Вы находитесь на странице: 1из 16

III НЕРОН

III

НЕРОН

Мартовским вечером в Байи вовсю шло веселье. Одна аристократка приехала


на носилках из Анция, что к северу по побережью, чтобы присоединиться к
обществу избранных. Событие, ради которого они собрались, — праздник
Минервы, богини искусства и мудрости. Аристократка полюбовалась
прекрасными кораблями, стоящими на якорях, и воздала дань обильным
яствам. Пришла пора возвращаться домой. Ночь была ясная, море спокойно, и
она решила отправиться обратно не на носилках, а на корабле. Хотя казалось,
что все благоприятствовало такому решению, оно чуть было не оказалось для
нее смертоносным, ибо на борту украшенного гирляндами корабля была
устроена ловушка. Специальный механизм со свинцовыми гирями должен был
обрушить крышу каюты и погубить знатную даму, с удобством разместившуюся
в ней. Ловушка эта предназначалась для Агриппины, матери императора
Нерона. А устроил западню он сам. Агриппина ничего не подозревала. Ведь
Нерон провел весь вечер в ее обществе, напустив на себя вид примирения и
сыновней любви. Когда он прощался с нею на берегу, то вел себя будто
маленький, нежно привязанный к матери сын. Он был очень внимателен к ней
и крепко, нежно обнял на прощанье. Затем Агриппина взошла на корабль,
прошла в каюту, и корабль отчалил. Как только он отошел достаточно далеко от
берега, один из гребцов привел механизм в действие. К ужасу Агриппины,
деревянный потолок над нею с треском расщепился и обрушился вниз. Однако
он застрял в нескольких сантиметрах от ее головы: стены каюты были
достаточно высоки и крепки, чтобы удержать рухнувшую крышу и защитить
Агриппину от мощного удара. В смятении она высвободилась из-под завала и
огляделась. Один из ее спутников погиб. Пока Агриппина собиралась с силами,
команда сделала вторую попытку погубить ее — опрокинув судно. И тут другая
ее спутница, вольноотпущенница, пришла ей на помощь. Поняв, что
происходит, женщина крикнула, что это она мать императора. Убийцы не
могли разглядеть в темноте, кто перед ними. Он и тут же толпой ринулись на
нее и насмерть забили веслами. Агриппина же как можно тише добралась до
борта, нырнула в море и уплыла прочь.

Плывя к берегу, она осознала, что вечер, проведенный ею с сыном, был просто
спектаклем. Произошедшее на корабле — не несчастный случай: море было
тихим и скал поблизости не имелось, значит, ничто извне не могло стать
причиной несчастья. И она прекрасно понимала, кто пытался ее убить. Теперь
ей требовалось выиграть время, чтобы придумать, как поступить дальше.
Вернувшись в Анций, она решила, что лучше будет написать Нерону, будто она
стала жертвой крушения корабля, но спаслась. Несомненно, любящий сын
будет вне себя от горя, узнав о случившемся с матерью, но, говорилось в письме,
ей лучше сейчас отдохнуть и побыть одной.

Как только Нерон узнал, что мать жива, он вызвал к себе Аникета —
командующего флотом и создателя того самого механизма обрушения. Нужно
закончить то, что начато, сказал он ему. Аникет с отрядом солдат ворвался в
дом Агриппины. Они окружили ее постель. Последние ее слова, согласно
Тациту, служили оправданием ее сыну. Она сказала, что уверена: убийцы
посланы не Нероном. Агриппина указала себе на живот и сказала солдатам:
бейте сюда. Несмотря на то что страх и взаимные подозрения превратили мать
и сына во врагов, она даже в последнюю минуту жизни пеклась о том, чтобы
ничто не могло ослабить власть Нерона. Эта цель была превыше всего. Ее тело
кремировали той же ночью. Сделано это было спешно, и церемония подошла
бы скорее для похорон бедняка, нежели для прощания с правнучкой первого
императора Октавиана Августа.

Приказ Нерона убить свою мать был, как может показаться, решением
жестокого и хладнокровного ума. Но в действительности Нерон был раздираем
страхом и сомнениями. В римском обществе уважение к матери, и уж тем более
к матери императора, было важнейшей, священнейшей добродетелью. Нерон
был пятым императором Рима, членом семьи Юлиев-Клавдиев, праправнуком
Августа. Многие в Риме (и в императорском дворце, и в Сенате, и простые
люди) считали, что Нерон вернет империи славу, какой достиг его предок
полувеком ранее. В год смерти матери Нерон был на вершине популярности,
но, если бы стало известно, что он совершил столь страшное преступление, он
тут же лишился бы поддержки. Но была и иная, более серьезная причина,
почему он чувствовал себя крайне уязвимым.

Нерон стал императором не по праву, а в результате хитрых интриг. На трон


возвела его Агриппина. Власть императора передавалась в Риме по наследству:
императоры происходили из династии, созданной Августом. Однако первый
император не оставил четких указаний, какова должна быть преемственность.
Поэтому сгезя становления самым могущественным человеком Древнего мира
лежала через козни и убийства. Когда ее сын преодолел этот путь, Агриппина
решила напомнить, кто помог ему в этом, — за что и поплатилась жизнью.
Молодой император ощутил непрочность своей власти. Эта неуверенность, этот
страх очень показательны как в отношении той системы правления, которую он
унаследовал, так и в отношении его натуры. Самым главным для него было
право оставаться императором. Именно неуверенность Нерона в своем
положении приведет впоследствии к падению его режима и к кризису, в
который Нерон ввергнет Римскую империю. Агриппина, заставившая его
почувствовать шаткость своего положения, умерла, но именно она, возможно,
могла бы выступать стабилизирующим фактором, усмиряя неистовость сына.

Последние годы правления Нерона привели к одной из самых бесславных


революций в истории Рима. Его падение полностью дискредитировало систему
правления, созданную Августом, и, к ужасу многих римлян, привело к ее
постепенному отмиранию. Политический механизм единоличного правления,
разработанный Августом, оказался в глубоком кризисе. Но это еще не все.
Падение Нерона продемонстрировало самый главный изъян этой системы,
который ранее не проявлял себя. Что, если единоличный правитель обладает
неуравновешенной психикой, что, если он не подходит для управления
империей? Что, если человек, в руках которого сосредоточена огромная власть,
вместо исполнения своих обязанностей уйдет в мир фантазий и вымысла? Что,
если самый могущественный человек на земле сойдет с ума?

НАСЛЕДНИК АВГУСТА, СЫН АГРИППИНЫ


За сорок лет правления Августа гражданская война успела уйти в прошлое и
двадцать миллионов жителей Рима на всей территории империи стали жить с
незнакомым им прежде ощущением уверенности в завтрашнем дне. Как и
Август, они хотели, чтобы эта уверенность не исчезла и Рим процветал многие
годы после смерти императора. Его влияние и могущество были столь велики,
столь неотделим был этот правитель от Рима, что народ считал: будущее
Римской империи целиком и полностью зависит от него и его семьи. И Август
всем своим правлением укреплял это доверие. Почитанием был окружен не
только император, но и его родственники: это демонстрирует придворная
поэзия того времени, это запечатлено на Алтаре Мира — одном из главных
памятников правлению Августа. Во всех уголках империи римляне
произносили клятву верности: «Клянусь до конца дней своих быть преданным
Цезарю Августу, его детям и потомкам — в речах, поступках и помышлениях».
Однако имелась одна сложность: как узаконить передачу власти Августа,
сохранив при этом новый режим правления? Формально правление это было
основано на том принципе, что народ Рима и Сенат, декларируемо
независимые, доверяют императору право властвовать. Следовательно, о
наследовании власти не могло идти речи, равно как о каком-либо законе о
преемственности власти. Но монархия без внятного принципа передачи власти
— лишь первая сложность. Корень проблемы был в следующем: единоличное
правление было в сущности своей куда более хрупким и ненадежным, чем
казалось римскому обществу. Император в течение своего пребывания у власти
мог вводить в стране любые изменения. И с вопросом преемственности дело
обстояло не лучше. Все это создавало неопределенность, под мрачной тенью
которой пребывали все наследники Августа.

У Августа не было сыновей. Поэтому он воспользовался проверенной временем


практикой усыновления. В Древнем Риме не существовало принципа
первородства как основы наследования, поэтому у Августа был широкий выбор.
За время своего правления он усыновил своего племянника Марцелия и
сыновей своей дочери Юлии Гая и Луция, продемонстрировав таким образом,
что преемственность власти будет наследственной. Однако ему не повезло. И
любимый племянник, и оба внука преждевременно умерли (см.
генеалогическое древо). Кого же теперь усыновить Августу: члена своей семьи
или лучшего из сенаторов? Есть данные, что он рассматривал такую
возможность, но к 4 г. н. э. отказался от нее. В тот год он усыновил своего
пасынка Тиберия и в завещании назвал его наследником. Однако не может не
возникнуть впечатления, что решение это было принято от безысходности.

Тиберий стал императором в 14 г. н. э., но проблема легитимизации передачи


власти никуда не ушла. Она только усугубилась. Что окажется важнее, когда
встанет вопрос о преемнике Тиберия: чтобы наследник был потомком Августа
или чтобы он происходил от правящего императора? В отсутствие ответа на
этот вопрос число претендентов на верховную власть в государстве было
немалым. Неопределенность порождала соперничество, интриги, убийства.

Одним из возможных преемников Тиберия был Германик. Он был внучатым


племянником Августа, мужем внучки Августа Агриппины, а также приемным
сыном Тиберия. Однако его право на престолонаследие оспаривал родной сын
Тиберия, Друз. В 19 г. н. э. Германик, полководец и герой войн в Германии,
погиб, но не на поле боя, а от яда. Многие подозревали в убийстве Тиберия. Эта
смерть открывала дорогу Друзу, но он также был отравлен в 23 г. н. э. Убийцей
его был другой претендент на трон — Сеян, начальник преторианской гвардии,
происходивший из незнатного рода. Он претендовал на власть потому, что
имел связь с дочерью Тиберия, Ливиллой, на которой надеялся жениться. Но
император не дал согласия на брак дочери с простым воякой, и потому Сеян
тоже выбыл из борьбы.

Тиберий скончался в 37 г. н. э., он правил Римом двадцать лет, но так и не


определился в выборе преемника. В итоге решение о том, кто будет править
Римом, было принято не императором, а офицерами преторианской гвардии.
Они были заинтересованы в продолжении передачи власти по династической
линии. Человек, которого они выбрали третьим императором Рима, подходил
на эту роль по меньшей мере по одному параметру он был правнуком Августа и
сыном Германика. Имя его было Калигула.

Именно в правление Калигулы стал ясен масштаб проблемы преемственности


власти. Для древних аристократических родов в Риме было характерно вступать
в брак между собой. Таким образом родовитые семьи могли сохранить мощь,
политическое влияние и богатство. Однако после создания империи этот
обычай мог повлечь весьма опасные последствия. Чем дальше тянулась
династия Юлиев-Клавдиев, тем большее число людей могли относить себя к
потомкам Августа. Поэтому, когда вследствие болезни новый император стал
неуравновешенным и деспотичным, стало появляться все больше и больше
аристократов, по праву родства претендующих на власть и готовых в любой
момент вступить в схватку.

В 41 г. н. э. Калигула был убит (жертвами убийц стали также его жена и дочь). И
снова в дело вступили преторианцы, снова они решили придерживаться
принципа наследственной монархии, каковы бы ни были ее недостатки. При
поддержке армии они назначили императором дядю Калигулы и ближайшего
его родственника по мужской линии — Клавдия. Четвертый император Рима
правил тринадцать лет. Это были годы стабильности, наступившей после
краткого и беспокойного периода правления Калигулы. Но конкуренция за
власть в кругах аристократии рода Юлиев-Клавдиев не прекратилась. Частично
виной тому было то, что до вступления на престол новый император жил «в
тепличных условиях». Клавдий вырос вдали от кипучей общественной жизни,
он жил во дворце, в окружении угодливых слуг и рабов. Поэтому страх перед
соперниками был у него огромен. Ходили слухи, что на его совести смерти
тридцати пяти сенаторов и более двухсот всадников, произошедшие за период
его правления. Но на самом деле страх этот происходил из другого источника:
чтобы чувствовать себя полноправным императором, важно было вести свой
род напрямую от Августа. Были аристократы, которые, в отличие от Клавдия,
могли похвастаться таким родством. Эту ситуацию нужно было как-то
изменить.

Когда третья жена Клавдия была изобличена в связи с любовником и казнена


за измену, Клавдий стал вдовцом и начал искать новую супругу. Наиболее
подходящей кандидатурой оказалась Юлия Агриппина. Она была племянницей
Клавдия, молодой и красивой и, что особенно важно, правнучкой Августа.
Такой союз стал бы осуществлением мечты Августа о том, чтобы Римом
правили его потомки. Он был необыкновенно важен также и потому, что
Агриппина имела сына от первого брака, который вошел бы вместе с нею в
семью. Это был одиннадцатилетний мальчик по имени Луций Домиций
Агенобарб, будущий император Нерон.

В 50 г. н. э. Клавдий усыновил мальчика. Луций Домиций Агенобарб стал


отныне Тиберием Клавдием Нероном Цезарем. Он происходил как из семьи
правящего императора, так и из семьи Августа. Это давало ему огромное
преимущество по сравнению с собственным сыном Клавдия, Британиком, не
говоря уже о других конкурентах. Такого преимущества вполне могло хватить,
чтобы Нерон стал пятым императором Рима. Однако Агриппина понимала, что
в отсутствие четких критериев отбора преемника игру нельзя считать
сделанной. Чтобы воплотить в реальность мечту о сыне-императоре,
требовались цинизм и безжалостность. А этими качествами она, похоже,
обладала сполна.

Первой ее жертвой стал аристократ и сенатор Луций Юний Силан. Он был


молодым, весьма популярным и успешным политиком. Но Агриппина не могла
рассматривать его иначе как соперника Нерона. Тем более что Силан также был
прямым потомком Августа. И, что еще хуже, он обручился с дочерью Клавдия —
Октавией. Агриппина действовала без промедления. Она распространила слух,
что Луций совершил кровосмешение со своей сестрой Юнией Кальвиной,
известной распутным поведением. Хотя слух этот не имел под собой никаких
оснований, он запятнал доброе имя Силана, и тот был с позором изгнан из
Сената, что означало конец его карьеры. Клавдий отменил помолвку дочери, и
Силан покончил с собой — в день свадьбы Клавдия с Агриппиной.

Следующим, с кем разобралась Агриппина, был еще один серьезный соперник


Нерона, сын Клавдия от предыдущего брака — Британик. Дабы лишить его
возможности притязать на власть, нужно было сделать так, чтобы Нерон
затмил его на политической сцене. Нерон был на три года старше сводного
брата, и эта разница в возрасте позволила Агриппине добиться желаемого. Во-
первых, Нерон занял место Силана, женившись на дочери Клавдия Октавии
(это произошло между 50 и 53 гг. н. э.). Во-вторых, в марте 51 г. в возрасте
тринадцати лет — на год раньше положенного — Нерон надел тогу зрелости и в
том же году дебютировал как оратор: он произнес речь в Сенате, выражавшую
благодарность Клавдию за оказанную ему честь. Затем он произнес
«политическую» речь: выступил от лица просителей из римских провинций на
латинском и греческом языках. Эти выступления показали, что мальчик не по
годам развит и умен. Наконец, в 53 г. на играх, проводимых в его честь, он
появился одетым в тогу победителя, тогда как Британик был одет в тогу
мальчика. Так превосходство Нерона было продемонстрировано всем.

Чтобы сделать сына императором, Агриппине осталось преодолеть последнюю


ступень: убить действующего императора. В 54 г. Клавдию было 64 года. У него
была затруднена речь и он страдал от постоянной дрожи в теле — вероятно, из-
за перенесенного в детстве церебрального паралича. Это был уже плохо
соображающий старик. Но Агриппине некогда было ждать, пока смерть
настигнет его естественным образом. Британику скоро должно было
исполниться четырнадцать лет, а значит, он мог получить от отца тогу зрелости.
Родной сын императора имел еще шансы превзойти Нерона, поэтому
Агриппина взяла все в свои руки. Как-то раз за ужином Клавдию подали грибы,
сбрызнутые ядом. Агриппина позаботилась о том, чтобы он съел их, но
результатом стал лишь приступ кашля. И в этот момент в дело вступил
придворный врач. Он вставил в горло императору перо — якобы
спровоцировать рвоту. Перо это было отравлено. Агриппина добилась своей
цели.

Утром 13 октября 54 г. дворец охватили напряжение и незаметная внешне


суета. Только Агриппина и ее доверенные лица знали, что Клавдий умер. Пока
ее сына готовили и облачали для процедуры приема власти, Агриппина
хитростью удерживала Британика и Октавию, хотевших узнать о состоянии
отца. Она притворялась, что вне себя от беспокойства за него и ищет их
утешения. Гладя Британика по щеке, она говорила, как он похож на отца.
Преторианцы стояли в бухте, и им она посылала ложные сообщения о все
ухудшающемся состоянии императора. Нужно было выиграть как можно
больше времени, «дождаться благоприятного часа, указанного предвещаниями
халдеев»,[51] чтобы объявить о передаче власти. Агриппина всю жизнь ждала
этого дня. Ничто, даже дурное предзнаменование, не смогло бы его испортить.
В полдень двери императорского дворца распахнулись. Было объявлено о
кончине императора. Однако перед преторианской гвардией стоял не сын
Клавдия Британик, а Тиберий Клавдий Нерон Цезарь. Хотя некоторые
гвардейцы были удивлены, увидев юношу, заранее подготовленная церемония
вступления на трон не оставила времени для замешательства и сомнений.
Солдаты приветствовали Нерона и тут же поместили его на носилки, чтобы
отвезти в свой лагерь в Сервилиевых садах на юго-востоке Рима. Там Нерон
обратился к гвардейцам с речью, и, после того как он пообещал им обычное в
таких случаях денежное вознаграждение, семнадцатилетнего юношу
провозгласили императором. В тот же день Сенат принял соответствующее
постановление. Вероятно, никто так и не узнает, кого же намеревался сделать
преемником сам Клавдий, ибо завещание императора сразу после его смерти
было надежно спрятано.

Агриппина достигла предела своих мечтаний. Ее сын стал самым


могущественным человеком Древнего Рима. Но тогда она еще не представляла
себе, что оружие, которым она пользовалась, чтобы обеспечить ему вхождение
во власть, обернется против нее самой. Уже вскоре после начала правления
Нерона между матерью и сыном началась ожесточенная борьба. Формально
Агриппина получала все мыслимые почести. Ей выделили собственного
телохранителя, сделали жрицей культа Клавдия, который был обожествлен,
она получила возможность тайно участвовать в управлении страной:
присутствовать на заседаниях правительства во дворце, скрытно сидя за
специальной занавесью. Даже на монетах первых лет правления Нерона были
изображения не только императора, но и Агриппины. Однако за внешним
почтением к матери молодой Нерон скрывал растущее нежелание зависеть от
Агриппины, сделавшей его императором. Повиновение ей, бывшее ранее для
него обычным, теперь становилось тяжелым бременем.

А матери нелегко было угодить. Он была во многом недовольна сыном: не


одобряла его любовь к состязаниям, музыке, театру. Поистечении первого года
правления между ними разгорелся конфликт из-за его любовницы, бывшей
рабыни, по имени Акте. Движимая то ли ревностью, то ли собственническим
инстинктом, то ли страхом, что кто-то другой может завладеть вниманием
сына, Агриппина ругала его за связь с низкородной простушкой. Реакция
Нерона на это была обычной для молодого человека его лет: связь с Акте стала
только крепче, и он чуть было не сделал ее своей законной женой.
Неудовольствовавшись этим, Нерон начал полномасштабную войну. Еще со
времен его детства Агриппина много сил тратила на то, чтобы во дворце
служили преданные ей люди. И Нерон занялся именно ими. Он снял с
должности одного из главных союзников матери — Антония Палласа,
вольноотпущенника, отвечавшего за финансовые вопросы. Агриппина сполна
отомстила ему за это. Она знала, как завоевать власть во дворце. Более того, она
знала, как уязвить нового императора в самое больное место.

Однажды в приступе ярости Агриппина ходила по дворцу и кричала, воздевая


руки, что лучшим императором был бы не Нерон, а Британик. Богоподобный
сын Клавдия вырос, говорила она, и «он кровный сын Клавдия и достоин того,
чтобы унаследовать отцовскую власть».[52] Этими словами она растревожила
старую рану Нерона — его неуверенность в своем праве быть императором.
Однако ответные действия сына оказались, возможно, неожиданны для нее
самой. Как-то раз за ужином Британию, сидевшему вместе с детьми знати за
столом для младших, поднесли напиток. Яд был бы сразу обнаружен — ведь
перед подачей блюд их пробовали слуги, — поэтому напиток был безвреден,
однако он был намеренно сделан слишком горячим, и Британик отказался его
пить. Поэтому принесли холодной воды, чтобы разбавить напиток. В нее-то и
был добавлен яд. На глазах Агриппины и своей родной сестры
четырнадцатилетний мальчик забился в конвульсиях. Немало было людей,
которые считали, что убийство на совести Нерона.

Но Нерон с наигранно спокойным видом заявил, что у Британика приступ


эпилепсии, которой он страдает, — ничего необычного. Присутствовавшие на
обеде знали, что это объяснение ложно, но ничего не предприняли. Да и что
они могли сделать? Они скрывали свой страх, пытаясь вести обычный разговор.
Спорить с императором и утверждать, что это не припадок, было бы
равноценно заявлению, что произошло убийство. Но в то же время открыто
согласиться, что это приступ, было бы ничуть не лучше из-за очевидной
лживости подобного утверждения. И, пока все мешкали, мальчик умер.
«Октавия также, невзирая на свои юные годы, научилась таить про себя и
скорбь, и любовь, и все свои чувства. После недолгого молчания возобновилось
застольное оживление».[53]

Итак, преступления во имя удержания власти стал теперь совершать сын, а не


мать. Однако Агриппина, опытная интриганка, не оставляла подковерной
борьбы за главенство во дворце. Напротив, смерть Британика побудила ее
начать поддерживать Октавию. Возможно, та могла стать формальным
лидером, вокруг которого объединились бы аристократы, претендующие на
место императора. Ходили слухи, что Агриппина также поддерживает Рубеллия
Плавта, аристократа, имевшего основания рассчитывать на трон: его мать была
внучкой Тиберия, а Тиберий был приемным сыном Августа. В ответ на эти
интриги Нерон выгнал Агриппину из дворца и лишил ее телохранителя. Но
недолго оставалось и до того момента, когда он придумает более надежный
способ избавиться от матери.

Последним, что подвигло Нерона на такой поступок, стали действия его


любовницы Поппеи Сабины. Он никогда не любил свою жену Октавию и
страстно желал жениться на Поппее. Та, в свою очередь, была женой близкого
друга Нерона — Марка Сальвия Отона. Этой женщине предстояло стать
любовью всей жизни Нерона. Император знал, что мать никогда не позволит
ему развестись с дочерью Клавдия и жениться на любовнице. Поппея тоже это
понимала. Наедине с ним она «постоянно преследовала его упреками, а порой
и насмешками, называя обездоленным сиротой, покорным чужим велениям и
лишенным не только власти, но и свободы действий».[54] И весной 59 г. Нерон
позвал к себе Аникета и отправил матери приглашение приехать на праздник
Минервы в Байи.

Когда Агриппина умерла, Нерон наконец-то почувствовал себя свободным.


Никто больше не мешал ему управлять страной по своему желанию и вести себя
как ему угодно. Да, тут было чему порадоваться. Несмотря на то что интриги во
дворце продолжались, первые годы правления Нерона вовсе не были ужасны.
Согласно всем древним источникам, империя в тот период процветала. Поэты
воспевали эти годы, называя их новым Золотым веком. По популярности
Нерон мог бы поспорить даже с самим Августом. Простые люди любили его за
то, что он устраивал для них зрелища, Сенат — за оказываемое уважение. Во
внешнеполитических делах тоже было чем похвастаться: Рим укреплял
восточные границы, ведя успешную военную кампанию против Парфии. Это
был настоящий расцвет Римской империи.

Но как совсем еще юный и неопытный император мог добиться подобного?


Может быть, государственный механизм — под присмотром сенаторов и
всадников — безотказно работал сам собой? Может быть, и не было нужды в
энергичном и деятельном императоре и государству достаточно было иметь
номинального лидера? Ответ таков: процветанием империя обязана была двум
государственным мужам, которые, согласно Тациту, фактически правили
государством в первые годы пребывания Нерона на троне. Имена их — Луций
Анней Сенека и Секст Афраний Бурр. Они были ближайшими советниками
императора. Будучи подростком, он всегда искал прибежища у них. Они
защищали его от матери и были снисходительны к его забавам. Он же, со своей
стороны, всегда прислушивался к их наставлениям. Но в их лице он имел не
просто помощников, готовых поделиться советом. Всей своей популярностью и
славой нового Золотого века император был обязан именно этим мудрым
политикам. Но и тут изменения были не за горами. Пока Агриппина была
жива, все недовольство и претензии императора она принимала на себя. Теперь
же ничто не могло отвести огонь от Сенеки и Бурра. Теперь они портили
Нерону жизнь. Вскоре после того как Нерон выскользнул из сетей матери, они
осознали, что больше не имеют над ним власти. Римской империи предстояло
узнать, каково же истинное лицо ее императора.

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ НЕРОНА

62-й год новой эры. Восьмой год правления Нерона. Как писал историк Тацит,
«добрые правила… утрачивали для него силу».[55] Людьми, внушавшими ему
эти добрые правила, были Сенека и Бурр. До сих пор они контролировали
поступки императора. Бурр родился в Галлии, был всадником и сумел стать
командующим преторианской гвардии. Он был суров нравом, и одна рука его
была обезображена. Для Нерона он был моральным авторитетом. Когда-то
Агриппина помогла Бурру деньгами, поэтому он был предан ей и яро выступал
против ее убийства, отказываясь быть к нему причастным. Тем не менее, когда
убийство произошло, он покорился и сделал все, чтобы преторианцы остались
верны императору. А эта поддержка имела первостепенное значение для
Нерона.

Но еще более значимой для него фигурой был сенатор Сенека — его духовный
наставник и учитель. Сенека родился в итальянской семье, жившей в Кордове,
что в Испании. Он также являлся одним из величайших философов Рима.
Учтивый и обаятельный, он с умом и по-отечески воспитывал своего питомца.
Поэтому стал одним из самых влиятельных людей в Римской империи.
Значимость Сенеки для Нерона можно проследить по тому, сколько разных
ролей он исполнял в государстве. Он был автором инаугурационного
обращения Нерона к Сенату и народу. Речь эту приняли с восторгом. Для
сатурналий 54 г. Сенека, на потеху императору, сочинил сатиру, в которой
высмеивал правление Клавдия, представленного в ней шутом. Обыгрывая
слово «обожествление», он назвал ее «Отыквление». Весь двор просто умирал
со смеху. В качестве «амикуса» (друга) императора Сенека присутствовал на
заседаниях имперского совета, которые проходили во дворце с участием самых
влиятельных сенаторов. Итогом служило то, что сенаторы в высшей степени
одобрительно относились к мудрым решениям Нерона.

Но самая главная роль Сенеки заключалась, пожалуй, в том, чтобы смягчать


негативные последствия действий Нерона. Величайшим успехом Сенеки на
этом поприще стало то, что он сумел нужным образом настроить сенаторов в
отношении убийства Агриппины. Он ловко устроил так, чтобы те приняли
официальную версию событий: Агриппина устроила заговор с целью убить
Нерона, заговор был раскрыт, и Агриппина поплатилась за свой злой умысел, в
то время как император остался цел. Благодаря умению Сенеки влиять на
общественное мнение, Рим не осудил матереубийство, а возблагодарил богов.
Можно предположить, что Сенека был для императора незаменим. Но была
одна задача, с которой он так и не справился. Самый важный урок, который он
хотел преподать своему юному подопечному, — как стать хорошим
императором. Это было главное дело его жизни, оно же стало его главным
провалом.

Мы знаем, чему Сенека учил Нерона, потому что до наших дней дошел его труд
под названием «О милосердии». Урок начинался с простого утверждения.
Положение, занимаемое Нероном, говорил Сенека, есть положение верховного
властителя. Он «судия жизни и смерти народов», в его власти «удел каждого»,
его устами Фортуна провозглашает, «какие дары пожалует она каждому
человеческому существу». Но главное для императора — не просто понимать
эту свою власть, а пользоваться ею с умеренностью. Если Нерон сможет быть
милосердным, он станет хорошим императором, как Август. Если нет, он станет
лишь ничтожным тираном. Нерону необходимо следовать примеру Августа и
довести эту идею до логического завершения: император не должен показывать
свою абсолютную власть.

Поначалу Нерон был послушным учеником. Он восстановил сотрудничество


императора с сенаторами: в конце концов, именно они, а не разные
влиятельные персоны из дворца являли собой оплот справедливости,
политической мудрости и опыта в управлении государством. Нерон и Сенат
управляли Римом совместно, на равных. Сенека воспитал в молодом правителе
представление об обходительности («civilitas») — качестве, которое
предполагает открытость императора для общения, а «это помогает скрыть
автократичность власти». Поначалу Нерон хорошо справлялся с этой ролью. Он
вел себя так, будто он лишь один из сенаторов и обычный гражданин. И все же,
несмотря на много обещающее начало, к 62 г. он стал забывать урок. По натуре
своей он не был политиком. Ему очень скоро надоело притворяться, будто ему
есть дело до мнения сенаторов. Каким бы замечательным учителем ни был
Сенека, интересы Нерона лежали в других сферах.

Одним из любимых занятий императора было устраивать в городе гулянки под


видом простого парня. Вместе со своими беспутными приятелями он надевал
чужую одежду, например шапку вольноотпущенника или парик, и буйствовал
на улицах города: пил, распутствовал и лез в драки. «Людей, возвращавшихся с
ужина, он то и дело колотил, а при сопротивлении наносил им раны и
сбрасывал их в сточные канавы».[56] Другой страстью Нерона с младых лет
были лошади. Он обожал состязания на колесницах и болел за разные
команды. За «зеленых» против «красных», «белых» или «черных» — совсем
как современные футбольные фанаты. Рассказывали, что, желая удовлетворить
свою страсть к скачкам, он тайно ускользал из дворца и отправлялся на
ипподром. Однако самую большую любовь он питал к греческим искусствам:
музыке, поэзии и игре на лире.

Нерон был не просто ценителем этих искусств, он сам со рвением постигал их.
Став императором, он нанял себе в учителя самого знаменитого и талантливого
музыканта, игравшего на лире, по имени Терпн. Нерон даже делал упражнения
для укрепления голоса, как профессиональный певец: «…он лежал на спине, со
свинцовым листом на груди, очищал желудок промываниями и рвотой».[57]
Правильное питание также было крайне важно для голоса. Яблоки есть не
следовало, так как они считались вредными для голосовых связок, а вот
сушеный инжир был весьма полезен; кроме того, каждый месяц император
несколько дней питался одним только рубленым пореем в масле. Увлечение
Нерона греческими искусствами беспокоило Сенеку и Бурра. И дело было не в
увлечении как таковом, а в том, что Нерон слишком близко подошел к тому,
чтобы стать в этих искусствах профессионалом. В консервативных кругах
высшего общества это не поощрялось.

В те времена Рим был центром культурной жизни, мировой столицей, а Греция


уже двести лет была просто римской провинцией. И римская элита все это
время поддерживала миф о том, что народ Рима своим упорством, волей,
стойкостью и дисциплиной выковал великую империю. Римский характер и
добродетель выказывают себя в первую очередь на бранном поле и в
политическом диспуте. Да, греческие искусства необходимы для образования,
для отдыха, но поклонение им разрушит истинный дух Рима, превратит нацию
солдат в нацию трусов, гимнастов и педерастов. Ни спортивные упражнения, ни
театральные представления, ни пение под аккомпанемент сладкозвучной лиры
не уберегли Грецию от упадка. Напротив, все это, вероятно, стало его причиной.
Чтобы убедиться в правоте такого мнения, консерватору достаточно было
бросить взгляд на улицу: профессиональные актеры — это всегда рабы или
проститутки.

Но законодатели вкусов и передовая молодежь не соглашались с этим мнением.


Они считали музыку, театр, пение занятиями утонченными, изысканными,
вершиной цивилизации. В Древней Греции аристократы и простые граждане,
состязаясь в искусствах, завоевывали почет и положение в обществе. Такие
состязания были воспеты Гомером и Пиндаром, основателями эпического и
лирического жанров. Так чем же Рим хуже? И вот теперь этим смутьянам, к их
полному восторгу, нашелся покровитель. Да как же им повезло: покровитель э т
о т был не кто иной, как сам император. Более того, он готов был их возглавить.
В 59 г. Нерон устроил празднество Ювеналий в честь своего перехода в зрелый
возраст и первого обривания бороды. На него была допущена только
правительственная элита, поэтому, когда император решил выйти на сцену и
сыграть на лире, его советники сделали вид, что это вполне приемлемо. Бурр
скрывал огорчение за аплодисментами. Однако на следующий год Нерон
превзошел границы допустимого для императора Он решил
продемонстрировать черни свое пристрастие к изящным искусствам.
Сначала он организовал школу греческих искусств, затем потребовал, чтобы ее
посещали сыновья аристократии, а впоследствии учредил новый праздник, на
котором они должны были выступать публично. Приглашен туда был весь Рим.
Аристократы принимали участие в конкурсах — танцевальном, атлетическом и
музыкальном — наряду с греческими исполнителями. Для консерваторов это
был скандал национального масштаба. Представители древних и славных
родов — «Фурии, Горации, Фабии, Порции и Валерии» — подвергли себя
бесчестью! Но Нерон имел другую точку зрения. Он хотел начать новую эру.
Сделать Рим культурным, просветить его, отучить от варварства гладиаторских
боев, сделать историю Рима не только историей войн, завоевать другие идеалы
— идеалы Искусства. Он назвал игры Нерониями и издал указ, что о н и
должны проводиться каждые пять лет. Вот каким правителем он хотел быть для
своего народа! Вот что для него значило быть хорошим императором!

Народ любил эти празднества. Сенека и Бурр были крайне недовольны, но


могли утешаться хотя бы тем, что император воздерживается от выступлений
перед широкой публикой — по крайней мере пока. Но в 62 г. не было и намека
на то, что любовь Нерона к греческой культуре ослабнет и его видение будущего
Рима изменится. В тот год он открыл огромный спортивный комплекс и
бесплатно выдавал масло сенаторам и всадникам, чтобы они смазали тела и
показали простым людям, как нужно состязаться в борьбе и атлетике.
Отношения с Сенекой и Бурром были на грани разрыва. И вскоре произошли
два события, ускорившие развязку.

Один сенатор по имени Антистий Созиан сочинил стихи, в которых высмеивал


императора, и прочитал их на великосветском приеме. Его судили за измену и
признали виновным. Хотя он избежал казни, это дело стало причиной
возвращения закона о государственной измене, снискавшего дурную славу в
правление Калигулы и Клавдия. Расплывчатые формулировки этого закона
могли позволить обвинить любого в заговоре против императора. Для Сенеки
возвращение этого закона было ясным знаком: главная задача его жизни —
научить Нерона быть хорошим императором — близка к провалу. Но главный
удар ждал Сенеку и Бурра впереди. Нерон сообщил им о своем решении
развестись с Октавией, дочерью Божественного Клавдия, и жениться на
Поппее. Сенека и Бурр были против: хотя Нерон и потомок Августа, разведясь с
Октавией, он лишит себя связи с Клавдием, а это основа его права быть
императором. Когда Нерон, топая ногами, стал настойчиво спорить с ними,
Бурр выразил свою мысль резко и ясно. Указывая на трон, он сказал: « Тогда
верни ей ее приданое!» Теперь разрыв был окончателен.

После этого события развивались быстро. Бурр вскоре слег с опухолью и


скончался. Пошли слухи, что Нерон ускорил его смерть, приказав отравить его.
Доподлинно известно лишь то, что после смерти Бурра император поспешил
найти ему замену на посту главы преторианцев. Чтобы осуществить свой план с
разводом, ему не нужны были несогласные, не нужны были зануды, вечно
дающие «правильные» советы, пусть никто не портит ему жизнь и не
обременяет ответственностью. Ему нужны новые друзья. С этой целью он
собрал совет главных сенаторов и придворных советников. Они очень
волновались. Кого же назначит Нерон на освободившуюся должность? Нерон
томил их недолго. Первым его назначенцем стал человек честный и опытный —
Фений Руф. Его любили преторианцы, и он хорошо зарекомендовал себя тем,
что, отвечая за поставку в Рим зерна, никогда не пытался на этом нажиться.
Совет вздохнул с облегчением. Однако следующее назначение было совсем не
обнадеживающим. Совместно с Фением, как объявил Нерон, командовать
преторианской гвардией станет друг императора Офоний Тигеллин.

Послужной список Тигеллина был, мягко говоря, несколько необычен. Да, он


был главой пожарной службы Рима, но известен был совсем другими делами.
Нерон познакомился с ним еще в детстве, произошло это в Калабрии, в имении
тети Нерона. Они сразу сошлись, возможно, их объединило увлечение
лошадьми. Но Нерона привлекала и натура Тигеллина, его склонность к
пороку. Тигеллин был красив, примерно на пятнадцать лет старше Нерона и,
хотя происходил из бедной сицилийской семьи, имел высокопоставленных
друзей. Он втерся в доверие к двум аристократам, стал своим в их домах, где
приобрел репутацию развратника. Говорили, что сначала он склонил к пороку
своих друзей, потом их жен и именно так попал в высшее общество. Тигеллин,
лучший друг детских лет Нерона, стал главным его товарищем и в бесконечных
дворцовых попойках и оргиях, зачинщиком распутных гулянок.

Совершив это назначение, Нерон предал главный принцип императорской


власти в понимании Сенеки. Первый император, Август, по крайней мере делал
вид, что для успешного управления империей опирается на независимых от
себя, свободно мыслящих людей из высших слоев общества. Аристократ
Сенека, будучи советником императора, представлял собой именно такого
человека. Он мог говорить императору правду в глаза и не бояться своей
искренности. Богатством и положением в римском обществе он не был обязан
воле императора. Назначение ж е Тигеллина было явным признаком того, что
Нерон хочет окружить себя рабски преданной ему свитой друзей. Тигеллин
происходил из простой семьи и полностью зависел от императора. Сенека все
больше опасался, что Тигеллин не только не станет, перечить Нерону в чем-
либо, но будет прилежно говорить ему все, что тот пожелает услышать. От него
едва ли стоило ждать верных советов. Но не только назначение Тигеллина
пугало Сенеку. Больше всего опасался он за свою жизнь.

Тигеллин принялся за работу. Он знал, как надавить на больные места Нерона.


Он терзал его разговорами о том, что богатство Сенеки — вызов императору, так
как имущество, которым обладает Сенека, сравнимо с императорским. Как и
было задумано, самолюбие Нерона было задето. Время жизни Сенеки было на
исходе. Но он ничего не мог поделать, так как перед ним было только два пути:
либо продолжать выступать в роли советника императора, рискуя вызвать на
себя его гнев, либо пойти на компромисс и потворствовать причудам и
капризам Нерона. Ни та, ни другая перспектива не привлекала Сенеку. В итоге
он пришел к единственному решению: попросить у императора разрешения на
то, чтобы удалиться от дел. Сенека пришел к Нерону и в своей изысканной
манере начал разговор с обращения к примеру Божественного Августа. Первый
император, сказал он, позволял своим ближайшим советникам уйти на покой.
Не одарит ли его Нерон той же милостью?

Нерон ответил вежливым отказом. «Мы еще в самом начале своего


властвования. Если кое-когда мы по легкомыслию молодости отклоняемся от
правильного пути, то разве ты не зовешь нас назад и не направляешь с
особенною настойчивостью наши юношеские силы туда, куда нужно, и не
укрепляешь их своею поддержкой?»[58] Сенека поблагодарил императора и
удалился. Его план не сработал. Тем не менее он находил способы реже
видеться с императором. Ссылаясь то на нездоровье, то на необходимость
занятий философией, он все больше времени проводил в своих загородных
имениях. Пусть он утратил положение советника, но жизнь себе сохранил —
хотя бы на какое-то время. Устранение Сенеки от дворцовых дел позволило
Нерону решиться на то, чтобы произвести третье новое «назначение». И тут
дело обстояло сложнее, чем с заменой префекта преторианцев. Нерон хотел
наконец произвести Поппею из любовниц в жены.

Поппея была шестью годами старше Нерона. Это была красавица из богатой
семьи, но не вполне аристократического происхождения. Мать ее была из
знати, но отец — всадником, впавшим в немилость в правление Тиберия.
Честолюбие ее отражает тот факт, что она отказалась от фамилии отца и взяла
фамилию деда по матери, после чего ринулась завоевывать место в высшем
обществе. Она дважды выходила замуж за аристократов, и от первого брака у
нее был сын. О ее расточительности и любви к роскоши ходили легенды.
Археологами найден ее дом в Оплонтисе близ Помпеев, и он подтверждает эту
репутацию. Говорили, что копыта мулов, которые везли ее паланкин, были
подкованы золотом, а чтобы сохранить красоту кожи, она каждый день
принимала ванну из молока пятисот ослиц. Нерон был безумно влюблен в
Поппею. И теперь, не имея рядом Сенеки, не слыша голоса совести, которым
был для него Бурр, Нерон повел игру на свой страх и риск.

Император прекрасно понимал, что, разведясь с Октавией, он подставит себя


под удар конкурентов. Как и Нерон, другие члены клана Юлиев-Клавдиев тоже
вели свое происхождение от Августа и потому могли относить себя к
императорской семье и божественному роду. Поэтому Нерон не стал
испытывать судьбу. Имелось два потенциальных соперника, о которых,
стремясь упрочить свое положение, предупреждал императора Тигеллин.
Первым был Рубеллий Плавт, праправнук Августа по линии Тиберия. Вторым
— Фауст Корнелий Сулла Феликс, правнук сестры Августа. Если Нерон лишится
связи с Клавдием через брак с его дочерью, подогревал Тигеллин страх своего
друга, любой из этих людей может бросить ему вызов.

Нерон поддался на эти речи. В Азию и Галлию немедленно были посланы


убийцы. Вернувшись в Рим, они привезли с собой головы жертв, Плавта и
Суллы. Вина, вмененная им императором, была теперь уже привычной: измена.
Но как же должен был Сенат отнестись к неожиданной гибели двух
благороднейших своих мужей? Ответ прост: им следовало забыть о своих
принципах. Теперь, когда Сенеки не было с ними, сенаторы знали, что о
достойном взаимодействии с императором не может быть и речи. Поэтому из
страха вызвать его гнев сенаторы приняли предложенные правила игры. Было
провозглашено, что Нерон едва избежал смерти от рук заговорщиков, и Сенат
призвал воздать хвалу богам. Поскольку с двумя основными соперниками было
покончено, Нерон мог сосредоточиться на том, как устроить свой развод. Для
этого нужен был предлог.
Машина распространения слухов заработала на полную мощность. Целью ее
теперь стала Октавия. Жену Нерона обвинили в измене мужу с флейтистом из
Александрии. Чтобы добыть доказательства для обвинения — свидетельские
показания, — Тигеллин пытал рабынь Октавии. Одна из них крикнула своему
мучителю, что «женские органы Октавии чище, чем его рот».[59] Вскоре жена
Нерона под надзором военных была выслана в Кампанию. В Риме поднялся
ропот. Нерон недооценил любовь народа к дочери Божественного Клавдия.
Протесты скоро перешли в волнения. Нерон был в ужасе. Еще больше, чем
уважение Сената, ему нужна была любовь народа. Он не хотел терять ее и
потому потряс всех объявлением, что аннулирует свой развод с Октавией.
Реакция римлян была бурной. Ликуя, они поднялись на Капитолий, где свергли
статуи Поппеи и в восторге пришли даже в императорский дворец. Но радость
была недолгой. Нерон снова изменил свое решение: Поппея станет его женой.
Казалось бы, Поппее следовало вздохнуть с облегчением, удовлетворившись
достигнутым. Куда там! Пусть Октавия разведена с мужем и изгнана, она все
равно представляет опасность.

Теперь пришел черед Поппеи играть на страхах Нерона. Она напоминала ему,
что Октавия — дочь императора и любима народом. Даже в изгнании, зудела
Поппея, она может стать фигурой, вокруг которой объединятся противники
императора. Нерон признал, что это так. Нужно найти того, кто поможет
решить этот вопрос. Имелся человек, на которого можно положиться. Нерон
призвал к себе Аникета, убийцу своей матери. Он пообещал ему спокойный
уход в отставку с хорошим содержанием, но при одном условии. Он должен
признаться в связи с Октавией. У Аникета не было выбора, ведь руки его были в
крови Агриппины. Итак, план убийства Октавии был готов.

Поделитесь на страничке