все это — доказательство истины, удачно
сформулированной самим критиком: «у нас всегда случается, что юноша, окончивший
курс учения, становится тотчас непримиримым врагом той системы преподавания,
которую он испытал на себе самом».

Писарев подвергает жестокой критике классическую систему и доходит до


проповеди естествознания как основы гимназической программы (впоследствии Дмитрий
Писарев круто изменит свое мнение и потребует удаления естественных наук из
гимназического курса).

Перемена атмосферы ясно чувствуется со статьи: «Цветы невинного юмора». Здесь


резко поставлен вопрос о всеобъемлющей культурной роли естествознания; идея Бокля
царит безраздельно и неограниченно; естествознание — «самая животрепещущая
потребность нашего общества», популяризация естественных наук — высшее назначение
«мыслящих людей». В следующей статье: «Мотивы русской драмы» та же идея выражена
очень образно: молодежь должна проникнуться «глубочайшим уважением и пламенной
любовью к распластанной лягушке... Тут-то именно, в самой лягушке, и заключается
спасение и обновление русского народа».

Новое миросозерцание раскрывается во всей полноте в статье «Реалисты». Это


миросозерцание — не что иное, как всестороннее развитие идей и психологии Базарова.
Автор неоднократно ссылается на тургеневского героя, отождествляет его с понятием
«реалист», противопоставляет «эстетикам» и даже Белинскому. Определение «строгого и
последовательного реализма» как «экономии умственных сил» подтверждается раньше
опровергнутым изречением Базарова на счет природы — мастерской. Отсюда идея
полезности, идея того что нужно. А нужны прежде всего пища и одежды; все остальное,
следовательно, «потребность вздорная». Все вздорные потребности можно объединить
одним понятием: эстетика. «Куда ни кинь — везде на эстетику натыкаешься»; «эстетика,
безотчетность, рутина, привычка — это все совершенно равносильные понятия». Отсюда
необозримый ряд темных сил, какие надлежит уничтожить реалисту: пигмеи,
занимающиеся скульптурой, живописью, музыкой, ученые фразеры вроде «сирен» —
Маклея и Грановского, пародии на поэтов вроде Пушкина. «Стыдно и предосудительно
уходить мыслью в мертвое прошедшее», поэтому пускай «проходят мимо» Вальтер Скотт
с историческим романом, Гриммы, русские ученые с их исследованиями народного
творчества и миросозерцания, даже вообще «древний период русской литературы».

Д. Писарев оговаривается, что «реалисты» понимают пользу не в том узком смысле,


как думают их «антагонисты». Писарев допускает и поэтов, только с тем условием, чтобы
они «ясно и ярко раскрыли пред нами те стороны человеческой жизни, которые нам
необходимо знать для того, чтобы основательно размышлять и действовать». Но эта
оговорка нисколько не спасает искусства и поэзии.

Писарев беспрестанно ставит дилемму: или «накормить голодных людей», или


«наслаждаться чудесами искусства» — или популяризаторы естествознания, или
«эксплуататоры человеческой наивности». Общество, которое имеет в своей среде
голодных и бедных и вместе с тем развивает искусства, Писарев, по примеру
Чернышевского, сравнивает с голодным дикарем, украшающим себя драгоценностями.
Для настоящего времени, по крайней мере, творчество — «вздорная потребность».

При разборе произведений единственного из искусств, допускаемого Писаревым —


поэзии, он требует, чтобы критик относился к ним исключительно как к фактическому
материалу, читал их, как мы «пробегаем отдел иностранных известий в газете», и не
обращал никакого внимания на особенности таланта, языка автора, его манеры
повествования: это дело «эстетика», а не «мыслящего человека» («Кукольная трагедия с
букетом гражданской скорби», «Разрушение эстетики»). Очевидно, это требование
низводит поэзию до степени репортерства и отнимает у нее всякое самостоятельное право
на существование: «достоинство телеграфа заключается в том, чтобы он передавал
известия быстро и верно, а никак не в том, чтобы телеграфная проволока изображала
собой разные извилины и арабески».

Совершенно последовательно Дмитрий Писарев доходил до отождествления


архитекторов с кухарками, выливающими клюквенный кисель в замысловатые формы,
живописцев со старухами, которые белятся и румянятся. История искусства также
объясняется просто: все дело в капиталистах-меценатах и в дешевом труде продажных
или трусливых архитекторов и декораторов («Разрушение эстетики»). Столь решительные
идеи должны были выражаться и в соответствующей форме. Стиль Дмитрия Писарева
всегда отличался замечательным блеском изложения, но в героический период
разрушения эстетики он приобрел, сверх того, драматизм, как будто критик, уничтожая
драму и комедию, решил сам занять место беллетриста. По его мнению, «деятели науки и
жизни» не пишут стихов и драм, потому что размер их ума и сила их любви к идее не
позволяют им заниматься всей этой «эстетикой».

Недаром однако, сам автор когда-то усиливался сочинить роман — теперь он


беспрестанно устраивает сцены со своими противниками, с публикой, с героями
разбираемых произведений («Друг мой разлюбезный Аркашенька», «О, Анна Сергеевна!»,
«О, филейные части человечества»). На каждой странице чувствуется упоение автора
своей задачей и несокрушимая вера в неотразимую силу своей проповеди. Дмитрий
Писарев хочет «образумить» публику насчет Пушкина, «перерешить» вопросы, решенные
Белинским, «с точки зрения последовательного реализма».

Статьи о Пушкине — крайнее выражение писаревской критики. Они любопытны


еще потому, что Писарев обнаружил здесь замечательную оригинальность, порвал со
всеми авторитетами, даже с самым уважаемым из них — с Чернышевским. Автор
«Эстетических отношений искусства к действительности» снабдил Писарева всеми
идеями, направленными против эстетики: сам Писарев объявил, что Чернышевский еще
до него уничтожил эстетику. Чернышевский, в глазах Писарева — и блестящий
мыслитель, и автор классического романа, создатель идеального типа — Рахметова. Но
Чернышевский, при всем своем реализме, признает Пушкина и высоко ценил статьи
Белинского о нем. Писарев не говорит в печати об этом преступлении Чернышевского, но
в письме к матери называет себя «самым последовательным из русских писателей» и
полагается больше на авторитет Базарова, чем Чернышевского.

Дмитрий Писарев остается верен Базарову даже в характере войны: Базаров


приписывал Пушкину мысли и чувства, им не выраженные — то же делает и Писарев. Все
обвинения построены на отождествлении личности автора с его героем. Пушкин виноват
во всем, за что можно упрекнуть Евгения Онегина: он отвечает за пошлость и умственную
косность высшего русского сословия первой четверти XIX века; он виноват, что его
скучающий герой — не боец и не работник. Писарев не делает решительно никакого
снисхождения Пушкину даже в таких случаях, когда для других он усердно отыскивает
оправдания и объяснения. Культ чистой поэзии, свойственный Гейне, Писарев
оправдывает неблагоприятными внешними обстоятельствами: даже отнюдь не «реальное»
отношение Гейне к женщине он не подвергает критике, а на Пушкина обрушивается за
гораздо меньшую вину.

Вообще на Пушкина критик изощрял свои силы, сражаясь за честь реализма и своей
последовательности. Но именно это сражение и доказало несостоятельность нового
направления Писарева. Поэта оказалось возможным развенчать только путем явного
недоразумения — путем смешения лично-нравственного вопроса с авторски-
художественным. Самая горячая филиппика против Пушкина написана по поводу дуэли
Онегина с Ленским. Слова поэта: «И вот общественное мненье! Пружина чести — наш
кумир! И вот на чем вертится мир!» — Писарев понял так, как будто Пушкин в эту
минуту идеализирует своего героя и признает законность предрассудка, ведущего к дуэли:
«Пушкин оправдывает и поддерживает своим авторитетом робость, беспечность и
неповоротливость индивидуальной мысли...».

Другая черта Писарева в этом периоде его деятельности — крайний культ личности,
идущий совершенно в разрез с прежними идеями Писарева о всемогуществе среды. Культ
этот не представлял ничего оригинального и поэтому Дмитрий Писарев не мог извлечь из
него таких поражающих выводов, какие сделаны из идеи последовательного реализма. В
некоторых отношениях, однако, индивидуалистическое воззрение должно было оказать
существенную пользу критику. Это отразилось преимущественно на педагогических его
рассуждениях. «Святыня человеческой личности» побуждает Писарева требовать от
воспитателей уважения к личности ребенка, к его естественным стремлениям, к его
сознанию. Воспитание личной самостоятельности, личного достоинства и энергии —
основной принцип Писарева.

Практические приложения этого принципа основаны на крайнем увлечении идеями


Конта. Писарев предлагает образцовую программу для гимназии и университета,
руководствуясь контовской классификацией наук; математика должна лечь в основу
гимназического преподавания. Одновременно проектируется изучение ремесел, по
многим утилитарным причинам: знание ремесла сократит случаи ренегатства; умственные
работники, лишившись работы, могут снискивать себе пропитание физическим трудом и
не вступать в предосудительные сделки; наконец, физический труд более всего ведет «к
искреннему сближению с народом», признающим, будто бы, только физических
работников.

Дмитрий Писарев повторяет здесь сент-симонистскую идею о «реабилитации


физического труда», о «связи между лабораторией ученого специалиста и мастерской
простого ремесленника»; но сенсимонистам не приходило в голову физическому труду
жертвовать умственным образованием.

В университетах Дмитрий Писарев предлагает уничтожить деление на факультеты.


Раньше отвергнув историю, как науку, он теперь, по указаниям Конта, связывает ее с
математическими и естественными науками, начиная общеобязательную программу с
дифференциального и интегрального исчисления и кончая историей, преподаваемой
только на последнем курсе. Фантастичность и неосуществимость этих проектов ясна с
первого взгляда. Писарев совершенно прав, говоря, что его педагогические статьи
«держатся на чисто отрицательной точке зрения и посвящены систематическому
разоблачению педагогического шарлатанства и доморощенной бездарности»;
организаторской, созидательной мысли он и здесь не обнаружил.

Для Дмитрия Писарева не существовало разницы между логическими посылками и


явлениями действительности; математика и диалектика служили для него непогрешимым
отражением общественной и личной жизни и единственным источником для
практических умозаключений. Простота, схематичность мысли непреодолимо
очаровывали Писарева; ради этих увлекательных качеств он мог отбросить все сомнения,
всякий скептицизм. Сложные явления в жизни и в психологии одинаково ускользали от
его проницательности. Отсюда его противоречивая оценка Белинского.

В статье: «Схоластика XIX века» за идеями Белинского признается только


историческое значение. В начале героического или базаровского периода Белинский
сопоставляется с Базаровым и терпит поражение за свое сочувствие Рафаэлям, не стоящим
медного гроша, но в статье «Сердитое бессилие» принципы Белинского называются
«превосходными» и для современной публики. Немного спустя критика Белинского опять
противопоставляется реалистической: та на коленях пред святым искусством, а эта на
коленях перед святой наукой («Прогулка по садам российской словесности»). В статье
«Пушкин и Белинский» признается «кровное родство реальной критики с Белинским»; «в
продолжение 20 лет лучшие люди русской литературы развивают его мысли и впереди
еще не видно конца этой работы». Очевидно, критику бросалась в глаза то та, то другая
сторона таланта и деятельности Белинского — эстетическая или публицистическая;
охватить личность писателя во всей ее полноте ему не удалось.

По выходе из крепости, в конце 1866 г., Дмитрий Иванович Писарев обнаружил


явное истощение сил. Статьи за 1867 и 1868 годы бледны и безличны: Писарев большей
частью ограничивается более или менее красноречивым изложением содержания
разбираемых произведений («Борьба за жизнь» — о романе Достоевского «Преступление
и наказание»; статья о романах Андре Лео); он восхищается историческими романами
Эркмана-Шатриана, признавая их удачной попыткой популяризировать историю и
приносить пользу народному самосознанию.

Последние статьи Писарева печатались в «Отечественных Записках». С начала 1867


г. отношения его с Благосветловым прекратились; сотрудником «Дела», заменившего
«Русское Слово», Писарев не был, хотя здесь напечатана раньше отданная им
историческая статья.

Смерть застигла Дмитрия Писарева в полном расцвете лет, но едва ли в расцвете сил
(он утонул в море, в Дуббельне, 4 июля 1868 г.). Писарев мгновенно и ярко загорелся и
также быстро погас. Это был взрыв юношеской протестующей энергии, героический
размах органической разрушительной силы, испытавшей несказанное наслаждение в
самом процессе разрушения. Несомненно, и такая энергия могла принести пользу
обществу, большинство которого только что просыпалось к самостоятельной духовной
жизни. В это время был ценен всякий убежденный призыв к личности во имя
человеческого достоинства. Писарев именно эти призывы считал своим писательским
назначением. Для него — до конца аристократа, отрешенного от черной массы — не
существовал самый жгучий вопрос современности: народный. И все-таки он был, хотя и
на ограниченной сцене, тем человеком, о каком мечтал Николай Гоголь — человеком,
умевшим искренно сказать слово «вперед!».

Дмитрий Писарев был одним из самых отважных представителей стихийного


движения шестидесятых годов. Он останется любопытным предметом для изучения, как
цельный психологический образ известной полосы в истории русского общественного
развития. Его личные воззрения — так называемые писаревские идеи — уже давно
являются только симптомом известного культурного направления, переходным и только с
той же исторической точки зрения поучительным. Неприкосновенный капитал,
завещанный Писаревым — идеи о прогрессе, о воспитании, о личности — не принадлежал
ему даже в его время, а личные его увлечения отошли в область архивного материала.
Изд. соч. Писарева, Ф. Павленкова (в 12 томах), вышло при жизни автора, за исключением
последних двух томов; второе изд. в 6 томах, с портретом Писарева и статьей Евг.
Соловьева — в 1894 г. Биография Писарева, с отрывками из неизданной его переписки,
написана Евг. Соловьевым для «Биографич. библ.» Ф. Павленкова. — Ср. также А.М.
Скабичевского, в его «Сочинениях».

cd