Вы находитесь на странице: 1из 16

Плохие китайцы: прогрессирующий режим таизации и

китайско-тайский вопрос
(стр. 266-276)
Касиен Течапхира
Евреи Востока
Более миллиона китайцев, которые мигрировали в полуколониальный и
полуфеодальный Сиам в период с 1880-х по 1910-е гг., как это ни
парадоксально, являлись одновременно и движущей силой
предпринимательства, необходимого для расцветающей капиталистической
экономики страны, и в то же время наиболее серьезной
внеправительственной демотической угрозой абсолютному монархическому
режиму королей династии Чакри. Первая всеобщая забастовка в истории
Таиланда была организована китайскими иммигрантами, выступившими
против повышения подушного налога в 1910 г. Выступление фактически
парализовало жизнь Бангкока на три-четыре дня и вызвало шок в сиамском
правительстве. Организованные по языковым группам, кланам или тайным
сообществам (называемым в Таиланде «ангйи» или ), они в значительной
степени монополизировали современный городской сектор внутренней
экономики. В их среде все большее влияние получали националистические и
республиканские идеи партии Гоминьдан, возглавляемой Сунь Ятсеном. В
1908 г. он даже посетил китайскую общину Бангкока, чтобы заручиться их
поддержкой в своей революционной деятельности.
Чтобы противостоять этой надвигающейся угрозе, король Вачиравуд
или Рама VI (1910–1925 гг.), взошедший на престол спустя несколько
месяцев после вышеупомянутой забастовки, приступил к разработке
официальной националистической идеологии. В ее основу он положил
этнический принцип «тайскости», во многом определяемый монархизмом, а
также политически направленный против китайцев, названных в одном из
его известных произведений «евреями востока» (1914 г.). В рамках этого
расистского политического дискурса консервативный королевский
абсолютизм осыпал китайцев в Сиаме следующими эпитетами:
«Сиамцы не более похожи на китайцев, чем любая европейская раса на
евреев», «замкнутые и недружественные», «не знают и не понимают
национальности или патриотизма», «верны власти только до тех пор, пока их
собственные интересы совпадают с интересами их господина», «считают
свое место жительства временным и … отказываются ассимилироваться»,
«получают преимущества гражданства… но … уклоняются от
обязанностей», «даже не думают о том, чтобы вести дела с кем-либо из нас
честно и справедливо», «непорядочны и недобросовестны как евреи», «их
вежливость притворна, а их учтивая речь просто лживое заискивание»,
«сильный … инстинкт зарабатывания денег», «совершенно без морали, без
совести, без пощады, без жалости… там, где речь идет о деньгах», «Честь и
Доброе Имя, Честность и Истина, Любовь и Милосердие, Молоко
Человеческой Доброты, все положено на алтарь Бога Денег», «не более
буддисты, чем евреи христиане», «чужаки по происхождению, по природе,
по предрасположенности, по языку и, наконец, по выбору», «рождены
интриганами и заговорщиками», «однажды вступят в кровавый конфликт с
местным населением».
Однако, несмотря на жестокие оскорбления, сами по себе эти выпады
не считались расизмом, поскольку целью безрассудного короля было не
истребить или прогнать этих мигрирующих гусей, несущих золотые яйца, со
своей земли. Ведь их образ жизни, порочные, расточительные и скандальные
азартные игры, употребление алкоголя, курение опиума и проституция
обеспечивали от 40 до 50% налоговых поступлений, необходимых для
создания и поддержания развивающегося государства. Скорее, идея состояла
в том, чтобы устыдить и напугать их, принудив тем самым к преданному
подчинению и симбиотическим патронажно-клинтельным отношениям с
правительственной элитой. Будучи политически ослабленными из-за своей
не-тайской этнической и культурной принадлежности, эти китайские
«поселенцы» могли быть безопасно оставлены для управления частным
сектором экономики, особенно теми монопольными концессиями в сфере
сбора налогов, которые находились под защитой государства. Все больше
бгатея, они стали бы с покорностью и благодарностью выплачивать
денежные и другие подати (экономическую ренту) своим тайским
покровителям и законным хозяевам земли.
Избегая риторических излияний и расовых придирок своего
непосредственного предшественника, король Прачатхипок или Рама VII
(1925–1935 гг.) был более груб и прямолинеен в данном вопросе. Об этом
свидетельствует меморандум 1927 г. под названием «Демократия в Сиаме».
Для принца Дамронга, своего дяди и доверенного помощника, который
заседал в Высшем государственном совете, тогдашнем высшем руководящем
органе, король Прачатхипок написал следующее:
«Теперь я также склонен думать, что настоящая демократия вряд ли
сможет добиться успеха в Сиаме. Это может быть даже вредно для реальных
интересов людей. Можно с легкостью представить, какой будет
парламентская форма правления в Сиаме. Нет необходимости вдаваться в
подробности. Я просто упомяну один факт. В парламенте будет полностью
доминировать китайская партия. Можно лишить китайцев всех политических
прав, но они все равно будут держать ситуацию под контролем, так как в их
руках сосредоточены деньги. Ни одна партия, не зависящая от китайских
денег, не сможет добиться успеха, поэтому китайские предприниматели
будут контролировать политику в Сиаме. Это действительно вполне
возможная ситуация».
Несмотря на то, что Народная партия, созданная офицерами и
гражданскими служащими среднего звена и пришедшая к власти в результате
конституционной революции в 1932 г., продолжала оппортунистические
отношения с китайцами, тем не менее она начала переходить к все более
жесткой позиции по отношению к китайским предпринимателям.
Вдохновленный нацистской Германией, формирующийся военно-
авторитарный режим премьер-министра фельдмаршала Плэка
Пхибунсонгкхрама (1938–1944 гг.) приступил к переносу легитимности
власти с монархического ядра на Конституцию, Нацию, Вооруженные силы
и, в конечном итоге, перешел к созданию культа личности самого фюрера
Пхибуна. В 1939 году, когда страна была официально переименована в
«Таиланд», что символизировало этническую составляющую государства
при исключительном превосходстветайской нации, новый воинствующий
национализм определил этнических китайцев как «других» внутри страны и
обозначил их главной внутренней проблемой, сравнимой с еврейским
вопросом в Германии. Согласно скандальной лекции, прочитанной в
Чулалонгкорнском Университете в июле 1938 г. Луангом Вичитваттхаканом,
генеральным директором Департамента изящных искусств и де-факто
главным пропагандистом и идеологом режима Пхибуна, меры,
использованные нацистами для решения еврейской проблемы, могли быть
косвенно применимы и в Таиланде. Этнический китаец, чье первоначальное
имя звучало как Кимлианг Ваттанаприда, Луанг Вичит любил цитировать
высказывания короля Вачиравуда и доктора Геббельса о «евреях Востока» и
расовых проблемах и, как известно, играл роль «таиландского Геббельса»
при таиландском фюрере и его преемнике фельдмаршале Сарите Тханарате.
Антияпонские китайско-тайские радикальные националисты
Будучи отвергнутыми тайским официальным национализмом, якобы
непатриотичные и антинациональные этнические китайцы привлекались
националистами из Гоминьдана и Коммунистической партии Китая (КПК) к
поддержке и добровольному вступлению в борьбу против вторжения
японских «бандитов» в Китай. В результате, после начала второй китайско-
японской войны в июле 1937 г. китайские коммунисты в Таиланде начали
широкую и эффективную антияпонскую кампанию в среде местной
китайской общины. Под руководством организации, выступившей под
китайским названием «Кан Лянь» (или «Объединенное Сопротивление»), при
содействии ее секретного разведывательного и террористического крыла «Чу
Цзянь Туан» (или «Ассоциация по уничтожению продавцов нации») к началу
1938 г. китайские коммунисты развязали бойкот японских импортных
товаров, что вызвало негодование Японской торговой палаты в Сиаме. Те
непатриотичные китайские предприниматели, которые были пойманы за
нарушение бойкота и торговых санкций, подвергались непомерному штрафу,
который направлялся на финансирование антияпонского движения, или
насильственной смерти. К 30 июля 1940 г. был казнен 61 китайский
предприниматель.
Считаясь серьезной угрозой как правопорядку, так и экономическому
благосостоянию страны, «Кан Лянь» и «Чу Цзянь Туан» стали объектом
неоднократных репрессий со стороны властей Таиланда. Все их руководство,
включая двух лидеров местного отделения КПК, было депортировано в 1938
и 1939 гг., что подорвало антияпонскую кампанию и серьезно ослабило и
раздробило их организацию.
В конечном итоге именно вторжение и оккупация Таиланда японскими
войсками в декабре 1941 г. изменили весь региональный и
внутриполитический ландшафт и создали возможность для до сих пор
немыслимых изменений. Оппортунистское решение правительства Пхибуна
выступить на стороне Японии против стран-союзниц позволило
проживающим в Таиланде китайцам совместить свои не-тайские
идеологические установки (китайский национализм, коммунистический
интернационализм и революционизм) с настоящим тайским патриотизмом.
Теперь они смогли присоединиться к своим соотечественникам в законном
противостоянии как японским захватчикам их общей «родины», так и
тайским правящим коллаборационистам. В конце 1942 г. последовали
реорганизация китайских коммунистов в новую Коммунистическую партию
Таиланда, продолжение их подрывной деятельности против японских войск и
правительства Пхибуна, сотрудничество с подпольным движением
сопротивления «Свободные Тайцы», возглавляемым лидером Народной
партии Приди Пханомйонгом, и буквальный перевод их радикальной
китайской националистической риторики, доктрины и программы в ее
тайский эквивалент. Так, в сентябре 1945 г., после окончательной победы над
общим врагом, военный лидер китайских коммунистов в Таиланде Цю Цзи
под псевдонимом Тит Ликхават в беседе с тайской, китайской и английской
прессой описал появление антияпонского китайско-тайского
националистического движения следующим образом:
«Когда японские войска двинулись на юг, китайцы и тайцы совместно
боролись против японцев на всей территории Таиланда. Причина этого
сотрудничества заключалась в том, что и китайцы, и тайцы хотели
независимости и свободы для своих народов. Поэтому китайцы и тайцы
поднялись на борьбу…»
«Если обращаться к фактам, то, например, во время Ранонгского
инцидента тайские солдаты и полиция оказывали сопротивление японцам
при активной поддержке китайцев. Когда Сахасамакхом Тотан Ипун
(Антияпонская объединенная ассоциация) и Добровольческие силы вели
войну против японцев на юге, они получили безграничную поддержку со
стороны тайских военных и гражданских лиц. Тайские и китайские рабочие
также поднялись, чтобы присоединиться к повсеместному антияпонскому
сопротивлению, и, например, им удалось уничтожить японский армейский
склад».
Вышеприведенные отрывки особенно примечательны тем, что в своей
речи говоривший объединил два радикальных националистических движения
против общего внешнего врага в одно. Благодаря своим патриотическим
заслугам, отраженным в антияпонских военных отчетах, Коммунистическая
партия Таиланда, состоящая в основном из китайских иммигрантов, была
легализована и впервые в 1946 г. получила в Таиланде официальный статус.
Таизированные патриоты, скрывавшие свои имена
«Медовый месяц», однако, был недолгим. Начало холодной войны в
1946 г., создание Китайской Народной Республики (КНР) в 1949 г. и ее
начавшееся противостояние с Соединенными Штатами, а также политика
второго правительства Пхибуна (1948–1957 гг.), присоединившегося к
«Свободному миру» в борьбе с региональными коммунистическими
державами, привели к тому, что сложившаяся в послевоенный период
идентичность китайских коммунистов-патриотов выглядела все более
противоречивой и подозрительной. В конце концов, в 1952 г. был вновь
введен антикоммунистический закон, и у Коммунистической партии
Таиланда не было иного выбора кроме возвращения в подполье. К тому
времени она уже лишилась значительной части своих членов, решивших
вернуться в КНР, и к руководству партией пришли новые лидеры,
преимущественно выходцы из китайской общины Таиланда. Что касается
китайцев-некоммунистов и остальных членов китайской общины, они
восприняли антикитайские настроения, по крайней мере, на публике, чтобы
обезопасить свой прибыльный бизнес и карьеру. В китайских бизнес-кругах
преобладало мнение, что лучше быть богатым тайцем, чем бедным китайцем.
Следовательно, они отказались от своей заветной мечты когда-нибудь
вернуться в Китай, назвали Таиланд своим домом и начали таизироваться,
изменяя китайские имена и фамилии на тайские, изучая тайский язык, и ища
покровителя из среды тайских политиков или чиновников.
Именно в таких сложных обстоятельствах представители китайской
общины моего поколения (родившиеся в конце 1950-х гг.) вели «двойную
жизнь», как убедительно указывает название современного
исследования(хотя субъективные последствия этого жизненного опыта были
более губительными для самоуважения, чем предполагается в исследовании).
Исходя из моего собственного опыта, в течение 1960-х – начале 1970-х гг., в
период стремительного расширения системы национального образования,
выходцам из среды китайских иммигрантов было не просто получить
образование. Причинами тому служили быстрый, но неравномерный
капиталистический рост в условиях жесткого государственного
планирования, военно-политический союз с США против
коммунистического Китая, а также коммунистические освободительные
движения в Индокитае. Ни один китаец не мог по-настоящему проникнуться
тайскими историческими мифами, когда его всерьез учили тому, что тайская
раса возникла несколько тысячелетий назад на Алтае, у северной китайской
границы, в то время как его отец иммигрировал в Таиланд из провинции
Гуандун на юге Китая всего несколькими десятилетиями ранее. Никто не мог
чувствовать себя частью тайской нации, когда узнавал из официальных
учебников истории, что, должно быть, тысячу лет назад его китайские предки
изгнали предков его одноклассников и учителей-тайцев из Центрального
Китая на юг, в Таиланд. Будучи этнически предопределенным
потенциальным «врагом государства», человек чувствовал себя нервно и
неловко, когда на школьных досках объявлений вывешивались
антикитайские пропагандистские плакаты.
В таких невыносимых условиях, в бесконечных, отчаянных, но
обреченных попытках «перетаить тайцев», у человека, естественно,
развивался врожденный Синдром Дефицита Тайскости (или СДТ в
сокращении). Он обычно сопровождался такими симптомами, как, например,
наличие китайской фамилии (например, в моем случае была заменена на
тайскую Течапхира), особенно усердное занятие такими «таизирующими»
предметами как тайский язык и литература, эссе и поэзия на тайском зыке.
Для него также было характерно сокрытие от одноклассников постыдного
китайского имени, фамилии, акцента, языка, обычаев и семьи. Тем не менее,
пройдя через все эти ритуалы таизации, многие все равно не могли не
чувствовать себя подделками, неполноценными и незащищенными,
психокультурно безродными и потерянными.
Например, в те дни было нормально, чтобы правительство поручало
администрациям государственных университетов настоятельно
рекомендовать своим новым выпускникам заменять «иностранные имена и
фамилии» тайскими, прежде чем присутствовать на торжественной
церемонии вручения королевских дипломов. В противном случае объявление
этих иностранных имен и фамилий могло бы «вызвать недовольство» Его
Величества Короля, который лично председательствовал на церемонии и
вручал дипломы выпускникам. Связанный с этим сильнейший стресс можно
наблюдать в письме г-на Лао Цзяохуа, выходца из новой провинциальной
буржуазии, учившегося на втором курсе юридического факультета
Тхаммасатского университета. 5 августа 1964 г. он обратился к своему
преподавателю по граждансому праву за советом относительно долгого и
трудного процесса получения гражданства. В конце вежливого и
трогательного письма г-н Лао добавил предостережение своему профессору:
«Тем не менее, я хотел бы просить вас, сэр, о том, чтобы, обращаясь ко
мне в классе, вы называли меня не по имени, а по номеру места или
регистрационному номеру студента. Мне стыдно перед моими
одноклассниками, и я боюсь, что они будут смеяться надо мной».
Двойная угроза для радикальных китайских националистов
Именно из числа тех китайцев, которые подобно г-ну Лао стеснялись
своего китайского имени, и выходили новые тайские националисты. Однако
история распорядилась так, что эти “новообращенные” стали, вопреки
ожиданиям, националистами иного рода, неожиданного и нежелательного. В
среде выходцев из китайской общины такой национализм приобрел форму
радикальных студенческих и народных движений, которые возникли
незадолго до и чрезвычайно выросли после стихийного студенческого
восстания, которое 14 октября 1973 г. свергло деспотичный и
коррумпированный режим военной диктатуры фельдмаршала Тханома
Киттикатьона. Таким образом они самоотверженно создали альтернативное
воображаемое тайское национальное сообщество, в котором коллективный
дух демократии, популизма и эгалитаризма заменил до сих пор
господствующую авторитарную, элитарную, иерархическую и
дискриминационную этноидеологию тайской идентичности.
Однако, развиваясь в рамках марксистско-маоистских концепций, во
главу угла ставящих классовую борьбу, этот радикальный народный
национализм грубо пренебрегал вопросами этнической принадлежности как
второстепенными и обреченными к забвению вскоре после победы
пролетарской революции. Таким образом, несмотря на то, что немало
активистов, особенно в студенческом движении, происходили из среды
новой китайской буржуазии, вопрос этнической принадлежности никогда
серьезно не поднимался и не обсуждался как самостоятельная проблема.
Понятие тайской идентичности, как ключевого культурно-политического
признака, оставалось аморфным и не подвергнутым тщательному анализу, и,
следовательно, этническая характеристика тайского националистического
проекта, к сожалению, так и не была переосмыслена.
Массовое пополнение коммунистических партизанских отрядов
городскими радикалами, бежавшими в джунгли после кровавой бойни 6
октября 1976 г. и последующего государственного переворота, не помогло
им разрешить вопрос культурной политики тайской идентичности. Даже
напротив, это усугубило проблему. В то время как десятилетняя вооруженная
борьба Коммунистической партии Таиланда была наглядным опровержением
официальной национальной идеи о конформистском и покорном характере
тайского населения, сильная зависимость партии от коммунистического
Китая (она выражалась в необходимости получения оружия, боеприпасов,
продовольствия, техники, мест убежища и тренировок, а также доктрины и
стратегии для ведения партизанской войны в сельской местности и
поддержания политического присутствия на национальном уровне) вызывала
сомнения в ее патриотических началах и дискредитировала ее заявления об
идеологической независимости и политической автономии, особенно в
критические моменты.
Все эти дискурсивные, политические и этнокультурные факторы, а
также внутренние организационные принципы «демократического
централизма», жесткая иерархическая структура, железная дисциплина и
секретность, характерные для подпольного революционного движения,
сделали вопрос этнической принадлежности крайне чувствительной, но
мнимой проблемой, которая представлялась только в искаженном свете. Это,
в свою очередь, фактически исключало любые прямые и прозрачные
попытки разрешения проблемы. Ситуация, сложившаяся для радикального
националиста китайского происхождения, была точным зеркальным
отражением этноидеологического режима «таизации»: в обычной жизни,
будучи не-тайцем или будучи тайцем в недостаточной степени, нельзя было
критиковать «тайскость»; в джунглях нельзя было задавать вопрос о
китайских корнях из страха быть названным «тайским» шовинистом или
узколобым националистом.
Китайская свобода при королевской гегемонии
Как оказалось, альтернативной тайской социалистической демократии,
какой ее видели китайские радикалы, не суждено было состояться. Из-за
неразрешимых идеологических и политических конфликтов между
молодыми студентами-радикалами, интеллектуалами поколения 1970-х гг.,
включая упомянутых выходцев из китайской общины, и прокитайских
лидеров-коммунистов послевоенного поколения в партизанском движении
произошел раскол. Студенты и тысячи партизан-крестьян стали массово
сдаваться правительству. Революция потерпела крах, а сама КПТ фактически
перестала существовать с начала-середины 1980-х гг. Между тем, падение
«банды четырех» и последующая реабилитация Дэна Сяопина привели к
фундаментальному изменению курса с радикальной левизны на
прагматический принцип «четырех модернизаций». Это, в свою очередь,
привело к политическому сближению Китая с южными
некоммунистическими соседями, в том числе и с Таиландом. Так, Дэн
Сяопин совершил резонансный визит в Таиланд в ноябре 1978 г., во время
которого он посетил пострижение наследного принца Вачиралонгкона в
монахи и преподнес их величествам королю и королеве Таиланда в дар
высокоценимое птичье гнездо и хурму. Одновременно Китай резко сократил
свою помощь КПТ, чтобы заручиться поддержкой правительства Таиланда в
помощи остаткам «красных кхмеров», воюющим против Вьетнама, который
тогда воспринимался как главная угроза интересам Китая в регионе. К концу
1980-х-началу 1990-х гг. холодная война подошла к концу, при Горбачеве
распался Советский Союз. Когда «призрак коммунизма» сошел с
международной арены, китайцы, выйдя из его тени, стали выглядеть менее
угрожающими в восприятии южных некоммунистических соседей КНР.
Наиболее значимым явлением внутренней политики после восстания
1973 г. в Таиланде было стремительное повышение авторитета королевской
власти. Будучи первоначально лишь номинальным символом нации под
бдительным и властным надзором сменяющих друг друга военных
диктаторов, начиная с 1950-х гг. молодой король Пхумипон (правивший с
1946 г. по настоящее время) постепенно становился все более
самостоятельным правителем. С помощью своих советников и
приближенных он начал разрабатывать национальную королевскую
идеологию и создавать образ Тхаммарачи (или праведного короля);
расширять сеть преданных монархистов среди правительственных
чиновников, военных офицеров, частных бизнесменов и лидеров местных
общин, и внедрять тысячи королевских проектов по развитию страны,
особенно в отдаленных и отсталых сельских районах и горных приграничных
областях, населенных бедными крестьянами и горными племенами.
К началу 1970-х гг. популяризация этого тщательно созданного образа
короля, который играл джаз, занимался живописью, плавал на яхте, совершал
заграничные поездки и вместе с теми зучал сельскую местность,
проповедовал нравственность и «тайскость», позволила монарху завоевать
сердца и умы не только бангкокского среднего класса, студентов и
интеллектуалов, но также и провинциальных элит и сельских жителей.
Поскольку король считался живым воплощением как традиционной тайской
культуры, так и прогресса, иностранные высокопоставленные лица и
местные крупные бизнесмены - очевидное большинство последних было
представлено этническими китайцами - регулярно стекались к нему на
аудиенции и делали большие пожертвования в пользу многих его проектов и
благотворительных организаций, в результате чего король служил своего
рода перераспределительным каналом, направляя их экономические излишки
нуждающемуся населению. Взамен эти китайско-тайские благотворители
получали от монарха слова благодарности, возможность с ним
сфотографироваться, иногда даже награждались королевскими орденами. Но
главным приобретением была доза символической «тайскости», которая хотя
бы временно освобождала их от СДТ (Синдрома Дефицита Тайскости).
Восстание 1973 г., в ходе которого была свергнута 15-летняя военная
диктатура фельдмаршалов Сарита, Тханома и Прапхата, положило начало
длительному и сложному процессу демонтажа господства военных в тайской
политике, которое продолжалось до 1990-х гг. Это пошло на пользу не
только народу в целом, который восстановил свои давно утраченные
политические права и гражданские свободы, но и монархии в частности,
которая в конечном итоге была освобождена от политической опеки и
ограничений, навязанных военными. Можно сказать, что с восстановлением
парламентской демократии созданное фельдмаршалом СаритомТханаратом в
1958 г. политическое партнерство между популярным, но ограниченным в
полномочиях Дворцом и доминирующими вооруженными силами, не
обладающими достаточной легитимностью, претерпело постепенный, но
прогрессивный сдвиг власти в пользу монархии. Широко поддерживаемый
непрочным слоем капиталистов и средним классам как столп национальной
безопасности на фоне падения режимов в Индокитае, вывода американских
войск, расширения сети партизан-коммунистов и опасных левых движений в
среде студентов и рабочих, король стал фактически верховным
главнокомандующим тайской нации в борьбе против коммунистических
врагов, как внутри страны, так и за ее пределами.
С помощью генерала Према Тинсуланона, доверенного и
проницательного политика, занимавшего посты главнокомандующего (1978–
1981 гг.), премьер-министра (1980–1988 гг.), а затем главы Тайного Совета,
правительство Его Величества Короля наконец-то победило в
продолжавшейся два десятилетия гражданской войне с коммунистми,
объявив общую амнистию, создав полудемократию и широко внедряя
королевские проекты развития страны. Эти меры позволили вернуть тысячи
мятежных студентов и интеллектуалов из джунглей в город и превратили
сельскую местность из главной революционной базы в основу
контрреволюции и экономического развития. Будучи эффективным главой
монархической структуры и связующим звеном между дворцом и
вооруженными силами, генерал Прем также курировал переход от
полудемократии к тому, что я назвал «электократией», или в корне
коррумпированной, неэффективной и слабой избирательной демократией в
начале 1990-х гг., который сопровождался возвращением
деполитизированных военных в казармы и их последующей
профессионализацией в качестве «солдат Его Величества Короля».
Таким образом, к концу тысячелетия положение тайской монархии
стало практически незыблемым, а те, кто потенциально угрожал
политической власти, чьи соратники были ответственны за свержение
монархий в других азиатских странах(а именно, коммунисты, буржуазия и
военные), были либо уничтожены, либо окончательно сломлены. Рост
авторитета королевской власти совпал с активным развитием отношений
между Таиландом и КНР. Начиная с 1981 г. кронпринцесса Сириндон по
приглашению правительства совершила бесчисленное число визитов в Китай
для изучения китайского языка и каллиграфии. В 2000 г. королева Сирикит
нанесла в Китай первый официальный визит, а принцесса Чулапорн,
игравшая на гучжэне, выступила с концертами в Китае и Таиланде.
Эти два важных события предоставили благоприятную возможность
для скрывавших ранее свою идентичность китайцев выйти из тени. Они
сделали это с большим энтузиазмом. В начале 1990-х гг. в прямой эфир
популярных радиостанций поступало огромное количество звонков от
этнических китайцев, которые уже с гордостью говорили о своей
национальности и называли китайские фамилии. Символом такого
подтверждения этнической и культурной принадлежности стал следующий
диалог, взятый из популярной телевизионной драмы «Лод Лай Мангкорн»
(«Через замыслы дракона»), вышедшей в 1992 г.:
Китайский торговец: Такие люди, как вы, получают каждый цент от
своих родителей. И такие лентяи смеют бегать за моей дочерью. Тебе должно
быть стыдно. Уходи!
Тайский студент: Вы приехали сюда, на землю тайцев. Как вы смеете
оскорблять меня, тайца!
Китайский торговец: Да, я приехал сюда жить. Но это Таиланд, а не
твоя земля. Такие люди, как я, готовы поклониться этой земле и трудящимся
на ней тайцам, но никогда таким людям, как ты.
Вышеизложенный пример опровергает следующие этноидеологические
характеристики «тайскости»: 1) концептуальное различие между
многонациональным Таиландом и тайской расой, 2) отрицание
исключительного права этнических тайцев на господство в Таиланде, 3)
преданность Таиланду и уважение только к тем этническим тайцам, которые
также трудолюбивы, как и китайцы. Покойный автор «Евреев Востока»
перевернулся бы в могиле, не будь он кремирован.
Наиболее яркими проявлениями китайской идентичности в
современном Таиланде являются два ежегодных праздника: китайский
Новый год и день рождения Его Величества короля, которые проводятся в
знаменитом китайском квартале Бангкока Яоварат. Во время обоих
праздников все дороги перекрываются, на них расставляют декорации,
киоски с едой, показывают спектакли, запускают фейерверки, а на огромных
портретах короля развеваются флаги КНР и Таиланда. Организованные
местной китайско-тайской Ассоциацией и администрацией Бангкока, эти
празднования обычно возглавляются высокопоставленными членами
королевской семьи и спонсируются китайским правительством.
Примечательно, что с недавних пор каждый китайский Новый год
таиландское телевидение стало показывать либо наследного принца
Вачиралонгкона, либо принцессу Соамсавали, его бывшую супругу, от имени
короля приносящих подношения духам предков во дворце Банг Паин.