Вы находитесь на странице: 1из 3

Мне кажется, что это предательство… Я предаю свои чувства, предаю нашу жизнь.

Наши слова
предаю… Они были сказаны только кому-то из нас, а я впускаю в наш мир чужого человека.
Хороший этот человек или плохой? — это уже не важно. Поймет или не поймет он меня… С мужем
мы вообще молчим на эту тему, плачем, но каждый отдельно, чтобы другой не видел. Игорьку три-
четыре года… Купаю его: «Мама, я люблю тебя, как Цалевну Плекласную». С «р» мы долго
сражались… (Улыбается.) Этим можно жить, теперь я этим живу. Милостыней воспоминаний… все
крошки подбираю… Я — учительница русского языка и литературы в школе. Обычная домашняя
картина: я — за книгами, он — в кухонном шкафчике. Пока выгребет из него кастрюли, сковородки,
ложки, вилки, я и подготовлюсь к завтрашним занятиям. Подрос. Я сижу и пишу, и он тоже сидит за
своим столиком и пишет. Рано научился читать. Писать. В три года мы заучивали наизусть Михаила
Светлова: «Каховка, Каховка — родная винтовка… Горячая пуля, лети!».
Я хотела, чтобы он рос мужественным, сильным, и я специально подбирала ему стихи о героях, о
войне. О Родине. И однажды моя мама меня просто ошарашила: «Вера, прекрати ему читать военные
стихи. Он играет только в войну». Как?! Все мальчики любят играть в войну. И я ему покупала
военные игрушки: танк, оловянных солдатиков, снайперскую винтовку… Он же мальчик, должен
стать воином. Почему-то это считалось нормальным, никого не пугало. Почему? Психика у нас была
военная. «Если завтра война, если завтра в поход…» Других объяснений не нахожу. Нет у меня
других объяснений… Теперь уже реже, а? Реже дарят детям военные игрушки, а мы вот...Помню, как
я удивилась, когда кто-то из учителей в школе рассказал, что в Швеции, что ли, запрещены военные
игрушки. А как воспитать мужчину? Защитника?
Моя мама из поколения довоенной интеллигенции. Из тех людей, у которых блестели слезы на
глазах, когда играли «Интернационал». Она пережила войну и всегда помнила, что советский солдат
повесил красный флаг над Рейхстагом: «Наша страна такую войну выиграла!». Десять… двадцать…
сорок лет… повторяла она нам это как заклинание. Как молитву… Это была ее молитва…
Такой была не только моя мама, но и все ее друзья — первые советские интеллигенты, выросшие на
Чернышевском, Добролюбове, Некрасове… на марксизме…Самое важное — духовная работа…
книги… Ты участвуешь в великом замысле, и великий замысел есть… Так они жили…
Игорьку 11. Жарю-парю на кухне. Слышу, как они с отцом разговаривают на балконе. Игорь
говорит: «А я, папа, раньше думал, что все можно понять умом». Отец: «Много вещей нельзя понять
умом. Например, любовь». Игорь говорит: «Да, любовь... и смерть». С детства сочинял стихи… На
столе, в его карманах, под диваном я находила исписанные листочки. Терял, бросал их, забывал. Я
даже не всегда верила, что они его: «Неужели это ты написал?» — «А что там?» Читаю:
«Ходят в гости друг к другу люди, ходят в гости друг к другу звери
И на этом седом погосте
Много видано и потерянно
Нити времени перепутав
Ходят в гости к друг другу часы
В стрелках связанные минуты
Жизни рушат, вершат суды...».
— «Ну-у-у, это старое. Я уже забыл». — «Старое?» — «А это какое?» Читаю:
“Я иду, по левую сторону радом со мною идет мужество
Я иду, по правую сторону рядом со мной идет страх.
Они молчат, и я молчу, нам не о чем с ними разговаривать..."
И это в 10 лет…в 10...
В двенадцать лет написал, что ему хочется умереть. Хочется любви и хочется умереть — два
желания.
"Я исчезаю, склоняясь на землю глухую. Я память руки, пожимающей руку другую..."
Он же мне это читал. Читал! Но в юности часто пишут о смерти…В нашем доме стихи звучали
постоянно, как речь: Маяковский, Светлов… Мой любимый Семен Гудзенко:
«Когда на смерть идут — поют,
а перед этим можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою —
час ожидания атаки».
Вы замечали? Ну да, конечно… Зачем спрашивать? Мы все в этом выросли… Искусство любит
смерть, а наше особенно ее любит. Культ жертвы и гибели у нас в крови. Жизнь на разрыв аорты.
«Эх, русский народец, не любит умирать своей смертью!» — писал Гоголь. И Высоцкий пел: «Хоть
немного еще постою на краю…». На краю! Искусство любит смерть, но существует французская
комедия. Почему же у нас почти нет комедий? «Вперед за Родину!», «Родина или смерть!». Я учила
своих учеников: светя другим, сгораю сам. Учила подвигу Данко, который вырвал из груди свое
сердце и освещал им путь другим людям. О жизни мы не говорили… мало говорили… у нас все
Герой! Герой! Герой!
Других людей не было. Знаете, сейчас для меня пытка — идти в школу. Дети ждут… они хотят слов
и чувств… Что сказать… что я могу им сказать?
Во весь рост он стоял на карнизе окна, карниз у нас непрочный, неровный. Шестой этаж! Замерла.
Крикнуть невозможно, я так по стенке уползла обратно. А потом, минут через пять, которые
вечностью мне показались, снова захожу — он уже соскочил с карниза и ходит по комнате. Тут я на
него набросилась: и целовала, и колотила, и трясла: «Зачем? Скажи мне, зачем?» — «Не знаю.
Попробовал».
Приближался Новый год и день его рождения. Кто-то из друзей пообещал достать нам бутылку
шампанского, тогда же мы мало что могли купить в магазинах, все доставали. По блату.
В тот раз я припрятала баночку печени трески и кусочек красной рыбы. Все потом подали к
поминальному столу… (Молчит.) Нет, я не хочу кончать свой рассказ так быстро. У нас было целых
четырнадцать лет. Четырнадцать лет без десяти дней…
Часто собирались за ужином вместе. Говорили, конечно, о книгах. Читали вместе самиздат…
«Доктор Живаго», стихи Мандельштама… Помню, как спорили о том, кто есть поэт? Какая у него
судьба в России? Мнение Игоря: «Поэт должен рано умереть, иначе он не поэт. Старый поэт — это
просто смешно». Вот… и это я пропустила… Не придала значения… Из меня обычно, как из
рождественского мешка, сыпалось, сыпалось…
Что еще? Что еще? В тот год... Игорь ездил в Москву на могилу Высоцкого. Взял и постригся наголо,
стал очень похож на Маяковского.
Последнее лето… Загорелый. Большой, сильный. Ему давали на вид восемнадцать лет. Ездили на
каникулах с ним в Таллин. Он был там второй раз, водил меня всюду, по разным закоулкам.
Ночевали в каком-то общежитии. Возвращаемся с ночного похода по городу — взялись за руки,
смеемся. Подходим к вахтерше, она не пускает: «Женщина, после одиннадцати входить с мужчиной
нельзя». Я ему говорю: «Поднимайся, я сейчас». Пошел, а я шепотом: «Как вам не стыдно! Это же
мой сын!». Так все радостно… хорошо!
Последний день… Утро. Я умываюсь, чувствую: стоит в проеме дверей, держась обеими руками за
дверной косяк, и смотрит, смотрит на меня. Смотрит. «Что с тобой? Садись за уроки. Я скоро
вернусь». Молча повернулся и ушел в свою комнату. После работы я встретилась с подругой. Она
связала для него модный пуловер, это был мой подарок ему на день рождения. Принесла домой, муж
еще поругал: «Неужели ты не понимаешь, что еще рано ему носить такие шикарные вещи?». На обед
подала его любимые куриные котлеты. Обычно добавку просит, а тут поклевал и оставил. «Что-
нибудь в школе случилось?» Молчит. И тут у меня градом покатились слезы. Странно, со мной
такого много лет не было и даже на похоронах брата такого не было. И вот здесь он испугался. Он
испугался. Испугался так, что уже я начала его утешать. Говорю: «Примерь пуловер. — Надел. —
Нравится?» — «Очень». Заглянула после обеда к нему в комнату — лежал и читал. У меня дико
разболелась голова и я заснула, да, я его оставила, я заснула. Но он же читал...Пушкина...
Не помню, сколько времени прошло, открываю глаза: возле меня сидит муж. «А Игорь где?» — «В
туалете заперся. Наверное, стихи бормочет». Дикий, немой страх подбросил меня вверх. Подбегаю,
стучу, колочу дверь. Бью руками, ногами. Тишина. Зову, кричу. Тишина. Муж ищет молоток, топор.
Взламывает дверь… В стареньких брюках, свитере, домашних тапочках… На каком-то ремне…
Схватила, понесла. Мягкий, теплый. Стали делать искусственное дыхание. Вызвали «скорую
помощь» …
Его уже не было с нами, а я долго находилась в состоянии какого-то странного ступора. Муж меня
зовет:" Вера! - Я не слышу.-Вера!", а я ничего не слышу. И вдруг такая истерика.
Я как закричу, как затопаю ногами — на мою маму, мою любимую маму: «Ты уродина, уродина! Ты
толстовка! Что мы от тебя всю жизнь слышали?Что надо жить для других… для высокой цели…
Упасть под танк, сгореть за родину в самолете. Громыхающая революция… героическая смерть…
Что? Смерть всегда была красивее жизни! Мы выросли уродами, выродками, ублюдками выросли, и
Игорька я так воспитала. Это ты виновата во всем! Ты!». Мама съежилась и стала такая маленькая-
маленькая. Маленькая старушка. Вот только тут у меня закололо сердце.
Знаете, есть у меня одна страшная мысль: а вдруг бы он сам рассказал вам совсем другую историю?
Совсем другую…