Вы находитесь на странице: 1из 412

Institute of History, Archaeology and Ethnography

Dagestan Scientific Centre of the Russian Academy of Sciences

Ministry of Culture of the Republic of Dagestan


______________________________________

«2012 – YEAR OF RUSSIAN HISTORY»

THE LATEST ARCHAEOLOGICAL


DISCOVERIES IN THE NORTH CAUCASUS:
Researches & Interpretations

THE XXVII-th KRUPNOV’S READINGS

Proceedings of the International Scientific Conference


Makhachkala, April 23-28, 2012

Makhachkala 2012
Институт истории, археологии и этнографии
Дагестанского научного центра Российской академии наук

Министерство культуры Республики Дагестан


______________________________________

«2012 – ГОД РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ»

НОВЕЙШИЕ ОТКРЫТИЯ
В АРХЕОЛОГИИ СЕВЕРНОГО КАВКАЗА:
Исследования и интерпретации

XXVII КРУПНОВСКИЕ ЧТЕНИЯ

­­

Материалы Международной научной конференции


Махачкала, 23-28 апреля 2012 г.

Махачкала 2012
УДК 902/904
ББК 63.4
Н 72

Редакционная коллегия:

д.и.н., проф. М.С. Гаджиев (отв. редактор),


д.и.н. Л.Б. Гмыря, к.и.н. Р.Г. Магомедов

Издание осуществлено при финансовой поддержке


Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ),
проект №12-01-14001

Н 72 Новейшие открытия в археологии Северного Кавказа: Исследования и интер-


претации. XXVII Крупновские чтения. Материалы Международной научной конфе-
ренции. Махачкала, 23-28 апреля 2012 г. – Махачкала: Мавраевъ, 2012 – 412 с., илл.

ISBN 978-5-903454-56-3

Сборник составлен по материалам, представленным на Международную научную конферен-


цию по археологии Северного Кавказа «Новейшие открытия в археологии Северного Кавказа:
исследования и интерпретации» – XXVII Крупновские чтения, посвященные памяти выдающе-
гося ученого-кавказоведа, археолога, доктора исторических наук, профессора, лауреата Ленин-
ской премии Евгения Игнатьевича Крупнова (1904-1970). Тематика докладов отражает широкий
круг проводимых археологических исследований, охватывающих хронологический диапазон от
каменного века до позднего средневековья.

The volume is based on the papers presented to the International Scientific Conference “The Latest
Archaeological Discoveries in the North Caucasus: Researches and Interpretations” – The XXVII-th
Krupnov’s Readings in memory of famous archaeologist and historian Prof., Dr. Evgeniy Ignat’evich
Krupnov (1904-1970). The subject matter of the reports reflects wide range of archaeological
researches conducted in the North Caucasus and covers chronological period from the Stone Age to
the Late Middle Ages.

УДК 902/904
ББК 63.4

ISBN 978-5-903454-56-3 © ИИАЭ ДНЦ РАН, 2012


© Коллектив авторов, 2012
© ИД «Мавраевъ», дизайн и верстка, 2012
5
СОДЕРЖАНИЕ

АРХЕОЛОГИЯ КАМЕННОГО ВЕКА И БРОНЗОВОГО ВЕКА

Авилова Л.И. О некоторых группах металлических находок Ближнего Востока


(энеолит – средний бронзовый век)................................................................10
Амиров Ш.Н. Месопотамско-кавказские связи IV-III тыс. до н.э. в свете климатических
флуктуаций.............................................................................................................13
Амирханов Х.А., Ожерельев Д.В., Саблин М.В. Фауна млекопитающих стоянки
Мухкай II (по результатам раскопок 2009-2010 гг.)...............................................16
Анойкин А.А. Тинит-1 – первая многослойная стоянка открытого типа среднего –
верхнего палеолита на территории Дагестана....................................................19
Атаев Г.Д., Мирзоев Р.Н. Итоги исследований памятников эпохи средней и начала
эпохи поздней бронзы в зоне строительства Ирганайской ГЭС
в 2002-2007 гг.........................................................................................................22
Атаев Г.Д. К историографии эпохи средней бронзы равнинно-предгорных областей
Северо-Восточного Кавказа..................................................................................24
Бгажноков Б.Х. Кавказские дольмены в мифологической традиции народов Кавказа............27
Белинский А.Б., Фассбиндер Й., Райнхольд С. Загадочные древние кольцевые
сооружения Северного Кавказа и европейские параллели................................29
Будайчиев А.Л. О керамике куро-аракского поселения Ново-Гапцах....................................32
Васильева Е.Е. Подвески дигорского типа...................................................................................34
Габелия А.Н. Еще раз о проблеме взаимодействия колхидской и кобанской культур..............37
Гасанова А. Алхантепе – древний металлургический очаг на Южном Кавказе.........................38
Гиря Е.Ю. Каменные индустрии кремнеобрабатывающих мастерских в селении
Цуликана Акушинского района..............................................................................40
Gresky J., Berezina N.Ya. Two cases of trepanation in Eneolithic burials from Progress 2
and Vonjuchka 1......................................................................................................44
Зардарян Д., Гаспарян Б. Культурные взаимосвязи позднеэнеолитических обитателей
пещеры Арени-1 (на основе сравнения керамических материалов)..................46
Зейналов А.А. Исследование палеолита в Нахчыванском регионе Азербайджана..................50
Ivanova М. Beyond Mesopotamia: Technology, Material Culture and Long-distance
Contacts in the Early Bronze Age of the North Caucasus........................................53
Ильюков Л.С. К вопросу о головном уборе эпохи средней бронзы............................................58
Ильюков Л.С. Нижний Дон на заре бронзового века...................................................................60
Козенкова В.И. Неизвестные данные о так называемом «Курчалоевском кладе»
из Чечни (Из архива Е.И. Крупнова).....................................................................63
Кол Ф.Л., Магомедов Р.Г. Об итогах сотрудничества американских и дагестанских
археологов на Северо-Восточном Кавказе..........................................................67
Колташов М.С. Дарвагчай-залив 4: ашельский комплекс с ручными рубилами
(Дагестан)...............................................................................................................70
Кононенко А.П. Предварительные итоги разведки в Барабашевой щели
у пос. Нижнебаканский Краснодарского края.......................................................74
Кореневский С.Н. Древнейшие курганы Предкавказья в сравнении с майкопско-
новосвободненской курганной традицией и материалами ее бытовых
памятников.............................................................................................................76
Корочкова О.Н. Культовая практика первых металлургов: глобальные
и локальные аспекты.............................................................................................78
Кулаков С.А. Новые данные по стратиграфии раннепалеолитической стоянки
Богатыри/Синяя Балка...........................................................................................81
6
Courcier A. Recent archaeometallurgical research at Mentesh-Tepe (Azerbaijan):
New data concerning the metallurgy during the 5th millennium B.C.E.
(“Sioni Culture”).......................................................................................................85
Леонова Е.В., Александрова О.И. Новые исследования многослойных памятников
каменного века в Губском ущелье........................................................................89
Lyonnet B., Guliev F. A 5th millennium site in Western Azerbaijan, Mentesh Tepe..........................92
Магомедов Р.Г. Глиняные очажные подставки эпохи бронзы как культурные атрибуты
и маркеры взаимосвязей.......................................................................................95
Мельник В.И. Восточно-кавказская культурная инфильтрация в степной мир
Восточной Европы на рубеже ранней и средней бронзы....................................99
Мимоход Р.А. Посткатакомбный период в Предкавказье..........................................................100
Моргунова Н.Л. К вопросу о характере взаимодействий населения Предкавказья
и Южного Приуралья в раннем бронзовом веке................................................103
Мусеибли Н. Лейлатепинская культура на Северном Кавказе.................................................105
Новичихин А.М. Курган майкопской культуры в станице Анапской..........................................107
Ожерельев Д.В. Изучение многослойного памятника раннего палеолита Мухкай II
в 2008-2011 гг........................................................................................................ 110
Осташинский С. М., Черленок Е.А. Раскопки навеса Мешоко в 2011 г.
(предварительное сообщение)............................................................................ 112
Панасюк Н.В. Хронология курильниц восточноманычской катакомбной культуры................. 115
Поплевко Г.Н. Экспериментальное моделирование профилированной керамики................. 117
Раджабов М.О. Мозаичная структура генофонда народов Дагестана
(данные ДНК анализа).........................................................................................120
Райнхольд С. Экономическая основа культурного ландшафта высокогорных регионов –
исследование поселений с „симметричной планировкой“
с использованием системы ГИС.........................................................................123
Резепкин А.Д. Сосуды из поселений майкопской культуры: классификация..........................125
Rova E. Recent research on the EBA in the Southern Caucasus: Excavations
at Natsargora (Georgia).........................................................................................129
Стеганцева В.Я. Металлические украшения северокавказских типов в катакомбных
погребениях эпохи бронзы Северо-Восточного Приазовья
и Нижнего Подонья..............................................................................................132
Таймазов А.И. Культурно-типологическая характеристика индустрии памятников
145-метровой террасы р. Усиша (Центральный Дагестан)...............................135
Тангиев М.А. Новый памятник кобанской культуры в Чечне....................................................139
Hansen S. The metal revolution in the 5th mill BC.......................................................................141
Худавердян А.Ю. О взаимосвязи населения Кавказа и Евразии в эпоху
раннего металла: По антропологическим данным............................................142
Шишлина Н.И., Ларионова Ю.О., Сафонов И.Е., Севастьянов В.С.
Масс-спектрометрические исследования и проблема миграций
населения степной зоны и Кавказа в эпоху бронзы: Первые результаты........145
Шишлов А.В., Федоренко Н.В., Колпакова А.В. Погребения эпохи бронзы, выявленные
при раскопках курганов на г. Зеленской в Темрюкском районе
Краснодарского края............................................................................................147
Яценко В.С. Погребения ямной культурно-исторической области междуречья Дона,
Маныча и Еи.........................................................................................................150

АРХЕОЛОГИЯ РАННЕГО ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА И САРМАТСКОГО ПЕРИОДА

Андреева М.В., Гей А.Н., Очиров Д.В., Успенский П.С. Дыш IV – новый
культово-погребальный памятник раннего железного века
в Предкавказье (раскопки 2011 г. в Республике Адыгея)..................................154
Асланян С.А., Васильев С.А. Раскопки городища Куртан в Северной Армении.....................156
7
Базилевич Л.О., Гугуев Ю.К. О средне- и позднесарматском компонентах в составе
населения Танаиса в сер. II – первой пол. III в. н.э.
(по материалам лепных курильниц сарматских типов).....................................159
Бакушев М.А., Абдулаев А.М. Хасавюртовский курган – II.......................................................162
Бурков С.Б. К вопросу об информативных возможностях бытовых и погребальных
памятников эпохи раннего железного века с территории Чечни........................... 165
Вольная Г.Н., Депуева А.Б. Фигурка конного всадника из экспозиции
Национального музея Кабардино-Балкарской Республики..............................167
Воронятов С.В. Погребение с «зубовско-воздвиженскими» чертами на Южном Буге..........170
Гадиев У.Б. Циклопические сооружения горной Ингушетии.....................................................173
Горбенко А.А., Косяненко В.М. Новые открытия в некрополе
Крепостного городища в 2009-2011 гг.................................................................174
Гошгарлы Г.О. Алтыагаджский могильник – памятник албано-сарматского времени............177
Дедюлькин А.В. Меотские мечи дельты Дона............................................................................179
Дзнеладзе Е.С. Северокавказские зеркала из сарматских погребений
Северного Причерноморья..................................................................................181
Дударев С. Л. Новые данные о шлемах ассирийского типа на Северном Кавказе................183
Евглевский А.В. Ритуальное захоронение шлемовидного предмета в скифском
кургане Передериева Могила.............................................................................186
Зуев В.Ю. Каменномостский могильник в Кабардино-Балкарии:
История изучения и новые материалы...............................................................188
Ибрагимли Б. Городище Сумбатан-диза....................................................................................191
Иванов А.В. Меоты и сарматы в Прикубанье в IV-III вв. до н.э.................................................193
Канторович А.Р. Исследование скифского звериного стиля в искусствоведческих
трудах Г.А. Федорова-Давыдова.........................................................................195
Козубова А., Скаков А.Ю. К вопросу о датировке акинаков типа Posmuş
на основании кавказских параллелей................................................................198
Кузнецова Т.М. К вопросу о хронологии и атрибуции Краснознаменского могильника..........201
Куринских О.И., Малашев В.Ю. Новые погребальные памятники II в. до н.э. – первой пол.
II в н.э. на территории предгорной зоны Северной Осетии–Алании..................... 204
Малашев В.Ю., Торгоев А.И. Т-образные катакомбы сарматского времени
Северного Кавказа и Средней Азии...................................................................206
Маслов В.Е. Золотые бляшки-аппликации из могильников скифской знати
в Центральном Предкавказье.............................................................................210
Мошинский А.П. Литье по составной восковой модели на Северном Кавказе
во II-I тыс. до н.э...................................................................................................213
Панкова А.В., Рябкова Т.В. О находке римского доспеха в Закубанье....................................215
Прокопенко Ю.А. К вопросу о конструктивных особенностях гробниц склеповых
могильников Центрального Предкавказья конца IV-I вв. до н.э........................218
Прокофьев Р.В. Краткие результаты раскопок 2009 г. могильников у хут. Дугино
в дельте Дона.......................................................................................................220
Прокофьева Т.Е. Бусы из погребений скифского могильника у хут. Дугино
в дельте Дона (раскопки 2009 г.).........................................................................224
Пьянков А.В. О местном типе фибулы позднеримского времени из могильника Бжид-1............ 227
Раев Б.А. Каменный оселок из кургана у аула Кончукохабль (Республика Адыгея)...............230
Сангулия Г.А. Джгиардский клад железных орудий труда
(Очамчырский район, Абхазия)...........................................................................233
Скаков А.Ю., Джопуа А.И. Новая находка золотого подражания статеру
Александра Македонского в Западном Закавказье...........................................234
Сланов А.Х., Сланов А.А. Вогнутые боевые ножи из памятников эпохи раннего железа
Южной Осетии......................................................................................................237
Чшиев Х.Т. Новые данные по погребальному обряду Николаевского могильника
кобанской культуры..............................................................................................239
Шаров О.В. Выделение группы полихромных изделий «Беркасово-Кишпек»
позднеримской эпохи...........................................................................................242
8
Швецов М.Л. Металлургия железа Кавказа и Подонцовья: Истоки или параллели?..............244
Шевченко Н.Ф. Этапы расселения племен на территории Восточного Приазовья
во второй половине I тыс. до н.э.........................................................................247
Эрлих В.Р., Годизов Г.Л. Археологический комплекс Псенафа – новый памятник
меотской культуры...............................................................................................250
Яценко С.А. О влиянии антропоморфных образов кавказского искусства
на изображения ранних скифов и сарматов Предкавказья..............................252

АРХЕОЛОГИЯ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Албегова (Царикаева) З.Х., Меньшиков М.Ю. Городище Цми: Некоторые


предварительные результаты раскопок 2009 г...................................................254
Албегова (Царикаева) З.Х., Алешинская А.С., Борисов А.В. Зилгинское городище:
Результаты разведок 2009 г.................................................................................257
Армарчук Е.А., Мимоход Р.А. Нововыявленный христианский храм X-XI веков
на территории России..........................................................................................260
Афанасьев Г.Е. К изучению эпиграфических памятников Маяцкого городища.......................261
Бабенко В.А. Округа золотоордынского города Маджара (к постановке проблемы)..............263
Багаев М.Х. Автохтоны, аланы и Алания Северного Кавказа в свете археологических
и иных источников................................................................................................265
Барцыц Р.М. Мчыштинская наскальная крепость......................................................................266
Бгажба О.Х. , Сакания С. М., Агумаа А.С. Археологические раскопки в Бедийском
храме в 2011 г.......................................................................................................268
Белецкий Д.В., Виноградов А.Ю. Бомборский храм – «купольный зал»
и царский заказ....................................................................................................271
Белецкий Д.В., Мазур Л.Д. Еще раз о башенном зодчестве Кавказа.......................................274
Борисов А.В., Коробов Д.С. Следы пашенного земледелия эпохи Средневековья
в Кисловодской котловине...................................................................................278
Брилева О.А. Гигатлинский клад и проблемы его интерпретации............................................281
Василиненко Д.Э., Верещагин В.В. Леснянская II базилика: Некоторые вопросы
истории строительства и хронологии.................................................................284
Виноградов А.Ю. Заметки о культе святых Евстафиев на Кавказе.........................................287
Габуев Т.А. Возможности дробной хронологии предметов гуннской эпохи..............................290
Гаджиев М.С. Исследования ранней сасанидской фортификации Дербента.........................292
Гаджиев М.С., Давудов Ш.О. Образ крылатого коня на зооморфных бляшках
из Дагестана.........................................................................................................295
Гмыря Л.Б., Абиев А.К. Комплексное исследование обособленных курганных групп
на Паласа-сыртском могильнике IV-V вв. (2009-2011 гг.)..................................299
Гмыря Л.Б., Ибрагимов М.-Р.А. Курганные могильники Прикаспийского Дагестана
как культовые объекты в традиционных верованиях кумыков.........................303
Гончаров Е.Ю. Джучидские тамги на монетах города Маджара...............................................306
Давудов О.М. Статуэтки воинов Западного Дагестана и Горной Чечни:
Вопросы семантики..............................................................................................308
Давудов Ш.О., Армарчук Е.А. Керамика из раскопок храма X-XI веков
у пос. Весёлое...................................................................................................... 311
Джопуа А.И., Нюшков В.А. Новые материалы цебельдинской культуры
из села Атара (Абхазия)......................................................................................313
Доде З.В. Алтарный покров на сапогах кочевника: О вышивке с изображениями
христианских апостолов......................................................................................316
Достиев Т.М. Этнокультурные процессы в Северо-Восточном Азербайджане
в эпоху Великого переселения народов.............................................................317
Дружинина И.А., Чхаидзе В.Н. Погребение знатного адыгского воина
из кургана Асран..................................................................................................319
9
Загазежев Т.Р. Намогильные памятники кабардинцев XV-XVII вв.
и их изменения в связи с трансформацией религиозных верований...............321
Зеленский Ю.В. Новые находки половецких каменных изваяний из Прикубанья...................323
Зиливинская Э.Д. Мавзолеи Маджара по письменным, графическим
и археологическим данным.................................................................................324
Идрисов И.А., Гмыря Л.Б. Формирование рельефа возвышенности Паласа-сырт
в историческое время..........................................................................................327
Кадиева А.А. Изображения полиморфных животных VIII-IX вв. с территории
Северного Кавказа...............................................................................................330
Казанский М.М. К истории парадного клинкового оружия эпохи Великого переселения
народов на Северном Кавказе: Кинжал и скрамасакс.......................................332
Каштанов Д.В. О фальсификациях надписей на Кавказе.......................................................335
Ковалевская В.Б. Датирующие возможности византийских импортных бус V-VII вв.
из Западного Предкавказья.................................................................................337
Колесникова М.Е. Из истории церковной археологии Северного Кавказа XIX века...............339
Коробов Д.С. Новые данные об укреплениях раннего этапа аланской культуры
в Кисловодской котловине...................................................................................341
Кочкаров У.Ю., Тоторкулов Н.Х. Новые исследования на городище Хумара
в верховьях Кубани..............................................................................................344
Кузнецов В.А., Романова Г.Б. Аммиан Марцеллин и осетинские нарты..................................346
Ларенок П.А., Нечипорук А.А. Средневековое поселение и грунтовый могильник
«Жукова»..............................................................................................................347
Лурье Е.В. Шлем из могильника Калкни и генезис ламинарных шлемов................................349
Мамаев Р.Х. К историографии археологии Чечни (конец XIX – начало ХX в.)........................352
Мамаев Х.М. Об одном из эпизодов археологического изучения Горной Чечни
в начале ХХ в. (материалы А.М. Завадского)....................................................354
Маммаев М.М. Точно датированные мусульманские надгробия XIV-XV вв.
с узорно-эпиграфическим декором из пос. Кубачи (находки последних лет)....... 356
Мастыкова А.В. Женский убор апсилов и средиземноморское влияние (II-VII вв.)...............359
Нарожный Е.И., Нарожная Ф.Б. Вновь о локализации монетного двора «Алагир»................362
Нарожный Е.И., Соков П.В. Новые находки средневековых каменных изваяний
на Северном Кавказе...........................................................................................365
Пачкалов А.В. Новые данные по монетному обращению средневекового Кавказа................368
Савенко С.Н. Поселение «Новомарьевское - 1» – новый памятник хазарского
времени на отрогах Ставропольской возвышенности............................................ 371
Сагитова М.Д.. Чохто: этнографический и археологический аспекты изучения....................374
Саидов В.А. Кинжалы с боковыми вырезами у основания клинка из Дагестана.....................378
Сланов А.А. Башни с «округлой спинкой» на территории Осетии............................................381
Столярова Д.А. Реконструкция редких технологий ювелирного производства
(по материалам раннесредневекового могильника Мамисондон)...................383
Туаллагов А.А. О кузнечном деле раннесредневековой Алании.............................................386
Успенский П.С. Могильники с трупосожжениями VIII-XIII вв. на Северо-Западном
Кавказе (территория и динамика распространения).........................................388
Фоменко В.А. О типологии, хронологии и культурно-этнической принадлежности
дольменообразных склепов Верхнего Прикубанья...........................................391
Хондзия З.Г. Новые археологические находки близ села Бзип (Абхазия)...............................393
Хрушкова Л.Г. Раскопки в Питиусе (совр. Пицунда): 2007-2009 гг............................................394
Хутинаев А.Х. Чашечные камни Северной Осетии..................................................................398
Цуциев А.А. О возможной интерпретации сюжета «Сидящая богиня и всадник»
в иконографии ираноязычных кочевников Евразии..........................................399
Чеченов И.М. К истории вторжения войск Тимура в междуречье верховьев Кубани
и Терека осенью 1395 г........................................................................................403
Чхаидзе В.Н. Мусульманские некрополи Позднего Средневековья – Нового времени в
Восточном Приазовье..........................................................................................406
Юрченко А.Г. Половецкая клятва: наблюдатели и интерпретаторы.........................................409
10

АРХЕОЛОГИЯ КАМЕННОГО ВЕКА И БРОНЗОВОГО ВЕКА


Авилова Л.И.
Институт археологии РАН, г. Москва

О НЕКОТОРЫХ ГРУППАХ МЕТАЛЛИЧЕСКИХ НАХОДОК


БЛИЖНЕГО ВОСТОКА (ЭНЕОЛИТ – СРЕДНИЙ БРОНЗОВЫЙ ВЕК)
Раннее знакомство с металлом – характерная черта древних ближневосточных циви-
лизаций. Изучение производства и применения металла важно для понимания эволюции
экономики, социального строя и идеологии Ближнего Востока. Автор рассматривает ар-
хеологический и культурный контекст наиболее выразительных металлических находок,
прослеживая связь между производственным и идеологическим аспектами жизни обще-
ства.
Металл на Ближнем Востоке известен с глубокой древности. В регионе имелись пред-
посылки для открытия самородной меди, ее плавки, а затем выплавки из руд. Это – нали-
чие богатых природных ресурсов и высокий уровень развития теплотехники. Уже начиная
с докерамического неолита, прослеживается стабильная связь первых металлических
изделий с определенными типами памятников. Обзор ранних металлических находок по-
казывает, что они происходят из погребений (Ашиклихейюк, Телль Халула) или памят-
ников со следами ритуальных действий (Чайоню-тепеси, Ярымтепе I, II). Представлены
в основном украшения. В энеолите металл также используется в погребальном обряде
(Сузы I).
Параллельно с развитием металлопроизводства идет трансформация эгалитарного
общества в ранговые структуры. В Восточной и Юго-восточной Анатолии, Северной Си-
рии и Месопотамии в энеолите – бронзовом веке развиваются социально-экономические
модели раннегородской и раннегосударственной цивилизации ближневосточного типа.
Ее важный элемент – святилища и храмы – были и центрами культа, и субъектами адми-
нистративно-хозяйственной деятельности. В приложении к месопотамским материалам
применяется термин «храмовая экономика». Очевидна ее связь с природными услови-
ями аридной зоны и недостатком минеральных ресурсов, высокой организацией труда
и контролем над накоплением и распределением продуктов и материальных ценностей.
Уже в позднем Убейде зафиксированы монументальные общественные постройки и свя-
тилища, включающие общинные зернохранилища (Тепе Гавра XVI-XV). В эпоху позднего
Урука известны храмы развитых форм с кладовыми (Тепе Гавра IX-VIII). Храмы вели учет
и контроль сельскохозяйственного и ремесленного производства, здесь происходило на-
копление и перераспределение ценностей для обмена. В храмовых сокровищницах хра-
нились предметы роскоши. Обзор металлических находок позволяет идентифицировать
такие группы инвентаря, как приношения и храмовая утварь.
Зафиксированы находки ценных и символически значимых металлических вещей в
культовых комплексах урукского времени: клад оружия из храмово-административного
комплекса в Арслантепе VIA; комплекс из святилища в Бейджесултане XVII; храм Свя-
щенного глаза в Телль Браке с алтарем, окантованным листовым золотом. Клад урукско-
го времени Нахаль Мишмар, найденный вне границ земледельческой цивилизации Сиро-
Месопотамии, состоит из парадного оружия и культовых вещей, по-видимому, храмовых
сокровищ культового комплекса Эйн Геди. Из храмовых комплексов урукского времени
известны произведения мелкой пластики, изготовленные в составной технике с приме-
нением золота (зооморфные статуэтки Урука), появляются и монументальные антропо-
11
морфные изображения в композитной технике (каменная голова из Телль Брака). В позд-
неурукское время продолжается традиция помещения символически значимых металли-
ческих изделий в погребения (Тепе Гавра, Си Гирдан, Майкоп).
В III тыс. до н.э. круг памятников, содержащих ценные символически значимые метал-
лические находки, расширяется за счет царских некрополей Месопотамии и Анатолии (Ур,
Аладжахейюк, Хорозтепе, Караташ) и кладов (Троя II, Эскияпар, Телль Джудейде). С месо-
потамскими храмовыми комплексами связаны антропо- и зооморфные закладные конусы.
В период РД III продолжается урукская традиция изготовления составных статуэток; хра-
мы украшали и монументальными металлическими зооморфными статуями и панно (храм
Нинхурсаг в Эль-Убейде). К кон. III тыс. до н.э. относятся массовые находки металлических
антропоморфных статуэток и драгоценного оружия в храмовых комплексах Библа.
Специфический набор металлических изделий из элитарных погребений эпохи бронзы
указывает на комплекс представлений, объединяющих идеи власти, духовного лидерства
с определенными видами производственной деятельности – строительством (плотницким
ремеслом) и прядением. В царских погребениях встречаются непригодные для практиче-
ского использования реплики орудий труда из драгоценных металлов (Ур, Троя, Аладжа,
Хорозтепе). Фиксируется и связь обычных бронзовых плотницких орудий с культовыми
комплексами (Телль Хазна 1).
Анализ контекста реплик, изготовленных из драгоценных металлов, позволяет утверж-
дать, что, начиная с периода РД в Месопотамии и культурно связанной с ней Анатолии
строительная деятельность осмыслялась как важнейшая функция обожествляемого пра-
вителя по поддержанию жизни городской общины и миропорядка в целом.
Реконструируется «женский» аналог «мужского» набора символически насыщенных
предметов, знаков высокого социального статуса, принадлежностей культа, куда могли
входить веретена и металлические музыкальные инструменты.
На основании анализа археологических материалов раннего и среднего бронзового
века, привлечения изобразительных и письменных источников можно сделать вывод о
связи металлопроизводства с процессами урбанизации и формировании первых госу-
дарств в регионе Сиро-Месопотамии. Развитие ближневосточной металлургии в эпоху
ранней бронзы тесно связано с новыми социальными потребностями и организационны-
ми возможностями сложных общественных структур с централизованной экономикой и
политической властью.
Образование ранних городов-государств в Месопотамии IV тыс. до н.э. совпадает с
формированием образа антропоморфного божества – покровителя общины и олицетво-
рения производящих сил природы. Соединение этих идей проявлялось в слиянии пред-
ставлений о власти военного вождя (в раннединастический период – царя) с функциями
верховного жреца, что прослеживается по находкам ценных и символически значимых
металлических предметов в погребениях и храмах.
Эпоха средней бронзы ознаменована резким ростом производства металлов. Основ-
ная масса ценных и символически насыщенных металлических изделий по-прежнему
связана с погребениями (царские некрополи) и храмами.
Помещение ценностей в погребения элиты раскрывает социально-знаковый аспект
этих находок, указывая на важнейшую функцию общественного лидера: в городах-госу-
дарствах древней Месопотамии, Анатолии и Сирии он воспринимался как гарант благо-
получия и общественного порядка, организатор обрядов и строительных работ. Рассмо-
тренные особенности контекста металлических находок позволяют сделать вывод, что
на Ближнем Востоке в эпоху поздней первобытности, городской цивилизации и ранних
государств металл активно функционировал в сакральной сфере, которая тесно взаи-
модействовала с производственной сферой в рамках единой идеологической системы.
Более того, потребности культа во многом определяли развитие производства металла.
12

Рис. 1. Находки из храмов, могильников и кладов Ближнего Востока:


1,5 – Чайоню-тепеси; 2 – Али Кош; 3 – Ярымтепе II; 4 – Ярымтепе I; 6 – Телль Рамад; 7 – Ашиклихейюк;
8,10,27,28 – Сузы; 9,11 – Тепе Гавра; 12,13,17 – Нахаль Мишмар; 14-16 – Бейджесултан; 18 – Арслантепе;
19,20 – Телль Брак; 21,23,24 – Телль Хазна I; 22 – Ур; 25,31 – Телль Джудейде; 26 – Хорозтепе;
29,35 – Эль Убейд; 30,38 – Аладжахейюк; 32-34 – Библ; 36 – Урук; 37 – Телль Мозан. 4 – свинец;
9,11,19,28,34 – золото; 22,30 – серебро, 20 – камень; остальное – медь-бронза.
13
Амиров Ш.Н.
Институт археологии РАН, г. Москва

МЕСОПОТАМСКО-КАВКАЗСКИЕ СВЯЗИ IV-III ТЫС. ДО Н.Э.


В СВЕТЕ КЛИМАТИЧЕСКИХ ФЛУКТУАЦИЙ
1. Многочисленные исследования палеоклимата афро-азиатского аридного пояса от Са-
хары и Аравийского полуострова до Арало-Каспийского региона говорят о едином ритме
колебаний увлажненности и аридизации в обширной полосе субтропической и умеренной
зоны Северного полушария в эпоху голоцена.
2. Для юга Аравийского полуострова, который в настоящее время находится в зоне экс-
тремальной аридности, тропиков Северного полушария, Х.А. Амирхановым по данным ли-
тологии, палинологии и палеопедологии создана палеоклиматическая шкала. В генерали-
зованном виде она выглядит следующим образом: VIII-VI тыс. до н.э. – влажный климат,
сопровождаемый почвообразованием; V тыс. до н.э. – засушливый климат; IV-III тыс. до
н.э. – влажный климат (при этом пик увлажненности приходится на втор. пол. IV тыс.до н.э.);
II тыс. до н.э. – засушливый климат.
3. Анализ климатических флуктуаций по Северной Месопотамии в рамках полосы есте-
ственного дождевания (т.наз. «Плодородного полумесяца») в значительной мере подтверж-
дает наблюдения, сделанные в тропическом поясе. В обобщенном виде собранные для
этого района данные говорят о трех пиках гумидизации климата в эпоху среднего голоцена
(VII-VI тыс. до н.э.; IV и перв. пол. II тыс. до н.э.) и аридных периодах, пришедшихся на V и
III тыс. до н.э.
4. Наиболее северной областью аридного пояса Евразии является Арало-Каспийский
регион. Анализ палеоклиматических данных свидетельствует о том, что в раннем и сред-
нем голоцене в районе Прикаспия и Средней Азии на месте современных полупустынь
и пустынь преобладали саванные ландшафты, а климатические условия были похожи на
условия современной степной зоны, где выпадает от 250 до 400-500 мм осадков в год. Наи-
более высокая увлажненность за период среднего голоцена на Арало-Каспийском водораз-
деле приходится на период климатического оптимума 6-5 тыс. л.н. Этот период раннего–
среднего голоцена в регионе получил название лявлякского плювиала. Начало лявлякской
плювиальной эпохи предположительно датируется началом голоцена, а конец ее по архео-
логическим данным приходится на первую половину среднего голоцена – этот период т.наз.
атлантико-суббореального контакта является одним из важнейших голоценовых рубежей.
Иными словами, на основании палеоклиматических исследований, в Арало-Каспийском
регионе отмечено, что влажный теплый климат Юга Евразии IV тыс. до н.э. сменяется в
течение III тыс. до н.э. на жаркий и сухой.
5. Для анализа климатических колебаний эпохи голоцена в Циркумкаспийском регионе
особенно важны данные о флуктуациях самого большого замкнутого водоема – Каспий-
ского моря, которые были тесно связаны с водным балансом Евроазиатского континента в
целом. Отсчет голоценового этапа в развитии Каспийского моря связывают с началом Ман-
гышлакской регрессии, когда в интервале нач. VIII – кон. VII тыс. до н.э. отмечены признаки
глубокой регрессии, при которой уровень воды и достигал максимально низкого уровня на
абсолютных отметках от –50 м до –90 м. Мангышлакская регрессия Каспия, протекавшая
в аридных условиях, сменилась Новокаспийской трансгрессией, вызванной увлажнением
климата. В Новокаспийское время следует отметить наиболее высокое стояние уровня
моря в период т.наз. Дагестанской трансгрессии, когда уровень Каспийского моря дости-
гал – 16 м абс. Дагестанская трансгрессия датируется в пределах VI тыс. до н.э. Вслед
за ней отмечено падение уровня Каспийского моря, получившее название Жиландинской
14
регрессии, когда уровень моря упал до отметок от –35-37 м до –43-46,5 м абс. С рубе-
жа V-IV тыс. до н.э. отмечен новый цикл поднятия уровня Каспия. Интервалы абсолютных
высот этой трансгрессии имеют отметки от –24,6 до –19 м. Этот трансгрессивный цикл
Каспийского моря, названный Гоусанским, продлился до кон. IV тыс. до н. э., после чего
отмечено опускание уровня Каспия, получившее наименование Избербашской регрессии,
которая приблизительно продолжалась в интервале 3300-1800 гг. до н.э. После 3000 г. до
н.э. в период одной из стадий Избербашской регрессии уровень моря опустился до отметок
–39-42,5 м абс. С нач. II тыс. до н.э. отмечен цикл повышения уровня Каспийского моря,
названный Туралинской трансгрессией. Ее пик, когда уровень моря находился на отметках
–21-24,5 м абс. приходился примерно на интервал 1500-1200 гг. до н.э.
6. Синтез данных палинологии, палеопедологии, гидрологии и др. естественнонаучных
дисциплин, позволяет предложить некоторую генеральную схему эволюции климата цир-
кумкаспийского региона в эпоху среднего голоцена. Эта схема предполагает гумидные ус-
ловия климата VI тыс. до н.э., аридный цикл в пределах V тыс. до н.э., цикл увлажнения IV
тыс. до н.э., иссушение климата в пределах III тыс. до н.э. и новый цикл увлажнения клима-
та, отмеченный, по меньшей мере, для аридного пояса европейской части Евразии с нач.
II тыс. до н.э. Очевидно, что схема климатических флуктуаций аридной зоны умеренного
пояса Евразии совпадает с наблюдениями, сделанными для аридного пояса тропической
и субтропической зоны на примере эволюции климата на юге Аравийского полуострова и в
зоне «Плодородного полумесяца» Северной Месопотамии.
7. Общие сведения о колебаниях климата Евразии эпохи среднего голоцена, собранные
данными естественных наук, дополняются и уточняются археологическими источниками,
полученными на значительной территории аридного пояса Евразии. Наиболее чувстви-
тельно колебания климата отражаются на судьбе земледельческих памятников, располо-
женных в аридной зоне, маргинальной для неполивной культивации растений. Эта полоса в
частности охватывает южную часть Хабурской степи и район нижнего течения Вади Ханзир,
где последние 25 лет проводит раскопки поселения Телль Хазна I экспедиция ИА РАН (рук.:
чл.-корр. РАН Р.М. Мунчаев).
8. На основании имеющихся данных для микрорегиона нижнего течения Вади Ханзир
можно заключить, что в VI тыс. до н.э. в районе выпадало не менее 320-350 мм годовых
осадков, что позволяло получать гарантированный урожай даже в условиях относительно
низкой эффективности земледелия эпохи неолитической революции. В V тыс. до н.э. си-
туация была близка к современной, когда район находился за пределами зоны гарантиро-
ванной урожайности и граница зоны устойчивого неполивного земледелия проходила в 20
км севернее (примерно там же, где и ныне). В кон. V – нач. IV тыс. до н.э. климатическая
ситуация начинает меняться в сторону увлажнения, и один из пиков заселенности «Хабур-
ского треугольника» приходится на втор. пол. IV – нач. III тыс. до н.э.
9. Следствием экстраординарного демографического роста в Джезире стал тот факт, что
в это время впервые в истории месопотамская материальная культура широко распростра-
няется и за пределы Великой Месопотамской равнины. В частности, как показывают ис-
следования последнего времени, на территории современного Азербайджана позднехал-
колитические поселения лейлатепинской культуры необыкновенно многочисленны в степ-
ной зоне восточного Закавказья. По своим морфологическим характеристикам керамика из
этих поселений преимущественно выглядит репликой керамических коллекций памятников
восточной Джезиры сер. – втор. пол. IV тыс. до н.э.
10. Поселения лейлатепинской культуры тяготеют к степному ландшафту Закавказья,
в районах ближе к горному ландшафту они входят в контакт с куро-аракской культурой,
носители которой на раннем этапе развития в условиях исключительно гумидного климата
плотно освоили подгорные долины Восточного Кавказа.
11. Месопотамские влияния, отдельные элементы которых отмечаются в слоях поселе-
15
ний куро-аракской культуры вдоль подгорной полосы Восточного Кавказа, оказались более
востребованы в синхронных памятниках майкопской культуры Северного Кавказа, где от-
мечены импорты как предметов роскоши, так и навыков производства. Следует отметить,
что в керамических комплексах Предкавказья абсолютно отсутствует керамика, декориро-
ванная росписью убейдского вида. Эта керамика как бы заканчивается на юге Дагестанской
плоскости. Судя по керамическим формам и, в частности, в сравнении с керамикой Телль
Хазны I, время проникновения месопотамских навыков на Северный Кавказ – это позднеу-
рукское время (Джемдет Наср) кон. IV- нач. III тыс. до н.э.
12. С нач. III тыс. до н.э. в аридном поясе субтропической и умеренной зоны Евразии
начинается очередной цикл иссушения климата. В зоне «Плодородного полумесяца» и, в
частности, в южной части Хабурской степи очевидные свидетельства иссушения фиксиру-
ются, начиная с периода РД I-II (в пределах XXVII в. до н.э.) и сохраняются вплоть до кон. III
тыс. до н.э. Археологические наблюдения указывают на то, что лейлатепинская культура,
распространенная в степях Закавказья в течение большей части IV тыс. до н.э., видимо, к
нач. III тыс. до н.э. прекращает свое существование.
13. Хозяйственный уклад куро-аракского и майкопского населения, освоившего во втор.
пол. IV тыс. до н.э. предгорные равнины Северного и Восточного Кавказа, также претерпе-
вает значительные изменения в течение перв. пол. III тыс. до н.э. Материальная культура
куро-аракских поселений раннего периода, расположенных в Приморском Дагестане (Ве-
ликент II, Новогапцах, Сугют, Кабаз-Кутан I, Геме-тюбе I-II и др.), имевших контакты с лей-
латепинской культурой, имеет ярко выраженные приоритеты земледельческого характера в
комплексной земледельческо-скотоводческой экономике. В то время как на позднем этапе
развития, в период после угасания лейлатепинской культуры (Великент I), есть основания
предполагать некоторую смену приоритетов в экономике куро-аракских поселений, распо-
ложенных на плоскости вдоль Восточного Кавказа в пользу животноводства. В целом, но-
сители куро-аракской культуры, активно заселив на раннем этапе своей истории плоскость
вдоль восточных отрогов Кавказа, на позднем этапе развития этой культуры представлены
здесь редуцированно. Вероятнее всего, это может быть связано с оттоком населения при-
мерно во втор. четв. III тыс. до н.э. в сторону предгорий и горной зоны Дагестана. В целом
в Приморском Дагестане в связи с изменением системы расселения и депопуляцией к сер.
III тыс. до н. э. отмечены признаки изменения хозяйственного уклада и этнокультурного об-
лика.
14. Судя по всему, хозяйственный уклад носителей майкопской культуры, который суще-
ствовал в степях Предкавказья во втор. пол. IV тыс. до н.э. – нач. III тыс. до н.э. в условиях
начавшейся аридизации, в течение перв. пол. III тыс. до н.э. также претерпел изменения в
пользу возрастания в экономике роли скотоводства. Безусловное знакомство с колесным
транспортом, которое, видимо, произошло благодаря контактам с лейлатепинской культу-
рой, и наличие повозок, запряженных быками, принципиально изменили мобильность по-
пуляции майкопской культуры, хозяйственный уклад которой всегда в значительной степе-
ни был связан с животноводством. В этом контексте следует рассматривать появление на
Дагестанской плоскости курганов позднемайкопского или постмайкопского круга. В свою
очередь, выделение в Закавказье пласта подкурганных погребений, объединенных нали-
чием галечных вымосток и наборами заупокойных даров, находящих иногда прямые соот-
ветствия в погребальном инвентаре майкопской культуры Северного Кавказа, позволяет
поставить вопрос о первом проникновении носителей курганного обряда в нач. – перв. пол.
III тыс. до н. э. в Восточное Закавказье.
16
Амирханов Х.А.
Институт истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН, г. Махачкала,
Ожерельев Д.В.
Институт археологии РАН, г. Москва,
Саблин М.В.
Зоологический институт РАН, г. Санкт-Петербург

ФАУНА МЛЕКОПИТАЮЩИХ СТОЯНКИ МУХКАЙ II


(ПО РЕЗУЛЬТАТАМ РАСКОПОК 2009-2010 гг.)
Стоянка Мухкай II расположена в Центральном Дагестане и представляет собой мно-
гослойный памятник открытого типа, относящийся к эпохе олдована. Пункт приурочен к
останцу поверхности выравнивания раннего плейстоцена, относящемуся к левашинско-
акушинскому платообразному поднятию. Высота места расположения памятника над уров-
нем моря составляет 1623 м; над уровнем протекающей здесь реки Акуша – 240 м. Мощ-
ность раннеплейстоценовых рыхлых отложений в естественном обнажении равна пример-
но 80 м.
Археологические исследования на памятнике осуществляются Институтом археологии
РАН и Институтом истории, археологии этнографии Дагестанского научного центра РАН
с 2007 г. Раскопки в виде вреза в склон, достигли к настоящему времени глубины 55 м от
современной дневной поверхности и выявили 28 культурных горизонтов. На двух уровнях
раскопками 2009 и 2010 гг. зафиксированы фаунистические остатки. В одном случае – это
единичная находка, а во втором (слой 80) обнаружено большое разнородное скопление
из 44 определимых и 17 неопределимых костей, залегающих в контексте культурного слоя
(табл. 1) (раскопки 2011 г. увеличили коллекцию фаунистических остатков более, чем вдвое.
Эта часть материалов находится в процессе изучения).
Степень фоссилизации палеонтологического материала из Мухкая II одинакова. Все
находки (кости и эмаль зубов) – белого цвета. Похоже на стоянку Дманиси – там кости
животных и людей также слабо прокрашены. Это достаточно необычно и может свидетель-
ствовать либо о чрезмерной концентрации карбоната кальция в древнем водоеме, либо о
минимальном участии воды в захоронении остатков. В то же время для ряда находок отме-
чалась характерная продольная ориентация в слое, свойственная костям, захороненным
водными потоками. Так, в блоке NN 3a-3b параллельно лежат передняя метаподия слож-
норогого оленя Eucladoceros cf. senezensis и передняя же метаподия стеноновой лошади
Equus (Allohippus) stenonis.
В представленном материале зафиксированы кости в сочленениях – анатомические
связки. Следовательно, погребались не только отдельные кости, но и фрагменты конечно-
стей животных с мышцами и сухожилиями (блок N 1 – дистальный отдел задней конечности
сложнорогого оленя, состоящий из плюсны, центральной кости заплюсны, таранной кости,
дистального эпифиза большой берцовой). После того как ногу оленя занесло илом, ее ча-
сти уже не перемещались относительно друг друга.
В материале присутствует череп с рогами N 20а горалоподобной антилопы Gallogoral
meneghinii в сочленении с нижней челюстью. Известно, что у трупов копытных в водной
среде в первую очередь отделяется нижняя челюсть, при этом на суше расчленение ске-
лета чаще всего происходит без отделения нижней челюсти. Мы предполагаем, что голова
горного козла с рогами была относительно быстро – до разрушения мышц и связок – за-
хоронена на мелководье. В представленном материале нет целых скелетов, т.е. стоянка
Мухкай II – это не место массовой гибели животных от селя, наводнения. Погрызов от зубов
животных, порезов и насечек на костях нами не зафиксировано.
17
Следует отметить, что вперемежку лежат остатки разных видов животных. В материале
из Мухкая II доминируют остатки животных среднего размерного класса, остатков животных
мелкого размерного класса мало (только лисица Vulpes alopecoides). Стеноновая лошадь
имела вес 330 кг при росте в холке 137 см (вычислено по передней метаподии N 15), или
имела вес 304 кг при росте в холке 131 см (вычислено по задней метаподии N 22б). Эти па-
раметры соответствуют современной саванновой зебре. Основная масса костей из Мухкая
II принадлежит взрослым животным со среднестертыми зубами и приросшими эпифизами.
Исключение – фрагмент верхней челюсти N 34 полувзрослого сложнорогого оленя, погиб-
шего в начале весны (индивидуальный возраст особи ок. 10 месяцев), а также фрагмент
нижней челюсти N 16б полувзрослой антилопы Gazellospira sp. (индивидуальный возраст
особи от года до полутора лет). В целом преобладают челюсти, изолированные зубы и
кости конечностей. По фрагменту нижней челюсти N 40 определена мелкая лисица Vulpes
alopecoides, размером с современного корсака. Такая лисица известна из фаун Пуэбло
де Вальверде (Испания), Сен-Валье (Франция), Дманиси (Грузия), Пирро Норд (Италия)
(Guerin et al., 2004; Sinusia et al., 2004; Lordkipanidze et al., 2007; Petrucci et al., 2009).
Среди костей обнаружен копролит древней гиены N 4, который может быть соотнесен
либо с видом Pliocrocuta perrieri, либо с видом Pachycrocuta brevirostris. Похожие копролиты
известны из Дманиси (Vekua, 1995). Pliocrocuta perrieri известна в Закавказье из отложений
возрастом 1,9 млн. лет (Саблин, 1990).
Три ветви нижних челюстей с зубными рядами принадлежат стеноновой лошади N 48,
сложнорогому оленю N 12а и горалоподобной антилопе N 20в. Большинство видов фа-
уны Мухкая II – это обитатели открытых и полуоткрытых пространств, но есть и горное
копытное – антилопа Gallogoral meneghinii. Представители собственно лесных сообществ
в фауне Мухкая II отсутствуют. Сложнорогий олень, по данным Kaiser & Croitor (2004), жил
в ландшафтах саваннового типа. Остатки горалоподобной антилопы не фиксируются в
Европе в отложениях моложе 1,76 млн. лет (Cregut-Bonnoure, 2007), стеноновой лошади,
сложнорогого оленя – в отложениях моложе 1,6 млн. лет (Kotsakis et al., 2008), а остатки
мелкой лисицы – в отложениях моложе 1,5 млн. лет (Martínez-Navarro et al., 2009; Petrucci
et al., 2009). Таким образом, Мухкай II по представленному палеонтологическому материа-
лу можно предварительно датировать временным интервалом 1,7-1,8 млн. лет. Поскольку
все виды животных, определенных в Мухкае II, есть в списке видов со стоянки Дманиси
(Lordkipanidze et al., 2007), то нельзя исключать определенную синхронность этих памят-
ников.

Таблица 1. Фауна млекопитающих стоянки Мухкай II (раскопки 2009-2010 гг.).

Вид Кости Особи


Vulpes alopecoides 3 1
Equus (Allohippus) stenonis 16 2
Eucladoceros cf. senezensis 14 2
Gazellospira sp. 7 2
Gallogoral meneghinii 4 1
Всего определимых 44 8
Всего неопределимых 17
Копролиты
Hyaenidae gen. 1 1
Hyaenidae gen. 1 1
18
Литература

1. Саблин М.В., 1990. Остатки хищных и копытных из нижнеапшеронских отложений Азербайд-


жана // Тр. Зоологического института АН СССР. Т. 213. С. 138-142.
2. Cregut-Bonnoure E. 2007. Apport des Caprinae et Antilopinae (Mammalia, Bovidae) à la
biostratigraphie du Pliocène terminal et du Pléistocène d’Europe // Quaternaire 18 (1): 73-97.
3. Guerin C. et al., 2004. The Late Pliocene site of Saint-Vallier (Drome, France): synthesis of
biostratigraphic and palaeoecological conclusions // Geobios. Vol. 37: 349-360.
4. Kaiser T. M., Croitor R., 2004. Ecological interpretations of early Pleistocene deer (Mammalia,
Cervidae) from Ceyssaguet (Haute-Loire, France) // Geodiversitas. Vol. 26 (4): 661-674.
5. Kotsakis A. et al., 2008. Changes in the late villafranchian mammal assemblages (from Farneta -
1,6 Ma to Pirro FUs - 1,5 Ma, Early Pleistocene) of Italy // Abstracts of 33 International Geological
Congress. Oslo, Norway.
6. Lordkipanidze D. et al., 2007. Postcranial evidence from early Homo from Dmanisi, Georgia //
Nature. Vol. 449: 305-310.
7. Martínez-Navarro B. et al., 2009. The Early Pleistocene large mammal assemblages from Venta
Micena, Fuente Nueva-3 and Barranco León-5 (Orce, Spain) // Abstracts of annual meeting SEQS:
98-103. Orce and Lucena, Spain.
8. Petrucci, M. et al., 2009. The Early Pleistocene (Late Villafranchian) carnivores (Mammalia) from
Pirro Nord (Apulia, Italy) // Abstracts of annual meeting SEQS: 44-45. Orce and Lucena, Spain.
9. Sinusia C. et al., 2004. Dataciуn magnetoestratigrafica del yacimiento paleontolуgico de la Puebla
de Valverde (Teruel) // Geo-Temas Vol. 6(4): 339-342.
10. Vekua A., 1995. Die Wirbeltierfauna des Villafranchium von Dmanisi und ihre biostratigraphische
Bedeutung // Jahrbuch des Römisch-Germanischen Zentralmuseum. 42 (1): 77-180.
19
Анойкин А.А.
Институт археологии и этнографии СО РАН, г. Новосибирск

ТИНИТ-1 – ПЕРВАЯ МНОГОСЛОЙНАЯ СТОЯНКА


ОТКРЫТОГО ТИПА СРЕДНЕГО – ВЕРХНЕГО ПАЛЕОЛИТА
НА ТЕРРИТОРИИ ДАГЕСТАНА
Определение специфики переходных процессов и становления культуры человека со-
временного физического типа в палеолитическое время на территории Евразии составляет
важнейшее направление в исследованиях палеолита. В настоящее время памятники фина-
ла среднего-начала верхнего палеолита хорошо изучены на территории Европы, Леванта,
Центральной Азии. Вместе с тем, на Кавказе, являющимся своеобразным связующим мо-
стом между европейской и азиатской частями континента, стоянок этого времени известно
крайне мало, а внимание исследователей в основном было сосредоточено на вопросах
первоначального заселения территории и развития на ней ашельских и ранних средне-
палеолитических индустрий. На Северо-Восточном Кавказе до нач. XXI в. было известно
только несколько комплексов подъемного материала на территории Дагестана, которые по
технико-типологическим параметрам были отнесены к верхнему палеолиту. В ходе архео-
логических исследований последних лет в бассейнах pек Дарвагчай и Рубас было открыто
более 20 памятников палеолита, в т.ч. несколько многослойных объектов. Хронологический
интервал индустрий этих местонахождений охватывает все основные этапы древнего ка-
менного века от ранних стадий нижнего палеолита, маркирующих время первоначального
заселения Кавказа, до развитого верхнего палеолита, что позволяет представить общую
картину развития древнейших культур на территории каспийского побережья Северного
Кавказа.
Поздние этапы палеолитического времени в этом районе Кавказа характеризуют, в пер-
вую очередь, стратифицированные комплексы, связанные с мощными лессовидными су-
глинками, венчающими разрезы на стоянках Рубас-1 (верхний комплекс) и Тинит-1. При
этом наиболее представительные и информативные материалы были получены при рас-
копках многослойного памятника Тинит-1.
Стоянка Тинит-1 (724 м абс.) была обнаружена сотрудниками Дагестанского палеолити-
ческого отряда в ходе разведочных работ 2007 г. в верхнем течении р. Рубас в 0,5 км к СЗ
от С. Тинит (Табасаранский район РД) (рис. 1,А). Стационарные исследования памятника
проводятся с 2008 г. по настоящее время. Всего в ходе работ на объекте двумя раскопами
был изучен участок общей площадью 111 кв.м. Толща рыхлых отложений вскрыта на глуби-
ну 3,5-5,5 м от уровня дневной поверхности. При работах на вскрытом участке выделено 9
литологических слоев, содержащих 11 горизонтов залегания археологического материала
(далее - а.г.). В целом, вскрытые отложения представляют собой толщу субгоризонталь-
но залегающих переслаивающихся монотонных темно-коричневых и серо-коричневых су-
глинков с незначительным содержанием мелкого обломочного материала, на отдельных
участках сильно биотурбированых (большое количество нор грызунов). Генезис отложений
– эолово-делювиальный (рис. 1,В).
Планиграфический анализ условий залегания археологического материала, наряду с
данными стратиграфии, свидетельствуют о том, что он залегает in situ. Практически все из-
делия имеют горизонтальную или близкую таковой ориентацию, небольшой вертикальный
разброс внутри археологических горизонтов и согласное залегание относительно вмеща-
ющих геологических тел (рис. 1,Б). Основной массив находок (а.г. 3-6) связан со средней
частью разреза (сл. 3-5), и насыщенность артефактами резко снижается к подошвенной
части. Вместе с тем, и на самых нижних уровнях вскрытой толщи отложений фиксируется
20
присутствие единичных находок. Также во всех отложениях, вмещающих культурные остат-
ки, отмечается присутствие примазок древесного угля и разрозненных угольков. Примеча-
тельно обнаружение в сл. 4 двух небольших (до 2 см) изометричных обломков оранжева-
то-красного цвета, представляющих собой тонкодисперсный агрегат гидроксидов железа,
вероятно, с примесью глинистых минералов (определение Н.А. Кулик). Состав, структура
материала и особенности его залегания позволяют предполагать, как более вероятную, ис-
кусственную природу их нахождения в суглинках слоя. Возможно, они были принесены на
памятник как куски природной коричневато-оранжевой краски.
Остатки позвоночных при раскопках не обнаружены, что может объясняться разрушаю-
щим действием агрессивной химической среды вмещающих отложений, вызывающих бы-
струю деструкцию остеологического материала.
Все артефакты на Тините-1 изготовлены из кремня и сильно окремненных пород, ко-
торые залегают в коренных условиях на расстоянии 1-2 км от памятника и прослежены в
нескольких обнажениях. Кремень встречается в верхнемеловых известняках в виде линз
различной мощности и протяженности, а также желваков. Кроме источников на участках
коренного залегания кремня древний человек мог использовать также отдельности этого
сырья, встречающиеся в обломочных фракциях известняка, залегающего в переотложен-
ном состоянии в непосредственной близости от стоянки.
В ходе археологических работ 2007-2011 гг. на общей площади раскопов в стратифици-
рованном залегании было обнаружено ок. 2000 экз. каменных артефактов (рис. 1,Г).
Технико-типологический анализ археологических материалов стоянки Тинит-1, наряду с
данными ремонтажа (серия сборок разной степени сложности для а.г. 2 и 4) (рис. 1, Д, Е),
показал, что на объекте представлены комплексы достаточно большого культурно-хроно-
логического интервала, определяемого рамками верхнего – среднего палеолита. По своим
технико-типологическим характеристикам материалы верхних культурных горизонтов (а.г.
1-4) соответствуют периоду начала позднего палеолита. Об этом свидетельствует комплекс
данных, включающий типологический состав орудий (скребки, резцы, ретушированные
пластины), характер первичного расщепления, в т.ч. способы оформления и утилизации
ядрищ, реконструированные методом ремонтажа, а также применение верхнепалеоли-
тической техники скола. Последняя проявляется в присутствии технологического приема
редуцирования края ударной площадки подтеской с частой последующей пришлифовкой,
что четко читается на ряде сколов, в т.ч. и входящих в состав полученных сборок. В ниж-
них горизонтах (а.г. 5-11), напротив, фиксируется использование более архаичных техник
расщепления, о чем свидетельствуют фасетированные и двухгранные площадки у части
заготовок; присутствие технических сколов оформления леваллуазских ядрищ и сколов,
морфологически близких целевым леваллуазским заготовкам, а также присутствие таких
типов нуклеусов, как леваллуазские и радиальные. Кроме того, здесь отсутствуют явные
свидетельства применения верхнепалеолитической техники скола. В орудийном наборе,
заметный процент составляют скребла, часть орудий выполнена на леваллуазских заго-
товках, отсутствуют яркие верхнепалеолитические формы, фиксируется возможное при-
сутствие транкированно-фасетированных изделий. В целом, комплексы нижних горизонтов
можно отнести к финалу среднего палеолита.
Выводы о культурно-хронологическом делении материалов стоянки находят подтверж-
дение и в данных, полученных при AMS-датировании образцов угля из культуросодержа-
щих отложений. В настоящее время получено пять дат в интервале от 39200±740 л.н. (сл. 2,
а.г. 2) до 47800±1500 л.н. (сл. 6, а.г. 8) (рис. 1,Ж). Все даты выполнены в AMS-лаборатории
Аризонского университета (г. Тусон, США).
Особенности распределения каменного материала в археологических горизонтах, его
качественная и количественная характеристика позволяют определить памятник Тинит-1
как многократно посещаемый кратковременный охотничий лагерь.
21

Рис. 1. Стоянка Тинит–1. А – вид на стоянку Тинит-1 с востока; Б – скопление артефактов в археологическом
горизонте 2; В – вид на раскоп 2011 г. с северо-востока; Г – каменные артефакты: 4 - а.г. 4; 1,3 - а.г. 6; 5 - а.г.
7; 2,6 - а.г. 9; Д – ремонтаж каменных артефактов из а.г. 2: фотография сборки 1 и схема расположения ее
элементов в раскопе 2009 г.; Е – ремонтаж каменных артефактов из а.г. 2: сборка 2; Ж – восточная стенка
раскопа 2011 г. с абсолютными датировками литологических слоев и археологических горизонтов (а.г.).
22
Атаев Г.Д.
Институт истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН, г. Махачкала,
Мирзоев Р.Н.
Дагестанский государственный педагогический университет, г. Махачкала

ИТОГИ ИССЛЕДОВАНИЙ ПАМЯТНИКОВ ЭПОХИ СРЕДНЕЙ


И НАЧАЛА ЭПОХИ ПОЗДНЕЙ БРОНЗЫ В ЗОНЕ СТРОИТЕЛЬСТВА
ИРГАНАЙСКОЙ ГЭС В 2002-2007 гг.
В 2002-2007 гг. Ирганайская археологическая экспедиция продолжила полевые иссле-
дования Ирганайского могильника I, Ирганайских поселений I и III эпохи средней бронзы и
раннего этапа эпохи поздней бронзы. Работы проводилась в Ирганайской котловине, рас-
положенной в горном Дагестане, в зоне затопления водохранилища Ирганайской ГЭС.
В 2002 г. основным объектом раскопок являлся Ирганайский могильник, где исследовал-
ся подкурганный склеп № 7. Объектами работ в 2003-2006 гг. являлось Ирганайское посе-
ление I, а в 2007 г. – Ирганайское поселение III.
При раскопках подкурганного склепа № 7 выявлен в полной сохранности каменный
кромлех и захоронение с двумя костяками. Склеп имел погребальную камеру вытянутой
прямоугольной формы, в которую вел боковой лаз портального типа (дромос). И дромос,
и камера ориентированы по длинной общей оси по линии СВ-ЮЗ. Пол склепа выложен
каменными плитами подпрямоугольной формы. При завершении захоронения входной лаз
закрывали закладом камней.
Склеп № 7 близок другим ирганайским склепам. особенно склепам № 5 и 6 и склепу
Большого Ирганайского кургана, над которыми также сооружалась курганная насыпь. Меж-
ду склепом и кромлехом расчищены три плоские плиты, предназначавшиеся для соверше-
ния различных поминальных обрядов. Интерес представляет найденная впервые не толь-
ко на ирганайских памятниках, но и во всем горном Дагестане, бронзовая секировидная
подвеска, которая является хорошим хронологическим индикатором.
На Ирганайском поселении I в нижней части террасы в 2003-2004 гг. было раскопано
каменное помещение овальной формы. Подобное овальноплановое помещение впервые
фиксируется на бытовых памятниках эпохи средней и начала эпохи поздней бронзы как
горного, так и равнинно-предгорного Дагестана. Значение этого факта трудно переоценить,
т.к. теперь представляется новая возможность изучения проблем генезиса и развития ар-
хитектуры и строительного дела в горной зоне Северо-Восточного Кавказа в эпоху средней
и поздней бронзы. Здесь же были выявлены остатки стен других помещений, имевших пря-
моугольный план.
В 2005-2006 гг. раскоп был расширен, в результате чего было выявлено каменное поме-
щение прямоугольной формы. В северо-западной части раскопа обнаружена часть камен-
ной стены (длина 6,4 м), которая соединялась со стеной, выявленной при раскопках 1988 г.
Выявлены также две небольшие хозяйственные ямки.
Все стены Ирганайского поселения I сложены насухо из местного сланцевого плитняка,
который повсеместно встречается вблизи поселения. Применялся при кладке стен и реч-
ной голыш обкатанной формы, а также изредка известняк. Обычно камни уложены в стену
плашмя, а у фундамента плиты часто устанавливались и на ребро. Остатки внешней или
внутренней штукатурки не зафиксированы. Основания стен находятся на уровне материка.
В ходе раскопок Ирганайского поселения I был обнаружен значительный веществен-
ный материал: керамика, разнообразный хозяйственно-бытовой инвентарь (орудия труда
из камня и кости), украшения, предметы вооружения. Наибольший интерес представляют
предметы, впервые найденные на территории горного Дагестана и являющиеся еще одним
23
новым свидетельством культурно-исторических контактов со степными племенами: камен-
ные выпрямители древков стрел, обломок каменного боевого топора «кабардино-пятигор-
ского типа», фрагменты керамики со шнуровым орнаментом. Интерес также представляют
обломок каменного полированного навершия булавы, а также обломки каменных рабочих
топоров-отбойников с желобчатым перехватом. Кроме всего этого следует отметить и на-
ходки большого количества костей домашних и диких животных. Материалы поселения да-
тируются в пределах XVII–XIV-XIII вв. до н.э.
В результате изучения Ирганайского поселения I получен новый и интересный материал
для воссоздания картины культурно-исторического и этнокультурного развития населения
Ирганайской котловины и всей горной зоны Дагестана в период формирования и развития
на Кавказе культур эпох средней и поздней бронзы.
В 2007 г. работы проводились в восточной части Ирганайского поселения III. Раскоп был
заложен в нижней части террасы. Культурный слой, представляющий золистую и обожжен-
ную супесь неоднородной консистенции, имел толщину 0,8-1,0 м. Здесь также были откры-
ты две небольшие хозяйственные ямки. В ходе раскопок 2007 г. был выявлен значительный
вещественный материал: керамика, орудия труда из камня и кости, украшения, имеющие
большое значение для характеристики культурно-исторического развития населения Ирга-
найской котловины.
Произведенные раскопки не дают возможности составить детальное представление о
планировке Ирганайского поселения III, но ясно, что в отличие от построек вертикальной,
ступенчатой планировки, Ирганайское поселение III имело горизонтальную планировку.
Полученный в 2002-2007 гг. материал, вместе с материалами раскопок предыдущих лет,
позволяет ставить вопрос о выделении ирганайского локального варианта гинчинско-га-
тынкалинской культуры эпохи средней бронзы (вторая пол. III – первая треть II тыс. до н.э.),
охватывающей памятники горного Дагестана и юго-восточной Чечни. Данный локальный
вариант гинчинско-гатынкалинской культуры сложился под сильным воздействием при-
сулакской культуры и опосредованным влиянием степных племен. Исследования памят-
ников Ирганайской долины позволяют в новом свете представить культурно-исторические
взаимоотношения населения горных и равнинных областей в бронзовом веке, определить
важную роль степных традиций в формировании культуры эпохи средней бронзы горного
Дагестана.
24
Атаев Г.Д.
Институт истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН, г. Махачкала

К ИСТОРИОГРАФИИ ЭПОХИ СРЕДНЕЙ БРОНЗЫ


РАВНИННО-ПРЕДГОРНЫХ ОБЛАСТЕЙ
СЕВЕРО-ВОСТОЧНОГО КАВКАЗА
Первые исследования памятников эпохи средней бронзы (далее СБ) на территории Се-
веро-Восточного Кавказа были проведены в конце 1870-х – нач. 1880-х гг. Материалы этих
работ обобщил А.А. Иессен (Иессен, 1935).
Систематическое археологическое изучение эпохи бронзы связано с работами Северо-
кавказской археологической экспедицией ИИМК АН СССР, проводившимися в 1936-1951 гг.
под руководством А.П. Круглова, М.И. Артамонова, Е.И. Крупнова, К.Ф. Смирнова. В ре-
зультате работ в 1948-1951 гг. в Приморском Дагестане были выявлены памятники, харак-
теризующие средний этап бронзового века. После детального изучения материалов курган-
ной группы у ст. Манас Р.М. Мунчаевым и К.Ф. Смирновым была выделена культура эпохи
СБ Дагестана. В курганах были выявлены три типа погребальных сооружений: грунтовые
могилы, каменные гробницы и катакомбы. Катакомбы, по их мнению, появились вместе
с племенами катакомбной культуры, которые проникли в Приморский Дагестан из степей
Юго-Восточной Европы.
В 1954-1958 гг. в зоне строительства Чирюртовской ГЭС исследовались Миатлинские
курганы эпохи бронзы. Это позволило В.И. Канивцу разработать периодизацию памятников
бронзового века бассейна среднего Сулака с тремя этапами. Интерес представляет второй
этап – миатлинский с погребениями в ямах и гробницах и сопоставляющийся с манасскими
курганами эпохи СБ.
В 1958-1959, 1965-1966 гг. крупные работы проводились в зоне строительства Чиркей-
ской ГЭС Н.Д. Путинцевой, М.Г. Гаджиевым, А.И. Абакаровым, М.М. Маммаевым, Г.С. Фе-
доровым, где исследовались памятники, характеризующие три этапа бронзового века бас-
сейна среднего Сулака. Для изучения эпохи средней бронзы важны материалы чиркейских
курганов, относящихся к среднему этапу – присулакскому. Они относятся к той же культуре
эпохи СБ, что и миатлинские курганы.
Памятники эпохи бронзы на Северо-Восточном Кавказе в 1950-1960 гг. привязывались
к административным границам республик и рассматривались в качестве «дагестанской
культуры бронзового века», в рамках которой выделялись этапы, и в частности, манасско-
гинчинский эпохи СБ (Котович, Шейхов, 1960; Котович, 1965; Гаджиев, 1969). Поздний этап
культуры составляли памятники каякентско-хорочоевской культуры. В.Г. Котович выделил
на Восточном Кавказе археологическую культуру «обмазанной керамики» с широким хро-
нологическим диапазоном – от кон. V-IV тыс. до н.э. и до эпохи раннего железа. Однако
точка зрения В. Г. Котовича не нашла поддержки у исследователей.
Вопросы культурной принадлежности памятников Дагестана и Чечни рассматривались в
1960-х гг. В.И. Марковиным, относившим памятники Терско-Сулакской низменности с при-
легающими предгорьями и Восточной Чечни к восточному варианту северокавказской куль-
туры (Марковин, I960; 1963).
По мере выявления новых памятников эпохи бронзы в Дагестане и Восточной Чечне
данная территория стала покрываться сетью новых памятников на археологической карте.
Открытие таких памятников как поселения Верхний Гуниб, Ирганай I, Галгалатли II , могиль-
ники Гинчи, Галгалатли, Ирганай, Чох, Гатынкале, Дай, Харсеной и др. по-иному и в новом
свете позволило обрисовать самобытную культуру горных районов Дагестана и Чечни.
В 1974 г. М.Г. Гаджиев убедительно доказал неправомочность включения могильника
25
Гатынкале и других аналогичных памятников эпохи СБ Юго-Восточной Чечни к северокав-
казской культуре и привел доводы о необходимости отнесения их вместе с памятниками
горного Дагестана к гинчинской культуре. Он обосновал выделение этой культуры и показал
основные ее признаки, очертил ареал (Гаджиев, 1974). После выделения гинчинской куль-
туры она была признана многими археологами и вопрос о культурной принадлежности па-
мятников эпохи СБ Юго-Восточной Чечни получил свое разрешение. Вместе с гинчинской
культурой М.Г. Гаджиев выделил и две группы памятников: присулакскую в Северном Даге-
стане и манасскую в Приморском Дагестане (Гаджиев, 1974). Рассматривая памятники при-
сулакской группы, он отметил тесные связи населения Северного Дагестана с племенами
степей Юго-Восточной Европы и носителями северокавказской культуры. Синкретический
характер культуры им объяснялся, как результат проникновения степняков и носителей се-
верокавказской культуры на территорию Северного Дагестана. Он выступил против вклю-
чения В.И. Марковиным Северного Дагестана в ареал северокавказской культуры. Верно,
но кратко, М.Г. Гаджиев охарактеризовал культуру присулакских памятников. Он понимал
сложность проблемы и указывал на то, что «вопрос этот заслуживает специального изуче-
ния».
Все эти сложные и дискуссионные вопросы рассматривались мной в кандидатской дис-
сертации (Атаев, 1986) и ряде статей (Атаев, 1987; 1991). Проведя детальный анализ по-
гребальных сооружений и обряда, а также инвентаря, были выявлены как местные, так и
пришлые элементы. Из выделенных одиннадцати типов керамики семь были отнесены к
местным образцам, которые находят аналогии в других районах Дагестана, особенно в
горной части, и восходят к керамике раннебронзовой эпохи бассейна р. Сулак. С другой
стороны, в погребениях раннего и среднего этапов представлены не характерные для Даге-
стана формы керамики и типы орнамента северокавказского и степного происхождения со
шнуровым узором. Шнуровой орнамент является новым для Дагестана, проникновение его
связано с Северным Кавказом и степями Юго-Восточной Европы. Другой инвентарь также
свидетельствует о смешанном характере культуры, с преобладанием местных элементов.
Все это позволило определить синкретический характер культуры бассейна р. Сулака, воз-
никшей в результате проникновения на эту территорию северокавказских и степных пле-
мен, сыгравших значительную роль в этнокультурных процессах в этом регионе. Впослед-
ствии они были ассимилированы местными племенами. Анализ погребального обряда и
инвентаря Присулакских памятников позволил высказать свое несогласие со взглядами
В.И. Марковина и выступить против отнесения указанных памятников к северокавказской
культуре. Следует говорить о присулакской культуре симбиозного характера с доминирова-
нием местных элементов, а территорию бассейна р. Сулак рассматривать как контактную
зону, где пришли во взаимодействие местные культурные традиции с пришлыми.
С этими положениями В.И. Марковин был в принципе согласен. Но, тем не менее, он
включил памятники бассейна р. Сулак в ареал северокавказской культурно-исторической
общности, отнеся их к прикаспийскому варианту без достаточных на то оснований (Марко-
вин, 1994). Ссылаясь на наши работы и приводя разработанную нами типологию керамики,
В.И. Марковин не привел убедительной аргументации по поводу выделения прикаспийского
варианта культуры и включения в него присулакских памятников. Кстати, и сам В.И. Марко-
вин вынужден был констатировать, что «прикаспийский вариант выделяется наименее чет-
ко» (Марковин, 1994). Такая постановка вопроса, которую пытался предложить В.И. Марко-
вин, по моему мнению, является ошибочной и не имеет перспективы.
О противоречивости взглядов В.И. Марковина можно судить по его высказываниям о
культурной атрибуции присулакских памятников, сделанных в этой же публикации. Он от-
мечал, что «к памятникам типа Гинчи – Ирганай примыкают отдельные погребения в гроб-
ницах, обнаруженные на Миатлинском курганном поле. Вероятно, к этому же кругу па-
мятников относятся и некоторые склепы, обнаруженные Е.И. Козубским в начале века у
26
сел. Новый Чиркей. Все отмеченные памятники можно, хотя и весьма условно, называть
памятниками гинчинского типа» (Марковин, 1994). Укажу, что таких противоречий в указан-
ном издании немало, на что обратил внимание и Р.Г. Магомедов (1998).
Констатируя, что этнокультурное развитие населения бассейна Сулака происходило в
сложной обстановке и в тесных контактах с северокавкзскими и степными племенами, под-
черкну, что указанную территорию следует рассматривать, как своеобразную контактную
зону. Накопление и изучение новых материалов, полученных за последние 40 лет, позволя-
ет говорить об особой присулакской культуре. Все это свидетельствует о неправомочности
отнесения присулакских памятников и включения их в прикаспийский вариант северокав-
казской культурно-исторической общности.
Представляется правильным замечание А.А. Иессена, который еще в 1947 г. интуитивно
отметил, что памятники эпохи бронзы Северного Кавказа «примыкают к предкавказским
степям на всем протяжении от верхней Кубани до района Грозного» (Иессен, 1947). Как
видно, А.А. Иессен не считал, что территорию Восточной Чечни и Дагестана следует отно-
сить к северокавказской культуре, т.к. он, по меткому выражению В.И. Марковина «глубоко
чувствовал археологическую специфику Северо-Восточного Кавказа» (Марковин, 1994).
Памятники эпохи СБ Дагестана и Восточной Чечни следует рассматривать в качестве
северовосточнокавказской культурно-исторической общности со своими культурами и
группами памятников.
27
Бгажноков Б.Х.
Институт гуманитарных исследований Правительства КБР и КБНЦ РАН,
г. Нальчик

КАВКАЗСКИЕ ДОЛЬМЕНЫ В МИФОЛОГИЧЕСКОЙ ТРАДИЦИИ


НАРОДОВ КАВКАЗА
Мифы о дольменах и дольменостроителях все еще недостаточно исследованы в плане
их соотношения с реальными процессами, происходившими в древности. Между тем, это
позволяет лучше представить общую картину генезиса дольменной культуры, в том числе
и условия формирования этой культуры на Кавказе.
Во всех вариантах кавказских мифов строители мегалитических сооружений предстают
как новый и загадочный для местных жителей народ карликов под названием испы (спы),
асупы, ацаны, бцента. Их характеризуют как сильных, энергичных людей, наделенных зна-
ниями и умениями, которых нет у местных жителей. Не исключено, что и в самом деле ис-
пы-ацаны являются мифологическим отображением народа, доминировавшего некоторое
время на Западном Кавказе. Потеснив местное население, они, как видно, смешались с
ним и перестали восприниматься как отдельный народ. Что и показано в своеобразной
форме в абхазских мифах: народ карликов исчезает с лица земли и продолжает свое суще-
ствование в подземном царстве.
Версия, согласно которой дольменная культура привнесена на Кавказ извне народом,
который был носителем этой культуры в местах своего прежнего обитания, давно обсуж-
дается специалистами по археологии и древнейшей истории. Самый известный сторон-
ник данной гипотезы В.И. Марковин особо подчеркивает, что еще раньше, чем на Кавказе,
дольмены строили на островах Средиземного моря (Корсика, Сардиния) и на Пиренейском
полуострове, что, по всей вероятности, именно отсюда в нач. III тыс. до н.э. мигрировали на
Кавказ первые дольменостроители (Марковин, 1974). Заметим в данной связи, что отличи-
тельной чертой жителей острова Сардиния и сейчас является их малый рост.
Следует обратить внимание и на возможность проведения параллелей между нурагами
Сардинии и абхазскими ацангуарами. Нурагическую культуру характеризуют конусообраз-
ные мегалитические башни высотой до 20 м, строительство которых относят главным об-
разом к XVIII-XV вв. до н.э., (хотя возраст протонурагов гораздо больше – 3500 г. до н.э.).
Вокруг таких башен образовывались нурагические деревни, состоящие из круглых и пря-
моугольные каменных хижин – пиннетт. Также как и абхазские ацангуары, пиннеты имели
пристройки, служившие загонами для овечьих стад. Одним словом, по своему назначению,
а также по форме, по использованию в ходе строительства больших каменных блоков и
метода сухой кладки сардинские пиннетты сильно напоминают абхазские ацангуары. Ви-
димо, на Кавказе часть ацангуаров строилась под влиянием контактов со средиземномор-
ским миром, повторяя в этом отношении историю формирования дольменной культуры. В
данном случае речь может идти о контактах с шарданами. Известно, что их относят к чис-
лу «народов моря», поселившихся на о. Сардиния. Отсюда, как полагают, само название
острова. С другой стороны, будучи изначально жителями Балкан, шарданы проникали и на
черноморский берег Кавказа. И не только проникали, но и оседали там, о чем свидетель-
ствует большое распространение среди абхазо-адыгов фамилии Шардан.
Для выяснения вопроса о генезисе дольменной культуры первостепенное значение мо-
жет иметь происхождение слова «испы», которое фигурирует в адыгских мифах как общее
название народа, положившего начало сооружению мегалитических погребальных соору-
жений. Поиски в данном направлении уже велись. Так, археолог П.У. Аутлев, ссылаясь
на сообщение Гекатея Милетского о скифском племени исеп, соотносит с данным племе-
нем испов нартского эпоса. По его словам, «носителями имени исп-исеп, вероятно, были
28
кубанские скифы, оставившие датируемые VII-VI вв. до н.э. Келермесские, Костромские и
Уляпский курганы» (Аутлев, 1974). Ссылается П.У. Аутлев и на сходство термина исп с на-
званием сиракского города Успа, упоминаемого Тацитом, а затем вспоминает о созвучии
его со славянским словом сирп/серп.
Отдавая должное желанию П.У. Аутлева связать мифических испов с каким-либо извест-
ным народом, следует отметить, что, основываясь лишь на внешнем сходстве и созвучии
слова «испы» с названиями народов, обитавших в древности на Западном Кавказе и в при-
легающих к нему районах, можно привести множество других простых совпадений. Напри-
мер, ничто не мешает связать термин испы с именем спалов, побежденных готами. Но это
не помогает разъяснить ни происхождение слова исп/спы, ни мифы, связанные с народом
под этим названием.
Гораздо больше оснований считать термин испы/спы производным от древнего фини-
кийского названия Пиренейского полуострова – «И-шпаним», что в переводе означает «Бе-
рег зайцев/кроликов». Согласно преданиям финикийцев, когда они высадились на Пире-
нейском полуострове, все хором вскричали «Спан, спан!» («Зайцы, зайцы!»), т.к. увидели
выбегающих из-под каждого куста зайцев. Поэтому и страну, которая называлась раньше
Иберией, они назвали Испанией – Берег зайцев или Заячий берег.
Термин «испы» адыгского нартского эпоса и финикийское слово «ишпаним» объединяет
не только созвучие, но и идентичная мифологическая составляющая. Это сюжеты, в цен-
тре которых и в том, и в другом случае находятся образы зайцев. По-видимому, адыги, со-
хранявшие память о строителях дольменов, пришедших из Европы, заимствовали (в ходе
контактов с «народами моря») финикийское название Иберии и по-своему интерпретиро-
вали финикийский миф о происхождении слова Ишпаним – Испания. Иными словами, на
основе финикийского мифа о Заячьем береге был создан вариант адыгского мифа о наро-
де карликов-испов, разъезжающих верхом на зайцах, о мегалитических постройках, кото-
рые были домами этих карликов – испыун. Память о строителях дольменов, пришедших с
берегов Пиренейского полуострова и островов Средиземного моря, причудливым образом
соединилась здесь с народной этимологией финикийского слова ишпаним.
Некоторые исследователи допускают, что финикийцы заходили в Черное море (Шиф-
ман, 1965). В ходе контактов с народами Восточного Причерноморья они, как шарданы и
другие «народы моря», передавали им свои знания, в т.ч., надо полагать, знания об усло-
виях формирования дольменной культуры Кавказа, об испах, как о народе, который принес
с собой на Кавказ опыт и традицию строительства мегалитических сооружений.
Должен заметить в дополнение к этому, что в современной археологии типологическую
связь кавказских испунов с мегалитическими гробницами Европы считают вполне есте-
ственной, а мысль о том, что идея дольменов пришла на Западный Кавказ – бесспорной
(Пиотровский, 1949; Формозов, 1965). С этим согласны многие исследователи. Но в отно-
шении конкретных путей, условий, обстоятельств этого воздействия единого мнения нет.
Выстраиваются различные версии или гипотезы, все многообразие которых можно свести
к двум основным: 1) гипотеза миграции и переноса дольменной культуры на Кавказ при-
шельцами из других регионов мира; 2) гипотеза восприятия и утверждения дольменострои-
тельства местным абхазо-адыгским населением по мере знакомства с ней в ходе контактов
с другими народами мира, у которых такие сооружения возводились еще раньше.
Итак, черкесские и абхазские предания подкрепляют гипотезу, согласно которой куль-
туру дольменов принесли с собой на Кавказ пришельцы, что не противоречит версиям,
акцентирующим внимание на роли местных традиций в данном процессе (А.А. Формозов,
Ш.Д. Инал-Ипа, И.И. Цвинария, Н.Г. Ловпаче и др.). С большой долей уверенности можно
сказать, что абхазо-адыгские мифы о возникновении мегалитических сооружений Западно-
го Кавказа отражают реальные факты прямого участия в этом процессе народов Западной
Европы. Измененные временем и расцвеченные народной фантазией эти мифы дошли до
нашего времени как отдельные сюжеты нартского эпоса.
29
Белинский А.Б.
ГУП «Наследие», г. Ставрополь,
Фассбиндер Й.
Bavarian Archaeological Survey, München,
Райнхольд С.
Deutsches Archäologisches Institut, Berlin

ЗАГАДОЧНЫЕ ДРЕВНИЕ КОЛЬЦЕВЫЕ СООРУЖЕНИЯ


СЕВЕРНОГО КАВКАЗА И ЕВРОПЕЙСКИЕ ПАРАЛЛЕЛИ
В последнее десятилетие программа исследований археологических объектов с приме-
нением анализа и дешифрования аэрофото- и космоснимков позволила выявить огромное
количество новых памятников, которые вряд ли были бы обнаружены с помощью тради-
ционных методов полевой разведки. Примером тому может служить открытие более двух
сотен поселений эпохи средней и поздней бронзы на горных плато к югу от г. Кисловодска.
Анализ аэрофотоснимков 1970-х гг. (рис. 1,3б) равнинной части региона Кавминвод, а так-
же космоснимков конца 1960-х – начала 1970-х гг., сделанных в ходе миссий американской
разведывательной программы «Corona», и современных спутниковых снимков из откры-
тых источников, таких как GeoEye-1 (рис. 1,1б), привел к открытию неизвестных археоло-
гических памятников. Среди них особо выделяется группа объектов необычной кольцевой
формы, диаметром от 60 м до 200 м. Все они имеют одинаковую форму – внешний вал,
внутренний ров и центральную часть, которая, по-видимому, не подвергалась каким-либо
изменениям. На этих объектах, несмотря на их зачастую впечатляющие размеры, практиче-
ски отсутствует подъемный материал. С учетом того, что таких сооружений в этом регионе
нами выявлено более 20, становится понятно, что мы имеем дело с памятниками, явно не
укладывающимися в рамки традиционных археологических объектов на этой территории.
В 2010 г. в ходе совместной экспедиции ГУП «Наследие» и представителей немецких на-
учных учреждений появилась возможность проведения геофизических исследований двух
таких объектов – кольцевого сооружения у оз. Тамбукан (рис. 1,3а,б) близ г. Пятигорска
и подобного объекта на высоком берегу р. Кура у ст. Марьинской. Исследования прово-
дились одним из авторов цезиевым магнитометром SM4G. Уже первые результаты этого
исследования вкупе с анализом аэрофото- (рис. 1,3б) и космоснимков (рис. 1,1б) показали
удивительную близость этих памятников к известным неолитическим объектам, имеющим
общепринятое название «rondels» (старофранцуз. rondel – «круг»), расположенным в Ан-
глии, Португалии, Южной Баварии, Саксонии, Австрии, Словакии и Венгрии. Материалы ке-
рамического комплекса, найденного во рву кольцевого сооружения у ст. Марьинской, дают
возможность предполагать, что в период существования Майкопской культуры этот объект
уже существовал, т.к. характерная ей керамика была найдена в заполнении (затеке) рва,
причем не в придонной части. Перепад высот между валом и дном рва составлял ок. 5 м.
Оба сооружения имели диаметр ок. 150 м.
Осенью 2011 г. подобные геофизические исследования были проведены еще на несколь-
ких объектах. Сооружение у С. Пролетарское соответствовало предыдущим (рис. 1,2). Но
кольцевая структура диаметром ок. 140 м у ст. Воровсколесское (рис. 1,1б) стала реаль-
ной сенсацией. Впервые здесь были выявлены три прохода во внешнем вале. Кроме того,
сам вал содержит внутри себя очень сложную конструкцию с использованием камня. И
хотя его форма не столь аккуратна как в ранее исследованных сооружениях, здесь просле-
живаются несколько хорошо выделяющихся объектов, которые могли служить реперами
при астрономических наблюдениях для составления календарных циклов. Непосредствен-
но с внешней стороны вала магнитограмма (рис. 1,1а,б) показывает еще одну структуру,
30
соотносимую с подобной в известном памятнике Стоунхендже (Великобритания). Три про-
хода во внешнем кольце имеют прямые аналогии в Гозекском круге – неолитическом па-
мятнике Германии, который исследователи относят к древнейшей пригоризонтной обсер-
ватории в Европе.
Следует отметить, что практически все кольцевые сооружения на Северном Кавказе,
которые мы начали изучать, имеют такое же расположение в ландшафте, как и подобные
объекты в Западной и Центральной Европе – почти всегда на плоском рельефе или не-
большом склоне. Возможно, что это связано с необходимостью привязок к внешним ори-
ентирам (реперам) при наблюдении за солнечными и лунными циклами, если принять во
внимание основную рабочую гипотезу об их принадлежности к древним пригоризонтным
обсерваториям.
Наиболее близкие территориально сооружения подобного типа, датируемые IV тыс. до
н.э., находятся в Словакии и Румынии. Есть свидетельства об их обнаружении на террито-
рии Болгарии. Северокавказские кольцевые сооружения в настоящий момент являются из-
вестной восточной границей зоны культур, строивших подобные объекты. Теперь, в случае
подтверждения первоначальной предполагаемой датировки этих сооружений естественно-
научными методами, необходимо осмысление этого феномена, имеющего наиболее близ-
кие параллели с подобными памятниками  неолитических культур Центральной и Запад-
ной Европы. Расширение зоны культур, использовавших «rondels», до Кавказа поднимает
много новых вопросов об истоках возникновения этого культурного явления на обширной
территории. Главный из них – носит ли оно конвергентный характер на определенной ста-
дии развития этих обществ или существовала возможность передачи знаний и ритуальных
практик на столь далекие расстояния в эту эпоху.
31

Рис. 1. Древние кольцевые сооружения Северного Кавказа. Данные дистанционного зондирования


(магнитограммы, космоснимок, аэроснимок).
32
Будайчиев А.Л.
Институт истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН, г. Махачкала

О КЕРАМИКЕ КУРО-АРАКСКОГО ПОСЕЛЕНИЯ НОВО-ГАПЦАХ


Поселение Ново-Гапцах было открыто в 1997 г. Дагестанско-Американской (Великент-
ской) археологической экспедицией в ходе обследования Приморского Дагестана южнее
Дербента (работы Ф.Л. Кола, Уэлсли колледж, США и Р.Г. Магомедова, ИИАЭ ДНЦ РАН).
Памятник расположен на вершине останца древнекаспийской террасы, на восточной окра-
ине С. Ново-Гапцах Магарамкентского района РД, на левом берегу р. Самур. Внешний ос-
мотр показал, что холм потревожен с северо-западной стороны, общая сохранившаяся его
площадь была равна 0,6 га. По подъемному материалу (керамика) памятник был отнесен к
куро-аракской культурно-исторической общности.
Весной 2009 г. в связи с проведением реконструкции федеральной дороги М-29 «Кав-
каз» поселение подверглось варварским разрушениям. Для срочного определения ущерба
памятнику и неотложных мер для его спасения в августе 2009 г. НПЦ «ДАРС» создал архе-
ологическую экспедицию с участием специалистов ИИАЭ ДНЦ РАН и ИА РАН.
В результате расчистки многочисленных полуразрушенных ям и разведочной шурфовки
был установлен двуслойный характер памятника (раннее средневековье, ранняя бронза),
получена большая коллекция археологических находок (Мишина, Магомедов, Будайчиев,
2010. С. 250). Наибольшую группа находок традиционно представляет керамика. Коллек-
ция керамики эпохи ранней бронзы насчитывает 2155 фрагментов глиняной посуды. В
большинстве она представлена лощеными и гладкостенными обломками, хотя встречается
посуда и с грубо обмазанной жидкой глиной наружной поверхностью.
Самую многочисленную группу составляют горшки различных размеров и форм (рис.
1,1-4). Они имеют высокую или низкую цилиндрическую либо конусовидную, сужающуюся
к верху горловину и раздутое тулово. Горловина отделена от тулова перегибом. Горшки ча-
сто снабжены одной ленточной ручкой или ручкой в виде горизонтального выступа.
Интерес представляют горшки, украшенные рельефным (валик с пальцевыми вдавлени-
ями) и резным (косые насечки) орнаментом (рис. 1,1-4). Резной орнамент, оформляющий в
основном закраины сосудов, и налепной валик, опоясывающий сосуд у края венчика, ниже
горловины, и у плечиков, являются весьма характерными для керамики Северо-Восточного
Кавказа эпохи ранней бронзы и были распространены здесь и в последующие периоды
(Гаджиев, 1991. С. 209, 212).
Второй наиболее распространенной группой керамической посуды являются миски
(рис. 1,5-7), также представляющие несколько форм. Единичные экземпляры их снабжены
ленточными ручками, прикрепленными к закраине и верхней части корпуса мисок. Среди
представленных фрагментов мисок встречаются два вида оформления венчика: а) с вну-
тренним утолщением; б) с прямым заостренным венчиком. Такие миски типичны для куро-
аракских памятников Приморского Дагестана (Гаджиев, 1991. С. 207-208; Магомедов, 2000.
С. 62; Гаджиев, Магомедов, 2008. С. 280).
Широко распространенной на Северо-Восточном Кавказе формой керамики являются
баночные сосуды с прямыми или слегка расширяющими к верху стенками, снабженные
ручками (Гаджиев, 1991. С. 209). На поселении Ново-Гапцах они представлены в основной
массе обломками плоских донцев, стенок; фрагменты венчиков отсутствуют.
Кроме того, на памятнике найдены единичные фрагменты сковород или плоских плит-
жаровен. Они характеризуются отсутствием высоких вертикальных бортиков.
Нельзя обойти вниманием сосуды с обмазанной жидкой глиной наружной поверхностью.
Эта группа посуды, характерная для позднего этапа эпохи ранней бронзы, представлена в
керамическом комплексе поселения только 119 фрагментами (5,5% от общего количества
33
обломков керамической посуды). Эта керамика встречена в верхних напластованиях куль-
турного слоя эпохи ранней бронзы. И этот факт позволяет полагать, что верхний хроноло-
гический рубеж бытования куро-аракского поселения Ново-Гапцах приходится ближе к сер.
III тыс. до н.э. (Мишина, Магомедов, Будайчиев, 2010. С. 252).

Литература

1. Гаджиев М.Г., 1991. Раннеземледельческая культура Северо-Восточного Кавказа (эпоха эне-


олита и ранней бронзы). М.
2. Гаджиев М.С., Магомедов Р.Г., 2008. Торпах-Кала – куро-аракское поселение и сасанидское
городище в южном Дагестане // Археология Кавказа и Ближнего Востока. Сб. к 80-летию чл.-
корр. РАН, проф. Р.М. Мунчаева. М.
3. Магомедов Р.Г., 2000. Материалы к изучению культур эпохи бронзы в Приморском Дагестане.
Махачкала.
4. Мишина Т.В., Магомедов Р.Г., Будайчиев А.Л., 2010. Охранно-спасательные раскопки на ку-
ро-аракском поселении Ново-Гапцах (Южный Дагестан, 2009 г.) // Проблемы хронологии и
периодизации археологических памятников и культур Северного Кавказа. ХХVI «Крупновские
чтения» по археологии Северного Кавказа. Магас, 26-30 апреля 2010 г. Тез. докл. Междуна-
родной научной конференции. Магас.

Рис. 1. Поселение Ново-Гапцах. Некоторые формы керамики.


34
Васильева Е.Е.
Государственный Эрмитаж, г. Санкт-Петербург

ПОДВЕСКИ ДИГОРСКОГО ТИПА


Бронзовые зооморфные фигурки из памятников Дигории второй пол. II тыс. до н.э. пред-
ставляют особый набор образов и форм, отличный от скульптурных изображений животных,
найденных в других районах Северного Кавказа. По своим морфологическим признакам
скульптурные изображения животных из Дигории с петлей или отверстием для подвешива-
ния можно разделить на две группы: подвески с головой животного (группа I) и подвески в
виде фигурки животного (группа II). Подвески группы I (т.наз. подвески «дигорского типа»)
являются предметом настоящего исследования.
Подвески «дигорского типа» представляют собой предметы разнообразной формы с го-
ловой животного на длинной или короткой шее и круглым сквозным отверстием для подве-
шивания вместо передних конечностей. Большая часть зооморфных подвесок происходит
из частных коллекций, сформировавшихся в кон. XIX – нач. XX в. В частности, в 1903 г.
большое собрание древностей из Дигории поступило в Museum für Vor- und Frühgeschichte
в Берлине. Сейчас это собрание носит название «коллекции Коссниерского». Как и многие
предметы, происходящие из Северной Осетии, зооморфные подвески «дигорского типа»,
входящие в коллекции кавказских древностей в различных музеях, в т.ч. и в «коллекцию
Коссниерского», происходят из разрушенных комплексов. Поэтому вопрос об их датировке,
местоположении в погребении и роли в погребальном обряде, остается открытым.
Известна единственная работа, включающая классификацию зооморфных подвесок
«дигорского типа» (Motzenbacker, 1996. Р. 116-119). Однако классификация, по которой ис-
следователь разделяет зооморфные подвески на шесть групп (А, В, С, D, E, F), на наш
взгляд, не безупречна. В частности, использование разных принципов при выделении групп
и вариантов подвесок, а также невнимание к размерам предметов является слабым местом
классификации исследователя (лишь для некоторых подвесок группы F предложено раз-
деление на варианты посредством учета размеров предметов). При выделении вариантов
в группах упор делался на разделении подвесок в зависимости от вида животного. Однако
этот принцип был применен не для всех групп (например, в группу D входили подвески в
виде изображений и баранов, и быков).
Предметы, выделенные нами в группу I, представляют собой подвески с изображением
головы или части тела животного. В этой группе насчитывается, по меньшей мере, 86 экз.
Подвески разделены на шесть типов, некоторые из которых включают варианты (табл. 1.).
Главным типообразующим признаком является форма задней части подвесок. Передняя
часть подвесок одинакова. Она представляет собой голову животного на длинной или ко-
роткой шее, переходящей в стилизованное туловище. У некоторых подвесок голова пере-
ходит в петлю. В передней части туловища расположено круглое поперечное отверстие;
передние ноги отсутствуют. Задняя часть подвесок представлена различными вариациями
– это могут быть задние ноги и хвост животного (тип I), пластина округлой формы (тип II),
стержень с тремя круглыми налепами (тип III), отростки в виде стержней (тип IV), пластина
округлой формы с двумя отростками (тип V), пластина секировидной формы (тип VI). Вари-
анты подвесок типов I и II образованы одиночными или двойными изображениями (вариант
Iа – одиночные, вариант Iб – двойные). Тип IV разделен на два варианта по наличию или
отсутствию скульптурных голов животных на отростках, представляющих собой заднюю
часть подвески. Вид животного для выделения вариантов не имеет значения. Подвески,
входящие в группу, отличаются небольшим размером – от 08 см до 2,8 см, причем боль-
шинство подвесок имеют длину 1,5-2,5 см. Отдельные экземпляры (как правило, III типа)
35
достигают 3,5-5,5 см. Следует отметить, что большинство фигурок покрыты окислами, ис-
кажающими облик предмета, а также имеют утраты, поэтому в некоторых случаях трудно
отнести их к тому или иному типу.
Наибольшее количество подвесок представлено подвесками типа I (49 экз.). Больше
всего подвесок типа I найдено в могильнике Верхняя Рутха (34 экз.). Верхняя Рутха также
доминирует по количеству всех найденных подвесок «дигорского типа» и по разнообразию
типов стоит на втором месте после местонахождения Фаскау/Кумбулта (56 экз. типов I-V).
В местонахождении Фаскау/Кумбулта представлены подвески всех шести типов, но больше
всего подвесок «дигорского типа» (12 экз.). Из Кумбулты происходят подвески типов I, III,
VI в количестве 7 экз. Из памятника Рахта известно 5 подвесок типов I и II. На остальных
памятниках представлены единичные находки, относящиеся к определенному типу. Так,
например, в Кобани и Донифарсе выявлено по одной подвеске типа I, из Былыма известна
одна подвеска типа IV, а в памятниках Верхний Баксан и Шауген-Кабак (Яникой) найдены
подвески типа III. Причем из местонахождения Шауген-Кабак (Яникой) происходит 2 экз.
Таким образом, большинство рассматриваемых подвесок найдено на памятниках Дигор-
ского ущелья Северной Осетии. Причем, превалируют подвески типа I, которые обнаруже-
ны только в Дигории, за исключением Кобанского могильника, в котором найдена одна под-
веска этого типа. Подвески типов II, V и VI также сконцентрированы только на памятниках
Дигории. Большинство подвесок типа III обнаружено в могильниках Дигорского ущелья, од-
нако они встречаются и в западном ареале Северного Кавказа – в материалах памятников
Шауген-Кабак (Яникой) и Верхний Баксан (?). Из Былыма происходит одна подвеска типа
IV, причем большинство подвесок типа IV известно из могильников Верхняя Рутха и Фаскау/
Кумбулта.
Набор образов животных ограничен изображениями барана, оленя и быка. Некоторые
фигурки баранов имеют условно изображенные рога, представляющие собой круглые на-
лепы на голове. Интересно, что все идентифицируемые нами подвески типа I с головой ба-
рана имеют утрированные рога в виде круглых налепов. Изображения животных с круглыми
скульптурными налепами на голове встречаются в памятниках Закавказья эпохи поздней
бронзы. Например, подвески с головами животных, у которых имеются круглые налепы на
голове, происходят из погр. 60 могильника Калакент в Азербайджане (Nagel, Strommenger,
1985. Taf. 30, 1:2648е1).
С группой подвесок «дигорского типа» из Дигории можно связать бронзовые изображе-
ния ушастых (или рогатых) птичек, распространенных в кобанских памятниках. Основной
объединяющий признак – это отсутствие передних ног и наличие круглого отверстия в пе-
редней части туловища. Как правило, фигурки ушастых (рогатых) птиц датируются широко
– XII-VII вв. до н.э. Судя по наличию круглого отверстия в том же месте, как и у дигорских
подвесок, эти предметы крепились одинаково и, видимо, входили в состав ожерелья.
Аналогии подвескам группы I, происходящим из датированных комплексов, единичны.
Так, например, экземпляры, идентичные подвескам типов I и II, выявленные в материалах
Картванского могильника в Грузии, датирующегося эпохой поздней бронзы – раннего же-
леза (вторая пол. II – нач. I тыс. до н.э.) (Чартолани, 1989. Т. XLVI. С. 249). На основании
присутствия похожих фигурок в погр. 16 могильника Верхняя Рутха, а также отдаленных
аналогий в материалах могильников Северного Кавказа и Закавказья (Эшерские дольме-
ны, могильник Брили и др.), подвески «дигорского типа» могут быть отнесены к материалам
дигорской культуры и датированы XV-XIII вв. до н.э.
36
Табл. 1. Классификация подвесок I группы (подвески «дигорского типа»)
37
Габелия А.Н.
Абхазский государственный университет, г. Сухум

ЕЩЕ РАЗ О ПРОБЛЕМЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ


КОЛХИДСКОЙ И КОБАНСКОЙ КУЛЬТУР
Как известно, в эпоху поздней бронзы на Кавказе одновременно процветали такие из-
вестные археологические культуры, как колхидская, кобанская, прикубанская и каякент-
ско-хорочоевская, и решения важнейших вопросов истории этого периода зависят от пра-
вильного понимания места и значения памятников Абхазии в системе древностей Кавказа.
Одной из важных и спорных проблем, связанной с историко-культурным и этнокультурным
развитием кавказского региона в позднебронзовую эпоху, является проблема взаимодей-
ствия колхидской и кобанской культур.
Проблема эта начала вырисовываться в 20-30-х гг. ХХ в. Она была поставлена после
того, как в 1926 г. В.И. Стражев опубликовал несколько комплексов из Абхазии, которые он
квалифицировал как «характернейшие предметы ... древнего слоя Кобана». Позже М.М.
Иващенко на основе новых открытий писал о «находках кобанской бронзы в Абхазии».
Именно М.М. Иващенко первым высказал мнение, что предметы кобанской культуры на
территории западной Грузии и Абхазии количественно в несколько раз превосходят наход-
ки в Осетии и поэтому Колхиду он считал центром кобанской культуры.
В 1934 г. акад. И.И. Мещанинов, ознакомившись с материалами из Абхазии и из других
районов Колхиды, пришел к выводу, что центр кобанской культуры находился в Колхиде и
поэтому эта культура должна быть названа «колхидской». Это мнение было поддержано
рядом других исследователей.
Наиболее конкретно идею о колхидско-кобанском культурном единстве выдвинули и
развили такие известные кавказоведы-археологи, как Б.А. Куфтин, А.А. Иессен и Б.Б Пио-
тровский, по мнению которых в Колхиде и в Кобане существовала совершенно однородная
культура, которую они назвали «колхидско-кобанской».
В кон. 1940-х – нач. 1950-х гг. в представлениях о колхидско-кобанских древностях на-
метилась новая тенденция, которая привела к выделению на Западном и Центральном
Кавказе трёх, хотя и близких, но вполне самостоятельных культур – Колхидской, Кобанской
и Прикубанской (А.А. Иессен, О.М. Джапаридзе, Е.И. Крупнов).
Позднее Ю.Н. Воронов, анализируя погребальный обряд, которому сторонники самосто-
ятельности культур придавали большое значение, пришёл к выводу, что ни погребальные
сооружения, ни погребальный обряд не дают возможности чётко разграничить колхидскую
и кобанскую культуры.
В последние годы ряд археологов (А.Ю. Скаков, А.П. Мошинский) активно занимаются
разработкой данной проблемы, но их выводы считаем преждевременными.
Проведённое нами исследование бытовых памятников Абхазии подтверждает развитие
на территории всей Колхиды в эпоху поздней бронзы и раннего железа самостоятельной,
т.наз. колхидской археологической культуры. Совершенно очевидно, например, что такая
важная и составная часть археологического материала, как керамика, по фактуре, технике
изготовления, формам и орнаментации отличается от керамики кобанской культуры. При
этом мы не отрицаем тезиса о заметной близости отдельных категорий бронзового инвен-
таря – топоров, кинжалов, различных украшений и характерного для него гравированного
орнамента в той и другой культурах. Идентичность в значительной степени металлопродук-
ции этих культур объясняется, по всей вероятности, их связью с единой металлургической
провинцией, с ее отдельными местными центрами металлообработки.
38
Гасанова А.
Институт археологии и этнографии НАН Азербайджана, г. Баку

АЛХАНТЕПЕ – ДРЕВНИЙ МЕТАЛЛУРГИЧЕСКИЙ ОЧАГ


НА ЮЖНОМ КАВКАЗЕ
Древнейшее поселение Алхантепе находится на Юго-Востоке Азербайджана, в Джали-
лабадском районе. При археологических раскопках среди остатков жилищ была выявлена
разрушенная металлургическая печь. Рядом были обнаружены куски шлаков, рудная паро-
да, слиток металла, а также готовая продукция – шило, кольцо, фрагмент кинжала. Автор
раскопок Т.И. Ахундов датирует поселение Алхантепе второй пол. IV тыс. до н.э.
Следует отметить, что сохранившиеся внутренние стены печи были покрыты наслое-
ниями металла, поверхность которого была черно-зеленого цвета, т. е. окислена. Черно-
зеленый цвет окислов указывает на то, что здесь плавили медную руду, непосредственно
в печи. Если бы здесь выплавляли металл в тиглях, как например, в печах Бабадервиш
(Газахский район), то стены печей были бы красновато-кирпичного цвета. Здесь же, обна-
ружены куски глины, на которых были застывшие капли металла.
Металлические изделия были удовлетворительной сохранности, поверхность покрыта
патиной. Пробы, отобранные для анализов, представляли собой в основном окислы метал-
ла. Аналитическое исследование проводилось в Секторе археологической технологии Ин-
ститута археологии и этнографии НАН Азербайджана. Метод исследования – количествен-
ный спектральный анализ. Результаты анализов приведены в нижеследующей таблице.
Как видно из таблицы, на поселении Алхантепе выплавляли мышьяковистую бронзу, медь,
свинец. При рассмотрении результатов аналитического исследования выяснилось, что поч-
ти все артефакты имели медную основу, кроме одного. Один предмет оказался свинцовым.
Шлаки содержат повышенную примесь никеля – 0,27 и 0,32%.
Следует отметить, что ближайшие рудные месторождения расположены на территории
современного Ирана. Для выявления источников сырья необходимо сравнить анализы ар-
тефактов из Алхантепе с составом руд ближайших месторождений Ирана.
Следует отметить, что результаты анализов артефактов из поселения Арисман (Иран),
во многом сходны с нашими анализами. В археометаллургической литературе отмечается,
что ремесленники поселения Арисман использовали руды месторождения Анарак, Веш-
новех, Кухистане-Гом. Хотелось бы наметить связь между Алхантепе, Сиалк и Арисман.
Возможно, ремесленники-плавильщики Алхантепе использовали руды этих месторожде-
ний. Полиметаллические руды, содержащие свинец, известны в месторождениях Кермана,
Миане, Афиссор. Они наиболее близко расположены к Алхантепе, возможность их исполь-
зования не исключается.
В заключении следует отметить, что ремесленники-плавильщики поселения Алхантепе
работали на привозном сырье, вероятнее всего, использовали медные и полиметалличе-
ские руды иранских месторождений.
39

Таблица 1. Результаты количественного спектрального анализа остатков


металлургического производства поселения Алхантепе

Название пред- Содержание элементов в весе, %


№№ Тип
мета, вес в
п.п. Cu Sn Pb Zn As Sb Au Ag Bi Ni Co Fe сплава
граммах
Шило,
1 Осн. 0 0,32 0,15 1.2 0,31 0 0,01 0 0,35 0 0,2 Cu-As
2 г.
Слиток,
2 0.19 0 Осн. 0,11 0 0 0 0,07 0,02 0 0 0,015 Pb
26 г.
Шлак
3 10.8 0 10,5 0,3 0,2 0 0 0,02 0,01 0,07 0 0,55 Cu-Pb
18 г.
Кольцо,
4 0.22 0 Осн. 0,12 0 0 0 0,05 0,02 0 0 0,011 Pb
10 г.
Крупинки
5 Осн. 0 0,26 0,12 0,32 0,22 0 0,01 0,011 0 0 0,52 Cu
металла, 0,1 г.
Фрагмент
6 Осн. 0 0,21 0,11 0,95 0,12 0 0,01 0,02 0 0 0,37 Cu-As
кинжала, 10 г.
Крупинки
7 Осн. 0 0,27 0,12 0,31 0 0 0,01 0,01 0 0 0,5 Cu
металла, 2 г.
Шлак,
8 Осн. 0 3.85 0,2 0,3 0 0 0,01 0 0,32 0 0,51 Cu-Pb
20 г.
Рудная порода,
9 0 0 1.05 0,3 0 0,2 0 0,02 0,02 0 0 0,73 -
22 г.
Копья металла,
10 Осн. 0 0,12 0,2 0,57 0 0 0,012 0,01 0,05 0 0,9 Cu-As
3 г.

Примечание: Автор раскопок Т.М. Ахундов датирует поселение Алхантепе второй пол.
IV тыс. до н.э.
40
Гиря Е.Ю.
Институт истории материальной культуры, г. Санкт-Петербург

КАМЕННЫЕ ИНДУСТРИИ КРЕМНЕОБРАБАТЫВАЮЩИХ


МАСТЕРСКИХ В СЕЛЕНИИ ЦУЛИКАНА АКУШИНСКОГО РАЙОНА
Факт былого существования кремнеобрабатывающих производств в С. Цуликана Аку-
шинского района Дагестана хорошо известен многим дагестанским ученым и краеведам.
Предания о работе и быте цуликанинских мастеров кремнеобработки свято хранят жители
селения. Директор цуликанинской школы М.Н. Камутаев, написавший краткую историю Цу-
ликаны, ведет непрестанную работу по сохранению культурного наследия селения. Благо-
даря этому, каждый школьник из Цуликаны знает, где добывали кремень, как его транспор-
тировали, где обрабатывали и куда отправляли отходы.
Тем не менее, устная традиция донесла до нас далеко не все детали характера суще-
ствования этой уникальной индустрии. К сожалению, многие данные, необходимые для
получения полного представления о специфике цуликанинской технологической традиции
кремнеобработки, не сохранились ни в устной, ни в письменной форме. В рассказах совре-
менных жителей – прямых потомков мастеров прошлого, содержится недостаточно инфор-
мации для полнокровного научного описания индустрии. Отсутствуют конкретные данные о
различных стадиях обработки камня, о специализированных инструментах, нет определён-
ных представлений о формах конечных продуктов производства.
Исследования цуликанинских кремнеобрабатывающих мастерских, ведущиеся с 2008 г.
в рамках Северокавказской палеолитической экспедиции ИА РАН по инициативе и при под-
держке её руководителя чл.-корр. РАН Х.А. Амирханова, позволяют реконструировать ос-
новные черты цуликанинских кремнедобывающих и кремнеобрабатывающих производств,
конкретизировать цели и способы изготовления конечных продуктов расщепления.
На сегодняшний день в районе С. Цуликана выделено два археологических памятника,
связанных с обработкой кремня в историческое время:
 – место добычи и первичной обработки сырья – каменоломня Туру балу на горе Чарты
сун (в пер. с лакского – «Лысая гора»), находящаяся в 2 км южнее С. Цуликана вверх по
течению речки Цуликанинки;
 – место захоронения отходов производства Нучрал баку («Кремневая куча») на бывшей
окраине, а ныне в северной части С. Цуликана.
Место добычи кремня расположено на правом берегу р. Цуликанинки в верхней части
склона г. Чарты сун. Гора сложена известняками, содержащими по нашим наблюдениям до
16 кремненосных слоёв. Добыча кремня велась открытым способом вдоль горизонтальной
линии простирания слоёв с наиболее крупными желваками. Выборка горной породы про-
изводилась двумя уступами высотой 2-3 м каждый. Длина выработки – ок. 1 км. Никаких
следов орудий, применявшихся для разработки известняка и выемки кремнёвых желваков,
на скальной породе не обнаружено.
Непосредственно на территории карьера по добыче кремня обнаружены отходы его пер-
вичной обработки. Большая их часть находится в ямах, расположенных вдоль горизонталь-
ной площадки нижнего уступа. Все ямы с захороненными в них отходами кремнеобработки
засыпаны сверху обломками известняка. Верхняя часть заполнения самой северной ямы
была разобрана с целью технологического анализа содержащихся в ней продуктов расще-
пления. Кремень был изучен на месте, положен обратно в яму, после чего яма вновь была
перекрыта обломками известняка.
В верхней части ямы обнаружены: кремнёвые нуклеусы, сколы и осколки. Данные о ко-
41
личестве артефактов и их вес для каждой из упомянутых групп продуктов расщепления
приведены в таблице 1:

Цуликанинская долина, гора Чарты сун, каменоломня Туру балу


(каменоломня и место первичной обработки)

Количество Вес
% %
(всего 1140 экз.) (всего 18,6 кг)
Нуклеусы 119 10 6,2 33
Сколы 421 37 4,4 24
Осколки 600 53 8 43

В северной части С. Цуликана на месте, указанном местными жителями как Нучрал баку,
посреди сельской улицы, был разобран верхний слой дорожного покрытия (куски извест-
няка), под которыми был обнаружен слой продуктов расщепления кремня толщиною не
менее 60 см (размеры тестового шурфа: 30х80 см, глубина – 60 см). Широта простирания и
толщина кремнёвого слоя на сегодняшний день не установлены.
Как показала промывка грунта, извлеченного из тестового шурфа, данный слой состоит
на 99,9% из различных по величине отходов кремнёвого производства. В нем присутствуют
и относительно крупные отдельности (10х9х5 см) и очень мелкие чешуйки (менее 1 мм в
поперечнике), а также мельчайшие частицы в виде «кремнёвой пыли». Кроме продуктов
расщепления кремня в слое обнаружены два фрагмента стенок керамической посуды и
фрагмент керамической курительной трубки XVIII-XIX вв.
Вес и количество различных продуктов расщепления, извлеченных из тестового шурфа
приведены в таблице 2:

Селение Цуликана, местность Нучрал баку


(место захоронения отходов производства)

Количество Вес
% %
(всего 12289 экз.) (всего 27,5 кг)
Нуклеусы 38 0,3 1,7 6,2
Сколы 1540 12,5 7,8 28,4
Осколки 1060 8,6 6,8 24,7
Чешуйки 9500 77,4 10,1 36,7
Конечные формы
(отбракованные из- 151 1,2 1,1 4
делия)

С точки зрения технологии расщепления каменные индустрии, обнаруженные в камено-


ломне и на территории села, аналогичны, но не идентичны. Отходы производства, проис-
ходящие из селения (Нучрал баку) представлены полным технологическим контекстом: от
нуклеусов до конечных форм. В технологический контекст индустрии, найденной на терри-
тории карьера, входят лишь нуклеусы и сколы с них.
По морфологии ядрища обеих индустрий одинаковы. Преобладают истощенные левал-
луазские со следами снятия одного отщепа. В незначительном количестве представлены
нуклеусы для отщепов с параллельной огранкой уплощенных поверхностей скалывания.
Последние, возможно, представляют собой не до конца сработанные ядрища в «рабочем»
виде.
42
Среди отщепов выделяется группа сколов вторичной обработки (сколов, снятых со ско-
лов), среди которых имеется очень представительная подборка сколов типа комбева (дор-
сальная часть которых представляет собой бугорковую поверхность скола-заготовки). Еще
более многочисленна группа сколов с остатками негативов ортогонального скалывания на
спинке. С высокой степенью достоверности они также могут быть отнесены к сколам вто-
ричной обработки сколов-заготовок.
Большая часть продуктов расщепления, признанных за конечные формы в технологи-
ческом контексте цуликанинской (Нучрал баку) каменной индустрии, представляет собой
бифасы и частичные бифасы подпрямоугольной формы. Несмотря на то, что все эти изде-
лия представляют собой обломки и неудавшиеся экземпляры (производственный брак), по
размеру и/или форме они достаточно четко делятся на несколько разновидностей. Среди
подпрямоугольных бифасов выделяются, по крайней мере, две группы изделий: крупные,
имеющие размеры ок. 40х35х8 мм, и мелкие – 28х22х6 мм. Одному незаконченному (в ре-
зультате слома) бифасиальному изделию, как кажется, мастер стремился придать оваль-
ные очертания.
На артефактах всех групп прослеживаются чёткие следы применения железных орудий
расщепления: следы-остатки железа в контактных зонах на площадках сколов и ядрищ,
конусообразные (с точечным началом) ударные бугорки на вентральных поверхностях ско-
лов, специфический вид расщепления ударных бугорков. Т.е. подготовка нуклеусов и по-
лучение сколов-заготовок велись с помощью железных орудий. Для вторичной обработки
сколов-заготовок также применялся инструмент из железа. Причем, в данном случае, на
основании многих косвенных признаков (характер сколов вторичной обработки и их нега-
тивов, характер фрагментации изделий и сколов с них) можно с большой степенью уверен-
ности констатировать, что вторичная обработка – бифасиальная и унифасиальная оббивка
заготовок, производилась на «мягкой» (возможно, деревянной) наковальне ударами метал-
лического инструмента в ребро вертикально стоящей заготовки.
Основным продуктом производства цуликанинских мастеров необходимо признать из-
готовление кремней для искровых ударно-кремневых замков: орудийных, ружейных и пи-
столетных. Кроме этого, в гораздо меньших количествах, цуликанинцы, по всей видимости,
производили кресальные кремни овальных очертаний.
По технологии производства – характеру последовательности расщепления и морфоло-
гии основных форм продуктов расщепления цуликанинская индустрия не имеет аналогов
среди иных, широко известных кремнеобрабатывающих индустрий исторического времени.
43

Рис. 1. Продукты расщепления из места захоронения отходов кремнёвого производства в с. Цуликана:


1 – незаконченная форма, предположительно, пистолетный кремень; 2 – сломанное изделие,
предположительно, кресальный кремень; 3 – незаконченная форма, предположительно, ружейный кремень.
44
Gresky J.
Deutsches Archäologisches Institut, Berlin
Berezina N.Ya.
Институт археологии РАН, г. Москва

TWO CASES OF TREPANATION IN ENEOLITHIC BURIALS


FROM PROGRESS 2 AND VONJUCHKA 1
During the last years four new burials of the eneolithic period have been excavated by expedi-
tions of GUP ‘Nasledie’ in the piedmont area of the North Caucasus at the sites of Progress 2 and
Vonjuchka 1. They belong to the type of burials in small mounds, covered with huge amounts of
ochre (Березин, Калмыков 1998; Kotova, 2008) and some of them had typical tools of this peri-
ods. Radiocarbon dates of these burials on one hand confirm their dating to in the second half of
the 5th millennium. Yet, more interesting is, that one of this burial – Progress 2, kurgan 1, grave 37
– shows a pronounced difference in the radiocarbon dating of human bone and charcoal from the
same complex. This complex reveals a significant reservoir effect of more than 600 radiocarbon
years, like those discussed recently for many North Caucasian complexes of later Bronze Age
periods (Shishlina et. al., 2009; Hollund et. al., 2010). It is probably related to aspects of nutrition,
which is indicated by the difference in the σ13C values, yet this aspect need much further investi-
gation as it is intended in the scheduled Russian-German cooperation project on anthropological
aspects of the North Caucasian Bronze Age populations.
These burials have been on the focus of first joint anthropological investigations. Out of the
seven individuals buried in Progress 2 Kurgan 1,2 and 4, one male individual (Progress 2, kurgan
4, grave 12) who died at the age of 25 to 29 had a visible trepanation of the skull. The site Von-
juchka 1, kurgan 1 had four eneolithic burials. A female individual (Vonjuchka 1, kurgan 1, grave
8) who died at the age of 25 to 39 showed a trepanation as well. Trepanation is the intentional
opening of the human skull. There are different methods like scraping, cutting, drilling, sawing
etc. The case of Progress 2 shows two scraping trepanations whereas the trepanation of the
individual of Vonjuchka 1 was made by cutting technique. This technique is more challenging
and moreover it was carried out in a very dangerous localisation of the skull because blood ves-
sels can be destroyed easily and that will lead to immediate death. However, in both cases the
operation was survived for a long time. This accounts for the very sophisticated surgical skills of
the eneolithic surgeons. Reasons for trepanations are different (Ullrich, 1997, Mednikova, 2003):
Spiritual causes are discussed as well as therapeutical reasons for example after skull fracture or
in cases of headache. Residues of skull trauma were not observable in both of the cases.
Trepanation, as noticed already by A.L. Nechitajlo (Нечитайло, 2007), is a feature well docu-
mented for North Caucasian and North Pontic eneolithic burials. She discusses, whether the
above average numbers of eneolithic trepanations should be read as a cultural phenomenon of
this epoch. Interestingly, trepanation is likewise a feature of 5th millennium burials in more western
parts of Europe (Behm-Blancke, 1964, Ullrich, 1997, Klinger et al., 2008).

References

1. Behm-Blancke G., 1964. Zur Herkunft der neolithischen “Neurochirurgenschule“ in Mitteldeutsch-


land // Ausgrabingen und Funde. 9.
2. Березин Я.Б., Калмыков А.А., 1998. Курган у села Красногвардейское Ставропольского края
// Материалы по изучению историко-культурного наследия Северного Кавказа. Вып. I. Архео-
логия. Ставрополь.
45
3. Нечитайло А.Л., 2007. «Трепанационный феномен» эпохи энеолита // Материалы по изуче-
нию историко-культурного наследия Северного Кавказа. Вып. VII. Археология, палеоантропо-
логия, краеведение, музееведение. М.
4. Hollund H.I., Higham T., Belinskij A., Korenevskij S., 2010. Investigation of palaeodiet in the North
Caucasus (South Russia) Bronze Age using stable isotope analysis and AMS dating of human and
animal bones // Journal of Archaeological Science. 37.
5. Klingner S., Teegen W-R., Schultz M., 2008. Cranial Surgery in the early Neolithic of Germany – a
probable Trepanation // Paleopathology Association, Scientific Program & Abstracts. 35th Annual
Meeting (North America). Columbus, Ohio, April 8 and 9.
6. Kotova N.S., 2008. Early Eneolithic in the Pontic Steppes / BAR international series 1735. Oxford:
Hedges Ltd.
7. Mednikova M., 2003. Prehistoric Trepanations in Russia: Ritual or Surgical // Arnott R, Finger S,
Smith CUM (eds.). Trepanation – History, Discovery, Theory. Swets & Zeitlinger. Lisse, Abingdon,
Exton.
8. Shishlina N.I., Zazovskaya E.P., van der Plicht J., Hedges R.E.M., Sevastyanov V.S., Chichago-
va O.A., 2009. Paleoecology, Subsistence, and 14C Chronology of the Eurasian Caspian Steppe
Bronze Age // Radiocarbon Vol. 51, No. 2.
9. Ullrich H., 1997. Schädeltrepanationen in der Steinzeit // Mitteilungen der Berliner Gesellschaft für
Anthropologie, Ethnologie und Urgeschichte. 18.
46
Зардарян Д., Гаспарян Б.
Институт археологии и этнографии НАН Республики Армения, г. Ереван

КУЛЬТУРНЫЕ ВЗАИМОСВЯЗИ ПОЗДНЕЭНЕОЛИТИЧЕСКИХ


ОБИТАТЕЛЕЙ ПЕЩЕРЫ АРЕНИ-1
(НА ОСНОВЕ СРАВНЕНИЯ КЕРАМИЧЕСКИХ МАТЕРИАЛОВ)
Современное состояние наших представлений о культурно-исторических взаимосвязях
и уровнях общественно-экономического развития позднеэнеолитического этапа Южного
Кавказа с появлением новых, весьма информативных археологических источников посто-
янно меняется. За последнее десятилетие их число здесь резко увеличилось. Это – одно-
слойные и многослойные холмы-поселения Беюк Кесик I и II, Пойлу I и II, Агылы Дере, а так-
же Союгбулагские курганы в бассейне р. Агстев, Агвеси Грер, или Ахавнатун-3 в Араратской
долине, Овчулар тепеси, Садарак, Халадж, Арабенгидже в долине р. Арпа и на Шарурской
равнине, поселение Неркин Годедзор в каньоне р. Воротан, пещерные памятники Арени-1 и
Барепат-1 в каньонах рек Арпа и Гетик и т.д. Наряду с аналогичными памятниками, извест-
ными еще с раскопок сер. – втор. пол. XX в. (Нахичеванское Кюльтепе I, Техутское поселе-
ние на Араратской равнине, поселения Лейлатепе, Шомулутепе, Чинартепе, Абдал Азизте-
пе, Ментештепе в бассейне р. Куры, Цопи и Бериклдееби в бассейне р. Дебед, пещерные
памятники Самеле Клде, Самерцхле Клде, Дзудзуана, Сагварджиле, Дарквети в Имеретии
и т.д.), новоявленные первоисточники указывают на весьма сложную и многообразную мо-
заику культурно-исторической ситуации на Южном Кавказе в последней четв. V – сер. IV
тыс. до н.э. Наличие такого количества различных по типу памятников (равнинные поселе-
ния и поселения-холмы, поселения пещерного типа, погребальные комплексы на террито-
рии поселений и подкурганные погребения, пещерные культово-погребальные комплексы,
стоянки-мастерские у источников сырья), разнообразие выделенных комплексов, а также
различный уровень их изученности и публикации и, наконец, ограниченное количество на-
дежных хроно-стратиграфических данных весьма затрудняют проведение исторической
реконструкции позднеэнеолитического этапа региона. Более того, все попытки выделения
археологических культур и общностей, отражающих подлинную характеристику позднеэне-
олитического населения Южного Кавказа, их взаимоотношения с носителями синхронных
культур соседних регионов (Месопотамия, Анатолия, Северо-Восточный Иран, Северный
Кавказ), пока что остаются предварительными и непропорциональными.
Данная ситуация объясняется несколькими причинами. Сегодня определение само-
го позднеэнеолитического этапа, да и всей энеолитической эпохи для Южного Кавказа, и
разграничение хронологического отрезка ее бытования находится на первичном уровне.
Выделение различных по типу памятников, принадлежащих к отдельным или схожим куль-
турно-традиционным и хозяйственно-географическим группам не охватывает всю полноту
известных первоисточников. И, наконец, вопросы зарождения и развития позднеэнеоли-
тической культуры (или культур) Южного Кавказа в пространственно-временном отноше-
нии, ее взаимоотношения с последующей, куро-араксской культурой эпохи ранней бронзы,
остаются открытыми.
По нашему мнению, в целях предварительной реконструкции культурно-экономических
традиций позднего энеолита региона нужно исходить из решения более скромных задач,
опираясь на изучение и сравнение археологических комплексов отдельных, надежно стра-
тифицированных и датированных памятников, которые имеют определенные параллели
как локального, так и регионального масштаба. Подобным примером может служить пе-
щерный памятник Арени-1 (Южная Армения), раскопки которого ведутся с 2007 г. В течение
шести полевых сезонов на памятнике было выявлено три позднеэнеолитических горизон-
47
та, хронологический охват которых, согласно радиокарбонным датам, занимает временной
отрезок от 4300 до 3400 гг. до н.э. (Зардарян, Гаспарян, 2010. С. 154-156; Зардарян, 2011. С.
123-124). Раскопки этих горизонтов выявили огромное количество керамического материа-
ла, а также артефакты из камня, металла и органического сырья (кость, дерево, растения,
шерсть, кожа и др.), большинство которых обнаружено в первоначальном залегании, не
потревожено деятельностью населения последующих эпох.
Изучение керамического комплекса Арени-1 проявляет непосредственные связи с из-
вестными на сегодняшний день различными позднеэнеолитическими керамическими тра-
дициями региона. Керамика Арени-1 может послужить важнейшим источником для рекон-
струкции хозяйственно-производственных традиций и культурно-исторических взаимоотно-
шений на широком географическом пространстве.
Характерной чертой керамики первого позднеэнеолитического горизонта Арени-1
(3700-3400 гг. до н.э.) является грубая посуда, изготовленная с примесями соломы или од-
новременно песка и соломы. Это шаровидные и вытянутые яйцеобразные и грушевидные
крупные сосуды с округлым туловом и цилиндрической или воронкообразной горловиной,
округлыми, чуть приплюснутыми днищами; горшки баночной, конической и биконической
форм; миниатюрные чайники, чашки и светильники с ручками. Вся посуда, за исключением
горшков и чашек, лишена венчика как такового. Подобная посуда имеет ограниченный круг
параллелей и находит аналогии только на синхронных поселениях Неркин Годедзор и Ахве-
си Грер (Ахавнатун-3) в Армении. Связь этих трех памятников выражена также особенной
группой керамики, сочетающей в себе элементы гончарных традиций позднего энеолита
(посуда, изготовленная с большим количеством соломенных и песочных примесей) и куро-
араксской культуры (морфология сосудов, обработка черепка) (рис. 1,1-2). Помимо посуды
здесь встречены глиняные очажные подставки, получившие распространение позднее.
Керамический материал второго позднеэнеолитического горизонта Арени-1 (4000-
3800 гг. до н.э.) представлен посудой с тонкостенным или среднестенным, относитель-
но аккуратным черепком, с примесями мелкорубленной соломы, мелкозернистого песка,
и подвергнутой хорошему обжигу и часто залощенной. Встречается также керамика без
примесей. Часть посуды изготовлена на круге. Большинство посуды имеет светлые оттенки
– бежевый, светло-коричневый, коричневый, сероватый. Характерной чертой такой посуды
является резкий переход из одной части сосуда к другой. Сосуды имеют шарообразное или
яйцеобразное тулово, горловина прямая или чуть раструбная, невысокая, без выраженно-
го венчика. Миски этого периода полусферические и двучастные (фиалы). Посуда имеет
орнаментацию в виде миндалевидных и подковообразных налепов, насечек, резных волн,
линий, сквозных отверстий и зерновых вдавлений. Встречаются также процарапанные зна-
ки. Параллели керамики второго горизонта Арени-1 прослеживаются на поселении Техут
(Армения), памятниках лейлатепинской культуры (Лейлатепе, Беюк Кесик, Союг Булаг, Пой-
лутепе) и на поселении Бериклдееби в Грузии (рис. 1,3-11).
Особое место в керамическом комплексе второго горизонта Арени-1 занимает распис-
ная посуда местного производства. Это горшки разных размеров с шарообразным туловом,
зачастую с заостряющимся днищем и высокой цилиндрической или раструбной горловиной
без выраженного венчика. Это качественная посуда с тщательно обработанной, заглажен-
ной внешней поверхностью, покрытой красным, бурым или коричневым ангобом и распи-
санной черными или темно-коричневыми рисунками в виде различных сочетаний точек,
линий, зигзагов и волн, изображений животных (козел, змея), небесных тел (солнце, звез-
да), растительных сюжетов в виде стилизованного Древа Жизни и геометрических фигур.
Окраска поверхности посуды происходила до или после хорошего обжига.
Расписные сосуды, видимо, играли особую роль в жизни обитателей пещеры Арени и
имели некое ритуальное назначение. Примечательно, что позднеэнеолитические погре-
бения здесь почти всегда сопровождаются фрагментами расписной посуды, а в одном
целом крупном сосуде, расписанном символическими изображениями, было совершено
48
вторичное захоронение: женский костяк без черепа был завернут в узорчатую тростнико-
вую плетенку, аккуратно помещен в сосуд, запечатанный толстым слоем глины.
Некоторые из сюжетов росписи находят прямые параллели с посудой поселений Нахи-
чеванского Кюльтепе I и Ментештепе в Азербайджане. Традиции некоторых типов росписи
(в особенности сочетания точек и линий), видимо, были трансформированы в Арени по-
средством интенсивных контактов их предков с носителями халафской культуры Северной
Месопотамии. Подобная ситуация зафиксирована и в первой фазе поселения Тилкитепе в
Турции (бассейн оз. Ван), где некоторые образцы посуды имеют определенное сходство с
образцами из Арени и по форме, и по характеру росписи (рис. 1,12-17).
В Арени присутствует незначительное количество черепков, имеющих майкопское про-
исхождение, а также образцы посуды, изготовленной на основе местных гончарных тради-
ций позднего энеолита, но имеющей формы, характерные для майкопской культуры Пред-
кавказья (определение С. Кореневского). И, наконец, в обоих позднеэнеолитических гори-
зонтах Арени присутствуют классические образцы, характерные для ранних комплексов
куро-араксской культуры. Наличие подобного феномена требует детальной интерпретации,
однако данный факт говорит о зарождении некоторых элементов раннебронзовой культуры
Южного Кавказа внутри энеолитической и позволяет рассматривать носителей культурных
традиций Арени как одних из потенциальных «прародителей» куро-араксской культуры.
Выявление культурных традиций Арени-1 на основе изучения керамики указывает на на-
личие взаимосвязей как локального, так и регионального характера. Эти взаимосвязи, ко-
нечно, имеют разные уровни сближения с традициями, зафиксированными на синхронных
позднеэнеолитических памятниках Южного Кавказа, но уровень их сравнения может быть
пересмотрен только после детального технико-морфологического анализа керамических
комплексов упомянутых памятников на единой методологической основе. Относительно
традиций трансформативного характера, которые все-таки присутствуют в Арени, то здесь
необходим анализ более обширного круга разновременных первоисточников, выходящих
за рамки регионального значения. Однако, даже на предварительном этапе исследований
очевидно, что гончарные традиции второго энеолитического горизонта Арени пока не имеют
прямых или тождественных аналогий, как это наблюдается в случае с первым горизонтом,
на основе которого можно выделить группу памятников годедзор-аренийской традиции –
заключающего этапа позднего энеолита Южного Кавказа (3700-3400 гг. до н.э.). Гончарные
традиции второго энеолитического горизонта (4000-3800 гг. до н.э.) подразумевают наличие
на Южном Кавказе группы памятников аренийской традиции, которая сосуществовала с
лейлатепинской группой памятников. Более того, сравнение других синхронных памятни-
ков (напр., Техут и Бериклдееби), несмотря на некоторые аналогии, указывает на их бли-
зость, скорее, с традициями лейлатепинской группы, чем с Арени.
Сегодня можно с уверенностью сказать, что на Южном Кавказе в перв. четв. IV тыс.
до н.э. существовало население, материальная культура которого представлена группами
памятников разных, но весьма схожих традиций и, возможно, имеющих близкие истоки за-
рождения (группа памятников аренийской, лейлатепинской традиции и родственных с ними
традиций типа Техут, Бериклдееби и др.).

Литература

1. Зардарян Д., Гаспарян Б., 2010. Позднеэнеолитическая керамика пещеры Арени-1 // Археоло-
гия, этнография, фольклористика Кавказа. Сб. кратких содержаний докладов. Тбилиси, 25-27
июня 2009 г. Тбилиси.
2. Зардарян Д., 2011. Керамика позднего энеолита Армении // Археология, этнология, фолькло-
ристика Кавказа. Сб. кратких содержаний докладов. Тбилиси-Гори-Батуми, 27-30 сентября
2010 г. Тбилиси.
49

Рис. 1. Образцы керамики из позднеэнеолитических памятников Южного Кавказа и бассейна оз. Ван: 1,3,4,10-
14 – Арени-1; 2 – Неркин Годедзор; 5,8 – Техут; 6,7,9 – Беюк Кесик; 15,16 – Тилкитепе; 17 – Нахичеванское
Кюльтепе I.
50
Зейналов А.А.
Институт археологии и этнографии НАН Азербайджана, г. Баку

ИССЛЕДОВАНИЕ ПАЛЕОЛИТА
В НАХЧЫВАНСКОМ РЕГИОНЕ АЗЕРБАЙДЖАНА
Открытие в 1953 г. первой палеолитической стоянки – грота Дамджылы на западе Азер-
байджана – положило начало планомерным исследованиям палеолита в Азербайджане.
Палеолитическими экспедициями и отрядами Института археологии и этнографии НАНА
были исследованы западные районы, области Малого Кавказа и Талышские горы на юго-
востоке республики. Результатом этих исследований стало открытие св.30 палеолитиче-
ских памятников, 8 из которых – это стоянки пещерного типа.
На территории Нахчыванской Автономной Республики первые целевые поиски следов
каменного века были предприняты еще в конце XIX в. Осенью 1879 г. И.С. Поляковым были
проведены разведочные работы в Закавказье с целью обнаружения следов древнего чело-
века. Однако эти поиски оказались безуспешными. Следующая попытка выявить каменный
век в Нахчыване была предпринята лишь спустя более 100 лет.
В 1983 г. при проведении разведочных работ в Нахчыванской Автономной Республи-
ке палеолитической экспедицией Института истории АН Азербайджана под руководством
М.М. Гусейнова и А.К. Джафарова была открыта мустьерская пещерная стоянка Газма. Она
расположена в Шарурском районе, в 3 км к ЮВ от С. Тананам и в 11 км к СВ от С. Гараба-
глар, на левом склоне сухой долины в бассейне р. Арпачай, на высоте 1508 м абс. и 30 м
над уровнем реки.
По данным палинологического и гранулометрического анализа отложений пещеры Газ-
ма, район пещеры представлял собой светлые дубовые леса и аридные можжевеловые
редколесья с ксерофильными травами. Условия проживания для человека были намного
благоприятнее современных. Климат был хоть и аридным, но более влажным, чем сейчас.
Вполне возможно, что несколько выше протягивался и лесной пояс. Благодаря названным
анализам отложений пещеры Газма было установлено, что человек в эпоху мустье на тер-
ритории Азербайджана проживал не только в лесах, но и в полосе редколесья. Интересен
и тот факт, что обитание человека в пещере Газма совпадает с процессом увеличения
влажности климата всего региона. Когда же уровень влажности стал уменьшаться, человек
покинул пещеру.
Раскопками в пещере вскрыто шесть слоев мощностью ок. 3 м. Слой I – позднеголоцено-
вый, содержит фрагменты керамики энеолитического, бронзового и средневекового перио-
дов и немногочисленные остеологические остатки, принадлежащие домашним животным.
Слои II и III представляют собой суглинок различных оттенков, содержащий большое коли-
чество мелкообломочного материала.
Наибольший интерес представляют слои IV–VI, содержащие каменные артефакты му-
стьерского периода и следы охотничьей и хозяйственной деятельности, в частности, боль-
шое количество остеологического материала и очаги. В целом вся толща палеолитических
культурных слоев (слои IV–VI) литологически однородна – это легкий суглинок, незначи-
тельно варьирующий по цвету, с очажными и илистыми прослойками и известняковым щеб-
нем.
В культурных отложениях пещеры Газма найдено св.20000 костей животных. Фауна от-
ложений пещеры представлена в основном остатками крупных млекопитающих, грызунов
и птиц, принадлежащих 26 видам представителей фауны.
Исследования показывают явное преобладание среди остатков фауны костей крупных
51
млекопитающих, промысел которых, по-видимому, являлся главнейшим видом охотничьей
деятельности первобытного человека. В частности, к этим видам крупных млекопитающих
можно отнести плейстоценового осла, джейрана, оленя и козла, остатки которых были об-
наружены во всех трех мустьерских слоях пещеры и, по-видимому, они же являлись основ-
ными объектами охоты первобытных обитателей пещеры Газма.
В остеологической коллекции пещеры обнаружено несколько костей, подвергшихся об-
работке. Часть из них имеет только следы изношенности, а два изделия, вероятно, были
подвергнуты сверлению (рис. 1,2,3). В более ранних публикациях в коллекции выделялись
три кости, подвергшиеся сверлению. Одна из них представляла собой тонкую, расколотую,
с отверстием на верхнем краю трубчатую кость из слоя IV. Кость имеет трапециевидную
форму, по краю она утончена и отшлифована; длина кости 3 см. Отверстие имеет форму
правильного круга (d=3 мм). Но сравнительный анализ показал, что аналогичные дырки на
костях оставляют гиены (рис. 1,1).
В мустьерских слоях пещеры Газма обнаружено 874 каменных артефакта, 83% (732
предмета) из них – в слоях V и VI.
По характеру сырья преобладающую часть коллекции составляет обсидиан (780 экз.),
незначительную часть – кремень и кремнистый сланец (93 экз.) и 1 экз. представляет
окремнелый туф. Обсидиан обитатели пещеры добывали в аллювиальных отложениях р.
Арпачай, находящейся в 14 км от пещеры. Коренные же источники обсидиана находятся в
верховьях р. Арпачай в Кельбаджарском вулканическом нагорье.
По характеру вторичной обработки каменные изделия можно разделить на несколько
групп, характеризующих технико-типологические особенности каменной индустрии. Среди
них выявлены леваллуазские и мустьерские остроконечники, различные скребла, лимасы,
ножи, скребки, отщепы, пластины, отходы производства (рис. 1,4-11). Заготовкой в основ-
ном служили отщепы, треугольные сколы и пластины.
Мустьерская индустрия пещеры Газма имеет некоторые параллели среди индустрий
Южного Кавказа и Ближнего Востока, характеризующиеся господством леваллуазской тех-
ники расщепления камня и преобладанием пластинчатых заготовок. Каменную индустрию
пещерной стоянки Газма можно охарактеризовать как мустье типичное, пластинчатое. В
коллекции выделяются обушковые формы орудий и остроконечники с утонченным основа-
нием.
Большое количество раздробленных костей животных, отходов производства, образо-
вавшихся при изготовлении орудий, наличие четырех очагов на небольшой площади позво-
ляют классифицировать пещеру Газма как долговременную базовую стоянку первобытного
человека.
В 2011 г. отрядом палеолитической археологической экспедиции Института археологии и
этнографии НАНА были проведены разведочные работы на территории Нахчыванской Ав-
тономной Республики. Основные усилия были направлены на поиск и исследование пещер
с отложениями. Разведочными работами были охвачены территории наибольшего скопле-
ния карстовых пещер – это прилегающие территории сел Юхары Яйджи, Гюмюшлю и за-
казника «Гара Гуш» Шарурского района, сел Билав и Кетам Ордубадского района. Однако
палеолитических находок обнаружено не было.
Пещерная стоянка Газма является первой и пока единственной палеолитической стоян-
кой на территории Нахчыванской Автономной Республики Азербайджана. Однако наличие
в этом регионе карстовых пещер, благоприятных палеоэкологических условий дает основа-
ние предположить наличие здесь других палеолитических стоянок.
52

Рис. 1. Пещера Газма: 1 – кость, прогрызенная гиеной; 2-3 – кости со сверлением;


4-10 – образцы каменных орудий; 11 – нуклеус
53
Ivanova М.
Deutsches Archäologisches Institut, Frankfurt

BEYOND MESOPOTAMIA: TECHNOLOGY, MATERIAL CULTURE


AND LONG-DISTANCE CONTACTS IN THE EARLY BRONZE AGE
OF THE NORTH CAUCASUS

The 4th mill. BC is a period of important technological changes in Southwest Asia and Europe.
The technological developments transformed farming, transportation and the use of metals. It
is generally assumed that technological innovation took place in the urban centres of lowland
Syro-Mesopotamia and reached Europe via Anatolia and the “Caucasian bridge”. The most
prominent evidence for the opening of the Caucasian route during the fourth mill. represents the
emergence of the Maikop archaeological culture of the North Caucasus. Since the excavations
of the kurgan in the town of Maikop in the late 19th century, the Maikop culture is recognized as
foreign to Eurasia and considered as Near Eastern in origin.
The foreign elements in the material culture of the Northern Caucasus include the use of the
potter’s wheel and potter’s marks in ceramic production, practices of sophisticated metalwork
(including the manufacturing of silver and gold vessels and jewelry), the use of the oxen wagon
and the presence of ornaments made of exotic semi-precious stones. Some of these elements
might originate in Greater Mesopotamia, namely the pottery and possibly the wagon. Maikop
is even regarded as an offspring of the “Late Uruk expansion” – the penetration of the lowland
urban societies of Mesopotamia into its metal-rich mountainous periphery (Sherratt, 1997. P.
464; Rezepkin, 2004; recently Munchaev, 2007). However, a closer look at the foreign traits of
the Maikop assemblages provides indications for contacts with a different sphere – not South-
west Asia but Central Asia.
In this paper I present several selected finds to illustrate my point. Two of the silver vessels
found in the kurgan at Maikop were decorated with figures of wild animals (fig. 1,6-7). Among
them, boar, aurochs, horse and brown bear are native to the North Caucasus, as well as to
most other areas of Southwest and Central Asia. Apart from these relatively common ani-
mals, the depictions include several animal species, which have apparently never been native
to the North Caucasus – lion, cheetah, Armenian mouflon and Persian gazelle (Uerpmann
and Uerpmann, 2010). Remains of Asiatic lions have not been yet reported from prehistoric
sites in the North Caucasus and there is no evidence that lions inhabited this region in his-
torical times. Lions lived until recently in the highland areas of the Southern Caucasus, Iran
and Anatolia and in lowland Mesopotamia. Asiatic cheetahs were found in the last century
throughout the Middle East and Central Asia and still live in isolated parts of Iran. The chee-
tah is a member of the cat family with very distinct physical features and behaviour. It has a
slim body with narrow waist and slender long legs with visible, semi-retractable claws. Both
features are recognizable on the depiction from Maikop. Strikingly, the animals on the silver
vessel wear collars. Cheetahs do not breed in captivity, though they can be easily tamed and
raised among humans. Tamed cheetahs behave like dogs and can be trained for hunting like
falcons, a practice of “royal hunt” documented in historical times in Persia. The two remaining
species, Armenian mouflon and goitred gazelle or jeiran, have very limited distribution. Arme-
nian mouflon is a rare species of wild sheep native to the Armenian highlands (including the
highlands of Eastern Turkey) and Northwest Iran. The jeirans inhabit desert and semi-desert
environments in Southeastern Turkey, the Southern Caucasus, Iran and Central Asia. Thus,
the region south of the Caspian Sea appears as the only area to which all animals were na-
tive during the 4th mill. BC. Azerbaijan and Northwest Iran are the possible place of origin at
54
least for the silver vessel with depictions of lions, mouflon and gazelle, while the cup with the
cheetahs might have been manufactured in Central Asia.
The graves of the Maikop culture on the North Caucasus contained beads of exotic ornamen-
tal stones – turquoise, lapis lazuli, carnelian and rock crystal. The largest and most important
deposits of turquoise are situated near Nishapur in North Iran, further sources are found on the
eastern fringes of the desert of Kyzylkum in Uzbekistan and Tajikistan (Weisgerber, 2004). The
main source of lapis lazuli in the Old World is the mines of Sar-i Sang in the Kokcha Valley,
Badakshan. Sources of secondary importance are situated in the Chagai hills in Baluchistan
(Weisgerber, 2004). During the fourth mill. BC, a wide-flung network for supply with turquoise,
silver, gold, carnelian, and lapis lazuli ornaments emerged in Central Asia. It encompassed the
area between Baluchistan in the southeast, the Zeravshan valley in the northeast, and west Iran
and the Southern Caucasus in the northwest (Ivanova, 2012 with references).
Pigments and fabrics of Central Asian origin also might have found their way into the North
Caucasus. The fabric covering the body of the deceased in Dolmen 2 at Klady was sprinkled
with an extremely rare red-coloured mineral form of mercury oxide (montroydite), known for
instance from a deposit in Turkmenistan. Moreover, this textile fabric was woven from a mix of
wool with a plant fiber, most likely cotton (Shishlina et al., 2003). Cotton was very rare in the Old
World during the 4th mill. BC. The earliest evidence for its use provide mineralized fibres from
graves at the site of Mehrgarh around 6000 cal. BC, and at Shahi Tump in the fourth mill., both
in the Baluchistan province of Pakistan (Moulherat et al., 2002).
Furthermore, a carnelian cylinder seal from Krasnogvardejskoe finds comparisons on the
Iranian Plateau. A cylinder seal with a stag and a tree depicted in a remarkably similar man-
ner has been reported from Tepe Sialk IV (fig. 1,8,17). Another comparable cylinder seal of the
Sialk IV period was recovered in Area C at Arisman (Chegini et al., 2004. P. 213,215). Finally,
a unique bone pin with flat triangular head from Ust Dzheguta (Munchaev, 1994. Pl. 48, 52)
shows similarity to a copper pin from the cemetery of Parkhai II in West Turkmenistan (early
fourth mill. BC, Thornton, 2009. P. 49. Fig. 2,17).
The review of the exotic materials and artefacts found in the North Caucasus suggests that
the cultures of Iran and Central Asia, rather than those of Greater Mesopotamia, were involved
in an exchange network with this region. The impact of these contacts was possibly more sig-
nificant than the few direct imports would suggest. Other technological peculiarities of the North
Caucasus, too, are likely to originate from the Greater Chorasan sphere, and not from Greater
Mesopotamia. The lost-wax casting, copper-lead alloys, copper-silver alloys, arsen-nickel cop-
per, the use of silver and gold, the manufacturing of metal vessels, and most “intercultural”
shapes of copper tools (shafthole axes, hoes, tanged daggers) found in Maikop were part of
the technological system in Central Asia during the early 4th mill. (see Ivanova, 2012 with refer-
ences) (fig. 1,9-16).
Series of prehistoric tumuli have been investigated in the plain of Urmia and in the valley
of Kura (Muscarella, 2003; Makhmudov et al., 1968; Müseyibli, 2005; Narimanov et al., 2007;
Akhundov, Makhmudova, 2008; Makharadze, 2008). The resemblance between these tumuli
and the burial mounds of the Maikop period is unmistakable. Researchers regard the former as
unusual monuments that occurred under the influence of or even through direct migration from
the north Caucasus (Muscarella, 2003. P. 125; Korenevskij, 2004. P. 76. Note 2; Kohl, 2007.
P. 85). However, if the tumuli are considered in the context of the imports and technological in-
novations outlined above, a different pattern emerges: it seems likely that, along with many in-
novations and valuables, the complex of peculiar funerary practices associated with the tumuli
spread from northwest Iran and the lowland areas of the south-west Caspian northwards along
the valley of Kura, and reached the northern slopes of the Caucasus around the second quarter
or the middle of the 4th mill. BC.
Traders travelled the route from Afghanistan to the Southern Caucasus and Asia Minor for
55
millennia. In the medieval period a major road of long-distance trade, the Great Khorasan Road
connected the sources of lapis lazuli in Badakshan with western Iran. This east-west route led
through a system of valleys between the Elburz mountain range to the north and the edge of the
Dasht-i Kavir desert to the south, from Khorasan on the northeast fringe of the Iranian plateau
to Tabriz near the southwest rims of the Caspian lowlands (Majidzadeh, 1982. P. 59). Through
the valley of Kura and the passes of the Central Caucasus, goods and ideas circulating along
this natural route must have been eventually channelled to the societies of the north Caucasus.
The plain of lake Urmia may indeed have been the frontier region where societies of Iran and
the Caucasus came into contact.
The recognition of this tentative evidence for contacts between Central Asia and the eastern
fringes of Europe in such an early period are both surprising and stimulating. They demonstrate
that we have to consider other regions besides Mesopotamia as sources of technological in-
novation for the western parts of Eurasia.

References

1. Akhundov T., Makhmudova V.A.G., 2008. Южный Kaвкaз в кaвкaзкo–прeднeaзиaтских


этнoкультурных прoцeссaх IV тыс. дo н.э. Баку.
2. Alizadeh A., 2006. The Origins of State Organizations in Prehistoric Highland Fars, Southern Iran:
Excavations at Tall-e Bakun. (Oriental Institute Publications Vol. 128). Chicago: University of Chi-
cago.
3. Casal J.-M., 1961. Fouilles de Mundigak. (Mémoires de la Délégation Archéologique Française en
Afghanistan 17). Paris.
4. Chegini N.N., Helwing B., Parzinger H. and Vatandoust A., 2004. A prehistoric industrial settlement
on the Iranian plateau – research at Arisman // Stollner T., Slotta R. and Vatandoust A., eds., Persi-
ens Antike Pracht. Ausstellungskatalog (Veröffentlichungen aus dem Deutschen Bergbau–Museum
Bochum 128). Bochum.
5. Ghirshman R., 1938. Fouilles de Sialk, près de Kashan 1933, 1934, 1937 (I). Paris.
6. Isakov A., 1992. Бoгaтoe пoгрeбeниe из Сaрaзмa (Taджикистaн) // Aрхеoлoгические вести. Вып.
1.
7. Ivanova M., 2012. Kaukasus und Orient: Die Entstehung des „Maikop-Phänomens“ im 4. Jt. v. Chr.
// Prähistorische Zeitschrift. 87 (1).
8. Kohl P.L., 2007. The Making of Bronze Age Eurasia. Cambridge World Archaeology. Cambridge.
9. Korenevskij S.N., 2004. Древнейшие земледельцы и скoтoвoды Предкавказия. М.
10. Korenevskij S.N., Rostunov V.L., 2004. Бoльшие мaйкoпскиe кургaны у С. Заманкул // Памятники
археoлoгии и древнегo исскуства Eвразии. M.
11. Majidzadeh Y., 1979. An early prehistoric coppersmith workshop at Tepe Ghabristan // Akten des
VII. Internationallen Kongresses für Iranische Kunst und Archäologie, Munich 1976 (Archäologische
Mitteilungen aus Iran. Suppl. 6). Berlin.
12. Majidzadeh Y., 1982. Lapis lazuli and the Great Khorosan Road // Palèorient. Vol. 8 (1).
13. Makharadze Z.E., 2008. The settlement at Tsikhiagora and the early barrows at Kavtiskhevi //
A. Sagona and E. Abramishvili, eds., Archaeology in Southern Caucasus: perspectives from Geor-
gia (Ancient Near Eastern studies, Suppl. 19). Louvain.
14. Makhmudov F.R., Munchaev R.M., Narimanov I.G., 1968. O дрeвнeйшeй мeтaллургии Kaвкaзa
// СА. № 4.
15. Marro C., 2007. Upper–Mesopotamia and Transcaucasia in the Late Chalcolithic period (4000–
3500 BC) // Lyonnet B., ed., Les cultures du Caucase (IVéme–IIIéme mill. n. è.). Leur relations avec
le Proche–Orient. Paris.
16. Moulherat, C., Mille, B., Tengberg, M. and J.-F. Haque (2002) First evidence of cotton at Neolithic
Mehrgarh, Pakistan: analysis of mineralized fibres from a copper bead // Journal of Archaeological
Sciences. 29 (12).
17. Munchaev R.M., 1994. Maйкoпскaя культурa // Kushnareva K.K. and Markovin V.I., eds., Эпoхa
брoнзы Kaвкaзa и Срeднeй Aзии. Рaнняя и срeдняя брoнзa Kaвкaзa. M.
18. Munchaev R.M., 2007. Урукскaя культурa (Meсoпoтaмия) и Kaвкaз // Aрхeoлoгия, этнoлoгия,
фoльклoристикa Kaвкaзa. Нoвeйшиe aрхeoлoгичeскиe и этнoгрaфичeскиe исслeдoвaния нa
Kaвкaзe. Махачкала.
56
19. Muscarella O., 1969. The tumuli at Sé Girdan. A preliminary report // Metropolitan Museum Journal.
2.
20. Muscarella O., 2003. The chronology and culture of Sé Girdan: Phase III // Ancient Civilizations:
From Skythia to Siberia. 9 (1–2).
21. Müseyibli N., 2005. Пoзднeэнeoлитичeскиe кургaны Aкстaфинскoгo рaйoнa // Aрхeoлoгия,
этнoлoгия, фoльклoристикa Kaвкaзa: мeждунaрoднaя нaучнaй кoнфeрeнция, пoсвящeннaя
пaмяти чл.-кoрр. НAН Aзeрбaйджaнa A. A. Aббaсoвa. Баку.
22. Müseyibli N., 2007. Энeoлитичeскoe пoсeлeниe Бeюк Keсик. Баку.
23. Narimanov I.G., Akhundov A.I., Aliev N.G., 2007. Лeйлaтeпe. Пoсeлeниe, трaдиция, этaп в этнo-
культурнoй истoрии Южнoгo Kaвкaзa. Баку.
24. Nekhaev A.A., 1986. Пoгребение майкoпскoй культуры из кургана у села Kраснoгвардейскoе //
СА. № 1.
25. Rezepkin A.D., 2004. Нeкoтoрыe аспeкты фoрмирoвания эпoхи раннeй брoнзы на Сeвeрнoм
Kавказe // Maтeриaлы и исслeдoвaния пo aрхeoлoгии Kубaни. Вып. 4. Краснодар.
26. Sherratt A., 1997. Economy and Society in Prehistoric Europe. Changing Perspectives. Princeton.
27. Shishlina N.I., Orfinskaya O.V., Golikov V.P., 2003. Bronze Age textiles from North Caucasus: new
evidence of fourth millennium BC fibres and fabrics // OJA. 22 (4).
28. Thornton C.P., 2009. The Chalcolithic and Early Bronze Age Metallurgy of Tepe Hissar, Northeast
Iran: A Challenge to the Levantine Paradigm. Ph.D. thesis, Department of Anthropology, University
of Pennsylvania.
29. Uerpmann M., Uerpmann H.-P., 2010. Zug- und Lasttiere zwischen Maikop und Trialeti // S. Hansen,
A. Hauptmann, I. Motzenbäcker and E. Pernicka, eds., Von Maikop bis Trialeti. Gewinnung und
Verbreitung von Metallen und Obsidian in Kaukasien im 4.–2. Jt. v. Chr. Bonn. 227–251.
30. Veselovskij N.I., 1900. Maйкoпский кургaн // Oтчeтъ импeрaтoрскoй aрхeoлoгичeскoй кoммиссiи
зa 1897 гoдъ.
31. Weisgerber G., 2004. Decorative Stones in the Ancient Orient (Lapis lazuli, turquoise, agate, car-
neole) // T. Stollner, R. Slotta and A. Vatandoust, eds., Persiens Antike Pracht. Ausstellungskatalog
(Veröffentlichungen aus dem Deutschen Bergbau–Museum Bochum 128). Bochum.
57

Fig. 1. The comparative table of artifacts of the North Caucasus and Iran and the Central Asia: 1 – Rassvet
(Munchaev 1994, Pl. 50, 11); 2 – Sereginskoe (Munchaev 1994, Pl. 50, 3); 3-5 – Zamankul 1/70 (Korenevskij and
Rostunov, fig. 7); 6-7 – Maikop (Veselovskij 1900, fig. 26 und 28); 8 – Krasnogvardejskoe, Grave 4 (Nekhaev 1986,
fig. 3, 1); 9 – Ghabristan (Majidzadeh 1979, fig. 4); 10 – Talli-i Bakun (Alizadeh 2006, fig. 70); 11 – Soyuq Bulaq
1/2006 (Akhundov and Makhmudova 2008, fig. 28, 5); 12-13 – Mundigak III, 6 (Casal 1961, fig. 139); 14 – Tepe Sialk
III.6 (Ghirshman 1938, Pl. LXXXIV, S 183); 15 – Tumulus III at Sé Girdan (not to scale, Muscarella 1969, fig. 28, 1);
16 – Sarazm (Isakov 1992, fig. 4, 4); 17 – Sialk IV (5) (Ghirshman 1938, Pl. XCIV S.54).
58
Ильюков Л.С.
Южный научный центр РАН, г. Ростов-на-Дону

К ВОПРОСУ О ГОЛОВНОМ УБОРЕ ЭПОХИ СРЕДНЕЙ БРОНЗЫ


Среди находок, обнаруженных в Степи и на Северо-Восточном Кавказе, представляет
интерес группа миниатюрных предметов грибовидной формы. На них обратили внимание
Н.И. Шишлина и Е.В. Белькевич.
Это одна из характерных категорий украшений и деталей костюма населения средней
бронзы Северо-Восточного Прикаспия. Они получили условное название – «пуговицы-за-
стежки». Изделия выполнены из дерева, реже кости или серебра (?). В этом районе такие
пуговицы были найдены в семи комплексах (Белькевич. 2006). Поскольку эти предметы
были обнаружены в районе головы погребенного, то появилось предположение, что они
входили в состав головного убора, являлись его декоративным элементом или застеж-
кой шнура, налобной повязки или шапочки (Шишлина, 2007. С. 174). На полусферической
шляпке деревянного изделия, обнаруженного в могильнике Манджикины II (курган 42 погр.
1), имеется врезной орнамент (рис.1,4) (Шишлина, 2005. Рис. 85,9).
В данную группу вряд ли стоит включать находку из могильника Манджикины II (курган
7 погр. 2), у которой в шляпке имелось два отверстия, предназначенных для шнура. Эта
пуговица, по-видимому, затягивала шнур на щиколотках погребенного (Белькевич, 2006).
Остальные предметы в данной выборке находились около черепа погребенного (Бель-
кевич. 2006. С. 888). Обычно около черепа находился один предмет, выполненный из дере-
ва. Только в ипатовском кургане были обнаружены два аналогичных деревянных изделия,
расположенных по обеим сторонам черепа (Ипатово 3, курган 1 погр. 18) (Белинский, 1998).
На нижнем Дону в курганном могильнике Ериковский I (Дубовский район Ростовской об-
ласти) в кургане 4 было открыто раннекатакомбное погребение 4 (раскопки В.В. Яценко,
1994 г.: Яценко, 1994). Здесь около височных костей найдены две одинаковые миниатюр-
ные деревянные пуговицы-застежки. Судя по лучше сохранившемуся предмету, каждая
имела грибовидную форму (рис. 1,1). Ее округлая шляпка была обтянута серебряной пла-
стинкой, нижний край которой был загнут и прижат к тыльной поверхности шляпки. На вы-
пуклой стороне пластинки оттиснуты линии орнамента, отпечатавшиеся на поверхности
полусферической шляпки. Верх ее украшало колечко, которое окружали четыре лопасти,
разделенные прожилками. Нижний край лопастей упирался в ободок, который опоясывал
нижний край шляпки. Этот узор называется четырехугольной розеткой с кольцом в центре;
ребра розетки были оформлены в виде четырех лучей, упиравшихся в ободок, расположен-
ный по краю шляпки. По-видимому, конец толстой ножки имел слабое утолщение. Высота
предмета 1,4 см, диаметр шляпки 1,7 см. Вероятно, эти деревянные пуговицы-застежки
соединяли ободок-начельник с парой коротких ленточек, которые свисали от него в районе
висков.
Две полусферические серебряные бляшки с загнутым краем найдены в погр. 4 кургана
3 могильника Красная Заря. На их выпуклой поверхности был оттиснут орнамент в виде
квадратной розетки с колечком в центре, концы которой упирались в ободок из сеточки
(рис.1,2,3). Диаметр бляшек 1,8-2,0 см (Санжаров, 1992. С. 12. Рис. 6,3,4). К сожалению,
деревянная основа этих изделий не сохранилась. Одна из бляшек найдена на груди взрос-
лого человека месте с подвеской в 1,5 оборота и фрагментами трубочки и бусами. Вторая
бляшка обнаружена в стороне от погребенного (Санжаров, 1992. С. 12. Рис. 5,1).
В 1979 г. в великентской катакомбе № 1, относящейся к эпохе средней бронзы, были
найдены два миниатюрных неорнаментированных «гвоздика» грибовидной формы из ге-
шира (?) (Гаджиев, 1994-1995. Рис. 135,14,15). Они имеют плоскую круглую шляпку и ножку
с расширением в средней части. Конец ножки острый. Высота предмета 2 см, диаметр
59
шляпки 1,5-1,3 см (рис. 1,5,6). По-видимому, они являлись деталями начельника и предна-
значались для соединения кожаных лент.
Головные уборы в виде начельников хорошо известны в раннекатакомбный период, в
эпоху средней бронзы. По-видимому, к ободкам начельников при помощи пуговиц-застежек
пристегивались короткие ленточки. К сожалению, не ясно, крепились ли к этим коротким
ленточкам небольшие височные кольца, выполненные из серебряных или бронзовых пла-
стин, согнутых, обычно в 1,5 оборота, реже в 2,5-3,0 оборота.

Литература

1. Белькевич Е.В., 2006. Об одной категории украшений эпохи бронзы // ХХIV Крупновские чте-
ния. Нальчик.
2. Белинский А.Б., 1998. О раскопках курганных могильников «Ипатово-3», «Ипатово-6», «Ипа-
тово-8» ( «Кузькин-I» у г. Ипатово Ставропольского края в 1998 г. // Архив ГУП «Наследие».
г. Ставрополь.
3. Гаджиев М.Г., 1994-1995. Ранние земледельческие поселения Прикаспийского Дагестана (об
итогах исследований прикаспийских поселений). 1979. Махачкала, 1994-1995 // РФ ИИАЭ
ДНЦ РАН. Ф. 3. Оп. 3. Д. 832.
4. Кореневский С.Н., Белинский А.Б., Калмыков А.А., 2007. Большой Ипатовский курган на Став-
рополье как археологический источник по эпохе бронзового века на степной границе Восточ-
ной Европы и Кавказа. М.
5. Санжаров С. Н., 1992. Северскодонецкие раннекатакомбные погребения с орнаментальными
бляхами. Каталог коллекций. Вып. I. Луганск.
6. Шишлина Н.И., 2007. Северо-Западный Прикаспий в эпоху бронзы (V-III тысячелетия до н.э.)
// Труды ГИМ. Вып.165. М.
7. Яценко В.В., 1994. Отчет о работе Археологического научно-исследовательского бюро в Ду-
бовском районе Ростовской области в зоне строительства магистрального газопровода «По-
чинки-Изобильное-Ставропольское ПХГ» в 1994 г. // Архив ИА РАН. Р-I. № 18157, 18158.

Рис. 1. Детали головных уборов эпохи средней бронзы: 1 - Ериковский I, курган 4 погр. 4; 2, 3 – Красная Заря
курган, курган 4 погр. 3; 4 – Манджикины II, курган 42 погр. 1; 5, 6 – Великент, катакомба № 1.
60
Ильюков Л.С.
Южный научный центр РАН, г. Ростов-на-Дону

НИЖНИЙ ДОН НА ЗАРЕ БРОНЗОВОГО ВЕКА


1. В истории освоения Нижнего Подонья было два периода, разделенных веками и ха-
рактеризуемых проникновением на эту территорию племен с более развитым производ-
ством и новыми технологиями. Сравнивая их между собой, можно говорить о проявлении
культуртрегерства более высокоразвитых культур среди аборигенного населения Нижнего
Дона.
На заре бронзового века процесс срастания двух культурных традиций был более кра-
тковременным и не столь результативным, как в раннем железном веке, когда в этих краях
появились древние греки. В обоих случаях культурное взаимодействие был оборвано на-
сильственным путем. На заре бронзового века еще не окрепший культурный очаг, пред-
ставленный отдельными факториями (Константиновское, Ливенцовское, Самсоновское по-
селения), был разрушен, культурные связи с югом прекратились.
2. В начале бронзового века появляются памятники, возникшие в результате взаимодей-
ствия носителей двух культурных традиций: с одной стороны – местной, среднестоговской,
а с другой – пришлой, майкопской. На основе этого взаимодействия на территории Нижнего
Дона появляются памятники константиновской культуры.
Еще в нач. ХХ в. на правобережье Дона в бассейне р. Северский Донец близ ст. Ниж-
некундрюческой собирали многочисленные кремневые флажковидные наконечники стрел.
Но керамики, связанной с ними, в этом районе так и не было найдено (Ильюков, 2002).
Только в 1966 г. на правом берегу р. Дон у г. Константиновска было открыто поселение, ко-
торое сыграло важную роль в изучении медно-каменного века на Нижнем Дону. Оно стало
эпонимным памятником, давшим название археологической культуре, которая существо-
вала на заре бронзового века. Его исследовал В.Я.Кияшко в 1967-1978, 1979 гг. В даль-
нейшем, с 1980 г. он в течение почти 20 лет исследовал Раздорское I поселение на правом
берегу Дона. В пачке культурных отложений этого памятника им был открыт культурный
слой (7-й) константиновской культуры, расположенный меж двух стерильных прослоек. Над
ним лежал слой репинской культуры, а под ним – тонкий слой (6-й), в котором была най-
дена темно-серая керамика с примесью тертой ракушки и фрагмент коричнево-красной
керамики; черепки лощеные, имеют штампованный орнамент; в слое найдены и орудия на
отщепах. В результате данных наблюдений была определена стратиграфическая позиция
константиновской культуры (Кияшко, 1974; 1994). Наряду с изучением бытовых памятников
В.Я. Кияшко проанализировал и погребальные памятники и выделил группу погребений,
которые синхронизируются с Константиновским поселением.
3. Изначально среди ранних подкурганных захоронений им была выделена группа по-
гребений на спине или левом боку, с ориентировкой на В или СВ (группа V) (Кияшко, 1974.
С. 13). В нее были включены 18 погребений из 9 могильников (Кияшко, 1974а. С. 104-114). В
дальнейшем В.Я. Кияшко уточнил ее рамки. Исключая сидячие погребения и захоронения с
ориентировкой на З, он выделил четыре группы комплексов (Кияшко, 1994. С. 76,77).
В группу I он включил преимущественно основные захоронения, окруженные оградой
или кромлехом. Погребенные лежат на спине или левом боку и ориентированы на СВ и В.
В инвентаре присутствует пластинчатый кремень. Металл крайне редок. Керамика остро-
донная с прямым или вздутым горлом, с частыми насечками.
В группе II представлены впускные и основные погребения. Погребенные вытянуты на
спине и ориентированы в северный сектор.
61
В группу III были отнесены скорченные захоронения на правом боку или на спине с ори-
ентировкой в восточный сектор. Они впущены в курганы при основных погребениях групп I
и II. Инвентарь разнообразен. Керамика – плоскодонные сосуды красного, серого и черного
цветов с пачкающей или залощенной поверхностью, тесто без примеси. Имеются формы
иной традиции: остродонные, со штампованным орнаментом и примесью ракушки. Пред-
ставлены флажковидные наконечники стрел.
В группу IV В.Я. Кияшко включил впускные погребения и кенотафы. Ямы имели заплечи-
ки. Погребенные сильно скорчены на боку, кисти у лица, ориентированы головой на Ю, ЮВ,
ЮЗ. Отсутствует кремень. Керамика – тонкостенная, с примесью слюды и тертой раковины,
лощеная; имеет пролощенный орнамент.
К группе III (по Кияшко) относился и ряд погребений из Кастырского VIII могильника в ни-
зовьях р. Кагальник, правобережного притока р. Дон. Погребенные лежали на спине, ноги
согнуты, колени подняты вверх, ориентированы головой на В (Житников, Ильюков, 2002.
С. 24). В могильнике Новый в кургане 132 три однокульурных погребения имеют СВ ориен-
тировку. В одном случае была захоронена погребальная кукла. В двух других – два силь-
но скорченных погребенных были положены на спину, ноги поджаты, возможно, коленями
вверх (Ильюков, 2002. С. 24).
4. Недавно вышла работа, подводящая итоги изучения погребального обряда констан-
тиновской культуры (Файферт, 2011. С. 236-245). В настоящее время известны ее памят-
ники в бассейнах и Дона, и Сала. Отмечено 13 памятников этой культуры (Файферт, 2011.
Рис. 1). К сожалению, в данной работе нет корреляции погребального обряда и инвентаря
(Файферт, 2011. С. 242). Уже в названии статьи автор подчеркивает, что данные стратигра-
фии курганов являются основой изучения погребального обряда. На их основании он, яко-
бы, проследил и выделил «три стратиграфические группы», связующим признаком между
которыми явилась восточная или северо-восточная ориентировка погребенных. В одном
случае (Константиновск, курган 1) есть чертеж бровки, но ее линии нет на плане кургана,
в другом – линия бровки указана на планах курганов, но сам ее чертеж отсутствует. В двух
случаях отмечено, что в курганах были основные и впускные погребения. В заключении
статьи помещена итоговая таблица, но в ней стратиграфическое соотношение двух десят-
ков погребений весьма сомнительно (Файферт, 2011. Рис. 6).
5. Погребальный обряд константиновской культуры, судя по инвентарю и несмотря на
скупость источников, был точно охарактеризован В.Я. Кияшко. Следует подчеркнуть, что
для погребального обряда этой культуры характерны неглубокие могильные ямы, в кото-
рых находились останки умерших, положенных скорченно на спину, колени были подняты
вверх, руки вытянуты вдоль туловища, с ориентировкой в восточный сектор. Видимо, этот
обряд был распространен и в предконстантиновское время, когда в состав погребального
инвентаря входил пластинчатый инвентарь (Кастырский VIII, курган 14 погр. 15) (Житников,
Ильюков, 2002. С. 22,24. Рис. 5).
В.Я. Кияшко отметил, что наряду со скорченным положением на спине, практиковалось
скорченное положение на боку. Иногда пятки ног были прижаты к тазу, а руки протянуты
вдоль туловища. Не является ли такая поза вариантом положения умершего на спине, у
которого согнутые колени завалились на бок, как в одном из погребений Кастырского VIII
могильника (курган 5 погр. 5) (Житников, Ильюков, 2002. С. 22. Рис. 4). Скорченное поло-
жение на боку, чаще – на правом, было характерно для майкопской культуры (Кореневский,
2004. С. 19).
В константиновское время нередко в черте кургана устраивали культовое захоронение,
в котором отсутствовали сами останки умершего (Ильюков, 1994).
6. Ныне исследователи считают, что константиновская культура сложилась в результате
переселения с юга в донскую степь какой-то части населения майкопской культуры (Коре-
невский, 2004. С. 94), оставившей на Нижнем Дону не только погребальные, но и бытовые
62
памятники. В IV-III тыс. до н.э. донские просторы идеально соответствовали развивающей-
ся экономике. Внедрение металла, пастушеское скотоводство и военная активность – эти
факторы отразились в общественной структуре племен, проникших на правобережье Ниж-
него Дона и вступивших в активное взаимодействие с аборигенным степным населением
(Кияшко, 2000. С. 11).

Литература

1. Житников В.Г., Ильюков Л.С., 2002. Новые памятники эпохи раннего металла на правобере-
жье Нижнего Дона // Донская археология. № 1-2. Ростов-на-Дону.
2. Ильюков Л.С., 1994. К вопросу о кенотафах эпохи энеолита // Донские древности. Азов.
3. Ильюков Л.С., 2002. Собрание кремневых наконечников стрел Новочеркасского музея исто-
рии донского казачества// Древнейшие общности земледельцев и скотоводов Северного При-
черноморья (V тыс. до н.э. - V век н.э.). Тирасполь.
4. Кияшко В.Я., 1974. Нижнее Подонье в эпоху энеолита и ранней бронзы. Автореферат дис …
канд. ист. наук. М.
5. Кияшко В.Я., 1974а. Нижнее Подонье в эпоху энеолита и ранней бронзы. Дис. … канд. ист.
наук. Архив ИА РАН. Р-2. № 2143. М.
6. Кияшко В.Я., 1994. Между камнем и бронзой (Нижнее Подонье в V - III тысячелетиях до н.э) //
Донские древности. Вып.3. Азов.
7. Кияшко В.Я., 2000. У истоков донской истории // Донская археология. № 2. Ростов-на-Дону.
8. Кореневский С.Н., 2004. Древнейшие земледельцы и скотоводы Предкавказья. М.
9. Файферт А.В., 2011. Погребальный обряд константиновской культуры по данным стратигра-
фии // Историко-археологические исследования в Азове и на Нижнем Дону в 2009 г. Вып. 25.
Азов.
63
Козенкова В.И.
Институт археологии РАН, г. Москва

НЕИЗВЕСТНЫЕ ДАННЫЕ О ТАК НАЗЫВАЕМОМ


«КУРЧАЛОЕВСКОМ КЛАДЕ» ИЗ ЧЕЧНИ
(ИЗ АРХИВА Е.И. КРУПНОВА)
1. Для Е.И. Крупнова и других учеников выдающегося российского и советского архе-
олога В.А. Городцова характерной чертой подхода к источникам была скрупулезность в
фиксации деталей появлявшихся новых артефактов. Подобное бережное отношение к
древностям служило залогом надежности того, чтобы с доверием относиться ко всему, что
сохранилось в архиве исследователя: будь то записи или собственноручно выполненные
рисунки вещей. И некоторые из них оказались бесценными для уточнения характера каза-
лось бы достаточно хорошо известных в специальной литературе памятников.
2. Таким важным архивным свидетельством оказался подлинный карандашный рисунок
Е.И. Крупнова двух бронзовых орудий труда с рукописной подписью ученого, в которой
фиксировались место и время их находки: «Из разрушенного кургана у с. Автуры Шалин-
ского района ЧИАССР 1963 г. Хранится в Грозн. музее» (рис. 1А). Но изображенные на
рисунке изделия давно получили наименование в научных публикациях как часть пред-
метов из Курчалоевского клада (захоронения?), обнаруженного близ С. Курчалой в между-
речье Хулхулау и Хумиса на северо-востоке Кавказа (рис. 1Б). Впервые данное собрание
вещей, куда входил еще и вислообушный топор, было опубликовано как «набор конца II
тыс. до н.э. близ сел. Курчалой» (Виноградов, Исламов, 1965. С. 168. Рис. 6). Через год эти
предметы фигурировали в том же составе в материалах к археологической карте Чечено-
Ингушетии как комплекс предметов («тесло-мотыга» и «стамеска» + «массивный топор»)
с указанием, что они происходят из захоронения в Курчалоевском кургане 1961 г. (Вино-
градов, Марковин, 1966. С. 93. № 498). В обеих публикациях указывалось, что предметы не
находят аналогий на Северном Кавказе. В работах С.Л. Дударева вещи также обозначены
как единый комплекс: «клад андроновских бронз рубежа II-I – начала I тыс. до н.э.» из «под-
курганного погребения у сел. Курчалой» (Дударев, 1975. С. 46; 2003. С. 17). Причем уточня-
лось, что вислообушный топор, тесловидный топор («кельт-тесло» по Дудареву) и долото
рассматриваются автором как свидетельство «взаимоотношений аборигенного населения
Северного Кавказа с далекими территориями Сибири и Казахстана» (Дударев, 1991. С. 15.
Табл. 25,11-13). Те же предметы (рис. 1В), как «археологический комплекс», опубликованы
Н.А. Аванесовой с аннотацией: «Клад из сел. Автуры Шалинского района Чечено-Ингуш-
ской АССР» из разрушенного кургана 1963 г. (Аванесова, 1991. С. 15, 16, 194. Рис. 15-Г).
Публикации обоими авторами двух предметов, изображенных на рисунке Е.И. Крупнова,
появились практически в одно время, но, очевидно, независимо друг от друга, поскольку,
как уверяет С.Л. Дударев, он ознакомился с книгой Н.А. Аванесовой только в нач. XXI в. (Ду-
дарев, 2003. С. 15. Сн. 2). Также как и С.Л. Дударев, Н.А. Аванесова относит «клад из сел.
Автуры» к эпохе поздней бронзы, но уточняет это по модификации вислообушного топора
(тип В по ее классификации), тип которого, по мнению Е.Н. Черныха, Э.А. Новгородовой и
С. В. Кузьминых, «не выходит за пределы XII-IX вв. до н.э.». По ее мнению, он может быть
отнесен, скорее всего, к концу этого периода (Аванесова, 1991. С. 16), что соответствует,
как известно, в Восточной Европе материалам белозерской культуры. При сравнении изо-
бражений вещей на иллюстрациях Н.А. Аванесовой и С.Л. Дударева, более-менее оди-
наково изображено только литое желобчатое долото. Что касается остальных предметов,
64
то заметна существенная разница в деталях. Так, нет полного сходства в модификации вис-
лообушного топора, хотя у обоих авторов изображен один и тот же тип В (топоры с гребнем;
по типологии Н.А. Аванесовой). По мнению Н.А. Аванесовой, топор из Автуринского клада
относится к варианту В4, т.е. к наиболее поздней форме вислообушных топоров с гребнем,
которыми «заканчивается эволюционный ряд» этих орудий труда. Но, согласно описанию
самой Н.А. Аванесовой, топор на ее рисунке соответствует не варианту В4, а варианту В2 –
более раннему в эволюционном ряду этого типа, возможно, XI-X вв. до н.э. На рисунке же
С.Л. Дударева, если следовать признакам типологии Н.А. Аванесовой, изображен вариант
типа В1 (Аванесова, 1991. С. 14), аналогичный топорам из Ново-Павловки (БЧК) и кладу
из Шамши в Средней Азии – форме наиболее ранней в группе топоров типа В, возможно,
XII-XI вв. до н.э., т.е. соответствуют времени начала белозерской культуры Северного При-
черноморья. Особенно заметно отличие в орнаментации тесловидного топора с выступом
на рисунках обоих авторов. На рисунке С.Л. Дударева невыразительный узор в виде про-
извольных точек нанесен на спинку и кромку выступа-«кармана» орудия. У Н.А. Аванесо-
вой прорисовка орнамента более четкая и, что важно, идентична публикуемому рисунку
Е.И. Крупнова (ср. Рис. 1А и рис. 1В). Тесловидный топор с уступом украшен узором в виде
сеточки из частых косых линий – ими покрыт верх спинки предмета. Пояском с такой же
косой ромбовидной насечкой украшен и край выступа-«кармана». Судя по контексту (Ава-
несова, 1991. С. 15. Сн. 6), отсылка к источнику в этой сноске близка подписи на рисунке
Е.И. Крупнова: «Клад из С. Автуры обнаружен при случайных обстоятельствах. Доставлен
Е.И. Крупнову. Хранится в историческом музее г. Грозного». Можно полагать, что такая же
аналогичная зарисовка вещей была давно передана Н.А. Аванесовой самим известным
кавказоведом. Но и на рисунке Н.А. Аванесовой есть некоторые отличия от оригинала.
Например, на рисунке Н.А. Аванесовой отсутствует изображение поперечного сечения до-
лота. А главное, изображен вислообушный топор, которого нет на рисунке Е.И. Крупнова.
Да и графическая манера изображения топора на рисунке в монографии Н.А. Аванесовой
резко отличается от прорисовок двух других изделий.
3. В моих старых дневниковых записях, касающихся работы над археологическими древ-
ностями в фондах музея г. Грозного, также сохранились упоминания о находках, составля-
ющих так называемый «клад из Курчалоя», но более общего характера. О вислообушном
топоре сказано, что он «найден в окрестностях Курчалоя». Тесловидный топор и долото
обозначены как «случайные находки из сел. Автуры». Поскольку по своему облику эти из-
делия столь очевидно не соответствовали эпонимным вещам кобанского типа, они не были
включены в перечень источников по восточному варианту, исследования и анализ матери-
алов которого были тогда моей основной плановой темой (Козенкова, 1977). За прошедшие
полвека значительно возрос объем информации о наиболее важных проблемах кобанской
культуры, касающихся уточнения ее ареала, хронологии и приоритетных направлений вза-
имосвязей ее носителей с окружающим миром (Козенкова, 1996).
4. Публикация ценного документа из архива Е.И. Крупнова и в связи с этим сопостав-
ление всех имеющихся старых и новых данных позволяет выдвинуть иную версию и вы-
текающие из этого выводы о предметах из т.наз. «Курчалоевского клада». Основной и бес-
спорный, на мой взгляд, вывод касается подлинности единства этого собрания вещей. Есть
основания утверждать, что они происходят из двух разных разрушенных в нач. 1960-х гг.
курганов в окрестностях близких друг от друга селений Ичкерии. Вислообушный топор сруб-
но-андроновского облика происходит из захоронения(?) в кургане, разрушенном в 1961 г.
близ сел. Курчалой, а тесловидный топор и долото обнаружены в 1963 г. в кургане близ сел.
Автуры, находящегося в 10-15 км юго-западнее Курчалоя. Оба памятника относятся к эпохе
бронзы и свидетельствуют о связях местного населения с носителями инокультурных ареа-
лов. Наиболее поздняя модификация (примерно X-IX вв. до н.э.) вислообушного топора из
кургана 1961 г. характерна для срубно-андроновских металлообрабатывающих мастерских.
65
Скорее всего, судя по единичности и эпизодичности, топор был принесен «срубником», но
может быть и местным бронзолитейщиком «кобанцем» из Поволжско-Приуральского реги-
она, где именно «срубные мастера преимущественно занимались металлообработкой на
основе привозного андроновского металла» (Черных, 1970. С. 113). Связь с этим регионом
местного кавказского (кобанского) населения засвидетельствована и позднее многочислен-
ными артефактами. Орнаментированный тесловидный топор с уступом-«карманом» и же-
лобчатое литое долото с выпуклым воротничком по краю втулки, происходящие из кургана
1963 г. и не имеющие аналогий на Кавказе, ближе всего напоминают комплексы орудий тру-
да ареала культур Центральной Европы (рис. 1Г). Так, для топора-тесла близким протоори-
гиналом, на мой взгляд, служит тип топора с уступом (т.н. «топор с пяткой»), массово пред-
ставленный в культурах XV-XII вв. до н.э. от Парижского бассейна до Прикарпатья, причем
часто в сочетании с желобчатым литым долотом (Gaucher, 1981). Эксклюзивный характер
деталей тесловидного топора свидетельствует о том, что он, скорее всего, демонстрирует,
судя по односторонней отливке уступа, местную реплику таких топоров. Оба предмета из С.
Автуры являются еще одним ярким археологическим свидетельством, вместе с материала-
ми из Майртупа, Сержень-Юрта, Змейского и других памятников, доминирующего присут-
ствия на Северном Кавказе именно элементов культур Центральной Европы и Северного
Причерноморья (при фактическом отсутствии азиатского культурного импульса) в период
формирования и стабилизации основных признаков кобанской культуры (XII-XI вв. до н.э.).
В целом же, все собрание т.наз. «Курчалоевского клада» объединяет лишь то, что они,
бесспорно, могут быть отнесены к материальным маркёрам глобальных, особо активных
многофакторных миграционных процессов на территории Евразии в XIV-XII вв. до н.э. И
Северный Кавказ не остался от этих процессов в стороне.
66

Рис. 1. Бронзовые топоры-тесла и другие предметы: А – рисунок Е.И. Крупнова с его подписью; Б –
Курчалоевский клад (по С.Л. Дудареву); В – клад из Автуры (по Н.А. Аванесовой); Г – комплекс орудий
Центральной Европы.
67
Кол Ф.Л.
Wellesley College, MA, USA,
Магомедов Р.Г.
Институт истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН, г. Махачкала

ОБ ИТОГАХ СОТРУДНИЧЕСТВА
АМЕРИКАНСКИХ И ДАГЕСТАНСКИХ АРХЕОЛОГОВ
НА СЕВЕРО-ВОСТОЧНОМ КАВКАЗЕ
1. Во втор. пол. 1980-х гг. долгие параллельные пути развития советской и американской
(шире – западной) модели организации археологических исследований, имеющие свои
общепризнанные успехи и недостатки (см. Соффер, 1993), начали пересекаться, присма-
триваться друг к другу. В первую очередь, это знаменитые научные симпозиумы, в кото-
рых принимали участие наиболее известные археологи СССР и США. Успеху этих встреч,
получивших большой резонанс в научном мире, способствовала, конечно, объявленная в
СССР политика Перестройки и Гласности, которая затронула и сферу науки, в т.ч. и архео-
логии. Одним из ярких примеров налаживания контактов между советской и американской
«школами» археологии в те годы стала IPARC – The International Program for Anthropological
Research in the Caucasus (МПАИК – Международная программа антропологических иссле-
дований на Кавказе). В этом межгосударственном и междисциплинарном проекте, старто-
вавшем в 1990 г., в разные годы наряду с археологами США, Армении, Грузии, Азербайджа-
на и России (Дагестан) принимали участие и ученые из Западной Европы (Великобритания,
Германия, Испания) и Израиля. Участившиеся на Кавказе с кон. 1980-х гг. и особенно в
нач. 1990-х гг. вооруженные конфликты, а также процессы экономической дезинтеграции
с последующим распадом СССР, не могли не сказаться на ходе осуществления МПАИК.
Закономерным итогом такой вынужденной адаптации проекта к новым политическим и эко-
номическим реалиям на Кавказе стал перенос в 1994 г. основной полевой деятельности на
Северо-Восточный Кавказ (Дагестан).
2. Следует отметить, что пионером интереса к археологическим древностям Дагестана
стал известный археолог, профессор Гарвардского университета и директор Пибоди музея
К. Ламберг-Карловски. В 1991 г. состоялась его поездка в сопровождении Х.А. Амирханова
и М.С. Гаджиева в Южный Дагестан с посещением Дербента и Великента, но, к сожалению,
планировавшиеся им на последнем памятнике масштабные раскопки по разным причи-
нам не состоялись. В 1993 г. в Дагестан приехал один из авторов данного доклада Ф.Л.
Кол (ученик проф. К. Ламберг-Карловски), и при поддержке тогдашнего руководителя ДНЦ
РАН акад. Г.Г. Гамзатова было достигнуто соглашение о включении Дагестана в МПАИК.
Большую помощь в становлении проекта на новом дагестанском этапе оказали акад. В.П.
Алексеев, чл.-корр. РАН А.И. Османов, чл.-корр. РАН Х.А. Амирханов. Руководителем со-
вместных полевых исследований с дагестанской стороны был проф. М.Г. Гаджиев. В раз-
ное время МПАИК поддерживалась грантами National Geographic Society, Stahl Found (Уни-
верситет Бэркли), Wenner-Gren Foundation for Anthropological Research, Международного
научного фонда (Программа «Культурная инициатива»), Fulbright Foundation, NEH (National
Endowment for the Yumanities, Grant no. RZ-50688-07), журнала Nature, а также российской
программы «Интеграция фундаментальной науки и высшего образования».
3. Главным объектом исследований в рамках МПАИК на Северо-Восточном Кавказе стал
ныне широко известный Великентский комплекс памятников бронзового века. Он распо-
лагается в окрестностях С. Великент Дербентского района РД на многочисленных холмах
68
– останцах древнекаспийской террасы. В настоящее время комплекс состоит из двух раз-
новременных поселений (Великент I, II), примыкающих к ним нескольких производственно-
хозяйственных участков, а также четырех грунтовых катакомбных могильников (Великент
III-VI). Общая площадь, которую занимает комплекс, составляет ок. 30 га. Анализ картогра-
фического материала и аэрофотоснимков показывает, что до наших дней не сохранился
еще целый ряд холмов и останцев, на которых, по свидетельствам местных жителей, тоже
были древние культурные остатки. Отметим, что в непосредственной близости от великент-
ских холмов имеются и курганы, но их культурная принадлежность и датировка, а также
соотношение с Великентскими памятниками не установлены.
4. Наиболее масштабные раскопки Дагестанско-Американской Великентской экспеди-
ции состоялись на холме Карасу-тепе (Великентское поселение II). Само поселение долгое
время не дифференцировалось исследователями на фоне великентских древностей. Не-
значительные разведочные работы состоялись лишь в 1979 г. (М.Г. Гаджиев). Начатые в
1994 г. и продолжившиеся до 2001 г. работы (раскопы B, C, D, E и F) дали материалы, со-
вершенно неожиданные для традиционной трактовки куро-аракских памятников Северо-
Восточного Кавказа. В культурных напластованиях мощностью 4 м и более были выявлены
материалы очень раннего этапа куро-аракской к.и.о. (по датам 14С – втор. пол. IV – нач.
III тыс. до н.э.) с неожиданно высоким уровнем развития (круглоплановые жилища из сыр-
цового кирпича, изготовление высококачественной керамики с применением гончарного
круга, местная развитая металлургия и металлообработка и т.д.). Впервые в Великенте на
этом холме были также открыты средневековые (X-XI вв.) комплексы, перекрывавшие слои
эпохи РБ.
5. На Великентском поселении I, расположенном на холме Земовар-тепе, раскопки были
сосредоточены на двух участках. На одном из них были продолжены работы по расчистке
многокамерной прямоугольной постройки хозяйственного назначения, маркирующей рез-
кие изменения в строительном деле и архитектуре в кон. III – нач. II тыс. до н.э. На дру-
гом участке раскопки выявили уникальный комплекс глубоких землянок подпрямоугольной
формы с закругленными углами. Теперь ясно, что поселение Великент I полностью отно-
сится к развитому и завершающему этапам развития куро-аракской к.и.о. на Северо-Вос-
точном Кавказе.
6. Большим событием в деятельности международной экспедиции в Великенте явилось
открытие на трех могильниках целой серии катакомбных конструкций (мог. I – катакомбы
№№ 11-12; мог. II – катакомба № 1; мог. III – катакомба № 1), содержавших коллективные
захоронения и огромное количество разнообразного погребального инвентаря. Часть из-
ученных катакомб относится к ранней группе захоронений в Великенте, синхронных, как
оказалось, наиболее ранним культурным слоям поселения Великент I. В настоящее время
сохраняется вероятность обнаружения и погребальных сооружений, одновременных ран-
нему этапу поселения Великент II. В пользу этого, например, свидетельствует факт обнару-
жения на Великентском могильнике I каменных кольцевых выкладок, возможно, поминаль-
ного характера, с керамикой типа Великент II.
7. В 1997-1998 и 2001 гг. экспедиция провела небольшие раскопки еще на одном памят-
нике эпохи РБ – поселении Кабаз-кутан I, расположенном в 7 км к ЮЗ от Великента. По-
селение характеризуется необычной топографией и планировкой строительных построек.
Полученные материалы позволяют отнести данный объект к той же самой ранней группе
куро-аракских памятников на Северо-Восточном Кавказе, что и поселение Великент II.
8. В целях изучения демографической и экологической ситуации в Приморском Дагеста-
не к югу от Дербента Дагестано-Американская экспедиция провела в 1997 г. разведочные
обследования, которые позволили нанести на археологическую карту Дагестана новые ку-
69
ро-аракские поселения – Советское, Ханджал-кала, Ново-Гапцах, Бугда-тепе, Ходжа-Каз-
маляр и др. Разведки показали, что в эпоху РБ равнинная и предгорная зоны Дагестан
были плотно заселены и широко использовались в хозяйственном отношении.
9. В кон. 1990-х гг. в связи с обострением ситуации на Северо-Восточном Кавказе поле-
вые изыскания в рамках МПАИК на территории Дагестан были приостановлены. И в 2001-
2002 гг. деятельность программы была распространена на территорию Северо-Восточного
Азербайджана (Хачмассо-Кубинская зона). Главными результатами работ, в которых при-
няли участие и азербайджанские коллеги (Т.И. Ахундов, Д.Л. Мусаев, И. Алиев, Г. Гошкарлы
и др.) являются: а) выявление на известном куро-аракском поселении Серкер-тепе новой
картины стратиграфии и хронологии – об этом говорят обломки расписной керамики, кера-
мики типа Великент II, найденные в разведочном раскопе; б) мониторинг всех известных в
данной зоне памятников эпохи РБ и получение новых материалов для их культурно-хроно-
логической интерпретации (на поселении Дашлы-тепе, например, была найдена керамика
типа Великент II); в) картографическое и мониторинговое обследование равнинно-предгор-
ной части Гильгильчайской оборонительной системы сасанидского времени.
10. Подытоживая итоги совместных американо-дагестанских археологических исследо-
ваний на Северо-Восточном Кавказе, с самого начала принявших комплексный междисци-
плинарный характер, следует сказать, что они в какой-то мере восполнили образовавшийся
после распада СССР организационный и финансовый вакуум в археологических исследо-
ваниях. Это позволило провести масштабные раскопки на памятниках, имеющих мировое
значение, спасти от разрушения и ограбления археологическое наследие, сохранить и без
того ограниченный резерв ученых-археологов. Результаты Великентской экспедиции си-
стематически освещались в СМИ, в научных и научно-популярных изданиях. В настоящее
время подготовлен к изданию первый том материалов раскопок в рамках осуществления
МПАИК на Северо-Восточном Кавказе.
70
Колташов М.С.
Институт археологии и этнографии СО РАН, г. Новосибирск

ДАРВАГЧАЙ-ЗАЛИВ 4: АШЕЛЬСКИЙ КОМПЛЕКС


С РУЧНЫМИ РУБИЛАМИ (ДАГЕСТАН)
Палеолитический памятник Дарвагчай-залив 4 был открыт в 2010 г. в ходе осмотра пра-
вого берега Геджухского водохранилища (Зенин и др., 2010. С. 99-104). За два года работ
пробными раскопами было вскрыто 12 кв. м площади местонахождения, что позволило
собрать коллекцию артефактов и выяснить стратиграфическое положение культуросодер-
жащих слоев.
К настоящему времени все находки ашельских бифасов в предгорной части Дагестана
происходят из бассейна небольшой горной р. Дарвагчай (Деревянко и др., 2005. С. 49-
53). Это местонахождения Дарвагчай 1 (слой 8), Дюбекчай, Чумус-Иниц, Дарвагчай карьер,
Дарвагчай залив – 2. Среди них четкую стратиграфическую позицию имели лишь наход-
ки на стоянке Дарвагчай 1, которые были найдены в конгломератах бакинского времени
(Деревянко и др., 2009). Памятник Дарвагчай-залив 4 пополнил коллекцию ручных рубил,
найденных в слое.
Коллекция памятника делится на два основных комплекса согласно стратиграфическо-
му положению: палеолитические артефакты происходят из галечника, разделенного слоем
тонкозернистых косослоистых песков морского генезиса. Выше по склону галечник пере-
крывают покровные суглинки, содержащие единичные палеолитические артефакты, ниже
по разрезу удалось идентифицировать бакинские и акчагыльские отложения.
По формальным признакам два галечных комплекса не отличаются друг от друга. Типы
и формы орудий, наличие рубил в обоих слоях, стратиграфическое положение позволяет
предварительно отнести их к ашелю.
На настоящий момент найдено 177 артефактов, из них 4 ручных рубила и два изделия,
выполненные в бифасиальной технике. В качестве сырья на памятнике использовался кре-
мень (85% от общего количества артефактов), песчаник и известняк с различной степенью
окремненности. Среди кремней преобладают серые, от почти бесцветных до темно-серых
разновидностей, желтовато-серые и розовые. Все кремни однотипны и образовались путем
окремнения одной и той же толщи органогенных известняков.
Комплекс I включает 122 артефакта, искусственное происхождение которых не вызыва-
ет сомнение или тех, которые могут быть отнесены к артефактам с вероятностью от 60 до
90%%. Коллекция верхнего галечника делится на орудия (52 экз.), нуклеусы, нуклевидные
обломки и гальки со следами единичных снятий (15 экз.), отщепы без вторичной обработки
(49 экз.), обломки (5 экз.). Также в слое был найден один кремневый отбойник-ретушер.
Комплекс II состоит из 43 артефактов: нуклеусы и нуклевидные обломки (6 экз.), сколы
без вторичной обработки (13 экз.), орудия (16 экз.), обломки и осколки без вторичной обра-
ботки или с иррегулярной ретушью (7 экз.), один отбойник на кремневой гальке.

Таблица 1. Дарвагчай-залив 4. Орудийный набор


Предметы Комплекс I Комплекс II Осыпь
Бифасы 2 4 -
Скребла 6 - -
Скребки 2 2 1
Выемчатые 14 3 2
Шиповидные 10 6 1
71
Острия 2 - -
Отщепы с ретушью 12 1 -
Обломки с ретушью 4 - -

На памятнике представлено несколько техник расщепления камня. Первая – техника


дробления, регистрируемая по наличию большого количества обломков кремня, в том чис-
ле с вторичной обработкой. Вторая техника – техника получения заготовок без предвари-
тельной подготовки ядрища, с использованием естественных выпуклостей и граней галеч-
ного сырья. Третья техника – техника получения сколов с подготовкой ударной площадки и
фронта скалывания.
Технология обработки камня не является «развитой», если под этим понимать получе-
ние более или менее стандартных предопределенных заготовок. Однако и к архаичной ее
тоже нельзя отнести, принимая во внимание качество сырья и его широкое распростране-
ние в удобной для расщепления форме.
Наиболее выразительными изделиями коллекции являются рубила ашельского облика.
Из верхнего галечника происходят два из четырех, найденных на памятнике рубил. Первое
(рис. 1,1) имеет симметричную двояковыпуклую копьевидную форму, обработано по всему
периметру, включая базальную часть, изготовлено из крупнозернистого песчаника. Рубило
характеризуется крупными размерами: его длина составляет 17,5 см, максимальная шири-
на в пяточной части – 8,2 см, толщина – 4 см. Артефакт сильно окатан.
Второе рубило (рис. 1,2) выполнено на гальке песчаника, также сильно окатанное, по
морфологии его можно отнести к миндалевидным. В поперечном сечении – плоско-выпу-
клое, большая часть поверхности сохраняет галечную корку, обработка не интенсивная,
захватывающая не более трети поверхности артефакта, более тщательно выделена дис-
тальная часть орудия, скошенная пятка не обработана. Размеры орудия: длина – 13,8 см;
ширина 8,3 см (максимальная на расстоянии ¼ от базальной части), максимальная толщи-
на – 3,1 см.
Орудийный набор первого комплекса также включает выемчатые (14 экз.) и шиповидные
изделия (10 экз.), концевые скребки (2 экз.), острия (2 экз.), отщепы с ретушью (12 экз.),
обломки с ретушью (4 экз.). Скребла представлены 6 изделиями, по формальным типоло-
гическим характеристикам, относящимся к различным типам орудий. В основном это об-
ушковые формы с регулярной, формирующей рабочий край ретушью.
Из орудийного набора второго комплекса следует выделить два ручных рубила. Одно из
них представляет частичный бифас овальной плоско-выпуклой формы. Размеры изделия:
длина – 9,5 см, ширина – 7,3 см, толщина – 4,5 см. Больше половины поверхности заготов-
ки, включая массивную пятку, осталась необработанной. Края, сужающиеся к дистальному
концу, оббиты несколькими крупными широкими сколами. Полностью двухсторонней обра-
ботке подверглась лишь выделяющаяся дистальная часть, в плане образующая короткое
лезвие. Исходным сырьем послужила уплощенная кремневая галька коричневого цвета с
карбонатными прожилками.
Другое рубило этого комплекса (рис. 1,3) имеет «классическую» ашельскую морфоло-
гию, оно выполнено в форме пиковидного орудия или фикрона с массивной необработан-
ной галечной пяткой и узким острым окончанием на известняковой гальке. Размеры орудия:
длина – 18,6 см, ширина – 10 см, максимальная толщина – 6,9 см. В поперечном сечении
рубило имеет форму скошенного параллелепипеда, в продольном – вытянутую треуголь-
ную, несимметричное, с центром тяжести ближе к базальной части. Орудие выполнено
с помощью крупных широких сколов оббивки, после придание изделию нужной формы,
острие было дополнительно подработано мелкими скалываниями.
Здесь же найдены две небольшие кремневые гальки, обработанные в бифасиальной
72
технике по одному из краев, которые условно могут быть отнесены как к орудиям, так и к
нуклевидным формам.
Дальнейшее исследование памятника Дарвагчай-залив 4 позволит накопить новые дан-
ные о времени появления ашельской технологии на территории севернее Большого Кав-
каза, проследить ее возможные истоки. А также уточнить облик ашельских индустрий на
данной территории, провести корреляцию стратиграфических разрезов палеолитических
памятников в долине р. Дарвагчай.

Литература

1. Деревянко А.П., Амирханов Х.А., Зенин В.Н., Анойкин А.А., 2005. Первые находки ашельских
рубил в Дагестане // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредель-
ных территорий (Материалы Годовой сессии Института археологии и этнографии СО РАН
2005 г.). Т. XI. Ч. I. Новосибирск.
2. Деревянко А.П., Анойкин А.А., Зенин В.Н., Лещинский С.В., 2009. Ранний палеолит Юго-Вос-
точного Дагестана. Новосибирск.
3. Зенин В.Н., Рыбалко А.Г., Колташов М.С., Кулик Н.А., 2010. Новый ашельский комплекс в до-
лине реки Дарвагчай (Дагестан) // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири
и сопредельных территория (Материалы Годовой сессии Института археологии и этнографии
СО РАН 2010 г.). Т. XVI. Новосибирск.
73

Рис. 1. Дарвагчай-залив 4. Ручные рубила.


74
Кононенко А.П.
Новороссийский исторический музей-заповедник

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ИТОГИ РАЗВЕДКИ В БАРАБАШЕВОЙ ЩЕЛИ


У ПОС. НИЖНЕБАКАНСКИЙ КРАСНОДАРСКОГО КРАЯ
В 2009 г. была проведена разведка в охранной зоне средневекового селища «Барабаше-
ва щель – 2» (Крымский район). Целью работы было исследование возможности прохож-
дения газопровода между ручьём и визуально определённой границей селища. Всего на
этом участке было заложено 13 шурфов, вверх по течению ручья. Во всех шурфах, только в
верхнем пахотном слое, было обнаружено 2 фрагмента средневековой керамики, что под-
твердило отсутствие селища за его существовавшими границами.
Начиная с третьего шурфа (шурфы №3-5) на глубине 0,11-0,36 м появился однородный
(серо-коричневый суглинок) слой смыва толщиной 0,08-0,12 м, содержавший остатки пере-
отложенного культурного слоя – сильно окатанные фрагменты керамики, фрагменты крем-
нёвых отщепов и пластин, пищевые кости и мелкие угольки.
Лепная керамика, изготовленная жгутом, резко отличалась от местной средневековой
керамики. В нижней части слоя находились единичные фрагменты стенок красноглиняной
майкопской керамики, в т.ч. и фрагмент венчика небольшой миски, типичной для раннемай-
копских памятников Черноморской группы. Предварительно содержание этого слоя было
датировано периодом ранней бронзы.
Шурфы №№ 6 и 7, попавшие на край слабо выраженной возвышенности, не дали куль-
турного слоя поселения. В выше упомянутом слое смыва (толщиной 0,26-0,24 м) были
обнаружены верхние части двух хозяйственных ям, заполнение которых перекрывал не-
посредственно слой чернозёма. Находки в этом слое, вероятно, в значительной мере свя-
заны с процессом размыва данных ям. Ямы читались только по заполнению. В профиле
изменение цветовой гаммы материка не отличалось от изменения цветовой гаммы в ямах,
что позволяло судить об их достаточной древности. Тесто лепной керамики в значительной
мере соответствовало фрагментам из слоя смыва. Полностью отсутствовали лишь фраг-
менты красноглиняной майкопской керамики, как в ямах, так и в слое смыва.
У дна ямы имели слабо овальную в плане форму соответственно диаметром до 1,43
м при сохранившейся глубине 0,87 м (яма № 1) и диаметром 0,85-0,76 м и глубиной 0,12-
0,16 м (яма № 2).
В заполнении ямы № 1, состоящем из суглинка с редкими мелкими угольками, мелкими
фрагментами пищевых костей, двумя фрагментами кремнёвых пластин и слабо окатанной
лепной керамикой, обнаружен завал из плоских ровных плит плотного мелкозернистого
песчаника. Сверху яма была плотно заложена битым обколотым камнем. Многие из камней
были обожжены. Среди камней заклада обнаружены скобель из оббитой речной гальки,
крупное грубое каменное рубящее орудие и фрагменты нескольких ладьевидных зернотё-
рок из известняка и песчаника, часть из них стыковалась между собой. Очевидно, что для
заклада камни были собраны здесь же, на территории поселения. Низ поверхности закла-
да покрывали остатки культурного слоя, содержавшие мелкие фрагменты лепной керами-
ки, печины и угольков. Концентрация и размеры их были заметно выше, чем в заполнении
под закладом. Верх камней заклада выступал в слой чернозёма. На дне ямы in situ был
обнаружен лишь небольшой фрагмент грудной клетки животного (свиньи?) из 4 рёбер, об-
рубленных с двух сторон. Возможно, яма использовалась для хранения мяса.
Материал ямы № 1 соответствовал материалу из слоя смыва, кроме раннемайкопской
красноглиняной керамики у его подошвы, но не дал иных сравнительных и датирующих
данных.
75
Яма № 2 содержала обычное хозяйственное заполнение, представленное фрагмента-
ми лепной керамики, костей животных, кремнёвой пластинкой, пластинами и отщепами из
песчаника, каменным предметом, костяными остриём и концевым лощилом. К заполнению
ямы, вероятно, относится и крупное пряслице из стенки лепного сосуда, найденное на по-
дошве слоя смыва, рядом с краем ямы. На дно ямы был брошен сильно пережжённый
крупный лепной сосуд с прогоревшим боком.
Для уточнения южной границы поселения, в 12-14 м к ЮЮВ от шурфов с ямами, в сто-
рону ручья, было заложено ещё два шурфа. Шурф № 12 попал на материковый берег и
русло, а шурф № 13 – на русло древнего ручья. В древности ручей, по-видимому, протекал
ближе к поселению. Находки в русле ручья незначительны, в шурфе № 12 найден мелкий
фрагмент стенки майкопского красноглиняного сосуда, в шурфе № 13 – 3 фрагмента стенок
лепной керамики и 2 фрагмента костей животных.
Поселение имело размеры 300х80 м, располагалось в узкой долине на левом берегу
ручья, на слабо выраженной возвышенности. С востока и запада оно было ограничено
ливневыми выходами двух балок, с севера – крутым подъёмом, с юга – ручьём с высоким
обрывом на правом берегу. С севера возвышенность в восточной части слабо рассечена
широким стоком действующего родника рядом с границей поселения.
Выбранное для поселения сырое, низинное, не защищённое место не характерно для
майкопских поселений в данном районе. Для этого подходят остатки древней речной тер-
расы на правом берегу ручья, напротив поселения, имеющей единственный пригодный для
прогона скота подъём вдоль крутой балки на расстоянии 100-200 м от западной границы
поселения. При осмотре дна балки, в лунках ливневого стока, были обнаружены как фраг-
менты средневековой керамики, так и стенки лепной керамики эпохи бронзы и кремнёвый
отщеп. В настоящее время терраса густо заросла посадками сосны, и место для шурфа с
трудом удалось найти на краю балки, за пределами охранной зоны поселения. Шурф попал
в старую немецкую дорогу, прорезавшую бульдозером грунт до материка по краю балки.
В слое чернозёма были найдены лишь мелкий сильно окатанный фрагмент стенки крас-
ноглиняного майкопского сосуда и крупный не окатанный фрагмент стенки лепного сосуда
эпохи бронзы.
Второе удобное место находилось к востоку, в 0,75 км ниже по течению ручья, на террасе,
являющейся северной оконечностью Воропаевского хребта. Здесь, по трассе газопровода,
было заложено два шурфа между Воропаевским поселением и Воропаевской курганной
группой, состоявшей из сильно оплывших, каменистых курганов (d = до 60 м, h = до 2 м).
Их расположение на оконечностях естественных микро-отрогов напоминало расположение
майкопских курганов рядом с Натухаевским поселением.
Шурф № 17 попал на запаханную землянку времён ВОВ и не дал результатов кроме
единичных фрагментов античной керамики в пахотном слое. Шурф № 18 попал на нечитае-
мый сверху, сильно размытый и распаханный скальный гребень. Кроме античной керамики
здесь были найдены два сильно окатанных фрагмента лепных стенок сосудов эпохи брон-
зы и кремнёвый отщеп.
Таким образом, несмотря на полученную минимальную информацию, мы имеем воз-
можность предварительно предположить, что в эпоху ранней бронзы в Барабашевой щели
обитала небольшая группа населения, поселения которой перемещались со временем.
Удобность проживания небольшой группы населения обусловлено как достаточной сы-
рьевой базой, так и относительной уединённостью, при имеющемся на востоке выходе к
Крымской равнине, на западе – по пологому склону Маркотхского хребта к Цемеской до-
лине (Новороссийской), а на северо-западе, через Баканскую долину, к долине Котломы
(Анапская), с их энеолитическими и майкопскими памятниками.
76
Кореневский С.Н.
Институт археологии РАН, г. Москва

ДРЕВНЕЙШИЕ КУРГАНЫ ПРЕДКАВКАЗЬЯ В СРАВНЕНИИ


С МАЙКОПСКО-НОВОСВОБОДНЕНСКОЙ КУРГАННОЙ
ТРАДИЦИЕЙ И МАТЕРИАЛАМИ ЕЕ БЫТОВЫХ ПАМЯТНИКОВ
Работа подготовлена при содействии РГНФ, проект № 11-01-00131а

Решение проблемы возникновения курганного обряда и носителей на юге Восточной Ев-


ропы и на Кавказе является одной из важных тем для археологии эпох энеолита – начала
бронзового века этих регионов. Ей посвящено много работ отечественных и зарубежных ис-
следователей. Весьма перспективной представляется проблема интерпретации представ-
лений о форме погребального пространства с точки зрения его сходства или несходства с
устройством жилища на бытовых памятниках исследуемых культур.
Первым шагом в решении темы о древнейших курганах стало создание сводки памят-
ников Предкавказья, Волго-Донского региона с фоновым обзором источников по Нижнему
Дону, Северному Причерноморью и Подунавью. Всего учтено около 60 таких случаев.
Радиокарбонные даты получены для трех курганов в Предкавказье. Они указывают на
время второй пол. V тыс. до н.э.; одна дата связана с первой пол. V тыс. до н.э. Эти данные
хорошо согласуются с датами энеолитических курганов Поволжья, Северного Причерно-
морья и бескурганных комплексов «новоданиловского типа» (Кореневский, 2006. С. 141-47;
2011. С. 228-229).
Место орудий в могиле эпохи энеолита иллюстрирует конкретно-орудийную традицию,
т.е. положение орудия под рукой у кисти, плеча так, будто им предполагали немедленное
использование в потустороннем мире. Подобная традиция четко прослеживается по мате-
риалам Варненского некрополя, а также материалам неолита или нео/энеолита Централь-
ной Европы. Очень показательна традиция вложения в кисть или положение у пояса ноже-
видной пластины (Кореневский, 2011. С. 228, 229).
Структура древнейших курганов пока отражена невысокими насыпями в основном до
1 м в высоту при диаметре до 20 м и захоронениями в ямах и катакомбах. Зафиксирован
факт раскладки материкового выкида вокруг грунтовой ямы. Погребение не обязательно
находится под центром насыпи. Есть пример сооружения кургана над ямой-жертвенником.
В целом обустройство могильной камеры (ямы) энеолитического захоронения под курга-
ном или в грунтовом могильнике может быть интерпретировано как место индивидуального
перехода в иной мир, а не как форма посмертного жилища.
В древнейших курганах Предкавказья не зафиксированы каменные ящики, гробницы,
наброски из камня и кромлехи. Важным событием в погребальной практике является появ-
ление обряда захоронения в катакомбе на юге Восточной Европы (Кореневский, Калмыков,
2004. С. 101-106), фиксируемое особенно часто в кумо-манычской периферии майкопско-
новосвободненской общности (МНО).
Символика военного дела и военной власти (передаваемая через втульчатое оружие)
в древнейших курганах племен Предкавказья и Доно-Волжского региона практически не
представлена. Это показывает, что символика труда и военно-охотничьего снаряжения
была здесь более значима в представлениях о престиже погребальной практики, чем сим-
волика втульчатого оружия ближнего боя.
В настоящее время наибольшее количество подкурганных энеолитических насыпей от-
крыто в Предкавказье, Доно-Волжском регионе, на Нижнем Дону. По всей вероятности,
здесь находились центры развития курганного обряда в эпоху энеолита времени Триполья
BI-BIBII.
77
Совершенно новый этап курганного строительства на Кавказе наступил с появлением
в Предкавказье майкопско-новосвободненской общности. (Мунчаев, 1994; Кореневский,
2004; Rezepkin, 2000), а на Южном Кавказе – лейлатепинской культуры. Наследие энеоли-
тической эпохи в курганной традиции МНО прослеживается лишь по немногим признакам
(сам факт курганной насыпи, грунтовая яма для погребения сородича, окрас покойных ох-
рой, символика орудий труда в погребениях, серпообразная раскладка выкида вокруг ямы,
катакомба). В основном у племен МНО и лейлатепинской культуры возникли свои каноны
курганного строительства с использованием камня и каменных ящиков, кромлехов. В среде
майкопских племен фиксируется идея создания большого кургана со многими насыпями
над одной могилой сородича.
Но самое главное, у этих племен по сравнению с энеолитом были принципиально иная
религия и правило отправлять в иной мир сородича скорчено на боку с положением оружия
и инструментов по углам могилы, так называемая абстрактно-орудийная традиция. Вли-
яние религии восточно-европейского энеолита и конкретно-орудийной традиции сказыва-
лись отчасти лишь на погребениях долинского варианта МНО.
Характерным становится помещение сородича в погребальную конструкцию со сдвигом
его под стенку. Форму майкопского захоронения и погребения лейлатепинской культуры
в яме можно рассматривать как отражение модели посмертного жилища для сородича с
его особым обустройством и культом очищения. Именно в майкопском жилище (поселение
Галюгаевское I) сосуды расставляли вдоль стен, а спальные места могли размещаться под
стенкой.
Лейлатепинская культура характеризуется бескурганным и курганным обрядом. Курган-
ное строительство у этих племен начало распространяться по канонам, близким к май-
копской погребальной практике (Мусеибли, 2009. С. 53-59; Ахундов, Махмудова, 2008. С.
27-43), но оно имело свою специфику. По времени оно уступает энеолитической восточно-
европейской курганной традиции. К сожалению, мы еще мало знаем о курганах лейлате-
пинской культуры и особенно о позах погребенных в них людей. В целом идея курганного
строительства в IV тыс. до н.э. как бы рождалась заново, уже приспособленная для под-
черкивания значимости элитарных страт военно-бигменской знати, культовых лидеров в
рамках новой мифологической и религиозной схемы.

Литература

1. Ахундов Т.И., Махмудова В.А., 2008. Южный Кавказ в кавказо-переднеазиатских этнокультур-


ных процессах IV тыс. до н.э. Баку.
2. Кореневский С.Н., Калмыков А.А., 2004. Древнейшие подбои и катакомбы Предкавказья //
Древний Кавказ: ретроспекция культур. Международная научная конференция, посвященная
100-летию со дня рождения Е.И. Крупнова. (ХХIII Крупновские чтения по археологии Север-
ного Кавказа). М.
3. Кореневский. С. Н., 2006. Радиокарбонные даты древнейших курганов Юга Восточной Евро-
пы и энеолитического блока памятников Замок – Мешоко – Свободное // Вопросы археологии
Поволжья. Вып. 4. Памяти И.Б. Васильева (1948-2004). Самара.
4. Кореневский С.Н., Наглер А.О., 1987. Некоторые вопросы изучения энеолита центрального
Предкавказья и Моздокских степей // Проблемы интерпретации археологических источников.
Орджоникидзе.
5. Кореневский С.Н., 2011. Становление курганного обряда в Предкавказье и Доно-Волжском
междуречье // Труды III (19) Всероссийского археологического съезда. Великий Новгород –
Старая Русса. М.
6. Мунчаев Р.М., 1994. Майкопская культура // Археология СССР. Ранний и средний бронзовый
века Кавказа. М.
7. Мусеибли Н.А., 2009. Курганы Союг Булага // Кавказ: археология и этнология. Материалы
Международной научной конференции. Шамкир, 11-12 сентября 2008 г. Баку.
8. Rezepkin A.D., 2000. Das frühbronzezeitlicht Graberfeld von Klady und die Majkop-Kultur in
Nordwestkaukasien // Archäologie in Eurasien, band 10. Verlag Marie Leindorf: Rahden/Westf.
78
Корочкова О.Н.
Уральский федеральный университет
им. Первого Президента России Б.Н. Ельцина, г. Екатеринбург

КУЛЬТОВАЯ ПРАКТИКА ПЕРВЫХ МЕТАЛЛУРГОВ:


ГЛОБАЛЬНЫЕ И ЛОКАЛЬНЫЕ АСПЕКТЫ
Работа выполнена при поддержке РФФИ, проект № 10-06-00405а

Одна из главных примет наступления эпохи раннего металла – появление металлоемких


предметов, прежде всего, оружия и украшений, которые аккумулируются преимущественно
в погребальных и ритуальных комплексах. Подобные примеры явственно прослеживаются
в культурах Балкано-Карпатской, Циркумпонтийской и Евразийской металлургических про-
винций и составляют общую особенность периода первого внедрения металла в жизнь
архаического общества. В данном сообщении вниманию исследователей предлагаются но-
вые аргументы, указывающие на определенные универсалии в культовой практике ранних
металлургов, связанные с новыми открытиями в области изучения сейминско-турбинского
(СТ) транскультурного феномена.
Бóльшая часть находок СТ-типа сконцентрирована в крупных некрополях-мемориалах
(Ростовка в Прииртышье, Сатыга XVI на Конде, Турбино в Прикамье, Сейма на Оке) и ма-
лых могильниках (Бор-Ленва, Усть-Гайва, Решное, Усть-Ветлужский и др.), рассредоточен-
ных на огромной территории лесостепного и южнотаежного пояса по обе стороны от Урала.
На этом фоне, как своего рода нонсенс, воспринималось практически полное их отсутствие
в Зауралье и прилегающих районах Западной Сибири. Буквально перевернули представ-
ление о характере бронзовой эпохи в Зауралье открытия последних лет, сделанные на
Шайтанском озере под Екатеринбургом (Сериков и др., 2009; Корочкова, Стефанов, 2010).
Здесь на ограниченном участке побережья площадью ок. 400 кв. м обнаружено св.180
бронзовых предметов сейминско-турбинского, постсейминского/самусьско-кижировского и
евразийского типов: кельты с ложными ушками и безушковые, пластинчатые двулезвийные
ножи, втульчатые чеканы, крюки, долота-стамески, двулезвийные кинжалы с прилитыми
рукоятями, в т.ч. орнаментированными и прорезными, ножи с перекрестьем и перехватом,
наконечник копья, пластинчатые желобчатые браслеты и кольца. ок. 60% бронзовых пред-
метов – лом и отходы бронзолитейного производства. Большая часть изделий отлита из
среднелегированных сплавов, с содержанием олова от 3% до 8%. Примерно у половины
зафиксировано повышенное содержание цинка, свинца, мышьяка, что может указывать на
геохимические особенности меди, являвшейся основой этого сплава.
Бронзовые изделия вместе с каменными ножами, скребками и многочисленными на-
конечниками стрел (св. 200 экз.) характерной треугольной формы сопровождала керамика
коптяковского типа.
Особо стоит отметить условия залегания находок. Бронзовые изделия входили в состав
своеобразных тайников/«схронов», устроенных в неглубоких ямках, сконцентрированных
в центральной части исследованной площадки. Каменные наконечники стрел были рас-
средоточены на уровне древней поверхности и тяготели к местам концентрации бронзовых
«схронов». Некоторые из них представляли собой оригинальные комплекты: например, на-
конечник копья и чекан, воткнутые вертикально; кельт со вставленным в него чеканом, в
который в свою очередь был вставлен массивный крюк. Некоторые предметы лежали по-
парно: одноушковый кельт и кельт-тесло с несомкнутой втулкой; крюк и нож-пилка; кельт и
пластинчатый кинжал. Помимо компактных «тайников» на периферии площадки выявлены
79
3 погребения и автономные культовые комплексы. Один из них представлял собой неглу-
бокую яму, на дне которой лежали два браслета, а у западной стенки находился комплект
из четырех сосудов (рис. 1,10,11,14): в маленький сосудик с плоским дном № 2 (рис. 1,11)
был помещен вверх дном еще меньший сосудик № 3 (рис. 1,14), миниатюрная круглодон-
ная чашечка была прислонена к боковине сосуда № 2, после чего все три емкости были
накрыты округлодонным, очень тонкостенным в нижней половине (2 мм) сосудом № 1 (рис.
1,10), со временем развалившимся. Под керамическими сосудами находился бронзовый
нож-кинжал (рис. 1,16) со следами органического футляра (береста, кожа?).
Погребения одного ребенка и двух взрослых мужчин 30-35 лет были совершены по об-
ряду кремации. Полевые наблюдения позволяют довольно уверенно говорить о сожжении
взрослых индивидов на месте. В области головы одного из взрослых лежал кинжал с орна-
ментированной рукоятью (рис. 1,1).
Первостепенное значение этого памятника состоит в том, что он доказывает полную
включенность культуры местного населения в систему Евразийской (Западноазиатской)
металлургической провинции и проясняет некоторые аспекты взаимодействия основных
ее составляющих – восточного и западного, лесостепного и степного компонентов (Чер-
ных, 2009. С. 264-280). Шайтанское Озеро II подтверждает вывод о суперстратном влиянии
носителей сейминско-турбинских традиций на становление бронзовой эпохи в северной
лесостепи и южной тайге. Памятник проясняет судьбы СТ-металлообработки, которые в
этой зоне имели более длительную историю развития и не закончились с периодом стреми-
тельных миграций сейминско-турбинских групп. Он также объясняет источники попадания
в среду населения андроновского мира изделий сейминско-турбинского облика, которые
могут быть связаны, в т.ч., с действием уральского металлургического центра.
Особую ценность памятнику придает его ярко выраженный сакральный характер. На
фоне явных достижений последних лет по изучению культовых объектов палеолита, не-
олита, энеолита Урала выявился некий информационный пробел в отношении памятников
эпохи бронзы. Представления о культовой практике зауральского населения первой пол.
II тыс. до н.э. оставались неясными. Шайтанское Озеро II и в этом смысле серьезно изме-
нило ситуацию. Экстраординарный состав и комплектность металлического и каменного
инвентаря ставит его в один ряд с другими евразийскими памятниками эпохи раннего ме-
талла, в которых депонировано большое количество престижных вещей. Специалистами
активно обсуждаются причины и характер формирования подобных собраний: экономи-
ческая (клады-сокровища, литейные клады, торговые, домашние), религиозная (вотивные
клады, посвятительные жертвы). В настоящее время исследователи отдают предпочтение
социокультурной концепции, которая рассматривает практику отчуждения и выведения из
профанной сферы большого количества металла в связи со стремлением формирующей-
ся элиты закрепить собственный престиж, в том числе символическими актами (Бочкарев,
2002. С. 45-53).

Литература

1. Бочкарев В.С., 2002. Проблема интерпретации европейских кладов металлических изделий


эпохи бронзы // Клады: состав, хронология, интерпретация. СПб.
2. Корочкова О.Н., Стефанов В.И., 2010. Культовый памятник эпохи бронзы на Шайтанском озе-
ре под Екатеринбургом // РА. № 4.
3. Сериков Ю.Б., Корочкова О.Н., Кузьминых С. В., Стефанов В.И., 2009. Шайтанское Озеро II:
новые сюжеты в изучении бронзового века Урала // АЭАЕ. № 2 (38).
4. Черных Е.Н., 2009. Степной пояс Евразии: феномен кочевых культур. М.
80

Рис. 1. Шайтанское Озеро II. Инвентарь. 1-9, 13, 16, 17 – бронза; 10-12, 14, 14 – керамика.
81
Кулаков С.А.
Институт истории материальной культуры РАН, г. Санкт-Петербург

НОВЫЕ ДАННЫЕ ПО СТРАТИГРАФИИ РАННЕПАЛЕОЛИТИЧЕСКОЙ


СТОЯНКИ БОГАТЫРИ/СИНЯЯ БАЛКА
Разрушения берега Азовского моря весной 2011 г. заставили экстренно возобновить
раскопки раннепалеолитической стоянки Богатыри/Синяя Балка. В результате очередного
сползания край берегового обрыва теперь проходит по северной стене раскопа 01 (2004-
2008 гг.), при этом даже немного обрушилась часть северных квадратов. Последние обру-
шения берега и появление обнажения отложений на северной оконечности мыса дали но-
вые наблюдения для лучшего понимания процессов образования и разрушения памятника.
В статье по итогам работ 2004-2008 гг. на стоянке (Щелинский и др., 2010) дано тог-
дашнее представление о формировании и разрушении толщи отложений, включающей 3
культуросодержащих слоя. Нумерация слоёв дана по археологической традиции, сверху –
вниз. Вновь открывшиеся данные по стратиграфии заставляют пересмотреть колонку отло-
жений на памятнике и вернуться к первоначально применённой нумерации слоёв стоянки
по геологической традиции снизу – верх. Представляется, что такой порядок рассмотрения
и описания отложений более правилен и плодотворен на настоящий момент. Ныне стра-
тиграфия отложений на раннепалеолитической стоянке Богатыри/Синяя Балка предстаёт
следующим образом (рис. 1).
Слой 0 – «материк» – коричнево-серо-чёрная плиоценовая морская глина «куяльницкого
яруса».
Слой 1 – сизо-коричневый тонкий прослой морского пляжного песка, забитого раковин-
ным детритом.
Слой 2 – коричнево-серо-сизые прибрежные щебнисто-песчаные отложения – «бичев-
ник», с разновеликими кусками и окатышами брекчии и глины; с песчанистыми пятнами
забитыми мелкими обломками ракушек, слой бронирует слой 1.
Слой 3 – толща (до 1,5 м) разнозернистого серо-жёлтого песка, сильно ожелезнённого
водно-эолового происхождения. По всей толщине слоя рассеяны доломитовые разновели-
кие обломки, куски брекчий и конгломератов, окатыши коричнево-серой глины, отдельные,
как правило, целые кости. Окатыши и кости в большинстве своём имеют толстую песчано-
цементную рубашку. В этом слое впервые появляются каменные изделия, некоторые из них
оглажены.
Слой 4 – «костеносная толща» – линза в верхней части песчаной толщи забитая раз-
новеликими обломками, костной крошкой и целыми костями только южных слонов и кав-
казских эласмотериев. Заполнение между костями – мелкощебнистая сильно сцементиро-
ванная темно-коричневая брекчия и рыже-коричневый мелкозернистый песок, встречаются
окатыши материковой глины. Многолетние наблюдения при расчистке слоя показали, что
практически вокруг всех крупных фрагментов и целых костей прослеживаются тонкие (в
несколько миллиметров) глинистые рубашки. Среди этого костного хаоса и обнаружена
основная коллекция артефактов стоянки.
Слой 5 – пёстрая коричнево-серо-желто-сизая щебнистая толща, местами сцементиро-
ванная до брекчии. В этой толще также встречаются фаунистические остатки и артефакты.
Слой 6 – пёстрая коричнево-желто-сизая мелкощебнистая толща, выявлена в 2011 г. на
новом обнажении северной оконечности мыса.
Слой 7 – разновременные «вложения», по С.А. Несмеянову могут иметь возраст от эо-
плейстоцена до голоцена (Несмеянов и др., 2010). Это разрушения береговых отложений
в районе памятника в виде разновеликих блоков, и ступенчатое сползание этих блоков в
82
море. Разрушениям подверглись все культуросодержащие слои памятника, поэтому в этих
«вложениях» встречаются и артефакты, и фаунистические остатки.
Профиль западной стены раскопа полностью подтверждает наше предположение об
опрокинутом на СВ огромном блоке берега, в котором поместился весь памятник (рис. 1).
Образно выражаясь, «инситная часть» отложений – слои 0, 1, 2, 3, 4 не разрушена и не
переотложена, а просто перевернута на бок и слегка смещена. Слои 0-1-2-3-4 имеют об-
щий уклон по косой от моря к берегу. Если мы мысленно переворачиваем и ставим блок на
место, то получаем в разрезе нормальную стратиграфию отложений – субгоризонтальную,
с легким уклоном на СВ.
Продолжая рассматривать профиль отложений, как положено, а не с боку, можно пред-
ставить следующую картину природного окружения и жизнедеятельности первобытных
коллективов на стоянке Богатыри/Синяя Балка.
Всё действие происходило на берегу большого водоёма. На периодически затапливае-
мые коренные плиоценовые глины – слой 0 – стал отлагаться чистый песок с ракушкой –
слой 1, скорее всего, это был пляж у самой кромки воды.
Слой 2 демонстрирует результаты процессов разрушения береговой линии на достаточ-
но широких пляжах, образование в мелких застойных водоёмах брекчий и конгломератов,
разрушения их, и окатывание кусков глин и этих пород в прибое.
Мощная слоистая эолово-морская песчаная толща слоя 3 свидетельствует о процессах
накопления этих песков в прибрежной зоне. Можно предположить, что пески формирова-
лись, на периодически затапливаемом берегу водоема (моря), водой и ветром; на этом же
берегу паслись животные таманского фаунистического комплекса и обитали древнейшие
люди. Кости животных и каменные изделия при периодических разрушениях береговой ли-
нии попадали в песок, где слегка окатывались, оглаживались и приобретали сцементиро-
ванные песчаные рубашки.
Эту картину дополняет мощная костеносная толща – слой 4, накопившаяся, вероятно, на
берегах какого-то пресноводного водоёма, использовавшегося слонами и эласмотериями
как место водопоя и грязевых ванн. Таким водоёмом вполне могла быть кальдера грязевого
вулкана, которых всегда много было на Таманском полуострове. Хищники и древние люди,
используя топкие берега такого водоёма, могли охотиться исключительно на этих крупных
животных. Так могло возникнуть это уникальное место забоя и разделки туш только этих
двух видов животных, которое функционировало достаточно длительное время, в болоте
успели захорониться остатки, по крайней мере, нескольких сотен особей слонов и сотен
особей эласмотериев. Сами человеческие коллективы обитали в стороне поблизости, но,
на достаточно безопасном расстоянии. Примером таких жилых стоянок эректусов могут
служить пятна концентрации артефактов на стоянках Родники 1 и 2. Такое функциониро-
вание памятников, видимо, совпадает со временем расцвета таманского фаунистического
комплекса на Тамани, который сейчас всё более склонны датировать возрастом до 1,4 млн.
лет т.н.
После этого картина сильно меняется, наступает время каких-то катаклизмов. Сначала
происходит резкий сброс этого водоёма-болота, с захоронившимися в нём орудиями и ко-
стями, в песчаную толщу, без большого смещения и переотложения. При этом происходит
быстрое пересыхание водоёма, на костях ещё не начался процесс фоссилизации. Можно
предположить, что эта катастрофа – следствие извержения крупного грязевого вулкана;
подтверждением этого является слой 5 отложений памятника. Эта щебнистая толща по-
хожа на грязекаменную вулканическую брекчию, которая при своём истекании захватила
и перемешала участки песков (слоя 3) и костеносной толщи (слой 4). Застыв, этот щеб-
нистый слой перекрыл, а после цементации, даже и бронировал нижележащие культуро-
содержащие слои. Затем активная тектоника и склоновые процессы разрушают берег и
целый огромный блок его, с законсервированным в нём памятником, опрокидывается на
83
бок. После этого усиливаются склоновые процессы разрушения берега. Берег рушится и
сползает не только разновеликими блоками – слой 7, но и в какой-то момент даже в виде
грязекаменных потоков – «селей», что может демонстрировать нам мелкощебнистые от-
ложения слоя 6.
Судя по аэрофотоснимкам 1958 г., берег в районе памятников имел несколько иной вид,
мыс Богатырь оправдывал название своими несоизмеримо большими размерами. Такую
картину и видел Н.К. Верещагин, когда изучал местонахождение Синяя Балка. По видимо-
му, он собирал фаунистические остатки, происходившие из тогда гораздо более мощных
слоёв 5 и 6 – грязекаменных вулканических и селевых отложений. В свете такого подхода
становится не противоречивой и понятной «овражно-селевая» точка зрения Н.К. Вереща-
гина на происхождение этого памятника (Верещагин, 1957). В конце XX в. разрушения бе-
реговой линии в этом месте вновь усилились, мыс Богатырь резко уменьшился и картина
отложений на местонахождении Синяя Балка поменялась.
Начиная с 2002 г., на стоянке Богатыри/Синяя Балка исследуются не разрушенные древ-
ние отложения – слои 1-4, которые включают в себя культуросодержащие отложения (слои
3-4) с находками артефактов и фаунистических остатков in situ (Щелинский и др., 2004).

Литература

1. Верещагин Н.К., 1957. Остатки млекопитающих из нижнечетвертичных отложений Таманского


полуострова // Труды Зоологического института АН СССР. Т. 22. Л.
2. Несмеянов С. А., Леонова Н.Б., Воейкова О.А., 2010. Палеоэкологическая реконструкция рай-
она Богатырей и Сеней Балки // Древнейшие обитатели Кавказа и расселение предков чело-
века в Евразии. СПб.
3. Щелинский В.Е., Бозински Г., Кулаков С.А., Киндлер Л., 2004. Открытие нижнепалеолитиче-
ской стоянки на Таманском полуострове // Невский археолого-историографический сборник:
К 75-летию А.А. Формозова. СПб.
4. Щелинский В.Е., Додонов А.Е., Байгушева В.С., Кулаков С.А., Симакова А.Н., Тесаков А.С.,
Титов В.В., 2010. Раннепалеолитические памятники Таманского полуострова (Южное При-
азовье) // Древнейшие обитатели Кавказа и расселение предков человека в Евразии. СПб.
84

Рис. 1. Раннепалеолитическая стоянка Богатыри/Синяя Балка. Стратиграфия отложений по западной стенке


раскопа 01: 0 – глина; 1 – песок с тедритом; 2 – щебнисто-песчаные отложения; 3 – серо-желтый песок;
4 –костеносная толща; 5 – щебнистая толща; 6 – мелкощебнистая толща; 7 – разновременные блоковые
разрушения отложений.
85
Courcier A.
Centre National des Recherches Scientifiques, Berthen, France

RECENT ARCHAEOMETALLURGICAL RESEARCH


AT MENTESH-TEPE (AZERBAIJAN): NEW DATA CONCERNING
THE METALLURGY DURING THE 5th MILLENIUM B.C.E.
(“SIONI CULTURE”)
The way in which metallurgy started and developed in the Caucasus is still poorly known. It
is especially the case of the metallurgy during the 5th millennium, usually attributed to the Sioni
Culture. Some metal objects, principally awls, were previously discovered several years ago in
some settlements related to this culture: Alazani III (Kikuradze, 2000. P. 323), Tsiteli-Gorebi (Vara-
zashvili, 1992. P. 32), Kviriastskali (Varazashvili, 1992. P. 68-69) and Chalagan-Tepe (Narimanov
et al., 1990. P. 5). Metal loops, slags and a stone hammer were also found at Tsiteli-Sopeli (Lord-
kipanidze, 1989. P. 104, footnote 11). Overall, 10 metallurgical artifacts up until now characterized
the metallurgy during Sioni Culture. They are made of unalloyed copper, according to few chemi-
cal analyzes realized on some metal objects (Narimanov et al., 1990. P. 5; Varazashvili, 1992. P.
68-69).
The settlement of Mentesh-Tepe is located in western Azerbaijan at the foot of the Smaller
Caucasus in the Kura River valley. It was first visited by I. Narimanov in the 1960’s who mentioned
the presence of combed pottery (Narimanov 1987: 32-33). Re-discovered in 2007, near the vil-
lage of Ashagi Ayibli in the Tovuz district, a small sounding revealed chalcolithic structures related
to the Sioni Culture below the actual surface. This culture being still very badly known, excava-
tions have been programmed since 2008 and are still in process under the direction of B. Lyonnet.
Sponsored originally by the Ministry of Foreign Affairs in France, they are now also part of a joint
ANR-DFG project “Ancient Kura”. In the actual state of the excavations, we distinguish three main
periods of occupation: Neolithic, Chalcolithic (5th millennium and Early Bronze Age (end of the 4th
– first half of the 3rd millennium). This last occupation phase has strongly perturbed the previous
levels (see in details Lyonnet in this volume). The four campaigns made at Mentesh-Tepe have
unearthed 91 metallurgical artefacts, not only objects but also metallurgical remains. The majority
of these come from the chalcolithic levels and can be dated to the Sioni Culture. However, many
of the metal artifacts discovered in the course of the excavations come from disturbed levels or
areas. They date probably to the Early Bronze age, and even possibly later. The exceptional
character of these discoveries led us to conduct archaeometallurgical research on these artifacts.
These studies have been made by A. Courcier under the direction of Pr. A. Hauptmann and Dr.
M. Prange, in the laboratory of the Deutsches Bergbau Museum (Bochum, Germany).
After a presentation of the metallurgical evidence discovered at Mentesh-Tepe, we will present
in detail all our archaeometallurgical research, with, first, a description of our analytical protocol
and, second, results and interpretations of the archaeometallurgical investigations made on part
of this material. Finally, our future directions of research and our scientific goals will be presented.
Evidence of metallurgy at Mentesh-Tepe
The metal objects
Awls with a square section represent the majority of the metal objects. We could distinguish
four types: unfinished awl, fragments, curved and complete awls. Curved awls could had been
modified for a second use, like ornaments. The majority of the awls has been discovered in chal-
colithic levels. However, some awls come from disturbed levels or areas which are dated to the
Early Bronze age. The results from our analyses seem to corroborate this date (see below).
Six ornaments have been found: two rings, three spiraled ornaments and one pendent.
86
Only one ring comes from the chalcolithic levels. All the others have been discovered in disturbed
levels dated to the Early Bronze age. Comparisons with similar finds confirm this later date: the
spiraled ornaments are similar to the finds known in Kuro-Araxe settlements, at Makhta, Dzagina,
Urbnisi, Sachkere, Ozni (Abesadze, 1969. P. 130; Hasiyev et al., 2005. P. 54-55). The pendent is
close to those known at Tulepia, dated to the beginnings of the 3rd millennium BCE (graves 1 and
2, Glonti et al., 2008. P. 182-183).
Four objects are still undetermined, whereas five other are semi-manufactured cast object.
Remains of metal production
Fragments of copper ores have found. The ore can be separated into two types. One corre-
sponds to small fragments of crushed ore. The second type is illustrated by aggregates of oxide
products and cuprous mineral.
We have not yet been able to determine the type of some artefacts, which are strongly oxi-
dized.
A fragment of ingot mould has been discovered during the first campaign. No traces of metal-
lurgical use are visible. Two fragments of crucibles have been found in 2009 and 2010. The first
one consists of a round bottom of a chalcolithic pot with vegetal temper. It is characterized by
metal prills trapped in the porosity of the sherd. The second fragment is made of clay. Their recti-
linear edge which forms a right angle suggests a general rectangular shape. It is encrusted with
slag and has small copper prills on one of its rims. It seems to have endured higher temperatures
than the first crucible because of cracks on its external edge. The slag penetrates into the rim one
centimeter in depth.
The discoveries at Mentesh-Tepe are exceptional. Indeed, it is the first time that so many met-
allurgical artifacts, not only metal objects but also production waste, and other elements testifying
to metal production have been discovered in a settlement of such ancient date in the Caucasus.
In order to better understand and characterize the metallurgy at Mentesh Tepe and more gener-
ally metallurgy of the Sioni Culture, we have decided to engage archaeometallurgical studies, the
major results of which are presented below.
Archaeometallurgical studies on the artifacts of Mentesh Tepe
The analytical protocol
Different kinds of studies and analysis have been done on the objects. Metal cross-sections
and then metallographies have been realized on the few objects which still contain uncorroded
metal. This type of analysis allowed the characterization of the different manufacturing process.
Thin sections have been done on the fragments of crucibles. We also carried out crystallography
studies and local chemical analyzes by electron diffraction spectrometry (EDS) on these frag-
ments of crucibles. X-ray diffraction (XRD) was carried out on some objects in order to determine
their nature: metal, slag or ore. Chemical composition and the trace elements of the majority of
the metallurgical artefacts have been analyzed by inductively coupled plasma mass-spectrometry
(ICP-MS) method. Each of these samples has also been analyzed by high isotope ratio multi-col-
lector inductively coupled plasma mass-spectrometry (HR-MC-ICP-MS). This technique permits
to characterize the isotopic signature of the metallurgical artefacts.
Results and interpretations
According to XRD results, we have identified three types of copper ores: hydrocarbonate
(azurite), oxide (cuprite) and sulfide (digenite). We characterized also a silico-carbonate mineral
(muscovite-calcite-albite). This last sample is not a cuprous ore, but it could be a flux which per-
mits the formation of smelting slag.
In spite of many XRD analyses, we cannot distinguish if the undetermined artefacts are small
fragments of objects or ores. Indeed, the oxide products are the same for these two types.
According to ICP-MS analysis, the majority of the metallurgical artefacts are in unalloyed cop-
per. However, three objects (an unfinished awl, a fragment of blade and an awl) contain some
amount of arsenic (3.5%, 1.45%, 1.22% As, respectively) [All our results is expressed in weight
87
percent]. Only the fragment of blade has been found in a chalcolithic level; a doubt subsists for
the date of the two other objects. The main trace elements detected are: Ag, Pb, Sb, Se and Ni.
The majority of artefacts present few amounts of sulphur (0.06 to 0.15% S) or traces of sulphur
(0.0001 to 0.03% S). However, the composition of an undefined object is particular with important
amounts of iron (15.3%) and sulfur (8.1%). It could be the result of the smelting process of copper
sulfide ore and, therefore, a matte.
The metallographies carried out on the objects have demonstrated three manufacturing
schemes: 1- cast (in one case: cast-soft hammering-annealed), 2- cast-extensive annealing-cold
working-final annealing, 3- cast-extensive annealing-cold working-annealing-intensive cold-work-
ing-(final annealing).
Our preliminary studies of the thin section, realized on the first crucible fragment, have permit-
ted to identify, on the one hand, metal prills totally oxided and, on the other hand, very little copper
prills in the ceramic matrix. We observed, on the thin section of the second crucible, very little
copper prills in the glassy matrix. According to the crystallography aspect of the slag, this crucible
was exposed to high temperature. In the actual sate of our studies, we cannot determine if these
crucibles are associated to smelting or to melting activities.
We have compared our isotopic results from Mentesh-Tepe with those achieved from Georgian
deposits (Dschaparidze 2010; Nadareishvili, 2011) and Armenian deposits (Meliksetian 2010a;
2010b). Four regions could be considered as an origin of the ores used at Mentesh-Tepe: 1-
Kvemo-Kartli region (Georgia: Madneuli deposit), 2- Lori (Armenia: Alaverdi, Ankadzor, Fioletovo-
juià and Frolova-Balka deposits), 3- Gegharkunik region (Armenia: Sotk deposit) and 4- Syunik
(Armenia: Kadjaran and Lichk deposits). But, due to the lack of isotopic data from Azerbaijan
deposits, we cannot exclude these as a possible origin for the raw material.
According to our research, it seems that Mentesh Tepe was an important metallurgical site
related to the “Sioni Culture”. The ores and crucibles found suggest the capacity to smelt oxides,
hydrocarbonates and sulphides copper ores. We can suppose melting activities because of the
discovery of an ingot mould and semi-manufactured objects characterized by a casting micro-
structure. We have also demonstrated that elaborated manufacturing processes were realized on
the metal objects. We will carry on our research on the metallurgical artefacts. We planed ICP-MS
and HR-MC-ICP-MS on forty other artefacts. The investigations on the crucibles will be continued.
We consider also to study the ancient mines in the Gosha deposits. All this should allow a better
understanding of the ancient metallurgy at Mentesh-Tepe.

References
1. Abesadze Ts.N., 1969. Proizvodstvo Metalla v Zakavkaze v III tysjacheletii do. n.e (Kuro-Araksskaja
kult’tura). Tbilisi.
2. Dschaparidze I., 2010. Kupfer und Bronzeartefakte aus der Bronzezeit Georgian. Ph D. Disserta-
tion in Archaeometallurgy. Tbilisi: Tbilisi State University. Bochum : Deutsches Bergabau Museum.
Unpublished.
3. Glonti L., Ketshoveli M. and Palumbi G. 2008. The Cementery at Kvatshelebi // Sagona A. and
Abramishvili M. (eds.), Archaeology in Southern Caucasus : Perspectives from Georgia : 153-184.
Ancient Near Eastern Studies supplement 19. Louvain : Peeters.
4. Hasiyev I., Narimanov I., Babayev F., Safarov H., Akhundov T., Bakhshaliyev V., Maharram A.,
Seydidov A., 2005. The Ancient Metal of Nahchivan. Bakou.
5. Kiguradze T.V., 2000. The Chalcolithic – Early-Bronze age transition in the eastern Caucasus //
Marro C. and Hauptmann A. (éds.), Chronologie des pays du Caucase et de l’Euphrate au IVe-IIIe
millénaires, Var. Anat. XI : 321-328. Istanbul, Paris : IFEA, de Boccard.
6. Lordkipanidze O., 1989. Naselenie drevnej Gruzii. Tbilisi.
7. Meliksetian Kh., 2010a. Geochemichal characterization of Armenian Early Bronze Age metal arte-
facts and their relation to copper ore // Hansen S., Hauptmann A., Motzenbacker I. and Pernicka E.
(eds.), Von Majkop bis Trialeti Gewinnung und Verbreitung von Metallen und Obsidian in Kaukasien
im 4.–2. Jt. v. Chr., Beitrage des Internationalen Symposiums in Berlin vom 1.–3. Juni 2006: 41-58.
Bonn: Dr. Rudolf Habelt GmbH.
88
8. Meliksetian Kh., 2010b. Composition and some considerations on the provenance of Armenian
Early Bronze Age copper artifacts // Associazione italiana metallurgica (ed.), Archaeometallurgy in
Europe, 2nd International conference (17-21 June, 2007, Aquileia, Italy). Milan: Associazione italiana
metallurgica.
9. Nadareishvili S., 2011. Base metals and iron of ancient Colchedia, Ph D. Dissertation in Archaeo-
metallurgy. Tbilisi: Tbilisi State University. Bochum : Deutsches Bergabau Museum. Unpublished.
10. Narimanov I.G., Dzhafarov G.F., 1990. O drevnej metallurgii medi na territorii Azerbajzhana // So-
vetskaja Arkheologija. 1.
11. Varazashvili V.L., 1992. Rannezemledel’cheskaja kul’tura jugo-alazonskogo bassejna. Tbilisi.

Fig. 1. Ingot mould and fragments of crucibles found at Mentesh-Tepe.


89
Леонова Е.В., Александрова О.И.
Институт археологии РАН, г. Москва

НОВЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ МНОГОСЛОЙНЫХ ПАМЯТНИКОВ


КАМЕННОГО ВЕКА В ГУБСКОМ УЩЕЛЬЕ
Исследования проводились при финансовой поддержке
полевых грантов РГНФ и Программ Президиума РАН

В конце 1980-х и в 1990-е гг. выходит ряд работ, посвященных критическим обзорам ис-
точников по верхнему палеолиту Кавказа, переосмыслению материалов, исследователя-
ми отмечается ущербность источников, связанная как с их сохранностью, так и с уровнем
методики раскопок прошлых лет (Любин, 1989; Амирханов, 1986; 1994). С сер. 1990-х гг.
начинается новый этап исследований верхнего палеолита Северного Кавказа (Голованова,
2008; Беляева и др., 2009; Александровский, Александровская, 2009). Состояние источни-
ков по мезолиту Северного Кавказа в целом похоже на состояние верхнепалеолитического
корпуса, но уступает по масштабам проведенных работ. Новые полевые исследования па-
мятников эпохи мезолита были предприняты в сер. 2000-х гг. (Деревянко и др., 2004; Зенин,
Орлова, 2006; Леонова, 2008; 2009).
В 2006-2007 гг. Е.В. Беляевой были открыты мезолитические слои в навесе Чыгай и
пещере Двойная соответственно (Беляева, Александровский, Леонова, 2009). Начиная с
2007 г. Губской экспедицией ИА РАН ведутся раскопки навеса Чыгай, с 2008 г. – пеще-
ры Двойная. Оба памятника стратифицированные: в навесе Чыгай прослежены слои эпох
энеолита, мезолита и верхнего палеолита; в пещере Двойная – три мезолитических слоя.
Полная стратиграфическая колонка на обоих памятниках пока неизвестна, глубина раско-
пов колеблется от 2,2 м до 3 м. Оба памятника находятся в 9 км к ЗЮЗ от ст. Баракаевская
Мостовского района Краснодарского края, на левом берегу р. Губс (левый приток р. Ходзь).
В навесе Чыгай разрез включает в себя 14 литологических горизонтов (Леонова, 2009),
археологические находки встречаются во всей толще отложений и на поверхности. По дан-
ным палинологического анализа слои, залегающие выше слоя 8, сформировались уже в
эпоху голоцена, а слой 8, по мнению палинологов, – «один из наиболее холодных в кли-
матическом отношении отрезков стадиала» (Заключение Спиридоновой Е.А., Алешин-
ской А.С., Кочановой М.Д. по результатам палинологических исследований по разрезу на
памятнике навес Чыгай).
В стратиграфических разрезах пещеры Двойная выделены 9 литологических подразде-
лений, в слоях 4-7,9 залегают материалы эпохи мезолита. К настоящему моменту исследо-
ваны два мезолитических слоя, залегающих под толщей современных и позднесредневе-
ковых отложений и отделенных от позднейших наслоений мощным десквамационным гори-
зонтом (Леонова, 2009; Леонова, Александрова, в печати). Мезолитические слои не разде-
лены стерильной прослойкой и залегают непосредственно друг за другом, второй (нижний)
культурный слой ближе к центру пещеры подстилается тонкой (2-3 см) белесовато-серой
прослойкой разложившегося известняка, а в привходовой части – мелкими и среднего раз-
мера обломками щебня. Ниже залегает третий мезолитический (?) культурный слой.
Таким образом, на двух соседних памятниках на сегодняшний день исследованы слои,
относящиеся к верхнему палеолиту (навес Чыгай), мезолиту (навес Чыгай и пещера Двой-
ная) и, вероятно, энеолиту (навес Чыгай). Прямые аналогии каменному инвентарю из верх-
непалеолитического слоя можно найти в материалах первого верхнепалеолитического
слоя Губского навеса 1 (Амирханов, 1986). Только материалы из Губского навеса 1 значи-
тельно беднее. Но основные технико-типологические характеристики каменного инвентаря
90
совпадают полностью: расщепление направлено на получение пластинок и микропласти-
нок, ядрища в подавляющем большинстве одноплощадочные призматические, во вторич-
ной обработке преобладает крутая и вертикальная ретушь, при оформлении микролитов
формирующая неровный край. В обеих коллекциях присутствуют такие специфические
формы, как острия с горбатой спинкой, пластинки и микропластинки с притупленным краем
и скошенным с брюшка или спинки концом. В Губском навесе 1 отсутствуют прямоугольники
и пластинки со скребковидным окончанием, скребла, единичны резцы, что связано, вероят-
но, с бедностью коллекции и спецификой вскрытого участка. Также целый ряд аналогичных
форм есть в коллекции из раскопок Губский навес 7, включая специфические формы: гор-
батые острия, микропластинки с притупленным краем и со скошенным концом, прямоуголь-
ники, микропластинки с притупленным краем и скребковидным окончанием. Но в целом
разнообразие форм каменного инвентаря из Губского навеса 7 во много раз превосходит
набор, полученный из раскопок верхнепалеолитического навеса Чыгай, что подтверждает
предположения о смешанном характере коллекции Губского навеса 7. За пределами Губ-
ского ущелья пока нет точных аналогий материалам из верхнепалеолитического слоя, но
есть упоминание о находках в верхнепалеолитических слоях пещеры Мезмай пластинки с
притупленным краем и скребковидным окончанием (слои 1-3, 1-А), а также пластинки с при-
тупленным краем и двумя скребковидными концами из слоя 1-4 (Голованова, 2008).
Десквамационный горизонт в навесе Чыгай (слой 12), разделяющий верхнепалеоли-
тический культурный слой, вероятнее всего связан с сейсмической активностью и может
послужить стратиграфическим репером для синхронных памятников региона. Подобные
горизонты обвалов отмечались в навесе Сатанай и в пещере Касожская (Амирханов, 1986).
В пещере Двойная совершенно очевидно наличие как минимум двух культурных слоев
эпохи мезолита, имеющих структурные особенности и различающихся по составу камен-
ного инвентаря. Вероятно, хронологический разрыв выявленных двух периодов обитания в
пещере был не очень велик.
Материалы навеса Чыгай и пещеры Двойная позволяют проследить историю заселения
исследуемого микрорегиона от поздней поры верхнего палеолита до мезолита. На протя-
жении этого отрезка времени не прослеживается резкой смены технологических традиций
расщепления кремня, которое направлено на получение пластинчатой заготовки (во всех
рассмотренных индустриях преобладают пластинки, есть микропластинки и пластины), но
при этом нельзя проследить плавного гомогенного развития индустрии на протяжении все-
го периода. В позднем мезолитическом слое пещеры Двойная преобладают ядрища для
отжима пластинок и микропластинок и соответствующие им заготовки, которые полностью
отсутствуют в верхнепалеолитическом слое навеса Чыгай. В коллекции из верхнепалеоли-
тического слоя навеса Чыгай нет ни одной формы геометрических микролитов, характер-
ных для мезолитических слоев (сегментов, трапеций), и, наоборот, специфические формы
(горбатые острия, микропластинки с скребковидным окончанием, микропластинки с при-
тупленной спинкой и скошенным концом), присущие верхнепалеолитической индустрии,
отсутствуют в мезолитических ансамблях. «Самобытность» рассмотренным коллекциям
придает полное отсутствие асимметричных вытянутых треугольников, широко распростра-
ненных в верхнепалеолитических и мезолитических памятниках Закавказья, а также при-
сутствующих в материалах мезолитических слоев поселения Чох на Северном Кавказе (Ба-
дер, Церетели, 1989).
Но ближайшие аналогии материалам мезолитических ансамблей из верхнего слоя пе-
щеры Двойная и слоя 5 навеса Чыгай находятся в коллекциях памятников Кабардино-Бал-
карии (навесы Сосруко и Бадыноко), а восточные связи древних насельников (как в эпоху
мезолита, так и верхнепалеолитическое время) подтверждаются и находками изделий из
обсидиана, который широко распространен в Баксанском ущелье.
91
Литература

1. Александровский А.Л., Александровская Е.И., 2009. Новые естественно-научные исследова-


ния археологических памятников в пещерах Губского ущелья (Кубанский Кавказ) // Адаптация
культур палеолита-энеолита к изменениям природной среды на Северо-Западном Кавказе.
СПб.
2. Амирханов Х.А., 1986. Верхний палеолит Прикубанья. М.
3. Амирханов Х.А., 1994. К проблеме эволюции и периодизации верхнего палеолита Западного
Кавказа // РА. № 4.
4. Бадер Н.О., Церетели Л.Д., 1989. Мезолит Кавказа // Мезолит СССР. М.
5. Беляева Е.В., Александровский А.Л., Леонова Е.В., 2009. Новые исследования в бассейне
р.Губс (Кубанский Кавказ)// АО 2006. М.
6. Беляева Е.В., Леонова Е.В., Любин В.П., Александровский А.Л., Александровская Е.И., 2009.
Палеоэкологическая динамика и обитание человека в Губском микрорегионе (Кубанский Кав-
каз) в среднем палеолите – мезолите // Адаптация культур палеолита-энеолита к изменениям
природной среды на Северо-Западном Кавказе. СПб.
7. Голованова Л.В., 2008. Об одной важной черте верхнего палеолита Кавказа // Наследие Ку-
бани. Вып. 1. Краснодар.
8. Деревянко А.П., Зенин В.П., Анойкин А.А., Рыбин Е.П., Керефов Б.М., Виндугов Х.Х., 2004.
Бадыноко – новое многослойное местонахождение каменного века в Кабардино-Балкарии //
Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. Т. X.
Ч. 1. Новосибирск.
9. Зенин В.Н., Орлова Л.А., 2006. Каменный век Баксанского ущелья (хронологический аспект) //
XXIV Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа. Тез. докл. Нальчик.
10. Леонова Е.В., 2008. Исследования верхнего палеолита и мезолита Северо-Западного Кавка-
за // Труды II (XVIII) Всероссийского археологического съезда в Суздале. Т. 1. М.
11. Леонова Е.В., 2009. Новые исследования памятников верхнего палеолита-мезолита в Губ-
ском ущелье (предварительные результаты) // Адаптация культур палеолита-энеолита к из-
менениям природной среды на Северо-Западном Кавказе. СПб.
12. Леонова Е.В., Александрова О.И. К характеристике мезолита Северо-Западного Кавказа (по
материалам пещеры Двойная) // КСИА (в печати).
13. Любин В.П., 1989. Палеолит Кавказа и Северной Азии // Палеолит мира. Л.
92
Lyonnet B.
Centre National des Recherches Scientifiques, Paris, France,
Guliyev F.
Institute of Archaeology and Ethnology, National Academy of Sciences
of Azerbaijan, Baku

A 5th MILLENNIUM SITE IN WESTERN AZERBAIJAN,


MENTESH TEPE

In 2008, excavations have started on Mentesh Tepe (fig. 1), Tovuz district. The site had first
been mentioned by I. Narimanov when he made his survey of the area in the 1960s. At that time,
little was known in this area, the Shomu-Shulaveri culture was just being discovered, excavated
and attributed to the Chalcolithic period, and he considered the site, a very small mound, as also
belonging to this period. He noticed, though, the presence of some combed pottery shards.
After his visit, the site had been totally destroyed for the planting of a vineyard, but we were
nevertheless convinced of the importance of excavations by a short survey and a sounding that
we made in 2007. Four seasons of work have revealed, indeed, a surprisingly interesting site for
the understanding of the development of early societies in this area from the Neolithic to the Early
Bronze Age.
Three major periods have been identified, each with different phases:
- The Neolithic, related to the Shomu-Shulaveri culture;
- The Chalcolithic, during the second half of the 5th millennium, usually linked with the “Sioni
Culture”;
- The Early Bronze Age, during the first half of the 3rd millennium, related to the Kura-Araxes
culture.
The Neolithic period has just recently come out and is not excavated enough to give precisions
here. Three levels of circular houses have been excavated up until now. One grave of a child
has been found under the floor of the upper level. The ceramic material is handmade, not well
smoothed on the outside, either vegetal- or grit-tempered, usually light-coloured and sometimes
red-slipped. It is almost always entirely brightly polished. Most of the vessels are hole-mouth
shaped with a flat or disc bottom. The lithic material is entirely made of obsidian. Bone industry is
rather well represented.
The Chalcolithic period is the best represented up until now. Three major phases have been
distinguished, the upper and the lower levels being associated with light architecture around post-
holes, and the intermediary one with a rectangular architecture made of raw-bricks. The ceramic
material is extremely abundant and large jars have been found in situ. It is handmade, exclusively
vegetal-tempered except for kitchen ware which is often obsidian-tempered. Most of the bottoms
are flat-rounded. The outside surface is generally smoothed with a comb, leaving more or less
deep traces on the clay, sometimes arranged as to make a kind of decoration. Polishing often
occurs through irregular lines that do not cover the entire surface of the pots. Other frequent
decorations are applied pellets or bands, and painted designs made with bitumen chevron- and/or
dot-like. A few incised decorations are also attested. The lithic material is abundant as well, mostly
done on obsidian, but also on different kinds of flint especially for sickles. The bone industry is
almost inexistent, probably due to the importance metal had already gained at that time. Indeed,
proofs of all the different stages of copper metallurgy, from the crushed ore to the objects, through
crucibles, slags and ingots have been found on the site. The objects are still extremely simple and
mainly consist of square needles and rings. Studies on the lithic, faunal and botanical material are
in process. Calibrated C14 dates put this period during the last third of the 5th millennium.
93
The Kura-Araxes period is mainly represented by graves and large storage pits. An important
chamber (6x5m) with a dromos under stone kurgan containing a collective burial with around
40 individuals has been excavated. It had totally destroyed the chalcolithic levels in which it had
been dug. It was intentionally put on fire at the end of use. An anthropological study is being done.
The funerary material is poor and mainly consists in handmade pots with one or two handles
and a flat-bottom. No decoration is attested, and the colours are usually brownish. Perforated
hemispherical objects made of animal bone have also been found as well as hundreds of small
black or white stone beads, but no metal implements nor jewellery is attested. Calibrated C14
dates place it at the end of the 4th-beginning of the 3rd millennium BC. Two individual graves
have also been found, without funerary material. Large storage pits contained grinders and large
shards of almost entire pots are also characteristic of this period. These pots are more typical of
the Kura-Araxes ware, with their bright black polished finish and sometimes grooved decoration
or “Nakhichevan” lugs. Botanical analysis of the inside of the pits is in process. Calibrated C14
dates place this occupation to the end of the first half of the 3rd millennium.
During the last season of work, another kurgan has been discovered, only 30 meters from the
first one. It also badly destroyed the chalcolithic levels in which it had been dug. It has not been
excavated yet, but several indications point out at a different period for its date, like the absence
of evidence of intentional fire and the apparent smaller size of the chamber.
This short presentation shows all the importance of Mentesh Tepe. It is the first excavated site
in the area of the Shomu-Shulaveri culture that presents a development from the Neolithic to the
Chalcolithic, and especially to the so-called “Sioni culture”. Though little is known, yet, about this
culture so-labelled from a site in eastern Georgia, there are many evidences of continuation from
the preceding Neolithic culture and we may have some clues for the period in between (study in
process). We hope to be able to understand better how it developed on a local basis and to give
it a precise definition.
It is the first time, though, that painted decoration is mentioned in this area. The main motifs
are similar to what is known further east, at Alikemek for instance, but other motifs definitely show
relations with North Mesopotamia at the very end of the Ubaid period and during the transitional
phase with the Uruk one. This is also the case for incised motifs inside bowls. We cannot rule out
that the rectangular architecture which appears for the first time in that area is also linked with it,
as well as the development of metallurgy that we observed. This period of the last third of the 5th
millennium is, therefore, extremely important for the understanding of the changes that occurred
both in the Caucasus area where they led to the development of the Leilatepe culture and Maikop
culture, and in Northern Mesopotamia where they led to the development of the northern Uruk
culture.
There is a definite hiatus of one millennium with the Kura-Araxes period. Nevertheless, our
discoveries will help better dating some of the phases of this culture well represented on the site.
We hope also to better determine the way of life of the population, which seems to have inhabited
the site only temporarily.
94

Fig. 1. Mentesh tepe – settlement of the Neolithic, Chalcolithic and Early Bronze Age
95
Магомедов Р.Г.
Институт истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН, г. Махачкала

ГЛИНЯНЫЕ ОЧАЖНЫЕ ПОДСТАВКИ ЭПОХИ БРОНЗЫ


КАК КУЛЬТУРНЫЕ АТРИБУТЫ И МАРКЕРЫ ВЗАИМОСВЯЗЕЙ
Одной из оригинальных категорий керамических изделий храмового комплекса Телль
Хазна I, расположенного в Хабурской степи (Северо-Восточная Сирия) являются очажные
подставки. Всего здесь в ходе раскопок (начиная с 1988 г.), проводимых Сирийской архео-
логической экспедицией Института археологии РАН под рук. чл.-корр. РАН Р.М. Мунчаева,
было обнаружено более 40 подобных предметов. На основании подборки из примерно 30
находок нами произведена классификация очажных подставок этого памятника. К сожале-
нию, лишь 4 подставки из этого числа были абсолютно целыми, остальные повреждены в
той или иной степени. В настоящем докладе даются анализ и классификация хазненских
очажных подставок, но основной акцент делается на их сопоставлении с очажными под-
ставками, известными на других территориях.
Как известно, очажные подставки характерны для очень широкого круга культур Старого
Света, распространенных в эпоху РБ, и, в меньшей степени, СБ. К сожалению, до сих пор
нет ни одной обобщающей работы, специально посвященной анализу очажных подставок
как специфической категории керамических изделий. В статье С. Диаманта и Дж. Руттера
рассматривается широкий круг т.наз. «рогатых» подставок с территории Анатолии и Ближ-
него Востока, сопоставляемых с известными минойскими «рогатыми алтарями» (Diamant,
Rutter, 1969). «Рогатые» подставки, ставшие предметом изучения авторов, в своей массе
хотя и сильно отличаются от подставок из Телль Хазны I, однако, в целом помогают вос-
становить примерный культурный фон, сопутствующий появлению и использованию этих
оригинальных предметов. С. Диамант и Дж. Руттер, рассматривая «рогатые алтари», как
своего рода культовые атрибуты, допускают их интерпретацию в качестве очажных подста-
вок, подставок под сосуды и вертела, а также грузил ткацкого станка.
Круг очажных подставок, встречаемых на многих памятниках Анатолии, Сирии и Пале-
стины и других территорий Ближнего Востока, не ограничивается их разнообразием, учтен-
ным в статье С. Диаманта и Дж. Руттера. Об этом свидетельствуют коллекции Телль Хазны
I и других памятников. Наиболее ранние образцы подставок на севере и северо-востоке
Сирии, видимо, связаны с позднеурукским периодом. Очажные подставки этого времени,
найденные на Чагар-Базар (Mallowan, 1936), Хабуба Кабира (Strommenger, 1980) и других
памятниках, близки некоторым образцам с Телль Хазны I. Очажные подставки, правда, от-
личные от таковых из Телль Хазны I, на этой территории бытуют и в последующее время,
о чем говорят находки на Телль Браке (Mallowan, 1947), Тепе Гавре (Tobler, 1950), Нузи
(Starr, 1939). Есть большая вероятность того, что эти поздние очажные подставки связаны
с хурритским культурным миром. Интересно, что хурритские письменные источники дают
некоторые сведения о характере использования подобных предметов. «В хурритском куль-
те повсеместно встречается своего рода таган для очага, называемый hubruši; иногда его
обожествляют и даже приносят ему жертвы. Довольно часто… в одном контексте с таганом
упоминается чаша, называемая ahruši, в которой жгли ароматические вещества…» (Виль-
хельм, 1992).
Пожалуй, наибольшее распространение и типовое разнообразие очажные подставки по-
лучили на памятниках, которые на Кавказе, в Анатолии и Северо-Востоке Ирана связыва-
ются с куро-аракской / транскавказской / хирбет-керакской культурой. Очажные подставки
96
этой культурно-исторической общности также не осмыслены на уровне монографических
разработок, но им уделялось много внимания в общих и частных работах по куро-аракской
(Куфтин, 1944; 1947; Мунчаев, 1961; 1975; 1994; Абибуллаев, 1982; Сеидов, 1993; Гаджи-
ев, 1990; 1991) / хирбет-керакской (Braidwood, Braidwood, 1958; Henessy, 1969) культуре;
можно встретить и отдельные работы, специально посвященные анализу отдельных ти-
пов подставок (Ростунов, 1983; 1984; Бадалян, 1985) или же обзору подставок конкретных
территорий распространения указанной культуры (Мурадова, Исмаилов, 1971). Сравнение
очажных подставок Телль Хазны I и Куро-Аракса / Хирбет-Керака показывает, что между
ними есть и общие черты, и различия.
Сначала о различиях. На Телль Хазне I абсолютно отсутствуют подковообразные под-
ставки, нет здесь и подставок цилиндрического типа, характерных для Куро-Аракса / Хир-
бет-Керака. Вертикальные подставки с изогнутым корпусом и подставки с прямым корпу-
сом и желобчатым верхом из Телль Хазны I практически не имеют близких аналогий на
сопоставляемых памятниках. Подставки типа I-1а довольно характерны для куро-аракской
культуры: напр., целая серия подобных изделий известна на поселении Сос-Хуюк в Анато-
лии (Sagona, 1998), но у них, в отличие от подставок Телль Хазны I, отверстия несквозные.
Типичны для куро-аракских памятников, особенно северокавказских, и горизонтальные
подставки в виде «рогатых кирпичей» (Мунчаев, 1975; 1994; Гаджиев, 1990). По мнению
многих ученых, такие подставки являются стилизованными аналогиями подставкам в виде
статуэток быков, известным на куро-аракских памятниках (Мунчаев, 1975; Есаян, 1981). Ис-
следователи связывают куро-аракские и хирбет-керакские подставки всех типов с культом
домашнего очага, огня, а «рогатые» подставки – с культом быка, домашнего скота (Мунча-
ев, 1961; 1975; 1994; Чубинишвили, 1978; Сеидов, 1993). В то же время многими допускает-
ся и утилитарное применение этих изделий в качестве подставок под сосуды (Пиотровский,
1949; Абибуллаев, 1982) или жаровен и сковород (Гаджиев, 1991).
Очажные подставки характерны и для майкопской культуры. Здесь они не так многочис-
ленны и разнообразны как на куро-аракских памятниках. Наиболее характерными для май-
копских памятников являются очажные подставки вертикального типа со сквозными отвер-
стиями, часто именуемые «конусами» (Кореневский, 1995; 1998; Днепровский, 1991). По
характеру оформления верхней части среди них различаются подставки с полусфериче-
ским, округлым, уплощенным и уплощенным с выступающими плечиками верхом. Следует
отметить, что некоторые образцы подобных подставок имеют, подобно подставкам Телль
Хазны I (тип I-2), желобчатые углубления на верхней части. Некоторые подставки, обнару-
женные на поселении Галюгай I, отличаются выступающим валиком – кантом вокруг отвер-
стия, что также находит параллели среди материалов Телль Хазны I. Наиболее северным
пунктом распространения подобных подставок является Константиновское поселение на
Верхнем Дону (Кияшко, 1994). По мнению С.Н. Кореневского, большая часть «глиняных
конусов» майкопской культуры не может быть интерпретирована как очажные подставки и,
скорее всего, имела отношение к своеобразным грузилам ткацкого станка (Кореневский,
1995). Ранее такой точки зрения придерживался К.А. Днепровский (1991).
Еще один тип подставок, встречаемых на майкопских памятниках, представляет разно-
видность «рогатых кирпичей» – т.наз. «призматические кирпичи». Характерными особенно-
стями их выступают параллельные желобчатые углубления на верхней вогнутой поверхно-
сти и наличие сквозного поперечного отверстия в центральной части корпуса (Кореневский,
1993). Подобные подставки не имеют прямых аналогий среди материалов Телль Хазны I,
но встречаются, как верно заметил С.Н. Кореневский, на памятниках куро-аракской культу-
ры в Закавказье и Анатолии. В последние годы аналогичные подставки были обнаружены
и на Великентском поселении II. Подставки этого типа С.Н. Кореневский также склонен счи-
тать не очажными, а креплениями для бруса, возможно, от ткацкого станка (Кореневский,
97
1993). Подавляющая часть майкопских подставок, как это характерно и для куро-аракской
культуры, обнаружена на поселениях. Зафиксирован случай обнаружения подставки «с ко-
ническим основанием и трапециевидной верхней частью с поперечным отверстием» в од-
ном из майкопских подкурганных погребений (Днепровский, 1991).
В меньшей степени, по сравнению с Анатолией, Ближним Востоком и Кавказом, очаж-
ные подставки известны на сопредельных территориях. В Болгарии, например, на посе-
лении РБ Эзеро была выявлена серия предметов в виде глиняных конусов и цилиндров,
снабженных сквозными отверстиями – авторы раскопок посчитали их грузилами ткацкого
станка (Георгиев и др., 1979). Известны глиняные подставки конусовидной формы с не-
сквозными отверстиями и в Средней Азии (Сарианиди, 1966). Примеры подобного рода
можно продолжить.
Подытоживая анализ очажных подставок, обнаруженных на храмовом комплексе Телль
Хазна I, и характеризуя сравнительный материал, происходящий, в первую очередь, из
Анатолии, Кавказа и Ближнего Востока, следует отметить, что мы имеем дело с очень ин-
тересной и специфической категорией глиняных изделий. Наиболее древние очажные под-
ставки, как правило, не выходят за нижний рубеж РБ. М.Г. Гаджиев относил к энеолиту
небольшое число обломков очажных подставок, обнаруженных на поселении Чинна (Гад-
жиев, 1991). Обращает на себя внимание, что большая часть этих предметов относится
примерно к эпохе РБ, но встречаются они и на памятниках эпохи СБ и очень редко – ПБ.
«Очажные подставки» – название несколько условное и собирательное, и я не склонен
однозначно трактовать огромное разнообразие этих оригинальных предметов, встречаю-
щихся на памятниках широкого территориального и хронологического диапазона. Допуская
различное функциональное назначение подставок, все же следует подчеркнуть, что значи-
тельная часть их прямо или косвенно связана с огнем, культом очага и, очевидно, является
необходимым атрибутом каких-то культовых действий. Как известно, культ домашнего оча-
га является очень распространенным явлением в традициях многих народов. Этим, навер-
но, объясняется живучесть использования очажных подставок, может быть, другого типа и
характера, чем рассмотренные нами, и позднее – вплоть до этнографической действитель-
ности (Мунчаев, 1961; Абибуллаев, 1982; Исламмагомедов, 1988; Агларов, 1995). Связать
феномен очажных подставок эпохи бронзы с одним из каких-либо конкретных этнокультур-
ных массивов древности вряд ли удастся, ибо, как правильно подчеркивает С.М. Крыкин
(2000), «определять этногеографическую природу какого-либо из типичных проявлений
культа домашнего очага совершенно бессмысленно хотя бы уже потому, что сложился этот
культ задолго до оформления достаточно определенной этнической карты Евразии».
В качестве наглядного примера необходимости признать полифункциональный характер
очажных подставок даю рисунок одной находки, сделанной случайно на куро-аракском по-
селении Торпах-Кала в 2003 г. (рис. 1). Данный обломок подставки типа «рогатого кирпича»
имеет необыкновенно сложную конструкцию и бесспорно свидетельствует об использова-
нии артефакта в культовой сфере.
98

Рис. 1. Уникальная очажная подставка типа «рогатого кирпича», найденная случайно в 2003 г.
на поселении эпохи ранней бронзы Торпах-кала (приморский Дагестан).
99
Мельник В.И.
Институт археологии РАН, г. Москва

ВОСТОЧНО-КАВКАЗСКАЯ КУЛЬТУРНАЯ ИНФИЛЬТРАЦИЯ


В СТЕПНОЙ МИР ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ
НА РУБЕЖЕ РАННЕЙ И СРЕДНЕЙ БРОНЗЫ
О культурном влиянии Кавказа на Степь в эпоху бронзы хорошо известно. Кавказский ме-
талл шел потоком в степные районы. Постоянная и обширная передача нужного материала
сопровождалась с неизбежностью разными связями и контактами. Такого рода отношения
периодически фиксируются исследователями, и они демонстрируют соседские отношения.
Фактов, указывающих на непосредственное проникновение носителей кавказских культур-
ных традиций в степные районы, не так уж много, и они не всегда выступают в явном виде.
Существует представление, что эти факты должны обладать целым комплексом признаков,
подтверждающих их инокультурное происхождение. Свидетельства же такого типа обычно
указывают на расширение ареала обитания при оттеснении других обитателей, либо на круп-
ное переселение, где переселенцы выступают в роли изолятов. Вместе с тем, крупные пере-
мещения населения могли происходить и в условиях активного взаимодействия пришлого
и коренного населения. Именно в такой ситуации складывались новые формы культуры, а
местные и пришлые культурные компоненты уже проявлялись фрагментарно и спорадиче-
ски. Более того, когда речь идет об археологических данных, несущих лишь малую долю
информации о реальных исторических процессах, возрастает роль отдельных свидетельств.
Исторически зафиксированные перемещения киммерийцев, гуннов, оставили очень слабые
археологические следы, либо они полностью отсутствуют, что лишний раз указывает на осо-
бую значимость любых данных, свидетельствующих о таком перемещении.
В разных районах катакомбной культурной общности фиксируются различные следы
кавказских культур. Нас интересуют их наиболее ранние проявления. Таковым, безуслов-
но, является так называемое очковое изображение, которое встречается на ряде ранних
катакомбных сосудов Донетчины и Нижнего Подонья. То, что этот элемент связан с Южным
Кавказом, исследователи уже указывали (Смирнов, 1996). Широкий ареал данного изобра-
жения в пределах куро-аракской культуры, а в некоторых случаях и вне ее, но южнее Кав-
казского хребта, безусловно, указывает на истоки его происхождения.
Открытие в Дагестане (Великент) погребальных сооружений в виде катакомб, по време-
ни непосредственно предшествующих памятникам катакомбной общности, также представ-
ляется знаменательным фактом. Использование более ранних катакомбных погребальных
сооружений в различных районах Ближнего Востока в этом контексте представляется весь-
ма значимым. Вариант восточно-кавказского импульса в северном направлении уже нельзя
сбрасывать со счетов.
До последнего времени не были ясны обстоятельства, по которым население могло пе-
ремещаться на значительные расстояния. Установление широкомасштабных климатиче-
ских фаз и главное, климатических экстремумов (Клименко, 1997), позволило сопоставить
эти данные с этапами культурного развития и исторически зафиксированными миграциями.
В итоге выяснилось совпадение климатических экстремумов и культурных переломов, а
также их совпадение с активизацией миграционных процессов (Мельник, 2000; 2001; 2004;
2008; 2009). В свете сказанного, появление восточно-кавказских культурных компонентов,
не являющихся предметами импорта, в отдаленных степных районах может свидетель-
ствовать о перемещении сюда значительных групп населения, которые активно взаимо-
действовали с местным населением.
Археологически это соответствует распространению поздних памятников куро-аракской
культуры на финальном этапе своего существования и других посткуро-аракских образо-
ваний, что в свою очередь увязывается с миграционной волной около XXVII вв. до н.э. в
калиброванных датах и началом формирования катакомбной культуры.
100
Мимоход Р.А.
Институт археологии РАН, г. Москва

ПОСТКАТАКОМБНЫЙ ПЕРИОД В ПРЕДКАВКАЗЬЕ


В финале среднего бронзового века на юге Восточной Европы сложился блок постка-
такомбных культурных образований (Мимоход, 2005). В Северном Причерноморье, Доно-
Волжском междуречье и Волго-Уралье его составляющими являются днепро-донская и
днепро-прутская бабинские культуры (Литвиненко, 2009), криволукская и волго-уральская
культурные группы (Мимоход, 2004; 2010; 2010а).
В Предкавказье на генетическом субстрате местных катакомбных древностей сформи-
ровались лолинская культура, кубанская и архонская культурные группы (Мимоход, 2006;
2007; Кореневский, Мимоход, 2011). Лолинские памятники располагаются в Восточном
Предкавказье: Ергенинская возвышенность, Кумо-манычская впадина, прилегающие рай-
оны Сарпинской и Прикаспийской низменностей и восточная часть Ставропольской возвы-
шенности. Комплексы кубанской группы концентрируются в Западном Предкавказье, глав-
ным образом, в бассейне р. Кубань. Архонская культурная группа занимает территорию
равнинных частей Северной Осетии, Чечни и Ингушетии.
Все посткатакомбные культурные группы региона представлены курганными захороне-
ниями. У носителей лолинских и архонских традиций была развита практика сооружения
насыпей. Большинство захоронений кубанской группы является впускными. Предкавказ-
ские погребения посткатакомбного периода совершены в ямах и катакомбах. Сооружение
подбойных могил больше всего было характерно для лолинской культуры. Они составляют
около четверти от всех комплексов. В архонской группе катакомбные конструкции встреча-
ются очень редко, а в кубанской – неизвестны вовсе.
Основное положение скелетов для всех культурных образований – скорченное на ле-
вом боку. Для Лолы и кубанской группы характерны адоративные позиции костяков, для
Архонской – поза «скачущего всадника». В лолинской культуре доминирующими были
ориентировки скелетов в северную половину круга, для кубанской группы – в восточную.
Ориентировка костяков в архонских погребениях была подчинена радиальной планировке
некрополей.
Вполне отчетливое культурное своеобразие посткатакомбным памятникам Предкавка-
зья придает их инвентарный комплекс (рис. 1). В керамике присутствуют черты предше-
ствующих культур (местных катакомбных и поздней северокавказской), на подоснове кото-
рых сформировались новые группы. Кроме того, в керамическом комплексе всех постката-
комбных предкавказских образований отчетливо фиксируются отдельные признаки сред-
небронзовых культур Северо-восточного Кавказа. Широко распространяются новые типы
посуды – банки и округлобокие сосуды с плавно изогнутым профилем, которые известны в
материалах всех групп (рис. 1,13-22,80-85,100-102,106).
Металлические орудия представлены, в основном, бронзовыми ножами и шильями, ко-
торые выполнены в катакомбных традициях (рис. 1,50-55,93,123,124). Присутствуют в се-
рии и типичные северокавказские клинки-кинжалы (рис. 1,56,94). В материалах кубанской
группы известные орудия со свернутой втулкой (рис. 1,95,96). В производстве использова-
лась мышьяковая бронза, характерная для памятников СБВ Кавказа и Предкавказья (Гак,
Мимоход, 2009).
Предметы вооружения большей частью найдены в комплексах лолинской культуры. Они
представлены костяными и кремневыми наконечниками стрел и мраморной булавой (рис.
1,25-30). Последний тип оружия известен и в архонской группе (рис. 1,110).
101
Характерной чертой большинства групп посткатакомбного блока является наличие в их
инвентаре костяных и роговых поясных пряжек. В Предкавказье эти изделия известны по
материалам лолинских и кубанских памятников (рис. 1,66-77,98). В комплексах архонской
культурной группы они пока не найдены. В Лоле – это фигурные пряжки, которые не име-
ют прямых аналогий за пределами культуры и являются ее этнографическими маркерами
(рис. 1,71-77). Наибольшее сходство они проявляют с кольцевидно-широкопланочными по-
ясными деталями гинчинской и присулакской культур (Ильюков, Магомедов, 2010). В кубан-
ской группе имеются случаи обнаружения пряжек бабинских типов (рис. 1, 98).
В гарнитуре украшений посткатакомбных групп Предкавказья в качестве хронологически
диагностичных типов обращают на себя внимание фаянсовый бисер с выступами и лепест-
ковидный. Первый из них характерен для всех упомянутых культурных образований (рис.
1,40,41,88,119-122) и кавказских культур позднего этапа средней бронзы, второй встречает-
ся в Предкавказье только в лолинских погребениях и реже в архонских (рис. 1,42-46,116).
Из всего посткатакомбного блока только в материалах групп рассматриваемого региона из-
редка встречаются украшения из благородных металлов: серебра, золота, электрума (рис.
1,31,112,113,115), что, скорее всего, является результатом влияния закавказских культур
СБВ, в частности, Триалети «цветущей поры». Распространение сурьмяного литья в пред-
кавказских культурных образованиях, которое документируется находками украшений из
этого металла в лолинских и кубанских захоронениях (Гак, Калмыков, Мимоход, 2008), так-
же обусловлено кавказским импульсом.
Все культурные группы посткатакомбного периода являются синхронными в рамках фи-
нала средней бронзы. На сегодняшний день разработана трехэтапная периодизация ло-
линской культуры (Мимоход, 2007). Время существования кубанской и архонской групп пока
сложно разделить на четкие этапы. Однако по наличию в составе их инвентаря узко датиру-
ющихся артефактов можно установить, что они занимают тот же временной интервал, что
и три периода Лолы. В системе относительной хронологии посткатакомбные культурные
образования Предкавказья синхронны другим составляющим блока: днепро-донской и дне-
про-прутской бабинским культурам, криволукской и волго-уральской культурным группам.
На Северном Кавказе они одновременны поздним гинчинско-присулакским памятникам,
ранней каякентско-хорочоевской культуре, протокобанским древностям первого и второго
этапа по периодизации А.Ю. Скакова (2004). В Закавказье в это время существуют Триале-
ти «цветущей поры» и следующие за нею кармирбердская и севано-узерликская культуры.
Посткатакомбные культурные образования Предкавказья имеют 20 радиоуглеродных
дат (Мимоход, 2009). 18 из них сделаны по образцам из погребений лолинской культуры,
2 – кубанской группы. С опорой на эту серию, а также на данные 14С синхронных бабинских
культур и криволукской группы (Мимоход, 2010б; 2010в) посткатакомбный период в Пред-
кавказье следует датировать в интервале XXII-XVIII cal BC.
Генезис посткатакомбных памятников региона связан с миграцией в степь восточнокав-
казских групп населения, прежде всего, гинчинских и присулакских. Это достаточно мас-
штабное передвижение было обусловлено резкой аридизацией, которая фиксируется по
погребенным почвам курганов лолинской культуры и кубанской группы (Борисов, Мимоход,
Дёмкин, 2009). По всей видимости, крайне негативная экологическая ситуация привела к
нехватке зимних пастбищ на Кавказе, что и стало причиной перемещения в степь ското-
водческих групп с Северо-Восточного Кавказа (Борисов, Мимоход, 2010), что подтверж-
дается и данными краниологии (Хохлов, Мимоход, 2008). Пришлые социумы вступали в
непосредственное взаимодействие с носителями местных позднекатакомбных и северо-
кавказских традиций, что и придавало культурное своеобразие формирующимся новым
посткатакомбным группам. Так, контакты с восточноманычскими коллективами привели
к сложению лолинской культуры. Формирование архонской культурной группы – резуль-
тат взаимодействия мигрировавших с Северо-Восточного Кавказа популяций с поздней
102
северокавказской и верхнекубанской позднекатакомбной культурами. О происхождении
кубанской группы пока судить сложно, так как в ее инвентарном комплексе не прослежи-
ваются черты предшествующей батуринской катакомбной культуры. Вероятно, сейчас в
Предкавказье выделены и охарактеризованы не все посткатакомбные группы. Более 20 лет
назад С.Н. Кореневский поставил вопрос о наличии в районе Кавминвод и Кисловодской
котловины особой аликоновской посткатакомбной группы (Кореневский, 1990), материалы
которой еще до сих пор не собраны и не систематизированы.

Рис. 1. Инвентарные комплексы посткатакомбных культурных образований Предкавказья


103
Моргунова Н.Л.
Оренбургский государственный педагогический университет

К ВОПРОСУ О ХАРАКТЕРЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЙ


НАСЕЛЕНИЯ ПРЕДКАВКАЗЬЯ И ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ
В РАННЕМ БРОНЗОВОМ ВЕКЕ
Концепция о значительной роли Предкавказья (в частности, новотиторовской культуры)
в становлении групп приуральского населения раннего и среднего бронзового века име-
ет уже определенную историографию (Кузнецов, 1966; Гей, 1999; Кожин, 2001; Мимоход,
2009). В одних работах имеются в виду памятники развитого этапа ямной культуры, в дру-
гих – полтавкинского этапа. При этом превалирует мнение о миграционном характере фор-
мирования ямно-полтавкинского комплекса в Приуралье.
В качестве аргументов в развитии данной концепции выдвигаются такие признаки приу-
ральских ямных памятников, как распространение больших ям со ступеньками, господство
правобочных поз в погребениях, некоторые близкие типы металлических изделий, наличие
частей повозок и их символики, а также хронологический приоритет предкавказских культур
раннего бронзового века.
Используя примерно ту же аргументацию, другие исследователи, наоборот считают, что
миграционные процессы доминировали с востока на запад (Богданов, 2004; Кияшко А.В.,
2002). При этом и те, и другие совершенно не учитывают возможность как конвергентного
развития, погребальных ритуалов, так и распространения близкого бытового и, тем более,
хозяйственного инвентаря, как проявлений одинаковых условий жизни в степной зоне.
Рассмотрим, существовали ли условия для массовой миграции представителей новоти-
торовской культуры в Приуралье, и соответствуют ли памятники ямной культуры Приуралья
всем критериям, которые могут позволить сделать данный вывод (Титов, 1982). По хроно-
логии с новотиторовской культурой сопоставляются памятники второй половины развитого
этапа ямной культуры Приуралья. К их числу относятся Тамар-Уткульские, Шумаевские и
ряд других курганных памятников. По данным радиоуглеродного датирования в калибро-
ванном значении они относятся к интервалу 3000-2600 лет до н.э. (Моргунова, 2006; 2011).
Памятники этого периода характеризуются устойчивыми признаками, свидетельствую-
щими о стабильном культурном компоненте всей культуры, о ее единстве с волго-ураль-
ской традицией, уходящей в предшествующее время.
1. Погребения совершались под земляными курганными насыпями в обширных и глу-
боких ямах, среди которых выделяются как простые, так и сложные ямы со ступенчатой
конструкцией. Прослеживается связь между сложной ямой и крупными размерами насыпи.
2. Характерна позиция скелетов на спине с подогнутыми ногами и на правом боку скор-
ченно, головой на восток. Последние значительно преобладают и являются характерной
чертой погребального обряда в Приуралье и для более ранних этапов. Многочисленны пар-
ные погребения, среди которых выделяются комплексы с человеческими жертвами. Стены,
ступеньки, дно ямы и умерших покрывали плетеными циновками из стеблей трав. Зафикси-
ровано использование кожаных (или шерстяных) подушек, набитых травами, под головой.
На уровне ступенек иногда устраивались перекрытия из деревянных плах или циновок.
3. В четырех комплексах (более чем из 100 курганов этого периода) встречены останки
колес от повозок. В трех случаях они были деревянными, в одном – были сделаны из глины.
Расположение колес по углам ступенек (2 комплекса) находит аналогии в западных куль-
турах. В двух других погребениях было положено по одному массивному колесу прямо в
могилу, перекрывая верхнюю часть скелета, что встречено только в Приуралье и не имеет
аналогий на других территориях. Особенностью подобных погребений в Приуралье являет-
ся также символическое размещение в могилах частей повозок (колес) или моделирование
«повозки-дома» для мертвых в виде конструкции самой могильной ямы и помещения колес
(иногда из глины) в месте предполагаемого их крепления к повозке.
4. Погребальный инвентарь включает керамику и разнообразные металлические
104
изделия. Керамика характеризуется полуяйцевидной формой с округлым дном, расчесами
внешней и внутренней поверхности, орнаментами, выполненными гребенчатыми штампа-
ми и веревочкой. Технико-технологический анализ выявил как преемственность гончарной
традиции от предшествующих этапов культурного развития региона, так и многообразие
контактов населения (Салугина, 2006). Данные формы сосудов и технология их изготовле-
ния практически не имеет ничего общего с керамикой новотиторовской культуры.
5. Медные изделия представлены как типичными для циркумпонтийской металлургиче-
ской провинции типами орудий труда (топоры, шилья, ножи, долота), так и оригинальными
формами (наконечники копий и долот с несомкнутой втулкой, тесла с цапфами, биметалли-
ческие резчики), изделиями из метеоритного железа. Имеются изделия из кости (булавки-
амулеты, бусы и подвески) и камня. Изделия из меди изготовлены из металла, полученного
из местной руды Каргалинского месторождения. Один из ножей отнесен к мышьяковистой
группе и, видимо, является импортом с Кавказа. По технологическим особенностям, из-
ученным металлографическим методом, влияние кавказской металлургии прослеживается
слабо. Выявлено, что на развитом этапе самостоятельное развитие получили традиции,
которые были принесены в Поволжье и в Приуралье еще в эпоху энеолита из Балкано-Кар-
патского металлургического центра (Дегтярева, 2010).
6. Антропологические особенности ямного населения Приуралья заключаются в соче-
тании южноевропеоидного и уралоидного типов (Хохлов, 2006). Причем данное сочетание
прослеживается с эпохи энеолита. Что касается новотиторовской культуры, то материалы
по краниологии ее населения не известны (Гей, 2000).
Таким образом, следует отметить как совпадение основных признаков, прежде всего, по-
гребального обряда ямной культуры Приуралья и памятников новотиторовского типа, так и
ряд отличительных особенностей. Особенно по ряду существенных признаков показатель-
на керамика и комплекс металлических изделий, что не позволяет однозначно считать ям-
ные группы Приуралья мигрантами с юго-запада, также как и население новотиторовской
культуры – мигрантами с северо-востока. Однако, не вызывает сомнений и то, что многие
общие элементы культур могли возникнуть как в результате прямых контактов, так и конвер-
гентного развития общих традиций хозяйствования в степных условиях, уходящих в пред-
шествующие времена – майкопское и ямно-репинское, хвалынское и среднестоговское.

Литература
1. Богданов С. В., 2004. Эпоха меди степного Приуралья. Екатеринбург.
2. Гей А.Н., 1999. О некоторых проблемах изучения бронзового века на юге европейской России
// РА. №1.
3. Гей А.Н., 2000. Новотиторовская культура. М.
4. Дегтярева А.Д., 2010. История металлопроизводства Южного Зауралья в эпоху бронзы. Ново-
сибирск
5. Кожин П.М., 2001. Расселения и миграции племен бронзового века в Поволжско-Приураль-
ском регионе // Бронзовый век Восточной Европы: характеристика культур, хронология и пе-
риодизация. Самара.
6. Кузнецов П.Ф., 1996. Кавказский очаг и культура бронзового века Волго-Уралья // Между Ев-
ропой и Азией. Кавказ в IV-I тыс. до н.э. СПб.
7. Кияшко А.В., 2002. Культурогенез на востоке катакомбного мира. Волгоград,
8. Мимоход Р.А., 2009. Курганы эпохи бронзы – раннего железного века в Саратовском Повол-
жье. М.
9. Моргунова Н.Л., 2006. Периодизация и хронология ямных памятников Приуралья по данным
радиоуглеродного датирования // Проблемы изучения ямной культурно-исторической обла-
сти. Оренбург.
10. Моргунова Н.Л., 2011. Культурная принадлежность и хронология Тамар-Уткульских курганов //
Труды III (XIX) Всероссийского археологического съезда. СПб. – М. – Великий Новгород.
11. Салугина Н.П., 2006. Технология керамики населения раннего бронзового века Волго-Уралья
// Проблемы изучения ямной культурно-исторической области. Оренбург.
12. Титов В.С., 1982. К изучению миграций бронзового века // Археология Старого и Нового Све-
та. М.
13. Хохлов А.А., 2006. Основные проблемы палеоантропологии ямной культуры // Проблемы из-
учения ямной культурно-исторической области. Оренбург.
105
Мусеибли Н.
Институт археологии и этнографии НАН Азербайджана, г. Баку

ЛЕЙЛАТЕПИНСКАЯ КУЛЬТУРА НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ


В последние годы одним из актуальных вопросов кавказской археологии является из-
учение майкопской культуры (далее: МК) и связанных с этим феноменом проблем. Импульс
этому придали новые раскопки памятников на Южном Кавказе и в Передней Азии, которые
стоят у истоков МК. Помимо южных корней, МК свойственны местные, локальные черты,
отличающие ее от других культур, в т.ч. от лейлатепинской культуры (далее: ЛК) Южного
Кавказа.
Несмотря на существенные отличия, памятники Северного Кавказа с месопотамскими
традициями, а именно с характерной для эпохи энеолита керамикой красного и охристого
тонов из глины с растительной примесью были включены в МК. Возможно, причиной тому
были генетическая связь, географическое расположение этих памятников, которые оказа-
лись в ареале МК, а также слабая изученность до последних лет памятников ЛК.
Большинство исследователей включает в МК и новосвободненские памятники и объеди-
няют эти два комплекса в майкопско-новосвободненскую общность. Более убедительны
выводы другой группы исследователей, которые считают, что новосвободненские памят-
ники и их керамика по структуре, типологии и другим показателям в корне отличаются от
майкопских и составляют самостоятельную археологическую культуру.
Как мне кажется, некоторые памятники Северного Кавказа с характерной энеолити-
ческой керамикой, ранее включенные в список памятников МК, следует отнести к кругу
памятников ЛК или же к переходному этапу от одной культуры к другой. Переход от ЛК
к МК произошел не сразу, т.е. «лейлатепинцы» после переселения на Северный Кавказ
не стали мгновенно «майкопцами». Для трансформации одной культуры в другую, в т.ч.
лейлатепинской культуры с энеолитическими традициями в раннебронзовую майкопскую
потребовалось необходимое время. Этот сложный исторический процесс сопровождался
изменениями в важных отраслях материальной и духовной культуры, произошедшими в
новых географических условиях. Эти ранние памятники в научной литературе объединены
в галюгай-серегинский вариант МК. Поселения Галюгай, Серегин, Дюрсо I, Натухаевское,
III слой пещеры Мыштулагты-лагат и другие памятники сохраняют, в основном, традиции
лейлатепинской культуры.
В.Г. Ростунов и Б.Г. Танаева охарактеризовали архаическую керамику III слоя пещеры
Мыштулагты-лагат как «протомайкопскую». Авторы сравнивают эту светло-серого, желто-
го, розового и оранжевого тонов, изготовленную из глины с растительной примесью керами-
ку с лейлатепинской керамикой и приходят к выводу об их идентичности.
Возникает вопрос: если мыштулагты-лагатская керамика со своими архаическими энео-
литическми чертами не перешла в раннебронзовую МК и при этом всеми своими элемента-
ми повторяет керамику ЛК, почему тогда эту керамику и культурный слой, где она выявлена,
не относят к ЛК? Так как МК сформировалась на традициях ЛК, то следует вместо неопре-
деленного термина «протомайкопский» употреблять более точное понятие «лейлатепин-
ская культура».
В связи с указанным вопросом важную роль играют результаты раскопок 2007-2008 гг.
Натухаевского поселения вблизи г. Новороссийска. Здесь были выявлены до тех пор неиз-
вестные для МК богатый керамический комплекс, каменные и костяные орудия. Несмотря
на это, авторы раскопок отнесли памятник к МК.
Идентичность находок Натухаевского поселения с лейлатепинскими прослеживается в
первую очередь в керамических изделиях. Так, по публикациям авторов раскопок, на по-
селении были обнаружены фрагменты керамики, украшенные росписью коричневого,
106
красного, бурого и светлого цветов. Только в результате раскопок 2008 г. было обнаружено
40 фрагментов «качественной керамики», украшенные росписью. Узоры представлены вер-
тикальными линиями, геометрическими и одним растительным орнаментами. В памятниках
МК не встречается расписная керамика. Известен единственный случай, когда в кургане №
33 Уст-Джегутинского некрополя был выявлен фрагмент красноокрашенного сосуда.
На поселении Дюрсо I, расположенном в одном ареале с Натухаевским поселением, по
сообщению автора раскопок, фрагменты расписной керамики более многочисленны. Здесь
27% «качественной керамики» было украшено красной и темно-коричневой росписью. На
других памятниках МК Северного Кавказа расписная керамика неизвестна. Если верить
указанным публикациям, то количество расписной керамики в поселениях Натухаевское и
Дюрсо I в несколько раз больше, чем аналогичные материалы лейлатепинской культуры.
Прямые аналогии расписной керамики Натухаевского поселения известны из слоев XIII-IX
Тепе Гавры, а на Южном Кавказе – в Аликемектепе, Техута, Лейлатепе и Беюк Кесик.
Больше половины керамики Натухаевского поселения изготовлено из глины с раститель-
ной примесью. Такой состав керамики не характерен для МК. Но эти данные совпадают с
показателями керамических находок любого памятника ЛК. С точки зрения типологии, на-
тухаевские сосуды имеют аналогии как в ЛК, так и в МК. Однако, отсутствие ручек у сосудов
этого поселения сближает ее с лейлатепинской керамикой.
В Натухаевском поселении наряду с керамическими сосудами были обнаружены также
и иные глиняные предметы. Это «ложка», модель колеса, шаровидные предметы, более
десяти скребков, изготовленных из фрагментов сосудов. «Ложка», очень вероятно, слу-
жила в качестве тигля. Прямой аналог этой находки имеется в Беюк Кесике I. Глиняные
модели колеса были выявлены в Лейлатепе, Беюк Кесике I и Пойлу II. В натухаевском
«колесе» ступица утолщена. Глиняные скребки, имеющие месопотамское происхождение
(Ярымтепе II), выявлены на Южном Кавказе в Лейлатепе, Беюк Кесике I, Пойлу II и в Агылы
дере. Шаровидные же предметы известны из памятника халафской культуры Ярымтепе II.
Ни один из этих предметов, выявленных на Натухаевском поселении, не имеет аналогов
в майкопских памятниках. Все эти сравнительные данные бесспорно свидетельствуют, на
мой взгляд, о том, что Натухаевское поселение относится к ЛК.
Таким образом, можно предположить, что часть мигрировавших в северном направлении
месопотамских племен после кратковременного пребывания на Южном Кавказе, продолжая
свой путь, со своими трансформированными лейлатепинскими, энеолитическими традици-
ями поселилась на Северном Кавказе. Постепенно на основе этих энеолитических тради-
ций сформировалась раннебронзовая майкопская культура. Судя по расположению ранних
памятников на Северном Кавказе, миграция происходила через западные и центральные
перевалы Кавказа. То есть ранний этап миграции, наряду с Южным Кавказом, с небольшой
хронологической разницей охватил также некоторые области Северного Кавказа. Племена,
переселившиеся из Южного Кавказа на Северный Кавказ, достигли высокого уровня произ-
водства керамики и особенно металлообработки. Хотя и произошли определенные измене-
ния в структуре погребальных памятников (увеличились размеры курганных насыпей, раз-
новидности погребений), при этом определенные черты погребальных обрядов сохранились.
Майкопская культура продолжила лейлатепинские традиции в более развитой форме и по-
этому не всегда удается провести четкую грань между ними. По передовым отраслям про-
изводства (керамика, камень, металл), погребальным памятникам и погребальным обрядам
МК генетически связана с ЛК, нежели с новосвободненской. Поэтому термин «майкопско-но-
восвободненская общность» будет правильней заменить термином «лейлатепе-майкопская
культурно-историческая общность», т.к. обе эти культуры, в отличие от новосвободненской,
являются носителями культурных традиции единой переднеазиатской цивилизации.
107
Новичихин А.М.
Анапский филиал Сочинского государственного университета

КУРГАН МАЙКОПСКОЙ КУЛЬТУРЫ В СТАНИЦЕ АНАПСКОЙ


В сентябре 1998 г. один из руководителей Анапского городского казачьего общества,
Н.Д. Нестеренко, сообщил в Анапский археологический музей о том, что при прокладке
тротуара у казачьего авторынка в ст. Анапской были обнаружены каменные конструкции,
предположительно древние. При осмотре было установлено, что обнаруженные каменные
конструкции действительно являются остатками ранее не известного археологического па-
мятника. С целью выяснения их назначения сотрудниками отдела археологии Анапского
музея были произведены охранные исследования выявленного объекта.
Раскопки производились в пределах трассы прокладываемого тротуара: с севера она
была ограничена частично обустроенной территорией автостоянки, с юга – кюветом авто-
трассы Анапа-Новороссийск. Следует отметить, что исследованный участок был повреж-
ден многочисленными перекопами: коммуникационными траншеями, ямами для столбов
и др.
В результате раскопок установлено, что обнажившиеся при работе бульдозера каменные
конструкции являются остатками кургана, насыпь которого была полностью уничтожена.
В центре кургана располагалась овальная в плане могильная яма размером 1,94х1,48 м,
ориентированная длинной осью по линии ЮЗ–СВ. Глубина ямы составляла 1,6 м от совре-
менной и, судя по всему, древней дневной поверхности. Верхняя часть ямы была окружена
каменной обкладкой, сложенной из местных пород камня: песчаника зеленовато-серого
цвета, мергеля, слоистого камня-«трескуна» (рис. 1,1). Ширина обкладки составляла 4,3
м, длина прослежена на 3,7 м, но, надо полагать, первоначально была не менее 5 м: ее
северная часть была разрушена недавней коммуникационной траншеей.
Верхняя часть ямы на уровне обкладки была заполнена плотным суглинком, в ее юго-
западной части отмечены следы перекопа нового времени. После выборки суглинка было
выявлено воронкообразное углубление, ниже которого шел слой камней, лежавших под на-
клоном к центру так, будто они постепенно сползали с обкладки вниз. Это обстоятельство
указывало на древнее ограбление захоронения, после которого центральная часть кургана
с разоренной могильной ямой долгое время оставалась открытой и яма заполнялась на-
текшим грунтом и сползавшими с обкладки камнями.
Действительно, после снятия слоя сползших камней, выяснилось, что могильная яма до
самого дна была заполнена бессистемным каменным завалом с суглинком. Среди камней
встречены обломок трубчатой кости и три мелких фрагмента лепной керамики. Останков
погребенного и остатков погребального инвентаря на дне могилы не обнаружено.
Насыпь кургана в древности была укреплена по периметру каменным кромлехом, уча-
сток которого также удалось расчистить в створе трассы тротуара к востоку от погребения.
Западная часть кургана, где можно было бы ожидать обнаружения противоположной части
кромлеха, оказалась полностью уничтоженной перекопом, связанным, по словам местных
старожилов, со строительными работами 1930-х гг. Тогда же, видимо, была срыта вся на-
сыпь. Судя по расстоянию в 6 м от центра могилы до края кромлеха, диаметр последнего и,
надо полагать, изначальный диаметр курганной насыпи составлял ок. 12 м.
Ширина кромлеха составляла 4,5 м. Он был образован бессистемным навалом камня
– песчаника зеленовато-серого цвета в 1-2 ряда. Среди камней кромлеха выделялся ка-
мень антропоморфных очертаний, размером 58х33х30 см, с выбитой на нем чашевидной
лункой (d = 7,5 см, гл. 5 см) (рис. 1,2). Камни кромлеха были уложены поверх нерегулярной
108
подсыпки из щебня такого же песчаника и известняка, ближайшее месторождение которого
расположено в 6-7 км к северу от ст. Анапской, на противоположном берегу р. Анапки. По-
верх камней кромлеха зафиксирован плотный слой мергелевого щебня, из которого, судя
по всему, состояла курганная насыпь. У внутреннего края кромлеха найдено два мелких
фрагмента лепной керамики.
Доследованный курган входил в небольшую курганную группу: в 100 м к северу находит-
ся курганная насыпь (h = 1,5 м), также сложенная из мергелевого щебня, еще один курган
расположен в 250-300 м к СВ на территории станичного кладбища.
Несмотря на сильную разрушенность, полученные при раскопках материалы позволя-
ют сделать некоторые выводы о культурно-хронологической принадлежности доисследо-
ванного объекта. Аналогичные по конструкции курганы исследовались в нач. 1960-х гг. у
хут. Рассвет Анапского района экспедицией под руководством Ю.С. Крушкол. В них также
открыты погребения с овальными обкладками вокруг могил, ориентированные длинной
осью по линии ЮЗ–СВ и окруженные круглыми в плане кромлехами (Крушкол, 1971. С. 58.
Рис. 10; Мунчаев, 1975. С. 263-267). Курганы отнесены Р.М. Мунчаевым к среднему этапу
майкопской археологической культуры.
В кромлехе кургана 2 у хут. Рассвет, как и в Анапской, находился камень с чашевидным
углублением (Крушкол, 1971. Рис. 12). Следует отметить, что камни и каменные плиты с
лунками известны в курганах и других археологических культур начала бронзового века –
ямной культуры Крыма (Щепинский 1963. С. 44-45), ямной и усатовской культур Северо-За-
падного Причерноморья (Субботин, Петренко, 1986. С. 41; Новицкий, 1988. С. 235).
Таким образом, охранные раскопки в ст. Анапской дали в распоряжение исследователей
новый памятник среднего этапа майкопской культуры, который, по словам Р.М. Мунчаева
(1975. С. 332), «пока слабо документирован и изучен».

Литература

1. Крушкол Ю.С., 1971. Древняя Синдика. М.


2. Мунчаев Р.М., 1975. Кавказ на заре бронзового века. М.
3. Новицкий Е.Ю., 1988. Плита-жертвенник эпохи энеолита – ранней бронзы из Красноселки //
СА. № 1.
4. Субботин Л.В., Петренко В.Г., 1986. Об архитектуре усатовских курганных сооружений // Па-
мятники древнего искусства Северо-Западного Причерноморья. Киев.
5. Шепинский А.А., 1963. Памятники искусства эпохи раннего металла в Крыму // СА. № 3.
109

Рис. 1. Курган в ст. Анапской: 1 – план и разрез погребальной конструкции; 2 – камень с чашевидным
углублением из обкладки кромлеха.
110
Ожерельев Д.В.
Институт археологии РАН, г. Москва

ИЗУЧЕНИЕ МНОГОСЛОЙНОГО ПАМЯТНИКА


РАННЕГО ПАЛЕОЛИТА МУХКАЙ II В 2008-2011 гг.
Работа выполнена в рамках проекта РФФИ №11-06-00293-а

Раннепалеолитический памятник Мухкай II находится на территории Акушинского райо-


на Республики Дагестан в 2,5 км к ЮВ от С. Акуша. Абсолютная высота памятника – 1629 м
над уровнем моря. Географические координаты - N 42°14’447”; E 47°21’350”. Памятник был
открыт в 2006 г. Х.А. Амирхановым.
Район исследований связан с одной из крупных межгорных впадин внутреннего Даге-
стана, имеющей платообразную поверхность выравнивания со средними отметками 1200-
1500 м. Основными формами рельефа здесь являются долины рр. Акуша и Усиша, име-
ющих сток северного направления. Долины рек глубоко прорезают мощный чехол юрских
зеленовато-серых песчаников и формируют высокую (до 230 м над уровнем р. Акуша) во-
дораздельную гряду. Общая протяженность водораздельной гряды с севера на юг 6,5 км.
Сохранившиеся только в этом месте раннеплейстоценовые отложения в виде ритмично
чередующихся суглинков и крупнообломочного материала покрывают плащом юрские и
меловые породы водораздела. В районе стоянки Мухкай II их мощность достигает своего
максимума и составляет не менее 80 м. Данные отложения имеют преимущественно про-
лювиальный генезис и представляют собой фрагменты позднеплиоценовой поверхности
выравнивания (Амирханов, 2007. С .6-7).
Мухкай II является многослойным памятником с большим количеством культуросодер-
жащих слоев, разделенных стерильными слоями и прослойками. В многометровую толщу
памятника включены многочисленные слои с находками обработанных кремней. Беспреце-
дентные по масштабу и информативности исследования на Мухкае II продолжаются в тече-
ние четырех лет (2008-2011 гг.). За это время разведочными траншеями вскрыто 56,5 м из
80 м раннеплейстоценовой толщи, выделено 129 литологических и 29 культуросодержащих
слоев. Культуросодержащие слои представляют собой пролювиального, главным образом,
генезиса слои известнякового обломочника различной степени окатанности и перемеще-
ния с включенными в их толщу находками обработанных кремней. Находки в этих слоях, по
всей вероятности, находятся не в первоначальном залегании, а были снесены временными
водотоками на небольшое расстояние с других уровней. Кремневые изделия несут на себе
незначительные следы физического воздействия потоков и переносимого ими крупнофрак-
ционного материала.
Однако работы последних двух лет на памятнике установили наличие в толще и непере-
отложенных культурных уровней обитания (Мухкай II, слой 80), где находки обработанных
кремней находятся in situ, в четкой стратиграфической связи с костными останками древ-
них животных – пищевыми отходами обитателей стоянки.
Таким образом, раннеплейстоценовая толща Мухкая II согласно классификации
M.D. Leakey содержит в себе различные категории стоянок, выделяемых для африканских
олдованских памятников: living floor, sites with diffused material и stream channel sites (Leakey,
1971; Plummer, 2004).
Изучение памятника Мухкай II устанавливает факт активного обживания данного микро-
региона в древности человеком, безусловно, обладавшим необходимыми навыками рас-
111
калывания камня и изготовления типологически устойчивых форм орудий на протяжении
длительного периода эпохи раннего плейстоцена.
Археологическая коллекция с различных слоев Мухкая II насчитывает 1608 экз. Из них
505 экз. приходится на стоянку категории living floor, получившую название Мухкай II, слой
80. Остальные 1103 предмета получены из разведочных траншей 1-3 в многочисленных
слоях на различной глубине по всей толще памятника. Руководящей формой инвентаря
коллекций является категория чоппера различных типов. Структурное единство всего ин-
вентаря, а также количественное представительство и разнообразие чопперов позволяют
применять для них классификацию Х.А. Амирханова, разработанную впервые для памят-
ников олдована Южной Аравии. Данная классификация учитывает в первую очередь фор-
му и размеры лезвия, а затем способ оформления рабочей части (Амирханов, 2006. С. 36;
Таймазов; 2011). Неотъемлемой частью коллекции являются пики и близкие им пикообраз-
ные орудия, также представленные в различных слоях толщи. Орудийный набор памятника
дополняется многочисленными орудиями на отщепах и обломках: ножами с естественным
и подготовленным обушком, скреблами, скребками, шиповидными орудиями, отщепами и
обломками с регулярной и нерегулярной ретушью. Важно отметить широкое использова-
ние приема ретуширования в изготовлении и подправке орудий.
Предварительная археологическая характеристика коллекций из разных слоев опреде-
ляет их близкую связь с олдованскими памятниками Восточной и Северной Африки, Ближ-
него Востока и Кавказа. Значительную близость инвентарю Мухкая II обнаруживают мате-
риалы стоянок Айникаб I и Мухкай I. Выделенные для памятников олдована Центрального
Дагестана такие критерии, как близость сырья, единство «технокомплекса чоппера и пика»,
типологическое разнообразие чопперов, наличие выразительных поперечно-двулезвийных
форм и т.наз. «мелкоразмерных» орудий характерно для коллекции Мухкая II. Преоблада-
ние в некоторых слоях мелкоразмерных орудий характеризует фациальное разнообразие
культуры и объясняется, по всей видимости, различными факторами, такими, как хозяй-
ственная специфика, наличие различного по своим физическим свойствам кремневого сы-
рья. Следует учитывать факт незначительных площадей вскрытия этих слоев.

Литература

1. Амирханов Х.А., 2006. Каменный век Южной Аравии. М.


2. Амирханов Х.А., 2007. Исследование памятников олдована на Северо-Восточном Кавказе
(Предварительные результаты). М.
3. Таймазов А.И., 2009. Чопперы из коллекции Айникаб-1 // Древнейшие миграции человека в
Евразии. Материалы Международного симпозиума. Новосибирск.
4. Таймазов А.И., 2011. Основные характеристики индустрии многослойной раннепалеолитиче-
ской стоянки Айникаб 1 (По материалам исследований 2005-2009 гг.) // РА. № 1.
5. Leakey M.D., 1971. Olduvai Gorge: Excavations in beds I & II, 1960-1963. Cambridge University
Press, Cambridge.
6. Plummer T., 2004. Flaked stones and old bones: biological and cultural evolution at the dawn of
technology // Yearbook of Physical Anthropology. 4.
112
Осташинский С. М.,
Государственный Эрмитаж, г. Санкт-Петербург
Черленок Е.А.
Санкт-Петурбургский государственный университет

РАСКОПКИ НАВЕСА МЕШОКО В 2011 г.


(ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ СООБЩЕНИЕ)
В 2011 г. Закубанская археологическая экспедиция Государственного Эрмитажа провела
исследования в скальном навесе на ручье Мешоко, правом притоке р. Белой. Памятник
расположен в 1,2 км к ЮВ от окраины пос. Каменномостский (Майкопский район Республи-
ки Адыгея), на левом берегу ручья.
В 1963 г. в навес Мешоко изучался Северокавказской экспедицией Государственного
Эрмитажа (рук. А.Д. Столяр). В результате работ было вскрыто 38 кв.м культурного слоя
и получена представительная коллекция материала, отнесенная автором к позднему эне-
олиту и аланскому времени. В энеолитическом слое были обнаружены участок глиняного
пола и развал кладки, интерпретированный как «основание загородки» при входе в навес
(Столяр, 2009. С. 107-108). Материалы из навеса Мешоко упоминались А.А. Формозовым,
который отметил, что «пол» и «загородка» являются конструктивными частями жилища,
аналогичного жилищу навеса Хаджох III (Формозов, 1965. С. 104).
Работы 2011 г. начались с фиксации местоположения и современного состояния памят-
ника (рис. 1,3). Ширина навеса составляет 35 м, глубина 18 м, максимальная высота по-
толка составляет 3,9 м. Вход в навес обращен на СВ. Площадка перед входом отсутствует,
крутой склон к ручью начинается примерно с линии козырька. Каменистое русло Мешоко
находится на уровне -5,7 м относительно пола навеса. Ручей имеет высокие обрывистые
берега, однако приблизительно в 100 м к СЗ от памятника скальный рельеф понижается,
образуя удобную переправу с одного берега на другой. Навес Мешоко является одним из
крупнейших объектов такого рода в окрестностях. Видимо, его размер и удобное располо-
жение вблизи переправы сыграли решающую роль в том, что он был заселен еще в энео-
литическое время, несмотря на неблагоприятную экспозицию.
В современном рельефе хорошо читается траншея 1963 г., в центре которой и был зало-
жен раскоп площадью 20 кв. м (рис. 1,3). К сожалению, большая часть раскопа находилась
в заплыве траншеи, однако удалось проследить, что слой энеолитического времени нахо-
дится в основании отложений. Он перекрыт углистой прослойкой и слоем щебенки, образо-
вавшимся в ходе разрушения потолка навеса. Углистая прослойка была зафиксирована на
большей части раскопа, не затронутой траншеей 1963 г., что позволяет интерпретировать
ее как остатки сгоревшей конструкции. В качестве дополнительного аргумента в пользу
этого предположения свидетельствует развал сосуда, обнаруженный в северо-восточной
части раскопа. Развал находился на поверхности культурного слоя непосредственно под
углистой прослойкой, в которой прослеживались контуры отдельных плашек.
В процессе разборки культурного слоя и в траншее 1963 г. были обнаружены глиняные
«полы» и ямы, стенки которых имели характерный красный цвет.
В результате работ 2011 г. было найдено более 2500 находок. Среди них следует выде-
лить такие изделия как зернотерки, пряслица, фрагменты глиняных «конусов» и керамики
с жемчужным орнаментом, показательны также кремневые сегмент, трапеция и наконеч-
ник стрелы подтреугольной формы. К наиболее ценным находкам относится медный нож
(рис. 1,1). Его длина составляет 9,2 см, ширина 2,2 см, толщина 0,2 см. По центру с обеих
поверхностей проходит слабовыраженное ребро. Это изделие было найдено в основании
нижнего слоя памятника, за пределами траншеи 1963 г. – в северо-восточной части рас-
113
копа, в кв. О-18 в 0,5 м к востоку от глиняного пола. Металл ножа был изучен сотрудником
Отдела научно-технической экспертизы Государственного Эрмитажа С.В. Хавриным. Ре-
зультат анализа показал, что нож изготовлен из мышьяковистой меди (количество мышьяка
составляет менее 1%).
Нож принадлежит к типу бесчеренковых, выделенному А.А. Иессеном (Иессен, 1950.
С. 172). На Северном Кавказе изделия этого типа наиболее часто встречаются в раннемай-
копских памятниках, где их количество в настоящее время составляет 21 экз. (Кореневский,
2008. С. 6). В контексте энеолитической культуры Северо-Западного Кавказа аналогичное
изделие было обнаружено лишь однажды при раскопках Хаджохского навеса, расположен-
ного в 2,5 км к СЗ от исследуемого памятника (рис. 1,2, по: Формозов, 1961. Рис. 23-3).
А.А.  Формозов, опубликовавший этот предмет, отмечал, что он отличается от раннемай-
копских наличием ребра посредине клинка и скругленным концом (Формозов, 1965. С. 80).
С.Н. Кореневский также пишет о «нетипичности» этого изделия, которая выражается в от-
сутствии зазубренности на черенке и наличии ребра (Кореневский, 2008. С. 16-17). Все
указанные особенности характерны и для ножа из навеса Мешоко, поэтому нам кажется
правомерным поставить вопрос о выделении особой группы бесчеренковых ножей, связан-
ных с «закубанской энеолитической культурой». Особенностью этой группы может стать
и состав металла, поскольку нож из навеса Хаджох III, также как и экземпляр из навеса
Мешоко, был отлит из мышьяковистой меди (содержание мышьяка ок. 1% – определение
С.В. Хаврина).
Еще первые исследователи энеолита района р. Белой указывали на сходство матери-
алов из навесов Мешоко и Хаджох III, относя указанные памятники к финальной хроноло-
гической группе (группа 3 – по Формозову) (Формозов, 1965. С. 80; Столяр, 2009. С. 108).
Для нее характерны отсутствие или малое количество кремневых орудий, шлифованных
топоров, каменных браслетов и наличие глиняных «конусов» и «импортной» керамики; ука-
занная группа считалась синхронной новосвободненским гробницам и составляла одну с
ними культуру (Формозов, 1965. С. 80, 83. Табл. 2). После осознания специфики культуры
энеолита Северо-Западного Кавказа материалы из Хаджохских навесов анализировались
А.Д. Резепкиным, который отметил их сходство с майкопской культурой на иноземцевско-
костромском этапе ее развития (Резепкин, 2000. С. 231).
Иноземцевско-костромской этап датируется разными исследователями в пределах се-
редины – второй пол. IV тыс. до н. э. (Резепкин, 2003. С. 48; Трифонов, 2003. С. 77). Видимо,
в близком хронологическом отрезке существовал и навес Мешоко.

Литература

1. Иессен А.А., 1950. К хронологии «больших кубанских курганов» // СА. № 12.


2. Кореневский С.Н., 2008. Кинжалы раннемайкопского типа на Кавказе // Материалы и исследо-
вания по археологии Северного Кавказа. Вып. 9. Армавир.
3. Резепкин А.Д., 2000. Керамические комплексы поселений Хаджох, Скала, Ясенова Поляна //
Судьба ученого: К 100-летию со дня рождения Б.А. Латынина. СПб.
4. Резепкин А.Д., 2003. Керамика майкопской культуры с лощеным орнаментом // Материалы и
исследования по археологии Кубани. Вып. 3. Краснодар.
5. Столяр А.Д., 2009. Отчет о работах Северокавказской экспедиции Государственного Эрми-
тажа в 1963 г. // Столяр А.Д., Формозов А.А. Мешоко – древнейшая крепость Предкавказья.
Отчеты Северокавказской археологической экспедиции 1958-1965 гг. СПб.
6. Трифонов В.А., 2003. Майкопская керамика с «пролощенным» орнаментом // Чтения, посвя-
щенные 100-летию деятельности В.А. Городцова в Государственном Историческом музее.
Тез. конференции. Ч. 1. М.
7. Формозов А.А., 1961. Археологические исследования пещер в верховьях реки Белой в Крас-
нодарском крае // Сборник материалов по археологии Адыгеи. Т. II. Майкоп.
8. Формозов А.А., 1965. Каменный век и энеолит Прикубанья. М.
114

Рис. 1. Навес Мешоко. 1 – медный нож из навеса Мешоко; 2 – медный нож из навеса Хаджох III (по: Формозов,
1961); 3 – план навеса Мешоко.
115
Панасюк Н.В.
Российский университет дружбы народов, г. Москва

ХРОНОЛОГИЯ КУРИЛЬНИЦ
ВОСТОЧНОМАНЫЧСКОЙ КАТАКОМБНОЙ КУЛЬТУРЫ
Новая типология курильниц восточноманычской катакомбной культуры (ВМКК) (Панасюк,
2005) при сопоставлении с иными данными погребального обряда позволяет выстроить от-
носительную хронологию и выделить несколько периодов существования различных типов
ритуальных чаш, что, видимо, соответствует этапам существования культуры. Следующей
задачей является выделение таких особенностей типов курильниц, которые послужат на-
дежным индикатором внутренней периодизации ВМКК.
Кроме того, на сегодня существует достаточно представительная серия радиоуглерод-
ных дат для погребений ВМКК (Щишлина, 2007. С. 390-393), часть из которых содержали
курильницы, что позволяет обозначить тенденции стыковки данных относительной и абсо-
лютной хронологии.
Ранее уже выделены типы, присущие раннекатакомбному горизонту (Панасюк, 2010),
датируемые 2600-2350 гг. до н.э. (Шишлина, 2007. С. 386-387). В результате сопоставления
данных классификации и погребального обряда выделяется, по крайней мере, четыре по-
следовательных этапа эволюции курильниц, характеризующих периоды ВМКК.
К самому раннему типу восточноманычских чаш следует относить курильницы типа VIII
(Егоров, 1970; Панасюк, 2005) на пяти раздельных ножках, поставленных вместе, c бога-
тым и разнообразным орнаментом на внешней поверхности. Они встречаются в ямах или
катакомбах с квадратной входной ямой и овальной камерой, соединенных через ступень.
Для этого горизонта нет абсолютных дат, но сопроводительный инвентарь позволяет отне-
сти такие захоронения к довольно раннему времени: здесь обнаружены бронзовые укра-
шения и орудия, характерные для северокавказских захоронений (Шишлина, 2007). Так, в
погр. 3 кургана 2 могильника Веселая Роща II (Романовская, 1978) вместе с курильницей
находились бронзовые дисковидные медальоны, бронзовая ложечка, костяной пинцет и
широкогорлый сосуд. Погребения с подобным инвентарем датируются в Северо-Западном
Прикаспии XXVI-XXIV вв. до н.э. (Шишлина, 2007. С. 276).
К раннему этапу развития ВМКК относятся немногочисленные курильницы типа III –
чаши округлой формы с внутренним отделением и крестовидной ножкой с несколькими
отверстиями в вертикальной плоскости. Они украшены богатым и разнообразным орна-
ментом на всей внешней поверхности чаши (иногда за исключением боковой части ножек),
который состоит из дуговидных и треугольных шевронов и косых линий оттисками шнура и
сложными видами штампа. Такие курильницы обнаружены в курганах 8 и 9 мог. Зунда-Толга
(Шишлина, 1998), в погребениях со сходным ритуалом. Оба погребения – единственные в
кургане; могилы имеют форму четырехугольных округлых ям с деревянным перекрытием;
погребенные лежат скорченно, на левом боку, головой на ЮЗ. Курильницы располагались
в специальных нишах вместе с костями барана (курган 9, погр.1), рядом с погребенны-
ми найдены широкогорлые сосуды, бронзовые шилья, колокольчики, каменные орудия. В
целом, в таких погребениях наблюдается обеднение инвентарного набора по сравнению с
предыдущим горизонтом; особенно это касается бронзовых украшений северокавказских
типов, которые практически перестали употребляться. Имеющиеся радиоуглеродные даты
позволяют отнести время сооружения этих погребений к XXV-XXIV вв. до н.э. (Шишлина,
1998; 2007).
Известен случай стратиграфической последовательности курильниц типа III и I. В мог.
Восточный Маныч-I (Синицын, 1978) в кургане 4 с основным ямным погребением в насыпь
были впущены катакомбные погребения 2, 6 и 8 с курильницами, причем погр. 2 следовало
116
за двумя другими. В более ранних захоронениях курильницы относятся к типам III/2 и I/2,
которые, несмотря на различия в морфологии ножек, схожи с точки зрения техники и орна-
ментальной композиции. Обряд этих захоронений содержит в себе ямные черты: в погр. 8
умерший располагался на спине с поднятыми вверх коленями, погр. 6 совершено в яме со
скругленными углами. Стратиграфически более позднее погр. 2 представляло катакомбу с
захоронением женщины, лежавшей скорченно на левом боку. Находившаяся в погребении
курильница относится к типу I/1, т.е. имеет более простую по форме ножку, но более бога-
тый орнамент, и, видимо, маркирует развитый этап ВМКК.
Наиболее распространенным типом, характерным для следующего, развитого этапа,
является тип I (Панасюк, 2005) – чаши на крестовидном цельном поддоне, украшенные
разнообразным орнаментом из оттисков шнура и различных видов штампа. Композиции
на чашах – четырехэлементная структура на боковой поверхности, дополняемая декором
верхнего среза венчика чаши и отделения, боковой и нижней части ножек. Количество та-
ких чаш велико, погребальный обряд захоронений, где они обнаружены, разнообразен.
Появляются подобные курильницы в раннекатакобмное время и повсеместно продолжают
существовать в ВМКК. Помимо погребений подобные курильницы найдены в жертвенниках
и кенотафах. Так, курильница из погр. 1 кургана 7 могильника Зунда-Толга, являющегося
единственным в кургане и представляющего собой кенотаф, относится к типу I/1 – чаша на
крестовидном цельном поддоне, с внутренним отделением, с орнаментом оттисками тесь-
мы и спирального штампа по всей внешней поверхности за исключением боковых частей
ножек. Дата этого погребения, полученная по обожженным веткам из курильницы, – 2462-
2310 гг. до н.э. К этому же этапу принадлежат чаши типа II – на крестовидном полом поддо-
не, с внутренним отделением и со сходными с типом I композиционными схемами декора.
Такие чаши также широко распространены и найдены в погребениях и жертвенниках с ана-
логичным погребальным набором и типом сооружения. Эти захоронения также датируются
в пределах XXIV-XXIII вв. до н.э.
На завершающем этапе ВМКК количество ритуальных чаш резко сокращается, ухудша-
ется качество их изготовления, упрощается орнамент. Налицо изживание традиции исполь-
зования курильниц в погребальном обряде. Этим периодом следует датировать курильницы
на раздельных ножках, расположенных в центре дна чаши (тип VI), с сильно обедненным
декором. Погребения с такими курильницами – впускные в насыпи более ранних курганов
(ямные и катакомбные); могильные сооружения в ряде случаев не читаются или представля-
ют собой яму; в погребальном наборе часто встречаются кости МРС – признак, характерный
для посткатакомбного горизонта (Панасюк, Мимоход, 2004). Самым распространенным на
данном этапе продолжает оставаться тип I (иногда без внутреннего отделения), хотя сами
чаши стали более мелких размеров и с бедным орнаментом. Такая курильница известна из
мог. Ергени, курган 6, жертвенник 1. Этот жертвенник связан с погр. 2, которое представляет
собой захоронение в приталенной яме, скорченно, на левом боку, руки вытянуты к бедрам,
головой на ЮЮЗ. В жертвеннике находилась поздняя курильница типа I/3 –на крестовидном
цельном поддоне, с внутренним отделением, украшенная круглыми вдавлениями по верхне-
му срезу венчика чаши и отделения. Погребение датируется 2336-2149 гг. до н.э.
Таким образом, мы видим четкое хронологическое разделение типов погребений и пред-
ставленных в них курильниц на четыре основных этапа, что подтверждается радиоугле-
родными датами. Мы осознаем крайнюю малочисленность дат, которыми располагаем, и,
соответственно, гипотетичность сделанных выводов. Но, тем не менее, данная серия дат
иллюстрирует довольно четкое соответствие предложенной нами схемы относительной
хронологии курильниц и периодизации ВМКК. Так, первый этап ВМКК и самые ранние типы
курильниц следует датировать в пределах XXVI-XXIV вв. до н.э., второй этап ВМКК и соот-
ветствующие ему типы курильниц – в пределах XXV-XXIV вв. до н.э., развитый этап – XXIV-
XXIII вв. до н.э. и поздний – XXIII-XXII вв. до н.э.
117
Поплевко Г.Н.
Институт истории материальной культуры РАН, г. Санкт-Петербург

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЕ МОДЕЛИРОВАНИЕ
ПРОФИЛИРОВАННОЙ КЕРАМИКИ
Работа выполнена при поддержке РФФИ,
проекты №№10-06-00096а, 11-06-10020к

В экспериментально-трасологической экспедиции 2011 г. проводились эксперименты по


моделированию керамических форм эпохи неолита на Нижнем Дону и эпохи ранней бронзы
на Северном Кавказе. Программа экспериментальных исследований по керамике включа-
ла апробацию разных способов лепки баночных и профилированных сосудов. Важнейшей
задачей при моделировании и лепке сосудов является подготовка глины к применению.
Процесс приготовления глины к применению мною уже неоднократно описан (Поплевко,
2010; 2011а,б,в). По результатам экспериментально-трасологических исследований была
описана и представлена методика проведения экспериментальных исследований, включа-
ющая этап подготовки глины (Поплевко, 2011б). В данной работе нет необходимости под-
робно останавливаться на описании этого этапа экспериментальных исследований. Подго-
товка глины к применению включает следующие действия: 1) перетирание руками влажной
глины или растирание на абразивной плите каменным растиральником сухих комков глины
(табл. 1,1); 2) перебивание перетертой глины деревянной колотушкой 10-15 раз (табл. 1,2);
3) выбивка глины вручную 10-15 раз (табл. 1,3); 4) скатывание глины в цилиндр (табл. 1,12)
и вылеживание ее в течение 8-14 дней.
В 2011 г. были проведены экспериментальные исследования по моделированию леп-
ной керамики. Основные исследования по керамике состояли из двух направлений: 1) мо-
делирование сосудов на поверхности и внутри твердой формы-основы при изготовлении
баночных форм сосудов, характерных для раннего и среднего этапов существования не-
олитического поселения Ракушечный Яр; 2) моделирование профилированных форм сосу-
дов, характерных для разных неолитических культур и для эпохи ранней бронзы Северного
Кавказа.
Первое направление экспериментальных исследований по керамике включало модели-
рование процесса изготовления сосудов баночных форм, которое состояло из нескольких
операций: сначала баночную форму накрывали влажной тканью, затем раскатывали гли-
няное тесто в жгуты. После этого уплощали жгуты пальцами рук в ленту, один ее край
дополнительно уплощался по всей длине. Далее кольцевой налеп из ленты прикрепляли
у донца формы, частично разглаживая ее на поверхность донца, образуя загиб. Затем пло-
ское круглое донце сосуда приклеивали к нижнему краю первой ленты. Каждая следующая
лента на одном крае смазывалась жидким тестом – шликером и потом прикреплялась к
предыдущей ленте, находящейся на твердой основе – форме будущего сосуда. Стыки лент
тщательно разглаживались руками и костяными лопаточками до гладкой ровной поверхно-
сти (табл. 1,9-11). После изготовления сосуда, его поверхность хорошо сглаживалась влаж-
ными руками до состояния скольжения рук по поверхности, когда образовывался очень
тонкий слой отмученной влажной глины. Далее сосуд подсушивался. Орнамент наносился
либо сразу, либо по слабо подсохшей поверхности в зависимости от приема орнамента-
ции: наколы, прорезной или прочерченный орнамент. Сосуд снимали с формы после про-
сушки, которая длилась от 30 мин. до 1,5 час. и более. Ее продолжительность зависила от
влажности исходного глиняного теста. В этой же последовательности производилась лепка
118
сосудов и внутри твердой формы-основы при изготовлении сосудов баночной формы. Сле-
дует добавить, что в этом случае форму-основу покрывали влажной тканью изнутри. В про-
цессе лепки внутренняя поверхность будущего сосуда разглаживалась руками и костяными
лопаточками, а после подсыхания сосуд вынимали из формы и выравнивали внешнюю
поверхность.
Второе направление исследований было направлено на моделирование процесса из-
готовления профилированных сосудов эпохи неолита и ранней бронзы. Были апробирова-
ны приемы лепки без основы остродонных и плоскодонных сосудов. Лепка производилась
лентами, расплющенными из раскатанных на деревянной доске деревянной скалкой жгу-
тов (табл. 1,8). Таким образом происходило двойное уплотнение глиняной массы – при рас-
катывании глины в жгут и при раскатывании его в ленту скалкой. После такой обработки в
стенках сосудов не образовывались пустоты и поры.
Интересны эксперименты по изготовлению форм сосудов, близких по форме майкоп-
ским и новосвободненским сосудам. Эти исследования проводились с использованием
разных приемов моделирования на твердой основе: 1 – лепка из двух форм-полусфер,
выполненных на твердой основе (табл. 1,20-23); 2 – лепка из двух форм-полусфер, вы-
полненных внутри твердой основы; 3 – лепка с использованием формы-полусферы для
нижней части сосуда (внутри ее), и с помощью ручной лепки верхней части (табл. 1,25-27);
4 – лепка внутри основы-полусферы при изготовлении верхней части сосуда, и с помощью
ручной лепки лентами нижней части; 5 – лепка ручным способом всей формы сосуда (табл.
1,5-8,13-19,24,32); 6 – лепка нижней части сосудов внутри твердой формы-основы и ручная
лепка верхней части сосуда отдельно, затем наложение верхней части сосуда на нижнюю
часть формы (табл. 1,28-31).
Все сосуды были изготовлены ленточным способом. Стыки лент смазывались жид-
ким раствором глины для лучшего скрепления стыков и исключения пустот на местах
стыков. Первые два приема основаны на одновременном изготовлении двух полусфер
с внешней или внутренней стороны формы-основы. Форму снаружи или изнутри пред-
варительно покрывали влажной тканью, а затем на ней или внутри ее изготавливали
полусферу сосуда. Далее слегка подсохшие две части сосуда смазывали шликером и
прикрепляли друг к другу. Линию стыка выравнивали изнутри и с внешней стороны.
Верхнюю часть сосуда изготавливали с отверстием на дне формы, так как при соедине-
нии обеих форм устье сосуда должно быть открытым. Далее проводили выравнивание
обеих сторон сосуда. Сосуд подсушивался до кожетвердого состояния, а затем к его
устью прикрепляли ленты и оформляли горло. Третий и четвертый способы предпола-
гают использование формы при изготовлении верхней или нижней частей сосуда. Здесь
также можно использовать форму-основу будущего сосуда, как с внешней, так и с вну-
тренней стороны. В отличие от двух первых способов, в данном случае с помощью фор-
мы готовится только половина сосуда. Пятый способ изготовления сосудов полностью
выполняется вручную с использованием глиняных лент и последующим выравниванием
обеих сторон сосуда в процессе лепки.
Были изготовлены сосуды разных форм и размеров. Это крупные баночные сосуды с
широким устьем (табл. 1,5,15), остродонные сосуды (табл. 1,13-14,17-19), колоколовидные
сосуды (табл. 1,6-7,32). Процесс изготовления колоколовидных сосудов показан на табл.
1, начиная от приготовления раскатанных на деревянной доске лент до их склеивания от
венчика ко дну (табл. 1,8,16,24,32). Шестой способ лепки предполагает отдельное изготов-
ление нижней части сосуда с помощью формы-основы, а верхняя часть делается ручным
способом без использования основы, начиная от венчика сосуда и до его плечиков. Затем
обе части сосуда состыковывались наложением верхней части сосуда на нижнюю часть
(табл. 1,30-31).
119
Литература
1. Поплевко Г.Н., 2010. Экспериментальное моделирование керамических форм эпохи неолита
// Геология, геоэкология, эволюционная география. СПб.
2. Поплевко Г.Н., 2011а. Эксперименты по лепке и обжигу лепной керамики // Материалы меж-
дународной научной конференции «Неолит Среднего Поволжья в системе культур Евразии».
Самара.
3. Поплевко Г.Н., 2011б. Методика экспериментальных исследований по моделированию леп-
ной керамики // Труды III (XIX) Всероссийского археологического съезда. Великий Новгород
– Старая Русса. М.
4. Поплевко Г.Н., 2011в. Эксперименты по лепке сосудов из разных глин на твердой ос­нове //
Экология древних и традиционных обществ. Материалы 4-й Всероссийской конфе­ренции.
Вып. 4. Тюмень.

Таблица 1. Эксперименты по моделированию сосудов.


120
Раджабов М.О.
Институт истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН, г. Махачкала

МОЗАИЧНАЯ СТРУКТУРА ГЕНОФОНДА НАРОДОВ ДАГЕСТАНА


(ДАННЫЕ ДНК АНАЛИЗА)
Исследование выполнено по гранту РФФИ, проект № 10-06-96510-р_юг_а

При характеристике сложнейшего конгломерата полиэтничного генофонда Дагестана


важно учесть разнонаправленные процессы микроэволюции – мощного дрейфа генов у
малых народов и формирования сложной популяционной системы наиболее крупных на-
родов. Поэтому для создания наиболее полной картины генетического разнообразия Да-
гестана нами изучены генофонды двух самых малых и однородных народов (кайтагцев и
кубачинцев) и трех самых крупных и подразделенных народов Дагестана – аварцев, дар-
гинцев и лезгин.
Материалом для данного исследования послужила геномная ДНК, выделенная из веноз-
ной крови от 393 индивидов – представителей указанных выше пяти народов Дагестана.
Генотипирование всех образцов проведено по одиннадцати SNP маркерам (G2-P15,
J1-M267, J2-M172, I-M170, E1b1b1-M35, N-LLY22, R1a1-M17, R1b3-M269, O-M175, L-M20,
T-M70). Девять из них проанализированы методом TaqMan (Applied Biosystems) на инстру-
менте ABI 7900 (Applied Biosystems). Два остальных SNP маркера (М17, М175), представ-
ляющие собой инсерционно-делеционный полиморфизм, анализировались в мультиплекс-
ной реакции с последующим разделением на капиллярном электрофорезе в секвенаторе
Apllied Biosystems 3130xl в соответствии с инструкциями фирмы-производителя. На осно-
вании результатов типирования SNP маркеров проведено отнесение изученных образцов к
гаплогруппам (с использованием современной классификации и номенклатуры обозначе-
ний гаплогрупп: Karafet, 2008).
В генофонде народов Дагестана основная доля Y хромосомного пула приходится на
переднеазиатскую гаплогруппу J1, составляющую в Дагестане в среднем 72% и варьирую-
щую от 43% у лезгин до 98% у кубачинцев. Мы видим у кубачинцев итоги мощного дрейфа
генов: весь генофонд состоит практически из одной гаплогруппы. Как известно, кубачин-
цы представляют собой уникальный одноаульный этнос и заключают браки практически
только внутри своего этноса. Отсутствие какой-либо подразделенности (один аул) и малая
численность (5000 чел.) привели к тому, что в результате интенсивного дрейфа генов за-
фиксировалась лишь одна гаплогруппа – J1.
Второй мажорной гаплогруппой для дагестанских народов является гаплогруппа R1b3:
она заметно уступает по частоте J1, составляя в среднем 10%. Максимальная частота га-
плогруппы R1b3 обнаружена нами у лезгин, достигая у них 30%, у аварцев она опускается
до 14%, а у даргинцев составляет всего 2%.
Среди изученных нами народов Дагестана только у даргинцев отмечена высокая часто-
та гаплогруппы R1a1, достигающая 21%, тогда как у аварцев она составляет чуть более 1%.
Таким образом, вторые по частоте мажорные гаплогруппы R1b3 и R1a1 четко дифференци-
руют народы Дагестана.
Говоря о происхождении, предполагается, что гаплогруппа R1 могла зародиться где-
нибудь на территории Центральной или Южной Азии между 25-30 тыс. л.н.
Производные этой гаплогруппы (субклады) – гаплогруппа R1a и R1b имеют собственные
истории возникновения. Гаплогруппа R1a предположительно зародилась на юге Русской
равнины примерно 10-15 тыс. л.н. Считается, что на базе этого маркера сформировался, в
121
частности, славянский этнос. Эта гаплогруппа стала маркером распространения курганной
культуры, которую, в свою очередь, большинство авторитетных исследователей на сегод-
няшний момент считают ядром протоиндоевропейской культуры (Курганная гипотеза). Экс-
пансия индоевропейцев способствовала миграции гаплогруппы R1a в Иран и Индию, где
ок. 30% мужчин в высших кастах являются её носителями.
Наибольшее распространение гаплогруппа R1a имеет в Восточной Европе: среди по-
ляков, русских, белорусов, украинцев она достигает чуть более 50%. У татар концентрация
этого маркера составляет 34%, а у башкир – 26%. Достаточно высока его доля в генофон-
де народов Центральной Азии: у таджиков составляет 64%, киргизов – 63%, ишкашимцев
– 68%. Умеренное распространение наблюдается в скандинавских странах (23% – в Ис-
ландии, 18-22 % – в Швеции и Норвегии), в Иране (25%). У брахманов индийских штатов
Западная Бенгалия и Уттар-Прадеш данная гаплогруппа встречается с частотой 72% и 67%
соответственно.
Гаплогруппа R1b распространена в наибольшей степени на западе Европейского кон-
тинента. Особенно высок процент её носителей среди народов Британского архипелага,
испанцев, басков, а также башкир на Южном Урале. Гаплогруппа R1b встречается у армян.
Открытие субкладов гаплогруппы R1b в Средней Азии, Пакистане и Индии окончатель-
но опровергло её палеолитическое происхождение в Западной Европе и подтвердило её
связь с индоевропейцами.
Обращает на себя внимание тот факт, что концентрация восточноевропейской компо-
ненты (гаплогруппа R1a1a) высока в генофонде даргинцев и составила 22%, тогда как у
лезгин и аварцев превалирует, разумеется, после переднеазиатской J1, западноевропей-
ская гаплогруппа R1b1b и достигает 29,6% и 15% соответственно.
У народов Дагестана встречается и гаплогруппа G2 (в среднем 6%), характерная для
народов Западного и Центрального Кавказа. В Дагестане гаплогруппа G2 наиболее часта
у лезгин и аварцев, но ее частоты невысоки – 15% и 12% соответственно. Все остальные
гаплогруппы представлены у народов Дагестана с чрезвычайно низкой частотой.
Неожиданным для нас оказалось и то, что юго-восточно-азиатская («китайская») гапло-
группа О3 обнаружена только у даргинцев (на уровне 3%). Можно предположить, что ее
появление на территории Дагестана связано с пребыванием монголо-татар в Дагестане в
XIII в., поскольку 16% монгол являются носителями данного маркера. Возможно и то, что в
составе монголо-татарского войска были этнические китайцы – носители этой гаплогруппы.
Но все равно возникает вопрос, почему данная гаплогруппа на всем Северном Кавказе об-
наружена только у даргинцев?
Наряду с характерными для Кавказа в целом гаплогруппами G, J и R в Дагестане также
выявлены в незначительных концентрациях гаплогруппы: L – маркирующая индо-иранскую
компоненту, N – демонстрирующая финно-угорский элемент, Q (производная от Р) – по-
казывающая продвижение современного человека в эпоху палеолита на восток Северной
Азии и редкая гаплогруппа Т.
Такая мозаика генетических маркеров у народов Дагестана указывает на сложные, раз-
нонаправленные контакты с носителями различных генетических характеристик в процессе
длительной собственной этнической истории.
На дендрограмме народы Дагестана образуют отдельный кластер, в субкластер которо-
го вошли более близкие друг к другу народы даргинской ветви. К ним на более удаленном
уровне присоединяются аварцы и лишь затем примыкают лезгины. Такое генетическое со-
отношение народов Дагестана хорошо согласуется с их географической изменчивостью –
лезгины населяют предгорья-горы Южного Дагестана и географически отдалены от своих
более северных и высокогорных соседей.
Этот вывод подтверждается и рассчитанными генетическими расстояниями меж-
ду обследованными этническими группами Дагестана (табл. 1). Среднее генетическое
122
расстояние для дагестанских народов составило d=0,095, что существенно (более 17 раз)
меньше, чем в среднем для всей совокупности народов Кавказа (d=1,646), что подтвержда-
ет генетическую близость изученных нами народов Дагестана.

Таблица 1. Матрица генетических расстояний (d)


между изученными народами Дагестана.

этносы аварцы даргинцы кайтагцы кубачинцы лезгины


аварцы 0 0,077 0,034 0,051 0,098
даргинцы 0,077 0 0,040 0,048 0,212
кайтагцы 0,034 0,040 0 0,004 0,169
кубачинцы 0,051 0,048 0,004 0 0,215
лезгины 0,098 0,212 0,169 0,215 0
123
Райнхольд С.
Deutsches Archäologisches Institut, Berlin

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ОСНОВА КУЛЬТУРНОГО ЛАНДШАФТА


ВЫСОКОГОРНЫХ РЕГИОНОВ – ИССЛЕДОВАНИЕ ПОСЕЛЕНИЙ
С «СИММЕТРИЧНОЙ ПЛАНИРОВКОЙ» С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ
СИСТЕМЫ ГИС

Во второй пол. II тыс. до н. э. после длительного периода кочевничества во многих реги-


онах Евразии произошла реорганизация экономической основы жизни обществ в сторону
оседлости. Символом подобных изменений могут служить поселения со сложной каменной
архитектурой. Начиная с 2004 г. несколько поселений подобного типа, расположенных в
районе г. Кисловодска, исследуются в рамках российско-немецкого проекта под руковод-
ством А.Б. Белинского, Д.С. Коробова и С. Райнхольд (Reinhold, Belinskij, Korobov, 2007;
Коробов, Райнхольд, 2008; Белинский, Коробов, Райнхольд, 2009).
При помощи современных методов дистанционного зондирования и топографической
съёмки на месте за последние несколько лет было обнаружено и задокументировано бо-
лее 190 поселений, на которых архитектура просматривается исключительно чётко, вплоть
до отдельных зданий. Все полученные данные были зафиксированы в геоинформацион-
ной системе. При помощи новейшей методики по изучению микроорганизмов в почвах,
магнитометрических исследований и целенаправленных археологических раскопок была
сделана попытка определить функциональное назначение отдельных ареалов в построй-
ках. На примере т.наз. поселений с «симметричной планировкой» было доказано наличие
многофункциональных жилых и стойловых помещений. Это значит, что в одной части по-
стройки проживали люди, а в другой, по крайней мере в зимнее время, был размещён скот,
что хорошо прослеживается на памятниках. Необходимость постоянных стойл для скота в
зимний период на поселениях, расположенных на высоте 1400 м над уровнем моря, позво-
ляет рассчитать потенциальное количество сосуществующих особей на одном поселении.
Исследования костей животных показывают, что там в большом количестве содержались
овцы, хотя крупный рогатый скот также играл важную роль – скорее как поставщик мяса,
чем молока – в пищевой цепи на поселениях с «симметричной планировкой».
Исходя из сравнений с современными условиями содержания скота (Ebersbach, 2002),
для одной коровы требуется приблизительно 6-9 кв. м площади в стойле. В то же самое
время, при соответствующих расчётах мы исходим из хозяйства, состоящего из 5-7 чел.
(Кобычев, 1982). Помимо мясных продуктов им также необходима пища растительного
происхождения, вследствие чего мы можем попытаться расчитать необходимую для этого
площадь пахотных угодий. Если предположить, что жизнь на всех известных поселениях
данного типа протекала одновременно, то с учётом полученных данных мы можем сделать
следующие расчёты: в период с XIV по X в. до н.э. на 118 поселениях данной эпохи сосуще-
ствовали ок. 1515 хозяйственных угодий с 10000 жителями. Это косвенно подтверждается
как керамикой, так и имеющимися на сегодняшний день радиоуглеродными данными. При
анализе костей животных, полученных при раскопках можно предположить, что, при усло-
вии, что все стойла находились в эксплуатации одновременно, на поселениях содержалось
в целом по меньшей мере 12000 голов крупного рогатого скота и 108000 овец.
Поселения данного типа с постройками, группирующимися вокруг центральной площа-
ди, относятся к позднему этапу развития, берущему своё начало в период до сер. II тыс. до
н.э. На раннем этапе постройки были значительно меньше и располагались на большом
124
расстоянии друг от друга. Тем самым, на период между 1600-1300 гг. до н.э. на поселениях
существовало, вероятно, 450 хозяйственных угодий с 2000-3000 жителями. На тот отрезок
времени они не жили в больших по размерам домах-стойлах, а, скорее, в небольших ква-
дратных постройках без стойлового участка, вследствие чего на данный момент трудно
определить, где и какое количество животных содержалось в эту эпоху.
Однако, анализ данных, полученных с поселений при помощи ГИС за последние не-
сколько лет, дает возможность предположить, что необжитая сегодня горная местность к
югу от Кисловодска находилась в регулярном пользовании уже в III тыс. до н.э. Несмотря
на отсутствие следов поселений, там, тем не менее, известны несколько сотен могильных
холмов, датируемых данным временем. По всей вероятности, их строителями были горные
кочевники, перемещение которых с долин в горные регионы и обратно носили сезонный
характер. Начиная с сер. II тыс. до н.э., эти группы постепенно становятся оседлыми и пере-
ходят к системе отгонного животноводства (трансюманс), при которой сезонный перегон
скота сочетался с проживанием на поселениях в соответствующее время года. Изменение
климата ок. 1300 г. до н.э. привело, по всей вероятности, к возникновению поселений-дере-
вень с постройками, расположенными симметрично вокруг центральной площади.
Чрезмерный прирост населения и значительное увеличение стада стало предпосылкой
развития особого архитектурного типа – совмещённого жилого помещения и стойла – и
развития классической формы отгонного скотоводства. В то же самое время остается от-
крытым вопрос, по какой причине жители на раннем этапе не переселялись в долины, т.к.
поселения в соседних долинах появляются лишь в нач. I тыс. до н.э. На этот период там
сложился чрезвычайно благоприятный климат для развития земледелия, вследствие чего
миграции населения из высокогорных регионов напрямую связаны со сменой экономиче-
ской базы, а именно с переходом от животноводства к чрезвычайно интенсивному зем-
леделию, что подтверждается исследованиями Д.С. Коробова и А.В. Борисова (Борисов,
Коробов, 2009; Коробов, Борисов, 2011). В IX в. до н.э. высокогорные регионы остаются не-
заселёнными, в то время как Кисловодская котловина была густо заселена, о чем говорит
большое количество известных поселений того периода.

Литература

1. Белинский А.Б., Коробов Д.С., Райнхольд С. , 2009. Ландшафная археология на Северном


Кавказе – первые результаты исследования предгорного ландшафта Кисловодска эпохи
позднего бронзового – раннего железного века // МИИЛНСК. Ставрополь.
2. Борисов А.В., Коробов Д.С., 2009. Изучение следов террасного земледелия в Кисловодской
котловине // РА. № 3.
3. Кобычев В.П., 1982. Поселения и жилище народов Северного Кавказа в XIX-XX вв. М.
4. Коробов Д.С., Борисов А.В., 2011. О земледелии эпохи позднего бронзового – раннего желез-
ного века в Кисловодской котловине // Вопросы древней и средневековой археологии Кавка-
за. М. – Грозный.
5. Коробов Д.С., Райнхольд С. , 2008. Новый тип поселений кобанской культуры в окрестностях
Кисловодска // КСИА. Вып. 222. М.
6. Ebersbach R., 2002. Von Bauern und Rindern. Eine Ökosystemanalyse zur Bedeutung der Rin-
derhaltung in bäuerlichen Gesellschaften als Grundlage zur Modellbildung im Neolithikum // Basler
Beiträge zur Archäologie 15. Basel.
7. Reinhold S., Belinskij A.B., Korobov D.S., 2007. Landschaftsarchäologie im Nordkaukasus // Eura-
sia Antiqua. Zeitschrift für Archäologie Eurasiens. Bd. 13.
125
Резепкин А.Д.
Институт истории материальной культура РАН, г. Санкт-Петербург

СОСУДЫ ИЗ ПОСЕЛЕНИЙ МАЙКОПСКОЙ КУЛЬТУРЫ:


КЛАССИФИКАЦИЯ
История изучения майкопской культуры насчитывает уже более 110 лет, но первая клас-
сификация керамики, предложенная в основном на базе материалов курганного могильни-
ка «Клады», появилась только 20 лет назад. В частности, были выделены 4 формы и миски
новосвободненской культуры по формам были отделены от мисок майкопской культуры­­
(Резепкин, 1989. С. 5-6). В 1991 г. К.А. Днепровский, публикуя материалы Серегинского по-
селения, достаточно условно разделил керамику на тарную и столовую, описав несколько
форм сосудов (Днепровский 1991. С. 6-8). В 1993 г. при публикации майкопского поселения
«Большетегинское» И.В. Каминская и А.Б. Динков классифицировали найденную там ке-
рамику: они выделили шесть типов посуды, где второй тип подразделяется на два подтипа
и три варианта, в третьем типе выделяется один подтип с тремя вариантами; к седьмому
типу относены миски (Каминская, Динков, 1993. С. 8-11). В работе, посвященной поселе-
нию Галюгай I, С.Н. Кореневский, предварительно разделив всю керамику на два класса
(с примесями в тесте и без них), выделил 14 групп (без мисок) сосудов первого класса и
4 группы второго класса (Кореневский, 1995. С. 30-42,46-48). По материалам еще одно-
го майкопского поселения – Пхагугапе, раскопки которого начались в 2002 г., также была
предложена классификация керамики с предварительной разбивкой на вышеупомянутые
два класса: были выделены 4 группы первого класса и 2 – второго (Резепкин, Поплевко,
2006. С. 114-115). В монографии, посвященной эпохе ранней бронзы на Северном Кавказе,
С.Н. Кореневским представлен каталог практически всех форм сосудов «майкопско-ново-
свободненской общности», согласно его терминологии. По его классификации, скорее, это
даже не столько классификация, а каталог форм, как пишет и сам автор (Кореневский,
2004. С. 23), все формы сосудов можно подразделить на 11 отделов (без мисок) и 62 формы
с их разновидностями; с мисками их будет более 80 (Кореневский, 2004. С. 35). Поскольку,
с нашей точки зрения, такой общности нет, а на Северном Кавказе в эпоху ранней брон-
зы существуют как минимум две самостоятельные культуры – майкопская и новосвобод-
ненская, то эта классификация включает в себя формы сосудов двух культур с разными
технолого-типологическими характеристиками, что методически является неприемлемым.
Да и сама классификация выглядит очень громоздкой, малопригодной для практической
работы. Представляется, что в подобных работах в первую очередь должны привлекаться
те формы, каждая из которых имеет широкий ареал и представлена в значительном ко-
личестве экземпляров. Классификация форм керамики новосвободненской культуры уже
была представлена ранее (Резепкин, 2008). Также была проведена и классификация мисок
собственно майкопской культуры (Резепкин, Поплевко, 2009).
Из вышеизложенного видно, что классификация форм керамики майкопской культуры
проводилась либо на ограниченной информативной базе (на материалах отдельных посе-
лений, могильников), либо на общем материале разных по происхождению и соответствен-
но имеющих разную технолого-типологическую базу культур.
К настоящему времени, многолетние раскопки автором новых майкопских поселений,
таких как Пхагугапе, Беляевское в Адыгее и Джегутинское в Карачаево-Черкесии, позволи-
ли существенно увеличить количество вводимого в оборот материала. Источниковедческая
база этой работы представлена материалами раскопанных автором поселений, материалы
поселения Большетегинское были обработаны в фондах Краснодарского краевого музея,
126
данные из трех остальных поселений – Галюгай I, Серегинское, Псекупс, взяты из публи-
каций.
Большинство сосудов майкопской культуры изготовлены из хорошо отмученного теста,
без примесей, прекрасно обожжены и залощены, часть покрыта ангобом. В подавляющем
большинстве их цвет варьирует от коричневого до малинового и светло-охристого. Неболь-
шое количество сосудов имеет серый цвет и лишь единицы – черный. Поскольку почти все
сосуды имеют округлое, либо слегка уплощенное дно, а на поселениях находки целых со-
судов или даже их профилей случай нечастый, то наиболее вариабельным их признаком
являются венчики. Поэтому предлагаемая классификация основана на форме венчиков.
Всего выделено 14 форм, одна – 6-я – имеет один вариант – 6а.
Формы венчиков:
1. Край слегка отогнут и с внешней стороны выпуклый. Шейка невысокая, прямая либо
расположена под небольшим углом к тулову.
2. Расположен под углом к тулову, внутренний край острым уступом выступает вовнутрь.
3. Край утолщен и оттянут наружу, иногда лежит горизонтально. Край шейки плавно вы-
гибается наружу.
4. Плавно отогнут наружу. Шейка довольно высокая.
5. Край слегка отогнут наружу. Шейка довольно высокая.
6. Край слегка приострен, шейка прямая и высокая.
6а. Край слегка приострен, шейка прямая, средней и малой высоты.
7. Амфора с вертикальными ручками в основании шейки.
8. Амфора с вертикальными ручками в основании плечиков.
9. Сосуд с небольшими ручками в основании плечиков. Ручки имеют вертикальные от-
верстия.
10. Прямоугольной в сечении формы, под острым углом отходит от тулова.
11. С утолщенным краем с вертикальным подостренным выступом на нем. Под острым
углом отходит от тулова.
12. С плоской верхней частью. Нижняя часть венчика имеет утолщение подтреугольной
или овальной формы.
13. С округлым либо овальным утолщением на конце венчика.
14. Приостренный край венчика резко отгибается наружу и вниз.
Выделенные формы венчиков, на мой взгляд, охватывают практически весь массив най-
денных сосудов, за исключением, может быть, двух-трех форм, имеющихся в единичных
экземплярах. Из представленной таблицы (табл. 1) видно, что выделенные формы на по-
селениях представлены далеко не равномерно. Из выделенных 14 форм, насчитывающих
606 экз., имеется только 5 форм, количество фрагментов которых превышает 60 экз., и еще
3 формы насчитывают от 28 до 36 экз. И почти половина выделенных форм насчитывает
менее 22 экз., и это на всех семи поселениях.
Поскольку выборки из поселений представлены крайне неравномерно, то прямое ко-
личественное сопоставление поселений по выделенным формам будет неправомерным.
Процентное соотношение разных форм внутри каждого поселения и затем аналогичное со-
отношение поселений по выделенным формам даст достаточно объективную картину того,
насколько близки поселения по выделенным формам.
Наиболее многочисленной формой в среднем по всем поселениям является форма 1.
Она насчитывает 157 экз., что составляет 26% от всех форм на всех поселениях. Далее
следует форма 2 – 17,6%. Остальные формы заметно уступают по количеству: форма 4
– 10,5%, 6а – 10%, 12 – 11,8%. Остальные не превышают 6%. Доминирующими формами
на каждом поселении будут считаться те, процент которых превышает общий средний про-
цент, вычисленный по каждой форме по всем поселениям.
По самой многочисленной форме 1 это будут поселения Пхагугапе, Серегинское и Дже-
127
гутинское. По форме 2 – Псекупс, Пхагугапе, Беляевское и Галюгай I. По следующей в
количественном отношении форме 12 – только поселение Джегутинское. Следующие в ко-
личественном отношении форма 4 (10,5%) и форма 6а (10%). Больший процент этих форм
распределяется по поселениям следующим образом: по форме 4 – Псекупс, Пхагугапе,
Беляевское, Галюгай I; по форме 6а – Пхагугапе, Беляевское, Галюгай I.
Как видно, по формам 2, 4 и 6а наиболее близкими поселениями являются Пхагугапе,
Беляевское, Галюгай I; по формам 4, 7, 12-14 – Большетегинское и Джегутинское. Наимень-
ший процент венчиков формы 1 содержат поселения Псекупс и Галюгай I, но на них прихо-
дится наибольший процент венчиков формы 2. По всем выделенным формам процентное
соотношение керамики поселений Серегинское и Галюгай I резко различно.
Если при классификации мисок были выделены три группы поселений, достаточно тес-
но связанных между собой общими формами, то в данном случае мы наблюдаем более
сложную картину. Как и в случае с мисками, поселения Большетегинское и Джегутинское
наиболее связаны между собой (по пяти формам). Закубанские поселения Пхагугапе и Бе-
ляевское неожиданно близки самому восточному поселению Галюгай I по трем формам
– 2, 4 и 6а. Возможно, это связано с более тщательной фиксацией форм керамики второго
класса и соответствующим вводом ее в данную таблицу (формы 4, 6а).

Литература

1. Днепровский К.А., 1991. Серегинское поселение эпохи ранней бронзы // Древности Северного
Кавказа и Причерноморья. М.
2. Каминская И.В., Динков А.Б., 1993. Большетегинское поселение в долине реки Уруп // Древ-
ности Кубани и Черноморья. Краснодар.
3. Кореневский С.Н., 1995. Галюгай I – поселение майкопской культуры. М.
4. Кореневский С.Н., 2004. Древнейшие земледельцы и скотоводы Предкавказья. М.
5. Резепкин А.Д, Поплевко Г.Н., 2009. Классификация мисок майкопской культуры // Записки
Института истории материальной культуры. Вып. 4. СПб.
128

Табл. 1. Формы венчиков сосудов и их количественное распределение по поселениям:


1 – Псекупс; 2 – Пхагугапе; 3 – Беляевское; 4 – Серегинское; 5 – Большетегинское; 6 – Джегутинское; 7 –
Галюгай I.
129
Rova E.
Università Ca’ Foscari, Venezia

RECENT RESEARCH ON THE EBA IN THE SOUTHERN CAUCASUS:


EXCAVATIONS AT NATSARGORA (GEORGIA)
The site of Khashuri Natsargora (fig. 1) lies in the Shida Kartli province of present day
Georgia, ca. 7 km north of the Kura river. It consists of a small mound, which contains Early
Bronze and Late Bronze/Early Iron Age occupational levels, and of an adjacent cemetery,
which contains graves of the EBA, LB/EIA and Classical Antiquity periods. The site was
excavated between 1984 and 1992 by a team of the Khashuri Archaeological Expedition
headed by the late A. Ramishvili. The Georgian team concentrated its efforts on the cemetery
area and on the LBA/EIA levels of the settlement, but in a number of soundings it reached
the EBA levels and partially excavated them. Besides very fragmentary remains of wattle-
and-daub architecture, the excavation yielded very interesting ceramic material belonging to
both the Kura-Araxes and Bedeni cultures, according to the excavators in association with
each other. This discovery stimulated some debate on the relative chronology of these two
cultures, which are traditionally considered as following one another. In addition, 26 EBA
graves were excavated in the cemetery area.
Since 1992 excavation at Natsargora had ceased and, with the exception of some short notes
and a few illustrations in the preliminary excavation reports, this interesting material remained
unpublished until 2009, when the site became an object of research by the Georgian-Italian
Archaeological project of Ca’ Foscari University in cooperation with the Georgian National
Museum. The first two campaigns were mainly devoted to the study of the material from the
old Georgian excavation, which is presently in course of publication, while excavations on the
mound were re-opened in the course of the third season (2011).
The EBA levels of the settlement were rather poorly preserved and severely disturbed
by the later LBA/EIA occupation. They consisted of a tightly packed sequence of domestic
occupation layers with remains of wattle and daub architecture, floors with in situ fixed and
mobile hearths and other installations, cut by a large number of pits, the total depth of which
did not exceed 1.10 cm. The upper part of the sequence contained mixed EBA and LBA/EIA
material, so that the relatively undisturbed 3rd millennium occupation amounted to no more
than 50 cm. According to the excavators, the EBA occupation consisted of 6 or 7 different
horizons, all of which, except for the deepest one, would have contained both Kura-Araxes
and Bedeni pottery. The stratigraphical sequence of the old excavation proved however, quite
problematic and rather difficult to follow.
The study of the ceramic assemblage from the old excavations shows that Kura-Araxes
pottery (mainly Red-Black Burnished Ware) is largely prevalent (it represent more than 70%
of the total sherdage). Most of it is undecorated, and can be attributed to the KA II phase,
probably to be dated to the end of the 4th/the beginning of the 3rd millennium BC. There is,
however, a limited presence of later Kura-Araxes types. Bedeni pottery, consisting of both
fine and coarser wares, represents ca. 20% of the total items. Finally, Martqhopi types and
decorations are only represented by a small amount of sherds, while the remaining items
(mostly coarse vessels) are difficult to attribute to one of the above mentioned categories. If
one considers the distribution of the different wares in the different contexts, it appears that
more than two thirds of these contained both Kura-Araxes and Bedeni pottery (ca one third
of these, however, contained LBA pottery as well and was therefore clearly mixed), while the
remaining ones contained only Kura-Araxes (or, more rarely, Kura-Araxes and Martqhopi)
pottery. This suggests that the settlement’s stratigraphical sequence may have included: a) a
130
substantial relatively early Kura-Araxes level; b) a thin late Kura-Araxes/Martqhopi level, and
c) a badly preserved Bedeni level, to which belonged, among others, a number of pits which
had cut into the earlier levels and therefore contained much mixed material.
When, in 2011 we re-opened the excavation, we concentrated on a ca 200 square meters
area, on the present top of the mound, S and E of Ramishvili’s EBA soundings. It became clear
that, after completing his excavations, the Georgian archaeologist had created an artificial
horizontal surface, which in most squares approximately corresponded to the base of the Late
Bronze occupation, but had caused the disappearance of the upper EBA levels as well. In the
W part of our excavation, in particular, less than half a meter of anthropic deposits had been
left over the natural soil. The remaining stratification consisted of a series of at least six thin
superimposed layers marked by the presence of slightly sloping floors of yellowish or whitish
colour. Three of them have been excavated: the upper ones appeared to have been external
surfaces, since only scanty remains of installations (fireplaces, ash-filled areas) were found
lying on them. The third layer, on the contrary, yielded some architectural remains, belonging
to of two different types: subcircular structures of small dimensions in mud-bricks or blocks
of reddish yellowish clay, occasionally hosting a fireplace, and smaller rectangular structures
with walls of dark brown mud, which appeared host peculiar depressed combustion features.
Part of a larger construction, presumably a typical Kura-Araxes hut of quadrangular shape
with rounded corners, was also discovered: it had two phases of use, during the second of
which a rounded installation was built approximately in its centre, over a thick layer of ashes.
The ceramic inventory recovered in this part of the excavation was purely Kura-Araxes in
date; in particular, no Bedeni sherds were found in good contexts there. This confirms our
hypothesis that at least the lowest EBA levels at the site definitely belong to the pre-Bedeni
period. An interesting example of complete Bedeni vessel was found, however, in a later pit
cutting one of the Kura-Araxes structures.
To sum up, the evidence collected so far indicates the presence at the site of a substantial
Kura-Araxes occupation, though apparently characterized by rather ephemeral architectural
structures, overlying the virgin soil all over the excavated area. The presence of Bedeni layers,
on the contrary, remains rather elusive. The association of Kura-Araxes and Bedeni materials
in the very same contexts encountered in Ramishvili’s investigations was not confirmed by
our own excavations: only a handful of Bedeni sherds were recovered this year in the whole
excavated area. This suggests that the abundant Bedeni material collected by Ramishvili
mainly derived from pits, which were probably not deep enough to exceed the bottom level
of the Georgian excavation, and had therefore already been completely removed before the
beginning of our own investigations.
All of the excavated graves from the cemetery belong to the Kura-Araxes period. With
26 excavated burials, the Natsargora cemetery presently represents the main source for
Kura-Araxes burial customs in the Shida Karti province of Georgia. It reflects the strong
homogeneity of the latter as concerns type of grave (individual pit graves of rectangular
shape, occasionally lined with stones and often covered by a group of stones, dominate),
orientation and position of the bodies in the burial pit, and burial goods. These consist of a
small number of pottery vessels (mostly RBBW), occasionally accompanied by few metal
ornaments and stone beads. With one or two possible exceptions, all the graves appear to
be roughly contemporary with each other. Based on ceramic parallels, the cemetery can be
dated to the KA II phase that is contemporary to the main occupation of the settlement.
The paper which will be presented at the conference will detail the results of our research at
Natsargora. In addition, it will present the first results of the archaeometric analyses of pottery
and obsidian samples from the site, and of soil-micromorphological analysis of selected
contexts (sequence of floors, fireplaces etc.) with the aim of elucidating the influence of past
human activities on sediment production and deposition, as well as on the site’s formation
131
processes, and to understand the ancient use of the site and of its areas. Results of 14C
dating on samples from Natsargora and other EBA sites of Georgia will also be presented on
the same occasion.

Fig. 1. Natsargora. View of the site during the excavation, from S.


132
Стеганцева В.Я.
Институт истории материальной культуры РАН, г. Санкт-Петербург

Металлические украшения северокавказских типов


в катакомбных погребениях эпохи бронзы
Северо-Восточного Приазовья и Нижнего Подонья
Одними из самых ярких артефактов эпохи средней бронзы центральной части Северно-
го Кавказа являются металлические украшения, выполненные из бронзы, серебра и иногда
золота.
В катакомбных погребениях Северо-Восточного Приазовья и Нижнего Подонья иногда
встречаются отдельные находки и комплексы украшений северокавказских типов.
К ним относятся: подвески (здесь и далее номенклатура украшений по: Кореневский,
1990. С. 53-59) в 1,5 и 2,5 оборота с заходящими друг за друга концами (С-1); подвески в один
оборот с разомкнутыми концами и утолщением в центре (С-2); медальоны кольцевидные
малые (ПМК-2); медальоны дисковидные двойные (ПМК-3); подвески-стерженьки-капельки
с прямым стержнем или завитым в один оборот (ПС-2а); подвески-стерженьки-капельки с
перевитым несколько раз стержнем в виде шнура (ПС-2б); подвески-стерженьки-капельки с
литым оттиском шнура (ПС-3а); подвески-стерженьки с трехглавой головкой (ПС-3б); бусы
литые бочонковидные без дополнительных украшений (БС-1а); пронизи-спиральки (СП-
1); подвески лапчатые малые (ПЛЖ-2); бляхи слабовыпуклые с пуансонным орнаментом
(БЛ-1); бляхи сильновыпуклые кованые (БЛ-2); бляхи сильновыпуклые со штампованным
орнаментом; булавки молоточковидные с перевитым стержнем (БМ-1а); булавки молоточ-
ковидные, орнаментированные в виде оттисков шнура или змеек (БМ-1б); булавки изогну-
тые (посоховидные) с круглой головкой, украшенные мотивом змеек, выпуклин (БПИ-1а);
булавка V-образная; подвески трапециевидные с литыми оттисками шнура (рис. 1).
Эпоха средней бронзы этих районов представлена северско-донецкой, манычской и
приазовской катакомбными культурами.
Этим культурам предшествует раннекатакомбный «преддонецкий» пласт погребений,
совершенных в катакомбах Т-образной конструкции, с прямоугольными входными шахта-
ми с внутренними конструкциями в виде разнообразных ступеней и продольных уступов,
оформляющих спуск ко входу в камеру прямоугольной или овальной формы, соединенной
с шахтой дромосом (Евдокимов, 1979. С. 45; Кияшко, 1974; Смирнов, 1996. С. 10-11,122).
Именно для этих погребений неоднократно отмечались черты сходства с архитектурой
дольменов (Кияшко, 1979. С. 49-50; Стеганцева, 2010. С. 123-131).
Среди них – наличие насыпи, двухкамерность, внутренние конструкции в шахте, оформ-
ляющие стену, где находится вход в камеру в виде портала, рисунки на стене, выполненные
резцом или охрой, перекрытие входного отверстия каменным заслоном, забутовка входной
шахты камнем, наличие дромоса (Стеганцева, 2010. С. 123).
Одним из признаков сходства является тщательность проработки углов и прямоуголь-
ных деталей в шахте и, особенно, в камере, – неудобная и излишняя в работе с матери-
ковым суглинком в подземном закрытом помещении. Этот признак, названный признаком
«чужеродности материала», вернее его убывание, позволяет выделить несколько этапов в
раннекатакомбном пласте (доклад автора «Ранние катакомбные погребения Северо-Вос-
точного Приазовья и Восточного Причерноморья» на III Абхазской международной археоло-
гической конференции, посвященной памяти д.и.н, акад. АНА Г.К. Шамба, 29.11.2011). Наи-
более древними являются погребения с прямоугольными шахтами и камерами с прямыми
вертикальными стенами и плоским потолком. У погребений второго этапа камера частично
133
скруглена, шахты прямоугольные. Третий этап представлен катакомбами с овальными ка-
мерами и прямоугольными шахтами. Четвертый этап – погребения Т-образной конструкции
с овальной камерой, прямоугольной шахтой со скругленными углами.
Погребения 1-го этапа располагаются довольно узкой полосой с юга на север вдоль
азовского побережья. Погребения следующих этапов распространены гораздо шире, – на
территориях, занятых впоследствии северско-донецкой и манычской культурами (рис. 1).
Погребения 1-го этапа часто безынвентарные, иногда снабжены ножами и шильями, жаров-
нями и височными кольцами в 1,5-2,5 оборота. В одном случае встречены подвески-стер-
женьки (Братченко, 1976. С. 199-200. Табл. III).
Именно в погребениях 2-4-го этапов выявлена основная масса украшений северокавказ-
ских типов. Чаще всего – это единичные находки височных колец, причем С. Н. Братченко
отмечает, что для донецкого региона доля погребений с находками височных подвесок в
1,5-2,5 оборота составляет 26%, а для Нижнего Дона – 16% (Братченко, 2001. С. 33).
В тех случаях, когда украшения находились в наборах, они сочетаются следующим об-
разом: С-1 – С-1; С-1 – ПС-3а; С-1 – ПС-2б – ПС-3б; С-1 – ПМК-2 – ПМК-3 – ПС-2а – ПС-2б;
С-1 – ПС-3а – БС-1 – СП-1; С-1 – ПС-2а – СП-1; С-1 – БЛ-1; БС-1 – БЛ-2 – БПИ-1а.
На Нижнем Дону металлические украшения иногда встречаются в позднеямных захо-
ронениях и погребениях в ямах с заплечиками, находящимися на одном хронологическом
этапе с раннекатакомбными.
А.Л. Нечитайло относила украшения северокавказских типов к ранней и средней хроно-
логическим группам (Нечитайло, 1978. С. 98-99), причем подвески-стерженьки ПС-2а, вы-
явленные однажды в погр. 1 кургана 1, Завод № 17 (Новочеркасск) 1-го этапа, принадлежат
к ранней группе.
В более поздних погребениях, северско-донецких и манычских, номенклатура украше-
ний северокавказских типов сужается, встречаются бронзовые височные подвески, бусины,
разделители и мелкие медальоны (Вангородская, Санжаров, 1991. С. 214-227; Андреева,
1989. С. 83,93,96,112; Державин, 1989. С. 169,183,189).
Височные кольца и бочонковидные бусы – наиболее долго живущие виды украшений.
Таким образом, по перечисленным находкам можно констатировать совпадение ранне-
катакомбного пласта с ранней и средней стадиями развития северокавказской культуры.
Это заключение вполне соотносится с выводами В.А. Трифонова о соотношении культур
энеолита-бронзы Северного Кавказа (Трифонов, 1996. С. 47-48).

Литература

1. Андреева М.В., 1989. Курганы у Чограйского водохранилища (материалы раскопок экспеди-


ции 1979 г.) // Древности Ставрополья. М.
2. Братченко С. Н., 1976. Нижнее Подонье в эпоху средней бронзы. Киев.
3. Братченко С. Н., 2001. Донецька катакомбна культура раннього етапу. Ч. I,II. Луганськ.
4. Вангородская О.Г., Санжаров С. Н., 1991. Погребения донецкой катакомбной культуры Нико-
лаевского могильника с украшениями // Катакомбные культуры Северного Причерноморья.
Киев.
5. Державин В.Л., 1989. Погребения эпохи бронзы из курганов у хут. Веселая Роща (по материа-
лам Ставропольской экспедиции 1980 г.) // Древности Ставрополья. М.
6. Евдокимов Г.Л., 1979. О раннем этапе катакомбной культуры в Северном Причерноморье //
Проблемы эпохи бронзы юга Восточной Европы. Донецк.
7. Кияшко В.Я., 1974. Нижнее Подонье в эпоху энеолита и ранней бронзы. Автореф. дисс. …
канд. ист. наук. М.
8. Кияшко В.Я., 1979. Параллели развития погребальных обрядов эпохи ранней бронзы в При-
азовье и на Западном Кавказе // Проблемы эпохи бронзы юга Восточной Европы. Донецк.
9. Кореневский С.Н., 1980. Памятники населения бронзового века Центрального Предкавказья
(Неженские курганы эпохи бронзы района Кавказских Минеральных Вод). М.
134
10. Нечитайло А.Л., 1978. Верхнее Прикубанье в бронзовом веке. Киев.
11. Смирнов А.М., 1996. Курганы и катакомбы эпохи бронзы на Северском Донце. М.
12. Стеганцева В.Я., 2010. Еще раз о сходстве погребальных обрядов эпохи ранней бронзы в
Восточном Приазовье и на Западном Кавказе // Зап. ИИМК РАН. Вып. 5. СПб.
13. Трифонов В.А., 1996. Поправки к абсолютной хронологии культур эпохи энеолита-бронзы Се-
верного Кавказа // Между Азией и Европой. Кавказ в IV-I тыс. до н.э. СПб.

Рис. 1. Распространение украшений северокавказских типов в катакомбных погребениях эпохи


бронзы Северо-Восточного Причерноморья и Нижнего Подонья. Штриховой линией отмечена область
распространения раннекатакомбных погребений 1-го этапа; косой штриховкой обозначена северокавказская
культурная общность.
135
Таймазов А.И.
Институт истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН, г. Махачкала

КУЛЬТУРНО-ТИПОЛОГИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА
ИНДУСТРИИ ПАМЯТНИКОВ 145-МЕТРОВОЙ ТЕРРАСЫ
р. УСИША (ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ДАГЕСТАН)

Характерной особенностью локализации палеолитических объектов на территории Аку-


шинской котловины Центрального Дагестана является приуроченность их к различным гео-
морфологическим уровням рек Акуша и Усиша, долины которых составляют основную фор-
му рельефа на этой территории. Большинство выявленных Х.А. Амирхановым в указанном
районе в 2005-2007 гг. палеолитических стоянок (Айникаб 1, 2, Мухкай 1, 2, Гегалашур 1-3)
связано с отложениями водораздела названных рек (Амирханов, 2006; 2007а; Амирханов
и др., 2007). Относительная высота водораздельного хребта над современными руслами
рек на месте расположения стоянки Айникаб 1 составляет 220 м, абсолютная высота над
уровнем моря – 1540-1620 м. Археологический материал обнаружен также в отложениях
145-метровой (Айникаб 3, 4) и 100-метровой (Айникаб 5) террас р. Усиша.
Археологические коллекции памятников 145-метровой террасы р. Усиша получены в
2006, 2009, 2011 гг. в результате сборов Х.А. Амирханова и автора с горизонтальных и вер-
тикальных обнажений аллювиальных галечников и в осыпях под ними. В 2011 г. на одном
из участков останца 145-метровой террасы, расположенного к востоку от С. Айникабмахи
в осыпи под естественным обнажением галечников обнаружен новый пункт находок, полу-
чивший название Айникаб 6 (Таймазов, 2011). Количественные показатели и типологиче-
ский состав каменного инвентаря рассматриваемых памятников приведен в табл. 1.

Таблица 1. Основные категории каменного инвентаря памятников


145-метровой террасы р. Усиша

Наименование изделий Айникаб 3 Айникаб 4 Айникаб 6 Кол-во


Нуклеус одноплощадочный
1 1
плоский
Чопперы 2 2 4
Пики 3 1 4
Рубило 1 1
Дискоид
1 1
односторонний
Скребла 2 2
Скребки 5 5
Орудия с выемкой 1 1 2
Остроконечник 1 1
Отщепы 21 4 1 26
Пластины 1 1
Обломки и желваки
2 2
со сколами
Обломки 1 1
Чешуйки оббивки 1 1
Всего 39 10 3 52
136
Первичное расщепление сырья характеризуется простейшими приемами получения
заготовок, среди которых, судя по негативам предыдущих снятий на отщепах, выделяют-
ся однонаправленные плоскостные снятия с одноплощадочного нуклеуса, со встречным
скалыванием с двуплощадочного нуклеуса, скалыванием со смежной площадки перпен-
дикулярно относительно оси предыдущего снятия. Однонаправленные снятия часто не
образуют огранку на спинке, что свидетельствует о том, что ширина сколов равна ширине
плоскости, с которого они производились. В качестве ударной площадки, в основном,
служили гладкие естественные поверхности, в меньшей степени – плоскости, покрытые
желвачной коркой. Встречаются экземпляры отщепов, имеющие на плоскости противо-
положной ударной площадке желвачную корку, что свидетельствует о раскалывании с
плитчатого или уплощенного желвака. Длина таких сколов равна толщине заготовки, с
которого они расщеплялись. Большинство отщепов имеют плоские конусы ударов, хотя
имеются экземпляры с достаточно выпуклыми бугорками. Средняя длина отщепов равна
4,5 см, ширина – 4,3 см. Появляются пластинчатые отщепы и орудия из них.
Изделия с вторичной обработкой представлены различными типами. Среди них име-
ются как макроорудия, так и изделия небольших размеров. Первая группа представлена
двусторонними чопперами с прямой (рис. 1,2), скошенной и стрельчатой формой лезвия
на обломках кремня и желваках, плоскими одно- и двуконечными пиками (рис. 1,3), пика-
ми трехгранного поперечного сечения, односторонним дискоидом на крупном сколе, круп-
ными продольными скреблами на первичном отщепе и на отщепе пластинчатой формы.
В единственных экземплярах представлены рубило (рис. 1,1) и остроконечник. Рубило
имеет хорошую сохранность и, судя по своему морфологическому облику, относится к
числу ранних форм упомянутой категории изделий. Что касается остроконечника, кон-
текст его залегания (осыпь), внешние признаки (наличие сплошной глубокой молочной
патины), а также типологический облик позволяют усомниться в его происхождении из га-
лечников 145-метровой террасы. Многолетний опыт полевых исследований на памятни-
ках раннего палеолита, расположенных в акушинской межгорной впадине, показывает на
наличие предметов более поздних эпох каменного века в слое современной почвы. Они,
как правило, покрыты плотной молочной патиной. По-видимому, такой же генезис имеет
остроконечник из местонахождения Айникаб 4. Микроорудия же представлены скребками
на отщепах.
Основываясь на технических характеристиках и типологических показателях камен-
ного инвентаря, индустрия памятников Айникаб 3 и Айникаб 4 Х.А. Амирхановым была
соотнесена с олдованской индустрией, представленной на стоянке Айникаб 1 и на других
памятниках, приуроченных к отложениям водораздела (220-метровой террасе) долин рек
Акуша и Усиша (Амирханов, 2006. С. 122; 2007а. С. 65). Вероятность обнаружения на этих
памятниках орудий с бифасиальной обработкой, например, ручных рубил, характерных
для ашельской индустрии, вовсе и не исключалась, поскольку провозвестник рубила –
проторубило, уже встречалось в коллекции стоянки Мухкай 1, относящейся к более высо-
кой 220-метровой террасе. Отмечу, что здесь исследователь не ошибся. Среди немного-
численных находок, происходящих из обнаруженного в 2011 г. местонахождения Айникаб
6 представлено рубило, что позволяет с полным основанием утверждать о раннеашель-
ском облике индустрии памятников 145-метровой террасы р. Усиша (Таймазов, 2011).
Сделанное заключение косвенно подтверждается материалами синхронных памятни-
ков. Основываясь на заключениях специалистов по четвертичной геологии Кавказа от-
носительно геоморфологии речных террас, время формирования 145-метровой террасы
Х.А.  Амирханов относит к межледниковью гюнц–миндель, а завершение – ко времени
начала оледенения миндель (Амирханов, 2007б. С. 14-16). Приведенные рассуждения
позволяют определить возраст археологических находок, происходящих из аллювия
145-метровой террасы в рамках бакинского интервала (700-500 тыс. л.н.) региональной
137
стратиграфической схемы Каспия. Эти находки в хронологическом отношении соотносят-
ся с материалами стоянки Дарвагчай 1 в Приморском Дагестане, которые залегают непо-
средственно в отложениях бакинской террасы Каспийского моря. Наличие среди много-
численного каменного инвентаря местонахождения Дарвагчай 1 ручных рубил является
отражением тех общих культурно-исторических процессов, протекавших на Северо-Вос-
точном Кавказе в начале среднего плейстоцена, связанных с началом местного ашеля.

Литература

1. Амирханов Х.А., 2006. Работы Северокавказской палеолитической экспедиции Института ар-


хеологии РАН в Центральном Дагестане в 2006 г. // Вестник ИИАЭ. № 3.
2. Амирханов Х.А., 2007а. В Центральном Дагестане открыты памятники раннего плейстоцена
// Природа. № 4.
3. Амирханов Х.А., 2007б. Исследование памятников олдована на Северо-Восточном Кавказе
(Предварительные результаты). М.
4. Амирханов Х.А., Магомедов Р.Г., Хангишиев Г.К., 2007. Открытие стратифицированного па-
мятника раннеплейстоценового времени в Центральном Дагестане // АО 2005 г. М.
5. Таймазов А.И., 2011. Раннепалеолитические индустрии долины реки Усиша (Центральный
Дагестан) // Научные проблемы гуманитарных исследований. Вып. 11. Пятигорск.
138

Рис. 1. Образцы каменных изделий из памятников 145-метровой террасы р. Усиша:


1 – Айникаб 6; 2 – Айникаб 3; 3 – Айникаб 4.
139
Тангиев М.А.
Институт гуманитарных исследований АН ЧР, г. Грозный

НОВЫЙ ПАМЯТНИК КОБАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ В ЧЕЧНЕ

В 2012 г. поступило сообщение от жителя г. Грозного Х. Дадарова об обнаружении на


территории садоводческого общества «Горячий ключ» при земляных работах древнего за-
хоронения, которое затем осмотрел автор этих строк. В ходе проведенного осмотра уда-
лось установить, что разрушенное захоронение представляло собой грунтовую могилу,
расположенную на глубине ок. 1,0-1,2 м от современной дневной поверхности и в которой,
судя по собранному погребальному инвентарю, была погребена женщина. Параметры мо-
гильной ямы, позу и ориентировку погребенной установить не удалось. В состав комплекса
входили следующие предметы:
1) глиняная миска усечено-биконической формы с прямым венчиком и плоским дном,
изготовленная от руки из хорошо отмученной глины с примесью шамота; обжиг неровный,
пятнистый, от серого до тёмно-коричневого цвета, поверхность лощеная (рис. 1,1);
2) четыре бронзовых браслета, один из которых манжетовидный с продольными рёбра-
ми на лицевой стороне (рис. 1,4), остальные – трёхгранные в сечении с уплощёнными кон-
цами (рис. 1,2,3);
3) бронзовые удлиненные конусовидные привески (10 экз.), сделанные из тонкого листа,
декорированы выпуклинами; одна из них вместо выпуклин имеет отверстия (рис. 1,5,6);
4) бронзовые подвески (3 экз.) в форме пуговицы с припаянной петлёй (рис. 1,7);
5) тонкие бронзовые спирали-подвески (11 экз.; рис. 1,8,9);
6) бронзовая овально-уплощенная бусинка (1 экз.; рис. 1,10);
7) бронзовое кольцо с несомкнутыми утонченными концами (1 экз.; рис. 1,11).
8) бронзовые подвески (6 экз.) подпрямоугольной пирамидальной формы из тонкого ли-
ста с чуть вогнутыми сторонами и отверстием в центре (рис. 1,12).
Миски, подобные найденной, характерны для ареала кобанской культуры (Козенкова,
2002. С. 70-71. Рис. 15,2). На территории Чечни они встречены, в частности, в Ахкинчу-Бор-
зойском (Виноградов, Дударев, 1979. Рис. 2, 3) и Сержень-Юртовском могильниках и без
существенных изменений бытовали на протяжении всей первой и частично второй пол. I
тыс. до н.э. (Козенкова, 2002. С. 70-71).
Аналогичные манжетовидные браслеты обнаружены в могильниках Яман-Су (Виногра-
дов, Дударев, 1979. С. 168-169. Рис. 2,12), Сержень-Юрт и датируются X-VII вв. до н.э.
(Козенкова, 2002. С. 100). Также и трёхгранные в сечении браслеты идентичны таковым,
найденным в Сержень-Юртовском и других могильниках и датируются VIII-VII вв. до. н.э.
(Виноградов, Дударев, 1979. С. 168-169. Рис. 1,6; Козенкова, 2001. С. 48-49. Рис. 36).
Удлиненные конусовидные подвески (рис. 1, 5-6) находят аналогии в том же Сержень-
Юртовском могильнике (Козенкова, 2002. С. 176, 190. Табл. 21,12,13,15, 35,10-13). Бронзо-
вые «пуговицы» близки подобным находкам из Зандакского могильника (Козенкова, 1977.
С. 82. Табл. XXI, 12). Тонкие длинные спиралевидные подвески также характерны для ко-
банской культуры (Козенкова, 1977. С. 82. Табл. XXI, 14; 2002. С. 218. Табл. 64,5). Наконец,
бронзовые пирамидальные подвески датируются нач. I тыс. до н.э. (Козенкова, 2002. Табл.
42,21).
Таким образом, случайно выявленный комплекс, как видно, относится к кобанской куль-
туре, может быть датирован IX-VII вв. до н.э. и, вероятно, фиксирует местонахождение
здесь могильника, который условно может быть назван «Горячий ключ» и, несомненно,
требует своего исследования.
140
Литература
1.
2. Виноградов В.Б., Дударев С. Л., 1979. Материалы предскифского времени из Чечено-Ингуше-
тии // СА. № 1.
3. Козенкова В.И., 1977. Кобанская культура. Восточный вариант // САИ. Вып. В2-5.
4. Козенкова В.И., 2001. Поселок-убежище кобанской культуры у аула Сержень-Юрт в Чечне как
исторический источник (Северный Кавказ). М.
5. Козенкова В.И., 2002. У истоков горского менталитета. Могильник эпохи поздней бронзы –
раннего железа у аула Сержень-Юрт, Чечня / Материалы по изучению историко-культурного
наследия Северного Кавказа. Вып. III. М.

Рис. 1. Материалы из разрушенного погребения кобанской культуры:


1 – керамика, 2-12 – бронза
141
Hansen S.
Deutsches Archäologisches Institut, Berlin

THE METAL REVOLUTION IN THE 5th MILLennium BC

The economic role of metal in modern societies cannot be overestimated. This is not only true
in recent times, when “investors” try to protect their money by buying gold. Also, the price of cop-
per on the international markets has risen during the last few years. Control over raw materials
plays a strategic role in international politics. A history of success. But a very long phase of experi-
ments, learning, failing, a process which we can not really describe in a detailed way.
Due to the radiocarbon dates it is clear that copper processing started at the end of the 6th mil-
lennium BC. The emergence of metallurgy was connected with new hard work especially mining
and processing of the ores, melting and casting. It was connected with new weapons and new
representation of power which we can understand even 6500 years later. From the technical point
of view, copper axes were not more effective than simple stone axes. People with copper axes
could not cut trees in less time than people with stone axes. Hence, the question arises as to how
the spectacular start of copper mining, production and consumption in the 5th millennium BCE
can be explained. What was the motivation for these activities?
The answer is in a way simple. The career of the metal is built upon its practical advantages,
which were evident from the very beginning when this material was used. It was possible to recast
the metal, one of the two main practical reasons. It was the first ‘recycling’ material. Every broken
axe could be melted down and a new one could be cast.
With the recasting and production of a new object, a new quality came into the world and this
is the second reason for the success of metals. Metal was the first material that could not be used
up. It could be used again and again for recasting without any serious loss. This property had
enormous economical and social consequences.
Unlike stone, metal could be accumulated in a useful way. It could be used for different pur-
poses and it was convertible. According to necessity one could melt down ornaments for swords
or axes for bracelets. Everything could be reused and normally it was reused.
In Western Eurasia metal played an important role in the emergence of hierarchical societies.
I would like to emphasize three fields in which the new material played an important role from
the beginning. Each of them led to a lot of consequences. First the technical advantages for
weapon production, second, the consequences for gift exchange and third the implications for
alchemy and philosophy.
142
Худавердян А.Ю.
Институт археологии и этнографии НАН Республики Армения, г. Ереван

О ВЗАИМОСВЯЗЯХ НАСЕЛЕНИЯ КАВКАЗА И ЕВРАЗИИ


В ЭПОХУ РАННЕГО МЕТАЛЛА:
ПО АНТРОПОЛОГИЧЕСКИМ ДАННЫМ
Территория Кавказа в эпоху раннего металла была заселена представителями среди-
земноморского (или южноевропеоидного) типа. Несмотря на огромную территорию распро-
странения (Передняя и Средняя Азия, Европа), этот антропо­логический комплекс, имею-
щий некоторые локальные варианты, оставался дос­таточно стабильным на протяжении
длительного времени. Комплексный анализ палеоантропологических изысканий позволил
нам обозначить пути и направле­ния взаимодействия этнических групп Кавказа с древним
населением Евразии. В краниологический анализ включено 356 серий с территории Евра-
зии, дати­руемых эпохами неолита и бронзы. Из них 41 серия – из Ближнего Востока, 16 – из
Центральной Азии, 36 – из Кавказа. Предкавказский и поволжский материал включает 81
серию, 10 групп – из Западной Сибири. Европейских серий использо­вано 172, из них 48 – из
Восточной Европы и 124 – из Центральной. Данные подвергнуты каноническому анализу.
Группы попарно сопоставлены с помо­щью обобщенного расстояния D2 Махаланобиса с
поправкой на численность (Rightmire, 1969). Нами былa использованa статистическaя про-
грамма А.Г. Ко­зинцева, Б.А. Козинцева (МАЭ, СПб.).
Результаты межгруппового статистического анализа на широком географи­ческом и
культурном фоне демонстрируют ближайшие связи представителей Ку­ро-Аракса Армян-
ского нагорья с населением Украины и Поднестровья. Племена трипольской культуры из
Румынии (Бильче-Злоте) демонстрируют ближай­шие аналогии с группой Чатал Хуюк. Для
групп с территории Иранского наго­рья (Тепе-Гиссар II, Караташ), Египта (Бадари, Нага ет-
Дер, Aкмант, Нагада) и Дагестана (Гинчи) также отчетливы краниологические аналогии с
трипольцами (Худавердян, 2011; Khudaverdyan, 2011). Можно уверенно сказать, что с не-
олита значительная часть Европы была заселена из Передней Азии. Мы не утвержда­ем,
что Армянское нагорье (и Кавказ в целом) – единственный путь для таких связей. Была
установлена роль Прикарпатья как связующего звена между облас­тью трипольской культу-
ры, Средиземноморьем и Малой Азии. Однако и Кавказ был одним из таких посредников.
Антропологические данные согласуются с вы­водами археологов (Пассек, 1949; Марковин,
1959; Лэнг, 2005).
В комплексе морфологических признаков, который фиксируется у черепов из могиль-
ников катакомбной культуры из Украины, преобладают антрополо­ги­ческие особенности,
свойственные группам из Северного Кавказа (энеолит-бронза, Гинчи), Армянского нагорья
(суммарная серия носителей куро-аракс­ской культуры) и Туркмении (Алтындепе, Караде-
пе, Геоксюр) (см.: Худа­вердян, 2011, Khudaverdyan, 2011). Этот результат можно считать
важнейшим в анализе, т.к. впервые на антропологических материалах удается достовер-
но связать катакомбников с южными европеоидами. Эти данные согласуются с вы­водами
археологов (Хлопин, 1983, Пустовалов, 2002) и лингвистов (Гамкрелид­зе, Иванов, 1984).
А.В. Шевченко (1986), рассуждая о появлении обряда искус­ственной деформации головы
у племен катакомбной культуры, считал, что эта традиция была занесена в степи Восточ-
ной Европы из Средиземноморья скорее кавказским путем, причем через ее конкретных
носителей. Если следовать гипо­тезе Т.В. Гамкрелидзе и В.В. Иванова (1984), считающими
прародиной индоевропейцев области Армянского нагорья и приле­гающие территории, от-
куда часть племен проникает в Северное Причерноморье через Кавказ, а другая – через
Среднюю Азию и Поволжье, то носителей ката­комбного обряда следует отнести к той части
143
арийских племен, которые од­ними из первых проникают в Причерноморские степи через
Кавказ (возможно, и морским путем). Хотя исследователи связывают это движение с эпо-
хой ранней бронзы, в данный процесс вполне укладываются и катакомбники. По последним
данным Е.Н. Черныха (2008), ранние катакомбники датируются нач. III тыс. до н.э.
Выявлена параллель женской суммарной Куро-Аракской группы из Грузии с катакомб-
никами из Нижнего Дона. Ближайшая связь у носителей куро-ара­кской культуры Армян-
ского нагорья с катакомбниками Калмыкии. Выявлена также ближайшая связь женской
Куро-Аракской суммарной группы с катаком­бниками Калмыкии. Т.обр., данные мужских и
женских групп де­монстрируют единообразие. На основании совпадения общих связей для
мужс­ких и женских групп можно предполагать о наличии магистральной линии в ге­незисе
антропологического состава. Отрицать определенное участие в формиро­вании катакомб-
ной культуры части ямного населения нельзя (местное население почти никогда не вы-
тесняется полностью, и какая-то часть его почти всегда вхо­дит в новую культуру). О мере
этого участия можно судить по следующим дан­ным: у носителей катакомбной культуры
(Калмыкия) близкая параллель с ямни­ками не Калмыкии, а более отдаленного региона –
Украины. Выявлены также параллели катакомбников Калмыкии с племенами трипольской,
хва­лынской, ямно-полтавкинской культур. Откуда же прибыло катакомбное насе­ление (или
его пришлый компонент)? Связать катакомбников с какой-либо оп­ределенной культурой
пока не удается, но в формировании катакомбного населения действительно участвовал
южноевропеоидный компонент с территории Ближне­го Востока и Армянского нагорья.
Наличие южных комплексов было зафиксировано в Поволжье и Южном Приуралье (пле-
мена культур балановской, абашевской, синташтинской и др.). Можно полагать, что в эпоху
ранней и средней бронзы в вышеуказанные облас­ти действительно проникает население,
являющееся носителем средиземномор­ских черт. Вслед за М.С. Акимовой (1947) и Г.Ф. Де-
бецом (1948) отметим, что морфотипы фатьяновской культуры, резко отличаясь от морфо-
логического типа неолитической эпохи с той же территории, не могут рассматриваться как
гене­тически связанные, что свидетельствует против теории местного происхожде­ния фа-
тьяновской культуры на основе ямочно-гребенчатого неолита. Выявлен­ное сходство пред-
ставителей Поволжья с некоторыми группами Армянского на­горья, Грузии и Передней Азии
позволяет говорить, что в их основе лежал об­щий древний морфологический пласт. Это
положение не ново – оно развивалось еще Т.А. Трофимовой (1949). При дискриминантном
анализе выборки из мо­гильников Среднего (Балановский) и Верхнего Поволжья (носители
фатьяновс­кой культуры и поздние фатьяновцы) образуют близкий локус с группой из Ки­ша
(Иран). К отмеченным сериям близка также группа из слоя III Тепе-Гиссара которая по всем
признакам строения черепа и лица беспорно относится к тому же морфологическому сре-
диземноморскому типу, но отличается несколько большей широконосостью. Нельзя не от-
метить, что группа из Сиалка, датируемая от кон. VI до нач. III тыс. до н.э., морфологически
близка пле­менам фатьяновской культуры II тыс. до н.э. Поздние фатьяновцы из Верхнего
Поволжья ближе всего к племенам Армянского нагорья (куро-аракская культу­ра, Артик),
Грузии (средняя бронза) и Узбекистана (Сапаллитепе). Балановская серия ближе всего к
группам из Грузии. Все приведенные материалы показыва­ют, что между носителями фатья-
новской культуры существовала связь с южны­ми европеоидами с территории Армянского
нагорья и Ближнего Востока. Связь эта выражалась не только в культурном обмене, но и в
переселении отдельных групп с юга на территорию Поволжья (Трофимова, 1949; Худавер-
дян, 2011).
Обнаружены параллели племен елунинской культуры с носителями куро-араксской
культуры Армянского нагорья (суммарная группа и Шенгавит), Грузии. Племена елунинской
культуры из Горного Алтая оказались в одном кластере с южными европеоидами из Иран-
ского нагорья (Тепе-Гиссар II) и Туркмении (Пархай). Племена Куро-Аракса Армянского на-
горья по комплексу краниомет­рических, одонтологических маркеров демонстрируют связи
144
с носителями анд­роновской культуры. Андроновские параллели выявлены и у представите-
лей Го­нур-Депе. Результаты кластерного анализа указывают на родство андроновского на-
селения Северо-Восточнoго и Западного Казахстана с племенами Северного Кавказа (эне-
олит-бронза). Результаты нашего анализа подтверждают гипотезу В.В. Гинзбурга (1962),
высказанную им по отношению к андроновцам Западного Казахстана (антропологический
тип алакульцев – средиземномор­ский).
Как видим, антропологический покров Евразии сформировался в ходе исклю­чительно
сложных исторических событий. Южноевропеоидная морфологичес­кая составляющая, вы-
являемая в составе населения отдельных археологических культур эпохи бронзы Восточ-
ной Европы, происходит из одного источника. Его исходным районом, или одним из про-
межуточных, в наибольшей степени фик­сируемым с помощью палеоантропологических
данных, является Армянское на­горье (и Кавказ в целом). Наши данные совместимы и с
недавними генетически­ми исследованиями (Balaresque et al., 2010). Результаты нашего ис-
следования оказывают небольшую поддержку концепции Т.В. Гамкрелидзе, В.В. Иванова
(1984; Иванов, 2004), R.D. Gray и Q.D. Atkinson (2003) и др. о миграции индоевропейцев с
Армянского нагорья и прилегающих территорий.

Литература

1. Акимова М.С., 1947. Антропологический тип населения фатьяновской культуры // ТИЭ. Т. I.


2. Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В., 1984. Индоевропейский язык и индоевропей­цы. Т. I-II. Тби-
лиси.
3. Гинзбург В.В., 1962. Материалы к антропологии населения Западного Казахстана в эпоху
бронзы. Захоронения могильника Тасты-Бутак в Актюбинской области // Со­рокин В.С. Мо-
гильник бронзовой эпохи Тасты-Бутак-1 в Западном Казахстане. МИА. № 120.
4. Дебец Г.Ф., 1948. Палеоантропология СССР // ТИЭ. Т. 4.
5. Лэнг Д., 2005. Армяне. Народ – созидатель. Загадки древних цивилизаций. М.
6. Иванов Вяч.Вс., 2004. Двадцать лет спустя. О доводах в пользу расселения носи­телей ин-
доевропейских диалектов из древнего Ближнего Востока // У истоков ци­вилизации. М.
7. Марковин В.И., 1959. Глиняная статуэтка из ст. Урунской // КСИИМК. Вып. 76.
8. Пассек Т.С., 1949. Периодизация трипольских поселений // МИА. № 10.
9. Пустовалов С.Ж., 2002. Развитие скотоводческой экономики в Северном Причерно­морье в
эпоху неолита – поздней бронзы // Древнейшие общности земледельцев и скотоводов Се-
верного Причерноморья (Vтыс. до н.э. – V в. н.э.). Тирасполь.
10. Трофимова Т.А., 1949. К вопросу об антропологических связях в эпоху фатьяновс­кой куль-
туры // СЭ. № 3.
11. Хлопин И.Н., 1983. Юго-Западная Туркмения в эпоху поздней бронзы. По материа­лам Сум-
барских могильников. Л.
12. Худавердян А.Ю., 2011. Древнейшие общности Кавказа – в диалоге миров (антро­
пологический этюд). Saarbrücken: LAP LAMBERT Academic Publishing AG & Co. KG.
13. Черных Е.Н., 2008. Формирование евразийского «степного пояса» скотоводческих культур:
взгляд сквозь призму археометаллургии и радиоуглеродной хронологии // Археология, этно-
графия и антропология Евразии. № 3(35).
14. Шевченко А.В. 1986. Антропология населения южно-русских степей в эпоху бронзы // Антро-
пология современного и древнего населения Европейской части СССР. Л.
15. Balaresque P., Bowden G.R., Adams S.M., Leung Ho-Yee, King T.E., Rosser Z.H., Goodwin J.,
Moisan Jean-Paul, Richard C., Millward A., Demaine G.B., Wilson I.J., Tyler-Smith C., Previderè
C., Jobling M.A. 2010. A Predominantly Neolithic Origin for European Paternal Lineages. PLoS
Biology 8(1): e1000285. doi:10.1371/journal.pbio.1000285.
16. Gray R.D., Atkinson Q.D., 2003. Language-tree divergence times support the Anatolian theory of
Indo-European origins // Nature. Vol. 426. No. 6965.
17. Khudaverdyan A., 2011. Migrations in the Eurasian steppes in the light of paleoanthro­pological
data // The Mankind Quarterly (Washington). Vol. LI. No. 4.
18. Rightmire G.P., 1969. On the computation of Mahalanobis’ generalized distance (D2) // American
Journal of Physical Anthropology. Vol. 30. No. 1.
145
Шишлина Н.И.
Государственный Исторический музей, г. Москва,
Ларионова Ю.О.
Институт геологии рудных месторождений,
петрографии, минералогии и геохимии РАН, г. Москва,
Сафонов И.Е.
Воронежский государственный университет,
Севастьянов В.С.
Институт геохимии и аналитической химии им. В.И.Вернадского РАН,
г. Москва

МАСС-СПЕКТРОМЕТРИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ И ПРОБЛЕМА


МИГРАЦИЙ НАСЕЛЕНИЯ СТЕПНОЙ ЗОНЫ И КАВКАЗА
В ЭПОХУ БРОНЗЫ: ПЕРВЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ

Работа выполнена при поддержке РФФИ, проект № 11-06-00037

Использование археологического «архива стабильных изотопов» (C, N, Sr), сохранив-


шегося в костях погребенного человека, животных, растительных остатках, погребенных
почвах, позволяет реконструировать исторические события, связанные с передвижением
отдельных индивидуумов.
Система питания древнего человека является отражением уровня освоения пищевых
ресурсов конкретных экологических зон. Данные стабильных изотопов 13С и 15N, сохранив-
шиеся в костях человека и животного, позволяют идентифицировать основные компоненты
системы питания. Для тестового исследования были отобраны образцы из двух курганов
могильника Улан IV (Ростовская область, с. Ремонтное). Два кургана отличались как свои-
ми размерами (4 и 3,2 м), так и хорошей стратиграфией. Это позволило выявить хронологи-
ческие этапы совершения погребений и реконструировать систему питания индивидуумов,
которые проживали на территории западного склона Средних Ергеней в IV-III тыс. до н.э.
и относились к разным культурным группам. Сравнение этих данных с показателями, по-
лученными для моделей системы питания степного населения эпохи бронзы (Шишлина,
2011), свидетельствуют, что изотопный сигнал существенно варьировал.
Курган 3. Вероятно, все взрослые индивидуумы, кроме двух, прожили всю жизнь в степи.
Однако следует отметить, что женщина 30-40 лет (погр. 15, ямная культура) и женщина 25-
30 лет (погр. 14, раннекатакомбная культура), вероятно, принадлежали к другим группам
населения. Изотопный состав их костной ткани позволяет сделать предположение, что по-
следние годы своей жизни в их системе питания преобладали морепродукты.
Курган 4. Все погребенные, кроме двух индивидуумов, имеют изотопный сигнал, соот-
ветствующий степной модели системы питания. Обращает на себя внимание погребение
мужчины (погр. 15, западноманычская катакомбная культура), который провел последние
годы жизни не в степной экологической зоне, а вблизи морского побережья. В его системе
питания преобладали морепродукты. Обращает внимание, что именно в это погребение
была положена деревянная повозка.
Важное значение имеет определение показателя стабильных изотопов стронция 86Sr/87Sr
в цементе, дентине и костях погребенного человека, происходящих из курганных погребе-
ний эпохи бронзы, поскольку это может указать на вероятное место его рождения. Разные
горные породы характеризуются разным содержанием двух изотопов стронция – 87Sr/86Sr,
меняющихся в зависимости от геологического строения территории.
146
С целью определения «местного сигнала» соотношения стабильных изотопов стронция
86
Sr/87Sr в лесостепном, степном и северокавказском регионах были отобраны образцы пре-
сноводных и виноградных улиток (Helix pomatia) и кости животных. Согласно полученным
данным исследованные природные объекты имеют разные значения изотопного сигнала,
что связано с различиями в геологическом строении территории.
Для проведения сопоставительного анализа были выбраны образцы зубов человека и
животных из погребений разных культур эпохи бронзы: 5 – из кургана 14 могильника Ман-
джикины-1 (Ики-Бурульский район Республики Калмыкия); 5 – из кургана 1 могильника Улан
IV (Ростовская область, с. Ремонтное). Дополнили исследование образцы других памятни-
ков, расположенных в иных экологических нишах Калмыкии (Прикаспийская низменность,
Кумо-Манычская впадина) и Кавказа (Прикубанье).
Полученные данные очень интересны, однако, их анализ пока может оцениваться толь-
ко как предварительный. Соотношение содержания стабильных изотопов стронция 86Sr/87Sr
в дентине и цементе зубов людей, похороненных на западном склоне Средних Ергеней, на
Южных Ергенях и в Кумо-Манычской впадине, варьирует от 0.7089 до 0.7092. Эти данные
сопоставлялись с данными по значению стронция в зубах животных и в кислотной вытяжке
из грунта под тазом, а также с данными по системе питания.
Большинство индивидуумов характеризуются соотношением содержания стабильных
изотопов стронция 86Sr/87Sr в эмали и дентине на уровне 0.7089-0.7090. Все курганы, в ко-
торых они были захоронены, расположены в сухостепной или полупустынной зонах При-
каспия и западного склона Средних Ергеней. Такие же данные получены по цементу и ден-
тину местных животных. Аналогичные сигналы стронция зафиксированы также в степных
зонах Таманского полуострова и в Ростовской области у р. Аксай. Данные анализа позволя-
ют предположить, что индивидуумы родились в степи, где и провели практически всю свою
жизнь. Их система питания соотносится со степной моделью системы питания.
Два индивидуума – мужчины восточноманычской и западноманычской катакомбной
культур из могильников Манджикины и Улана по значению изотопов стронция соотносятся с
данными, полученными по зубам благородного оленя из кургана у ст. Новосвободная в При-
кубанье – 0.7092. Таким образом, скорее всего, они были похоронены вдали от вероятного
места своего рождения. В основе системы питания погребенных мужчин из могильников
Манджикины-1 (погр. 1, курган 14) и Улан IV (погр. 5, курган 3) лежали продукты морского
происхождения. Это может указывать на тот факт, что они значительную часть своей жизни
провели, вероятно, за пределами степной зоны, ближе к морскому побережью. Найденные
в погребениях экстраординарные предметы – жемчуг (Улан IV) и печати-штампы (Манджи-
кины) также выделяют эти захоронения.
Тем не менее, пока следует очень осторожно относиться к полученным результатам,
необходимы дополнительная оценка их достоверности и составление максимально под-
робной карты соотношения содержания стабильных изотопов стронция 86Sr/87Sr в горных
породах и почвах на территории района исследований.
Общий сопоставительный анализ показывает важность изучения «изотопного архива»,
который сохранился в археологическом источнике. Человек эпохи бронзы рождался и про-
живал в определенной геохимической среде. Изучая данные азота и углерода, можно ре-
конструировать систему питания древнего населения, и, таким образом, уточнить не только
тип хозяйства коллектива, но и предположить, какие природные ресурсы и в каких регионах
он осваивал. С другой стороны, сопоставление этих данных с данными по соотношению
содержания стронция 86Sr/87Sr в зубах индивидуума позволяет проверить эти выводы и ука-
зать на место рождения человека, удаленность его захоронения. В дальнейшем это помо-
жет реконструировать вероятные маршруты перемещения коллективов людей и позволит
приблизиться к решению вопроса о миграциях древнего населения в эпоху бронзы.
147
Шишлов А.В., Федоренко Н.В., Колпакова А.В.
Новороссийский исторический музей-заповедник

ПОГРЕБЕНИЯ ЭПОХИ БРОНЗЫ,


ВЫЯВЛЕННЫЕ ПРИ РАСКОПКАХ КУРГАНОВ НА г. ЗЕЛЕНСКОЙ
В ТЕМРЮКСКОМ РАЙОНЕ КРАСНОДАРСКОГО КРАЯ
В 2004 г. при раскопках двух курганов на г. Зеленской было выявлено 9 погребений и
один ритуальный объект, относящиеся к эпохе бронзы (Федоренко, 2005).
Курган 1. Прослежено две насыпи, относящиеся к эпохе бронзы. Насыпь 1 (d = 9,25 м,
h = до 1 м) была возведена над естественной возвышенностью, образованной выходом
скалы и перекрывала Погребение 7. Могильная яма погребения подпрямоугольной в плане
формы ориентирована по линии ЮЗ–СВ, прослежена от уровня древней дневной поверх-
ности. Яма прорезала слой древнего чернозёма толщиной до 20 см и лежащий под ним
гребень скалы. К ЮВ от погребения зафиксирован выброс из ямы. Погребение было пере-
крыто слоем камки. Перекрытие овальной в плане формы (340х300 см), толщиной до 5 см.
Погребение разрушено в древности, находки отсутствуют. Погребение датируется эпохой
ранней бронзы (IV – нач. III тыс. до н.э.) (Паромов, Гей, 2005).
Погребение 4 (рис. 1А) впущено в северную полу Насыпи 1. Могильная яма овальной в
плане формы ориентирована по линии З–В. На дне ямы зафиксировано погребение взрос-
лого человека. Погребённый (мужчина 35-45 лет, здесь и далее определение Т.С. Балуевой)
лежал на спине, головой на В, череп на левой скуле. Кости правой руки: плечевая вдоль ту-
ловища, локтевая и лучевая кости лежат на бедре, кисть лежит на верхней части таза. Кости
левой руки вдоль туловища, чуть согнуты в локте, кисть касается бедренной кости правой
ноги. Кости ног согнуты в коленях под углом 45°. Кости правой ноги лежат поверх костей
левой ноги. Кости ног погребённого окрашены охрой. В южной части ямы, напротив лицевой
части черепа погребённого лежал кусочек охры. Предметов не обнаружено. Погребение да-
тируется первой пол. III тыс. до н.э. и находит аналогии в ямной культуре (Трифонов, 1991).
Курган 1. Насыпь 2 (d = до 36 м, h = до 2,6 м) перекрывала северной частью насыпи 1.
Под насыпью зафиксировано 5 погребений.
Погребение 1 обнаружено в центральной части насыпи 2, могильная яма не читалась.
Погребение совершено у уровня древней дневной поверхности. Погребённый ребёнок ле-
жал вытянуто на спине, головой на В. Кости плохой сохранности. Череп лежал на основа-
нии и был чуть наклонён вправо, кости рук и ног были вытянуты. Под погребённым читался
тлен коричневого цвета (подстилка). В 12 см к С от черепа зафиксирована кость животного.
Предметов не обнаружено.
Погребение 2 (рис. 1Б) обнаружено в центральной части насыпи 2 и является централь-
ным для этой насыпи. Яма овальной в плане формы вытянута по линии ЮЗ–СВ. При за-
чистке отмечены следы перекрытия в виде древесного тлена. На дне ямы зафиксировано
погребение трёх детей, лежавших головой на СЗ. Погребённый 1 (4-5 лет) лежал вытянуто
на спине, череп находился на основании, сохранившаяся локтевая кость левой руки и ко-
сти ног были вытянуты, берцовые кости слегка разведены. Погребённый 2 (7-8 лет) лежал
вытянуто на спине, череп находился на основании, слегка завалившись вправо, кости рук
и ног были вытянуты, берцовые кости сведены. Погребённый 3 (6-7 лет) лежал вытянуто
на спине, череп находился на основании, слегка завалившись вправо, кости рук и ног были
вытянуты, берцовые кости сведены.
В западной части ямы к З от черепа погребённого 1 стоял глиняный горшочек с лоще-
нием, к С от черепа погребённого 2 и к З от черепа погребённого 3 лежал на боку леп-
ной сосуд с ручками. Плечики сосуда украшены двумя рядами мелких косых насечек, ниже
148
находился геометрический орнамент из рядов насечек, образующих треугольники. В С3
части ямы за черепами погребённых зафиксированы челюсти мелкого рогатого скота. В
заполнении обнаружена подвеска из нижнеглоточного зуба сазана. Погребения 1 и 2 пред-
варительно датируются эпохой средней бронзы (III тыс. до н.э.) и находят аналогии в па-
мятниках северокавказской культуры (Трифонов, 1991).
Погребения 3, 5 и 6 разрушены при постройке античного склепа. Погребение 3 обнару-
жено в 12,5 м к ЮЮВ от центра насыпи 1. Могильная яма овальной в плане формы вытяну-
та по линии ЮЗ-СВ. В центральной части ямы ближе к южной стенке зафиксированы кости
черепа погребённого плохой сохранности. Предметов не обнаружено, классификация за-
труднена.
Погребение 5 обнаружено в 11,5 м к ЮЮЗ от условного центра насыпи 1. Уцелела часть
ямы серповидной в плане формы. В уцелевших З, ЮЗ и ЮВ частях ямы стенки расширяют-
ся ко дну. На дне ямы в ЮВ части зафиксированы фрагменты костей.
Погребение 6 обнаружено в 10,7 м к Ю от условного центра насыпи 1. Сохранившаяся
часть могильной ямы овальной в плане формы. В ЮЗ части стенки ямы расширяются ко
дну. Заполнение ямы состояло из материкового суглинка, вероятно от рухнувшего свода.
На дне могильной ямы обнаружены фрагменты охры и 2 кусочка глины коричневого цвета.
Костей и предметов не найдено.
Погребения 5 и 6 предположительно относятся к катакомбной культуре, на что указывает
расширение стенок ко дну и обвалившийся свод в погр. 6.
Ритуальный объект. Слой, состоящий из скопления камней и створок раковин мор-
ских моллюсков, обнаружен на СЗ склоне насыпи 2. Скопление овальной в плане формы
(300х210 см), толщиной до 20 см, ориентировано по линии ЮЮЗ–ССВ. В центре скопления
зафиксированы фрагменты охры.
Курган 2. Прослежено две насыпи, относящиеся к эпохе бронзы. Насыпь 1 (d = 9,5 м, h =
до 0,6 м) состояла из слоя темно-коричневого суглинка и перекрывала Погребение 12 (рис.
1В), совершеyное у уровня дневной поверхности. Яма овальной в плане формы чуть вытя-
нута с ЗЮЗ на ВСВ. Погребенный лежал в скорченном положении, на левом боку, головой
на ВСВ. Кости рук выставлены перед собой, правая рука согнута в локте под углом 100°,
кисть лежит под локтевым суставом левой руки, кости левой руки локтевой частью выстав-
лены вперёд и согнуты в локте так, что кисть лежит на средней части бедренной кости ле-
вой ноги. Кости ног сильно подогнуты. На костях погребенного прослеживался древесный
тлен. В области нижней части грудной клетки обнаружена костяная пронизь с вырезанным
спиральным орнаментом, в области таза – костяная бусина, между костей ног – молоточ-
ковидная костяная булавка с гладким отполированным стержнем и костяная подвеска из
клыка животного. Погребение датируется первой пол. III тыс. до н.э. и соответствует ранне-
му этапу новотиторовской культуры (Гей, 2000).
Курган 2. Насыпь 2 (d = до 18,5 м, h = до 1,6 м) перекрывала западной частью насыпь
1. Центральное погребение под насыпью 2 возможно было разрушено при строительстве
античного склепа, впущенного в центр насыпи.
Погребение 11 (рис. 1Г) было впущено в СВ полу насыпи 2. Входная яма овальной в пла-
не формы. В юго-западной части ямы был зафиксирован вход (46х90 см) в погребальную
камеру. Погребальная камера овальной в плане формы вытянута по линии ЮВ–СЗ, длина
166 см, ширина в СЗ части 102 см, в ЮВ части – 80 см. Максимальная высота 90 см. На дне
погребальной камеры зафиксированы сложенные не в анатомическом порядке кости двух
человек. Весь «пакет» (94х52 см) вытянут по линии СЗ–ЮВ. Черепа погребенных лежали
рядом в ЮВ части «пакета». Череп 1 (мужчина 45-55 лет) лежал на левой скуле. Череп 2
(женщина?) лежал на левой скуле, чуть завалившись под череп 1. Вдоль СВ части «пакета»
компактно лежали кости ног, остальные костные останки лежали хаотично, вперемешку.
Предметов не обнаружено. Погребение относится ко второй хронологической группе ката-
комбной культуры, тип 2, вариант 2 (Трифонов, 1991).
149
Литература
1. Гей А.Н., 2000. Новотитаровская культура. М.
2. Паромов Я.М., Гей А.Н., 2005. Памятники эпохи камня и бронзы на Таманском полуострове //
Древности Боспора. Т. 8. М.
3. Трифонов В.А., 1991. Степное Прикубанье в эпоху энеолита – средней бронзы (периодиза-
ция) // Древние культуры Прикубанья. Л.
4. Федоренко Н.В., 2005. Отчет об археологических раскопках двух курганов и межкурганного
пространства на горе Зеленской в Темрюкском районе Краснодарского края в 2004 г. // Архив
НИМЗ НА. №№ 7719,7720,7721.

Рис. 1. Курганы на г. Зеленской: А – кург. 1, погр. 4; Б – кург. 1, погр.2; В – кург. 2, погр. 12; Г – кург. 2, погр. 11.
150
Яценко В.С.
Южный федеральный университет, г. Ростов-на-Дону

ПОГРЕБЕНИЯ ЯМНОЙ КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОЙ ОБЛАСТИ


МЕЖДУРЕЧЬЯ ДОНА, МАНЫЧА И ЕИ
Среди древнейших подкурганных погребений междуречья Дона, Маныча и Еи можно
выделить шесть групп погребений (рис. 1), которые относятся к ямной культурно-историче-
ской области (далее: КИО).
Группа № 1 – погребения скорченные на спине с восточной и северной ориентировкой,
включает в себя 8 погребений. Группа № 2 – погребения скорченные на спине с западной
и юго-западной ориентировкой, представлена 35 погребениями. Группа № 3 – погребения
скорченные на спине с разворотом на правый бок с западной ориентировкой, включает 29
погребений. Группа № 4 – погребения скорченные на спине с северо-восточной ориенти-
ровкой, представлена 14 погребениями. Группа № 5 – погребения скорченные на спине и с
разворотом на правый бок с западной ориентировкой в могильных сооружениях, на дне ко-
торых по углам могилы прослежены ямки от столбов, представлена 5 погребениями. Груп-
па № 6 – погребения скорченные на правом боку с западной, юго-западной ориентировкой,
включает 16 погребений.
Погребения группы № 1 сопоставимы с группой V погребений по классификации В.Я. Ки-
яшко (1974. С. 104-114) и с распространенными в степях Северного Причерноморья погре-
бениями с «рогатками» (Кияшко, 1989. С. 79; Гей, 2002. С. 130), а также с ранними ямны-
ми погребениями степного Прикубанья (Трифонов, 1991. С. 109-113. Рис. 9,20) и ямными
погребениями Северо-Западного Прикаспия (Шишлина, 2007. С. 61-84,91). Инвентарь по-
гребений Северо-Западного Прикаспия отличается от материалов ранних левобережных
донских погребений с восточной ориентировкой. Здесь не встречаются сосуды типичные
для группы № 1, роговые булавки, бронзовые цилиндрические пронизки, костяной цилин-
дрический бисер, раковины Unio.
Сходство погребального обряда исследуемых материалов и комплексов Прикубанья и
Северо-Западного Прикаспия вряд ли свидетельствует о генетической или территориаль-
ной общности группы № 1 с погребениями названных территорий, а говорит в целом о при-
надлежности рассматриваемой группы погребений к ямной КИО.
Инвентарь погребений группы № 1 имеет аналогии в инвентаре погребений группы №
2. Это, прежде всего, украшения – бронзовые цилиндрические пронизки и костяной цилин-
дрический бисер, присутствующие в обеих группах. При этом керамика групп № 1 и № 2
имеет существенные отличия. Общность в обряде этих двух групп не вызывает сомнения,
наиболее существенные отличия – это ориентировка погребенных и наличие следов и сим-
волов огня.
Группу № 2 по обрядовым чертам можно сопоставить с группой VII по В.Я. Кияшко (1974.
С. 116-117) за исключением таких характеристик, как положение погребенных помимо на
спине – на правом боку, присутствие в группе большого количества групповых погребений
с детьми. В группе № 2 отсутствуют молоточковидные булавки, керамика имеет иные типо-
логические черты.
Ряд обрядовых черт, встречающихся в материалах Кумо-Манычской впадины, присущ
погребениям группы № 2 (Шишлина, 2007. С. 67). Но в отличие от группы № 1, группа № 2
имеет сходство и в инвентаре с погребениями Северо-Западного Прикаспия (Шишлина,
2007. С. 85-87,95,96,106-108,110. Рис. 35-37, 45,13 (нижний), 52,2, 53,3,4). Сходные черты
обряда и инвентаря позволяют говорить о близости ранних ямных памятников левобере-
151
жья Нижнего Дона с памятниками Прикаспия, но характер этой общности не ясен, тем бо-
лее они имеют принципиально отличительную черту – ориентировка погребенного.
Группы №№ 1 и 2 являются наиболее древними в курганах; возможно, что погребения с
восточной и северной ориентировкой более ранние – на это указывают стратиграфические
наблюдения и архаичный облик сосудов из погребений группы № 1.
Группа № 3 является хронологически следующей за группами № 1 и № 2, что подтверж-
дено фактами относительной стратиграфии и более поздним инвентарем. Она может быть
сопоставлена с группами VII и IX по В.Я. Кияшко (1974. С. 116-117,122-124. Табл. XXXIII),
хотя более верным следует считать соответствие группе IX.
Наибольшее сходство группа № 3 находит с погребениями второй хронологической
группы ямной культуры Прикубанья (Трифонов, 1991. С. 113-116). Ряд категорий инвентаря
группы № 3, не нашедший отражения в сравниваемых материалах Нижнего Дона и При-
кубанья, встречается в Северо-Западном Прикаспии (Шишлина, 2007. С. 85-86,95-96,104-
105. Рис. 36,1, 45,2,7, 51).
Группа № 4 в относительной хронологии чаще располагается после погребений группы
№ 3, но, возможно, частично сосуществует с ней. Более поздняя дата группы подтверж-
дается некоторыми признаками инвентаря: это плоскодонность сосудов и использование
жаровни в погребальном обряде.
Сопоставление материалов группы № 4 с памятниками Прикубанья показывает, что в
кубанских позднеямных погребениях костяки ориентированы на запад, керамика имеет
лишь общие морфологические черты сравниваемых древностей (Трифонов, 1991. С. 112.
Рис. 9,II). Среди нижнедонских материалов (Кияшко, 1974) также отсутствуют поздние по-
гребения с восточной или северо-восточной ориентировкой, керамический инвентарь не
находит аналогий. Длительное бытование традиции погребения скорченно на спине с ори-
ентировкой на СВ отмечено как особенность ямной КИО Крыма (Тощев, 2007. С. 24-57).
Следует отметить, что и инвентарь погребений группы № 4 имеет схожие черты с крымски-
ми древностями (Тощев, 2007. С. 37,40-42,44,49. Рис. 10,9,10,12, 11,9,10,15,21, 12,6, 14,7).
Но малочисленность материалов группы не позволяет констатировать сходство донских
левобережных и крымских ямных памятников достоверно.
Особенности группы № 5, в частности, форма могил, заставляют искать их истоки в юж-
ном направлении. Именно в Прикубанье данный тип погребального сооружения встречает-
ся нередко (Трифонов, 1991. С. 110,114,123,131,134). На южное влияние указывает и фраг-
мент глиняной статуэтки, типичной для северокавказской культуры (Нечитайло, 1978. С.
48. Рис. 20,3). В хронологическом отношении группа № 5 расположена после группы № 3.
Сопоставление группы № 6 с материалами соседних территорий показывает, что в При-
кубанье они могут быть сопоставлены с погребениями предкатакомбной группы (Трифонов,
1991. С. 123-131. Рис. 12).
Все погребения группы № 6 впускные в курганах. Она является хронологически следу-
ющей после групп № 2 и № 3, что подтверждается относительной стратиграфией и более
поздним сопроводительным инвентарем. Хронологического соотношения между группами
№№ 4, 5 и 6 не зафиксировано.
Для памятников ямной КИО междуречья Дона, Маныча и Еи наблюдаются три последо-
вательных этапа развития, как и в других районах (три или четыре этапа) обширной тер-
ритории ямной КИО (Тесленко, 2006. C. 18-34; Мерперт, 1968; Яровой, 2005. С 47). Осо-
бенностями памятников левобережья Дона западнее Маныча является малочисленность
погребений с восточной ориентировкой, преобладание западной ориентировки на первом
этапе (группы №№ 1, 2). На втором этапе (группа № 3) появляется признак эволюционного
развития к положению погребенного на правый бок. На третьем этапе (группы №№ 4-6)
происходит размытие собственно ямной погребальной традиции, появление комплексов
152
смешанного типа и влияние инокультурных традиций или традиций других локально-терри-
ториальных вариантов ямной КИО с южных и юго-западных ее районов.

Литература

1. Гей А.Н., 2002. Булавки-рогатки и антропоморфные шпатели «en forme de Tour Eiffel» // Про-
блемы археологии Евразии: К 80-летию Н.Я. Мерперта. М.
2. Кияшко В.Я., 1974. Нижнее Подонье в эпоху энеолита и ранней бронзы. Дис. … канд. ист.
наук. Архив ИА РАН. Р-2. № 2143. М.
3. Кияшко В.Я., 1989. Рогатые амулеты раннего бронзового века. // Изв. Ростовского областного
музея краеведения. Вып. 5. Ростов н/Д.
4. Мерперт Н.Я., 1968. Древнейшая история населения степной полосы Восточной Европы: Ав-
тореф. дис. … докт. ист. наук. М.
5. Нечитайло А.Л., 1978. Верхнее Прикубанье в бронзовом веке. Киев.
6. Тесленко Д.Л., 2006. Древнеямная культурно-историческая область (к вопросу о содержание
понятия) // Старожитностi степового Причорномор’я i Криму. Т. XIII. Запорiжжя.
7. Тощев Г.Н., 2007. Крым в эпоху бронзы. Запорожье.
8. Трифонов В.А., 1991. Степное Прикубанье в эпоху энеолита – средней бронзы (периодиза-
ция) // Древние культуры Прикубанья (По материалам археологических работ в зонах мелио-
рации Краснодарского края). Л.
9. Шишлина Н.И., 2007. Северо-Западный Прикаспий в эпоху бронзы (V-III тыс. до н.э.) // Тр.
ГИМ. Вып. 165. М.
10. Яровой Е.В., 2005. Курганная стратиграфия и относительная хронология ямной культуры (по
материалам Северо-Западного Причерноморья) // II Городцовские чтения. Материалы науч-
ной конференции, посвященной 100-летию деятельности В.А. Городцова в ГИМ. Апрель 2003
г. Тр. ГИМ. Вып. 145. М.
153

Рис. 1. Погребения ямной культурно-исторической области междуречья Дона, Маныча и Еи.


1-3, 8-12, 23-27, 49-51, 62, 64, 67 - керамика; 4, 6, 18, 19, 28-34, 57, 65, 68, 72 - кость и рог; 5, 13-17, 35-38, 52-
56, 63, 66 - камень, 7, 20-22, 39-48, 58-61, 69-71 - метал.
1, 3, 4, 7, 55 - по В.Я. Кияшко, 1974; 10, 11, 22, 37, 66, 67 - по И.С. Каменецкому, 1975; 20, 24, 31, 45 - по И.В.
Белинскому, 1988; 25 - по А.В. Кияшко, 1999; 28 - по В.В. Саяпину, 1990; 29, 32, 33, 47, 48 - по Е.И. Беспалому,
1982; 30 - по В.Я. Кияшко, 1992; 35, 36, 43 - по А.А. Горбенко, В.Е. Максименко, Н.М.Фомичеву, В.А. Кореняко,
1973; 65 - по С.Ю. Янгулову, 1988.
154
АРХЕОЛОГИЯ РАННЕГО ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА
И САРМАТСКОГО ПЕРИОДА

Андреева М.В., Гей А.Н., Очиров Д.В., Успенский П.С.


Институт археологии РАН, Москва

ДЫШ IV – НОВЫЙ КУЛЬТОВО-ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ПАМЯТНИК


РАННЕГО ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА В ПРЕДКАВКАЗЬЕ
(РАСКОПКИ 2011 г. В РЕСПУБЛИКЕ АДЫГЕЯ)
1. Курганный могильник Дыш IV находится на левобережье Кубани, у впадения р. Четук
в р. Дыш (Теучежский район Республики Адыгея). Составляющие его 5 курганных насыпей
вытянулись цепочкой в широтном направлении вдоль высокого правого берега р. Четук.
Северо-Кавказской экспедицией ИА РАН были произведены охранные раскопки курганов 1,
2 и 3 в восточной части могильника (нумерация с В на З). Размеры насыпей: курган 1 – d =
до 40 м, h = 2,2-2,5 м; курган 2 – d = 24 м, h = 0,6 м; курган 3 – d = до 30 м, h = 0,85 м. Всего
обнаружено пять древних захоронений, четыре из которых были разрушены и ограблены.
2. Наиболее древним (VII в. до н.э.) из раскопанных курганов был курган 3. Здесь были
открыты два погребения, могильные ямы которых располагались рядом и параллельно (по
линии ЗЮЗ - ВСВ) друг другу. Погр. 2 (предположительно основное) было разрушено почти
полностью. В сохранившейся части могильной ямы удалось проследить небольшую часть
древесно-камышового перекрытия, под которым находился скелет лошади. Между шейны-
ми позвонками лошади лежала массивная бронзовая бляха, в центральной части граби-
тельской ямы найден трехпетельчатый «ложковидный» бронзовый псалий. Погр. 1 было
совершено в прямоугольной яме размерами 7,2х4,7 м, глубиной 1,14 м от уровня впуска.
Удалось проследить детали конструкции – остатки древесно-камышового перекрытия, сту-
пенчатый спуск в могилу, на дне – две параллельные продольные канавки, между которыми
с северо-восточной стороны имелась столбовая (?) ямка. Вдоль юго-западной стенки было
расчищено коллективное конское погребение (4 особи), у северо-западной стенки обна-
ружены три лепных миски, лежавшие in situ. Между мисками и лошадьми лежал роговой
орнаментированный скипетр в виде топора-клевца. Остальные находки – мелкие фрагмен-
ты железных, бронзовых и костяных предметов, лепных сосудов и костей животных были
встречены в грабительском перекопе.
Погр. 2 может быть сопоставлено с широко распространенными в степной полосе Вос-
точной Европы комплексами новочеркасского типа, погр. 1 – с раннескифским жаботинским
типом. Стратиграфическое соотношение погребений недостаточно ясно из-за разрушения
центральной части кургана грабительской воронкой.
3. Возможно, к несколько более позднему времени (VI в. до н.э.) следует относить раз-
рушенное основное погр. 1 в кургане 2, сопровождавшееся не потревоженным грабителя-
ми захоронением лошади с характерным снаряжением: бронзовыми стремечковидными
удилами с железными псалиями, бронзовыми уздечными пронизями кубической формы с
пятью отверстиями, бронзовой уздечной бляшкой в форме конского копыта.
4. Курган 1 был сооружен на самой стрелке мыса и являлся самым крупным в могиль-
нике. Он содержал еще более позднее (V в. до н.э.) захоронение, сочетающее черты скиф-
ской и раннемеотской культур. Под насыпью был прослежен настил из дерева и камыша,
диаметром 14-15 м. На настиле размещались захоронения лошадей – всего 5 особей, из
которых, вероятно, четыре имели уздечные наборы, включавшие, в частности, железные
155
удила с железными дисковидными и бронзовыми двудырчатыми псалиями, мелкие брон-
зовые кольца-ворворки с заходящими друг на друга концами, костяную и бронзовые зоо-
морфные уздечные бляшки, бронзовые подпружные кольца и пряжки. В центре настила
располагалось основное погр. 1. Несмотря на грабительские разрушения, удалось уста-
новить, что могильная яма имела прямоугольную форму, размеры до 4,0х2,8-3,0 м и была
ориентирована длинной осью по линии ЗСЗ – ВЮВ. Глубина ямы от поверхности настила,
вероятно, была крайне незначительна – ок. 0,3 м. По периметру были установлены 10 стол-
бов (от которых прослежены ямы, некоторые – с остатками дерева). Находки в этой огра-
бленной могиле-святилище – массивный золотой дрот и диадема из 10 золотых пластинок
с пастовыми вставками и зернью – достаточно ясно свидетельствуют о первоначальном
богатстве комплекса.
5. Завершает хронологическую последовательность комплексов, открытых в могильнике
Дыш IV, погр. 2 в северо-восточной поле кургана 2, представляющее меотское захоронение
IV в. до н.э. Погребение, вероятно, было парным (останки людей практически не сохрани-
лись) и содержало обширный набор вещей: посуду, оружие, предметы конского снаряже-
ния, украшения и аксессуары. Заложенный в 4 м к ЮВ от погр. 2 шурф подтвердил наличие
меотского грунтового могильника в пространстве между курганами 1 и 2.
6. Открытие серии богатых, по-видимому, элитных захоронений раннего железного века,
связанных множеством черт со скифской культурой, в Предкавказье представляет боль-
шую редкость. Необычной является и отчетливо устанавливаемая по деталям обряда куль-
турная преемственность между ранними и поздними погребениями Дышского могильника.
Эти обстоятельства делают его чрезвычайно важным и интересным памятником для изуче-
ния этнокультурной ситуации на Юге Восточной Европы и на Северном Кавказе в раннем
железном веке
156
Асланян С.А.
Международная общественная организация
«Центр политических и стратегических исследований», г. Санкт-Петербург,
Васильев С.А.
Институт истории материальной культуры РАН, г. Санкт-Петербург

РАСКОПКИ ГОРОДИЩА КУРТАН В СЕВЕРНОЙ АРМЕНИИ


Становление раннегородского уклада на территории Армении в доантичную эпоху
определялось как внешними факторами, так и рядом внутренних процессов. Безусловно,
влияние ближневосточных политических образований и, в частности, государства Урарту
с его активной колонизационной политикой во многом определило направление урбани-
зации в пределах Южного Закавказья. Раскопки административных урартских центров
(Кармир-Блур, Эребуни, Ошакан и др.) демонстрируют характерный для передневосточ-
ных цивилизаций путь создания крупных стационарных форпостов для осуществления
административно-хозяйственной деятельности.
Наряду с урартскими отмечаются раннегородские центры, функционировавшие в бо-
лее раннее время (эпоха поздней бронзы и раннего железа), такие, как Мецамор, Лчашен
и др. К сожалению, эта эпоха известна во многом благодаря погребальным памятникам.
Бытовые комплексы за редким исключением не исследовались широкими площадями
или опубликованы фрагментарно.
Раскопки городища Куртан (Северная Армения) возле эпонимного села, начатые в
2005 г. совместной Армяно-Российской археологической экспедицией, могут частично до-
полнить источниковедческую базу, связанную с изучением раннегородских центров конца
II – первой пол. I тыс. до н.э. Городище расположено в исторической области Ташир на
высоте ок. 1250 м над уровнем моря, рядом с Базумским хребтом и вытянуто с востока на
запад. Материалы раскопок свидетельствуют о наличии нескольких культурных слоев: 1)
куро-араксский слой, относящийся к его позднему этапу; 2) слой раннего железа и урарт-
ского времени; 3) незначительный постурартский слой.
Примечательна планиграфия городища, где выделяется два фортификационных пе-
риода: 1) типичная циклопическая стена, окружавшая все поселение (3,5 га); 2) более
поздняя цитадель, расположенная на краю мыса и отделявшая небольшую часть (0,5 га)
от остальной площади памятника. Стены цитадели сложены в два ряда из хорошо подра-
ботанных плит среднего размера. Пространство между рядами заполнено мелкими кам-
нями. Выделяются несколько подквадратных башен. В ряде случаев к ним с внутренней
стороны присоединены прямоугольные помещения. Четко выделяется вход в цитадель, а
также отдельный въезд в городище.
Усложнение структуры городища, т.е. создание цитадели, относится, скорее всего, к
позднеурартскому времени. Что касается циклопической стены, то она была возведена
в раннем железном веке. Огромные могильные поля прослеживаются на три стороны от
поселения. В некоторых случаях сохранились могильные насыпи мелких и средних раз-
меров.
Раскопками были затронуты различные части городища. В пределах цитадели было
вскрыто ок. 300 кв.м. Прослеживаются, как минимум, два культурных периода и несколько
литологических слоев. Основной строительный материал – базальт. Судя по находкам ка-
менных баз, значительную роль играло дерево. Отличительной особенностью строитель-
ного дела Куртана является широкое использование извести, которая применялась для
нивелировки холма, мощения каменными плитами, а также для выравнивания остатков
157
более ранних строений. В некоторых случаях толщина извести доходила до 1 м. Сырьем
для ее получения служили выходы травертина недалеко от городища. Внутри цитадели
выделяются остатки святилищ, где обнаружены идолы, фрагменты ритуальной посуды,
печати и т.д.
В раскопе 10 2011 г. (96 кв.м), заложенном вне цитадели у южной циклопической стены
городища, были выявлены остатки производственных сооружений, возможно, связанных
с металлообработкой. Конструкции из параллельных каменных желобов, базальтовые
стены построек с нивелировкой поверхности полов каменными плитами с известью син-
хронны по времени комплексам святилищ в пределах цитадели, выявленным в раскопах
2006-2011 гг.
Одновременно в течение нескольких лет исследовались конструктивные особенности
фортификационных сооружений, в частности, в нескольких местах вскрыты фундаменты
крепостных стен, как циклопических, так и цитадели, что дало возможность проследить
характерные особенности их возведения (каменные подушки и т.д.).
Обильный керамический комплекс представлен в основном местной продукцией. От-
мечено несколько фрагментов красной урартской керамики в верхних слоях, относящих-
ся ко времени функционирования цитадели. Металлические изделия, костяные предме-
ты, печати в целом подтверждают датировку основной толщи Куртана концом II – первой
пол. I тыс. до н.э.
158

Рис. 1. Городище Куртан: 1 – план городища; 2 – Раскоп-3, глиняная печать-штамп; 3 – Раскоп-11, глиняная
печать-штамп; 4 – зубчатый предмет из рога (для подбивки нитей на ткацком станке?); 5 – Раскоп-10,
каменные постройки, желобы и вымостки, вид на юг.
159
Базилевич Л.О.
Ростовский областной музей краеведения,
Гугуев Ю.К.
Археологическое научно-исследовательское бюро, г. Ростов-на-Дону

О СРЕДНЕ- И ПОЗДНЕСАРМАТСКОМ КОМПОНЕНТАХ


В СОСТАВЕ НАСЕЛЕНИЯ ТАНАИСА В СЕР. II – ПЕРВОЙ ПОЛ. III В. Н.Э.
(ПО МАТЕРИАЛАМ ЛЕПНЫХ КУРИЛЬНИЦ САРМАТСКИХ ТИПОВ)
В докладе речь пойдет о том, какие группы сарматов могли проживать в Танаисе по-
сле того, как в 40-х – нач. 50-х гг. II н.э. он был разгромлен кочевыми позднесарматскими
племенами и здесь возникла «варварская» община ираноязычных танаитов (Арсеньева,
Науменко, 2001. С. 59-60; Безуглов, 2001. С. 108-119; Гугуев, Глебов, 2002. С. 101-102;
Завойкина, 2004; Внуков, 2007). С.Ю. Внуков, посвятивший статью уточнению даты появ-
ления поздних сарматов в Северном Причерноморье и политическим последствиям этого
процесса, предположил, что общину танаитов сформировали: а) сарматы, проживавшие
в городе еще до его разгрома, б) выходцы из эллинизированной племенной верхушки
среднесарматского населения Подонья, лишившееся своих кочевий в связи с приходом в
регион носителей позднесарматской культуры, в) представи­тели собственно позднесар-
матской волны кочевников. По его мнению, первоначально именно первые две группы
принимали более активное участие в общественной жизни Танаиса, чему не противо-
речит представительный иранский ономастикон города II-III н.э. В нем присутствуют име-
на, принадлежащие, по-видимому, двум диалектам сарматского языка, причем, новые
(«позднесарматские») в большом количестве появляются в надписях только в конце II в.
н.э., в то время как прежние («среднесарматские») фиксируются сразу после разгрома
140-х – нач. 150-х гг. (Внуков, 2007. С. 168-170).
На наш взгляд, одним из элементов проверки вышеизложенной гипотезы может стать
анализ лепных курильниц сарматского облика из Танаиса. Как известно, для разных сар-
матских культур характерны различные типы этих культовых сосудов. Ранние и средние
сарматы использовали в основном цилиндрические курильницы или курильницы в фор-
ме соленоида, орнаментированные налепными валиками с зигзагообразными линиями,
рядами наколов и др., а также небольшие курильницы-«стопки» с отверстием в стенке.
В погребениях большие и малые курильницы часто составляют пару. В позднесармат-
ский период в степи распространяются курильницы кубической, параллелепипедной и
усеченно-пирамидальной формы нередко с отверстием в одной или четырех стенках, ор-
наментированные прочерченными косыми крестами, вдавлениями и т.п. (Смирнов, 1973.
С. 169-172; Скрипкин, 1984. С. 30; 1990. С. 99; Глухов, 2000; Глебов, 2010. С. 136-142).
Мы располагаем данными о 27 целых и фрагментированных курильницах сарматского
облика из Танаиса, происходящих как из городских помещений, так и из некрополя; 15 из
них – позднесарматские. Среди них имеются экземпляры по форме, размерам и орна-
ментации неотличимые от курильниц из степных подкурганных захоронений сер. II-IV вв.
Есть и специфические морфологические модификации, например, несколько более круп-
ные сосуды на сплошных или полых ножках. Некоторые позднеесарматские курильницы
происходят из недатированных культурных напластований или являются случайными на-
ходками (Арсеньева, 1977. С. 88. Табл. VI,6; Т-83-IV, случ. находка). Но большинство их
найдено в городских помещениях, погибших в катастрофе нач. 50-х гг. III в. (Арсеньева,
1977. С. 88. Рис. 4; Гугуев, Ильяшенко, Казакова, 2007. С. 435, 443. Рис. 12; Арсеньева,
1983. С.  103,106; Арсеньева, Науменко, 1992. С. 64. Рис. 85,6. С. 97. Рис. 75,3), или в
погребениях сер. II – первой пол. III в. грунтового и курганного могильников (Арсеньева,
160
Ильяшенко, 1996. С. 49,53; Арсеньева, Ильяшенко, Танаис, пл. XVIII/5, погр. 298, раскопки
2008 г., материал не опубликован; Арсеньева, Беспалый, Ильяшенко, 2009. С. 35-38,54;
Максименко, 1968. С. 8. Рис. 4; Чалый, 1977. С. 29. Рис. 61). 12 среднесарматских куриль-
ниц представлены сосудиками среднего и крупного размера и маленькими («стопками»).
Три фрагмента крупных курильниц найдены в культурных напластованиях и не имеют
узких дат (Арсеньева, 1965. С. 186. Табл. V,2), одна целая происходит из перекопа над по-
гребениями II – первой пол. III в. грунтового могильника (Арсеньева, Толочко, 2001-2002.
С. 38. Рис. 209). Несколько подобных сосудиков из грунтового некрополя датируются бо-
лее четко. Биконическая курильница с высоким валиком на тулове найдена в богатом по-
гребении сер. – второй пол. II в. н.э. в сочетании с двумя небольшими позднесарматскими
курильницами (Арсеньева, Ильяшенко, 1996. С. 50). Массивная цилиндрическая куриль-
ница, орнаментированная зигзагообразными и горизонтальными валиками, обнаружена
в погребении сер. II – первой пол. III в. грунтового некрополя (Шолль, 2008. С. 318. Илл.
9). Массивная биконическая курильница на полой ножке с зигзагообразным валиком на
тулове найдена в погребении кон. II – первой пол. III в. (Арсеньева, 1977. С. 78-79. Табл.
XIX,1). Показателен в отношении хронологии набор курильниц среднесарматских типов
из святилища в городском подвале Г, включающий в себя крупный цилиндрический сосуд
с характерным орнаментом и пять «стопок». Подвал погиб в пожаре нач. 50-х гг. III в. н.э.
(Арсеньева, 1965. С. 186-187. Табл. V,3-6).
Таким образом, отчетливо просматриваются тенденции в хронологическом распре-
делении сарматских курильниц. Все датированные позднесарматские экземпляры про-
исходят из комплексов сер. II – первой пол. III в., что, наряду с погребальным обрядом
городского некрополя (Гугуев В., 1983. С. 77-78; Толочко, 2004. С. 17-20), свидетель-
ствует о присутствии в Танаисе в указанный период покоривших его поздних сарматов.
Но интересно, что этим же временем датируются и танаисские среднесарматские ку-
рильницы, тогда как в степи после сер. II в. н.э. они довольно быстро выходят из упо-
требления [Исключение составляют некоторые памятники равнинного Дагестана, где
в позднесарматский период продолжает существовать анклав среднесарматского на-
селения, отошедшего к югу из волжско-донских степей (могильник Кох-Тебе II, раскопки
В.Ю. Малашева 2009 г.; материал не опубликован; курильницы в форме соленоида най-
дены в курганах 6 и 39). Курильницы среднесарматского типа обнаружены также в по-
гребениях второй пол. II – сер. III в. позднесарматского могильника Покровка II в Южном
Приуралье (Малашев, Яблонский, 2008. С. 66-72, рис. 199,10-16)]. Следовательно, мы
имеем дело с «консервацией» кочевнической культурной черты в условиях античного
города. Вопрос о том, отправляли ли танаисские сарматы свои традиционные культы
или только использовали их прежние атрибуты в ином ритуально-религиозном контек-
сте, остается открытым. Но в любом случае, наличие здесь курильниц среднесармат-
ских типов, по-видимому, свидетельствует о включении выходцев из среднесарматской
среды в состав городской общины танаитов.

Литература

1. Арсеньева Т.М. 1965. Лепная керамика Танаиса. I. Открытые сосуды // МИА. № 127.
2. Арсеньева Т.М. 1977. Некрополь Танаиса. М.
3. Арсеньева Т.М. 1983. Раскопки Танаиса в 1977-1980 гг. // КСИА. Вып. 174.
4. Арсеньева Т.М., Беспалый Г.Е., Ильяшенко С.М. 2009. Охранно-спасательные археологиче-
ские исследования на западном участке некрополя Танаис, Ростовская область, Мясников-
ский район, х. Недвиговка в 2009 г. // Архив ИА РАН. Без номера.
5. Арсеньева Т.М., Ильяшенко С.М. 1996. Отчет о спасательных работах на западном участке
некрополя Танаиса в июне-июле 1996 г. // Архив ИА РАН. Р-1. №№ 20476-20479.
161
6. Арсеньева Т.М., Науменко С.А. 2001. Раскопки Танаиса в центре восточной части городища
// ДБ. Вып. IV. М.,
7. Арсеньева Т.М., Науменко С.А., Толочко И.В. Отчёт о раскопках Нижне-Донской экспедиции
на западном участке грунтового некрополя Танаиса (осень 2001 г., весна 2002 г.) // Архив ИА
РАН. Р-1. №№ 23224-23231.
8. Безуглов С.И. 2001. Денежное обращение Танаиса (III в. до н.э. – V в. н.э.). Дисс. канд. ист.
наук. М. // Архив ИА РАН. Ф.1. Р-2. № 2654.
9. Внуков С.Ю. 2007. Время и политические последствия появления племен позднесарматской
культуры в Причерноморье // ВДИ. № 4.
10. Глебов В.П. 2010. Курильницы раннесарматской культуры Нижнего Подонья II-I вв. до н.э. //
Археология Нижнего Поволжья: проблемы, поиски, открытия. Материалы III Международной
Нижневолжской археологической конференции. Астрахань.
11. Глухов А.А. 2000. Глиняные курильницы из среднесарматских погребений междуречья Волги
и Дона // Донская археология. №2.
12. Гугуев В.К. 1983. Новые подкурганные захоронения в Танаисе и их этническая принадлеж-
ность // Проблемы хронологии археологических памятников степной зоны Северного Кавказа.
Ростов-на-Дону.
13. Гугуев Ю.К., Глебов В.П. 2002. Рец.: И.В. Сергацков. Сарматские курганы на Иловле. Волго-
град, 2000. // Донская археология. № 1-2.
14. Гугуев Ю.К., Ильяшенко С.М., Казакова Л.М. 2007. О возможности этнической и социальной
идентификации владельца усадьбы середины III в. н.э. в Танаисе // Северный Кавказ и мир
кочевников в раннем железном веке. М.
15. Завойкина Н.В. 2004. Τάναίταί в истории Боспорского царства // ДБ. Вып. 7.
16. Максименко В.Е. 1968. Отчёт о раскопках кургана у х. Недвиговка в 1968 г. // Архив ИА РАН.
Р-1. № 3725.
17. Малашев В.Ю., Яблонский Л.Т. 2008. Степное население Южного Приуралья в позднесармат-
ское время: по материалам могильника Покровка 10. М.
18. Скрипкин А.С. 1984. Нижнее Поволжье в первые века нашей эры. Саратов.
19. Скрипкин А.С. 1990. Азиатская Сарматия. Проблемы хронологии и ее исторический аспект.
Саратов.
20. Смирнов К.Ф. 1973. Курильницы и туалетные сосудики Азиатской Сарматии // Кавказ и Вос-
точная Европа в древности. М.
21. Толочко И.В. 2004. Некрополь Танаиса (начало III в. до н.э. – V в. н.э.): опыт сравнительного
изучения. Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М.
22. Чалый В.В. 1977. Отчёт об археологических спасательных раскопках курганного некрополя
Танаиса в 1977 г. // Архив ИА РАН. Р-1. №№ 6602, 6602а.
23. Шелов Д.Б. 1972. Танаис и Нижний Дон в первые века нашей эры. М.
24. Шолль Т. 2008. Десять лет работы Варшавского университета в Танаисе // Novensia. 18-19.
162
Бакушев М.А.
ООО «Археологическое общество Кубани», г. Ростов-на-Дону,
Абдулаев А.М.
Институт истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН, г. Махачкала

ХАСАВЮРТОВСКИЙ КУРГАН – II
В 1973 г. на юго-восточной окраине Хасавюрта местными жителями при проведении зе-
мельных сельскохозяйственных работ было разрушено подкурганное погребение. Инфор-
мация об этом поступила в сектор археологии Института истории, языка и литературы Да-
гестанского филиала АН СССР (ныне – отдел археологии Институт истории, археологии и
этнографии ДНЦ РАН). На место обнаружения памятника выехала группа археологов во
главе с М.Г. Гаджиевым. Несмотря на сильное разрушение погребения при земляных ра-
ботах, археологи зафиксировали его некоторые параметры и собрали часть погребального
инвентаря. Впоследствии некоторые из находок публиковались исследователями (Мамма-
ев, 1989. С. 30; Давудов, 1996. С. 117; Гаджиев, 1997. С. 29. Рис. 3,1; Бакушев, Гаджиев,
2011. Рис. 7,2,5), а Л.Б. Гмыря привела краткую сводку о памятнике и дала ему наименова-
ние – Хасавюртовский курган – II (Гмыря, 1993. С. 18, 137).
Однако до сих пор не было публикации этого интереснейшего памятника. В архиве М.Г.
Гаджиева сохранился рисунок ряда предметов, обнаруженных в катакомбе (рис. 1), а также
некоторые данные о параметрах погребального сооружения, которые мы приводим в дан-
ном сообщении. Авторы выражают благодарность за помощь в подготовке данной публика-
ции д.и.н., проф. М.С. Гаджиеву (ДНЦ РАН) и с.н.с. НМИДК А.В. Дедюлькину.
Данных о параметрах кургана нет. Зафиксированное погребальное сооружение представ-
ляло собой катакомбу. Катакомба имела входную яму и погребальную камеру, расположен-
ные на одной оси (тип VI, А по А.С. Скрипкину). Входная яма имела прямоугольную форму,
но из-за сильной ее разрушенности не удалось установить точных размеров. Погребальная
камера была удлиненно-овальной формы; ее размеры: длина 5,3 м, ширина 1,2 м, высота
0,9 м. Этот тип катакомб, по наблюдению М.П. Абрамовой, наиболее характерен для Нижне-
Джулатского могильника (Абрамова, 1993. С. 22). Среди других памятников Центрального
Кавказа, где были встречены катакомбы этого типа можно отметить могильники у ст. Павло-
дольская, с. Новоселицкое, Чегемский курган-кладбище. При этом на раннем этапе (III-I вв.
до н.э.) для восточной группы памятников (Ханкальский могильник, могильники у г. Грозного,
Моздокский могильник) катакомбы типа VI не характерны (Абрамова, 1993. С. 27).
В погребальной камере были обнаружены кости человека, погребённого в деревянной
колоде (или срубе?), однако, его трупоположение и половозрастные характеристики вы-
яснить не удалось.
Исследователям удалось собрать разнообразный инвентарь, который в целом, позво-
ляет отнести это погребение к числу богатых. В первую очередь обращает внимание на-
личие в погребении золотых предметов – витой гривны с крючками на концах для застежки
и многолепестковых розеток (Гмыря, 1993. С. 18), рисунков которых, к сожалению, нет, и
судьба этих предметов не известна. Обращает внимание разнообразие форм и количество
керамических сосудов. Здесь были найдены небольшой кувшинчик со слегка расширяю-
щейся к венчику горловиной (рис. 1,8), сероглиняная миска с боковой ручкой (рис. 1,7) и
два ритуальных черноглиняных канфаровидных лепных сосуда с врезной орнаментацией
на плечиках в виде заштрихованных треугольников (рис. 1,10,11). Подобные ритуальные
сосуды, датируемые последними веками до н.э., были найдены на территории Кабардино-
Балкарии, Чечни и Приморского Дагестана.
Особый интерес представляет найденный в погребении бежевоглиняный канфар клас-
сической серии с гладким венчиком (рис. 1,9), покрытый бурым матовым лаком за исклю-
чением придонной части, имеющей краснолаковое покрытие. Эта цветовая разница, объ-
163
ясняется особенностями обжига изделия: такие канфары обжигали, вставив один в другой
(Егорова, 2009. С. 15-16) Очевидно, сосуд имел поддон, который не сохранился; основание
канфара в этом месте аккуратно заглажено. На тулове имеются вертикальные каннелюры,
а под каждой из ручек – по три удлиненных подтреугольных вдавлений-насечек. Цвет теста
сосуда, техника обработки поверхности, некоторая грубость исполнения, а также упомяну-
тые насечки не позволяют видеть в нем продукцию аттических мастерских или изделие –
подражание местных керамических центров. Возможно, этот канфар имеет малоазийское
происхождение (Пергам).
В катакомбе был найден также фрагмент бронзового крючка-застёжки со стилизованным
изображением лошади (жеребёнка) с подогнутыми ногами (рис. 1,6). На вид животного ука-
зывают пропорции тела, а также скифская традиция изображения хищников в стоячей позе с
прорисовкой лап и зубов; травоядных животных изображали чаще всего лежащими. В пользу
указанного нами вида животного говорит и его расположение относительно продольной оси
крючка-застёжки. Крючок-застёжка обломан, но на тыльной стороне сохранился шпенёк для
крепления к поясу. Подобные крючки были многофункциональными: они могли выступать в
качестве поясных и портупейных застежек, служить для подвешивания горита.
Кроме описанных артефактов в погребении были найдены маленькая бронзовая вогну-
тая бляшка (рис. 1,1), вероятно являвшаяся элементом декора ремня, пастовая бусина
(рис. 1,2) и, по меньшей мере, три втульчатых трёхлопастных наконечника стрел (рис. 1,3-
5). В информации, приведенной Л.Б. Гмыря (1993. С. 18, 137), сообщается и о такой важной
для определения хронологии памятника находке, как бронзовая фибула, но, к сожалению,
ни ее рисунка, ни описания не сохранилось, как не известно и место ее нахождения.
Основными хронологическими маркерами в инвентарном комплексе погребения (поми-
мо наконечников стрел и сосудов, дающих относительно широкий диапазон от последних
вв. до н.э. до I в. н.э.), являются эллинистический канфар (рис. 1,9) и фрагмент крючка-за-
стёжки (рис. 1,6). Аттические чернолаковые канфары подобной формы датируются в пре-
делах второй пол. – первой четв. III в. до н.э. (Rotroff, 1997. P. 84-85,244. Cat. 26-30. Fig. 5.
Pl. 3). К сер. III в. до н.э. производство таких канфаров в Аттике прекращается, появляясь в
новых центрах: в Малой Азии (Пергам) и в Македонии. Здесь производство подобных кан-
фаров сохраняется до нач. II в. до н.э.
Расцвет производства и использования зооморфных крючков-застёжек приходится на
вторую пол. V – первую пол. III в. до н.э. При этом И.В. Сергацков схожий крючок-застёжку
из клада у ст. Качалинской на основании отсутствия аналогий в материалах скифского вре-
мени датировал также как и весь клад II в. до н.э. (Сергацков, 2009. С. 150,154). Учитывая
сильную стилизованность изображения животного, что характерно для поздних образцов,
возможно отнести данный крючок-застёжку к III в. до н.э. – нач. II в. до н.э.
Приведенные данные позволяют датировать Хасавюртовский курган – II второй пол. III в.
до н.э. – первой пол. II в. до н.э. Этой дате не противоречит и иной инвентарь, найденный в
катакомбе, и ее конструкция.
Если предложенная датировка Хасавюртовского кургана – II верна, то перед нами одно
из самых первых катакомбных погребений на территории Приморского Дагестана. Вместе
с тем, хасавюртовская катакомба фиксирует первую волну сарматской миграции в Примор-
ский Дагестан, в Терско-Сулакское междуречье на рубеже III-II вв. до н.э.

Литература

1. Абрамова М.П., 1993. Центральное Предкавказье в сарматское время. (III в до н.э. – IV в н.э.). М.
2. Бакушев М.А., Гаджиев М.С., 2011. О ритуальных сосудах Северо-Восточного Кавказа алба-
но-сарматского времени // Вопросы древней и средневековой археологии Кавказа. М. - Гроз-
ный.
3. Гмыря Л.Б. 1993. Прикаспийский Дагестан в эпоху Великого переселения народов. Могильни-
ки. Махачкала.
164
4. Гаджиев М.С., 1997. Между Европой и Азией: Из истории торговых связей Дагестана в алба-
но-сарматский период. Махачкала.
5. Давудов О.М., 1996. Материальная культура Дагестана албанского времени (III в. до н.э. – IV
в. н.э.). Махачкала.
6. Егорова Т.В. Чернолаковая керамика IV-II вв. до н.э. с памятников Северо-Западного Крыма.
М., 2009.
7. Маммаев М.М., 1989. Декоративно-прикладное искусство Дагестана. Истоки и становление.
Махачкала.
8. Сергацков И.В., 2009. «Клад» II в. до н.э. из окрестностей станицы Качалинской // РА. № 4.
9. Rotroff S., 1997. Hellenistic Pottery Athenian and Imported Wheelmade Table Ware and Related
Material // The Athenian Agora. Vol. XXIX. New Jersey, Princeton.

Рис. 1. Хасавюртовский курган – II. Погребальный инвентарь: 1, 6 – бронза, 2 – стекло, 3-5 – железо, 7-11 –
керамика.
165
Бурков С.Б.
Институт истории и археологии при СОГУ им. К.Л. Хетагурова, г. Владикавказ

К ВОПРОСУ ОБ ИНФОРМАТИВНЫХ ВОЗМОЖНОСТЯХ


БЫТОВЫХ И ПОГРЕБАЛЬНЫХ ПАМЯТНИКОВ
ЭПОХИ РАННЕГО ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКА С ТЕРРИТОРИИ ЧЕЧНИ
1. За основу обзора взят хронологический принцип обнаружения памятников сер. VIII в.
до н.э. – кон. IV в. н.э. В культурных слоях материалы скифского и сарматского периодов
часто части соседствуют, поэтому описание истории изучения обеих фаз эпохи раннего же-
лезного века (далее: РЖ) не выделено в самостоятельные разделы. Подобная тенденция
прослеживается для значительной части могильников Чечни, особенно ее горно-предгор-
ной зоны.
2. Нами выделяются следующие этапы в изучении данной темы: этап I – вторая пол. XIX
– нач. XX в; этап II – 30-е гг. – сер. 1950-х гг., этап III – вторая пол. 1950-х гг. – 1976 г.; этап
IV – 1976-1985 гг.; этап V – 1986-1991 гг., этап VI – с 2009 г. по настоящее время.
3. Изучение древностей РЖ на территории Чечни начинается с разрозненных коллекций.
Внимание к поселенческим артефактам сформировалось значительно позднее. Бытовые
памятники интересовали исследователей, в основном, в связи с в