Вы находитесь на странице: 1из 272

Архитектура внешнего мира

Сергей Ситар
Архитектура внешнего мира
Искусство проектирования и становление
европейских физических представлений

Москва 
УДК 72.01
ББК 85.11
С41

Редактор
Андрей Курилкин

Дизайн
Евгений Корнеев

Ситар С.
C41 Архитектура внешнего мира:
Искусство проектирования и становление европейских физических представлений
М.: Новое издательство, 2013. — 272 с.

ISBN 978-5-98379-173-2

Книга Сергея Ситара «Архитектура внешнего мира» посвящена анализу взаимной обусловленности исто-
рических судеб европейского естествознания и европейской архитектурной теории, а также поиску выхода
из системного кризиса, в котором оказалась архитектурно-градостроительная дисциплина в связи с пере-
ходом естествознания в постклассическую фазу. Материалом для сопоставления служат, с одной стороны,
тексты наиболее влиятельных философов и естествоиспытателей различных эпох, а с другой — ставшие
фундаментальными для архитектурной профессии трактаты и манифесты, принадлежащие перу Витрувия,
Л.-Б. Альберти, А. Аверлино, К. Перро, Э.-Э. Виолле-ле-Дюка, Ле Корбюзье и Ч. Дженкса.

УДК 72.01
ББК 85.11

ISBN 978-5-98379-173-2 © Новое издательство, 2013


Оглавление

Введение

Глава 1
«История вселения»: экстериоризация света,
онтологизация материи и политэкономическая космология


Глава 2
Архитектурно-строительная аналогия в европейской мысли:
от «мистического Ничто» античности к «объективному Ничто»
Эйнштейна и Больцмана


Глава 3
Витрувий: статуи богов и изображения зданий


Глава 4
Альберти и Филарете: утилизация спектакля


Глава 5
Виолле-ле-Дюк, Корбюзье, Дженкс: техноприрода и биополитика


Заключение
Проектирование после науки о природе. «Третья» природа


Александр Раппапорт
Взгляд на мир извне и изнутри


Указатель имен

Природа — сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней.

Федор Тютчев, 

…А потом я понял, что я и есть мир.


Но мир это не я.
Хотя, в то же время, я мир.
А мир не я.
А я мир.
А мир не я.
А я мир.
А мир не я.
А я мир.
И больше я ничего не думал.

Даниил Хармс, 


Введение

Сегодня остается только восхи- 1


Витрувий. Десять книг об архитектуре /
Пер. Ф.А. Петровского. М.: УРСС; КомКнига,
щаться невозмутимостью, с которой 2005 (издание, учитывающее исправления
и уточнения В.П. Зубова к изданию
современник Цезаря, римский военный 1936 года); здесь и далее фрагменты из
трактата Витрувия приводятся по этому
инженер и архитектурный теоретик изданию, в скобках указываются номера
книги трактата, главы, параграфа и, через
Марк Витрувий Поллион «укладывает» запятую, номер страницы издания. Для
уточнения перевода использовался
все многообразие сущего в одну корот- латинский текст издания: Vitruvius.

7
De architectura Libri Decem. Lyon:
кую формулу: Apud Ioan Tornaesium, 1552.

Мир же есть высшая совокупность всей при-


роды вещей и небо, (со)образуемое созвездиями
и звездными путями (IX-1-2, 160)1.

Хотя Витрувий дает это определение мира


почти в конце своего знаменитого архитектурного
трактата, оно скрыто присутствует за всеми его
рассуждениями с самого начала — подобно умело
натянутому холсту, на который художник мето-
дично накладывает штрихи и краски. В мире,
обобщенном настолько быстрым, простым и уве-
ренным движением мысли, можно без суеты и тре-
вожных сомнений сосредоточить внимание на
тонкой настройке числовых соразмерностей
ордера, выборе наиболее подходящих сюжетов для
росписи полов загородной виллы, размышлениях
о связи между человеческим характером и клима-
том и тому подобных нюансах. Такой мир вверяет
себя архитектору для неторопливого и благоговей-
ного совершенствования, поскольку в нем в непо-
средственной (визуальной) близости друг от друга
располагаются текучее время и вечность, с которой ото-
ждествляется «надзвездное» небо. Вооруженные данными
новоевропейского естествознания, мы сегодня восприни-
маем этот «компактный» витрувианский мир как навсегда
ушедшую в прошлое идиллическую сцену, как «наивный»
мифопоэтический образ. Если судить по объему накоплен-
ных описаний и формул, в сравнении с античностью наша
осведомленность об окружающей действительности значи-
тельно улучшилась. Но складываются ли эти многочислен-
ные и разнообразные новые познания в систему или
общезначимую «картину мира», способную служить совре-
менному архитектору таким же надежным теоретическим
основанием и ориентиром, каким для Витрувия был сфери-
ческий Космос его эпохи? Зарезервировано ли в нашем

8
современном понимании мира какое-то место для вечности,
с точки зрения которой (как принято говорить, sub specie
aeternitatis) архитектор мог бы так же рассудительно оцени-
вать качество возводимых им построек?
Даже если такая «консолидированная» картина мира,
подразумевающая соответствующую «метапозицию», и суще-
ствовала еще, скажем, столетие назад — в период, предше-
ствовавший появлению теории относительности
и квантовой физики, — то сегодня, судя по целому ряду
признаков, новоевропейское мировоззрение пребывает
в состоянии радикальной ломки, разрыва привычных свя-
зей и трансформации во что-то, пока только смутно угады-
вающееся. Симптомы этого процесса, проявившись сначала
в «надстроечных» областях науки, искусства и культурной
индустрии, к настоящему моменту проникли практически
во все слои экономики и организации повседневной жизни
людей. В ходе публичных дискуссий современное состоя-
ние глобальной экономики все чаще характеризуется как
системный кризис, то есть как кризис, на всю глубину
пронизывающий доминирующую модель общественных
отношений и систему представлений о мире, — как кризис
основоположений.
Гегелевская диалектика приучила нас воспринимать
периодическое разрушение одних универсальных моделей
и смену их другими как неотъемлемую черту исторического
становления культуры. В ХХ веке немецкий математик
Курт Гёдель наглядно показал, что любая система взаимо-
связанных положений, содержащая какое-то число аксиом,
не может не порождать в своем развитии внутренних про-
тиворечий, требующих введения дополнительных аксиом,
за которыми следуют новые противоречия и т.д., до беско-
нечности. Этот скептический вывод Гёделя справедлив
в приложении к строго формализованным математическим
системам и — разумеется, в еще большей степени — по
отношению к повседневным представлениям людей: чем
больше мы на бытовом и узкопрофессиональном уровне
«знаем» о мире или о той или иной его части, тем больше
представлений и сведений мы вынуждены принимать без
доказательств. Тот факт, что о мире в целом или о чем-либо
в нем нельзя ничего сказать с абсолютной аподиктической
достоверностью, должен был бы полностью парализовать

9
общественную практику, если бы эта практика не была
изначально и неразрывно переплетена с производством
знаний. Новоевропейский научный позитивизм в процессе
«контроля качества» знаний традиционно удовлетворялся
критерием их практической целесообразности: чтобы та
или иная гипотеза или объяснительная теория была усвоена
в качестве истинной, ей достаточно было обладать компакт-
ностью, успешно предсказывать результаты экспериментов
и приносить полезные плоды в политэкономической сфере.
Погруженность в практическую деятельность, которая
повсеместно регулируется этим позитивистским принци-
пом, позволяет нам не думать или редко вспоминать о том,
что за любым стабильным представлением, помимо его
практического удобства, стоит либо произвольное решение
в пользу той или иной интерпретации чувственных данных,
либо какое-то некритически усвоенное традиционное уста-
новление. В результате многолетнего или многовекового
«успешного» использования исходные гипотезы теряют
проблематичность и превращаются в «очевидные факты» —
чем дольше они служат, тем более плотными и незыбле-
мыми элементами нашего мировоззрения они становятся.
Однако неполнота и несовершенство складывающегося из
этих элементов мировоззрения, его имплицитные противо-
речия рано или поздно выходят на поверхность, заставляя
ставить даже самые базовые представления под вопрос.
Введение

Такого рода переломные ситуации, или парадигмати-


ческие сдвиги, в ходе которых все устоявшиеся взгляды
в «обвальном» порядке теряют свою легитимность, в самом деле
неоднократно возникали в предшествующей европейской истории.
Пример развития философии показывает, что в каждом из этих
случаев мы имеем дело с повторением одного и того же базового
цикла, распадающегося на два последовательных «такта» или две
фазы — «восходящую» (негативно-дедуктивную) и «нисходящую»
(позитивно-индуктивную). В «восходящей» фазе множество привыч-
ных содержаний чувственного опыта и соответствующих им тради-
ционных объяснений отрицается во имя всеобъемлющего синтеза
и восхождения к трудновыразимому абсолюту; в «нисходящей» фазе
«с высоты» осуществленного синтеза происходит возвращение
к «посткатарсической» эмпирии и начинается утвердительное
полагание принципиально новых, все более «дробных», конкретных
и практически полезных объяснительных гипотез. Один из самых
ранних и значительных циклов этой серии, во многом предопреде-
ливший последующую эволюцию европейской культуры, относится

10
именно к античному периоду — им был преемственно-критический
переход от системы Платона к системе Аристотеля. В первом случае
имело место снятие содержаний чувственного восприятия как
«мира теней» (несовершенных подобий) во имя медитативно-визио-
нерского приближения к трансцендентальному миру идей и прин-
ципу абсолютного блага; во втором случае произошло перемещение
платоновских «эйдосов» из надмирной области (Гиперурании)
в чувственно воспринимаемые вещи с соответствующей реабилита-
цией сферы повседневного чувственного восприятия в качестве
опоры для расширения практических познаний. Продолжением
аристотелевского «реалистического» переворота было перемещение
в материю не только «эйдосов» (форм), но также и самой оформляю-
щей способности, произведенное Эпикуром и стоиками. В зрелой
эллинистическо-римской античности (в частности, у Лукреция)
происходит уже полное растворение организующего принципа
в потоке чувственно-материального становления, что неизбежно
влечет за собой «обесценивание» эмпирических моментов в качестве
познавательного материала и новый всплеск трансцендентализма,
представленный учениями неоплатоников и византийским богосло-
вием. На исходе Средневековья признание абсолютной, ничем
не ограниченной свободы Творца приводит Уильяма Оккама и дру-
гих противников схоластического реализма к отказу от гипостази-
рования универсалий (негативная фаза), однако результатом этого
критического жеста вновь становится повышение познавательного
статуса чувственного опыта, на этот раз связанное с введением
редуцированной субъект-объектной схемы познания, прокладываю-
щей дорогу экспериментальной физике. В XV веке в трактате «Об уче-
ном незнании» Николай Кузанский доводит линию христианской
апофатики до непревзойденного по силе диалектического выраже-
ния; спустя десять лет из-под его же пера выходят диалоги «Об уме»
и «Об опытах с весами», в которых, основываясь на открывшейся
ему тотальной спаянности мира и смысла, Кузанский набрасывает
программу количественно-математического изучения и описания
природы, определившую направление всего дальнейшего развития
естествознания. В XVII веке Рене Декарт разрабатывает мощный
модернизированный инструментарий европейского научного
рационализма (позитивная фаза), опираясь на знаменитый метод
радикального сомнения, к формулировке которого Декарта подтол-
кнул пережитый им в Баварии опыт временной «сенсорно-интеллек-
туальной депривации» (предшествующая негативная фаза). Тот же
поворот от ограничительной негативно-скептической фазы к фазе
позитивно-прагматической происходит и в творчестве Канта, начав-
шего свою классическую философскую трилогию с «Критики
чистого разума», а затем перешедшего к «Критике практического
разума» и «Критике способности суждения», в которых разуму
предоставляется возможность более уверенно структурировать
и разворачивать свои содержания уже в статусе «законодательного»

11
разума. Своей предельно выраженной реализации «снимающе-уста-
навливающий» троп европейской культуры достигает в XIX веке —
в момент, когда Маркс, завершив начатую Фейербахом мате-
риалисти ческую переориентацию системы Гегеля, переходит
к разработке программы глобального социально-экономиче-
ского переустройства и эксплицитно закрепляет за общественной
практикой статус критерия истинности положений абстрактного
мышления. Ближайший к нашей эпохе виток европейской кри-
тическо-конструктивной спирали — впрочем, так и оставшийся
незавершенным — связан с гуссерлевским проектом «феноменоло-
гии» как строгой универсальной науки: отправным пунктом для
этого проекта стала теория радикальной трехступенчатой редукции
«естественного» опыта (эпохе), а его позитивный этап, по замыслу
Гуссерля, должен был представлять собой сознательное интенцио-
нальное (ре)конституирование всей системы человеческих знаний
под эгидой принципов трансцендентальной субъективности
и интерсубъективности.
Регулярность, с которой на интеллектуальном небосклоне
Европы до сих пор вспыхивали подобные «очистительные пожары»,
оставляет некоторую надежду на то, что и нынешний эпистемоло-
гический кризис является лишь преамбулой к новому «конструк-
тивному» этапу. При этом, однако, приходится учитывать, что
философия — традиционно служившая источником и материнским
лоном для подобного рода «концептуальных обновлений» — к насто-
ящему моменту уже почти утратила ту опорную и координирую-
щую роль в системе наук и практических знаний, которую она
играла в античности или даже еще в начале XIX века. Вслед за
богословием философия на протяжении последних двухсот лет все
Введение

сильнее обособлялась в качестве специальной академической


дисциплины, которая извне воспринимается как сфера абстракт-
ных интеллектуальных упражнений, интересных и понятных
только ограниченному кругу адептов. По мере развития современ-
ной системы массового образования философия постепенно оказа-
лась в тени более прагматических дисциплин, которые особенно не
стремятся поддерживать с ней постоянную связь. Эти многочислен-
ные дисциплины — естественные, гуманитарные, технические,
управленческие — в большинстве случаев активно используют
когнитивные инструменты и теоретические абстракции, когда-то
разработанные философами: логические формулы Аристотеля,
систему координат Декарта, дифференциальное исчисление Лейб-
ница, теорию стоимости Маркса, категорию «жизненного мира»
Гуссерля и т д. Однако этические и метафизические основополо-
жения соответствующих философских систем — то есть именно то,
благодаря чему философия сохраняет сущностное родство с рели-
гией, — в прагматических дисциплинах, как правило, остаются за
кадром как слишком абстрактное и далекое от практики умозрение.
Таким образом, европейская культурная история на всем своем

12
протяжении как бы непрерывно распадается на два слоя: слой
«метафизический», в котором происходит периодическая реактуали-
зация всех предшествующих состояний культуры и интеграция
частных содержаний, возникших в ходе развития специализирован-
ных наук; и слой «прагматический», в котором постепенно строится
и расширяется система массовых представлений о мире с использо-
ванием все большего числа когнитивных схем и абстракций, выбо-
рочно позаимствованных из «метафизического» слоя. В порядке
различения этих слоев речь может идти не только о разном соотно-
шении в них мышления и деятельности, но и о разных режимах
протекания времени: если в «метафизическом» слое мысль сохра-
няет за собой возможность двигаться в любых направлениях,
а потому постоянно снимает свои собственные положительные
определения и в результате может со стороны казаться «бездея-
тельно-неподвижной» (спор Аристотеля с Платоном никогда не
прекращается), то в «прагматическом» слое, наоборот, именно
выборочный и притом достаточно бесповоротный отказ от некото-
рых принятых на предшествующих стадиях представлений воспри-
нимается как гарантия действенности мышления в долгосрочной
перспективе; работа ума здесь неразрывно переплетается с обще-
ственной практикой — расширяющимся преобразованием ланд-
шафта, организацией все новых производственных процессов,
совершенствованием средств транспорта, развитием информацион-
ных систем и т.д. Соответственно, только в «прагматическом» слое
история может приобретать линейный однонаправленный харак-
тер, превращаясь в историю накопления «позитивных» знаний,
опосредованных практическим применением. С точки зрения
этого различия кризисные ситуации можно трактовать еще и как
моменты, когда расхождение между двумя режимами самореализа-
ции культуры, постепенно увеличиваясь, приближается к точке
необратимого разрыва.
Взаимоотношения архитектуры и естествознания представляют
в этом смысле особый интерес. Обе дисциплины через свою направ-
ленность на практическое овладение действительностью тесно
связаны с полем общественного производства. С другой стороны,
обе они — хотя каждая на свой лад — участвуют в создании и транс-
ляции из поколения в поколение универсальной репрезентации,
«картины мира». Архитектура определяет, упорядочивает и воспро-
изводит картину мира в своих телесно-пространствен-
ных произведениях, естествознание — в своих 2
Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров //
теоретических описаниях. При этом в эпохи, когда Лотман Ю.М. Семиосфера. СПб.: Искусство-
физика еще тесно смыкается с метафизикой, обе эти СПБ, 2000. С. 335.
науки строят свои интерпретации в прямой зависимо-
сти от когнитивных инструментов и схем, которые исходно выраба-
тываются в сфере архитектуры, землеустройтва и прикладных
искусств. Точнее, как пишет Ю.М. Лотман, «связь здесь взаимная:
с одной стороны, архитектурные сооружения копируют простран-

13
ственный образ универсума, а с другой, этот образ универсума
строится по аналогии с созданным человеком миром культурных
сооружений». Эта ситуация, впрочем, существенно меняется после
появления новоевропейского математического естествознания,
и наиболее значимой переменой здесь, несомненно, является сам
акт установления четкого дихотомического разделения действи-
тельности на «сферу природы» и «сферу культуры»: отталкиваясь от
этого разделения, естествознание полностью берет в свои руки
изучение «природы» и представление ее своими описательными
средствами, в то время как архитектура, вместе со своими традици-
онными символами и репрезентациями, остается встроенной
в сферу культуры как в некий «второй эшелон» интеллектуального
прогресса. С этого момента «взаимная дополнительность» архитек-
туры и естествознания сменяется конкуренцией и возрастающей
эпистемологической/методической зависимостью архитектуры от
«позитивных» наук: техника инструментальных наблюдений и изме-
рений, математика, геометрия, процедуры индукции и эксперимен-
тальной верификации, а также развитие институциализированного
образования и информационной индустрии дают естествознанию
гораздо более мощное и эффективное средство для построения
и трансляции картины мира, чем архитектурная композиция,
которая всегда остается привязанной к месту, практическому назна-
чению постройки и ограниченным местным ресурсам. Знаменитое
предсказание Виктора Гюго «это убьет то» (книга убьет здание)
оказалось справедливым не только в применении к архитектуре, но
и к вещи как таковой: практика квантифицированной конвенцио-
нально-знаковой репрезентации мира, объективировавшая «природ-
ный мир» и переключившаяся затем на сферу культуры, постепенно
Введение

вытеснила и сделала неактуальным сам телесно-символический


тип репрезентации, который был специфической прерогативой
зодчества, искусства и ремесла. Имея в виду, что любые знаниевые
системы и знаковые структуры представляют собой способы орга-
низации содержаний чувственного опыта, этот процесс можно
описать и как коренную реформу чувственного восприятия в мас-
штабе всей европейской культуры: в ходе ее осуществления элемен-
тарные эстетические переживания — ощущения света, цвета,
тепла и холода, ритма, рельефа, направления, расстояния и т.п., —
так сказать, «сменили подданство», перейдя из ведения одних
управ ляющих матриц (мифо-символических) в ведение других
(объектно-математических). Возникшее в эпоху Ренессанса универса-
лизированное понятие «природа» (natura) — новое в сравнении
с антично-средневековым пониманием этого слова — выступало
при этом в качестве сакрализованного внешнего предела, прибли-
жением к которому оправдывались потери от «стерилизации»
чувственных содержаний в результате применения квантифициру-
щих процедур естествознания. Однако внутренние парадоксы
и противоречия, накапливавшиеся со временем в системе объекти-

14
вированного математического представления природы, привели
в конечном счете к расколу естественно-научной репрезентации
мира на ряд конкурентных и дивергенных интерпретаций. Утрата
естествознанием единого координационного стержня и соответ-
ствующая «плюрализация» новоевропейского понимания «природы»
стали завершающим аккордом пятисотлетнего цикла европейской
истории, в ходе которого осколки доиндустриального мифосимволи-
ческого порядка почти безвозвратно растворились в потоках «само-
организующейся информации».
Более подробному рассмотрению этой исторической драмы и ее
закономерностей посвящена в целом нижеследующая работа — за
вычетом Заключения, в котором предлагаются выводы, касающиеся
перспектив недавно выделившейся области «архитектурных исследова-
ний» (architectural research). Отталкиваясь от только что представленного
краткого экскурса, можно выделить четыре ключевых вопроса, кото-
рые подсказали общую тему этой работы, предопределили выбор
источников и подход к их рассмотрению. Вот эти вопросы:
) Как менялась европейская система физических представле-
ний, если судить об этом не только по истории математического
естествознания, но также на основе анализа памятников европей-
ской архитектурной теории различных эпох, уделяя при этом
внимание проблеме исторической эволюции чувственно-эстетиче-
ского (художественного) восприятия;
) Каким образом конститутивные процедуры, возникшие
в сфере архитектуры и строительства, повлияли на научную кар-
тину мира и каким было обратное влияние естествознания на
архитектурную теорию и практику;
) Под влиянием каких факторов и в какой последовательности
содержания чувственного опыта выводились из подчинения репре-
зентациям телесно-символического типа и переходили в распоряже-
ние репрезентации научно-технической;
) Какие события в новейшей истории естествознания способ-
ствовали распаду единой физической картины мира, постепенной
дезинтеграции новоевропейского понятия «природа» и переходу
культуры в режим «информационной онтологии».
Порядок рассмотрения этих вопросов в тексте несколько иной.
Два последних, хотя и не являются для настоящей работы основ-
ными, задают общую концептуальную канву для чтения и сопостав-
ления источников по архитектурной теории, поэтому им уделено
наибольшее внимание в первых двух главах. Первым двум вопросам
в основном посвящены три заключительные главы.

Я глубоко благодарен всем, кто прочел эту книгу в рукописи и так


или иначе выразил свое отношение, — Вячеславу Глазычеву (к сожа-
лению, не увидевшему ее выхода в свет), Евгению Ассу, Юрию Григо-
ряну. И в особенности Александру Раппапорту, чья неожиданная
энергичная поддержка убедила меня в целесообразности представ-

15
ления этой работы вниманию более широкой аудитории. Мне также
хотелось бы отметить важную роль, которую сыграло в формирова-
нии изложенных здесь позиций знакомство и общение с представи-
телями Московской концептуальной школы, прежде всего Андреем
Монастырским, Николаем Панитковым и другими участниками
группы «Коллективные действия». Наконец, я выражаю искреннюю
признательность сотрудникам «Нового издательства», рискнувшим
вложить усилия в публикацию этого исследования, невзирая на
риск, связанный с его программной междисциплинарностью.

Введение
Представьте себе, что вы спите. Во сне, как известно, могут
происходить самые разные, странные, курьезные и абсурдные вещи.
Предположим, кассовый счет за только что сделанные покупки вам
почему-то спускают вниз на веревке из окна второго этажа. Затем вы
попадаете в просторный современный офис, все сотрудники которого,
как выясняется, забыли свой возраст и лихорадочно пытаются его
вычислить, складывая и вычитая непонятно откуда взявшиеся
многозначные числа. Затем вы открываете в себе способность летать,

16
свободно управляя положением своего тела в пространстве,
направлением и скоростью перемещения. Вы вылетаете в окно
и парите над улицей, разглядывая снаружи стены многоэтажных
домов. Предположим далее, что из-за полной чувственной
достоверности происходящего вы теперь уже не уверены, что спите,
или даже скорее уверены в том, что все происходит наяву. Вероятнее
всего, что в тот же момент (момент идентификации происходящего
как реальности) состояние легкой эйфории уступит место серьезности
и усиливающемуся беспокойству. В глубине смешанного с восторгом
страха «полета наяву» — под слоем опасений утратить контроль,
разбиться, не найти дорогу домой и тому подобного — как сумма всех
этих опасений обнаруживается переживание грандиозной утраты,
ужас потери истории. Истории, конечно, не как личной биографии,
а как открытого и безграничного пространства, которое объединяет
какое-то неопределенное, но огромное число людей и в котором только
и возможна какая-то личная биография. Утраты пространства,
которое под видом гравитации, так сказать, «тактильно
предъявляет» свои культурно-языковые корни и себя как родовое
образование… Не исключено, однако, что после этой «вспышки
здравомыслия» полет ваш все же продолжится.
Глава 1

«История вселения»:
экстериоризация света, онтологизация материи
и политэкономическая космология

Выразительной иллюстрацией того, как


система прагматических представлений в ходе
своей эволюции постепенно отпадает от традиции
философского мышления, может служить история
европейской оптики. На протяжении античности
на равных конкурировали между собой две вер-

17
сии истолкования зрения: ) интроективная, кото-
рая полагает, что зрение возникает в результате
воздействия на нас особых образов-подобий («эйдо-
лонов», или «симулякров»), непрерывно отделяю-
щихся от предметов и попадающих в глаза;
и ) проективная, которая восходит к древнему
пифагорейству и учит, что мы видим благодаря
исходящим из глаз в сторону предметов лучам
«тонкого света» (η οϕις). Объединяющая эти две
версии «синаугическая» трактовка зрения впервые
встречается у Эмпедокла и получает законченную
формулировку у Платона — в частности, в «Тимее»
(ок.  года до н.э.), где Платон пишет: «…когда
полуденный свет обволакивает это зрительное
истечение [из глаз] и подобное устремляется
к подобному, они сливаются, образуя единое
и однородное тело в прямом направлении от глаз,
и притом в месте, где огонь, устремляющийся
изнутри, сталкивается с внешним потоком света.
А поскольку это тело благодаря своей однородно-
сти претерпевает все, что с ним ни случится, одно-
родно, то стоит ему коснуться чего-либо или,
наоборот, испытать какое-либо прикосновение,
и движения эти передаются уже ему всему, доходя до души:
отсюда возникает тот вид ощущения, который мы именуем
зрением». Далее Платон специально подчеркивает, что это
чувствительное образование (зрительный луч) «во время дня
являет собою сросшееся с нами тело». Аристотель, несмотря
на свои принципиальные расхождения с Платоном, в случае
с теорией зрения остается близким его преем-
ником. В «Метафизике» имеется фрагмент, 3
Тимей, 45 e-d (Платон. Сочинения: В 4 т. /
где он прямо основывается на изложенной Под ред. А.Ф. Лосева, В.Ф. Асмуса. СПб.:
Изд. Олега Абышко, 2007. Т. 3. Ч. 1. С. 528;
в «Тимее» синаугической схеме, говоря о белом далее ссылки на произведения Платона
и черном цветах как о «рассеивающем» и «соби- даются по этому изданию). 4
рающем» зрение соответственно. В трактате Там же, 64 е (Т. 3. Ч. 1. С. 553).
5
«О душе» Аристотель формулирует собствен- Там же, 68 е (С. 557); Аристотель. Мета-
физика, I-7, 1057b (Аристотель. Сочине-
ную оригинальную версию этой концепции, ния: В 4 т. / Под ред. В.Ф. Асмуса

18
согласно которой свет вообще никуда не дви- и др. М.: Мысль, 1978. Т. 1. С. 267;
далее ссылки на произведения
жется: он есть осуществление (энтелехия) про- Аристотеля даются по этому
изданию).
зрачности и является проводником зрительного 6
Аристотель. О душе, 418b–419a (Т. 1.
ощущения так же, как неподвижный воздух С. 409–410).
служит средой распространения слышимого 7
Аристотель. Политика, Г-VI-4, 1281b (Т. 4.
и как тело человека является средой его так- С. 464).
тильных переживаний. Существенно при этом,
что зона слышимого и зрительное поле описываются Ари-
стотелем также по аналогии с телом человека, то есть как
его внешние (простертые вовне) части, сохраняющие по-
этому неразрывную связь с его душой. Интересное дополне-
ние к этому истолкованию зрения имеется в «Политике», где
Аристотель дает описание полиса как коллективного тела,
обладающего объединенными способностями и объединен-
ным восприятием: если продолжить его мысль, то именно
чувственной принадлежностью «соборного» тела полиса (или
человеческого рода в целом) должно оказаться все, что
может быть увидено и зарегистрировано как сущее для
зрения. Вполне родственным аристотелевскому представле-
нию остается стоическое толкование зрения как дыхания
или живого колебательного напряжения зрительного поля,
подразумевающее, что воспитание духа есть в то же время
и работа по совершенствованию восприятия. Во всех этих
концепциях зрение, ощущение и понимание трактуются как
органически связанные друг с другом способности души.
На рубеже нашей эры отношение к зрению начинает мед-
ленно, но неуклонно меняться. В зрелой римской античности
впервые явно заявляет о себе позиция класса технических
специалистов, требующая отделения прикладных наук от
философии: на необходимость такой независимости, в част-
ности, указывает Афиней, выдвигая в своем тексте «О маши-
нах» аргументы в пользу компактной системы знаний,
позволяющей оперативно решать практические (в его слу-
чае — военные) задачи. В I веке н.э. ему вторит
математик и механик Герон: опираясь в целом 8
Афиней. О машинах [4–7] // Греческие
на принцип проективного зрения, Герон все же полиоркетики. Флавий Вегеций Ренат.
СПб.: Алетейя, 1996. С. 68–70. Фрагмент из
замечает, что для насущных нужд науки спор Герона в латинском переводе опубли-
между интроективной и проективной теориями кован в собрании избранных греческих
фрагментов по физике И.-Г. Шнайдера:
не имеет принципиального значения. Такое Schneider J.G. Eclogae physicae. Jena;
Leipzig: bei Fridrich Frommann, 1801. Vol. II.
нейтрально-взвешенное отношение к вопросу S. 227. Ссылка на латинское и греческое
издания приводится в работе: Зубов В.П.
о природе зрения, не доходящее до разрыва Архитектурная теория Альберти.

19
с учениями античных философов, сохраняется СПб.: Алетейя, 2001. С. 387. 9
в Европе вплоть до XVII века — к примеру, из Наиболее ранним предшественни-
ком «оптического переворота» Альхацена
поздней переписки Галилея следует, что этот в истории науки принято считать Аль-
легендарный основатель современного оптиче- Кинди, первого арабского комментатора
Аристотеля и автора трактата «О лучах»
ского приборостроения все еще различал два (IX век), в котором впервые постулируется
распространение световых (потенциально
вида лучей: исходящие из глаз лучи, благодаря видимых) лучей независимо от акта зре-
ния. См., в частности: Lindberg D.C. Theories
которым зрение становится возможным, of vision from al-Kindi to Kepler. Chicago:
и «освещающие» лучи, дающие глазу конкрет- University of Chicago Press, 1976.

ное изображение. Тем не менее начиная с позд-


него Средневековья эволюция общепринятых представ-
лений о зрении в Европе превращается в историю
повсеместного утверждения интроективной концепции
и постепенного забвения проективной. Решительный шаг
в этом направлении представляет собой «Оптика» Ибн аль-
Хайсама (Альхацена), написанная в начале ХI века и оказав-
экстериоризация света, онтологизация материи

шая значительное влияние сначала на европейских ученых


ХIII века (Роджера Бэкона, Витело), а затем и на деятелей
итальянского Ренессанса. Эксперименты с camera obscura
и политэкономическая космология

и хирургическое препарирование человеческого глаза


последовательно ведут к тому, что живой орган начинает
Глава 1. «История вселения»:

восприниматься как «управляемое извне» механическое


устройство. Настойчивое стремление в интересах моделиро-
вания упразднить когнитивное различие между живым
и мертвым производит в истории оптики важный систем-
ный переворот, суть которого советский физик С.И. Вавилов
в начале -х годов выразил следующей фразой: «В XVI в.,
строго говоря, оптика (в точном значении слова — наука
о зрении) перестала быть таковой и превратилась в учение о свете».
Как выдающийся представитель эпохи «научно-технической рево-
люции», Вавилов, разумеется, оценивал это событие полностью
положительно, видя в нем всего лишь освобождение физики от
«ненужного психологизма». Сегодня эта формулировка видится
в существенно ином ракурсе: пожалуй, правильнее было бы сказать,
что в дебютной фазе развития новоевропейской науки совместными
усилиями ученых и художников осуществляется эксте-
риоризация света, переведение его в ранг сугубо «внеш- 10
Вавилов С.И. Галилей в истории оптики //
ней» инстанции, к источникам и движению которой Галилео Галилей. М.; Л.: Издатель-
человек, согласно утвердившейся концепции, не имеет ство АН СССР, 1943. С. 27.
11
никакого отношения: человек отныне сохраняет за Уильям Оккам. Избранное / Под. ред.
собой только способность подвергаться воздействию А.В. Апполонова. М.: УРСС, 2002. С. 130–131.
Термины «субъект» и «субъектное»
света (поступающего «извне», со стороны «внешнего («субъективное») в данном значении вос-
мира»), но не способность испускать его. ходят к «Категориям» Аристотеля, где под
«субъектом» подразумевается «подлежа-
Соотношение «субъективного» и «объективного» щее», то есть то, к чему относится

20
также переживает на заре Нового времени интересную предикатная часть предложения
и что само не может выступать
метаморфозу. Незадолго до Возрождения (в XIV веке) в качестве предиката.
Уильям Оккам на волне общеевропейского поворота
к эмпиризму определяет субъективное (subjectivum) как содержание
чувственного опыта, которое дает интуитивное (в значении «нагляд-
ное») знание истинных вещей. Ему у Оккама противопоставляется
объективное (objectivum) как предмет абстрактного знания и как
нечто, существующее только в пределах разума. Так, с точки зрения
английского мыслителя, химеры и козлоолени — это объекты, но
не истинные вещи: они имеют лишь «объектное (objectivum) бытие»
и не имеют «субъектного (subjectivum)». В дальнейшей истории,
в силу безотчетной иронии культурного процесса, термины «субъек-
тивное» и «объективное», по существу, меняются значениями: объек-
тивное становится синонимом действительно существующего, в то
время как субъективное начинает восприниматься как некое обосо-
бленное место, в котором укоренена человеческая склонность
к заблуждению, эксцентричным поступкам и изобретению фанта-
стических образов вроде козлооленей и химер. Этому радикальному
«исправлению имен» соответствует стремительный рост популярно-
сти термина «физическое явление». В наши дни он звучит вполне
привычно, хотя по исходному смыслу составляющих его слов близок
к оксюморону. Действительно, если явление как таковое (в широком
смысле) — это нечто видимое, слышимое и воспринимаемое другими
чувствами, то есть некое «отправное» содержание чувственного
опыта, к которому подбираются определения и объяснения («субъект-
ное» по Оккаму), то статус физического явления подобное содержание
может получить только после соединения с той или иной логико-
математической трактовкой, принятой сообществом естествоиспы-
тателей, то есть перестав быть собственно явлением и превратившись
в согласованную интерпретацию. Локомотивом превращения
«физического явления» в универсальный «конструктивный модуль»
Ил. 1 который приходит из горнего мира и осве-
Иллюстрация К.-Н. Леду к проекту Театра щает (в первую очередь) пространство
в Безансоне (Ledoux C.-N. L’Architecture идеального зрительного зала, задуманного
considérée sous le rapport de l’art, des архитектором.
moeurs et de la législation. Paris, 1804.
T. 1. Pl. 113) — позднее, исчезающее эхо
античной проективной концепции зрения
в европейской архитектурной мысли пери-
ода расцвета масонского движения. Свет,
испускаемый глазом, — это свет Разума,

21
экстериоризация света, онтологизация материи
и политэкономическая космология
Глава 1. «История вселения»:
научной практики становятся именно оптические эксперименты,
в ходе которых обнаруживается возможность спроецировать объем-
ный предмет на плоский экран и продемонстрировать полученное
изображение заинтересованным лицам, дополнив демонстрацию
геометрической схемой проекции. Такое изображение получает
статус «действительного» — в противоположность «мнимому» или
«виртуальному» (скажем, изображению «в глубине» зеркала). Экран,
на который осуществляется проекция, начинает
восприниматься как инструмент для отделения «дей- 12
Декарт Р. Страсти души [§ 31–32] //
ствительного» от «иллюзорного». Последовательность Декарт Р. Сочинения: В 2 т. М.: Мысль,
наслаивающихся друг на друга лабораторных про- 1989. Т. 1. С. 496–497.
цедур такого рода (то есть процедур «объективации
субъективного») постепенно вырастает в систему «научного» описа-
ния мира, которая в каждый конкретный момент не претендует на
исчерпывающую достоверность достигнутого представления, но
полагает такое представление в качестве предела, к которому она

22
непрерывно и целенаправленно стремится. При этом с течением
времени все большее предпочтение в сфере естествознания оказыва-
ется лабораторным условиям наблюдения и «дисциплинированному»
инструментальному восприятию. Под натиском инструментализма
уже к началу XVII века между явлением повседневного чувственного
опыта и «физическим явлением», то есть, например, между тем, что
мы видим, глядя в зеркало, и тем, как «на самом деле» протекают при
этом физические процессы, устанавливается принципиальное разли-
чие, послужившее отправным пунктом для последующего нарастаю-
щего взаимного отчуждения между двумя главными отраслями
современного светского знания — науками о природе (естествен-
ными) и науками о человеке и культуре (гуманитарными). Одной из
важнейших теоретических опор для этого разобщения послужило
философское творчество Декарта, который сделал основанием своей
системы деление всего существующего на res cogitantes и res extensae —
«вещи мыслящие» и «вещи протяженные». Мыслящая вещь, то есть
«субъект» (уже в новоевропейском понимании), не обладает, согласно
Декарту, пространственной протяженностью. Иначе говоря, чувству-
ющий и думающий человек оказывается в его рационалистической
доктрине полностью изъятым из пространства и противопоставлен-
ным ему как своего рода внешний судья собственного чувственного
опыта: этот «внепространственный» невидимый наблюдатель, по
Декарту, локализован где-то в районе эпифиза (в центре головы),
а его «собственное» тело оказывается по отношению к нему скорее
уже не его телом, а продолжением внешнего «протяженного» мира —
сложной машиной, подчиняющейся общим для всей внешней при-
роды физическим законам. Вопрос о том, как человеческое зре-
ние связано с пониманием, мышлением и выражением, в XVII веке
повсеместно вытесняется на задний план стремлением утвер-
дить системное — логизированное и математизированное — опи-
сание мира, существующего (предположительно) автономно от
человеческого ума и лишь пассивно-механически регистрируемого
органами восприятия с большей или меньшей точностью.
С эпохи Декарта начинается трехвековой период полемики
между волновыми и корпускулярными представлениями о природе
света, в течение которого сам способ судить о свете «со стороны»,
как о «внешнем объекте» (то есть не задумываясь специально о том,
почему свет является непременным посредником в каждом зритель-
ном акте мыслящего существа) уже не ставится под сомнение — что
создает благоприятный контекст для стремительного развития как
исследовательской, так и промышленной техники самого разного
рода. В ХХ веке соперничество «волн» и «корпускул» приходит к кажу-
щемуся разрешению в наиболее общепринятой на сегодняшний день
концепции, получившей название «квантово-волновой дуализм».
Эта концепция, несмотря на примиряющее звучание термина,
отнюдь не является снимающим все противоречия синтезом двух
предшествующих конкурирующих теорий света. В частности, ее

23
нельзя рассматривать как признание одновременной истинности
двух различных систем описания (волновой и корпускулярной)
в приложении к видимому свету и другим излучениям. Эффект
квантовой интерференции и его имеющиеся истолкования убеж-
дают не в том, что свет является одновременно и потоком волн, и пото-
ком частиц, а скорее в том, что он не является ни тем ни другим:
в одной из фаз процесса его поведение необъяснимо с корпускуляр-
ной точки зрения, в другой — с волновой. Если рассматривать кван-
товую механику в философско-эпистемологическом аспекте, то
Копенгагенская интерпретация Бора и Гейзенберга выглядит как
переход физики с позиций Декарта и лапласовского детерминизма на
скептическую позицию Канта (природа = вещь-в-себе), в то время как
«многомирная» интерпретация Эверетта демонстрирует концепту-
альное родство с «монадологией» Лейбница. При этом важно иметь
в виду, что философские системы Лейбница и Канта — это как раз
«субъективистские» концепции, «философии приватных ареалов»,
связанные своими корнями с эпохами барокко и романтизма. Един-
экстериоризация света, онтологизация материи

ственное существенное различие в способах бытования родствен-


ных теоретических систем в разных регистрах культуры (в реги-
страх, с одной стороны, философии, а с другой — физической науки)
состоит в том, что в роли «субъекта» постклассических естественно-
и политэкономическая космология

научных концепций выступают уже не одинокие кабинетные


мыслители вроде Канта и Лейбница, а более или менее скоордини-
Глава 1. «История вселения»:

рованные ансамбли исследователей, сообщества ученых. При этом


согласование концепций и результатов, полученных в рамках различ-
ных направлений современной науки, между собой становится со
временем все более проблематичным. Некоторые аспекты квантовой
теории — принцип неопределенности, переход к статистическим
представлениям, гипотеза об «эффекте наблюдателя» и т.п. — создают
впечатление, что европейская физика в ХХ веке вернулась к воззре-
ниям Платона на чувственно-воспринимаемую действительность,
выраженным в следующей канонической формуле из того же
«Тимея»: «О том, что лишь воспроизводит первообраз и являет собой
лишь подобие настоящего образа, и говорить можно не более как
правдоподобно». Но какие бы сомнения, разногласия или даже
мистические интерпретации ни окружали развитие современной
квантовой физики и макрофизики, все это не в состоянии (по край-
ней мере, пока) поколебать один из главных итогов становления
новоевропейской науки, а именно — почти безраз-
дельную гегемонию интроективной концепции зрения 13
Платон. Тимей, 29 с. (Т. 3. Ч. 1. С. 511).
в культурном сознании. Роль этой концепции в новоев- 14
ропейском мировосприятии настолько велика, что Говоря о легитимации религиозной,
вполне справедливо говорить о ее переходе из разряда можно сослаться на заключение Макса
Вебера, сделанное еще в начале XX века:
«надстроечных» объяснительных принципов (к кото- «Капиталистическое хозяйство не
рому она принадлежала в античности и Средневековье) нуждается более в санкции того или
иного религиозного учения и видит
в категорию элементов когнитивного базиса жизненного в любом влиянии церкви на хозяй-
мира европейской культуры, то есть о ее превращении ственную жизнь (в той мере, в какой
оно вообще ощутимо) такую

24
в один из краеугольных камней «самой реальности». же помеху, как регламентиро-
Представление о независящем от сознания существова- вание экономики со стороны
государства» (Вебер М. Избран-
нии и действии «внешнего мира» стало важнейшей ное: Протестанская этика и дух капита-
лизма. М.: РОССПЭН, 2006. С. 91).
предпосылкой и плодородной почвой не только для
расцвета машинизма, но и для всей обширной совокуп-
ности культурных трансформаций, связанных с движением европей-
ской цивилизации по «техническому» пути развития в сторону
сегодняшней эскалации производства-потребления. Разумеется,
было бы преувеличением приписывать новоевропейским филосо-
фам заслугу изобретения этой концептуальной почвы. То, чем они
занимались — примерами здесь могут служить и Декарт, и Кант, —
было скорее работой по философской легитимации исследования-
конституирования «внешнего мира», под сенью которой прагматиче-
ский слой культуры смог в короткие исторические сроки поставить
себе на службу целый спектр новых редуктивно-комбинаторных
мыследеятельностных алгоритмов. При этом одним из наиболее
заметных результатов этого стремительного процесса стало то, что
упомянутый прагматический слой — в сегодняшнем состоянии его
справедливо будет назвать новоевропейским прагматическим ансам-
блем — попросту перестал нуждаться в какой-либо философской или
религиозно-философской легитимации.
Помимо утверждения в европейской культуре «зрительной
интроекции», привлекает к себе внимание и другой «тектонический»
культурный процесс, который разворачивается параллельно и явля-
ется, пожалуй, даже более существенным для нынешнего и будущего
состояния эстетики: процесс конституирования материи как универ-
сального вещества. На протяжении античности формируется и распро-
страняется концепция, согласно которой все чувственно восприни-
маемые вещи возникают из взаимодействия четырех элементов, или
стихий — земли, воды, воздуха и огня. В числе других античных
авторов историю становления этого учения излагает и Витрувий
в своих «Десяти книгах об архитектуре». С четырехэлементной
схемой в какой-то степени конкурируют ранние прообразы новоев-
ропейской материи — атомы Демокрита–Эпикура и «огненная
пневма» (или «творческий огонь» — pyr technicon) стоиков. Однако
преемственность между этими понятиями и современной материей
намного проблематичнее, чем было принято считать в эпоху
«научно-технической революции». Как показывают свидетельства
Секста Эмпирика, Демокрит относил свои атомы
к сфере исключительно умопостигаемого, называл их 15
 На это обращает внимание А.Ф. Лосев
«идеями» и считал их абсолютно нерушимыми  — в «Истории античной эстетики»: Лосев А.Ф.
одним словом, в его определении они гораздо ближе История античной эстетики. М.: Высшая
школа, 1963. Т. 1: Ранняя классика. С. 461,
к эйдосам Платона, чем к современным атомам, кото- 496; Он же. История античной эстетики.
рые (несмотря на атаки волновых теорий и эйнштенов- М.: Искусство, 1979. Т. 5: Ранний эллинизм.
С. 331.
ского релятивизма) описываются все же как тела, 16
обладающие массой и размерами, и к тому же делимые. Baumé A. Chimie expérimentale et raisonnée.
Paris: Didot, 1774.
Что касается стоического «первоогня», то, именуемый 17

25
также «огненным Логосом», он не более родствен ново- Платон. Тимей, 52 b (Т. 3. Ч. 1.
С. 536; в этом издании греческое
европейской материи, чем тому, что Гегель называл слово χορα переводится как
Мировым Духом. Кроме того, известно, что стоики не «пространство», что не вполне корректно
с точки зрения новейших текстологических
отказывались от четырехэлементной схемы, а просто комментариев).
выводили из огня три других элемента. С дистанции
сегодняшнего дня может показаться невероятным, но четырехэле-
ментная теория вещества продержалась в европейской культуре даже
дольше, чем синаугическая концепция зрения, — к числу ее поздних
приверженцев принадлежал, к примеру, Антуан Боме, автор трехтом-
ного учебника «Опытная и теоретическая химия», вышедшего
в Париже в  году. Если учесть, что истолкование конкретных
свойств веществ на базе атомарной концепции становится общепри-
нятым только с появлением молекулярной теории Дальтона (начало
XIX века), то получается, что современным математизированным
представлениям о веществе не более двухсот лет, в то время как
четырехэлементная схема просуществовала в сравнительно неизмен-
ном виде в течение по меньшей мере двадцати двух веков.
экстериоризация света, онтологизация материи

Одна из причин этой удивительной стойкости, очевидно, кро-


ется в том, что, когда в античности впервые появляется диалектика
материи и формы, материя хотя и вводится в круг философских
понятий, однако не в статусе чего-то существующего. Приступая
и политэкономическая космология

в «Тимее» к описанию «подстилающей» четыре элемента единой


материи («хоры»), Платон делает две важные оговорки: во-первых, он
Глава 1. «История вселения»:

неоднократно подчеркивает, что к этому рассуждению следует


относиться только как к «правдоподобному» или «вероятному»;
во-вторых, он уточняет, что «хора» — восприемница и кормилица
всего сущего — сама воспринимается только «посредством некоего
незаконного умозаключения», «как бы в грезах». Существенно
также, что платоновская хора-материя не смешивается с четырьмя
элементами как что-то общее для них, но действует наподобие неви-
димого сепаратора — своими «сотрясениями-вибрациями» она лишь
способствует тому, что абстрактно-геометрические треугольные
частицы (своего рода «пиксели»), составляющие огонь, воздух, воду
и землю, распределяются и образуют четыре большие группы. Раз-
вивая эту линию, Аристотель в «Физике» предлагает свое истолкова-
ние природы вещей, построенное на диалектическом
взаимодействии трех первоначал — формы, материи и «лишенности».
Согласно аристотелевской схеме материя не противостоит сущему
в качестве ничто-как-такового (таким полным ничто
является как раз «лишенность»), но определяется как 18
 Аристотель. Физика А-9, 192а
«не-сущее по совпа дению» . Рассмотренная самостоя- (Т. 3. С. 80; курсив мой).
тельно, материя внутри себя оказывается диалектиче- 19
Аристотель. О возникновении
ски раздвоенной на: ) противоположность сущему и уничтожении, В-1, 329а (Т. 3. С. 417).
(«лишенность»), которая исчезает в момент рождения 20

чего-то; и ) стремление к сущему (то есть к осуществле- Аристотель. Метафизика, Z-10, 1036а, Z-11,
1037а (Т. 1. С. 207, 209).
нию в форме), которое само не может ни возникать, ни 21
Там же. H-2, 1043а, H-4 1044b
исчезать, поскольку это вело бы к логическим парадок- (Т. 1. С. 226, 229).

26
сам. Как бы то ни было, Аристотель считает абсурдной
попытку утверждать, что некая единая материя телесна и существует,
поскольку в таком случае она должна была бы обладать хоть какой-то
качественной определенностью (быть легкой или тяжелой, темной
или светлой и т.п.), — на это Аристотель специально обращает внима-
ние в начале книги II трактата «О возникновении и уничтожении».
Из всего этого следует, что в платоновско-аристотелевской
онтологии, влияние которой простирается далеко за пределы
античности, материя — это не более чем негативный диалектиче-
ский принцип, или условный объяснительный концепт, призванный,
с одной стороны, ответить на вопрос о причине несовершенства
и непрерывной текучести чувственно воспринимаемого мира,
а с другой — дискурсивно обосновать прерывистость существования
чувственных явлений, «колесо рождений и смертей». Бытие здесь
понимается не как «состояние» вещи (свойство «иметься в наличии»),
а как полная жизнь вещи, совпадающая с ее смыслом; а материя —
как то, откуда берется эта жизнь (условие), или как то, на фоне чего
вещь отличается от другой вещи (опора различия), — но ни в коем
случае не как какое-то постоянное наполнение, «начинка» предмета
(как она понимается в основном сегодня). Отсюда становится
понятно, почему наряду с «чувственной» материей Аристотель
вводит понятие другой, «умопостигаемой» материи для математиче-
ских объектов вроде треугольников и окружностей, а кроме того —
свою особую материю или «материальную причину» для каждой
конкретной сущности (например, «материя безветрия» — воздушное
пространство; материальная причина человека — «месячные истече-
ния» — в противоположность семени как действующей причине).
Во всей длительной и богатой нюансами истории античных
представлений о веществе сохраняется один общий структурный
момент — скептицизм по поводу мира, воспринимаемого чув-
ствами. У стоиков материя, превратившись в «огненную пневму»,
как будто становится реальнее, но это повышение ее онтологиче-
ского статуса сопровождается ее обожествлением, а также учением
об «иррелевантности» любых когнитивных структур (лектон),
которое устанавливает почти непреодолимую преграду между
миром чувственных явлений и сферой рационально-выразимого.
Вся эта система воззрений, как нетрудно заметить, принципи-
ально неотделима от общеантичного представления о бессмертии
души и соответствующего благоговейно-трепетного
отношения не только к самой жизни, но и к ограничи- 22
Лосев А.Ф. История античной эстетики.
вающим ее событиям рождения и смерти. Античный Т. 5: Ранний эллинизм. С. 89–90 и далее.
мыслитель, к какой бы школе он ни принадлежал, 23

никогда не забывает о временности своего пребывания Бэкон Ф. О началах и истоках // Бэкон Ф.


Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1978. Т. 2.
на земле и никогда не отворачивается от этой про- С. 309.
блемы. Не случайно поэтому, что и платонизм, и аристо-
телизм были органично и глубоко усвоены европейским богословием,
оставаясь важнейшими ориентирами теологической и философской

27
мысли в европейском Средневековье. Зыбкий и условно-гипотетиче-
ский статус материи не претерпевает радикальных измененений
в течение всего этого периода и даже в следующую за ним эпоху
Возрождения — свидетельством этому может служить полемическая
реплика Френсиса Бэкона из сочинения «О началах и истоках»
(ок. ), которая относится ко всей предшествующей ему философии
начиная с Платона: «Ведь реальное существование самостоятельных,
не связанных с материей форм признавалось многими; реальное же
существование самостоятельной материи не признавалось никем, не
исключая даже тех, кто принимал такую материю за начало». Эта
«онтологическая дискриминация» материи, которую Бэкон в своем
сочинении характеризует как нонсенс, выглядит не такой уж абсурд-
ной, если учесть, что «формой» Аристотель называл суть бытия
индивидуальной вещи, а «материя» (первая) исходно определялась
«учредителями» этого термина как нечто, лишенное сущности и недо-
ступное ни ощущению, ни познанию. В этом смысле признавать
материю скорее несуществующей — значит просто сохранять верность
экстериоризация света, онтологизация материи

исходному значению термина; признавать же существующим что-то


одновременно и непознаваемое, и неощутимое представляется,
наоборот, достаточно парадоксальным решением.
И все же Бэкон не совсем прав по отношению к своим предше-
и политэкономическая космология

ственникам: анализ исторических источников показывает, что


принципиальный, хотя и не очень заметный сдвиг в сторону онтоло-
Глава 1. «История вселения»:

гизации материи происходит в европейской культуре где-то на


рубеже нашей эры. Указания на этот сдвиг, связанный с распростра-
нением монотеизма и становлением новой христианской модели
космогенеза, можно обнаружить почти во всех текстах периода
языческо-христианского синкретизма — у гностиков, в трактатах
«герметического корпуса», а также в писаниях отцов Церкви. Проло-
гом к формированию нового представления о материи можно считать
размышления Филона Александрийского, который, в равной степени
испытывая влияние и эллинизма, и иудаизма, в начале I века попы-
тался дать натурфилософское истолкование первых стихов Книги
Бытия. У Филона ветхозаветный Бог творит небо и землю из предсу-
ществующей бесформенной материи, которая — будучи понятой
скорее именно как строительный материал, а не только как диалек-
тическое условие (платонически) — неизбежно получает при этом не
вполне легитимную «докреационную» качественную определен-
ность и дифференцированность: в частности, Филон
говорит, что небо было создано «из самой чистой 24
 Philo of Alexandria. On the creation of Cosmos
[составной части] материи» . Это в известной степени according to Moses. Leiden; Boston; Koeln:
противоречит его же собственному определению Brill, 2001. P. 51–52; Филон Александрий-
ский. О сотворении мира согласно Моисею
материи как полностью бескачественного [21–22, 27] // Филон Александрийский.
и безóбразного пред-бытия. Тем не менее у Филона Толкования Ветхого Завета. М.: Греко-
материя все еще сохраняет легко узнаваемую платонов- латинский кабинет Ю А. Шичалина, 2000.
C. 54–55. Ср. комментарий А.В. Вдовиченко
ско-аристотелевскую характеристику — восприняв от к фрагменту 21: «ουσια в единственном
числе выступает у Филона эквивален-
Создателя в начале времен дар формы и претворив- том νλη, материя… и наибо-

28
шись тем самым в осмыленное бытие, она «как тако- лее соответствует стоическому
понятию бескачественного
вая» оказывается вне горизонта сущего. С наступле- вещества, которое является
нием новозаветной эпохи эта традиционная для страдательным» (Там же).
эллинизма структурная схема (форма = бытие; материя
= небытие или пред-бытие) становится неудовлетворительной
и недостаточной: материальное и идеальное теперь оказываются
востребованными именно как принципиально отличные и отдален-
ные друг от друга регистры бытия, которые (ретроспективно) воссое-
диняются в момент телесного воплощения Мессии — центрального
события мировой истории. При всей кажущейся парадоксальности
такой логики событий, именно личная теофания Христа постепенно
склоняет чашу весов в сторону наметившейся у Филона и стоиков
трактовки материи по аналогии со строительным веществом и пре-
вращения «материальности» в главный критерий отличия чув-
ственно воспринимаемого мира от идеального. Но если материя
понимается как постоянно наличный субстрат чувственно восприни-
маемого мира, а сам этот мир — как изготовленное из этого единого
субстрата подвижное «изделие», тогда неизбежно встает вопрос
о том, кто сотворил саму материю и для чего понадобилось творить
что-то, костностью своей противостоящее жизни духа. Одним из
первых вариантов ответа на этот принципиальный для монотеисти-
ческого богословия вопрос становится многоступенчатая космого-
ния гностиков-валентиниан, утверждающая, что чувственный мир
рожден благодаря длинной последовательности эманаций Перво-
отца, в которую на самом последнем этапе вкралась исказившая
ее трагическая случайность — неблагопристойное дерзновение
Софии. Материальный мир у гностиков трактуется как заранее
непредусмотренный «дефект» в процессе Творения. Во II веке Ириней
Лионский подробно разбирает эту космогонию в своем пятитомном
трактате «Против ересей» и опровергает ее пункт за пунктом как
надуманную и безосновательную. Один из главных его аргументов
при этом состоит примерно в следующем: все головоломные постро-
ения валентиниан ( «эонов», утроение Христа, миф о дерзновенном
ослеплении Софии-Ахамот и т.д.) необходимы им лишь для того,
чтобы разрешить проблему труднообъяснимого, с их точки зрения,
происхождения материи, — в то время как для истинно верующих
(по словам Иренея) здесь нет никакой сложности, ибо они понимают,
что Бог, как действительно Всемогущий, ни в чем не нуждался для
своего творческого акта и произвел из ничего (ex
nihilo) все сущее, включая и саму «материю Своего 25
 «Приписать существо сотворен-
создания» . Опровержению валентинианского пред- ного силе и воле Того, Кто есть Бог
ставления о творении из «предсуществующей мате- всего, — это достойно веры и удо-
боприемлемо, согласно с разумом
рии» Ириней посвятил в своем сочинении специаль- и вполне одобрительно, ибо „невоз-
ную главу (II-). Влиятельный труд Иринея заложил можное человекам возможно Богу“
(Лк 18: 27). Между тем как люди могут
каноническую основу для будущего ортодоксально- делать что-либо не из ничего, но из
христианского понимания материи, согласно кото- подлежащей материи, Бог особенно
рому: ) материя сотворена Богом вместе с чувственно превосходит людей тем, что Он Сам
призвал в бытие материю

29
воспринимаемыми вещами и другими (нематериаль- Своего создания, которая пре-
жде не существовала» (Ириней
ными) частями мира; ) через акт грехопадения Адам Лионский. Против ересей [Кн. 2,
отлучил от Бога не только себя и Еву, но также все Х-4] // Св. Ириней Лионский. Творения.
материальное и саму материю, которая с этого момента М.: Паломник; Благовест, 1996. С. 133. См.
также кн. 2, XXVIII-3).
стала носительницей смерти; ) Христос своим вопло- 26
Позицию Тертуллиана можно резюмиро-
щением и своей жертвой искупил грех Адама и грехи вать так: вслед за Иринеем он склоняется
его потомков, восстановил связь материи с Богом и к учению о творении ex nihilo, однако
в качестве абстрактной возможности он
подготовил ее к грядущему преображению в час готов допустить и творение из предсуще-
всеобщего воскресения и Страшного суда. Эта схема ствующей материи, не утверждая прямо
логично и компактно примирила три важнейшие для ее сотворенность Богом. См.: Тертуллиан.
О воскресении плоти [11] // Тертуллиан.
европейской культуры познавательные диспозиции: Избранные сочинения. М.: Прогресс-Куль-
тура, 1994. С. 197.
античную сотериологию, требующую обращения
человека от чувственного мира к умопостигаемому;
иудейский абсолютный монотеизм, с точки зрения которого беско-
нечность явлений обретает в Божественной Личности (и только
в ней) принцип высшего единства; христианский мессианизм,
который делает преодоление греха и смерти основным содержанием
экстериоризация света, онтологизация материи

истории человеческого рода. Не совсем ясным оставалось одно: если


материя играет во всем этом такую важную роль, то почему о ней не
упоминает Священное Писание? Отсутствие такого указания,
по-видимому, представляло затруднение для Тертуллиана, который
и политэкономическая космология

в трактате «О воскресении плоти» (начало III века) все еще коле-


блется между гипотезой о предсуществующей материи и утвержде-
Глава 1. «История вселения»:

нием ее сотворенности Богом. Выход из этого затруднения находит


в конце IV века блаженный Августин. Возвращаясь в своей знамени-
той «Исповеди» к рассмотрению космогонии в изложении Книги
Бытия, Августин обращает внимание на то, что, по слову Писания,
творение неба и земли происходит дважды — в первый и в третий
дни Шестоднева. Это «дублирование» неба и земли требует, с точки
зрения Августина, дополнительного разъяснения и склоняет его
к предположению о том, что в третий день создаются видимые земля
и небо, а в первый — нечто гораздо более значительное. Соответ-
ственно, «небо» первого дня творения Августин трактует как «небо
небес», то есть как максимально приближенную к Богу сферу созер-
цательного пребывания духовных сил, а «землю» первого дня — как
телесную материю, которая, напротив, предельно удалена от Творца
и представляет собой по отношению к нему иную, хотя и созданную
им же субстанцию. Настойчивые попытки преодолеть очевидное
противоречие между существованием материи и отсут-
ствием у нее каких-либо характеристик Августин 27
Августин Аврелий. Исповедь [XII-3, XII-8,
предпринимает почти на всем протяжении XII книги XII-19] // Блаженный Августин. Творения:
«Исповеди». Однако все эти попытки в конечном итоге В 2 т. СПб.: Алетейя, 1998. Т. 1. С. 684,
687–688, 697.
не идут дальше его признания в том, что, хотя вели-
чайшая тайна разрешения этого противоречия была
ему открыта в интенсивном молитвенном вопрошании, поведать
о ней читателю его «сердце все же не в силах» (XII-). Несомненными
для Августина в его толковании материи остаются два ключевых

30
момента: во-первых, материя есть не полное ничто, а какое-то
«нечто», которое «как-то» существует (XII-, XII-); во-вторых, материя
недвусмысленно понимается как то, из чего мир состоит, а не как
всего лишь диалектическое условие его изменчивости (XII-). Оба эти
момента определяют то нюансное, но принципиальное различие,
которое обнаруживается при внимательном сопоставлении новой
христианской онтологии с платоновско-аристотелевской: если
у Аристотеля материя, можно сказать, «почти существует» (тянется
к существованию, но не входит в него), то начиная с Августина она,
наоборот, «почти не существует», то есть вплотную примыкает
к «ничто», но находится уже на стороне существования.
Истокам и скрытым импликациям такого изменения отноше-
ния к материи у Августина стоило бы посвятить отдельную работу.
В частности, здесь можно усмотреть следы манихейского дуализма,
сторонником которого Августин был до принятия крещения.
В «Исповеди» этот дуализм переходит в постулирование одномомент-
ного сотворения Богом двух миров, одному из которых соответ-
ствует духовная материя, а другому — телесная. Но, кроме того,
далеко не последнюю роль играет в августиновских рассуждениях
и мотив оправдания телесного мира жертвой Христа и, соответ-
ственно, приобретения им нового (искупленного) статуса в рамках
христианского учения, которое — после нескольких веков неофит-
ского энтузиазма, возникновения всевозможных толков и сект,
периодических внешних атак и бурных внутренних разногласий —
начинает стабилизироваться в качестве нового универсального
эпистемологического горизонта. Едва ли не в каждой строке Авгу-
стина прослеживается глубинный поворот внимания к чувственно
воспринимаемым явлениям повседневной жизни, что дает повод
именно его рассматривать в качестве наиболее раннего провозвест-
ника и вдохновителя проекта новоевропейского естествознания.
К примеру, в одном из его более ранних сочинений — трактате
«О порядке» — предметом обсуждения становится довольно экзотиче-
ская, с точки зрения платоново-аристотелевой онтологии, гипотеза
о наличии божественной рациональной закономерности даже
в таком предельно стохастическом, незначительном и «фоновом»
явлении, как неравномерное журчание воды в засыпанном листьями
водосточном желобе под монастырскими окнами. В другой работе
примерно того же периода — «О количестве души» — Августин форму-
лирует аналитические положения и выкладки, которые
самым непосредственным образом предваряют буду- 28
Августин Аврелий. О порядке // Там же.
щие революционные математико-методологические С. 118–119, 121–122.
нововведения Николая Кузанского, Галилея и Декарта.
Августиновская трактовка материи, разумеется, не могла сразу
полностью оторваться от платоново-аристотелевой системы. В частно-
сти, Августин не видит возможности постулировать существование
первоматерии во времени, поскольку без форм нет и не может быть
разнообразия, необходимого для дифференциации самого времени.

31
Получается весьма своеобразная онтологическая формула: вещи
повседневного мира состоят из материи, которая сама по себе «как-то»
существует вне времени. Но факт остается фактом: именно патристика
постепенно, шаг за шагом прокладывает путь к той самой онтологиза-
ции материи, которая в дальнейшем — в эпоху утверждения секуляр-
ного знания — позволяет «оторвать» принцип единства всего сущего
от Божественной Личности и утвердить в статусе такого всеобщего
объединяющего принципа саму эту безличную материю. Объявив
материю богосотворенной и подтвердив этот тезис авторитетом
Писания, Августин дает следующим поколениям достаточное основа-
ние для дальнейшего постепенного «очищения» исследований чув-
ственного мира от теологической проблематики.
Однако для того чтобы математическое естествознание превра-
тилось в самостоятельную дисциплину, мало просто признать
материю существующей — основная проблема состоит в том, чтобы
преодолеть когнитивную пропасть между принципиальной бескаче-
ственностью материи и тем, что компонентами живого опыта могут
экстериоризация света, онтологизация материи

быть только те или иные качественные определенности. Постепен-


ное разрешение (или вытеснение) этого логического парадокса —
это и есть многовековой путь модификации, а затем и полного
отмирания античной четырехэлементной теории вещества.
и политэкономическая космология

Что же все-таки позволило четырехэлементной схеме продер-


жаться так долго — еще в течение двенадцати веков после появле-
Глава 1. «История вселения»:

ния сильнейшего конкурента в лице онтологизированной мате-


рии? Прежде всего необходимо признать, что «четырехначалие»,
радикально отличаясь от современных атомно-молекулярных
физических представлений, было весьма удобным и эффективным
когнитивным инструментом для достижения полезных практиче-
ских результатов. Чтобы пояснить это на частном примере, можно
рассмотреть технологию изготовления извести для строительного
раствора в двух описаниях — современном и четырех элементном.
Ил. 2 циями. Таким образом, она обеспечивает
Четырехэлементная схема, впервые пись- связь между теми содержаниями опыта,
менно зафиксированная во времена Эмпе- которые позднее были разделены на обла-
докла, устанавливает соответствие между: сти «внешнего» (предмет математического
а) базовыми составляющими открытого естествознания) и «внутреннего» (предмет
ландшафта (земля, вода, воздух, источники психологии и гуманитарных наук).
света); б) внутренним составом вещества;
в) телесными ощущениями; г) сезонами
года; д) основными типами человеческого
темперамента; и е) телесными субстан-

Жаркое
ВО Вес ник

Хо ето НЬ

ь
ЗД на
Са К

Л ГО

лч
лт ик
УХ
нг ро

же
О

Же лер
ви в

ая
ь

Влажное Сухое

32
ег Зи ДА

ЗЕ ен нхо жел
ВО
Фл ат а

МЛ ь ли чь
Ос ела ая
м

Холодное
ег ик

Я
М ерн
ма

Ч
м
Фл

Ил. 3 преобразований вещества, но и как ряд


На гравюре Йоганна Милиуса (Mylius J.D. ступеней в духовном совершенствовании
Philosophia reformata. Frankfurt, 1622. Pl. 18) экспериментатора.
аллегорические изображения четырех
стихий поддерживают кипящие сосуды
с эмблемами четырех основных стадий
алхимической трансмутации — nigredo,
albedo, citrinitas и rubedo (чернение,
беление, желтение, краснение). Процесс
этот трактовался не только как цикл
В первом случае суть процесса описывается в виде уравнений, вклю-
чающих буквенные наименования химических элементов и число-
вые индексы. Смысл (значимое содержание) процесса изготовления
извести в этом описании состоит в получении гидрооксида кальция,
а причина затвердевания раствора — в образовании карбоната каль-
ция и силиката кальция. Ни формулы, ни описываемые ими струк-
туры молекул, ни названия соответствующих химических соеди-
нений сами по себе ничего не говорят о характере
протекающих процессов и свойствах получаемых 29
Подробное описание позднеантичного
веществ — этот слой смысловой расшифровки наклады- представления процесса гашения извести
вается на формулы в процессе обучения химии при- можно найти у Витрувия в «Десяти книгах
о зодчестве». «Скрытая теплота» и «остаточ-
мерно так же, как слой опознаваемых значений накла- ный жар» здесь связываются с присут-
дывается на звучание и начертание незнакомых слов ствием в веществе первоэлемента огня:
«. А то, что известь укрепляет кладку,
в процессе изучения иностранного языка. когда вбирает в себя воду и песок,
В четырехэлементной схеме, напротив, каждому из происходит, видимо, по той причине,
что камни, подобно остальным телам,
четырех начал соответствует какое-то знакомое из состоят из разных соотношений

33
чувственного опыта качество и связанная с ним тенден- основных начал. И те, в которых
ция: земле — стремление вниз (к центру мира), к уплотне- больше воздуха, — мягки,
в которых больше воды — вязки
нию; сухость и холод; воде — стремление к смягчению, от влаги, в которых больше земли —
тверды, в которых больше огня —
текучести; вязкость, прохлада; воздуху — стремление ломки. Поэтому если какие-нибудь из
к разрыхлению; легкость, влажность, теплота; огню — этих камней входят в кладку мелко
истолченные и смешанные с песком
стремление вверх, к преобразованию; острота, сухость, до того, как они будут пережжены, они
жар. Изготовление извести для раствора раскладывается не затвердевают и не смогут связать.
Но если они, брошенные в печь и схва-
на две стадии, а его общий смысл сводится к исключе- ченные сильным жаром огня, теряют
нию из исходного сырья всех элементов, кроме земли, свою первоначальную прочность,
то при выжиге и вытяжке из них сил
отвечающей за стремление к уплотнению: на первом они остаются с открытыми и пустыми
этапе с помощью огня из минералов изгоняются «внося- порами. . Из-за этого камни, вынутые
из печи, не могут продолжать весить
щие смуту силы воды и воздуха»; на втором этапе уже столько же, сколько весили, когда
при помощи воды удаляется и «скрытый остаточный жар были в нее брошены, хотя и остаются
той же величины, но оказываются
огня»; — выходом частиц огня из обожженной породы при взвешивании, по испарении из
объясняется то, что реакция гашения извести происхо- них жидкости, потерявшими около
 трети своего веса. Поэтому, когда
дит с выделением теплоты . И, кстати сказать, само влага и воздух, заключающиеся
обозначение этого процесса как «гашения» извести есть в составе данного камня,
экстериоризация света, онтологизация материи

не что иное, как полустершийся след его исторического будут выжжены и вытянуты
и он будет заключать в себе
толкования на основе четырехэлементной схемы. Сохра- лишь остаточную скрытую
нив в себе только землю (уплотняющее начало) и макси- теплоту, то, погруженный
в воду, он, хотя огонь
мально раскрыв в ходе обработки внутренние поры, потух, обретает новую
и политэкономическая космология

силу и, при проникновении


известь приобретает искомую способность скреплять в отверстия его пор влаги,
песок раствора и камни кладки. разгорячается и таким
Глава 1. «История вселения»:

образом, будучи снова


Главное, что отличает «четырехначальное» описа- охлажден, выбрасывает
ние от молекулярно-химического, это его наглядность жар из состава извести.
Итак, раз у известковых
и перцептивная яркость, которая достигается за счет камней открыты их поры
апелляции не к абстрактному «формульному» знанию, и отверстия, они, образуя
смесь с песком, связы-
усвоенному в классе, учебной лаборатории или из ваются с ним, а высыхая,
книг, а к комплексам живых чувственных пережива- соединяются с бутом и при-
дают кладке прочность»
ний и повседневных наблюдений. Каждое из двух (Витрувий, II-5-2/3, 32–33).
альтернативных описаний — и древнее, и современное
«химическое» — представляет собой некую редуктивную знаковую
абстракцию того, что происходит с веществом камней в процессе
обжига, в момент гашения извести и по мере застывания раствора.
Подобно тому как пословица о любопытном охотнике помогает
усвоить названия и последовательность цветов спектра, оба приве-
денных описания формируют мысленное представление, позволяю-
щее сориентироваться в одном из разделов строительного производ-
ства. Преимущество современного описания состоит в том, что с его
помощью можно установить более «выверенную» связь между дози-
ровкой различных ингредиентов, режимом обработки и функцио-
нальными достоинствами полученного вещества — чтобы, к примеру,
производить раствор различной прочности для различных нужд. Но
в конечном итоге такое дета лизированное описание оказывается
необходимым только специалисту в области промышленного произ-
водства материалов — проектировщик и строитель просто выбирают
марку вяжущего с требуемыми параметрами и уже не задумываются

34
о составе вещества и происхождении его свойств. «Четырехначаль-
ное» описание, напротив, остается «вплетенным» в строительный
цикл и в восприятие уже готового сооружения — в силу наглядности
его легко усвоить и трудно забыть. За счет такой когнитивной «опос-
редованности стихиями» вещество прозаического хозяйственного
назначения сохраняет связь с историей происхождения и эстетиче-
ским единством космоса: строительный раствор, заполняя швы
кладки, остается в «родственном общении» со вселенскими сгущени-
ями первоэлементов — сушей, морем, ветром и солнцем.
Оценить эти особенности четырехэлементного представления
как преимущества можно, наверное, только сохраняя античное
отношние к труду как «поэзису», то есть «выведению» вещей
в повседневность из таинственных лиминальных областей, находя-
щихся под покровительством различных богов. Ученые европей-
ского Средневековья смотрят на мир с точки зрения уже стабилизи-
ровавшейся монотеистической доктрины, в свете которой учение
о наличии в природе четырех «вольных» стихий мало-помалу начи-
нает терять легитимность как наследие язычества: единому Богу
лучше соответствует единая материя телесного мира. Но это проис-
ходит очень медленно, поскольку выводить из бескачественной
материи качественное разнообразие вещей так же трудно, как
ловить руками ветер. Проблемы, с которыми сталкивается после-
августиновская средневековая мысль на пути к решению этого
вопроса, обусловлены главным образом сохранением отношения
к качеству как к форме (точнее, как к манифестации/акциденции
индивидуальной формы-сущности вещи), — в этой трактовке на
протяжении многих веков сказывается влияние платонических
понятий «эйдос» и «идея». Четыре элемента сохраняют за собой
статус четырех первичных форм. Как проявление формы или
сущности (субстанция вещи) трактуется и набор индивидуальных
чувственных характеристик каждого конкретного фрагмента
окружающего мира — будь то камень, растение или человеческая
плоть. Материя из исходной «восприемницы» и «кормилицы»
(«Тимей») постепенно превращается в постоянную носительницу
форм — качеств, причина и источник которых все еще мыслятся
в Боге. При такой определенности вещей в первую очередь именно
божественной интеллигенцией качества еще долго сохраняют
странную для современного секулярного сознания независимость от
материи, принципиально не смешиваясь с ней. По -
этому вопрос об индивидуальном качестве конкретной 30

вещи остается вопросом о взаимодействии первичных Исидор Севильский. О природе вещей


форм, которое приводит к его появлению. В VII веке [XI-1] // Социально-политическое развитие
Пиренейского полуострова при феода-
Исидор Севильский, следуя за Аристотелем, объясняет лизме. М.: Институт всеобщей истории,
возможность плавного перехода элементов друг в друга 1985. С. 139–140. Данное толкование
дается со ссылкой на Амвросия Медио-
наличием у каждой пары некоторой родовой смежно- ланского. Кроме него Исидор дает
и другое толкование (также восходящее
сти — к примеру, воздух мыслится как влажное к античности), в котором каждый элемент
и теплое, а вода — как влажное и холодное: соответ- определяется через триаду призна-
ков: земля — плотная, тупая и непод-

35
ственно, переход воздуха в воду описывается как вижная, а огонь — тонкий, острый
переход от тепла к холоду через влажность. Но эта и подвижный и т.д. Ср.: Аристотель.
О возникновении и уничтожении, В-3, И-4
«связка» элементов, продуманная уже в античности, (Т. 3. С. 420–424).
не в состоянии объяснить все бескрайнее разнообра- 31
Абу Али Ибн Сина. Канон врачебной науки:
зие вещей, возникающее за счет наличия у каждой из Избранные разделы: В 3 ч. М.; Ташкент:
них собственной индивидуальной сущности («субстан- Мико-Фан, 1994. Ч. 1. С. 21–23, 29; Ибн
Сина. Источник знания // Ибн Сина.
циональной формы»). В трактовке Авиценны (XI век) Избранные философские произведения.
М.: Наука, 1980. С. 180–182; Аверроэс (Ибн
собственные формы четырех элементов, включаясь Рушд). Опровержение опровержения. Киев:
в смеси, взаимно ослабляют и уравновешивают друг УЦИММ; СПб.: Алетейя, 1999. С. 446–448,
454, 466–467; Ср. формулировку различия
друга, переходя в потенциальное состояние и создавая между концепциями Авиценны и Авер-
предпосылку для вхождения в материю субстанцио- роэса у В.П. Зубова: «Арабоязычные
философы дали два основных ответа
нальной формы смеси (араб. «мизадж», лат. сomplexio), на вопрос о том, что происходит
которая сообщается каждому существу, телесному с „элементами“, когда они входят
в состав „соединения“. Согласно
органу и т д. Богом. У Аверроэса (XII век) элементы уже одному из них, наиболее естествен-
не признаются полноценными субстанциями и сбли- ному и рационалистичному, элементы
сохраняют свое „первичное бытие“
жаются с первоматерией в статусе ее полуакциденций, в соединении, утрачивая полностью
чем объясняется их врожденная склонность к непре- или частично свое „вторич-
экстериоризация света, онтологизация материи

ное бытие“, то есть свои дей-



рывным взаимным превращениям . В XIII веке «мате- ствия и качества. Согласно
риализация» вещей получает дополнительный второму — элементы претер-
певают изменения в самой
импульс со стороны представителей высокой схола- своей сущности, или природе.
Первая точка зрения была
стики — в частности, Фомы Аквинского и Альберта
и политэкономическая космология

точкой зрения Авиценны,


Великого. Оба они трактуют материю как принцип вторая — Аверроэса»
(Зубов В.П. Из истории химиче-
индивидуации, отчасти подразумевая тем самым, что ской терминологии // Зубов В.П.
Глава 1. «История вселения»:

«материальное» бытие формы обладает большей Из истории мировой науки. СПб.:


Алетейя, 2006. С. 205–206).
полнотой или даже большим совершенством, чем ее 32
чистое бытие. В этом возвышении материального Фома Аквинский. О сущности
и существовании [II-65] //
сочетаются два взаимосвязанных момента: с одной Фома Аквинский. Сочинения.
стороны, усиление влияния аристотелизма (акцент на М.: УРСС, 2002. С. 143; Альберт
Великий. Об уме и умопо-
уникальности каждой отдельной субстанции, а также стигаемом [II-1, II-2, II-4; пер.
понимание бытия как энтелехии), с другой — распро- В.А. Светлова]: http://antology.
rchgi.spb.ru/Albertus_Magnus/
странение на все мировые явления символического De_intellectu.rus.html.
значения личной теофании Христа, в свете которого не только
каждый человек, но и каждый предмет и даже каждый конкретный
кусок материала оказываются предвечной сущностью, единожды
воплощенной ради того, чтобы пройти предначертанный путь
и сыграть свою неповторимую роль в судьбе мира — в грандиозной
креационно-эсхатологической эпопее с уникальным началом и уни-
кальным концом. Такой взгляд уже предполагает бóльшую обосно-
ванность поиска истины не в медитативном (само)
созерцании, а в исследовании окружающих телесных 33
Там же [II-5; курсив мой]. Под «безуслов-
вещей, которые, по выражению Альберта Великого, ным разумом» подразумевается разум
«формируются безусловным разумом вместе с подвиж- божественный.
34
ной и чувственно воспринимаемой материей». Изуче- Николай Кузанский. Об ученом незнании
ние «материальных» явлений в таком ракурсе приобре- [148–149, 155, 181] // Николай Кузанский.
Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1979. Т. 1.
тает почти такую же значимость как изучение С. 125–127, 130, 142.
телесной жизни Христа, описанной в Евангелиях. 35
Там же. С. 179–180, 141–142. В этой связи
Своего апогея эта тенденция достигает в XV веке у важно указать также на иниции-

36
Николая Кузанского, который приходит к прямому рованный парижскими номина-
листами (в частности, Буриданом)
отождествлению природы чувственно воспринимаемого последовательный перенос акцента
сущего (в его целокупности) со второй ипостасью Тро- в понимании и описании вещей с аристоте-
левских «целевых» причин (causa finalis) на
ицы — Божественным Сыном-Словом. Характерно, «действующие» причины (causa efficiens).
что Кузанский при этом широко использует позднеан- Исследованный, среди прочих, Аннелизой
Майер, этот процесс получил обобщенную
тичный и позднесредневековый термин «машина характеристику в работе П.П. Гайденко
мира» (machina mundi): исследовать «машину мира», по (Гайденко П.П. Христианство и генезис
европейского естествознания // Философ-
Кузанскому, — то же самое, что искать Бога. ско-религиозные истоки науки. М.: Мартис,
Важнейшим итогом схоластического периода 1997. С. 72).
36
с точки зрения дальнейшей эволюции теории веще- Фома Аквинский. О сущем и сущности //
ства было выдвинутое Фомой Аквинским «функцио- Фома Аквинский. Сочинения. С. 141.
нализированное» понимание формы вещи не как
пассивно-созерцательной «вневременной» данности, а как акта
материи, который сообщает ей определенное бытие и производит те
или иные конкретные акциденции каждой вещи. У Фрэнсиса
Бэкона, работы которого знаменуют начало широкомасштабной
естественно-научной революции в Европе, подобные «деятельные
формы» получают новую специфическую интерпретацию, одновре-
менно нацеленную на восстановление «древней», дохристианской
традиции и на утверждение независимости светского знания от
официального богословия. В этом смысле показателен фрагмент из
книги «Мудрость древних», где Бэкон описывает «деятельные формы»
как «семена вещей» или как мифических «женихов Пенелопы»,
а природу в целом метафорически отождествляет с античным богом
Паном, сохраняя в то же время отчетливую преемственность по
отношению к сформулированной Николаем Кузанским христиани-
зированной трактовке природы как Бога-Слова (Христа):

Пан (как показывает уже само имя) олицетворяет и представляет


всю совокупность вещей, то есть природу. О его происхожде-
нии существуют (да, естественно, только и могут существовать)
всего два мнения: или он происходит от Меркурия, то есть от
божественного слова (что считают бесспорным и Священное Писа-
ние, и те философы, которые больше, как полагают, прониклись
божественной мудростью), или из беспорядочного смешения
семян вещей. Ведь те, кто принимает единое начало вещей, либо
видят его в Боге, либо считают таким началом материю, утверж-
дая в то же время разнообразие ее способностей; так что весь этот
спор сводится к двум положениям: или мир проис-
ходит от Меркурия, или — от всех женихов. 37
Бэкон Ф. О мудрости древних [VI] //
Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. С. 248.
В этом космологическом споре Бэкон не стремится 38
Бэкон Ф. Книга вторая афоризмов об
занять какую-то определенную позицию, утверждая истолковании природы или о царстве
только, что и религия, и деятельность в научно-техни- человека [LII] // Там же. С. 214.
39
ческой сфере (каждая со своей стороны) призваны Ахутин А.В. Понятие «природа» в античности
способствовать преодолению последствий грехопаде- и в Новое время. М.: Наука, 1988. С. 76.
ния: усилия религии должны быть направлены на

37
восстановление утраченной невинности души, а усилия эксперимен-
тальной науки и техники — на возвращение человеку потерянного
в результате грехопадения «владычества над созданиями при-
роды». Такой же нейтральной остается позиция Бэкона в вопросе
о форме и ее отношении к веществу — поэтому, собственно, его
сочинения вполне справедливо рассматривать как ключевое звено
в концептуальном переходе от антично-средневекового мировоззре-
ния к новоевропейскому. На характерный бэконовский переходный
синкретизм проницательно указал А.В. Ахутин:

Понятие формы — самое запутанное и наиболее вросшее в мир


традиции понятие Бэкона. Оно в одно и то же время оказывается
и формой определенного бытия… то есть формой в античном
смысле, и формой как скрытым действием, лежащим в основе
бытия данного качества, то есть формой в схоластическом
смысле, и формой в смысле модификации некоего более общего
движения, вызывающего или причиняющего данное действие.
экстериоризация света, онтологизация материи

Такая нерешительность Бэкона не удивительна, если иметь


в виду, что европейская культура в его эпоху покидает почву интуи-
ций и представлений, питавших ее на протяжении предшествующих
и политэкономическая космология

двух с лишним тысячелетий. Но как бы то ни было, в XVI–XVII веках


развитие четырехэлементной схемы уже необратимо следует именно
Глава 1. «История вселения»:

в направлении ее функционально-динамической реинтерпретации,


тесно связанной с практикой и концептуальным аппаратом средне-
вековой алхимии. Оттуда же постепенно переходят в сферу публич-
ного образования теории природных превращений, рассматриваю-
щие в качестве основных веществ ртуть, серу и соль, а также
классификация металлов, связывающая каждый из них с одним из
семи небесных тел. В  году немецкий ученый Иоганн Бехер
в книге «Подземная физика» предлагает модернизированный синтез
классических четырех начал и ртутно-серно-солевой системы алхи-
миков (в частности, Парацельса), который можно трактовать и как
отдаленное историческое предвестие современной «теории фунда-
ментальных взаимодействий». На место классических элементов —
земли, воздуха и огня — Бехер помещает три «земли» — terra lapida,
terra fluida и terra pinguis, причем каждый из этих новых элементов
определяется главным образом через производимое действие, а не
через непосредственно воспринимаемые чувствами
характеристики. Первый из них — земля «каменею- 40
Волков В.А., Вонский Е.В., Кузнецова Г.И.
щая» (terra lapida) — близок к традиционному представ- Выдающиеся химики мира. М.: Высшая
лению элемента «земля» и к алхимической «соли». Этот школа, 1991. С. 51, 511–512, 537.
41
элемент отвечает за «центростремительные» свойства С этой атрибуцией полемизирует Томас
вещества — тенденцию к уплотнению, слипанию, Кун, обращающий внимание на то, что
отвердеванию. Вторая земля — «флюидная», «разлетаю- вБойль своем «Скептическом химике» (1662)
дал современное определение
щаяся» (terra fluida или mercurialis — алхимическая элемента «только для того, чтобы доказать,
что никаких химических элементов не
«ртуть») — выражает противоположную тенденцию, существует» (Кун Т. Структура

38
придавая веществу свойства эфемерности, летучести, научных революций. М.: АСТ, 2003.
С. 186).
испаряемости, а кроме того — характерные признаки
металлов. Третья — «жирная» (terra pinguis), — заменив
собой канонический «огонь» и алхимическую «серу», отвечает за про-
цессы горения. На рубеже XVIII века Бехер и его преемник Георг
Шталь вместо «жирной» земли вводят понятие «флогистон» — неви-
димой субстанции, высвобождающейся из тел при горении. На осно-
вании концепции флогистона европейским химикам в XVIII веке уда-
ется систематизировать описания множества известных реакций.
Однако ренессансно-барочный интерес к скрытым причинам дина-
мических явлений на время уступает место характерной для класси-
цизма тенденции к построению упорядоченных таксономий. Из этой
тенденции вырастает современное понятие химического элемента
как «простого вещества», введение которого в научный обиход при-
нято приписывать Роберту Бойлю. В последнем десятилетии
XVIII века — в основном благодаря экспериментам и организацион-
ным усилиям Лавуазье — класcификационная теория наносит сокру-
шительный удар по «флогистике»: на место «чистого флогистона»
встает водород, который признается компонентом воды, выделяю-
щимся в процессе ее разложения; следующим шагом горение и кор-
розия реинтерпретируются как реакции присоединения кислорода
на основе учета весовых показателей и принципа сохранения сум-
марного веса вещества в любых взаимодействиях. К середине
XIX века получает широкое распространение теория атомного строе-
ния материи и представление о том, что свойства вещества изменя-
ются периодически по мере увеличения атомного веса.
Окончательный отказ от антично-средневековой четырех-
элементной схемы происходит во многом благодаря успеху поня-
тия «атома», в котором новоевропейские ученые видят,
в частности,  возврат к «незаслуженно забытой» традиции античных
атомистов — Демокрита, Эпикура и Лукреция. Однако в контексте
всей предшествующей эволюции европейских взглядов новоевро-
пейский атом выглядит чем-то довольно-таки беспрецедентным.
Новый атом — это такое представление о соединении материи
и формы, в котором значения «формы» и «материи» оказываются
существенным образом смещены по направлению друг к другу.
«Форма» современного атома — в отличие, скажем, от атомов Лукре-
ция, которые описываются как «округлые», «шершавые» или «крюч-
коватые», — это определенность в первую очередь не
качественного, а количественного плана. В этом 42
Лукреций. О природе вещей [Кн. II.
смысле она вплотную приближается к «бескачествен- Cт. 333–477] // Лукреций. О природе
ности» традиционной материи. В свою очередь новая вещей. М.: Изд. АН СССР, 1958. C. 68–72
(далее ссылки на поэму Лукреция даются
«материя», определенная этой числовой «формой», — по этому изданию).
это уже не то, благодаря чему вещи рождаются, а пре- 43
В «Феноменологии духа» Гегель обосновы-
жде всего то, благодаря чему меняющиеся числовые вает закономерность этого движения в сто-
параметры вещей постоянно находятся в наличии рону квантификации, в частности, тем, что
«…простая всеобщая нечувственная
и сохраняют относительную стабильность — иными определенность и может быть

39
словами, материя понимается здесь уже как гарант только той определенностью,
определенности, то есть, по сути, как то единственное, которая находит свое выраже-
ние в числе» (Гегель Г.-Ф. Феноме-
что существует доподлинно и в максимальной степени нология духа // Гегель Г.-Ф. Система наук.
СПб.: Наука, 2006. С. 153).
(или даже как сам факт существования в отрыве от
конкретных качеств). Из соединения таких «сдвину-
тых» материи и формы возникает современный элементарный
компонент осязаемой внешней предметности — своего рода онтоло-
гизированное число, в чем-то также перекликающееся с представле-
ниями древних пифагорейцев, которые полагали, что все состоит из
чисел. С помощью числового «атома» индустриально-информацион-
ная эпоха постепенно превращает мир чувственно воспринимаемых
форм в колоссальный знаково-цифровой конструктор, дающий
неограниченные возможности для комбинаторики — расчленения
одних композиций и синтеза или сборки других. Обратной стороной
этого процесса становится, если можно так выразиться, фундамен-
тальная деэстетизация мира — состояние, при котором любое каче-
ство (любая форма) воспринимается как эпифеномен, акциденция
экстериоризация света, онтологизация материи

и временно-переходящее состояние единого бескачественного


субстрата — квантифицированной материи. Онтологизация «ато-
мов» доходит до представления о том, что большая их часть суще-
ствует в неизменном виде с момента возникновения Вселенной,
и политэкономическая космология

то есть, по современным оценкам, более  миллиардов лет. При


этом, правда, греческое слово «атом» начиная с рубежа XX века
Глава 1. «История вселения»:

освобождается от своего исходного античного значения («недели-


мый»): в  году составной частью атома признается электрон,
в -е обнаруживается сложная структура атомного ядра, а затем
и части ядра также оказываются составными. Если в XIX веке разви-
тием науки все еще в значительной мере руководило «классическое»
стремление упорядочить и объединить многообразные данные
практического опыта с помощью простого и универсального «строи-
тельного модуля», то в ХХ веке — по мере прорыва «внутрь» этого
модуля — возникает своего рода микрофизическое Зазеркалье — про-
странство, в котором вещество повседневного мира описывается
с помощью все более изощренных и эзотерических математических
абстракций. За последние три четверти века обнаруживается около
 видов микрочастиц (а также различные «квазичастицы» и «вир-
туальные частицы»), что примерно в три раза превышает число
известных химических элементов. Потребность в новых терминах
для описания этого «разверзшегося» микромира приводит к необхо-
димости «реутилизировать» слова, обозначающие 44
См.: Бодрийяр Ж. Символический обмен
доступные обычным чувствам эстетические качества: и смерть. М.: Добросвет, 2000. С. 113.
в частности, для мезонов и кварков вводится классифи-
катор «аромата» — разумеется, уже никак не связанный
с обонятельными ощущениями человека, — а кваркам, кроме того,
условно присваивается характеристика цветности, которая выража-
ется названиями обычных цветов, хотя по существу она не имеет
никакого отношения к зрительно воспринимаемому цвету.

40
Новоевропейский процесс деэстетизации непосредственного опыта,
или квантификации чувственных качеств, начавшийся с упразднения
средневековых «субстанциональных форм», можно, таким образом,
представить в виде двух последовательных этапов. На первом этапе
молекулярная химия и теория электромагнитных колебаний при-
учают европейцев к мысли о том, что все непосредственно восприни-
маемые качества (цвет, запах, вкус, тепло, твердость и т.д.) суть только
«кажимости», за которыми стоят те или иные количественные вариа-
ции параметров единого бескачественного субстрата (материи) —
частота излучения, структура и скорость перемещения молекул,
заряды ионов и т.п. Эвристическая сила нового объяснительного прин-
ципа на этом этапе вполне «искупает» постоянно расширяющийся раз-
рыв между «феноменальным» и «ноуменальным» планами действитель-
ности (в терминологии Канта): в частности, тот факт, что совершенно
несхожие по свойствам материалы (скажем, графит и алмаз) тракту-
ются как состоящие из одного и того же простого вещества (углерода),
что «собственные» качества простых веществ в большинстве случаев
не проявляются внешне в их химических соединениях и что, к при-
меру, в нагретом твердом теле мы зрительно и тактильно не восприни-
маем никакого движения частиц. На втором этапе «условный» статус
качеств и их зависимость от научного представления дополнительно
закрепляются за счет условно-конвенционального «приписывания»
чувственных характеристик микрообъектам науки, которые в прин-
ципе не могут восприниматься чувствами непосредственно.
В предложенной Жаном Бодрийяром теории «символического
обмена» двум вышеперечисленным этапам соответствуют две фазы
эволюции закона стоимости — товарная (или фаза «производства»)
и структурная (фаза «симуляции»). Превращение квантифицирован-
ной материи в универсальный субстрат действительности и выдви-
жение денег на роль универсального субстрата-измерителя
общественного производства (на роль «всеобщего эквивалента»
у Маркса) настолько синхронизированы в истории, что было бы
странно подвергать сомнению взаимную обусловленность этих двух
событий. Вопрос о том, что глубже повлияло на формирование совре-
менных европейских представлений о веществе — авраамические
религии (монотеизм) или развитие капитализма, — сам по себе интере-
сен, однако едва ли допускает окончательное и однозначное решение.
На основе вышесказанного можно достаточно уверенно утверждать,
что влияние ислама и христианства (точнее, богословских
доктрин этих двух ветвей монотеизма) более ощутимо 45
Освальд Шпенглер проницательно
в процессе онтологизации материи, в то время как станов- указывает на то, как связь политэкономии
ление международной монетарной экономики скорее с естествознанием осуществляется через
понятие «работа», от которого ведет свое
связано с процессом ее квантификации (замены каче- происхождение современное (полностью
ственных характеристик количественными). Как бы то очищенное от исходного аристотелевского
смысла) научно-материалистическое
ни было, два доминирующих сегодня на общественной понимание «энергии»: «То, что случилось
сцене типа дискурса — политический и экономический — на пути от Ньютона к Фарадею — или
от Беркли к Миллю, — было про-
прямо соответствуют двум центральным методоло- сто заменой религиозного

41
гическим концептам новоевропейской науки, из понятия деяния иррелигиозным
различия между которыми вырастают и все ее историче- понятием работы, — пишет
Шпенглер. — В картине при-
ские трудности. Первый из них — концепт закона — роды Бруно, Ньютона, Гёте деяния
предполагает поиск за каждым наблюдаемым процессом обнаруживают нечто божественное;
в картине мира современной физики
нерушимого универсального принципа, определяющего природа выполняет работу. Вот
что означает концепция, согласно
«заранее» течение событий и тем самым имплицитно которой каждый «процесс» в смысле
упраздняющего время как источник неопределенности. первого начала механической теории
теплоты определяется количеством
Второй — концепт имманентной силы — предполагает израсходованной энергии, чему соот-
непрерывный поиск скрытого действующего агента, ветствует квант выполненной работы
в форме потенциальной энергии.
непосредственно присутствующего в мире (то есть во Оттого-то и совпадает решающее
времени) и отвечающего за разнообразие природных открытие Ю.Р. Мейера с рождением
социалистической теории» (Шпенглер О.
фактов и явлений. В XVII веке непреодолимый разрыв Закат Европы. М.: Мысль, 1997. С. 615).
между этими двумя объяснительными принципами был 46
Апофеозом конвергенции этих двух линий
источником разногласий между позициями Декарта в европейской культуре можно считать
и Ньютона (первый шел от очевидности упорядоченного решение украсить девизом «In God we trust»
движения вещей к элиминации вопроса о силах, второй всю линейку долларовых купюр различного
достоинства.
принимал наличие сил или импульсов как нечто 47
экстериоризация света, онтологизация материи

очевидное и от них переходил к формулировке законов Рассмотрению данного структур-


ного различия между системами
движения). В настоящее время то же различие опреде- Декарта и Ньютона посве-
щены, в частности, три главы
ляет несовместимость, с одной стороны, эйнштейнов- упомянутого выше исследования
ской общей теории относительности, принятой П.П. Гайденко (Гайденко П.П.
и политэкономическая космология

Христианство и генезис европей-


большинством ученых для описания процессов астро- ского естествознания. С. 62–82).
физического масштаба, и, с другой стороны, квантовой
Глава 1. «История вселения»:

теорией, которая оперирует понятием «импульс» и в основном исполь-


зуется для описания физических событий на микроуровне.
Оппозицию силы и закона можно рассматривать как структуро-
образующую, или, точнее, «предметообразующую», для самых
разных отраслей современного знания — в частности, для психоана-
лиза, в котором ей соответствует базовое различие между активно-
стью «либидо» (шире — сферы бессознательного) и «символическим
порядком» как системой ограничений, накладываемой сообществом
на индивидуальные бессознательные влечения. Во второй половине
ХХ века постструктурализм сделал попытку переориентировать эту
оппозицию на анализ «макроскопических» социальных явлений
и выстроить на ее основе модель эволюции языка и культуры: в сфере
языка-мышления был выделен глубинный уровень доиндивидуаль-
ных процессов (уровень «генотекста»), сквозь который в размеченное
предшествующими культурными содержаниями пространство («семи-
отический диспозитив») периодически «всплывают»
оформленные авторские высказывания («фенотексты») 48
См., в частности: Ильин И.П. Постструктура-
как продукты диалектической игры между «хтониче- лизм. Деконструктивизм. Постмодернизм.
скими» («материально-физиологическими») импульсами М.: Интрада, 1996. С. 134–136.
и выработанной обществом системой организации
значений. То же различие силы/закона лежит в основе действующих
политэкономических теорий (либо как каноническая марксистская
оппозиция «производительных сил» и «производственных отношений»,
либо как диалектика «частной инициативы» и «интересов граждан-

42
ского общества» в либеральных и неолиберальных концепциях).
Принимая во внимание столь широкую популярность этой
оппозиции в современных теориях самого разного профиля, имеет
смысл вспомнить о том, что понятия «политика» и «экономика» стали
«глобальными» по своему объему и охвату сравнительно недавно,
а исходно были связаны с архитектурно-строительным масштабом
и традиционным набором архитектурных задач: «политика» происхо-
дит от слова «полис» (город, община), а «экономика» — от слов «ойкос»
(дом, семейное обиталище) и «номос» (пастбище, местный уклад).
Соответственно, сегодняшнюю универсальную когнитивную оппо-
зицию сил/законов можно интерпретировать как воспроизведение
почти во всех знаниевых абстракциях исторического различия
между частным (личным, семейным) и общественным (племенным,
общинным, национальным и т д.), — двумя полюсами жизни, сосуще-
ствование которых издавна регулировалось средствами архитектуры,
градостроительства и прикладной геометрии (землемерного искус-
ства). Отсюда можно заключить, что продолжающиеся усилия по
квантификации материи есть, в сущности, усилия по переведению
всего телесного мира в правовое состояние по аналогии с установ-
лением такого состояния на конкретной обитаемой территории
средствами прикладной геометрии (межевание участков) и архитек-
туры-градостроительства (разбивка улиц, возведение стен и т.д.).
К этому же набору прикладных средств «когнитивного обустройства
мира» следует отнести и астрономию-космологию, которая традици-
онно была посредницей между повседневной жизнью и небесным
«божественным порядком», а сегодня скорее играет роль инженера-
конструктора и стража бесконечно отдаленных «внешних пределов»
материалистической Вселенной, в том числе и ее пределов во вре-
мени — вплоть до моментов ее возникновения и гибели.
Дополнительная сложность, которая возникает в процессе
«тонкой настройки» взаимодействия сил и законов по мере секуля-
ризации культуры, состоит в том, что «экономическое» (частное,
либидинальное) и «политическое» (общественное, юридическое)
измерения жизни все в большей степени предстают как сферы
действия безличных сил и господства безличных принципов. В физиче-
ской науке сфера «производительных сил» (действующих причин
происходящего) теряется в глубине процессов микроскопического
масштаба, недоступных для чувств, наглядного моделирования
и даже инструментального измерения; параллельно
с этим психология помещает эти силы в «слепую зону» 49
Анализ постоянного и принципиального
темных бессознательных влечений и загадочных отклонения науки от сути своего предмета
нейрофизиологических процессов. «Политическую» как «недоступного необходимого» дает
Хайдеггер в эссе «Наука и осмысление»
составляющую (законы происходящего) естествозна- (Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи
ние пытается закрепить в виде труднодоступного, но и выступления. М.: Республика, 1993.
С. 250–251).
непременно безличного математического описания
единых принципов организации Вселенной; в то
время как общественные науки и общественные институты, со

43
своей стороны, видят такую же нейтральную безличность непре-
менным условием конструируемой ими совершенной политико-пра-
вовой системы — единого общемирового стандарта поцедур и пра-
вил организации жизни, гарантирующего благополучие для всех
(оптимально инструментализированной демократии). Историческая
ограниченность новоевропейского «математизированного» знания
заключается, соответственно, не столько в том, что оно конституи-
рует и «спонтанные силы», и «идеальные принципы» как свое соб-
ственное «недоступное необходимое» — постоянно отодвигая,
откладывая встречу с сущностью того и другого, — а скорее в том,
что в своем развитии эта знаниевая диспозиция оставляет человеку
и локальной группе все меньшую опору для ощущения своей при-
частности к миру. Если еще раз последовать введенному Кантом
делению опыта на феноменальный и ноуменальный планы, то
получится, что для новоевропейской науки феномен всегда требует
сведения к числовой абстракции — то есть «исследования» и изме-
рения специальными приборами со все увеличивающейся разре-
экстериоризация света, онтологизация материи

шающей способностью и т.д. — и, стало быть, никогда не само-


тождест вен; а ноумен, в свою очередь, всегда недостаточно конкретен
и потому требует для своего выражения непрерывно усложняющейся
математической формализации (перехода от понятия функции
и политэкономическая космология

к понятиям функционала, оператора, тензора, введения пространств


со множественной размерностью, «вмещающих» колоссальные по
Глава 1. «История вселения»:

объему числовые массивы и т.д.) — иными словами, он также никогда


не есть то, что он есть. Пытаясь обобщить развитие науки за послед-
ние четыре века, мы становимся свидетелями драматического,
внутренне противоречивого движения: с одной стороны, наука
рисует все более детализированную картину мира, претендующую
на все большую достоверность; с другой стороны, она же, стремясь
исключить из своих представлений какие-либо «пережитки» теоло-
гии и антропоморфных образов, последовательно лишает картину
мира всякой наглядности, эстетической определенности, связности
и непосредственной интеллигибельности, что равнозначно стиранию
картины или ее «засвечиванию». «История вселения», понимаемая как
процесс непрерывного накопления физических и других знаний
о мире, оказывается в то же самое время историей выселения, в ходе
которой человек все глубже отчуждается (эстетически) от того, что его
непосредственно окружает. Используя термин американского психо-
лога и культуролога Грегори Бейтсона, можно сказать, что человек
новоевропейской культуры оказывается в ситуации «двойной связки»
(double bind): с одной стороны, светское мировоззрение настраивает его
на восприятие повседневного «внешнего» мира как единственной
доступной ему реальности, с другой стороны, технократическое
образование требует от него занимать по отношению к этому един-
ственному миру позицию отстраненного «объективного» наблюдателя,
а развитие науки демонстрирует, что вещи в этом мире никогда не
являются тем, чем они являются.

44
Пожалуй, в наиболее сложном положении оказывается в связи
с этим архитектура, служившая прежде выражением укорененности
человека в определенном месте, а также символическим ключом к кос-
мосу, «собранному» в единой эстетической интуиции. В Новое время,
параллельно с распадом органической целостности мира и становле-
нием европейского субъекта-наблюдателя, архитектура, постепенно
утрачивая роль связующего звена между различными аспектами
и уровнями действительности, все в большей степени поддается
импульсу, растягивающему и даже разрывающему культуру между
«провалом в невидимо-конкретное» и «бегством в невиданно-абстракт-
ное», — между сверх-вовлеченностью и сверх-отстраненностью.
Все это дает основание предположить, что постоянно расши-
ряющиеся стилистические блуждания и колебания архитектуры
в ХIХ–ХХ веках и ее сегодняшняя «наследственная» неуверенность
в своем будущем в значительной мере определены ее неспособностью
сохранить за собой роль своего рода «эпистемологического якоря» (или
роль проясняюще-обобщающего медиатора общественных представ-
лений), которая, начиная с эпохи Ренессанса, постепенно переходит
к естествознанию, сфере образования, СМИ и другим институтам
информационно-знаковой репрезентации. Показательно, что предпосыл-
кой этого «перехвата инициативы» служит достаточно рискованное
перенесение определенного способа самореализации культуры,
а именно — способа, который можно назвать конструктивным, или
архитектоническим, и который исходно является принадлежностью
архитектуры и прикладных искусств — в сферу производства
абстрактных знаковых представлений («знаний») и управления соци-
альными процессами. Не менее показателен и тот факт, что результа-
том этого перенесения является превращение мира и общества
в своего рода открытый, постоянно дорабатываемый, но все более
далекий от завершения проект. Рассмотрению того, как и почему это
происходит, будет в основном посвящена следующая глава.
Глава 2

Архитектурно-строительная аналогия
в европейской мысли: от «мистического Ничто»
античности к «объективному Ничто»
Эйнштейна и Больцмана

Вопрос о критериях научности того или иного


представления, требующий определения специ-
фики научного представления в сравнении, к при-
меру, с представлением мифологическим, — это
вопрос о границах науки, и потому он едва ли
может быть решен и даже поставлен изнутри

45
самой науки («научно»). Античная философия,
понимавшая себя еще как «искусство», позволяет
подойти к этому вопросу через обращение к «гене-
алогии понятий» — начав, к примеру, с предложен-
ного Платоном в диалоге «Политик» деления
искусств на «практические» (praktike) и «познава-
тельные» (gnostike). «Практическими» искусствами
Платон называет ремесла, в которых знание (logos)
остается непроявленным — как бы «вросшим
в дела». Исходным примером «познавательного»
искусства служит математика, которая не произво-
дит новых вещей, а лишь познает и составляет
суждения о том, что уже познано. От математики
Платон переходит к зодчеству и обращает внима-
ние на то, что архитектор — поскольку он не при-
кладывает к строительству собственные руки,
а только управляет рабочими — также является
представителем искусств познавательных. После
этого рассуждения Платон добавляет об архитек-
торе: «Но только, я думаю, после того, как он вы-
несет суждение, это еще не конец, и он не может
на этом остановиться, подобно мастеру счет-
ного искусства [математику]: он должен отдавать
приказания — какие следует — каждому из работающих, пока
они не выполнят то, что наказано». В современных терминах
это «суждение», которое зодчий составляет перед началом
строительных работ, мы определили бы как «проект».
Аристотель в «Физике» также обращается к строитель-
ному искусству, но совсем по другому поводу — с намере-
нием показать, что возникновение и бытие
природных вещей не случайно, а обладает вну- Платон. Политик, 260а (Т. 3. Ч.502. С. 15).
тренней разумностью и целенаправленностью: 51
Аристотель. Физика, 199а (Т. 3. С. 98).
«И так, как делается [каждая вещь], — пишет 52
Переходным этапом к такому толкованию
он, — такова она и есть по природе, и какова она было учение Эмпедокла, в рамках которого
по природе, так и делается, если что-либо не Вселенная трактуется как созданная по
божественному замыслу картина, — как
помешает. Делается же ради чего-нибудь, следо- это следует, в частности, из следующего
фрагмента: «Словно когда живописцы
вательно, и по природе существует ради этого. испещряют посвятительные

46
Например, если бы дом был из числа природных дощечки [=картины] / Люди,
хорошо сведущие в искус-
предметов, он возникал бы так же, как теперь стве благодаря Смекалке
(Метис) / Схватив руками разноцвет-
[создается] искусством; а если бы природные ные краски / И смешав их в опреде-
ленной пропорции (αρμονιη) — одних
[тела] возникали не только благодаря природе, больше, других меньше, — /
но и с помощью искусства, они возникали бы Приготовляют из них изображения,
похожие на все вещи, / И создают
так, как им присуще быть по природе». Объеди- деревья, мужчин и женщин, / Зверей
и птиц, и водокормных рыб, / И долго-
няет то и другое (дом и «природное тело»), вечных богов, всех превосходящих
согласно Аристотелю, наличие формы-эйдоса. почестями / — Так да не одолеет
твоего ума обман, будто / Смертные
Из сопоставления позиций Платона и Ари- [существа] — сколько их ни явлено
взору в несметном количестве —
стотеля следует, что предмет естественно-науч- происходят из другого источника, /
ного представления — а этим предметом Но четко знай, что [единственный
источник] — они [= элементы], ибо
в первую очередь являются именно артикулиро- слово, услышанное тобой, — от бога»
(Фрагменты ранних греческих философов.
ванные смыслы, или «идеи», природных вещей, М.: Наука, 1989. Ч. 1. С. 349). Иначе говоря,
которые после Аристотеля начинают делиться четыре стихии образуют мир подобно тому,
как краски, повинуясь воле художника,
на более частные аспекты (происхождение, складываются в картину.

форма, назначение и т.д.), — возникает


в момент, когда мир в целом начинает мыслиться по анало-
гии с сооружением или изделием, подчиненным рацио-
нальному замыслу. Совпадая в этом пункте, Платон
и Аристотель расходятся лишь в вопросе о том, каким
именно способом смысл (идея, форма) реализуется в мире
«природных тел». Согласно платоновской космологии,
изложенной в «Тимее», Демиург обустраивает действитель-
ный мир, взирая на им же созданный идеальный самодви-
жущийся образец, который Платон называет словом
«парадигма» (παραδειγμα), использовавшимся в то время
для обозначения архитектурных моделей — образцов для
строительства зданий. К этому, впрочем, следует добавить,
что платоновский «образец» представляет собой вечное,
живое и разумное существо, содержащее в себе эйдосы
(образцы) всех родов сущего, и, соответственно, является
эталоном истинности для любых суждений, то есть он неиз-
меримо сложнее и совершеннее всех когда-либо создавав-
шихся людьми объектов. Однако сходство
деятельности Демиурга с работой архитектора 53
Аристотель. Метафизика, 1080а (Т. 1.
простирается здесь настолько далеко, что пред- С. 331). Отступление от этого принципа
можно найти у самого Платона в начале
ставители созданного Демиургом «рода богов», по 10-й книги «Государства», где идея кровати
версии Платона, выступают затем в роли строи- признается единственной и богосотворен-
ной: Платон. Государство, 596b–597d (Т. 3.
тельных рабочих, на которых возлагается обязан- Ч. 1. С. 458–460).
ность довершить творение «тленного» мира по
вечной умопостигаемой модели. Нарочитость этого сходства

47
миротворения со строительством здания по проекту вызвала
сомнения у Аристотеля, который в «Физике» и «Метафизике»
непрерывно полемизирует с программным тезисом Платона
о самостоятельном существовании «эйдосов-идей».
Показательно, что различие позиций двух патриархов
европейской философии по вопросу о существовании идей
лучше всего раскрывается именно в использовании ими
архитектурно-строительной аналогии. Следуя за Платоном,
для иллюстрации своих философских положений Аристо-
тель регулярно прибегает к примеру строящегося дома
(наряду с примером излечения тела от болезни при помощи

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


врачебного искусства). Не отступая далеко от позиции
Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
своего великого предшественника, он полагает вполне
очевидным, что бытие природных вещей определяется
формой-эйдосом — примерно так же, как существование
дома определяется наличием общего замысла, идеи или
смысла (логоса). Однако, с точки зрения самого же Платона,
уравнять эйдос природной вещи с формой искусственного
изделия невозможно, поскольку в таком случае теряется из
Ничто» Энштейна и Больцмана

виду неоспоримое различие между естественными вещами


и произведениями человека. Отсюда с необходимостью
вытекает парадоксальный, на первый взгляд, пункт учения
платоников: выделяя в естественных вещах формальный
(эйдетический) аспект по аналогии с продуктами человече-
ского творчества, платоники при этом не признают суще-
ствования самостоятельных эйдосов для искусственных
объектов (таких, например, как дом и кольцо). Аристотель,
хотя и несколько неуверенно, присоединяется к ним, говоря при
этом следующее:

В некоторых случаях определенность, характеризующая вещь,


не имеет места иначе, как в составной сущности (то есть в соеди-
нении формы с материей. — С.С.), — так обстоит дело, например,
с формой дома, если только [здесь] не иметь в виду искусства
(для подобных форм не бывает также возникнове-
ния и уничтожения, но в [некотором] ином смысле 54
Аристотель. Метафизика, 1070a (Т. 1.
существует и не существует дом без материи… С. 303).
и [вообще] все то, что зависит от искусства); а уж 55

если говорить [об отдельном существовании этих Там же, 1032b (С. 198). 56
форм], то только — по отношению к предметам Ср.: «В самом деле, что это такое, что
действует, взирая на идеи?» (Там же,
природы. 990b [C. 88]).
57
На этом полном («энергийном») понятии
Но чем же все таки принципиально отличаются движения, подразумевающем

48
природные вещи от искусственных? Размышления над единство в событии материальной,
формальной, действующей и целе-
этим вопросом приводят Аристотеля к установлению вой причин, Аристотель строит
различия в способе возникновения, то есть различия итоговую систему различия между «при-
родными» («существущими по природе»)
между «возникновением благодаря природе» и «актами и «искусственными» вещами: первые
создания». По поводу последних Аристотель говорит: содержат в себе причину собственного
стремления к изменению; вторым же это
«Через искусство возникает то, форма чего находится стремление свойственно только «по совпа-
в душе», — причем в применении к дому формой (или дению», то есть «лишь постольку, поскольку
они оказываются состоящими из камня,
идеей) он называет как «дом без материи», так и домо- земли или смешения [этих тел]» (Аристо-
строительное искусство в целом. Но если в области тель. Физика, 192b 8–24 [Т. 3. С. 82]).
искусства форма может осуществляться, не будучи
«самостоятельной», а находясь в душе действующего начала (напри-
мер, строителя), то не правильнее ли под формами природных
вещей понимать нечто, находящееся внутри них самих? И стоит ли
в таком случае признавать отдельное существование форм-эйдосов
для природных вещей и вводить для объяснения происхождения
космоса антропоморфную фигуру демиурга, творящего, глядя на эти
вечные «образцы»? Примерно такой ход рассуждений приводит
Аристотеля если не к полному отрицанию, то, по крайней мере,
к систематической критике платоновой теории идей, из которой
рождается его собственное учение о действующем начале природы:
если платонов Демиург — это, условно говоря, архитектор, который
когда-то сотворил мир в соответствии с заранее созданным черте-
жом-концептом, то аристотелевский созерцающий себя Разум-Нус,
или «неподвижный движитель», творит непрерывно и «энергийно»,
то есть каждый единичный его акт есть одновременно и частный
момент осуществления всеобщего замысла, и законченное, самодо-
статочное действие, уже заключающее в себе свою цель. Человеку
нечто подобное (единично-всеобщее) доступно лишь в виде отдель-
ных моментов его чистой созерцательной разумности и благости:
когда человек, например, «видит и тем самым увидел, размышляет —
и тем самым размыслил, думает — и тем самым подумал… он живет
хорошо и тем самым уже жил хорошо, он счастлив — и тем самым
уже был счастлив». Но к ожидающим какого-то внешнего окончания
действиям человека это не относится, поскольку «нельзя сказать,
что он учится — и тем самым научился или лечится — и тем самым
вылечился… идет — и уже сходил, строит дом — и построил его…».
Аристотелевская концепция, как видно из вышесказанного,
представляет собой существенно модифицированную версию
креационизма Платона, в которой из божественного
творчества принципиально исключается «принижаю- 58
Аристотель. Метафизика, 1048b (Т. 1. С. 248).
щая» его аналогия с творчеством человека — и это 59
прежде всего момент труда по реализации, определяю- Ср.: «Следовательно, форма есть
природа» (Аристотель. Физика, 193b [T. 3.
щий дистанцию между замыслом и достижением цели. C. 84]).
Помимо этого, Аристотель устанавливает принци-
пиальный водораздел между математическим познанием природы
и божественным всеведением, наглядно показывая, что любое
математическое представление обречено на неполноту, поскольку

49
имеет дело лишь с частным аспектом тех или иных реальных вещей
(«первых сущностей», или «субстанций»), для которых невозможно
полное внешнее определение, ибо только само их бытие совпадает
без искажений с их понятием — иначе говоря, они есть такие,
и только такие, какие они есть. Эта произведенная Аристотелем
реконструкция платоновского учения об идеях поражает глубиной
и не утрачивает своего влияния в течение последующих двух тыся-
челетий — ее отголоски отчетливо слышатся и в учении Спинозы
о тождестве Природы и Бога, и во всеохватывающем диалектическом
синтезе Гегеля. Примечательно, однако, что при всей своей радикаль-
ности она ни в коем случае не отменяет основного достижения
предшествующего этапа античной мысли, а именно — перехода
к трактовке сущего в аспекте формы, которая для Аристотеля есть

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


одновременно и суть бытия, и — в преимущественном смысле —
Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
природа рассматриваемой вещи. В этом пункте преемственности
между Платоном и Аристотелем обнаруживается основание и отправ-
ная точка европейского «исследовательско-преобразовательного»
культурного проекта, построенного на представлении о том, что все
существующее существует только в меру и в силу своей оформленно-
сти. Позицию Гераклита — малоазийского предшественника афин-
ской Академии — еще можно было резюмировать следующим
образом: людям кажется, что они имеют дело с некими определенно-
Ничто» Энштейна и Больцмана

стями, но это лишь иллюзия, с помощью которой слабый человече-


ский рассудок успокаивает себя; Вселенский же Логос, со своей
стороны, столь отличен от всего чувственно данного, что актуально
непознаваем. Эта радикально-релятивистская или радикально-скеп-
тическая позиция, подтолкнувшая целый ряд античных мыслителей
к самоубийству, несомненно послужила «трамплином» для созерца-
тельно-мистического взлета платонизма в сферу вечных умопостига-
емых сущностей. И достигнутой в этот знаменательный момент
«высоты» европейской мысли хватило надолго — как заметил уже
в ХХ веке Мартин Хайдеггер, «вся западная философия [вплоть до
Ницше] есть платонизм». После Аристотеля проблематичность
представления об «оформленности» чего бы то ни было сменяется
вопросом о том, как именно возможна вот эта — вполне доступная
нашему наблюдению — оформленность и откуда она берется. Поэ-
тому восприятие и толкование происхождения природных вещей
по аналогии с человеческим осмысленным творчеством и возникаю-
щий отсюда концепт технологического креационизма
не только не исчезают с культурного горизонта, но, 60
Хайдеггер М. Европейский нигилизм //
наоборот, последовательно вытесняют всякий познава- Хайдеггер М. Время и бытие. С. 158.
тельный скептицизм. Вот, например, какую метафори- 61
Эпитет «технологический» использован
ческую трактовку акта сотворения мира предлагает здесь с оглядкой на античное значение
Филон Александрийский (I век н. э.), учение которого слова «техне» (τε′χνη) — искусство вообще.
62
на фоне учения Аристотеля выглядит как несколько Филон Александрийский. О сотворении
наивное возвращение к возвышенному платонизму: мира согласно Моисею [17–19] // Филон
Александрийский. Толкования Ветхого
Завета. С. 53–54.

50
Когда строится город по великой любви к почестям
царя или какого-то правителя, присваивающего себе единолич-
ную власть и вместе с тем блистательного умом и желающего
приумножить свое счастье, обычно бывает так, что приходит
сведущий человек, обученный зодческому искусству, и, рассмо-
трев, какие преимущества [для строительства] предоставляет
климат и рельеф, вначале в уме рисует едва ли не все части того
города, который собирается строить: святилища, гимнасии,
пританеи, места собраний, порты, верфи, улицы, укрепления,
основания домов и общественных зданий. Затем, запечатлев,
словно на воске, в своей душе образ каждой из частей, он воздви-
гает умопостигаемый город. Посредством присущего ему вообра-
жения воссоздав его очертания и еще отчетливее представив
детали, он, подобно хорошему ремесленнику, взирая на образец,
начинает затем возводить город из камня и дерева, соотнося
каждую из чувственных сущностей с умными идеями. Подобно
тому следует полагать и о Боге, Который, задумав основать Свой
великий град, вначале замыслил его прообразы, из которых
составив умопостигаемый мир, Он и стал создавать затем чув-
ственный, пользуясь первым как образцом.

Здесь, впрочем, в платонизм вносится важная «проаристотелев-


ская» поправка — образцы, или «умные идеи», существуют, по
Филону, не только самостоятельно, но также «в уме» или «в душе»
строителя. Но для чего в принципе необходимо выделять создание
образца или «проекта» (в душе творца или вне ее) как отдельную
стадию или составляющую Творения? Такая «архитектурность» мира
является гарантией его охваченности единой упорядочивающей
волей или творческим «замыслом-смыслом», направляющим все
события и вещи по заранее определенному пути. Отсюда понятно,
почему «проективизм» Платона и Аристотеля в христианскую эпоху
представляется не только оправданным, но даже требующим допол-
нительного акцентирующего усиления. В IV веке Амвросий Медио-
ланский, наставник Блаженного Августина, критикует в своем
«Шестодневе» как платоново учение о самостоятельности идей, так
и аристотелевскую безначальную вечность мира — именно по той
причине, что они не в состоянии раскрыть всю грандиозность боже-
ственного креативного акта. «Идеи», по Амвросию, не существуют
вне творца, поскольку в таком случае они начинают
с ним конкурировать, но мир не есть и просто не- 63
Амвросий Медиоланский. Шестоднев [II-5]:
прерывная демиургия неподвижного Разума-Нуса, www.creatio.orthodoxy.ru/fathers/amvrosi_
поскольку такая интерпретация не гарантирует в пол- mediolansky.html.
64
ной мере сплоченности мира в божественном знании Там же, II-7.
цели и целого мировой истории. Критический синтез
Платона и Аристотеля в свете ветхозаветной космогонии приводит
Амвросия к формуле, в которой наличие «проекта» (образца) утверж-
дается, но с указанием на его коэкстенсивность (равнодействен-

51
ность) творению мира: «Как прекрасно сказано: в начале сотворил
для того, чтобы с непостижимой быстротой описать прежде сделанное
и изложить доказательство этого». «С непостижимой быстротой»
здесь означает загадочное для человеческого ума совпадение трех
отдельных моментов божественного созидательного акта: творение
как таковое, его описание и его доказательство-изложение по сути
одновременны, ибо само время также является сотворенным в этом
акте. Согласно Амвросию, жизнь в присутствии тайны этого
совмещения — это дар, который отличает верующего от тех «натур-
философов», по мнению которых мир образуется в результате само-
произвольного (то есть «случайного» или «спонтанного») сцепления
и расцепления атомов. О последних Амвросий, со ссылкой на Мои-
сея, говорит: «Эти люди подобны паукам, ткущим паутину».

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
В этой короткой критической ремарке дает о себе знать надвига-
ющийся необратимый разрыв между теологией и натурфилософией,
и потому она заслуживает специального комментария. На первый
взгляд может показаться, что этим сравнением Амвросий только
подчеркивает свое презрительное и негативное отношение к ато-
мистам. Впечатление это несколько меняется, если вспомнить,
во-первых, об упомянутом выше различии между искусством архи-
тектора и строительным ремеслом (которое было введенно Плато-
ном в диалоге «Политик»), а во-вторых — о том, что паутина является
Ничто» Энштейна и Больцмана

примером так называемого строительства животных — наряду


с пчелиными сотами, муравейниками, гнездами и т.п. Полагая, что
последователи атомистических взглядов достаточно наказаны уже
самой своей близорукостью, Амвросий не считает необходимым
заниматься подробным опровержением их позиции, однако через
сравнение их с пауками он косвенным образом дает понять, что
познание, основанное на христианском религиозном опыте, отно-
сится к атомистической натурфилософии примерно так же, как
архитектура относится к «машинальному» ремеслу или строительству
животных, не способных подняться до самопознания и самоосмыс-
ления. Использованная им метафора в таком толковании выглядит
не такой уж уничижительной — ведь в плетении паутины присут-
ствует известная методичность, а по тонкости работы она даже
превосходит большинство человеческих изделий. Точно так же
и размышлениям атомистов может быть свойственна известная
рациональность, хотя и не поднимающаяся до постижения сути
вещей. Одним словом, здесь — вновь с участием архи-
тектурно-строительной аналогии — устанавливается 65
Искусство софиста сравнивается здесь
достаточно тонкое, но в то же время принципиальное с ремеслом охотника, торговца, кулачного
различие между двумя уровнями или способами бойца и чистильщика: Платон. Софист,
221d–231a (Т. 2. С. 328–342).
познания: с одной стороны, мирским, прагматиче-
ским и недальновидным, с другой — религиозным,
действительно глубоким и всеохватывающим. И, что немаловажно,
работа архитектора на этом этапе мыслится как аналогия познания
второго типа.

52
Инновационный момент, обращающий на себя внимание
в высказывании Амвросия, состоит в том, что сравнение с констру-
ирующим производством используется им уже не столько для
ис толкования происхождения природных вещей, сколько для
характеристики человеческого познания — ведь «паутина», кото-
рую «плетут» физики-атомисты, есть не что иное, как дискурсивное
представление, учение или знаниевая модель. Сравнение по -
знания, не достигающего сущности познаваемого предмета,
с раз личными видами ремесел уже проводилось в античности —
в частности, в платоновском диалоге «Софист», — однако строи-
тельное искусство до сих пор едва ли могло фигурировать среди
таких ремесел, поскольку главной отличительной чертой «неполно-
ценного» познания полагался, говоря современным языком,
именно недостаток конструктивности и фундаментальности. Что
же касается познания, достойного называться научным, то оно,
независимо от конкретного предмета, традиционно мыслилось
стремящимся к единой общезначимой цели, пусть даже эта цель
обозначалась у разных философов по-разному — как эйдос, идея,
форма, логос, ουσια, ratio. В кратком отказе Амвросия от полемики
с атомистами (через сравнение их с пауками) звучит признание
наличия в их деятельности не только некоей рациональности sui
generis, но также и своеобразной конструктивности. С другой сто-
роны — в отличие от Платона, который считает своим долгом
подробно рассмотреть и опровергнуть учения современных ему
софистов, — Амвросий демонстративно отстраняется от полемиче-
ского диалога с натурфилософами — ведь странно было бы чело-
веку дискутировать с пауками.
Но в результате возникает трещина внутри европейской познава-
тельной традиции: от этого отчасти смиренного, а отчасти иронич-
ного «умывания рук» открывается прямая дорога к аверроистскому
учению о «двойственной истине» и далее к кульминационному
Ил. 4 национальной библиотеки, Вена
Христос Пантократор, творящий мир (справа).
с помощью циркуля, инструмента архи-
тектора — распространенный сюжет евро-
пейских иллюстрированных Библий
XIII века. Сцена cотворения мира из
Библии св. Людовика, собрание кафед-
рального собора Толедо (слева), и из
французской Морализованной Библии
(Bible Moralisée), собрание Австрийской

Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской

к «объективному Ничто» Энштейна и Больцмана


мысли: от «мистического Ничто» античности
эпизоду в истории средневековой схоластики — полемике между
«реалистами» и «номиналистами» по поводу онтологического
статуса универсалий (общих понятий). Номинализм, с одной сто-
роны, возобновляет аристотелевскую критику платоновых гипо-
стазированных идей, с другой — сопротивляется также
и аристотелевскому отождествлению формы вещи с ее бытием,
переключая внимание на связь формы с человеческим представле-
нием и языком. С этого момента возникает два параллельных
мира — наряду с античным и раннехристианским 66
Первому соответствует universalia ante res,
горизонтом вещей, определяемых идеями Творца, второму — universalia post res.
выделяется горизонт сугубо человеческих, «эмпириче-
ских» наблюдений и обобщений: на смену божественному смыслу
(логосу, ratio), нисходящему в вещи свыше, приходят «понятия»
и «термины» (conceptum, terminus), под которыми подразумеваются
смыслы, сформированные в человеческом уме на основе чувствен-
ных впечатлений. Показательно, что и этот эпистемологический

54
сдвиг не обходится без привлечения архитектурно-строительной
аналогии. Вот, к примеру, какую трактовку понятия «универсалии»
предлагает Уильям Оккам (напомним, что к сфере «субъектного»
[субъективного] он относит чувственно воспринимаемое бытие,
а к сфере «объектного» [объективного] — умопостигаемое):

Я утверждаю, что универсалия не есть нечто реальное, имею-


щее в душе или вне ее субъектное (subjectivum) бытие, а имеет
в ней лишь объектное (objectivum) бытие, и есть некий [мыс-
ленный ( fictum)] образ, существующий в объективном бытии,
так же как внешняя вещь — в субъективном бытии. Поясню
это следующим образом: разум, видящий некую вещь вне
души, создает в уме подобный ей образ так, что если бы он
в такой же степени обладал способностью производить,
в какой он обладает способностью создавать образы, то он
произвел бы внешнюю вещь в субъективном бытии, лишь
численно отличающуюся от предыдущей. Дело обстоит совер-
шенно так же, как бывает с мастером. В самом деле, так же как
мастер, видя дом или какое-нибудь строение вне [души], соз-
дает в своей душе образ подобного ему дома, а затем строит
подобный ему дом вовне, который лишь численно отличается
от предыдущего, так и в нашем случае образ, созданный в уме
на основании того, что мы видели внешнюю вещь, есть обра-
зец, ибо, так же как образ дома (если тот, кто создает этот образ,
имеет реальную способность производить) есть для самого
мастера образец, так и тот образ есть образец для того, кто
создает его. И сей [образ] можно назвать универсалией, ибо
он образец и одинаково относится ко всем единичным внеш-
ним вещам и ввиду этого сходства в объективном бытии
может замещать вещи, которые обладают сходным бытием вне
разума. Таким образом, в этом смысле универсалия такова
не первично, а получается через абстрагирование, которое есть
не что иное, как некий вид создавания образов…

Как видно из этого фрагмента, на исходе Средневековья эписте-


мология все еще находится в теснейшем контакте со строительным
искусством, следуя за предоставляемыми им примерами. Оккам —
известный сторонник строгого разграничения теологии и натурфи-
лософии (так же как и разделения церковной и светской
власти), и в данном случае он формулирует принцип, 67
Уильям Оккам. Избранное. С. 129.
который призван узаконить независимое от веры 68
опытное познание природных вещей через обоснова- Сам Филон признает существование
ние возможности постепенно «выделять» их смысл (или человеческих представлений в применении
к городу, как это выражено, например,
его элементы, такие как общая характеристика вида, в следующем фрагменте: «Законодатель
схема и т.п.) из материала внешних наблюдений. Оккам считает, что города — это не только
то, что выстроено из земного мате-
не поднимает здесь вопроса о том, как вообще возможен риала — из камня и дерева, но и то,
рассудочный опыт, то есть как, например, можно обнару- что люди, водрузив в душе своей,
носят с собою повсюду» (Филон

55
жить сходство между какими-то вещами, не обладая Александрийский. О смешении язы-
ков [106] // Филон Александрий-
заранее самим понятием (идеей) сходства, — эта про- ский. Толкования Ветхого Завета.
блема, непреодолимая вне той или иной метафизики, C. 324). Существенно, однако, что в его
время человеческий «образ города» (при-
у Аристотеля решается с помощью категории «общего ближающийся к божественному «прооб-
чувства» (или «шестого» чувства души), а в дальнейшем разу») еще не расширяется до масштабов
«образа мира», приобщиться к которому
становится предметом настойчивых размышлений может быть дано только такому величай-
европейских философов, включая Декарта, Лейбница шему пророку, как Моисей, и только благо-
даря чуду божественного откровения.
и Канта. Однако трудно не заметить, что вводимый 69
Оккамом на основе архитектурно-строительной анало- Ср.: Аристотель. Метафизика, 1073а, 1020a
(«время есть количество»), 1071b («время —
гии принцип «абстрагирования из опыта» в то же или то же самое, что движение, или
время является адаптацией и развитием метафоры, некоторое свойство движения»); Физика,
использованной Амвросием для определения светского 219b («время не есть движение, но [явля-
ется им постольку], поскольку движение
«имманентного» изучения мира, — иначе говоря, то, заключает в себе число») (Т. 1.

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


С. 311, 307; Т. 3. С. 149).
с чем мы имеем дело у Оккама, представляет собой
Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
усилие по поднятию статуса и системности секулярной
ветви познания с уровня «строительства животных» на уровень, так
сказать, «профессионального зодчества». Через тринадцать столетий
после Филона Александрийского рядом с метафорой мира как города,
построенного Творцом, начинает усиливать свое влияние другая,
конкурирующая метафора — образ мира как города, составленного из
человеческих представлений.
Подобное же перерождение — из божественного основания
Ничто» Энштейна и Больцмана

мира в абстракцию или представление человеческого ума — пере-


живает в тот же период универсальное пространство и время.
«Неподвижный движитель» у Аристотеля определялся как не имею-
щее величины начало, суть и конечная цель всех мировых движе-
ний — и, таким образом, как их идеальная пространственная
мера; а кроме того, как то, что движет «неограниченное время»,
которое можно назвать абсолютным в сравнении с конкретными
и ограниченными внутримировыми «временами» (интерва-
лами), возникающими в той или иной материи. Соответственно,
по Аристотелю, в чувственно-телесном (материальном) мире еди-
ное пространство и единое время распадаются в многообразие хотя
и соизмеримых в принципе, но качественно различных времен
и мест («хроносов» и «топосов»). Университетская схоластика
XIV века прикладывает настойчивые усилия к тому, чтобы преодо-
леть эту множественность (гетеротопность-гетерохронность) и арти-
кулировать абсолютные пространство и время, но уже не как
«верховный» трансцендентальный принцип, а как
умозрительные абстракции, которыми могут и должны 70

пользоваться в своих описаниях ученые-математики. Этот концептуальный сдвиг подробно


рассматривается в работе В.П. Зубова «Про-
Ньютоновское естествознание в XVII веке делает странство и время у парижских номинали-
следующий решительный шаг к упразднению «теоло- стов. (К истории понятия относительности
движения)». При всей глубине этого иссле-
гического» пространства античности и Средневеко- дования трудно согласиться с предложенной
Зубовым итоговой характеристикой системы
вья — оно устанавливает абсолютные пространство Аристотеля, которая выражена, в частности,
и время в качестве физической реальности, отделяя их следующей формулой из заключитель-
ного параграфа: «Неуклонная работа
при этом от возможного вмешательства или влияния критической мысли показала,

56
со стороны Творца принципом неприкосновенности что в пределах замкнутой
аристотелевской Вселенной
всеобщих законов природы. В заключительной главе нет абсолютно неподвижного
«Математических начал естественной философии» тела и абсолютных „часов“. Во всяком
случае, с чисто кинематической точки
() Ньютон пишет о Боге: зрения вопрос этот неразрешим»
(Зубов В.П. Из истории мировой науки:
Избранные труды, 1921–1963. СПб.: Алетейя,
Он вечен и бесконечен, всемогущ и вездесущ; 2006. С. 294). Из текста XII и XIII книг
иными словами, его длительность простирается «Метафизики» Аристотеля с достаточной
определенностью следует, что Разум-Нус
от вечности до вечности; его присутствие — от в его системе трактуется и как простран-
бесконечности до бесконечности; он правит всеми ственная константа («неподвижный дви-
житель»), и как абсолютные «часы» — хотя
вещами и знает все вещи, которые делаются или к нему едва ли можно применить понятие
могут быть сделаны. Он не есть вечность и беско- «тело» в новоевропейской трактовке.
Выражение «с чисто кинематической точки
нечность, но вечен и бесконечен; он не есть дли- зрения» в цитированном фрагменте Зубова
тельность или пространство, но он длится и при- может подразумевать, что кинематика
не считает себя вправе включать в свои
сутствует. Он длится всегда и присутствует объяснительные концепции нечто, не
везде — и, существуя всегда и везде, он конституи- являющееся таким (материально-простран-
ственным) телом. Но это не совсем коррек-
рует (constituit) длительность и пространство… тно хотя бы потому, что и средневековая,
В нем все вещи содержатся и движутся; однако он и современная физика расматривает
в качестве физической реальности, к при-
и вещи не воздействуют [непосредственно] друг на меру, «импульс» (impetus), который также
друга: Бог не затрагивается движением тел; тела едва ли можно определить как «тело».
71
же не встречают никакого сопротивления со В переводе А.Н. Крылова 1916 года
стороны Бога . (с частичным сохранением орфографии
источника): «Он вечен и безконе-
чен, всемогущ и вездесущ, то есть
Если заменить в этом пассаже слово «Бог» словом существует из вечности в вечность
и пребывает из безконечности в без-
«монарх», а слово «тела» — словом «подданные» или конечность, всем управляет и все
«граждане», то получится определение некоей идеальной знает, что было, и что может быть. Он
не есть вечность и безконечность,
конституционной монархии. И конечно, нельзя считать но он вечен и безконечен, он не есть
простым совпадением тот факт, что основополагающая продолжительность или простран-
ство, но продолжает быть и всюду
для новоевропейской науки работа Ньютона выходит пребывает. Он продолжает быть
всего за два года до того, как британский парламент всегда и присутствует всюду; всегда
и везде существуя, он установил
принимает знаменитый «Билль о правах» (), лишаю- пространство и продолжительность…
щий короля возможности приостанавливать действие В нем все содержится и все вообще
парламентских законов, самочинно облагать поддан- движется, но без действия друг на
друга. Бог не испытывает воздействия
ных налогами и использовать армию как инструмент от движущихся тел, действующие
внутренней политики. тела не испытывают сопротивления
от от вездесущия Божия» (Ньютон И.
Математические начала натуральной
Представление Бога в качестве архитектора посте- философии. Пг.: Изд. Николаевской
морской академии, 1916. С. 590). Перевод
пенно, но необратимо уступает место фигуре Бога-зако- уточнен по изд.: Newton I. The Mathematical
нодателя. В частности, Николай Коперник, посвящая Principles of Natural Philosophy / Transl. by
A. Motte. London: Symonds, 1803. P. 311–312;
Папе Павлу III свой революционный гелиоцентриче- Philosophiae naturalis pricipia mathematica
ский трактат «Об обращении небесных сфер» (), auctore Isaaco Newtono, Eq. Aur. Londini:
apud Guil. & Joh. Innys, Regiae Societatis
именует Бога лучшим и наиболее «регулятивным» typographos, 1726; курсив мой.
архитектором (мастером — opifex) всех вещей. Вместе 72
К позиции Ньютона тесно примыкает
с тем, как показывает цитировавшийся выше отрывок позиция его современника Декарта, который
из Оккама, использование архитектурно-строительной отождествляет «природу» с материей и объ-
ясняет «невмешательство» Бога в повсед-
аналогии в роли фундаментальной «эпистемологиче- невные дела природы его «совершенной
ской направляющей» развития знаний о мире не пре- неизменностью»: «Прежде всего под
природой я отнюдь не подразумеваю
кращается, а только меняет сферу приложения. Если какой-нибудь богини или какой-

57
принимать оккамовское «архитектурное» определение нибудь другой воображаемой
силы, а пользуюсь этим словом
универсалии исходя из теологического догмата для обозначения самой материи.
о сотворенности мира, то «абстрагирование из опыта» Я рассматриваю ее со всеми свой-
ственными ей качествами, описан-
приобретает смысл реконструкции в умозрительном ными мной, во всей их совокупности
представлении божественного образца (идеи, проекта), и предполагаю, что бог продолжает
сохранять все сотворенное им в том же
реализованного в процессе Творения. При этом, самом виде. И только из того, что Бог
однако, переориентация архитектурно-строительной продолжает сохранять материю в неиз-
менном виде с необходимостью сле-
аналогии на сферу человеческого опыта и «абстрагиро- дует, что должны произойти известные
вания из опыта» позволяет обосновать и легитимиро- изменения в ее частях. Эти изменения,
как мне кажется, нельзя приписать
вать изолированное от теологии естественно-научное непосредственно действию бога,
познание (scientia naturalis) таким образом, как если бы поскольку он совершенно неизменен.
Поэтому я приписываю их природе.
оно могло осуществляться независимо от принятия или Правила, по которым совершаются
непринятия креационизма и веры в Бога. При более эти изменения, я называю

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


законами природы» (Декарт Р.
внимательном рассмотрении выясняется, что такая
Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
Мир, или Трактат о свете [VII] //
легитимация необходимо несет в себе презумпцию само- Декарт Р. Сочинения: В 2 т. М.:
Мысль, 1989. Т. 1. С. 199–200).
стоятельной и самоценной познаваемости вещей в ка- 73
честве существовующих вне сознания (extra anima, то Nicolaus Copernicus. De
revolutionibus orbium coelestium
есть «вне души» — по Оккаму). Иными словами, в пред- [Libri VI]. Norimbergea apud Ioh.
ренессансной и постренессансной культуре постепенно Petreium, 1543. P. III. Ср. у Лейб-
ница в «Монадологии» (1741):
распространяется вполне догматическое принятие «Можно сказать еще, что Бог
«внешнего» существования вещей, которое подготавли- как зодчий полностью удов-
летворяет Бога как законо-
вает последовавший в дальнейшем полный разрыв науч-
Ничто» Энштейна и Больцмана

дателя и что, таким образом,


ных представлений как с креационизмом (Платона и реа- грехи должны нести с собою
все возмездие в силу порядка
листов), так и с аристотелевским отождествлением природы, в силу самого меха-
формы и бытия вещи. Как видно из вышеизложенного, нического строя вещей, что
точно так же добрые деяния
архитектурно-строительная аналогия служит, в частно- будут обретать себе награды
сти, удобным передаточным звеном, позволяющим есте- механическими по отноше-
нию к телам путями, хотя это
ственным наукам относительно «мягко» выйти из-под не может и не должно проис-
юрисдикции христианской догматики и церковного ходить постоянно сейчас же»
(Лейбниц Г. Монадология [89] //
образования. Более того, поскольку секулярная наука Лейбниц Г. Сочинения: В 4 т.
не хочет обременять себя никакой новой догматикой М.: Мысль, 1983. Т. 1. С. 429).
(кроме вышеназванной презумпции познаваемости «внешнего
мира»), то ее собственная «имманентная» конструктивность-архи-
тектоничность становится, по сути, единственным принципом ее
самолегитимации — в дополнение к эксперименту как легитимации
внешней, то есть действующей «со стороны объекта».
За три века, прошедших со времен Оккама до научной револю-
ции, здание из аналога отдельного концепта успевает превратиться
в устойчивую метафору мировоззрения образованного
человека — по распространившемуся убеждению, 74
Немалую лепту в этот процесс вносит
к моменту достижения человеком зрелости его миро- характерное композиционное сходство
воззрение должно являть собой стройную систему между готическими соборами и поздними
схоластическими трактатами (типа «Суммы
логически связанных положений, установленную на теологий» Фомы Аквинского), на которое
на дежном основании. Это требование «мыслить обращает внимание Эрвин Панофский
в своей известной работе «Готическая
зданиями» хорошо иллюстрируют вступительные архитектура и схоластика» (Панофский Э.
строки к «Размышлениям о первой философии» Декарта Перспектива как символическая форма:
(), в которых родоначальник европейского рациона- Готическая архитектура и схоластика. СПб.:
Азбука-классика, 2004).

58
лизма описывает побудительный мотив своей реформа- 75
Декарт Р. Размышления о первой
торской деятельности в области науки: философии // Декарт Р. Сочине-
ния. СПб.: Наука, 2006. С. 141.
Вот уже несколько лет, как я приметил, сколь
многие ложные мнения я принимал с раннего детства за истин-
ные и сколь сомнительны положения, выстроенные мною
впоследствии на фундаменте этих ложных истин; а из этого
следует, что мне необходимо раз и навсегда до основания разру-
шить эту постройку и положить в ее основу новые первоначала,
если только я хочу когда-либо установить в науках что-то проч-
ное и постоянное;

и далее:

…так как подкоп фундамента означает неизбежное крушение


всего воздвигнутого на этом фундаменте здания, я сразу поведу
наступление на самые основания, на которые опирается все то,
во что я некогда верил.

Намерение разрушить прежнее и возвести новое здание на


новом фундаменте Декарт выражает неоднократно, в том числе
и в другом своем программном произведении — «Рассуждении
о методе». Принимая во внимание иезуитское образование Декарта
и его подчеркнутую лояльность к католицизму, едва ли можно
считать случайным созвучие этой стратегической декларации
с некоторыми евангельскими сюжетами — в частности, с завершаю-
щей Нагорную проповедь притчей о благоразумном муже, строящем
на камне, и безрассудном человеке, строящем на песке (Мф. : –).
Имеется, правда, и немаловажное различие: если в Евангелии под
надежным фундаментом для строительства подразумевается пони-
мание и исполнение заповедей, изложенных в Нагорной проповеди,
то Декарт наиболее прочным основанием считает неопровержи-
мость факта своего собственного существования как мыслящей
субстанции, то есть самоочевидность знаменитой пропозиции
«я мыслю, следовательно, существую» (ego cogito ergo sum). Историче-
ская специфика картезианского «методического сомнения» заключа-
ется именно в стремлении выстроить систему достоверного знания
самостоятельно, без опоры на какие-либо внешние источники
и авторитеты — включая, судя по упомянутому рас-
хождению, и Евангелие. 76
В третьем «Размышлении», посвящен-
В несколько более раннем «Рассуждении о методе» ном доказательству существования
() Декарт подробнее разбирает исходный импульс Бога, Декарт, правда, делает оговорку,
несколько усложняющую «моноцентрич-
своего интеллектуального предприятия и приводит ную» структуру его построений: «…мое
ряд интересных автобиографических деталей, из восприятие Бога более первично,
нежели восприятие самого себя».
которых следует, что архитектурно-строительная Однако по своему месту в изложении эта
аналогия играла в становлении его взглядов едва ли мысль прочитывается все же как нечто,
обнаруженное в ходе рассуждений,
не центральную роль (привожу соответствующий основанных на cogito (Декарт Р. Раз-

59
фрагмент полностью, учитывая его значение для мышления о первой философии.
С. 159).
сюжета настоящей главы): 77
Там же. С. 98.
Когда я с коронации императора вернулся в армию,
наступившая зима задержала меня на месте стоянки армии.
Не имея ни скем общения, которое бы меня развлекало, свобод-
ный, по счастью, от забот и страстей, которые бы меня волно-
вали, я проводил целый день у очага и имел полный досуг
отдаваться своим мыслям. Одной из первых мыслей, занимав-
ших меня, была та, что часто в произведениях, где отдельные
части написаны несколькими мастерами, нет того совершен-
ства, как в тех, над которыми работал только один. Так, мы
видим, что здания, задуманные и завершенные одним архитек-

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


тором, обычно красивее и стройнее тех, над постройкой кото-
Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
рых трудились многие, используя при этом старые стены,
построенные для других целей. Так, старые города, бывшие
когда-то лишь небольшими поселениями и с течением времени
ставшие большими городами, обычно скверно распланированы
по сравнению с теми правильными площадями, которые инже-
нер по своему усмотрению строит на равнине. Хотя, рассматри-
вая здания старых городов каждое в отдельности, часто можно
найти в них столько же и даже больше искусства, чем в зданиях
Ничто» Энштейна и Больцмана

других городов, тем не менее, глядя на общее расположение этих


зданий — больших и маленьких, вперемежку, что делает улицы
кривыми и неровными, — скажешь, что это скорее дело случая,
чем сознательной воли людей, применяющих разум. Принимая
же во внимание, что всегда имелись те или иные должностные
лица, обязанные заботиться о частных зданиях, дабы они
служили украшением обществу, мы должны признать, сколь
трудно сделать что-нибудь совершенное, работая только над
чужими произведениями.
В архитектуроведческих исследованиях Декарту принято отда-
вать дань уважения как вдохновителю французского регулярного
градостроительства. Гораздо меньшее внимание уделяется тому
(очевидному из приведенного фрагмента) факту, что Декарт обосно-
вывает свой революционный эпистемологический проект — проект
радикальной реорганизации противоречивого клубка сложившихся
до него представлений о мире — с помощью ссылки на архитек-
турно-строительную практику и с опорой на эстетическое суждение
(подчиненные единому замыслу здания, по его собственному выра-
жению, «красивее и стройнее»). Судя по приведенным строкам,
Декарту действительно принадлежит известное историческое
первенство в интеллектуальном схватывании органически сложив-
шегося города в качестве единого и цельного объекта, с которым
можно работать как с огромным техническим изделием или зда-
нием, хотя для него самого это схватывание является лишь переда-
точным звеном к подобному же схватыванию всего мира как

60
объекта — и уже не в оккамовском, а в новоевропейском смысле, то
есть как внешнего физического объекта. Очевидно также, что прелю-
дией к декартовской революции в эпистемологии должны были
послужить успехи в картографировании городов и обитаемых
территорий, накапливавшиеся в течение предшествующих полу-
тора столетий. Середина XVI века — исторический период, когда
весьма наглядным образом сталкиваются две эпохи или даже «эры»
в графической репрезентации городов. Это столкновение, или
наложение, происходит, к примеру, в творчестве Пирро Лигорио,
который в своем плане Рима  года все еще следует традиции
«повествовательной» картины (ключевые здания выделены и укруп-
нены, а «фоновая» застройка изображается как слаборасчлененная
масса), хотя почти в то же самое время для реконструкции виллы
Адриана в Тиволи он вычерчивает в полном смысле ихнографиче-
ский (ортогональный) план всего усадебного комплекса и окружаю-
щего участка, применяя даже некий прообраз горизонталей для
представления рельефа. К этому же времени отностится первый
приблизительный ихнографический план всего Рима, выполнен-
ный Леонардо Буфалини по следам «моноцентрической» топографи-
ческой съемки Леона Баттисты Альберти () и послуживший,
в свою очередь, отправным пунктом для дальнейшей, все более
жесткой геометрической координации римских улиц и площадей,
завершением которой стал знаменитый подробный план Нолли
XVIII века. Все это самым непосредственным образом перекликается
с выводом Декарта о необходимости опереться в трактовке внешнего
мира на аппарат геометрии и на то абстрактное бесконечное про-
странство, которым геометры оперируют в своих доказательствах.
Пусть, как пишет Декарт, при всей очевидности этих доказательств
«ни в одном из них нет ничего такого, что убеждало бы меня в суще-
ствовании их предмета» (то есть в существовании бесконечного равно-
мерного пространства), — все же, по его мнению, это пространство,
скоординированное евклидовым принципом сложения расстояний,
следует принять точно так же, как существование Бога, бытие кото-
рого заключается в самом представлении о нем как о совершенном
существе. В этом же фрагменте Декарт призывает отдать должное
«совершенству» абстрактного треугольника (с его постоянной сум-
мой углов), а также совершенству сферы, все части которой располо-
жены на неизменном расстоянии от центра.
Если математическая соразмерность евклидова
треугольника служит удобным инструментом для 78
Декарт Р. Размышления о первой фило-
разворачивающейся в эпоху Просвещения все более софии. С. 110.
детализированной геодезической триангуляции поверх- 79
Наиболее раннее прямое утверждение
ности Земли, то сфера в тот же судьбоносный период сферичности Земли в средневековой
окончательно утверждается в роли геометрической христианской науке относится к VIII веку
и принадлежит перу Беды Достопочтенного
модели всей Земли и других небесных тел, парящих (De temporum ratione, 32; De natura rerum,
в межзвездном пространстве. Одно из ранних (хотя 46 [Bede. The rackoning of time. Liverpool:
и не первое в истории) утверждение о шарообразности Liverpool University Press, 1999. P. 91]).
Несколько менее определенные,

61
Земли имеется, как известно, уже в платоновском но все же принятые большинством
историков науки свидетельства
диалоге «Федон», и, судя по множеству признаков, «априорного» утверждения сфери-
представление Земли как шара успевает стать чем-то ческой концепции Земли имеются в текстах
вполне общепризнанным в среде образованных людей Аврелия Августина (IV–V век), Исидора
Севильского (V–VI век); см.: Исидор Севиль-
Европы задолго до открытий Колумба и кругосвет- ский. О природе вещей // Социально-
политическое развитие Пиренейского
ного путешествия Магеллана (конец XV — начало полуострова при феодализме. С. 150),
XVI века), — об этом недвусмысленно свидетельствуют, Иоанна Дамаскина (VII–VIII век), св. Фотия
(IX век) и в ряде других средневековых
в частности, сохранившиеся иллюстрации к спискам источников.
Макробия (комментарии к «Сну Сципиона») XII века, 80
С появлением в XIX веке неевклидовых гео-
«Божественная комедия» Данте, созданная в начале метрий становится понятно, что представ-
XIV века, а также хранящийся в Нюрнберге глобус ление Земли в виде сферы имеет смысл
только внутри определенной исторической
Мартина Бехайма, «стягивающий» в геометрическую «когнитивно-операционной системы»,
сферу птолемеевский мир без обеих Америк и Тихого в которой доминирует евклидова

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


трехмерная модель простран-
океана. «Сильная» формальная гипотеза здесь, как
Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
ства. По мере смены общей
и во многих других эпизодах истории знания, предше- пространственной парадигмы
ствует накоплению эмпирических данных, выступаю- представление о шарообразно-
сти Земли, очевидно, выйдет из
щих скорее в роли «чувственной реализации» или употребления точно так же, как
«опредмечивания» априорного представления. Такое это случилось с предшествовав-
шим ему представлением Земли
же предвосхищающее геометрическое моделирование, в качестве плоского диска.
воспитывающее взгляд и подготавливающее акты
непосредственного восприятия, осуществляется
Просвещением и в отношении городов: к примеру, выгравирован-
Ничто» Энштейна и Больцмана

ный Луи Бретезом в -е годы XVIII века детальный аксонометриче-


ский вид Парижа с птичьего полета (так называемый план Тюрго)
примерно на  лет опережает изобретение аэростата, а значит,
и саму практическую возможность увидеть город во всех деталях
с такой высокой точки, — «сконструированное» видение общего
всегда «бежит» впереди видения чувственно-наглядного.
Параллельно с проектом тотальной координации пространства
в европейской культуре зарождается и стремление к полной матема-
тической координации всех движений и действий во времени. Этому
Ил. 5 пространству тотальной геометрической
Созданная во второй половине XVI века координации.
гравюра Левина Хульсиуса, фламандско-
немецкого картографа и мастера по изго-
товлению астрономических инструментов,
демонстрирует метод триангуляционной
съемки (используемый в данном случае
для измерения ширины реки), благодаря
которому европейский мифосимволиче-
ский ландшафт постепенно уступает место

62
в немалой степени способствует введенное Ферма в  году понятие
«функция», а также быстрое развитие техники дифференциального
исчисления. Превращение времени в «четвертую» равномерно
градуированную координатную ось, сопровождающееся разработ-
кой все более точных часовых механизмов, позволяет ввести в широ-
кое обращение ранее почти не встречавшуюся разновидность
знаковой репрезентации — квантифицированные модели процес-
сов. На этом фоне происходит еще одно характерное заимствование
из арсенала архитектурных понятий: в конце XVII века слово «план»
(фр. plant), традиционно использовавшееся для обозначения горизон-
тальной проекции здания, получает новый смысл — «сценарий
действий», который в дальнейшем постепенно становится основным
(более общеупотребительным). Статические соразмерности архитек-
туры, когда-то игравшие роль когнитивных ключей к тайнам миро-
здания, бледнеют в сравнении с достижениями теоретической
физики, которая строит математические и экспериментальные

63
модели динамических закономерностей объективированной природы,
представляя последнюю чем-то вроде бесконечно протяженного
механического хронометра.
В этой связи весьма показательна полемика между двумя лиде-
рами французского классицизма — Клодом Перро и Франсуа Блонде-
лем (оба — члены Французской академии наук), — ставшая одним из
центральных эпизодов знаменитого «спора древних и новых» на
исходе XVII века. Полемика разгорается вокруг вопроса о возможно-
сти идеальной системы пропорций и других надежных критериев
красоты в строительном искусстве. Перро, потрудившись над пере-
водом на французский язык «Десяти книг об архитектуре» Витрувия
и ознакомившись с результатами осуществленной Дегоде про-
граммы натурных обследований римских памятников, приходит

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


к выводу, что искать идеальный геометрически канон для архитек-
Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
туры бесполезно — красота постройки есть «продукт фантазии»,
факт индивидуального субъективного восприятия и предмет со -
циального консенсуса, меняющегося под воздействием историче-
ских обстоятельств или общекультурного прогресса. Для Блонделя
такая позиция равнозначна отказу от поиска рационального пути
к совершенству — пытаясь опровергнуть рассуждения Перро в своем
«Курсе архитектуры» (–), Блондель выстраивает многоступен-
чатую генеалогию развития числовой соразмерности в зданиях:
Ничто» Энштейна и Больцмана

отталкивась от упомянутой Витрувием «первобытной хижины», эта


генетическая последовательность связывает между собой лучшие
памятники разных эпох, стремясь к окончательному и точному
выражению архитектурной гармонии в виде универсального закона,
который, по мнению Блонделя, можно и необходимо открыть. Две
противостоящие точки зрения объединяет одна общая черта —
почти благоговейное отношение к экспериментальному естествозна-
нию и лаконичной математической красоте недавно выведенных
физиками формул универсальных законов природы. Расходятся два
академика в вопросе о существовании возможности обнаружить
нечто столь же убедительное и надежное в области архитектуры.
Перро категорически отделяет архитектуру (как продукт человече-
ской деятельности) от сферы действия законов природы, тем самым
обрекая первую на блуждания без твердой математической опоры.
Блондель с помощью своих вычислений и генетических реконструк-
ций стремится показать, что архитектура рождается из природы,
следует ей и не перестает быть ее частью, а значит, как
и все остальное в «естественно-научном мире», подчи- 81
Впрочем, отдавая архитектуру во власть
няется универсальным законам. Есть, впрочем, и еще произвола общественного мнения, кос-
один общий пункт в размышлениях двух академи- венным образом Перро дает понять, что ее
блуждания должны приходить к позитив-
ков — оба они признают важнейшим критерием для ному разрешению благодаря авторитету
суждения о зданиях их утилитарную полезность. великого просвещенного монарха, который
устанавливает планку хорошего вкуса для
Сравнение этих двух подходов позволяет оценить подданных (Les dix livres d’architecture de
всю неоспоримую радикальность новоевропейского Vitruve, corrigez et traduits nouvellement en
François, avec des notes et des figures. Paris:
естественно-научного переворота. Складывается Chez Jean Baptiste Coignard, 1673.

64
вполне определенное, хотя и парадоксальное впечатле- P. d–e).
82
ние, что в представлении Перро и Блонделя природа Несколько более развернутый
и архитектура поменялись местами: природа — нечто, комментарий позиции Перро см. в главе 5.
Подробный анализ полемики между
в архаичном понимании, «стихийное» — трактуется Перро и Блонделем см.: Хохлова С. Теория
теперь как своего рода «кладезь рациональности», архитектуры Н.-Ф. Блонделя // Очерки
теории архитектуры Нового и Новейшего
а архитектура, то есть то, что создается людьми созна- времени / Под ред. И.А. Азизян. СПб.:
тельно, воспринимается либо как что-то в основе своей Коло, 2009. См. также: Gardes M. Perrault
иррациональное (Перро), либо как то, рациональность contre Blondel: un épisode édifiant de la
querelle des Anciens et des Modernes [2001]:
чего еще только предстоит обнаружить с помощью тща- http://ww3.ac-poitiers.fr/arts_p/b@lise13/
тельного математического анализа (Блондель). Предпо- pageshtm/page_3.htm. 83
сылкой для этой «эпистемологической рокировки» слу- Лосев А.Ф. История античной эстетики. М.:
жит подготовленное несколькими предшествующими Искусство, 1994. Т. 8: Итоги тысячелетнего
развития. Кн. 2. С. 328–329.
столетиями европейской истории глубокое перерожде- 84

ние понятия «природа» — настолько существенное, что Лосев приводит в этой связи выводы
Вальтера Визи, полученные на основе
у историка античности А.Ф. Лосева в ХХ веке появля- статистического анализа античных литера-
турных памятников: «Небезразличен для
ется повод сказать: «…природа в античном понимании… нас также и статистический подсчет
не имела ничего общего с ее пониманием в Новое и Новей- одного английского автора. Оказыва-
шее время». Для прояснения этого различия наиболее ется, что из  текстов классической
литературы термин „природа“ приме-
показательным является тот факт, что в античности — няется  раз к человеку, по одному
разу — к растениям, птицам, зрению
от греческой классики до Сенеки — «природой» (точ- и слуху, сердцу, жизненной силе
нее, «природами») принято было называть главным земли, облакам и  раза — к различ-
ным персонификациям» (Там же. С. 301).
образом нечто, присущее растениям, минералам, Существенно, что греческое «фюсис» не
животным и человеку и лишь затем уже (в какой-то распротраняется на движение небесных
мере) космосу, понимаемому как живое тело. В эпоху тел, поскольку это движение отличается
явной упорядоченностью, а «фюсис», по
классицизма природа окончательно универсализиру- выражению Гераклита, «любит скрываться»
ется, «эмансипируется» от чувственных переживаний (Гераклит, DK 22B123; цит. по: Ахутин А.В.
Понятие «природа» в античности и в Новое
человека и гипостазируется, при этом уже не в качестве время. М.: Наука, 1988. С. 222).
сущности-личности (как это было еще у Кузанского,
отождествлявшего ее со второй ипостасью Троицы — Логосом-Хри-
стом, или у Альберти, видевшего в ней импровизирующего худож-
ника), а в качестве некоего безличного всеобъемлющего объекта,
трансцендентного по отношению и к отдельному человеку, и даже
к человечеству в целом. Эту «высшую объективность» природы,
как и античный «образец мироздания», можно трактовать как «про-
ект» — но только теперь это уже скорее не «божественный», а со -
циальный, или, точнее, общественно-институциональный, проект.
Не раскрываясь перед людьми сразу во всех нюансах, имманентная
рациональность природы требует постоянного дальнейшего уточне-
ния средствами науки, то есть последовательного, про-
никающего во все более тонкие детали «простраива- 85
Цит. по: Kostof S. A History of Architecture:
ния», главным инструментом которого становится Settings and Rituals. Oxford; N.Y.: Oxford
математическая формализация. В результате то, что University Press, 1985. P. 566.
было «природой», для образованного сознания стано-
вится в некотором роде архитектурой — и наоборот.
Архитектуре в такой ситуации не остается ничего иного, как
покорно следовать «в форватере» достижений естественных наук,
которые неустанно трудятся над грандиозным зданием объективи-

65
рованной Вселенной. Одним из красноречивых свидетельств при-
знания архитекторами факта перехода эпистемологической ини-
циативы к естествознанию становится созданный Этьеном Булле
в  году проект кенотафа Ньютона в виде гигантского полого
шара. К этому произведению автор присовокупляет следующее
эмоциональное обращение: «О Ньютон, поскольку благодаря глубине
твоей мудрости и проницательности твоего гения ты определил
форму Земли, я замыслил облечь тебя в твое же собственное откры-
тие». В этом послании можно расслышать и нотку запоздалого
соперничества — хотя, безусловно, почтительного и самоиронич-
ного: новая физика поместила человечество в новое пространство,
упорядоченное по ее математическим правилам; что ж, возможно,
архитектуре удастся взять хотя бы частичный реванш, создав

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
достойный символ торжества науки и заключив в него дух величай-
шего из физиков. Суровый и монументальный лаконизм «идеаль-
ных» геометрических тел, которые Булле, Леду и их соратники
выбирают для своих проектов, выдает их глубокую зачарованность
абстракциями и «емкими» формулами физической науки. Примеча-
тельно, что именно в охваченной модернизационными процессами
Франции зарождается доктрина architecture parlante («говорящей
архитектуры»), требующая, чтобы каждое здание несло в своем
облике отчетливо выраженное сообщение — в частности, о своем
Ничто» Энштейна и Больцмана

назначении. В той или иной степени этой доктрине следовали все


последующие архитектурные течения, включая «национально-
романтические» опыты XIX века, эклектику, модерн, популярный
в ХХ веке функционализм и, наконец, вдохновленный «Уроками
Лас-Вегаса» постмодернизм. Этот переход архитектуры в «говорящее»
состояние несет с собой нечто принципиально новое в сравнении
с поэзисом готических соборов, которые — как широко признано
благодаря ностальгическим ламентациям Гюго — служили для
малограмотных прихожан незаменимыми наглядными пособиями
по Священой истории. По сути, доктрина architecture parlante руковод-
ствуется стремлением воссоединить архитектуру с полем
«смысло-мифо-производства», но уже на новом этапе, то есть под
эгидой секулярного гражданского общества современного типа,
в ходе формирования которого все прежние «неподвижные догмы»
вытесняются более или менее широким и динамичным публичным
консенсусом — системой научных и политических установлений,
выдвигаемых представителями образованного
класса. В результате на место прежнего «архаичного» 86
Используемая в этой работе схематическая
сакрально-символического содержания архитектуры периодизация эволюции европейских
постепенно встает функция конвенционально-знаковой концепций пространства сложилась до
знакомства автора с исследованием Анри
репрезентации содержаний современной ей светской Лефевра «Производство пространства»
культуры (прежде всего новой естественно-научной (1974), в котором, в частности, вводится
сходная по характеру периодизация.
и историко-генетической картины мира) — и в этом Помимо этого общего сходства имеется,
стремлении к «производству общезначимого» архи- правда, и несколько термино-логических
и понятийных расхождений, требующих
текторы стараются следовать примеру политиков специального комментария. Так,

66
и ученых, которые, преобразуя действительность, у Лефевра «абсолютным» назы-
вается пространство тотемизма
опираются на компактные тиражируемые знаковые и ранней религиозности, в то
представления (тексты конституций, политические время как в данной работе понятие абсо-
лютного пространства имеет тот же смысл,
лозунги, фиксированные дефиниции, теоремы, что и у Ньютона, то есть евклидова про-
таблицы, уравнения и т.п.). Таким образом, антично- странства, равномерно распространенного
средневековое сотериологическое (или теоцентриче- на всю Вселенную. «Теоцентрическому», или
«теологическому», пространству в предло-
ское, теологическое) пространство, пройдя в своем женной здесь терминологии соответствует
лефевровская пара «абсолютное — истори-
развитии через фазу ньютоновского абсолютного ческое» пространство, тогда как ньютонов-
пространства, достаточно быстро трансформируется ское «абсолютное» пространство в системе
Лефевра оказывается расположенным на
в пространство информационное. стыке между «историческим» и «абстракт-
В конце XVIII века несколько запоздалое напомина- ным» пространствами (в его терминоло-
ние об исторической первичности (или, по крайней мере, гии). В целом же — хотя и с некоторыми
содержательными оговорками, обсуждение
исходной коррелятивности) архитектурного творчества которых приходится отложить до другого
случая, — вводимой здесь генетической
по отношению к формированию системных знаковых последовательности пространств «теоло-
представлений появляется в трудах Иммануила Канта, гическое — абсолютное — информаци-
онное — диссоциатиативное» (см. далее)
посвятившего часть первой из своих «Критик» архитек- соответствует лефевровская последова-
тонике чистого разума. Не подвергая вопрос об этом тельность «абсолютное — историческое —
абстрактное — дифференциальное». См.:
отношении специальному исследованию, Кант тем не Lefebvre H. La production de l’espace. Paris:
менее настойчиво проводит в своих рассуждениях Edition Anthropos, 1974; ключевые фраг-
трактовку продуманного рационального мировоззрения менты книги Лефевра в русском переводе
А. Муратова см.: Проект International. 2009.
как здания — и в этом смысле он не только перенимает № 24. С. 149. Моя краткая характеристика
исторической концепции Лефевра дана
эстафету у Декарта, но, пожалуй, проявляет даже боль- в предисловии к этой публикации: Ситар С.
шую последовательность. Насколько важна архитек- Европейская левая политическая теория
ХХ века: «унитарный урбанизм» и «произ-
турно-строительная аналогия для кантовского водство пространства» // Там же. С. 142.
замысла превратить метафизику в строгую науку,
видно, в частности, из автокомментария, которым он сопрово-
ждает переход от аналитического (учение об элементах) к конструк-
тивному (учение о методе) разделу «Критики чистого разума» ():

Рассматривая совокупность всех знаний чистого и спекулятив-


ного разума как здание, идея которого по крайней мере имеется
у нас, я могу сказать, что в трансцендентальном учении об эле-
ментах мы оценили строительные материалы и определили,
для какого здания, какой высоты и прочности годятся они.
Оказалось, что, хотя мы мечтали о башне, которая должна была
доходить до небес, запаса материала на деле хватило только для
жилища, достаточно просторного лишь для нашей деятельности
на равнине опыта и достаточно высокого, чтобы обозреть ее;
между тем смелое предприятие, упомянутое выше,
должно было не удаться по недостатку материала, 87
Кант И. Критика чистого разума // Кант И.
не говоря уже о смешении языков, которое неиз- Сочинения: В 6 т. М.: Мысль, 1964. Т. 3.
бежно должно было вызвать разногласия среди С. 595; курсив мой.
88
рабочих из-за плана и рассеять их по всему миру, С приведенным выше высказыванием
причем всякий начал строить самостоятельно, по интересно сопоставить фрагмент из «Кри-
тики способности суждения», в котором
своему собственному плану. Теперь нас интере- речь также идет о здании, но уже не в каче-
суют не столько материалы, сколько план здания; стве аналогии мировоззрения: «Если кто-
нибудь спрашивает меня, нахожу ли
получив предостережение не увлекаться слепо я дворец, который вижу перед

67
любой затеей, которая, быть может, превосходит собой, прекрасным, то я могу,
конечно, сказать, что не люблю
все наши способности, но тем не менее не будучи я таких вещей, которые сделаны
в состоянии отказаться от постройки прочного только для того, чтобы глазеть на них,
или могу ответить, как тот ирокезский
жилища, мы сделаем смету на постройку здания сахем, которому в Париже ничто так
в отношении к материалу, который дан нам и вме- не понравилось, как харчевни; кроме
того, я могу вполне в духе Руссо пори-
сте с тем сообразуется с нашими потребностями . цать тщеславие вельмож, которые
не жалеют народного пота на такие
вещи, без которых можно обойтись;
Разумеется, по своему назначению и месту в струк- наконец, я легко могу убедиться
туре «Критики чистого разума» это высказывание — в том, что если бы я находился на
необитаемом острове без надежды
в первую очередь поясняющая «служебная» метафора. когда-либо снова вернуться к людям
И все же видеть в кантовском уподоблении знания и мог бы одним своим желанием, как
бы по мановению волшебной палочки
зданию всего лишь фигуру речи было бы неосмотри- возвести, создать такое великолеп-
тельным упрощением. В философской позиции Канта, ное здание, то я вовсе не

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


стал бы прилагать для этого
которую приведенный фрагмент суммирует доста-
Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
старание, если бы, положим,
точно полно, присутствуют по меньшей мере две я уже имел хижину, которая
была бы для меня доста-
примечательные черты, позволяющие прояснить точно удобна» (Там же. Т. 5.
логику дальнейшего развития европейской культуры. С. 204–205). Очевидно, что кан-
товское «здание метафизики» —
Во-первых, эта позиция является манифестом индиви- при строительстве которого он
дуальной мировоззренческой автономии — внутренней видит свою основную задачу
в ограничении притязаний
независимости свободного «физического лица» в по - разума на что-то, «доходящее до
стоянно трансформирующемся информационном поле. небес», — находит в описанной
здесь удобной хижине своего
В этом смысле она предвосхищает продолжающийся рода «бытовое соответствие».
Ничто» Энштейна и Больцмана

до настоящего времени процесс «социальной атомиза- Иными словами, и кантовский


принципиальный агностицизм,
ции» общества, который по отношению к городу и его требование строжайшей
проявляет себя в таких тенденциях, как переход роли выверенности во всем, что все-
таки можно решиться утверждать
общественного пространства к СМИ и другим сред- с научных позиций, — все это
ствам дистанционного кодированого (со)общения, является коррелятом буржуазно-
протестанского императива
а также постоянное расширение парка индивидуаль- тщательного обустройства огра-
ных транспортных средств и, наконец, «растекание» ниченного приватного ареала:
здесь действует характерный
пригородов (urban sprawl), где бывший городской для эпохи этический импера-
житель надеется обрести некий «приватный рай» тив, требующий концентрации
для себя и своей семьи, сведенной к «нуклеарному усилий и ответственности на небольшом
участке, который может трактоваться и как
минимуму». Знание-здание Канта — это именно локальный пространственно-временной
«небольшой» частный дом, окруженный «умными континуум (в этом Кант, с одной стороны,
стенами», которые состоят из тщательно подобранных остается преемником Аристотеля, с дру-
гой — предвосхищает теорию относительно-
и выверенных рациональных аргументов, гарантирую- сти), и как эпицентр стабильности в хаосе
щих этому дому надежную защиту от несанкциониро- внепространственных и вневременных
мыслительно-коммуникационных событий.
ванных хаотических вторжений извне. Во-вторых, Отсюда открывается интеллектуальная
перспектива, ведущая к закату города
поддерживая косвенным образом традиционный как исторической формы и теперешнему
онтологический приоритет («онтофанию») архитек- дивергентно-диссоциативному состоянию
физического пространства.
туры через указание на «архитектоничность» как 89
необходимую характеристику подлинной науки, Кант, Кант И. Критика чистого разума. Т. 3. С. 680.
90
конечно, озабочен вовсе не тем, чтобы вернуть соб- Там же. С. 354.
ственно архитектуре ее утраченную роль, но прежде
всего тем, чтобы установить новый устойчивый поря-
док в области дискурсивных практик (начиная со своей собственной
деятельности) и тем самым поднять эту область на принципиально

68
новую ступень. При этом он не просто метафорически переносит
понятие архитектоники в сферу производства знаний, а существенно
расширяет объем этого понятия, определяя архитектонику как
«искусство построения систем», то есть таким образом, что этот
термин (архитектоника), в дополнение к своей прежней области
применения (зодчеству), становится непосредственно применимым
к организации науки — мыслительно-дискурсивного поля, сферы
производства смыслов и означающих. Новаторский характер этого
жеста и его роль индикатора определенного состояния культуры
можно оценить, если учесть, что философским понятиям, которые
Кант стремится «архитектонически» систематизировать, не соответ-
ствуют уже никакие наглядные представления: иными словами, гипо-
стазирование абстрактных понятий в европейской культуре к концу
XVIII века приобретает такие масштабы, что для приведения их
в единство уже (с точки зрения Канта) требуется специальная дис-
циплина, аналогичная архитектурному проектированию, но имею-
щая дело с объектами, недоступными прямому чувственному
восприятию.
Позицию Канта можно охарактеризовать как отдаленное истори-
ческое эхо платоновского идеализма, для которого идея — это не
стерильная интеллектуальная абстракция (концепт), но предмет
сверхчувственного созерцания. При этом, однако, Кант считает
необходимым определить идею прямо противоположным образом,
а именно — как нечто недоступное созерцанию, несовместимое
с самой возможностью наглядного представления. И тем не
менее в выдвигаемом им требовании архитектоничности знание-
вых систем сохраняется еще некоторая инерционная связь с эсте-
тическим удовлетворением как критерием истинности-благости
(апелляция к красоте архитектуры через понятие архитектоники напо-
минает аргументы Декарта), то есть «системность» как таковая остается
для него еще как-то причастной к сфере чувственных интуиций
и переживаний. В дальнейшем эта «запоздалая» эстетическая
составляющая из практики построения систем постепенно испаря-
ется под натиском машинизма, который неуклонно стремится
свести все критерии «правильности» к общеупотребительным
математическим стандартам, количественным параметрам и опера-
циональной эффективности.
В системе Маркса и Энгельса архитектонический компонент
сводится в основном к расслоению действительности
на «базис» и «надстройку». Это, впрочем, не означает, 91
«Однако в XVIII веке… когда началась
что с исторической сцены исчезает сама традиция критика метафизики со стороны уче-
представления мира как здания или механизма — ско- ных-естествоиспытателей, а также
философов, настроенных позитивист-
рее наоборот. Проект «математизированной вселен- ски и возвестивших победу материа-
ной», предложенный естественными науками и лизма — Эйлера, Мопертюи, Кейла,
Ламетри, Даламбера, Гольбаха и др.,
подхваченный в качестве парадигматической канвы возникла тенденция к тому, чтобы всю
нарождающимися прикладными науками об обще- систему человеческого знания пере-
стве, выглядит в общих чертах настолько убедительно, вести на язык механики. В этот период
понятие цели устранялось

69
что его дальнейшее уточнение — особенно с точки отовсюду; возникло даже стрем-
ление понять человека как
зрения расширяющего свое политическое влияние полностью детерминированного
«третьего сословия» (буржуазии) — воспринимается внешними обстоятельствами, „сре-
как доработка деталей уже почти готового сооружения. дой“, то есть цепочкой „действующих
причин“: появилась „философия обсто-
Только таким преувеличенно оптимистическим ятельств“ как проекция механики на
науки о человеке» (Гайденко П.П. Хрис-
отношением к достижениям науки можно объяснить тианство и генезис европейского естество-
категоричность вывода, которым Маркс завешает свои знания // Философско-религиозные истоки
науки. М.: Мартис, 1997. С. 69).
знаменитые «Тезисы о Фейербахе» (): «Философы 92
лишь различным образом объясняли мир, но дело Маркс К. Тезисы о Фейрбахе // Маркс К.,
Энгельс Ф. Сочинения. М.: Госполитиздат,
заключается в том, чтобы изменить его». Для Канта 1955. Т. 3. С. 4.
мир в целом есть еще трансцендентальная идея, 93

и потому он может быть только предметом познания, но Там же.


не объектом воздействия (как целое). Для Маркса мир

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
есть динамическая абстракция, непрерывно конкретизируемая
в ходе человеческой деятельности (в первую очередь научно-техни-
ческой и политической), а значит, по сути он всегда уже является
объектом воздействия: задача теперь состоит в том, чтобы придать
этому воздействию большую целенаправленность, то есть перейти
к повсеместному строительству коммунизма.
Осуществить такого рода «онтологический захват» мира как
целого (нелегитимный с точки зрения кантовской системы, но
в значительной мере подготовленный сначала рационализмом
Ничто» Энштейна и Больцмана

Декарта, а затем диалектикой Гегеля) Марксу позволяет трактовка


чувственного восприятия как деятельности, которая неизбежно
подразумевает упразднение когнитивного различия между объек-
том и процессом. Иными словами, в XIX веке выясняется, что мир
в целом может быть объектом воздействия, но для этого он должен
быть именно таким миром, который внутри себя уже не расчленен
(непреодолимо) на независимые объекты, а схватывается совокупно,
как единый процесс становления. Но что же может служить опорой
для предложенной Марксом преобразовательной деятельности
в мире, освобожденном от прежней фрагментарности? В качестве
таких опор выступают новые эволюционные концепции из реперту-
ара естественной и политической истории, главным содержатель-
ным наполнением которых становятся те самые кодифицированные
(опредмеченные в знаках и числах) статические представления
процессов, с которых началась реформа естественных наук. В марк-
систской политэкономии по аналогии с ньютоновскими законами
механики возникают, к примеру, «всеобщий закон
капиталистического накопления» и универсальные 94
Оговоримся, что марксизм в этом отно-
формулы товаро-денежного оборота; в философии — шении представляет скорее экзотическое
«законы диалектического материализма», и т.п. Сам исключение из общего правила капитали-
термин «закон» выражает при этом лишь одну сторону стической модернизации, поскольку в нем
аристотелевский «телос» не упраздняется,
этих представлений, поскольку по существу речь идет а просто превращается из метафизиче-
ского в «физический»: на место «финаль-
о когнитивном структурировании процессов, то есть ной причины познания» встает коммунизм
о «втискивании» их в устойчивые интеллигибельные как воплощенный «рай на земле». Именно
этот момент дает Мирче Элиаде повод
контуры, как это происходит при проектировании трактовать марксизм-ленинизм

70
линий поточного производства товаров. Каждое из как запоздалый всплеск религи-
озно-мистического «милленаризма
подобных представлений, начиная с «законов при- восточного образца» (Элиаде М.
роды», можно трактовать как локальное компромисс- История веры и религиозных идей: В 3 т.
М.: Критерион, 2002. Т. 3. С. 93).
ное разрешение фундаментального противоречия
между незыблемостью закона и неуловимостью дей-
ствующей силы, о котором шла речь в предыдущей главе. В извест-
ной степени этот тип представлений является историческим
отзвуком аристотелевских концептов «энтелехии» и «энергии», но
только в новоевропейской редакции они оказываются полностью
«очищенными» от исходного метафизического содержания. Изгна-
ние как интуитивно-наглядного (кантовская архитектоника), так
и сверхчувственно-созерцательного (аристотелевская метафизика)
компонентов из этих статических «сверток» мировых процессов
превращает их в чисто знаковые феномены, то есть в нечто, всецело
принадлежащее полю коммуникации и предна значенное исклю-
чительно для организационной координации практической дея-
тельности; идеал познания как созерцательного восхождения
к трансцендентному началу (или же гегелевского познания как
самопознания Духа) после Маркса начинает восприниматься уже
как наивный или даже реакционный пережиток. На этом этапе
в культуре окончательно устанавливается императив ускоренного
преобразовательного действия и господство информации, которую
Жан Бодрийяр через полтора столетия — из ситуации эпистемоло-
гического кризиса ХХ века — определит как источник разрушения
и исчезновения смысла. Однако, даже будучи замкнутой в сфере
эстетически нейтральной «знаковости», совокупность математи-
зированных представлений мировых процессов продолжает при-
тягиваться к пределу, за которым «мир как деятельность» вновь
превращается в кантовскую «трансцендентальную идею», — и про-
исходит это в силу неумолимой логики постоянного увеличения
масштаба обобщений, которыми оперируют естественные науки.
В  году Эйнштейн публикует «Специальную теорию относи-
тельности», которая знаменует собой «выход» естественных наук за
рамки ньютоновских абстракций абсолютного пространства
и абсолютного времени. По поводу этой теории, а также развиваю-
щей ее положения «Общей теории относительности» в мире есте-
ственных наук до сих пор продолжаются споры, однако, как
показывают результаты статистических опросов, к настоящему
моменту ее положения приняты большинством
членов сообщества естествоиспытателей — по край- 95
На русском языке основы специальной
ней мере, за неимением более убедительной и удоб- и общей теории относительности (с мини-
ной теории, объединяющей традиционную механику мально необходимой математической
формализацией и ссылками на экспери-
с электродинамикой. Для нас важны прежде всего менты) лучше всего представлены в книге:
культурно-философские импликации теории Эйн- Эйнштейн А. Теория относительности:
Общедоступное изложение. Берлин: Слово,
штейна, поэтому здесь мы ограничимся очерком 1922.
главных особенностей ее концептуального аппарата,
которые достаточно широко известны, и оставим в стороне ее

71
математическое и экспериментальное обоснование.
Переход от ньютоновских понятий абсолютного пространства
и абсолютного времени к четырехмерному континууму простран-
ства–времени в теории Эйнштейна реализуется на двух уровнях.
Во-первых, в качестве единичных элементов, с которыми эта теория
работает и связи между которыми она выстраивает, выступают уже
не тела и их движения, а элементарные события или результаты
измерений (скажем, присутствие тела а в точке х в момент t) —
в этом смысле эйнштейновская физика не является ни сугубо
материалистической, ни сугубо идеалистической, но лучше всего
характеризуется именно эпитетом информационная. Во-вторых, само
различие между пространством как многообразием одновременно
существующих мест и временем как многообразием последовательных

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
состояний или моментов становится в рамках этой теории условным
и локальным. Главная задача, которую она решает, состоит в коор-
динации между собой данных, полученных в различных инер-
ционных системах отсчета, таким образом, чтобы: а) данные
измерений из одной системы можно было перевести в данные,
полученные в другой, с помощью одного универсального алгоритма
(этот алгоритм получил название «преобразования Лоренца»);
и б) соблюдался постулат о постоянстве скорости света при измере-
нии ее в любой инерциальной системе отсчета. Логический прием,
Ничто» Энштейна и Больцмана

с помощью которого решается эта задача, заключается в том, что:


а) каждой конкретной системе отсчета ставится в соответствие ее
собственное «локальное» классическое пространство и время;
б) эти локальные пространства и времена получают возможность
«искривляться» (сжиматься или расширяться) по сравнению
с другими пространствами и временами по мере изменения отно-
сительной скорости движения данной системы отсчета, то есть
скорости одного наблюдателя-измерителя в сравнении со скоростью
другого. В определенных случаях взаимные искажения между
Ил. 6
Формула для вычисления величины простран-
ственно-временного интервала в Специаль-
ной теории относительности. Время,
превращаясь в интегральную составляющую
пространства, перестает играть роль соеди-
нительного звена между индивидуальной
и всеобщей историей, — само понятие «все-
общая история», связанное с ньютоновским
«абсолютным временем», утрачивает смысл.

dτ2 = –c2dt2 + dx2 + dy2 + dz2

72
Ил. 7 теория относительности, общедоступное
«Пространство-моллюск» с гауссовыми изложение» (Einstein A. Über die spezielle
координатами, использованное Эйнштей- und die allgemeine Relativitätstheorie,
ном для объяснения гравитации в Общей gemeinverständlich. Braunschweig: Vieweg,
теории относительности, упраздняет клас- 1917).
сическое различие между пространством
как единым «концептуальным фоном» для
движения тел и самими телам как объ-
ектами научного исследования. Иллю-
страция из книги «Специальная и общая
парами локальных пространств и времен приводят к тому, что
события, которые в одной из систем отсчета являются последователь-
ными, в другой оказываются одновременными — и наоборот. Если
описывать этот эффект в терминах повседневного человеческого
опыта, получается, что нечто, представляющееся одному наблюда-
телю диахроническим процессом, для другого является простран-
ственным объектом. При этом сказать, что один из наблюдателей
прав, а другой нет, уже нельзя: возможность с помощью единого
математического алгоритма «перевести» опытные данные одного
в опытные данные другого означает лишь то, что каждый из них
«прав по-своему». В этом, собственно, и состоит существенное миро-
воззренческое нововведение теории относительности: пространство
и время, как теперь выясняется, не существуют в абсолютном
смысле — так же как не существуют в полном или однозначном
смысле объекты и процессы. Существуют лишь разноречивые
интерпретации комплекса внутримировых явлений («эффекты

73
восприятия»), которые, впрочем, можно согласовать (в знаково-чис-
ловом регистре), воспользовавшись нетривиальным, но достаточно
компактным математическим аппаратом.
Еще одной влиятельной теорией, ведущей к упразднению
абсолютного времени классической физики, стала разработанная
примерно в тот же революционный период вероятностно-статисти-
ческая термодинамика Людвига Больцмана. Отправным пунктом
для Больцмана стал сформулированный Клаузиусом второй закон
термодинамики: поскольку тепло может переходить только от
горячего тела к холодному, системы взаимодействующих тел
должны необратимо двигаться к тепловому равновесию, что соот-
ветствует рассеянию энергии (в противоположность концентрации).
Больцман поставил перед собой задачу строго доказать два положе-

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


ния: а) когда газ или другие замкнутые термодинамические
Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
системы находятся в этом состоянии равновесия, в них с пренебре-
жительно малыми отклонениями должно соблюдаться определен-
ное среднестатистическое распределение скоростей между
молекулами (вариант гауссова распределения); и б) такое распределе-
ние («молекулярный хаос») является максимально вероятным как
с точки зрения механического моделирования движения молекул
внутри системы, так и с точки зрения чисто математических импли-
каций теории вероятностей. Использовав формулу вычисления
Ничто» Энштейна и Больцмана

количества перестановок, Больцман показал, что кинетически


смоделированному равновесному распределению соответствует
максимальное число возможных параметрических состояний
каждой конкретной молекулы (максимальное число возможных
микросостояний системы). Соответствие двух моделей — идеализи-
рованно-кинетической и вероятностной — Больцман счел достаточ-
ным доказательством максимальной вероятности состояния
«молекулярного хаоса» для реальных термодинамических систем.
Уверившись, таким образом, как в непреложности второго начала
термодинамики, так и в применимости вероятностно-статистиче-
ских методов к описанию эволюции физического мира, Больцман
пришел к довольно радикальному выводу о том, что наша «далекая
от равновесия» обитаемая Вселенная — не более чем допустимая
статистическая погрешность в работе всеобщего закона возрастания
энтропии, то есть «гигантская флуктуация», порожденная игрой
случая, подобно тому как в очень длинной последовательности
случайных бросков игральной кости изредка возни-
кает серия, обладающая выраженной симметрией. 96
Так называемое возражение Лошмидта
Однако сведение реальности к математической модели (энтропия должна уменьшаться, поскольку
натолкнулось в данном случае на вполне предсказуе- все микропроцессы после обраще-
ния импульсов протекают в обратном
мое препятствие: математические модели всегда направлении).
обратимы — их можно читать как «слева направо», так 97
Отличные от наших времена–простран-
и «справа налево», — и потому мгновенная смена ства, по Больцману, являются условиями
импульсов всех молекул в кинетической модели (точнее, эффектами) жизне- и мысле-
деятельности обитателей других звездных
Больцмана на противоположные (по направлению) систем, удаленных от Земли на

74
должна была приводить к «недозволенному» вторым огромные, непреодолимые для
человека расстояния. Подробнее
началом термодинамики уменьшению энтропии. см.: Больцман Л. Статьи и речи. М.:
Больцман преодолевал это затруднение двумя спосо- Наука, 1970. С. 320–321, 328–329, 421–423,
460, 471–475; а также: Полак Л.С. Людвиг
бами. Во первых, он указывал на то, что опора на Больцман. М.: Наука, 1987. С. 166–176.
аппарат теории вероятностей в выведении закона
подразумевает не полную невозможность его нарушения, а всего
лишь очень малую вероятность обнаружить такое нарушение
в природе. Но этот аргумент выглядел слабым на фоне окружающей
человека биологической жизни, которая на каждом шагу сопротив-
ляется «рассеиванию» энергии. И тогда — имея в виду, что мы можем
обозреть лишь весьма ограниченную часть Вселенной, — Больцман
пришел к еще более радикальному положению — о зависимости
направления течения времени от наблюдателя. Выбор направления
времени при таком способе описания мира перемещается в коллек-
тивное сознание людей: мы (как ансамбль живых существ) непроиз-
вольно схватываем в качестве «всемирной истории» именно ту
последовательность событий, в которой стремление к энтропий-
ному распаду (тепловой смерти) статистически преобладает над
обратными процессами. Отсюда и возникает наш эмпирически
верный второй закон термодинамики с его необратимостью. Сама
же необозримая для нас Вселенная — представляющая собой,
согласно Больцману, бескрайний океан «молекулярного хаоса»
с крошечными стохастическими вкраплениями регулярности —
времени как такового не знает. Иными словами, как и в теории отно-
сительности, время у Больцмана превращается во вторичный
производный эффект — по сути, психологическую иллюзию, рож-
денную в уме локального наблюдателя, обозревающего локальное
пространство. Как и Эйнштейн, Больцман приходит к множеству
локальных времен и множеству локальных пространств.
В концептуальных операциях, с помощью которых каждый из
двух ученых по-своему «упраздняет» фундаментальную константу
человеческой жизни — поток времени, — нетрудно уловить одну
любопытную общую черту. В теории относительности переживаемое
время возникает как эффект локального сопоставления движений
отдельных объектов. В интерпретации Больцмана время становится
эффектом локального наблюдения распределения скоростей внутри
систем из множества микрообъектов. Получается, что каждая из двух
теорий описывает время как продукт сознания естествоиспытателей,
работающих с объектами данной теории. Эйнштейн
представляет людей в качестве наблюдателей движу- 98
В частности, свой специфический вариант
щихся объектов, Больцман — в качестве исследователей понимания «стрелы времени», не совме-
газов. Каждый из них отменяет всеобщее однонаправ- стимый по смыслу ни с эйнштейновским
релятивизмом, ни с больцмановской
ленное время во имя некоего подобия Вечности. Для термодинамикой, сформировался в рамках
Эйнштейна это свет, о котором уже нельзя сказать, современной космологической теории
«Большого взрыва».
движется он или покоится, поскольку все скорости
в известном смысле отсчитываются от него. Для Боль-
цмана это разреженный равновесный газ, который трактуется как

75
максимально вероятное, внутренне некоординированное и, так
сказать, «безразличное» состояние материи. Из концептуального
словаря термодинамики и статистической механики ведет свое
происхождение закрепившаяся в ХХ веке перестановка терминов,
при которой равновесное спокойное состояние понимается как «хаос»,
в то время как любые другие выраженные состояния (турбулентные
вихри, конвекционные потоки и т.д.) описываются как разновидно-
сти «порядка». Интерпретация равновесного состояния как результата
накопления огромного числа случайных взаимодействий дает повод
относиться к нему как к своего рода «белому шуму» или «белому
листу», на фоне которого любые другие состояния выглядят более
определенными. Та же линия рассуждений ведет к отождествлению
больцмановского «молекулярного хаоса» с «минимумом информа-

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


ции» — своего рода «информационной тишиной», — что получает
Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
дальнейшее развитие в рамках теории информации как специальной
дисциплины. На фоне шокирующих парадоксов эйнштейновской
относительности мало кому представляется абсурдным или даже
просто нетривиальным тот факт, что больцмановская «тишина»
описывается вполне определенным набором чисел и формул.
Сопоставление концепций Эйнштейна и Больцмана приводит
к несколько обескураживающему выводу: обе они универсальны
(даже «тотальны» по своему охвату), логически последовательны,
Ничто» Энштейна и Больцмана

снабжены убедительной математической формализацией, однако


это не мешает им быть по сути антагонистическими, ибо каждая из
них приходит к своей специфической трактовке базовых философ-
ских и экзистенциальных категорий — пространства и времени.
Хотя уравнения Больцмана и допускают релятивистскую «редак-
цию», время Больцмана и время Эйнштейна имеют совершенно
разный физический смысл. И эта пара концепций — лишь один из
примеров «дивергентности» в развитии современных физических
представлений. Несмотря на периодические локальные усилия
Ил. 8 состоянию, поэтому время в этой системе
H-кривая Л.Больцмана представляет приобретает локальный характер —
гипотетическую серию спонтанных откло- в значительно удаленных друг от друга
нений материи от ее наиболее вероят- регионах пространства оно может «течь»
ного состояния, которому соответствует в разных направлениях. Иллюстрация из
максимум энтропии. Феномен мышления, статьи Больцмана «О статье г-на Цермело
оперирующего категорией времени, „О механическом объяснении необратимых
связан в системе Больцмана с перио- процессов“» (1897) воспроизводится по
дами плавного возвращения больших изданию: Больцман Л. Избранные труды.
скоплений материи к этому «базовому» М.: Наука, 1984. С. 462.

76
(вроде разработки «стандартной модели» микрочастиц или много-
численных версий «единой теории поля»), европейская физика
в постньютоновский период так и не приблизилась к созданию
какой-либо единой или даже в принципе интегрируемой картины
мира. Начиная с революций начала ХХ века она производит лишь
постоянно расширяющуюся библиотеку конкурирующих гипотез
и описаний, совместимых друг с другом только в частных областях.
Очевидно, что наиболее существенную и даже роко-
вую роль в этой потере связности физических опи- 99
Попытки транслировать базовые принципы
саний играет именно утрата общего понимания теории относительности в область филосо-
пространства и времени. Ньютоновский мир, хотя фии сталкиваются с логической необходи-
мостью трактовать в качестве «эффектов
и был своего рода циклической машиной, все еще восприятия» уже не только время и про-
обладал единством «исторического» типа, то есть странство, но также массу, энергию, инерт-
ность и саму скорость света. Если при этом
позволял людям чувствовать себя соучастниками и постулируется наличие некоего единства
одного грандиозного общемирового события. Мир субстрата всех возможных представле-
ний (по аналогии с новоевропейской
новейшей физики стал радикально иным: а) он есть материей), то для его описания при-

77
уже не машина, но информация, то есть набор коли- ходится прибегать к языку заведомо
условных метафор. См., в частности:
честв, их измерений и стандартных правил их со - Коробов А. Абсолютность относи-
гласований; б) хотя различие между прошлым тельного: Философия субъективного или
всеобщая теория относительности. Тарту:
и будущим, объектом и процессом в нем еще как-то Компу, 1994.
сохраняется на уровне индивидуального опыта,
время и пространство как таковые становятся только способом
считывания (и при этом каким-то одним из ряда возможных) того,
что в абсолютном смысле не обладает ни пространственностью,
ни процессуальностью — специфические условия наблюдения
в каждом случае по-своему делят «безвременный» континуум на
«локальные» пространство и время; в) этот мир принципиально
фрагментарен с точки зрения человеческой способности к образ-
ному восприятию и воображению, поскольку как единство он

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


фигуративному наглядному представлению не поддается и не
Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
подлежит . Именно в этом последнем смысле и эйнштейновский
релятивизм, и термодинамику Больцмана можно назвать возвраще-
нием к кантовской «трансцендентальной идее» — хотя, за счет
артикулированного математического представления, в новейшей
физике «трансцендентальная идея» становится эквивалентом внеш-
него, или интерсубъективного, объекта, то есть это уже никак не
платоническая «идея», а своего рода онтологизированный знак, сугубо
умозрительный, но в то же время совершенно реальный объект,
Ничто» Энштейна и Больцмана

который, с одной стороны, претендует на роль синтеза и организую-


щего центра всех возможных представлений, однако с другой —
отрицает жизненный мир конкретного человека, не давая взамен
ничего, кроме изобретательно сконструированной математической
абстракции. В этом аспекте рождение теории относительности
и больцмановской теории угасающих «разнонаправленных» миров
можно рассматривать как кульминационный пункт (наиболее
полную манифестацию) индустриально-капиталистического «остра-
нения» мира и выпадения из него конкретного человека.
Эта же точка «коллапса» ньютоновской Вселенной маркирует
начало нового этапа в эволюции новоевропейского мировоззрения,
который можно обозначить как диссоциативное пространство. Ста-
новление глобального информационного пространства происходит по
мере того, как открытая Вселенная эпохи географических открытий
замыкается в общезначимое представление поверхности планеты,
которое с этого момента начинает функционировать в качестве
концептуального каркаса для любых индивидуальных
перемещений. Тот же принцип подчинения непосред- 100
Кантовскую «трансцендентальную эстетику»
ственного локального наблюдения информационному можно с полным основанием считать пред-
представлению действует и при перемещениях в меж- вестием эйнштейновской относительности
и больцмановских «разнонаправленных
планетном пространстве, которое детально «прораба- миров», а также, соответственно, пред-
тывается» астрофизиками и космологами с огромным упреждением о приближении «дивер-
опережением по сравнению с развитием практической гентно-диссоциативного пространства».
Характерным выражением этой «опережа-
космонавтики. Декартовско-ньютоновское абсолютное ющей интуиции» Канта является, в част-
ности, образ распадающейся Вавилонской
пространство — как концепт, определяющий новое башни в приведенном выше

78
правило сложения уже освоенных пространств отрывке (см. с. 67).
и непрерывного прибавления к ним новых, — служит
в этом смысле лишь пороговой зоной, отделяющей один тип «зам-
кнутой» Вселенной от другого, — в известном смысле, еще более
замкнутого. С момента, когда абсолютное пространство становится
доминирующей онтологической интуицией европейской культуры,
жизненный опыт начинает координироваться «процесс-объект-
ными» представлениями, которые, как было показано выше, неиз-
бежно тяготеют к знаковому регистру. Складываясь в систему
«естественной истории» и постепенно расширяя зону своего охвата,
эти представления приближаются к следующему порогу — пред-
ставлению мира в целом (включая социальную историю) как еди-
ного «процесс-объекта» или «мирового проекта». Конкурирующие
версии этого проекта в конце XIX — первой половине ХХ века порож-
дают беспрецедентные по масштабу политические и военные
конфликты. Натолкнувшись на этот порог, универсальная «общече-
ловеческая» история начинает распадаться на ряд разрозненных
«процесс-объектных» представлений, уже не предполагающий
наличия единой истории мира, которая могла бы служить общей
направляющей осью для человеческих поступков и в которой
каждый человек мог бы расчитывать найти себе место. Таким
образом, от человека «отчуждается» уже не только Природа, как это
было на исходе Возрождения, но Событие как таковое. И отдельные
единичные события, и мир как многообразие таких событий стано-
вятся чем-то случайным, субъективно-иллюзорным, превращаются
в условный объект, лишенный всякого реального (то есть «веществен-
ного», способного стать предметом непосредственной чувственной
интуиции) содержания, — в объективное Ничто.
Если вернуться в этой связи к платоново-аристотелевой интуи-
ции вещного мира как чего-то «недосуществующего» (по сравнению
с миром идей и общемировым началом), то приходится признать,
что новейшая физика точно так же релятивизирует, или «снимает»,
как сказал бы Гегель, мир живого человеческого опыта, однако — что
существенно — уже не по отношению к реальности Абсолюта, пони-
маемого как всеобщий и личный духовный ориентир, а во имя
действительности математической абстракции — набора числовых
констант и правил преобразования математических выражений.
Важно, что в этом состоит интенциональное содержание постклассиче-
ских физических теорий, которое в то же время является определяю-
щим для европейского естествознания как такового и, соответственно,
для любого возможного варианта дальнейшего развития «наук о при-
роде» — независимо от того, станет ли предложенное теорией относи-
тельности (или термодинамикой Больцмана) представление мира
полностью общепринятым или будет отвергнуто ради какого-то
иного физико-математического представления.
Остается только изумляться могуществу культурно-историче-
ских причин, в силу которых «объективное Ничто» новоевропейской

79
физики удерживается (и даже все шире утверждается) в обществен-
ном сознании как действительность, объемлющая отдельную челове-
ческую жизнь и даже жизнь человеческого рода — ведь согласно
современной космологии, принятой на вооружение международной
системой светского образования, физическая Вселенная со своими
законами развития возникла задолго до появления людей и, скорее
всего, будет существовать еще миллиарды лет после их исчезновения
в результате «естественной» гибели Солнца, «Большого сжатия» (Big
crunch) или чего-то подобного. Такова странная «объекто-центрич-
ная» диспозиция современной онтологии, сформировавшейся
благодаря глубокому влиянию естественных наук (от телескопа
Галилея до атомной энергетики) на европейское мировоззрение.
Именно в лоне этих наук впервые дал о себе знать тот специфиче-

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


ский нейтрально-расчетливый подход к действительности, распро-
Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
странение которого на всю совокупность жизненных явлений
(общество, искусство, личность) привело к тому, что в качестве
«подлинно существующего» на культурном горизонте утверждается
уже не Вещь, не Идея, не Бог и даже не мир как таковой, но различ-
ные композиции знаков, включая «бескачественные» знаки распре-
деления капитала — валюты, акции, облигации, контракты и т.п.
На фоне этой «информационной революции» архитектура — как
искусство создания в первую очередь уникальных вещей, а не
Ничто» Энштейна и Больцмана

тиражируемых знаков — неизбежно отстает, превращаясь в залож-


ницу семиотических процессов, разворачивающихся вне поля ее
непосредственной реализации. По мере развития этой тенденции
становится все более очевидным, что современные люди живут уже
не в домах, а в знаниево-информационных системах, и что современная
архитектура — это в первую очередь образовательные программы,
законотворчество, логистика, финансовые стратегии, маркетинго-
вые сценарии (а также медиализированный энтертейнмент, вытес-
няющий прежний орнаментальный декор).
Судьбу архитектуры в ХХ веке определяют два императива,
которые на первый взгляд кажутся конкурирующими, но по суще-
ству необходимым образом дополняют друг друга в системе пост-
классического мировоззрения и «политэкономической космологии».
Первый из них можно обозначить как императив редуктивной
репрезентации: в соответствии с ним внешний облик здания не
должен выражать ничего, кроме его «подлинного», фактического
содержания, под которым понимаются его заранее
установленные функции, а также, отчасти, конструк- 101
Особо изощренной разновидностью пре-
тивные схемы, необходимые для выполнения этих одоления декора является его использова-
функций. На этом пути архитекторы — по примеру ние как квазифункционального элемента,
ученых-физиков, инженеров и промышленных дизай- например, с целью снижения «утомляе-
мости», которую монотонные поверхности
неров — стремятся превратить свои произведения вызывают у человека в соответствии
с концепциями физиологической или
в предельно лаконичные формулы своей «полезной бихевиористской психологии.
работы», избавившись от разного рода «эстетического
пустословия», под которым понимается орнамент и вообще все то,

80
что традиционно относилось к категории «украшения». Ранние
проявления этой тенденции можно обнаружить уже в XIX веке
(в частности, у Шинкеля и в теоретических высказываниях Виолле-
ле-Дюка); в полную силу она заявляет о себе в творчестве рационали-
стов, конструктивистов и функционалистов ХХ века; ее уклон
в направлении инженерии порождает архитектурный «хай-тек»;
предельным выражением ее редуктивной составляющей становится
минимализм (аскетичный ради самой аскезы); наконец, курс на
повышение эффективности репрезентации в русле этой тенденции
вырастает в вентуриевский концепт здания как «обитаемого бил-
борда» или товарной упаковки, рекламирующей свое содержимое.
Общим для всех этих линий является методическое установление,
в силу которого некое абстрактно-статическое представление про-
цесса (потока) — будь то функция, программа, строительное произ-
водство, работа конструкций или коммуникация значений — рас-
сматривается как нечто, пришедшее в архитектуру из сферы «самой
действительности» («природы», «жизненных потребностей»), и, соот-
ветственно, кладется в основу проектирования в качестве старто-
вого условия, а усилия архитектора направляются так или иначе на
то, чтобы превратить сооружение в «вещественную кальку» этой
абстракции, то есть в онтологизированный знак жизни, сведенной —
благодаря работе представления — к состоянию механического,
биологического или информационного «процесс-объекта».
Второй настойчивый императив, значение которого стало опреде-
ляющим для архитектуры при активном взаимодействии со сферой
современного искусства, — это императив эстетической автономии.
Под влиянием этого императива, так же как и идеологии редукцио-
низма, происходит глубокое — и с каждым следующим десятиле-
тием простирающееся все глубже — очищение творческих практик
от традиционных канонов и критериев оценки произведения,
которые отбрасываются как предрассудки, признаки культурной
отсталости, и, соответственно, как формы иррационального, нелеги-
тимного давления на «творческую свободу» со стороны консерватив-
ного общества, сопротивляющегося модернизации. В первую
очередь художники и архитекторы считают своим долгом преодо-
леть инерцию традиции в самих себе: по существу, эстетическая
автономия предполагает реформу всей системы чувственного
восприятия, коренную перестройку культивировавшегося веками
умения видеть прекрасное и отличать его от безобразного. Созна-
тельная установка на инновацию заявляет о себе в европейской
архитектурной традиции по меньшей мере с XVII века, когда она
(в частности, устами французских академиков) начинает утверждать
превосходство современности над прошлым, включая античность.
На этом раннем этапе успешная инновация рассматривается как
отражение совершенствования господствующих вкусов или утонче-
ния так называемого «общего чувства» (sens commun). Однако поли-
тическая либерализация лишает это поощрительное отношение

81
к инновации «телеологического» обоснования: на первый план
выходит признание того, что каждый человек видит по-своему —
или, во всяком случае, что мир чувств каждого человека сугубо
индивидуален и «заповеден», — поскольку чувства передаются не
напрямую, но лишь при помощи более или менее конвенциональ-
ных средств выражения. Непрерывное расширение поля обще-
значимой конвенциональной репрезентации (новоевропейского
мира-как-объекта) требует столь же непрерывного «углубления»
субъективности — развития и подчеркивания уникальности каж-
дого в противоположность всем остальным. Усиливающаяся таким
образом автономизация «субъекта», собственно, и находит отчетли-
вое историческое выражение в эйнштейновском принципе относи-
тельности, согласно которому каждому наблюдателю соответствует

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


какое-то свое, уникальное «классическое» пространство и время.
Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
На волне постепенного «обнаружения» мира частных, интимных
человеческих переживаний, которое происходит начиная с эпохи
романтизма, изменяется понимание новаторства — на место коллек-
тивных инноваций классицизма постепенно приходит индивидуаль-
ная творческая инновационность, которая воспринимается как
эквивалент внутренней свободы автора, полноты и искренности его
самовыражения. Распространяется представление о том, что, если
художник выражает свое ви дение откровенно, не потакая господ-
Ничто» Энштейна и Больцмана

ствующему вкусу, то его произведение в любом случае является


интересным, поскольку оно позволяет окружающим опосредованно
проникнуть в его уникальный «внутренний мир» и таким образом
«расширить» свой. При этом, в отличие от принципа редуктивной
репрезентации, который требует от автора внятной логической
формулы, принцип эстетической автономии снимает любую рассу-
дочную цензуру — наиболее радикальными его выражениями
становятся «стихийные» пластические поиски в самых разных
направлениях — от гезамткунстверка Ван де Вельде до абстрактного
экспрессионизма Фрэнка Гери и Захи Хадид. В целом же формальная
оригинальность, непривычность, «странность» пластического
решения становятся в ХХ веке непременным признаком практиче-
ски любого успешного проекта. При этом подразумевается, что ресурс
формальной инновации бесконечен и что с каждым следующим
поколением архитектурные решения должны уходить все дальше
и дальше от исторических образцов.
Оба вышеперечисленных принципа — принцип редуктивной
репрезентации и принцип эстетической автономии — имеют
непосредственное отношение к процессу онтологизации знаково-чис-
ловых представлений, который разворачивается повсеместно благо-
даря росту влияния институциализированной науки. В архитектуре
метод редуктивной репрезентации в большинстве случаев старается
воспроизвести формализм науки пространственно-пластическими
средствами. Эстетическая автономия демонстрирует зависимость от
науки, так сказать, «от противного» — постоянно расширяя и «над-

82
страивая» сферу субъективности, она способствует своего рода
«монументализации» в общественном и индивидуальном сознании
оппозиции, лежащей со времен Декарта в основе европейского
естествознания, — оппозиции субъекта и объекта. Презумпция
«индивидуального видения» в искусстве, как следует из вышеизло-
женного, прямо соотносится с принципом пространственно-времен-
ной автономии каждого наблюдателя в релятивистской физике.
Но в физике подобная автономия оказывается возможной только
благодаря тому, что вместе с ней возникает математический аппарат
для перевода содержаний опыта (измерений) с «языка» одного
наблюдателя на «язык» другого. В архитектуре и искусстве возни-
кает аналогичный «опосредующий» аппарат, только здесь в качестве
такого аппарата выступают критика, а также профессиональные
и популярные медиа — при этом чем более виртуозной «инклюзивно-
сти» достигает техника опосредующей критической интерпретации,
тем более нетривиальным и эксцентричным может быть художе-
ственное или архитектурное решение на каждом следующем этапе.
Оперативная модель «научно-технического прогресса», в рамках
которой императив объективного исследования и лаконизм редук-
тивной формулы становятся непременными диалектическими
условиями относительной свободы творческих практик, распро-
страняется в просвещенческую эпоху не только на сферу искусства,
но также на политику и экономику. Во всем, что происходит в это
время в европейско-атлантическом ареале, независимо от господ-
ства тех или иных конкретных политических систем, видна работа
этой сдвоенной установки, сочетающей в себе, с одной стороны,
стремление к компактной обобщающей формуле, а с другой — поощ-
рение любых сил, действие которых может быть интерпретировано
под эгидой такой формулы. Европейская культура как будто испы-
тывает себя на предмет того, какой максимальный объем «немысли-
мого» и «невиданного» она способна усвоить, не изменив при этом
принципу унифицирующей конвенциональной репрезентации.
Комплексы редуктивных представлений начинают регулировать
практически все сферы опыта, выступая в качестве соединитель-
ных звеньев или «паролей», знание которых обеспечивает некото-
рую остаточную связность отдалившихся друг от друга человеческих
«внутренних миров». В дилогии Жиля Делеза и Феликса Гваттари
«Капитализм и шизофрения» подобное универсальное координи-
рующее начало современной культуры обозначено
термином «имманентная аксиоматика» — имеется 102
О капиталистической аксиоматике, ее
в виду периодически изменяющий свои границы отличии от идеологии и ее роли в совре-
комплекс элементарных правил, постулатов и инструк- менной мироустройстве см.: Deleuze G.,
ций (от афоризма «time is money» до правил дорожного Guattari F. A thousand plateaus: Capitalism
and schizophrenia. Minneapolis: University
движения), который — по мере повсеместного распро- of Minneapolis Press, 1987. Р. 454–473.
странения капитализма — приходит на смену тради-
ционным системам локальных культурно-социальных кодов, отли-
чавшихся гораздо большей громоздкостью и строгостью. Но как

83
бы то ни было, любой социальный «пароль», даже самый компакт-
ный, рано или поздно дискредитирует себя как клише, порождаю-
щее не только связь, но и репрессию, — точно так же, как любое
промышленное изделие рано или поздно выходит из моды. Более
того, после стремительного расцвета в первой половине ХХ века
таких дисциплин, как структурная лингвистика и семиотика,
начинается процесс медленной, но необратимой «остраняющей»
дискредитации самой категории знакового представления. Отреф-
лексировав свои знаки как всего лишь знаки, культура сталкивается
с фундаментальным кризисом означивания и коммуникации.
Своего рода «диалектической компенсацией» этого события стано-
вится поразительно быстрое развитие Интернета — всепроникаю-
щей глобальной машины и одновременно глобального квазигосу-

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
дарства, в границах которого невиданные доселе терпимость
и разнообразие достигаются за счет перехода к абсолютной и тоталь-
ной знаковости, предвосхищающей возможность кодировать, симу-
лировать и передавать на расстояние любые содержания чувствен-
ного опыта, вплоть до запахов и прикосновений. Бум цифровых
технологий открывает новую главу в истории европейской культуры
и в то же время завершает эпоху взаимодополнительного противо-
стояния редуктивной репрезентации и эстетической автономии: прин-
цип редукции находит свой абсолютный минимум в «материи»
Ничто» Энштейна и Больцмана

цифрового (двоичного) кода, а этот последний, в свою очередь,


помогает создать новую, полностью автономную симулятивную
вселенную, на которую по определению не может распространяться
сдерживающее давление исторической традиции. Парадоксальным
образом, именно цифровые сети обеспечивают максимально адек-
ватный субстрат для полной реализации диссоциативного простран-
ства, вытесняющего с исторической сцены пространство информаци-
онное. Внутри новой цифровой вселенной все оказывается одинаково
возможным и одинаково необязательным; возникает бурлящая
знаковыми водоворотами среда, в которой размываются любые
смысловые иерархии и упраздняется всякое различие между сооб-
щениями и машинальными движениями. Позади оказывается не
только «архитектонический» этап, на котором доминирует представ-
ление мира как здания, но также и этап функциональный, в течение
которого мир мыслится как управляемый постоянными зако-
нами — по аналогии с государством, основанном на «незыблемой»
системе правовых норм. Глобальная информационная среда — вклю-
чая Интернет — возникает как носитель репрезентаций принци-
пиально нового типа — кодифицированных динамических пред-
ставлений процессов. Здесь уместно провести аналогию с так
называемой Ямайской международной валютной системой, после
введения которой в  году основные валюты мира были оторваны
от традиционного «золотого эквивалента» и сохранили лишь под-
вижную («плавающую») привязку друг к другу, которая непрерывно
варьируется в ходе ежедневных торгов на международных биржах.

84
Подобная же революция происходит и в мире знаний: в условиях
технологической демократизации ни одна «истина» уже не может
считаться неприкосновенной — на место прежнего каркаса «твердо
установленных истин» приходит постоянно расширяющаяся обще-
доступная справочная система, где собраны ранее зафиксированные
высказывания и их новейшие интерпретации с линиями взаимных
отсылок и постоянно плавающими «экспертными котировками»
или рейтингами популярности. Ни одна из множества конкурирую-
щих пропозиций прошлого и настоящего больше не может счи-
таться ни полностью доказанной, ни раз и навсегда опровергнутой, —
меняется только распределение между ними внимания и поддержки
со стороны аудитории. Имея в виду этот переход к «живому удержива-
нию» знаковых представлений, рождение глобального электронно-
цифрового пространства правильнее было бы рассматривать не как
выход из общеевропейского кризиса означивания, но скорее как его
завершение — отразившись, или, точнее, «воплотившись», в глобаль-
ной информационной среде, система массовых представлений
обретает сегодня гегелевское «для-себя-бытие», впервые обнаружи-
вает себя как нечто внешнее по отношению к себе и тем самым
ограниченное, то есть как всего лишь комплекс конкурирующих
представлений. Призрак, преследующий культуру на этом новом
витке «самопознания Духа», — это перспектива окончательной
дискредитации и упразднения понятия истины.
Кризис репрезентации и возникновение всемирного «динамиче-
ского знакового континуума» — две стороны происходящей в на-
чале XXI века эпистемологической революции, равной которой по
масштабу история, пожалуй, еще не знала. Краткий очерк конститу-
тивной роли архитектурно-строительной аналогии в эволюции
европейского мировоззрения, представленный в настоящей главе,
позволяет с достаточной определенностью утверждать, что в сего-
дняшнем глобализированном мире завершается не только «ново-
европейский» исторический цикл, начавшийся в эпоху Возрож-
дения, но и значительно более длительная последовательность
культурных трансформаций, направление которой было задано еще
во времена платоновской Академии и аристотелевского Лицея —
в тот момент, когда знание в европейской традиции стало приобре-
тать общественно-институциональный характер. Как уже говори-
лось выше, это был цикл, в течение которого европейская
циви лизация использовала и полностью исчерпала ресурс сначала
статико-механического представления мира как архитектурного
сооружения, а затем политико-правового представления мира как
города (полиса) или государства, регулируемого вечными законами.
Разумеется, «экспорт» моделей из арсенала архитектуры, градостро-
ительства и институализированной политики в систему массовых
представлений о мире происходил на протяжении этого цикла не
в одностороннем порядке. Философская, естественно-научная
и теперешняя «имманентно аксиоматизированная» картина мира,

85
с одной стороны, и система теоретико-практических содержаний
архитектурной дисциплины — с другой, формировались парал-
лельно, в режиме постоянного взаимодействия, так что в результате
между ними крайне сложно провести строгую разделительную
черту. Однако если поставить вопрос о доминировании того или
иного полюса на протяжении этого многовекового взаимодополни-
тельного становления, то, как показывают, в частности, материалы
настоящей главы, архитектура могла претендовать на лидирующую
роль лишь на начальном его этапе, а в завершающей фазе (в посткан-
тианскую эпоху) инициатива перешла к процессам «автопоэтиче-
ской» самоорганизации семиосферы. Можно сказать, что, вдохновив
профессиональную светскую науку и снабдив ее базовым набором
подходов, архитектура в дальнейшем попадает во все более глубокую

мысли: от «мистического Ничто» античности к «объективному


зависимость от своего разросшегося преемника. Собственно физиче-
Глава 2. Архитектурно-строительная аналогия в европейской
ская наука сохраняла безусловное лидерство в этом процессе также
сравнительно недолго — уже в первой трети ХХ века она обнаружила
себя в ситуации кризиса, связанного с исходной непроясненностью
ее собственных философско-эпистемологических оснований (как
«автономной» дисциплины). Итогом кризиса стала усиливающаяся
фрагментация физической картины мира, а также распространение
ряда самореферентных концептов вроде «самоорганизации», «фрак-
тальности» и «множественности», о которых пойдет речь в главе .
Ничто» Энштейна и Больцмана

На архитектуру этот процесс также оказал заметное влияние, но уже


опосредованно и частично — и именно в той мере, в какой архитек-
турная дисциплина успела утратить свой исходный цельный взгляд
на мир и перейти под эгиду сменяющих друг друга технократиче-
ских и семиократических представлений о природе и обществе,
возникших в ходе развития новоевропейской науки.
Коротко очертив эту масштабную историческую коллизию, стоит
попытаться бросить более пристальный взгляд в прошлое, чтобы
проанализировать теперь уже не столько влияние архитектурно-
строительного способа мышления на формирование научной кар-
тины мира, сколько то обратное воздействие, которое оказывали на
архитектурную дисциплину науки о природе и постепенно склады-
вавшаяся система европейских физических представлений. Экскурс
этот будет осуществлен в следующих трех главах на материале
нескольких известных памятников архитектурной теории, начиная
с единственного полностью дошедшего до нас античного архитек-
турного трактата, принадлежащего перу Витрувия. Основное внима-
ние в ходе рассмотрения этих текстов будет направлено на зону
концептуального взаимодействия и «взаимоопределения», связыва-
ющую развитие архитектурной мысли с изменяющимися представ-
лениями о Природе. Есть основания надеяться, что такое
рассмотрение не только позволит глубже понять логику историче-
ского становления архитектурной дисциплины в Европе, но также
даст более живой и точный слепок восприятия дошедшей до нас
архитектуры предшествующих эпох самими представителями этих

86
эпох. Меняя исследовательскую оптику в соответствии с изменением
общих парадигмально-мировоззренческих установок, мы, если
получится, сможем возродить «внутриэпистемное» видение извест-
ных сооружений прошлого, которые пока в основном рассматрива-
лись без существенных поправок на историческую эволюцию
телесно-эстетического восприятия, связанную с прогрессом физических
познаний.
Глава 3

Витрувий: статуи богов и изображения зданий

Сложившийся в античной Греции 103


Бодрийяр Ж. Соблазн. М.: Ad Marginem,
2000. С. 33.
канон ордерного оформления зданий
применялся в европейской строительной
практике на протяжении двух с половиной тысяче-
летий и в отдельных случаях используется до сих
пор. Наряду с греческими и римскими личными

87
именами, учереждениями вроде «академий», «ли-
цеев», «музеев» и «сенатов», римскими названиями
месяцев и другими характерными приметами,
античную ордерную систему можно считать чем-то
вроде фамильной черты, свидетельствующей о еди-
ном происхождении современных культур европей-
ско-атлантического ареала. В чем же секрет незыбле-
мости и универсальности греческого ордера? Как
заметил Жан Бодрийяр в книге «Соблазн», «вещь…
длится, поскольку ее существование неадекватно ее
сущности». В применении к ордеру справедливой
была бы и более узкая формула: ордер продолжает
привлекать нас, поскольку его красота (все еще) не
является тем, чем она представляется.
Несмотря на предпринимавшиеся в течение
многих веков попытки выделить и зафиксировать
сущность ордера, она остается загадочной. В первой
половине XIX века Гегель прочно, как тогда каза-
лось, встроил греческую архитектуру в «хронику
самопознания духа», объявив красоту ордера пер-
вым историческим прецедентом чистой архитек-
тонической целесообразности, «освобожденной, —
как он пишет, — от непосредственного смешения
с органическим, духовным, символическим элементом».
Греческая классика, по Гегелю, во-первых, «не ставит колонн
больше, чем это необходимо для поддержания тяжести
балок и того, что на них покоится»; во-вторых, критерием
красоты в ней становится четкая и недвусмысленная диффе-
ренциация элементов на несущие (колонны, балки) и ограж-
дающие (стены, кровля) — ведь «если они [стены], — пишет
он, — подобно колоннам, несут крышу, то ука- 104
Гегель Г.Ф. Эстетика. М.: Искусство,
занные сами по себе различные определения не 1971. Т. 3. С. 54. И далее: «[Греческая
осуществляются так, как это следует, а именно архитектура]… в музыке пропорций
выявляет, формирует лишь чистую
в виде различных частей; тогда представление целесообразность, поднимая ее до
о том, для чего должны предназначаться стены красоты» (Там же; курсив мой). 105
становится смутным и запутанным». Одним Там же. С. 51.
106
словом, античная «чистая целесообразность» Там же. С. 66.
определяется у Гегеля как наглядная артикуля-

88
ция принципа конструктивно-функциональной
рациональности.
Эта гегелевская реконструкция художественного
смысла ордера, при всей ее проницательности, с дистанции
сегодняшнего дня воспринимается не иначе как «воспоми-
нание о будущем», точнее — как поразительно правдивое
пророчество о судьбе европейской архитектурной традиции
в ХХ веке. Античная классика выглядит у Гегеля ранним
предвестием и истоком всего спектра «антидекоративных»
архитектурных течений, таких как конструктивизм, рацио-
нализм, функционализм, минимализм и хай-тек. В сужде-
нии о греческом зодчестве немецкий философ проявляет,
таким образом, явную эпистемологическую ангажирован-
ность: очевидно, что эпоха Промышленной революции
«глазами Гегеля» выбирает в архитектурном наследии ан-
тичности то, что представляется ей наиболее значимым
и ценным. Аргументы в пользу культурного превосходства
«чистоты» греческих форм перед наивным «символизмом»
Востока звучат как прелюдия критики, с которой Адольф
Лоос обрушится на архитектурный орнамент через столетие
после Гегеля. С наступлением эпохи модернизма становится
ясно, что гегелевская вера в культурное превосходство
«чистой целесообразности» ордерных решений в своем
естественном развитии неумолимо превращается в теорети-
ческое основание для борьбы с проектированием в ордере,
то есть сама «диалектика истории» указывает на то, что
высказанная немецким философом похвала в адрес ордера
несет в себе предпосылки его последующего последней сводится к артикуляции первой
(конструктивной) формы выразительными
отрицания. Имея в виду эту внутреннюю проти- скульптурными средствами, без привне-
воречивость гегелевской трактовки, правомерно сения каких-то несущественных, «сугубо»
декоративных элементов — и именно
сделать вывод, что выдвинутое XIX веком поня- в этом смысле эти две формы неразрывно
переплетены («у них общая идея, и они
тие конструктивно-функциональной целе- рождаются одновременно», — пишет Бёт-
сообразности не улавливает сущность тихер [Bötticher K. Die Tektonik der Hellenen:
Einleitung und Dorika. Potsdam, 1844.
греческого ордера и античного архитектур- S. XV–XVI; цит. по: Architectural Theory. Vol. I:
An Anthology from Vitruvius to 1870 / Ed. by
ного формообразова- 107 H.-F. Mallgrave. Malden, MA; Oxford; Victoria:
К позиции Гегеля вплотную примыкает Wiley-Blackwell, 2006. P. 532]). В.П. Зубов
ния в целом .

интерпретация греческой классики, пред- справедливо выражает недоверие к этой
Впрочем, уже ложенная немецким теоретиком Карлом трактовке, указывая на то, что функци-
Бёттихером (1806–1889), которому принад- ональная «форма-ядро» в чистом виде
вскоре после Гегеля лежит заслуга введения в научный обиход есть совершенно бестелесная абстракция
термина «тектоника» в его современном (логическая схема), и поэтому «правиль-
более пристальное значении. Согласно Бёттихеру, главное нее было бы характеризовать „функ-
исследование грече- достоинство античных построек состоит циональную форму“ как результат
в тесном, взаимно дополнительном вычитания „лишнего“, чем, наоборот,
ских памятников соответствии между конструктивно-функ- „художественную форму“ как резуль-
показало, что «целесоо- циональной «формой-ядром» (Kernform) тат приплюсовывания или

89
и «облекающей» ее формой «художе- сложения» (Зубов В.П. Архитектур-
бразность» их ордер- ственной» (Kunstform). При этом задача ная теория Альберти. СПб.: Алетейя,
2001. С. 253). Такого рода «вычита-
ного оформления носит какой-то глубоко ние», неизвестное самой античности, про-
исходит только в процессе анализа ордера
парадоксальный, почти химерический харак- исследователем XIX века, который таким
тер. Элементы ордера, оказывается, не делают образом «вписывает» функционально-
конструктивную схему в античное здание.
более наглядной конструкцию данного конкрет- Добавим, что Бёттихер в своей интерпрета-
ции делает античную архитектуру «дважды
ного здания, а изображают какую-то другую функциональной»: во-первых, «вменяя» ей
(«абстрактную») конструктивную систему, кото- наличие абстрактной «формы-ядра», цели-
ком подчиненной конструктивной необхо-
рая с данным конкретным зданием имеет не так димости, во-вторых, сводя роль видимой
оболочки здания к выражению работы
уж много общего. Эта «посторонняя» конструк- конструкций — совершенно в духе доктрины
ция, по сути, представляет собой чистую деко- architecture parlante, о которой шла речь
в предыдущей главе. Еще один пример
рацию и просто-напросто паразитирует на «поощрительного уничтожения» греческого
ордера через сведение его к принципу
«реальной» конструктивной основе — причем конструктивной целесообразности дают
в большинстве случаев в ущерб ее структурной работы Эжена Виолле-ле-Дюка (1814–1879):
с одной стороны, Виолле-ле-Дюк, подобно
стабильности, долговечности и т.д. На это Гегелю, выступает с апологией античных
ордерных форм как непревзойденного
последнее обстоятельство обращает внимание достижения в выявлении общих физико-
математических закономерностей работы
Огюст Шуази, обсуждая конкурирующие тео- каменных стоечно-балочных конструкций
рии происхождения дорического ордера в своей (соотношение высоты балки с длиной
пролета и т.п.), с другой стороны, именно
«Истории архитектуры» (). Там Шуази при- такая трактовка ордера ведет его к поискам
совершенно новой конструктивно-
водит целый ряд примеров откровенного тектонической системы, которая
Глава 3. Витрувий: статуи богов

абсурда в конструктивном устройстве греческих столь же оптимальным образом


выражала бы физические свойства
храмов: выкладка архитравов из ряда «лежачих» другого материала, а именно —
и изображения зданий

металла, которому, по мнению


плит, горизонтальные швы по фризу, вырубка Виолле-ле-Дюка, суждено стать
части триглифа и части примыкающей основным строительным материа-
лом будущего. Подробнее о позиции
метопы в одном квадре, случайное расположе- Виолле-ле-Дюка см. в главе 5.
108
ние вертикальных швов на карнизе, которые Шуази О. История архитектуры. М.:
«проходят иногда прямо через середину Издательство Всесоюзной акаде-
мии архитектуры, 1937. Т. 1. С. 310.
мутулы», и т.п.
Любопытно также, что датировка этих конструктивных «пара-
логизмов» опровергает возможную гипотезу о постепенном
от клонении архитектурной традиции от некоего исходного иде-
ально-рационального образца и о ее плавном впадении в «ересь
иллюзионизма» — поскольку, как пишет Шуази, «именно в древней-
ших конструкциях, которые должны, по теории Гюбша, больше
всего гармонировать с формой, форма сильнее всего противоречит
конструкции».
Разбирая все эти «заслуживающие порицания» (по 109
Шуази О. История архитектуры. Т. 1. С. 310.
его мнению) конструктивные дефекты, Шуази прихо- Гернрих Гюбш (1795–1863), один из лиде-
дит к выводу о том, что «главной целью греков было ров оппозиционных классицизму течений
XIX века, подверг сомнению конструктив-
создание традиционного типа путем того или иного ную рациональность греческих памятников
расположения камней, на которое они обращали мало в своем сочинении «О греческой архитек-
туре» (1822).
внимания, тем более что камни были скрыты под 110
слоем штукатурки». Таким образом, продолжает он, Шуази О. История архитектуры. Т. 1.
С. 309–311.
«в эпоху архаики дорийский ордер представляет 111

90
собой уже сложившуюся архитектурную систему, Там же. С. 311.
а не соединение конструктивных принципов, нала-
гающих свой отпечаток на форму».
Может показаться, что далее Шуази делает исключение для
общепризнанного «акме» греческой классики (то есть для времени
правления Перикла в V веке до н. э.), которому, как он говорит, «было
суждено прекратить это несоответствие между формой и конструк-
цией». Однако в этой заключительной фазе его рассуждение о «кон-
структивных дефектах» классики само становится откровенно
двусмысленным. В храмах афинского Акрополя, пишет Шуази,

архитравы… состоят из нескольких плит, поставленных рядом


на ребро. Во фризе ясно выражено различие между триглифами,
представляющими собой массивные квадры, и метопами,
играющими роль заполняющих плит. Но и здесь некоторые
детали конструкции могут послужить поводом к критике. Так,
при вытесывании мутул в Парфеноне, как и в Тезейоне, больше
всего заботились о том, чтобы сэкономить материал, но в целом
их конструкцию можно признать вполне правильной… Итак,
отправной точкой послужила форма; конструкция же, не предъ-
являвшая к ней своих требований, лишь постепенно достигла
с ней гармонического соотношения. Честь создания этого соот-
ветствия между формой и конструкцией принадлежит эпохе
Перикла, которую оно, впрочем, и не пережило.

Здесь перед нами своего рода «текстовая диаграмма» того, как


современный «категорический императив» конструктивной целесо-
образности пробивается сквозь факт его отсутствия в античную
эпоху. Xочется спросить у Шуази: позвольте, о каком вообще со -
ответствии между формой и конструкцией может идти речь в слу-
чае дорического и любого другого греческого ордера? Ведь мутулы,
Ил. 9 балки (A), изготовление части триглифа изданию: Шуази О. История архитектуры.
Проведенное Огюстом Шуази натурное и части метопы из одного квадра (С), М.: Изд. Всесоюзной академии архитек-
обследование ранних дорических построек случайно расположенные вертикальные туры, 1937. Т. 1. С. 310.
демонстрирует доходящие до абсурда швы на карнизе, включая швы, разрезаю-
противоречия между формальной логикой щие мутулы в продольном направлении (А),
ордера и ее фактической конструктивной сборка фриза («без всякого зазрения сове-
реализацией. К таким противоречиям отно- сти», пишет Шуази) из двух рядов кладки,
сятся: кладка архитрава из двух и более в результате чего триглифы и метопы
рядов «лежачих» плит (A, S, D), полная пересекаются посередине горизонтальным
утрата архитравом конструктивной функции швом (Р). Иллюстрация воспроизведена по

Глава 3. Витрувий: статуи богов


и изображения зданий
как бы «правильно» они ни были вырезаны и вмонтированы
в антаблемент, — это не более чем каменная «декорация», изобра-
жающая концы стропильных ног, которые на самом деле не высту-
пают наружу за плоскость фриза… Триглифы — это такой же
каменный муляж, изображающий торцы потолочных балок (ниж-
них поясов стропильных ферм), которые на самом деле не видны на
фасаде и к тому же в принципе не могут выходить на главный
и боковой фасад одновременно. Зубчики ионического
и коринфского ордеров — это совершенно абсурдная 112
Шуази О. История архитектуры. Т. 1.
с чисто конструктивной точки зрения имитация С. 348–349, 319.
брусьев обрешетки кровли… И т д. Шуази прекрасно 113
Для Адольфа Лооса, одного из при-
отдает себе отчет в этой «условно-подражательной» знанных инициаторов этого движения,
сущности ордера, разбирая по очереди все его отдель- «ордер» и «орнамент» — это уже смежные,
взаимозаменяемые понятия. Несколько
ные элементы и давая в каждом случае свою схему неожиданным в этой связи может пока-
гипотетического деревянного прототипа, в котором заться призыв «вернуться в лоно антич-
ности», завершающий знаменитое эссе
изображаемая ордерным украшением конструкция Лооса «Орнамент и преступление».

92
могла быть «настоящей». Однако в каменных храмах Однако здесь необходимо учиты-
вать, что под «античностью» Лоос
элементы ордера никогда не выполняют ту работу, подразумевает главным образом
которую они изображают. Как показывает сам Шуази, организованную, строгую и целеустрем-
ленную цивилизацию римлян, которые,
это касается не только элементов антаблемента, но «равнодушно» переняв ордер у «индиви-
и колонн, поскольку «фактически» их детали соеди- дуалистов-греков», сконцентрировали
свою изобретательность на планировке
нены друг с другом совсем не так, как кажется при городов и «покорили весь мир» (цит. по:
поверхностном внешнем осмотре. В разделе о капите- Мастера архитектуры об архитектуре /
Под ред. А.В. Иконникова. М.: Искусство,
лях Шуази указывает на то, что «дорийский абак 1972. С. 156–157). Вопрос о том, какую
сводится лишь к видимости опоры»; в разделе из древних цивилизаций — греческую
о базах — на то, что ионийская база «частично утрачи- или римскую — следует признать более
одаренной и высокоразвитой, долгое
вает свое конструктивное значение… именно в тот время находился в центре европейской
момент, когда форма достигает своего высшего совер- культурной полемики. В частности, позиция
Лооса по этому вопросу прямо противопо-
шенства». То же самое относится и к стволу колонны, ложна позиции Виолле-ле-Дюка: последний
который как раз в эпоху высшего цветения классики видит в греках истинных первооткрывате-
лей принципа соответствия конструкции
начинает составляться из барабанов, соприкасаю- материалу, а в римлянах — лишь бездумных
щихся друг с другом только по узкой внешней кромке подражателей и «декораторов».
верхних и нижних граней  . Иными словами, между
конструкцией-изображением (то есть тем, что Шуази называет «фор-
мой») и конструкцией-фактом (именуемой им просто «конструк-
цией») на всем протяжении античной эпохи сохраняется
несоответствие — и его просто не может не быть до тех пор, пока
«декоративная» конструкция не является «функциональной» кон-
струкцией, несущей «полезную физическую нагрузку».
Примерно такой логике, построенной на противопоставлении
функции и формы, следовали представители Современного движе-
ния, выступившие против ордера и любой другой «архитектурной
декорации» в начале ХХ века . Согласно этой логике, все дошедшие
до нас памятники античной архитектуры представляют собой
проявления какого-то исторического недоразумения, ставшего причи-
ной расточительного раздвоения оболочки зданий на «видимую»
и «истинную» конструктивные системы. Предположение о том, что
греки и римляне в силу их наивности, недомыслия или примитивных
суеверий не замечали внутренней противоречивости своей архи-
тектуры, органично вписывалось в идеологию культурного про-
гресса, владевшую европейским сознанием вплоть до таких событий
как Освенцим, ГУЛАГ и Хиросима. Катастрофы ХХ века, распад
колониальных империй и сохраняющийся милитаризм «развитых»
стран не оставили почвы для прежнего культурного высокомерия:
с сегодняшних позиций мы видим историю скорее как
последовательность сдвигов в системе общественных 114
В частности, Шуази откровенно подтру-
представлений, в ходе которых на каждом этапе что-то нивает над склонностью греков к нечет-
приобретается, а что-то теряется. По сути это означает, ным и квадратным числам, называя ее
«суеверием» и «архаической метафизикой»
что ни к одной из культур прошлого мы теперь не (Шуази О. История архитектуры. Т. 1.
можем позволить себе относиться как к «стоящей на С. 385–386).
115
более низкой ступени развития». Самая известная из этих работ — «Кролик»
Но готовы ли мы допустить, что нецелесообразное из серии «Статуи» (1986).
116
«раздвоение конструкций» в греческих и римских «Без названия (Трактор)»

93
постройках не было результатом какой-то интеллекту- (2003–2005).
альной ограниченности, а создавалось намеренно, то
есть обладало какой-то «экзотической» внутренней логикой —
непривычной для нас, но все же поддающейся переводу на язык
нашей культуры? Надежду на то, что такую логику можно обнару-
жить и описать, внушает довольно неожиданная параллель. Выше
мы пришли к следующей обобщенной формуле классического
памятника: это одно здание, изображающее другое; или, согласно одной
из доминирующих трактовок, конструкция из одного материала
(дерева), достаточно последовательно и подробно изображенная в другом,
несхожем по свойствам материале (камне). Буквальную реализацию
этой генетической схемы мы обнаруживаем в целом ряде произведе-
ний современного искусства, созданных в конце ХХ — начале
XXI века в рамках направления, получившего название «симуля-
ционизм» или «постпоп». В первую очередь речь идет о работах
– годов американского художника Джеффа Кунса, которые
представляют собой точные (иногда пропорционально увеличенные)
копии детских надувных игрушек и бытовых принадлежностей,
выполненные из дорогих и долговечных материалов — полирован-
ной нержавеющей стали и бронзы. Другим примером может
служить работа Чарльза Рея, ставшая не так давно экспонатом Музея
Франсуа Пино в венецианском Палаццо Грасси, — полноразмерная
Глава 3. Витрувий: статуи богов

точная копия «внешнего вида» старого сельскохозяйственного


трактора, которая с точки зрения «конструкции» представляет
и изображения зданий

собой цельный алюминиевый монолит.


Параллель между симуляционизмом и античностью на первый
взгляд может показаться слишком рискованной и уводящей в сто-
рону от проблемы ордера. Но не будем забывать о том, что непосред-
ственным предтечей симуляционизма в искусстве ХХ века был
возникший на рубеже -х годов художественный концептуализм,
полагавший своей задачей поиск и выдвижение художественными
Ил. 10 мячей для разных видов спорта или, как ников этого направления с программ-
Джефф Кунс. Без названия (Жилет для в данном случае, надувного жилета, при- ными манифестами ведущих теоретиков
снорклинга), из серии «Равновесие», 1985. званного поддерживать человека в воде. постмодернизма, таких как Ж. Деррида
53,3 x 45,7 x 15,2 см, бронза. Противоречие В результате смысловым центром работы и Ж. Бодрийяр.
между формой и материалом в работах становится парадоксальная операция
Кунса подчеркивается сознательным «монументализации эфемерного», эйфо-
выбором для воспроизведения в бронзе рическое утверждение легкомысленной,
и стали предметов, основным качеством рекреативной повседневности через
которых является легкость и подвижность: иронию и овеществленный абсурд — что
надувных шаров и виниловых игрушек, сближает творчество Кунса и других худож-

94
средствами определения сущности искусства, которое можно было бы
считать исторически инвариантным. Соответственно, и на упо-
мянутые выше симуляционистские проекты следует смотреть
в первую очередь как на «теоретическое высказывание в мате-
риале» — открытую для обсуждения версию определения сущности
искусства. Эта недавно выдвинутая художниками версия оказыва-
ется по меньшей мере созвучной «паралогизму», с которым мы
сталкиваемся в античной архитектуре, и потому
привлекает к себе внимание. При этом конструктив- 117
Ср., например, работу Дж. Кошута
ный парадокс, который в случае античности было «Искусство как идея» (1967).
принято рассматривать как следствие «недоразвитого», 118

«архаичного» мышления, в симуляционизме очевидно См. примеч. 1 к Введению. 119


является результатом сознательно принятого решения. «Таким образом, при изобретении
двух различных видов колонн они
Ссылка на симуляционизм как минимум позво- подражали в одном из них неукра-
ляет сформулировать в отношении античности вопрос, шенной и голой мужской красоте,
который раньше прямо никогда не ставился: насколь- аихвукрашениям
другом — утонченности женщин,
и соразмерно-

95
ко сами античные архитекторы осознают, что они сти» (VI-1-7, 65).
занимаются столь «противоестественным» с точки
зрения функциональной логики делом — «изображением конструк-
ций»? За ответом на этот вопрос имеет смысл обратиться к самому
полному из дошедших до нас памятников античной архитектурной
мысли — трактату Витрувия, написанному в I веке до н. э.
В книге IV этого сочинения Витрувий подробно излагает исто-
рию ордера, приписывая его изобретение мифическому царю Дору,
сыну Эллина и нимфы Фтии (IV--, ), а затем рассматривает схему
происхождения различных элементов дорического и ионического
антаблемента (триглифов, метоп, мутулов и зубчиков) от деревян-
ных конструкций перекрытий и кровли — вполне соответствую-
щую той схеме, которая впоследствии приводится у Шуази.
Остается неясным, имелись ли деревянные прототипы также
у колонн, но этот вопрос Витрувия не очень интересует, поскольку
для него важнее подлинный и «первичный» прототип ствола
колонны — человеческое тело. В этом «историко-генетическом»
разделе трактата сразу же обращает на себя внимание одно ин-
тригующее обстоятельство, а именно — тот факт, что сведения
о происхождении одних частей ордера от искусственных и «узко-
функциональных» тел-конструкций, а других элементов (колонн) —
от живого человеческого тела, Витрувий помещает в одном
Глава 3. Витрувий: статуи богов

последовательном ряду, как если бы речь шла о превращениях


одного и того же класса — или как если бы момент утраты исход-
и изображения зданий

ной «функции» в процессе такой миметической передачи формы от


одного тела к другому не имел особого значения. Описывая эти
преобразования, Витрувий совершенно прямо и откровенно исполь-
зует для обозначения итоговых «реинкарнированных» форм
термины «изображения» (imaginem) и «имитации» (imitationem) —
причем использует их как смежные и взаимозаменяемые. Итак,
античные конструкции — это мимы, и Витрувий вполне это
понимает. Существует ли вообще для него требование конструктив-
ной целесообразности? Очевидно да, но в каком-то особом, не
совсем прозрачном для современного мышления смысле. Так,
в частности, он не оставляет без внимания уже упомянутое кон-
структивное противоречие: мутулы в дорическом ордере устанав-
ливаются на двух перпендикулярных друг другу фасадах, боковом
и главном, хотя изображаемые ими концы стропильных брусьев,
как и торцы брусьев обрешетки, на главные (фронтон-
ные) фасады выходить не могут. Витрувий отчетливо 120
Уточненный перевод. В последнем и наи-
видит это противоречие: «Ни стропила, ни обреше- более точном из имеющихся переводе
тины, — пишет он, — не выходят на фасад фронтонов Г.С. Лебедевой: «То, чего нет в действи-
и не могут там выдаваться, но помещаются в наклон- тельности, будучи изображенным, не
может быть понятым» (Лебедева Г.С.
ном положении в сторону стоков». Далее он сообщает, Новейший комментарий к трактату Витру-
вия «Десять книг об архитектуре». М.: УРСС,
что «древние» на этом основании «не одобряли и не 2003. С. 121). Однако перевод выражения
употребляли на фронтонах мутулов или зубчиков, in veritate (несущего весьма специфический
смысл в античной онтологии и эстетике)
а только чистые карнизы» (IV--, ). Определенно как «в действительности» может

96
склоняясь в этом вопросе на сторону древних, Витру- оказаться несколько дезориен-
тирующим, поскольку привносит
вий далее подкрепляет свою позицию формулой, в эту формулу оттенок функциона-
которую можно перевести так: «То, что не обретает листских и объективистско-материалисти-
ческих представлений Нового времени.
своего существования в подлинном (in veritate),
будучи воспроизведенным, не может обладать отчет-
ливой интеллигибельностью». Иными словами, Витрувия как
будто нисколько не смущает тот факт, что архитектор создает
изображения конструкций, — главное, чтобы эти изображения были
внутренне последовательными и правдоподобными: имитированная
в декоре и отвлеченная от какой-либо конкретной реализации
конструктивная система является для него более значимой, чем «фак-
тическое» конструктивное содержание («работа конструкций»)
конкретного архитектурного объекта.
Из главы  книги VII трактата мы узнаем, что среди античных
живописцев, занимавшихся стенной росписью, также имелись свои
«авангардисты», отдаленно напоминающие абстракционистов или
сюрреалистов ХХ века. Об их творчестве Витрувий пишет:

Но то, что раньше воспроизводили по образцам действительных


(veris — истинных, правильных) вещей, теперь отвергают из-за
безвкусия. Ибо штукатурку расписывают преимущественно
уродствами, а не определенными изображениями подлинных
(finitis — конкретных, последних) вещей: вместо колонн ставят
каннелированные тростники с кудрявыми листьями и завит-
ками, вместо фронтонов — придатки, а также подсвечники,
поддерживающие изображения храмиков, над фронтонами
которых поднимается из корней множество нежных цветков
с завитками и без всякого толка сидящими на них статуэтками,
и еще стебельки с раздвоенными статуэтками, наполовину
с человеческими, наполовину со звериными головами. Ничего
такого нет, не может быть и не было (VII--/, ).
Знаменательно, что свое неприятие этих и подобных экспери-
ментов Витрувий обосновывает почти той же формулой, что была
использована прежде для обоснования требования правдоподобия
в отношении ордерной композиции: «Ибо, если то, что не имеет
никакого основания в действительности, мы будем оправдывать
в живописи, мы сами будем причислены к тем городам, которые
из-за этих пороков слывут бестолковыми». Эта фраза вкладыва-
ется в уста математика Ликимния, которому с ее
помощью, по свидетельству Витрувия, удалось остано- 121
В переводе Лебедевой: «Если то, что не
вить художественный произвол, допущенный Апату- может вести свое происхождение
рием Алабандским при оформлении театра в Траллах. от „истинной рациональности“ или
„истинной соразмерности“ (quae non
Выражаемое Витрувием как в первом, так и во possunt in veritate rationem habere
втором случае беспокойство по поводу потери художе- facti)…» (Там же. С. 130).
122
ственным произведением ясности, отчетливости, Или, по меньшей мере, позором перед дру-
определенности и интеллигибельности недвусмыс- гими городами, как явствует из приведен-
ного выше рассуждения Ликимния.
ленно свидетельствует о том, что и архитектурное

97
сооружение, и картина оцениваются им как важные
элементы жизненного мира сообщества, в котором они должны
играть роль иконических «устоев» — ориентиров и ретрансляторов
знания об «истине вещей». Потеря изображениями узнаваемости
(точнее, интеллигибельности) грозит умственным и социальным
упадком. Важно, кроме того, что и в том и в другом фрагменте
в качестве критерия оценки Витрувием выдвигается возможность
рационально обосновать произведение и добиться его одобрения
в ходе публичной дискуссии: визуальная, наглядно схватываемая
«узнаваемость-убедительность» должна находить параллель в «теоре-
тической» аргументации, позволяющей отличать неправомерные
формы от правомерных.
Но как бы то ни было, наиболее неожиданным и красноречивым
в данном случае оказывается тот факт, что и для ордерного убранства
зданий, и для плоских живописных изображений Витрувий применяет
одну и ту же логику обоснования правомерности или неправомерно-
сти. С точки зрения этого обоснования, архитектурный объект,
в трактовке Витрувия, есть то же самое, что картина, то есть полно-
масштабное и долговечное изображение архитектурного объекта.
В дополнение к этому архитектурный объект (как и живопись)
представляет собой своего рода «наглядное пособие», рассказываю-
щее о закономерностях строения и происхождения тел и вещей
Глава 3. Витрувий: статуи богов

в ходе развертывания «генетических» сюжетов, которые могут быть


выражены и зафиксированы вербально. Иначе говоря, две линии
и изображения зданий

становления действительности, отчетливо просматривающиеся


в тексте Витрувия, — это а) линия визуально-преемственного формо-
образования, связывающая между собой вещи-тела в их взаимных
превращениях («морфинг», или «образно-визуальное» происхождение
тел от более ранних); и б) линия дискурсивно-смыслового («рацио-
нального») обоснования, объединяющая сообщество вокруг переда-
ваемой из поколения в поколение традиции поиска и «удержания»
истины. Это расслоение на две линии, или серии, в какой-то мере
соответствует фундаментальному для всего текста делению архитек-
турной дисциплины на две основные составляющие — практику
(fabrica) и теорию (ratiocinatio), — которое Витрувий устанавливает
в начале книги I.
Разделение знания на «практическое» (praktike) и «теоретиче-
ское» (gnostike), как уже говорилось выше, было введено задолго до
Витрувия в платоновском диалоге «Политик»; причем
для выделения «практического» знания в самостоя- 123
Здесь мы не берем в расчет последнюю,
тельную отрасль Платон в первую очередь использовал десятую книгу Витрувия, которая целиком
ссылку именно на строительное искусство и лишь посвящена механизмам и о которой
несколько слов будет сказано ниже. Что
затем — на другие ремесла и искусство государствен- же касается функционально-конструктив-
ного управления. Этот наиболее вероятный источник ной аргументации в сфере строительства
отправной витрувианской «дизъюнкции» дает ключ к зданий, то полезно привести одно из выше-
названных редких мест, которое в то же
пониманию отмечавшейся многими жанровой синкре- время опровергает возможный взгляд на
тичности римского архитектурного трактата: та часть Витрувия как на закоренелого ретрограда,
склонного к слепому преклонению

98
рассуждений, которую Витрувий мыслит под знаком перед «авторитетом древних»:
в книге об отделке (VII) он советует
«теории», не является для него исключительной при- «остерегаться располагать
надлежностью корпуса специальных знаний архитек- карнизы сводов по способу древних,
потому что свесы этих карнизов,
тора, но сохраняет живую связь со всей наукой из-за своей большой тяжести, очень
эллинистического периода, которая в этот момент еще опасны» (VII-3-3, 125).
не разделена четко на специализированные отрасли
знания.
Важно также отметить, что перевес в тексте трактата Витрувия
линий «формы» («практика») и ее обоснования («теория») совершенно
вытесняет на периферию третью линию, которая наиболее непо-
средствено связывается с задачами проектирования в понимании
новоевропейской культуры. Эту линию можно обозначить как
конструктивно-функциональную или конструктивно-физическую.
Движущий мотив этой линии — «поэзис» современного нам техноло-
гического становления — состоит в требовании функциональной
оптимизации любых объектов, и в первую очередь строительных
конструкций, которым предписывается постоянный взаимосвязан-
ный рост двух параметров — компактности и эффективности. Вещь
в этой современной аксиологической системе хороша настолько,
насколько позволяет добиться увеличения полезного результата при
одновременном снижении материальных и трудовых затрат. В отноше-
нии Витрувия приходится признать, что конструкции с точки зрения
их работы им практически не обсуждаются — те места в трактате,
где соотвествующая аргументация выходит на поверхность, можно
буквально пересчитать по пальцам. Поражает контраст: простран-
ные многостраничные рассуждения посвящаются пропорциональ-
ности общего композиционного решения фасадов и объемов,
нюансам числовых соотношений между отдельными частями
колонн и архитравов, правилам исправления нежелательных опти-
ческих эффектов и т.п., однако, когда дело касается функциональных
элементов конструкции, несущих «полезную нагрузку», например
балок перекрытий, рекомендации Витрувия сразу же становятся
очень краткими, расплывчатыми и теряют математическую основу.
В результате возникает странное (для нашего современника) впечат-
ление, что конструктивная стабильность античных зданий вполне
обеспечивалась одним лишь визуально воспринимаемым совершен-
ством их ордерного оформления. Так, фрагмент IV-- показывает, что
способность дорических колонн к «поддержанию тяжести» мыс-
лится автором как прямое продолжение «крепости и красоты»
мужского тела, пропорции которого были положены в основу «дори-
ческой соразмерности». К рассуждениям этого рода, заставляющим
вспомнить об античном понятии «калокагатия», примыкает и рас-
сказанная во вступлении к книге II история об архитекторе Дино-
крате, который красотой своего тела сумел убедить Александра
Македонского в своей творческой одаренности и высокой профес-
сиональной квалификации.
В конце книги VI, посвященной частным домам, имеется от -

99
дельная небольшая глава, рассматривающая вопросы прочности
и долговечности, однако здесь Витрувий касается, по сути, только
фундаментов, и к тому же лишь с точки зрения различных допол-
нительных мер по их укреплению (без количественной оценки
нагрузок и, соответственно, без выдвижения каких-либо четких
количественных критериев необходимости подобных мер). Затем
следует замечание о кровлях и подстропильных брусьях, которое
сводится к мотивации отказа от их подробного рассмотрения:
«…как бы они ни были повреждены, их легко заменить. Поэтому,
так как они не считаются крепкими, то я и не изложил, каким способом
их можно сделать прочными и как их ставить» (VI--, ; здесь и далее
курсив в цитатах из Витрувия мой). Подход Витрувия может пока-
заться весьма спорным, однако он действует так, как будто уже
считающееся прочным требует дополнительного вербального «утверж-
дения» этой прочности в тексте, тогда как считающееся хрупким
и недолговечным вполне может обойтись без специального теорети-
ческого комментария.
Самыми общими сведениями о конструкции перекрытия
Витрувий ограничивается и при рассмотрении Базилики в Фано,
построенной под его непосредственным руководством, — хотя, судя
по представленному им схематическому описанию, конструкция эта
была достаточно сложной и оригинальной. Несколько раз в тексте
Глава 3. Витрувий: статуи богов

трактата упоминаются арки и своды, но, опять-таки, без развернутых


пояснений и без всяких признаков того пиетета перед их конструк-
и изображения зданий

тивной эффективностью, которым они оказались окружены в более


поздние века. При этом в главе о банях, лишь мимоходом посовето-
вав «делать своды в них каменными», Витрувий сразу же переходит
к подробному описанию конструкции фальшивого цилиндрического
свода, подвешенного к балкам на металлическом каркасе.
Чтобы резюмировать все эти наблюдения, достаточно присталь-
нее взглянуть на то, как сам Витрувий расшифровывает части своего
знаменитого тройного принципа «польза — прочность — красота»,
остающегося по сей день наиболее общепринятым «кредо» предста-
вителей архитектурной профессии. В главе  книги I читаем: «Все
это должно делать, принимая во внимание прочность, пользу и кра-
соту. Прочность достигается заглублением фундамента до материка,
тщательным отбором всего материала и нескупым его расходова-
нием, польза же — безошибочным и беспрепятственным для
использования расположением помещений и подходящим и удоб-
ным распределением их по сторонам света в зависимости от на-
значения каждого; а красота — приятным и нарядным видом
сооружения и тем, что соотношения его членов соответствуют долж-
ным правилам соразмерности» (I--, ). Очевидно, что апелляция к мере
и числу (то есть «научная» в современном понимании проработка
предмета) возникает у Витрувия исключительно в связи с «образ-
ными», или «эстетическими» (в современной терминологии), аспек-
тами сооружения, в то время как на «прочность» и «пользу»

100
математическая рационализация у него не распространяется.
Кроме того, из этого тройного определения следует, что к обла-
сти «красоты» (venustas) Витрувий относит целый ряд моментов,
которые в наше время принято рассматривать исключительно
с точки зрения «пользы» и «прочности», — ведь предметом чис ленно-
математического упорядочения у него являются не только эле-
менты «декора», но также очертания плана, соотношения
горизонтальных и вертикальных размеров помещений (пустот),
ширина и высота проемов и т.д. Едва ли не все элементы и геометри-
ческие параметры здания, согласно витрувианской теории проекти-
рования, должны подвергаться тщательному математическому
пропорционированию — однако в первую очередь именно с целью
усовершенствования «изящества» и гармоничности их облика (точнее, их
воздействия на чувства, эстетического содержания), и это требова-
ние явно стоит на первом плане по сравнению с соображениями
усиления прочности или обеспечения удобства. К проблеме нецеле-
сообразного «раздвоения конструкций», обнаруживающейся при
внешнем анализе античных памятников, детальное знакомство
с трактатом Витрувия добавляет еще одну волнующую проблему —
проблему смещения математической рационализации. Ее можно пред-
ставить в виде следующей оппозиции: с одной стороны, очевидно,
что архитектурное искусство античности опирается на математиче-
ский аппарат примерно так же активно, как и проектирование
нашей эпохи; с другой стороны, в античности математическая
рациональность по преимуществу направлена в эстетическое русло,
в то время как в современном проектировании предметом матема-
тических расчетов стали главным образом утилитарные и техниче-
ские моменты (прочность конструкций, выход площадей, пропускная
способность коммуникаций и т.п.), а эстетическая сторона, напро-
тив, превратилась в своего рода «зону творческого произвола»
архитектора, «зарезервированную» для сколь угодно субъективного
авторского жеста — который, как мы видим на примере целого ряда
успешных современных построек, часто стремится к значимому
нарушению визуально воспринимаемой упорядоченности.
В чем причина этого резкого расхождения в понимании задачи
архитектуры и архитектора? Дальнейшие наши рассуждения оттал-
киваются от предположения о том, что обнаруживающийся здесь
глубинный антагонизм творческих установок (манифестация чис-
лового порядка во внешнем облике античных
построек против манифестации его нарушения или 124
Среди них по именам названы Гермодор,
снятия в современной «деконструктивистской» Муций, Херсифрон (архитектор храма Арте-
и «нелинейной» архитектуре) является одним из миды Эфесской), Гермоген из Алабанды
наиболее ярких следствий фундаментального мировоз- (III-2), Пифей (I-1, IV-3) и др.
зренческого переворота, который имел место в проме-
жутке между античной и современной эпохами. Разъяснение этого
антагонизма требует тщательного рассмотрения (теперь уже «изну-
три» памятников архитектурной теории) вопроса, намеченного

101
в заглавии настоящей работы, — вопроса о последовательности консти-
туирования внешнего мира как непрерывно меняющегося горизонта
сознательного творчества людей.
Переходя к дальнейшему, в первую очередь необходимо подчер-
кнуть, что сама возможность обращения к этому вопросу возникает
только при условии критического пересмотра ставшего привычным
проивопоставления античности и современности на базе таких
оппозиций как канон / инновация или консервативная установка /
творческо-преобразовательная установка. Текст трактата Витрувия
дает все основания для такого пересмотра: он ясно показывает, что
объемно-пространственное решение архитектурного произведе-
ния — и с точки зрения его общей композиции, и в отношении
деталировки — отнюдь не рассматривается в его эпоху как раз
и навсегда установленная модель, требующая буквального «серий-
ного» воспроизведения. И устройство храма, и устройство жилья
описывается Витрувием в непрерывном историческом развитии.
Обсуждая храмы, он перечисляет все принципиальные типологиче-
ские нововведения своих предшественников и добавляет к ним
собственные рекомендации, в обосновании которых ссылки на
авторитет «древних» фигурируют наравне с абстрактно-рациональ-
ными рассуждениями и эстетическими оценками на основе таких
эмпирических критериев, как «привлекательность», «прекрасная
Глава 3. Витрувий: статуи богов

внешность» и «величественный вид». Другое дело, что предметом


последовательного усовершенствования здесь является, как мы уже
и изображения зданий

говорили, именно «внешность», или «соразмерность как таковая», —


лишь в редких случаях дополнительно мотивированная соображе-
ниями удобства. Практические наставления, требующие «букваль-
ного тиражирования» какого-то заранее определенного образца,
у Витрувия встречаются, но в другом контексте — они относятся
не к проектированию храмов и домов, а, как ни странно, к изготов-
лению технических приспособлений, о которых повествуется
в книге X трактата. Здесь за подробными спецификациями геоме-
трических размеров и взаимного расположения частей различных
машин и устройств как будто полностью отсутствует ясное понима-
ние «физических» принципов их работы — техническое устройство
в большинстве случаев описывается как своего рода «черный ящик»,
который при добросовестном копировании в материале гарантирует
получение полезных результатов. Даже такая элементарная механи-
ческая закономерность, как правило рычага, не доведена у Витрувия
до «формульного» математического выражения — он 125
Одна из ряда исторических деталей, под-
ограничивается лишь расплывчатым указанием на черкивающих условность привычных для
связь выигрыша в силе с длиной плеча (Х--). нас универсальных физических установ-
Такая опора на точное копирование именно в сфере лений: римский час был пропорционален
длине светового дня, то есть количествен-
машинной техники выглядит особенно странно на ная продолжительность светового дня,
измеренная в этих часах, была в летнее
фоне теперешнего состояния этой сферы, ставшей и зимнее время одинаковой.
постепенно главной ареной инновационного творче-
ства. И тем не менее, если окинуть взглядом множество описывае-

102
мых Витрувием устройств и приспособлений, приходится признать,
что изобретательская мысль работала в его эпоху ничуть не менее
интенсивно, чем в сегодняшнем мире. То, с чем мы имеем здесь
дело, — это не просто «архаическая» или «недоразвитая» техника.
В подтверждение этого достаточно указать на описываемую
в книге V сложную систему акустических резонаторов для оборудо-
вания театров, на конструкцию водяного органа или устройство
гномонов (приборов для учета времени), изобретательская «изю-
минка» которых состоит в том, что они плавно варьируют продол-
жительность дневных и ночных часов в зависимости от времени
года . Многие из этих устройств не то чтобы технически устарели,
но скорее вышли из обихода и стерлись из культурной памяти
в результате изменений всей системы организации жизни и того
неуклонного расширения масштабов цивилизационной деятельно-
сти, которое в ХХ веке мы стали называть глобализацией. Но
отдаем ли мы себе полностью отчет в том, какая цена была запла-
чена за это расширение масштаба? Приведенные примеры — гно-
мон, акустическая система — позволяют уловить в предварительном
приближении след какой-то почти необратимой культурной утраты:
вместо изменчиво-текучего, «дыхательного» времени живого Кос-
моса мы к настоящему моменту получили абстрактную и «объектив-
ную» хронометрическую линейку, на которую, как на несгибаемый
стержень, нанизываются все наши жизни и поступки; вместо теа-
трального зала, который представлял собой единый музыкальный
инструмент (и, соответственнно, вместо единого «театрального
тела», вовлеченного в мистериальное действо), мы имеем теперь
плоское «пикселированное» звучание и изображение, восприятие
которого все больше напоминает чтение технического или юридиче-
ского документа, не имеющего конкретного адресата.
Итак, в случае античности речь идет не о какой-то «меньшей
инновационности» культуры, а о принципиально ином режиме этой
инновационности, об ином принципе и направлении процесса
творчества. По какой-то причине воздействие архитектуры на чув-
ства оказывается в эпоху Витрувия одновременно и более непосред-
ственным, и в большей степени «простроенным», «проработанным»
рациональным мышлением. В значительной мере этот вывод
перекликается с тезисом А.Ф. Лосева об объективизме античной
культуры. Однако сам по себе термин «объективизм» мало о чем
говорит и даже может ввести в заблуждение: Лосев
вводит этот термин в свою реконструкцию антично- 126
Более чем вероятно, что, акцентируя мате-
сти как сложное синтетическое понятие, за которым риалистический аспект античной культуры,
стоит весь его беспримерный по охвату опыт изуче- Лосев в какой-то мере стремился обе-
ния и сопоставления древних источников — поэтому спечить интеграцию античного наследия
в современный ему культурный контекст,
раскрытие полного (авторского) содержания этого уберечь античную философию от поверх-
ностного, «рефлекторного» отторжения.
термина само по себе требует достаточно напряжен- Известно, что обвинения в «идеализме»
ного герменевтического усилия. Во всяком случае в адрес ранних работ самого Лосева закон-
чились для него тюремным заключением,
ясно, что лосевский «античный объективизм» имеет ссылкой и многолетним запретом на

103
очень мало общего с современной «научной объек- публикации его собственных фило-
софских сочинений.
тивностью» и даже во многом ей противоположен. 127
То же самое можно сказать и о лосевской характери- Лосев А.Ф. История античной эстетики. Т. 5:
стике античной культуры как в целом «материалисти- Ранний эллинизм. С. 193; курсив128
Лосева.

ческой» — на относительность и двусмысленность Там же. С. 613.
129
такой характеристики указывает он сам, когда Основываясь на анализе большого числа
в пятом томе «Истории античной эстетики» пишет источников, Б.П. Михайлов на склоняется
к выводу, что Витрувий по большей части
(имея в виду в том числе и античных атомистов): следовал дошедшему до его времени, но
«Можно прямо сказать, что античная философия совсем позднее утраченному древнегреческому
источнику, который, скорее всего, принад-
не знала никакого материализма в европейском смысле лежал перу Филона Афинянина (создателя

слова…» пирейского арсенала, автора трактата
«О соразмерности храмов», а также,
Что же может дать для реконструкции собствен- возможно, сохранившегося во фрагмен-
ного мировоззрения античной культуры — или, тах «Свода механики», приписываемого
иными словами, для уяснения ее обобщенно-доминант- Филону Византийскому) (Михайлов Б.П.
Витрувий и Эллада. М.: Стройиздат, 1967.
ной эстетики и онтологии — трактат Витрувия? Оказы- С. 164–179, 192).
вается, довольно много. И, как ни странно, главным
достоинством трактата, с этой точки зрения, является отсутствие
в нем каких-либо оригинальных эстетических или философских
концепций. «Витрувий, — пишет Лосев, — ничего не дал своего, да
и по своему основному заданию едва ли он хотел это давать». Здесь
поразумевается, что Витрувий не сделал ничего нового в сферах
философии и эстетики (которые Лосев в приложении к античности
Глава 3. Витрувий: статуи богов

считает почти тождественными). Вопрос о том, насколько «вторич-


ность» Витрувия распространяется также и на соответствующую его
и изображения зданий

«основному заданию» работу в качестве собственно архитектурного


теоретика, остается открытым. Как бы то ни было, рассуждая
«философски» об архитектурных предметах, Витрувий лишь уважи-
тельно «примыкает» к древу философско-эстетической традиции
своего времени и подчеркнуто не претендует на самостоятель-
ные достижения. Но именно по этой причине его система представ-
лений о мире лучше всего подходит на роль обобщенного образца
античного греко-римского мировоззрения. Лосев формулирует это
следующим образом: «…у Витрувия тут, несомненно, проявился
инстинкт эпохи „эклектизма“, которая… была не просто сумбуром
каких попало направлений, но имела вполне определенную тенден-
цию примирить стоический материализм с пифагорейско-платонов-
ским аристотелизмом» . Если прибавить к этому тот факт, что в II--
и во вступлении к книге VIII Витрувий дает краткую сводку физиче-
ских учений Фалеса, Гераклита, Анаксагора (через
Еврипида), Пифагора, Эмпедокла и Эпихарма, а также 130
Лосев А.Ф. История античной эстетики. Т. 5:
Демокрита и Эпикура, то приходится признать, что Ранний эллинизм. С. 612.
в «Десяти книгах» в обобщенном виде задействован 131
Сенека. О блаженной жизни [IV-4] //
весь спектр античных научно-философских воззрений Сенека. Философские трактаты. СПб.:
за исключением разве что исторически более позднего Алетейя, 2000. С. 19.
неоплатонизма.
Синтез этих воззрений у Витрувия в самом деле осуществляется,
но не за счет целенаправленного усилия по выдвижению собствен-

104
ного «всеобъемлющего» учения о мире, а именно в силу того, что его
размышления обращены на конкретный практический предмет —
архитектуру, в то время как «универсальные» философские и физи-
ческие учения остаются для его работы только необходимой опорой
или внешним «эпистемологическим фоном». Справедливо даже
сказать, что этот «непроизвольный» мировоззренческий синтез уже
заранее предшествует рассуждениям Витрувия об архитектуре в каче-
стве общего горизонта представлений образованного человека его
времени. И вполне естественно, что в такой системе представлений
на первый план выступают компоненты и трактовки, общие для
различных школ и доктрин.
Что же это за общие компоненты? Из трактата Витрувия следует,
что их гораздо больше, чем может показаться при чтении спе-
циальной литературы по античной философии. Причина этого,
по-видимому, заключается в стремлении поздних исследователей
и комментаторов античной мысли к более «выпуклому» представле-
нию предмета, которое приводит к фокусировке в первую очередь
именно на различиях и противоречиях между школами, направ-
лениями и периодами. Дохристианскую римскую эпоху в целом
принято считать гораздо более «материалистической», чем эпоху
греческой классики. При этом нередко упускается из виду подчер-
кнутое и обоснованное Лосевым принципиальное различие между
античным материализмом и материализмом новоевропейского
типа. Соответственно, часто исчезает из поля зрения и тот немало-
важный момент, что для эллинистическо-римского стоицизма
(даже весьма позднего) мир — это единое прекрасное живое суще-
ство. И более того, если воспользоваться словами стоика Сенеки,
сам мир есть «всеобъемлющий бог и правитель вселенной», который
«устремлен вроде бы наружу, однако отовсюду вновь возвращается
в самого себя». С этой точки зрения, «материалистический» стои-
цизм, конечно, намного ближе к «пифагоровско-платоновскому
аристотелизму», чем к системе естественно-научного материализма
Нового времени во всех ее разновидностях.
Как же можно было бы конкретизировать «обобщенный вари-
ант» греко-римского мировоозрения на основе текста трактата
Витрувия? Для этого имеет смысл использовать ту же последователь-
ность рассмотрения, которая была применена в первых двух главах
для анализа общей траектории развития антично-новоевропейской
мысли: оттолкнувшись от отношения Витрувия к зри-
тельному восприятию и веществу («плоти» окружаю- 132
Для прояснения значения этого выражения
щих вещей и людей), можно попытаться затем полезно привести отрывок из недавнего
постепенно выйти на уровень описания стоящей за комментария Г.С. Лебедевой к трактату
Витрувия: «Удвоение площади ква-
текстом «концепции мира» — мира не как внешнего драта, сложение площадей квадратов,
объекта, которого как такового еще нет в античную построение прямого угла, нахождение
эпоху, а как максимально широкого горизонта понима- угла наклона лестниц, определение
удельного веса — таковы отдельные,
ния «замысла жизни людей» (если воспользоваться избранные Витрувием для при-
одним из важных выражений, встречающихся в тексте мера (singula paucorum uti exampla)
„замыслы писателей на пользу

105
витрувиевого трактата ). людям как средства к жизни“
(scriptorum cogitata utiliter
Позицию Витрувия по вопросу о природе зрения hominibus ad vitam explicandam)
хорошо резюмирует фраза из главы  книги VI: (Дертани) (IX-0-3). Эта формула
предваряет описание изобретений,
«И видим мы это благодаря воздействию образов или а завершает его итоговая уточненная
благодаря истечению из глаз лучей, как думают формулировка: sapientium cogitata
hominum vitae (IX-0-15), где слово
физики; и в том и в другом случае очевидно, что зрение „писатели“ — scriptores заменено сло-
глаз ведет к ложным заключениям» (VI-II-; курсив мой). вом „мудрецы, знатоки“ – sapientes,
а „замыслы как средства к жизни“
Зрение «благодаря истечению из глаз лучей» — это превратились в „замыслы жизни
ссылка на традицию «проективного» истолкования людей“ (Дертани). Можно было бы,
кажется, исходя из этого, утверж-
зрения, которая, как говорилось выше, получила дать, что жизнестроительные идеи
некое компромиссное каноническое выражение в архитектуре имели место уже во
времена Витрувия, если бы „замыслы
в «синаугической» концепции Платона («Тимей»). жизни“ (cogitata vitae) выступали
К этой интерпретации, как опять-таки уже было у него специфическим продуктом
сказано, тесно примыкает и толкование зрения у Ари- именно архитектурной деятельности»
(Лебедева Г.С. Новейший комментарий

стотеля . Вторая версия трактовки зрения у Витру- к трактату Витрувия «Десять книг об архи-
тектуре». С. 32).
вия — зрение «благодаря воздействию образов» — это 133
обращение к концепции античных атомистов, См. главу 1.
134
согласно которой от всех вещей непрерывно отделя- Обсуждению природы зрения и других
ются «образы-подобия» (simulacra), летающие в воздухе, ощущений посвящена большая часть
попадающие человеку в глаза и доходящие по внутрен- четвертой книги трактата Лукреция «О при-
роде вещей». О зрении Лукреций сообщает
ним порам до души. Основоположниками этого учения следующее: «Есть у вещей то, что мы
считаются Демокрит и Эпикур, а самым известным его за признаки их почитаем; /
Тонкой они подобны плеве,
Глава 3. Витрувий: статуи богов

последователем в непосредственном окружении иль корой назовем их, / Ибо


и форму, и вид хранят отра-
Витрувия был Лукреций Кар, о котором Витрувий жения эти / Тел, из которых
и изображения зданий

говорит несколько лестных слов в предисловии они, выделяясь, блуждают


 повсюду. / …Так что опять
к книге IX . Лукреций в своей поэме «О природе повторю: неизбежно признать
вещей» представил весьма экзотическую (с точки вылетанье / Телец, которые
зрения современной науки) концепцию, объясняющую бьют по глазам, вызывая в них
зренье» (Лукреций. О природе
восприятие дистанции, — нечто вроде «аэродинамики» вещей [IV, 50–54, 216–217]. М.:
или «пневматики» зрения: призраки вещей не просто Изд-во АН СССР, 1958. С. 127, 131).
летают повсюду, но еще и гонят перед собой столбы
воздуха, которые, успевая пройти сквозь наши глаза до «прибытия»
самих призраков, позволяют нам ощущать большее или меньшее
расстояние до предмета. У Витрувия встречается отчетливый
отголосок этой трактовки зрения в виде рекомендации практики,
которую можно назвать «проветриванием глаз»: «Пространство под
открытым небом в середине между портиками следует украшать
зеленью, потому что ходьба на воздухе очень полезна для здоровья
и главным образом для глаз, так как чистый и разрежен-
ный воздух, выходящий из зелени и проникающий в них 135
«Ибо от вещи, пойдя, он [призрак]
благодаря движению тела, изощряет зрение и, унося сейчас же толкает и гонит / Воздух,
при этом из глаз густую влагу, сохраняет взор тонким который меж ним и глазами у нас
расположен; / Весь этот воздух тогда
и зрение острым» (V--, ). Переклички между Витру- сквозь наши глаза проскользает /
вием и Лукрецием этим эпизодом не исчерпываются, И, задевая зрачки, таким способом
однако завершающие слова фрагмента подсказывают, дальше проходит. / Так происходит,
что мы различаем, насколько далёко /
что позиция Витрувия все же ближе к «синаугизму» Каждая вещь отстоит» (Лукреций. О при-
Платона и Аристотеля или даже к более ранней «проек- роде вещей [IV, 246–251]. С. 132).

106
тивной» трактовке геометров-пифагорейцев. В этих
словах выражается забота о зрении как активной способности —
видимое остается здесь продолжением души, во многом обусловловлен-
ным состоянием и волей видящего, — в то время как у Лукреция
активное начало в человеке отступает внутрь его тела, и видящий
превращается в пассивного «заложника», непрерывно бомбардируе-
мого образами-симулякрами, которые в большинстве случаев
лишают его внутреннего равновесия, ввергают в пучину страстей
и увлекают по стезе страданий.
Как бы то ни было, и в том и в другом подходе к зрению присут-
ствует общий мотив — контрастный по отношению к новоевропей-
ским научным представлениям, но близкий к тому, что Михаил
Бахтин в применении к народной культуре Средневековья назвал
«гротескной открытостью тела». Тело и душа в античных описаниях
глубоко и интенсивно взаимодействуют со средой своего пребыва-
ния, сплетены с движением мировых стихий — до такой степени,
что граница «индивидуального» тела всегда остается размытой
и проблематичной. В этой связи показательна завершающая часть
диалога «Тимей», где Платон дает толкование внутренних органов
человека, теорию ощущений и, в частности, объясняет восприятия
цвета на основе четырехэлементной схемы. Вот один из характер-
ных фрагментов теории цветового восприятия по Платону: «Когда
же огонь иного рода, несущийся более порывисто, ударяет в зритель-
ный луч, проникает его до самых глаз, насильственно разверзает
глазные проходы и разжижает их вещество, он заставляет излиться
оттуда весь тот огонь и воду, которые мы называем слезами.
Поскольку же с двух сторон встречаются два огня, причем один
с молниеносной силой бьет из глаз, а другой входит в глаза и там
угасает от влаги, из их смешения рождаются всевозможные цвета;
это называют переливами, а тому, чем вызвано такое состояние,
дали имена блестящего и сверкающего. Есть и такой род огня,
который стоит посередине между двумя вышеназванными; он
достигает глазной влаги и смешивается с ней, но не сияет. Мерцание
этого огня сквозь растворившую его жидкость дает кровавый цвет,
который мы нарекли красным». Современному читателю такое
объяснение, скорее всего, покажется надуманным и фантастичным,
однако нельзя не признать, что новоевропейская наука не выдвинула
взамен этой платоновской «огненно-влажной поэзии» восприятия
ровным счетом никакой системной теории собственно
ощущений — в частности, теории цвета не как количе- 136
Платон. Тимей, 67e–68b (Т. 3. Ч. 1. С. 557).
ственной характеристики света-объекта, а как качествен- 137
ного переживания видящего тот или иной цвет. Попытку разработать такую теорию — или,
точнее, развить натурализм в направлении
И Платон, и Аристотель в своих размышлениях понимания цвета как качества — предпри-
об эстетике, то есть в попытках истолковать природу нял Гёте («Очерк учения о цвете», 1810),
однако его усилия не получили поддержки
ощущений, неизменно основываются на четырехэле- у современников и остались маргиналь-

ментной теории вещества . Витрувий придержива- ным эпизодом в истории европейской
ется этой теории настолько неукоснительно, что даже науки. См.: Гёте И.В. Избранные сочинения
по естествознанию. М.: Изд-во АН

107
атомистическое учение Демокрита трактует как одну СССР, 1957. С. 300–340.
из предварительных, подготовительных версий «четы- Платон в «Тимее», а затем и 138 Ари-
рехначалия». В книге II он пишет: стотель («О небе»), опираясь на их общего
предшественника Филолая, упоминают
также пятый элемент — эфир, однако
Прежде всех Фалес считал началом всех вещей связанное с ним относится уже не к реги-
стру чувственного ощущения, а к области
воду; Гераклит Эфесский, прозванный греками за созерцания, — об этом различии несколько
темноту своих сочинений σκοτεινος, — огонь, слов будет сказано ниже.
139
Демокрит и его последователь Эпикур — атомы, Один из многочисленных примеров
которые у нас назвали несекомыми, а иные — четырехэлементной трактовки свойств
дерева: «Ольха же, растущая по самым
неделимыми телами; школа пифагорейцев к воде берегам и кажущаяся совершенно
и огню прибавила воздух и землю. Итак Демокрит, непригодным строительным лесом,
обладает превосходными качествами.
хотя и не дал, строго говоря, названия этим вещам, В самом деле, она состоит в наи-
а определил их только как неделимые тела, оче- большей степени из воздуха и огня,
в небольшой — из земного начала,
видно, говорил о тех же самых началах, раз они, и в наименьшей — из влаги. Поэтому,
будучи разъединены, не подвержены ни поврежде- будучи вбита частыми сваями под
фундаменты зданий в болотистых
ниям, ни гибели, ни разде лению на части, а на местностях и вбирая в себя жидкость,
века сохраняют свою постоянную и бесконечную которой немного в ее древесине,
она никогда не гниет, поддерживает
стойкость (II--, ). огромную тяжесть кладки и сохраня-
ется без повреждений» (II-IX-10, 43–44).
В книге I, исходя из различного распределения
и взаимодействия четырех начал, Витрувий объясняет основные
свойства животных, населяющих воздух, водоемы и сушу (I--, ),
Глава 3. Витрувий: статуи богов

а также явление ветра (I--, ). Книга II, по словам самого автора,
посвящена рассмотрению «…тех материалов, какие необходимы при
и изображения зданий

постройке зданий, каким представляется их состав, образованный


из природного смешения в них основных начал, и какие в каждом отдель-
ном роде этих материалов имеются достоинства и недостатки…»
(II-X-, –). В этом разделе трактата Витрувий вы водит из взаимодей-
ствия четырех стихий свойства минералов и различных пород
дерева , а также дает четырехэлементную интерпретацию про-
цесса изготовления извести для строительного раствора, о которой
шла речь в первой главе настоящей работы. Наконец, в книге VI
Витрувий излагает краткую, но весьма разностороннюю теорию
влияния сочетаний стихий на человека: на его рост, телосложение,
цвет кожи, тембр голоса, чувствительность, темперамент и умствен-
ные способности. Обитатели «полуденных областей», из которых,
согласно этой климатической теории, солнце «выпаривает слишком
много влаги», бывают «низкорослы, смуглы, курчавы, черноглазы,
слабоноги и малокровны»; они «боятся ран от оружия, но безболез-
ненно переносят зной и лихорадки, потому что члены их пропитаны
жаром» (то есть огнем). Кроме того, сообщается, что голос южан
«достигает самой пронзительной тонкости» и что хотя они «и обла-
дают чрезвычайно острым умом и бесконечно изворотливой сообра-
зительностью, [но] как только они отваживаются на подвиги
смелости, то тут же изнемогают, потому что все мужество у них
вытянуто солнцем» (VI--/, –). В северных странах, наоборот,
«идущий с неба росистый воздух, вливая в тела влагу, создает более

108
крупное телосложение, а звук голоса более низкий… От этого же
и племена, живущие на севере, бывают огромного роста, белотелы,
с прямыми и русыми волосами, светлоглазы и полнокровны…» Такие
люди «…боятся лихорадки и слабеют от нее, а раны от оружия, благо-
даря изобилию крови, выносят безбоязненно». Низкий голос северян
объясняется тем, что их «дыхание, отражаемое влагой, отходит на
низшие регистры» (этот тезис подтверждается опытом с постукива-
нием по сухому и мокрому глиняным сосудам). Далее Витрувий
говорит, что у северян, «…окутанных густым воздухом неба, ум,
охлажденный влагою из-за сопротивления воздуха, цепенеет»,
и потому, хотя жители севера «более приспособлены мужественно
и безбоязненно биться в жестоких сражениях, но, из-за медлитель-
ности своего ума бросаясь вперед без всякого рассуждения, они, не
обладая изворотливостью, препятствуют этим своим замыслам» (Там же).
Два характерных момента обращают на себя внимание во всей
совокупности «четырехэлементных» описаний Витрувия:
) Неукоснительность применения базового редуктивного
принципа «четырехначалия» при объяснении фактически любых
феноменов: вся панорама внутримировых движений и событий, от
тектонических процессов в земных недрах до исходов битв и особен-
ностей мышления целых народов, трактуется как результат игры
всего-навсего четырех могущественных «стихий», или «эссенций», —
огня, воздуха, воды и земли. Техника этого теоретизирования
во многом напоминает сегодняшнюю технологию цветной полигра-
фии, позволяющую воспроизводить любые картины и передавать
любые оттенки цвета с помощью сочетаний четырех основных
красок. Античные стихии — это, конечно, не просто цвета (воспри-
нимаемые только взглядом), а «синэстетические» единства — четыре
основных «тона» восприятия, в которых обнаруживается общий
источник скоординированного ряда визуальных, слуховых, так-
тильных, обонятельных и эмоциональных переживаний. И все же
существенно, что аналогия между стихиями и красками, пусть
и сильно упрощающая специфику такого типа восприятия, находит
поддержку в ряде философских комментариев, принадлежащих
самой античности. В частности, как показал А.Ф. Лосев, уже для
Эмпедокла — основоположника четырехэлементного учения —
сравнение природы с живописцем, а природных элементов — с кра-
сками стояло на первом месте в ряду примеров, подходящих для
разъяснения этой концепции. «Красочность» стихий
возвращает нас к вопросу, который уже был затронут 140
В этой связи имеет смысл еще раз при-
во вступительной части этой главы в связи с пробле- вести фрагмент из Эмпедокла (В23),
мой «удвоения конструкций»: как, на каком основании который А.Ф. Лосев цитирует и коммен-
тирует в первом томе своей «Истории
возможно отношение к построенному зданию как античной эстетики»: «Подобно тому как
к изображению (конкретнее — к изображению какого-то живописцы, раскрашивая священные
другого здания)? Раскрывающийся через сопоставление приношения богам, — люди, глубо-
ким умом основательно изучившие
античных четырехэлементных описаний «живописно- искусство, — берут разноцветные
краски и, смешав их соответствую-
эстетический» ракурс учения о стихиях дает основа- щим образом — одних более,

109
ние утверждать, что «доматериальный» мир греков других менее, — создают из них
схожие со всеми предметами
и римлян — в целом и в мельчайших деталях — пред- изображения, воспроизводя
ставляет собой нечто вроде «объемной» живописи, деревья, и мужей, и жен, и зверей,
и птиц, и живущих в воде рыб, а также
движущейся пространственной картины — по край- и долговечных, величаемых высо-
ней мере, таким он является для Витрувия и других чайшими почестями богов, так да не
образованных людей его времени. Стихии в описании одолеет твоего ума заблуждение,
[которое могло бы заставить тебя
Платона состоят из идеальных тел (правильных много- предполагать], будто есть где-либо
какой-либо другой источник всего
гранников), которые в свою очередь собраны из пло- тленного, что только ни открыва-
ских треугольников и уже ничем больше (или ется взору в несказанно огромном
количестве, но убедись, что это они
«дальше») не заполнены, то есть видимый «трехмер- [стихии] [то есть что единственный
ный» мир в основе своей двухмерен как изображение. источник всего видимого в стихиях],
божественному глаголу» (цит.
«Атомы» Демокрита, Левкиппа, Эпикура и Лукреция — вняв в переводе Лосева). Эту цитату Лосев
которые описываются как гладкие, острые, шерохова- сопровождает следующим заключением:
«Здесь с достаточной ясностью пока-
тые, крючковатые и т.п., — это также прежде всего зана связь физических элементов
«палитра качеств», то есть упорядоченное множество с фактом красоты, вернее, эстетиче-
ские функции элементов. Наиболее
умопостигаемых компонентов индивидуальных каче- поясняющим здесь Эмпедокл считает
ственных признаков, неразрывно связанных с чувствен- именно сравнение с творчеством
художника» (Лосев А.Ф. История
ным восприятием. В порядке обобщения можно античной эстетики. Т. 1: Ранняя клас-
сказать, что все относящееся к сфере регистрируемых сика. С. 436–437). У него же, о «близости
живописи к эстетическим чувствам
восприятием изменений есть для античности в первую Платона» и о том, что «…интуиции живо-
очередь игра ощущений, напоминающая игру красок писи и скульптуры руководили Платоном
решительно везде…» (Там же. Т. 3:
на холсте. К подобному взгляду на действительность, Высокая классика. С. 170–171).
Глава 3. Витрувий: статуи богов

разумеется, не может не примешиваться доля иронии


и резиньяции, в том числе и такой горькой, какую мы встречаем
и изображения зданий

у Лукреция. Мир красочен, по-своему закономерен, ярок, но в конеч-


ном итоге коварен и обманчив. Как пишет Витрувий в книге о мате-
риалах: «…но все, как установлено природой, производится не для
удовольствия людей, а как бы по случайному распределению» (II--, ).
Здесь мы сталкиваемся с формулировкой парадокса, который слу-
жит отправным моментом не только для платонизма, но и, пожалуй,
для античной философии в целом.
) С другой стороны, при всей своей «картинности» — а значит,
непреодолимой иллюзорности или «имитационности» — антич-
ный мир в витрувиевских четырехэлементных описаниях обла-
дает какой-то почти непредставимой в наше время спаянностью
с человеком, удивительной проникающей силой, способностью
пронизывать тело и душу до самых недр, непрерывно их трансфор-
мируя. Вот, например, как Платон объясняет связь водной стихии
и  холода, на знании которой явно основывается
и приведенное выше рассуждение Витрувия о каче- 141
Платон. Тимей, 62a–b (Т. 3. Ч. 1. С. 550).
ствах северных народов:

Когда окружающая тело и состоящая из более крупных частиц


влага проникает внутрь, она вытесняет находящиеся там мень-
шие частицы [огня], однако оказывается не в состоянии утвер-
диться на их местах и только сжимает все, что ни есть в нас
влажного, доводя его до такой плотности, что оно из неоднород-

110
ного и подвижного становится однородным, неподвижным
и закоченевшим. Поскольку же это происходит против природы
[нашего тела], то оно в согласии со своей природой вступает
в борьбу и силится отвоевать себе прежнее состояние. Эту
борьбу и эти сотрясения нарекли дрожью и ознобом, в то время
как все состояние в целом, а равно и то, чем оно вызывается,
именуют холодом.

Весьма красноречив с этой же точки зрения использованный


Витрувием пример с постукиванием по влажному глиняному
сосуду: очевидно, что здесь имеет место не столько «поясняющая
проекция» неодушевленного предмета на тело человека, сколько,
наоборот, понимание происходящего с предметом через живое
переживание холода и рождающегося в живом теле звука — глубо-
кое «вчувствование» в предмет.
Итак, тело и душа античного человека не просто самым непо-
средственным образом втянуты в круговращение мировых стихий,
но и, что немаловажно, постоянно ощущают эту свою вовлеченность
(в отличие от современного «человека-наблюдателя»). Они тотально
проницаемы, но в то же время простерты вовне — туда, где перво-
элементы, словно в плавильном тигле, сходятся и расходятся в соот-
ветствии с установлением природы, которому неотъемлемо присущ
момент «случайного распределения». В том же ключе — как про-
стертый вовне орган души и тела — трактуется у Витрувия и зрение.
«Ибо чем выше поднимается взор, — пишет он, — тем труднее ему
проникать сквозь толщу воздуха; от этого, расплываясь в высоте
и лишаясь силы, он теряет способность правильного ощущения
модульных отношений» (III--, ). Воздух играет здесь ту же роль
«вредоносного» фактора, «исказителя пропорциональной гармонии»,
какую в случае северных племен играет излишек влаги, делающий
тела северян избыточно громоздкими, голос — грубым, а ум —
оцепеневшим и медлительным. И в том и в другом случае Витру-
вий предлагает меры по устранению нежелательных искажений
гармонии. В случае холодного климата он рекомендует тщательнее
изолировать дома от влаги и обращать их на теплую сторону, добав-
ляя при этом: «Итак, вред, наносимый природой, должно исправ-
лять искусством» (VI--, ). Что же касается помех, возникающих при
восприятии сооружения из-за «ослабления взора воздухом», то
с ними Витрувий предлагает бороться с помощью
поправок и добавлений к модульным размерам, кото- 142
Внимательная к философскому контексту
рые в дальнейшем получили название «оптических трактовка этого фрагмента Витрувия позво-
компенсаций» и «курватур». Эту часть своих рассужде- ляет сделать достаточно существенный
ний он резюмирует фразой: «Поэтому причину ошибки вывод о том, что и само по себе умень-
шение видимой величины вещей по мере
глаза надо исправлять посредством теории» (III--, ). их удаления воспринимается в его эпоху
как коррелят ослабления силы зрения
То, что в двух приведенных примерах действует (глазного луча) под воздействием сопро-
сходная логика, вполне ясно из контекста. Несомненно, тивления среды, — а не как неизбежный
во второй ситуации имеется в виду именно не «исправ- результат строения глаза (версия, ставшая
общепринятой с XV века).

111
ление ошибки наблюдателя», а устранение недостатка 143
Цитирую с исправлением неточ-
или несовершенства, возникающего внутри системы ности перевода Ф.А. Петровского,
«душа — глаз —среда — здание», которая рассматрива- на которую указал В.П. Зубов (Зубов В.П.
ется как единое динамическое поле. Здесь все проис- Архитектурная теория Альберти. СПб.:
Алетейя, 2001. С. 384). Дословно: «То, что
ходит в строгом соответствии с тем местом из диалога глаза в заблуждение вводит, теорией
(Там же. С. 418).
«Софист», где Платон вводит разделение изобразитель- должно быть выровнено» 144
ного искусства на два вида — «создающее подобия» Значение, которое Витрувий придает
(εικαστικη) и «создающее призраки» (ϕανταστικη): воздуху (среде) в связи с возникновением
«оптических искажений», можно дополни-
тельно проиллюстрировать, в частности,
следующим фрагментом: «Кроме того,
Ч у ж е з е м е ц. В одном (в искусстве «подобий». — угловые колонны должно делать
С.С.) я усматриваю искусство творить образы; оно толще других на пятидесятую часть их
собственного диаметра, ибо они как
состоит преимущественно в том, что кто-либо бы обрезаются воздухом и смотрящим
соответственно с длиною, шириною и глубиною на них кажутся тоньше» (III-3-11, 56).
145
образца, придавая затем еще всему подходящую Платон. Софист, 235а–236с (Т. 2.
окраску, создает подражательное произведение. С. 348–349).
Т е э т е т. Как же? Не все ли подражатели берутся
делать то же самое?
Ч у ж е з е м е ц. Во всяком случае, не те, кто ваяет или пишет
что-нибудь большое. Если бы они желали передать истинную
соразмерность прекрасных вещей, то ты знаешь, что верх ока-
зался бы меньших размеров, чем должно, низ же больших, так
как первое видимо нами издали, второе вблизи.
Глава 3. Витрувий: статуи богов

Т е э т е т. Конечно.
Ч у ж е з е м е ц. Не воплощают ли поэтому художники в своих
и изображения зданий

произведениях, оставляя в стороне истинное, не реальные


соразмерности, но лишь те, которые им кажутся прекрасными?
Т е э т е т. Безусловно воплощают.

Если перефазировать эту мысль Платона, то «истинной»


(αληθινην) по своей соразмерности может быть только сомасштабная
человеку вещь, рассматриваемая с достаточно близкого расстояния;
по мере же увеличения размеров и/или удаления от глаз предмет
становится все более «призрачным», ибо свойственная ему соразмер-
ность начинает все сильнее искажаться средой, то есть самой ситуа-
цией, всем полем восприятия. Так что, по Платону, эффект этот есть
не «иллюзия глаза», а изменение свойств самой вещи, неотделимой от
системы «человек — среда — вещь», — превращение самого предмета из
«образа-подобия» в «призрак-фантазм». И поправки к размерам,
призванные «замаскировать» это изменение вещи
(утрату соразмерности), — это, в общем-то, лишь 146
Комментарий Перро к III-III-; цит. по:
тщетные уловки, напоминающее трюки софистов. Зубов В.П. Архитектурная теория Альберти.
Удержать предмет от такого «развеществления С. 385.
в среде» человек своей волей не в силах — точно так же,
как он не способен без технических уловок и ухищрений полностью
справиться с недостатками климата. Характерно, однако, что реак-
ции позднейших комментаторов на два предложенных Витрувием
вида компенсаций — противодействие климату и противодействие

112
оптическим искажениям — радикально расходятся. Его совет ориен-
тировать северные дома на юг ни у кого не встречает возражений, в то
время как вокруг его системы «поправок на восприятие» ведутся
бесконечные споры. В XVII веке Клод Перро в своем комментарии
к римскому трактату приходит к выводу, что предлагаемые Витру-
вием меры по исправлению «обмана зрения» — это и есть собственно
обман (tromperie). При этом логика Перро уже прямо противоположна
логике Платона. «То, что Витрувий называет обманом, — пишет
Перро, — скорее средство, которое дает нам природа для предохране-
ния от обмана, могущего возникнуть в том случае, если предметы
будут скрывать от зрения степень своей удаленности и лишат глаз
одного из путей к определению их расстояния». За этим высказыва-
нием французского академика стоят настойчивые усилия и достиже-
ния европейского мышления, направленные на квантификацию
линейно-перспективных построений (поэтому так важны для Перро
«степень удаленности» и «определение расстояний») и на соответству-
ющую темперацию или калибровку зрения. Однако главное содержание
ремарки Перро — это, конечно, манифестация «внешней реальности»
(мира «разумной природы») как чего-то истинного, а человеческого
восприятия — как относительного, — манифестация, которая полно-
стью переворачивает античное понимание причин оптических
искажений и природы вообще. Можно сказать, что время, когда
рождается высказывание Перро, — это и есть момент стабилизации
европейского горизонта в виде абсолютного пространства Декарта
и Ньютона — момент превращения «окружающего внешнего мира»
в нечто, превосходящее (по своей реальности-значимости) жизнь
не только отдельного человека, но и человечества в целом.
Тема «мерности» ощущений подводит нас к вопросу о роли
(смысле) числовых соотношений в античном мировосприятии
и о том, как эта роль изменилась в новоевропейскую эпоху. От
этого вопроса уже не трудно будет перейти к поставленной выше
«проблеме смещенной математической рационализации», то есть
к обсуждению причины, по которой предметом скрупулезного
количественного «простраивания» в трактате Витрувия являются
именно «эстетические», «художественные» аспекты здания, а не
конструкции и функции.
Для начала придется сказать несколько слов о музыке, в резуль-
тате «застывания» которой, согласно известному афоризму Шел-
линга, возникает архитектура. Непосредственная
включенность тела античного человека в движение 147
Еврипид. Финикиянки [826–829] // Еври-
мировых стихий, а также более тесная, в сравнении пид. Трагедии: В 2 т. М.: Художественная
с современностью, связь его мышления со сферой литература, 1969. Т. 2. С. 206.
ощущений — все это дает важный ключ к пониманию
того, почему уже на самых ранних этапах становления культуры
древней Эллады схватывание математических закономерностей
тесно смыкается с музыкой и развитием музыкальной теории.
Музыка — слышимое число — дает возможность чувственно пережить

113
числовые последовательности и отношения «внутри тела», всем
существом. Строительное искусство связано с музыкальным также
где-то у самых истоков греческого полиса: подтверждением этому
может служить пересказанное Еврипидом древнее аттическое
предание о том, как камни, поднимаясь в воздух, сами укладыва-
лись в стены семивратных Фив под пение лиры Амфиона . Устой-
чивое доктринальное оформление учения о числе, как хорошо
известно, является в первую очередь заслугой пифагорейцев —
наследников и продолжателей традиций орфических школ, деятель-
ность которых была связана с музыкальным искусством самым
непосредственным образом. Выдвинутая пифагорейцами концеп-
ция универсальной числовой гармонии (так называемой музыки
сфер), в которой математические пропорции, музыкальный строй
и движение небесных светил образуют всеохватывающее системное
единство, сохраняла свое влияние и развивалась на всем протяже-
нии эллинистического и римского периодов. В записи Филолая,
ученика Пифагора, эта концепция перешла к Платону и Аристотелю,
получив у каждого из них специфическое толкование и развитие.
Однако к моменту написания трактата Витрувия пифагорейская
«числовая гармония» все еще оставалась чем-то достаточно мар-
гинальным и нетривиальным — чем-то средним между «эзотери-
ческой доктриной» и «официальной научной дисциплиной».
Глава 3. Витрувий: статуи богов

Дальнейшее «затвердевание» и институализация этого учения


в христианскую эпоху превратили его в знаменитый «платоновско-
и изображения зданий

аристотелевский квадривиум» — второй по счету (высший) раздел


средневекового университетского образования, объединявший
арифметику, геометрию, музыку и астрономию.
Детальное рассмотрение пифагорейской системы и ее эволюции
по многочисленным источникам и комментариям увело бы нас
слишком далеко в сторону от поставленной задачи. Поэтому здесь
придется ограничиться весьма поверхностным очерком этой
системы в том виде, в каком она предстает в платоновском «Тимее»:
Демиург при сотворении мира осуществляет синтез «природы
тождественного» и «природы иного», а затем членит полученную
идею с помощью ряда из семи основных чисел (, , , , , , ),
заполняя получившиеся промежутки по принципу гармонической
и арифметической пропорции; из подготовленной таким образом
смеси строится космическая «душа», разделенная на «круг тожде-
ственного» и «круг иного», внутри которой Демиург «прилаживает»
весь телесный мир, подчиненный времени, рожденному одновре-
менно с телесным небом, — при этом, чтобы «блюсти» время, на
«подвижных кругах неба» размещаются светила; внутри телесного
мира все с той или иной степенью спутанности или «замутнения»
отражает структуру «мировой души», поэтому одни и те же числовые
отношения можно встретить повсюду, вплоть до строения четырех
первоэлементов и всего телесно-живого, созданного из этих стихий
и испытывающего на себе их воздействие.

114
Отношения гармонической и арифметической пропорций
(гармонического и арифметического среднего — / и /) — это
отношения между устойчивыми ступенями тонального звукоряда,
сохранившиеся с небольшими искажениями в европейской музыке
до сих пор. Частное от деления числовых соответствий кварты
и квинты (/ : / = /) использовалось греками для дальнейшего
членения интервалов в одну кварту на тетрахорды, из которых
затем составлялся мелодический звукоряд. Различным способам
деления кварты на ступени тетрахорда соотвествовали разные виды
мелодического строя или лада.
В трактате Витрувия пифагорейская по своим истокам концеп-
ция системного единства числовых пропорций, музыки и астроно-
мии появляется под именем «математической каноники» (canonica
mathematica или canonica ratio et mathematica nota). Слово «матема-
тик» и эпитет «математический» встречаются у Витрувия  раз:
четыре раза в связи с музыкой и музыкальной теорией; четыре раза
в связи с астрономией; один раз в уже упомянутом эпизоде, где
объясняется зависимость между тембром голоса у разных племен
и «наклоном неба»; один раз в связи с обсуждением числовых про-
порций как таковых; в оставшихся трех случаях фигурируют соб-
ственно «математики», которые характеризуются как люди,
достигшие высших ступеней познания и пользующиеся заслужен-
ным авторитетом среди сограждан. Показательно, что статус матема-
тиков в глазах Витрувия выше статуса философов: последних
в своем кратком «введении в профессию» он описывает как воспита-
телей нравов, а также «физиологов» (то есть «физиков» в современ-
ном понимании) — специалистов в области «природ вещей», знание
которых архитектору необходимо для решения ряда практических
вопросов, касающихся, например, проведения воды (I-I-). Не менее
показательным является и то обстоятельство, что в трактат по
архитектуре Витрувий счел необходимым включить достаточно
пространные разделы по теории музыки и астрономии (в книгах V
и IX). Многое указывает на то, что познания в этих областях обла-
дают с его точки зрения не столько прикладной, сколько, так ска-
зать, «абстрактно-абсолютной», самодовлеющей полезностью. Так,
в главе  книги I он говорит, что «музыку архитектор должен знать,
чтобы быть осведомленным в канонической и математической тео-
рии…». Кроме того, добавляет Витрувий, знание музыки необходимо,
чтобы уметь настроить в унисон тетиву метательных
орудий и правильно размещать голосники на ярусах 148
В случае последней фразы ближе
театров, — однако очевидно, что если бы все ограничи- к оригиналу «перевернутый» перевод:
валось решением перечисленных прикладных задач, «Диатонический же строй, будучи есте-
то раздел по музыкальной теории мог бы выйти у него ственным, имеет простое расположе-
ние интервалов».
куда компактнее.
В этом музыкальном разделе (V-) речь, в частности, идет об
упомянутых выше разновидностях мелодического строя. Витрувий
называет три таких строя — гармонический, хроматический и диа-

115
тонический — и разъясняет их числовую структуру. Помимо этого
он дает каждому музыкальному строю эстетическую характери-
стику: «Гармонический строй — искусственный (ab arte concepta),
и тем самым напев его отличается особенно строгой и благородной
торжественностью. Хроматический, благодаря изысканному изяще-
ству и частоте малых ходов, отличается более нежной прелестью.
Диатонический же более легок, имея натуральное расположение
интервалов» (V--, ). Читая это описание, трудно не вспомнить
о том, что одно из центральных мест в трактате занимают другие
три «строя», а именно — три архитектурных ордера (дорический,
коринфский, ионический), каждый из которых также обладает
своей системной эстетической характеристикой и играет в палитре
профессиональных средств зодчего роль, вполне сходную с ролью
определенного тембрального звучания, лада или тональности
в музыке. Наиболее компактная и наглядная сравнительная класси-
фикация ордеров по их «характеру» приводится Витрувием в разделе
о «благообразии» (decor), где каждому ордеру ставится в соответствие
какая-то группа богов: «Храмы Минерве, Марсу и Геркулесу, — пи-
шет Витрувий, — делают дорийскими, ибо мужество этих божеств
требует постройки им храмов без прикрас (sine deliciis — без «услажда-
ющих излишеств»). Для храмов Венеры, Флоры, Прозерпины и нимф
источников подходящими будут особенности коринфского ордера,
Глава 3. Витрувий: статуи богов

потому что, ввиду нежности этих божеств, должное благообразие


их храмов увеличится применением в них форм более стройных,
и изображения зданий

цветистых и украшенных листьями и завитками. А если Юноне,


Диане, Отцу Либеру и другим сходным с ним божествам будут
строить ионийские храмы, то это будет соответствовать среднему
положению, занимаемому этими божествами, ибо такие здания по
установленным для них особенностям будут посредствующим
звеном между суровостью дорийских и нежностью коринфских
построек» (I--, –). Итак, и в том и в другом случае речь идет о трех
«стилях» — мужественно-строгом, изысканно-нежном и нейтраль-
ном. Прямую параллель между числовыми соразмерностями архи-
тектурных ордеров и музыкальных ладов Витрувий в своем трактате
не проводит, однако системная аналогия между теми и другими
просматривается вполне отчетливо.
Еще более наглядно связь рассуждений Витрувия с пифагорей-
ским учением обнаруживается в заключительной части его «введе-
ния в профессию», где дается определение «теории» как
той части любого искусства, которая «является достоя- 149
У этой аналогии есть и третий полюс —
нием всякого образованного человека». Подобно тому эллинистическая теория трех стилей
как музыканты могут обсуждать с врачами сораз- риторики («строгого», «изящного»
и «среднего»). На ее связь с системой
мерности ритма (биения пульса и «движения стоп»), трех ордеров обращает внимание Лосев
«…астрономы, — пишет Витрувий, — могут рассуждать (Лосев А.Ф. История античной эстетики.
Т. 5: Ранний Эллинизм. С. 600).
вместе с музыкантами о симпатии звезд и созвучий 150
в квадратурах и тригонах, квартах и квинтах, а с гео- Уточненный перевод.
метрами — о зрительных явлениях…» (I--, ). Почти

116
сразу вслед за этим он очерчивает в одной фразе горизонт доступ-
ного человеку научного познания, говоря: «Те же, кто обладают от
природы такими способностями, сообразительностью и памятью,
что могут в совершенстве постичь геометрию, астрономию, музыку
и прочие науки, идут дальше того, что требуется архитекторам,
и становятся математиками» (I-I-, ). Это отношение к «математи-
кам» как к ученым-универсалам прослеживается на протяжении
всего трактата и напоминает о том, что в буквальном переводе
с греческого μαθηματιος — это и есть «ученый вообще», «человек
знания». «Математика» или «математическая каноника», с этой точки
зрения, — это «учение» в предельно широком и одновременно
сакрально-эзотерическом смысле, то есть «истинное учение», доступ-
ное лишь немногим избранным (что Витрувий неоднократно
подчеркивает).
Книга IX, в которой Витрувий на протяжении пяти глав описы-
вает устройство неба, начинается настоящим гимном в честь уче-
ных-мудрецов (sapientes), наставления которых, «соблюдаемые изо
дня в день с постоянным рачением», приносят, по его словам, «све-
жие и цветущие плоды не только их согражданам, но и всем наро-
дам» (IX--). Список этих мудрецов возглавляют у Витрувия Пифагор,
Демокрит, Платон и Аристотель. Излагая в качестве примера плодо-
творных наставлений содержание теоремы Пифагора (для египет-
ского треугольника), Витрувий добавляет, что «Пифагор… не
сомневался в том, что это открытие сообщили (или напомнили —
monitum. — С.С.) ему Музы, и с огромной благодарностью, как сооб-
щается, принес им жертвы» (IX--, ). Далее среди мудрецов
упоминаются математики Архит из Тарента и Эратосфен Кирен-
ский, которые (каждый своим способом) решили задачу об удвое-
нии объемов, поставленную перед жителями Делоса оракулом, то
есть через оракула самим Аполлоном. Вся последовательность
аргументов Витрувия в этой части призвана убедить читателя в том,
что ученые-математики, проникающие в «замыслы жизни людей»,
достойны «причисления к сонму небожителей» (IX--, ). Эта длин-
ная апология математиков плавно (через хвалу в адрес Демокрито-
вой книги Χειροκμετα) переходит в апологию всех, кто оставил после
себя письменные труды, и достигает кульминации в фразе, которая,
пожалуй, представляет наибольшую трудность для перевода
из всего текста трактата — и именно потому, что в ней предельно
ярко высвечивается как общий интенциональный
подтекст работы Витрувия, так и принципиальное 151
См. примеч. 132.
отличие античного «чувства жизни» от современ- 152
ного секулярно-гуманистического мировоззрения. В латинском оригинале: «Cum vero neque
moribus neque institutis scriptorum
Ф.А. Петровский переводит эту фразу следующим praestantibus tribuantur honores,
образом: «Но хотя писателям не воздаются почести ни ipsae autem per se mentes aeris altiora
за их нравственность, ни за их выдающиеся учения, их prospicientes memoriarum gradibus ad
caelum elatae aevo inmortali non modo
умы, сами по себе обращенные ввысь и поднимаясь sententias sed etiam figuras eorum
posteris cogunt esse notas» (Vitruvius.
к небу по ступеням истории, достигают того, что De architectura Libri Decem. Lyon:

117
заставляют потомство сохранять в памяти на веки Apud Ioan Tornaesium, 1552. P. 359).
вечные не только их мысли, но и облик» (XI--, ).
Синтаксическая структура латинского оригинала здесь довольно
сложна и допускает разночтения, но наиболее вероятный вариант
прямого подстрочника будет таким: «Хотя ни нравы, ни выдающи-
еся учения писательские не вознаграждаются почестями — сами
через свои умы, нижнюю часть неба превысившие, прозревающие
по ступеням воспоминаний, к небу вознесены вечностью бессмерт-
ной не только суждения, но даже и фигуры (формы) их [дабы] потом-
ков со[при]зывать быть познанными [вариант: к их познанию]».
Речь здесь, несомненно, идет о личном (и даже телесном) бессмер-
тии. О бессмертии, которое желаннее любых земных почестей
и которое является истинным вознаграждением за правильно
прожитую жизнь. О бессмертии, которое достигается через прорыв
вверх, сквозь нижнюю область неба (aer) к небу вечному. Централь-
ная мысль этого пассажа состоит в том, что достоянием вечности
становятся не только интеллектуальные прозрения или суждения
великих мыслителей, но и их «фигуры». Под последними подразуме-
ваются, конечно, не портреты, которые можно в принципе изобра-
зить кистью. Из дальнейшего текста ясно, что Витрувий говорит
здесь о ситуации своего рода «внутреннего зрения», когда умерший
поэт или мыслитель, вдохновивший своим творчеством кого-то из
Глава 3. Витрувий: статуи богов

потомков, непосредственно, в своем живом облике предстает перед


своим почитателем или же как некий видимый призрак находит
и изображения зданий

постоянное пристанище в его «груди-сердце» (pectus). Современники


Витрувия лицезреют таким образом ушедших поэтов Энния
и Акция. «Точно так же и многие из тех, кто родится после нас, —
продолжает Витрувий, — будут как бы лично (coram — непосред-
ственно, лицом к лицу. — С.С.) рассуждать о природе вещей
с Лукрецием, а об ораторском искусстве — с Цицероном; многие
из потомков будут беседовать с Варроном о латинском языке,
и немало филологов, толкуя о многом с греческими мудрецами,
будут чувствовать себя как бы ведущими с ними личную беседу»
(IX--, ). Такого рода присутствие среди потомков — это лишенный
какой-либо двусмысленности ответ на вопрос о том, что такое
бессмертие и как оно возможно: Витрувий описывает здесь полно-
стью действительный, чувственно данный способ жить и оставаться
личностью после смерти бренного тела. Образ Энния, по словам
Витрувия, окружен благоговейный почитанием в серд-
цах его поклонников так же, как образы богов (XI--). 153
С представлением о «фигурном бес-
Иными словами, форма существования, способность смертии» перекликается фрагмент из
к которой обнаруживают «авторы» после своей вступительной части трактата, где Витрувий
смерти, — это и есть собственно форма существования говорит о всестороннем образовании
архитектора как о процессе, в ходе
бессмертных богов. которого из многочисленных отраслей
знаний выделяется нечто, в чем все они
Как минимум два момента в этом «метафизиче- соприкасаются друг с другом. И это общее,
ском» пассаже Витрувия и всей предшествующей усвоенное архитектором, с точки зрения
Витрувия, становится чем-то вроде (вто-
линии его рассуждений отсылают к пифагорейству рого) тела: «Ибо всестороннее

118
и платонизму. Во-первых, то, что прозрения мудрых образование является как бы
единым телом, состоящим из
авторов, как он говорит, продвигаются «по ступеням отдельных членов» (I-1-12, 9).
воспоминаний», или «лестницей памяти» (memoriarum 154
«…прежде чем начать видеть,
gradibus, то есть скорее именно памяти, а не «истории», слышать и вообще чувствовать, мы
как в переводе Петровского). Такая трактовка откры- должны были каким-то образом
узнать о равном самом по себе — что
тий мудрецов и познания как такового явно лежит это такое, раз нам предстояло соот-
в русле платоновского учения о познании как «анамне- носить с ним равенства, постигаемые
чувствами: ведь мы понимаем, что все
сисе» (припоминании) и о загробном существовании они желают быть такими же, как оно,
души: согласно этой концепции душа, обладающая но уступают ему» (Платон. Федон, 75b
[Т. 2. С. 37–38]).
в «горнем мире» всей полнотой знания, забывает все
в момент рождения на Земле, но затем, по мере при-
ближения человека к смерти, постепенно возвращается к утрачен-
ному всеведению, последним шагом к которому становится ее
расставание с земным телом. Наиболее развернуто эта часть
системы Платона представлена в диалогах «Менон» и «Федон», а ее
влияние на европейскую мысль простирается далеко за пределы
античности — вплоть до полемики Лейбница с Локком и кантовских
«Критик». Судя по всему, платонизированное отношение Витрувия
к познанию проявляется и в его рассказе об открытии Пифагором
его теоремы: глагол moneo, использованный для описания роли Муз
в этой истории, в равной степени обозначает и «внушение», и «напо-
минание». Платон, в свою очередь, косвенным образом указывает на
пифагорейское происхождение идеи «анамнесиса» — в начале
диалога «Федон» один из участников упоминает пифагорейца Фило-
лая как известного знатока в вопросах, касающихся смерти. О влия-
нии пифагорейства говорит и сам ход рассуждений, изложенных
Платоном: доказательство наличия в душе пренатального знания
бессмертных и совершенных идей начинается с указания на невоз-
можность почерпнуть из чувственного опыта понятие «равенства»,
или «тождественности», которое является исходным для теории
чисел и числовой соразмерности.
Второй пифагорейско-платонический момент в представлении
Витрувия о «фигурном бессмертии» мудрецов связан скорее с тем
учением об устройстве Космоса и космогонии, которое излагается
в платоновском «Тимее» (устами пифагорейца Тимея) и частично
также в «Федоне» и «Федре». Согласно «Тимею», душа каждого из
смертных первоначально обитала на одной из звезд верхнего «само-
тождественного» неба. Затем души, в исполнение замысла Демиурга,
были «сопряжены с притоком и убылью в тело», то есть
получили возможность циклического воплощения 155
Платон. Федр, 248a–b (Т. 2. С. 183–184).
в смертных телах, став при этом отчасти заложницами
«неразумного буйства ощущений», вызванных хаотиче-
ским движением стихий. Те души, которые пассивно отдаются
произволу этих потоков, перерождаются во все менее благочести-
вых животных, обрекая себя на продолжительные страдания. Та же
душа, которая находит в себе силы победить рассудком «многообраз-
ную, имеющую присоединиться к ее природе смуту огня и воды,

119
воздуха и земли», постепенно вновь обретает светлое совершенное
состояние, возвращается в обитель соименной ей звезды и живет
там в вечном блаженстве. В «Федоне» и «Федре» Платон более под-
робно останавливается на различии между нижним небом, напол-
ненным воздухом, и верхним, наполненным эфиром, который
относится к воздуху так же, как воздух к воде. Верхнее небо (или
«наднебо», «гиперурания») является обителью бессмертных идей
и богов. Души смертных в «Федре» уподоблены колесницам, в каж-
дую из которых запряжена пара коней, символизирующих противо-
положные устремления человека. Под руководством возничих
колесницы пытаются следовать путями богов, и

…у той, которая всего лучше последовала богу и уподобилась


ему, — пишет Платон, — голова возничего поднимается в занебесную
область и несется в круговом движении по небесному своду; но
ей не дают покоя кони, и она с трудом созерцает бытие. Другая
душа то поднимается, то опускается — кони рвут так сильно, что
она одно видит, а другое нет. Вслед за ними остальные души
жадно стремятся кверху, но это им не под силу, и они носятся по
кругу в глубине, топчут друг друга, напирают, пытаясь опере-
дить одна другую. И вот возникает смятение, борьба, от напря-
жения их бросает в пот. Возничим с ними не справиться, многие
Глава 3. Витрувий: статуи богов

калечатся, у многих часто ломаются крылья. Несмотря на край-


ние усилия, всем им не достичь созерцания [подлинного] бытия,
и изображения зданий

и, отойдя, они довольствуются мнимым пропитанием.

Для нашего рассмотрения важны, впрочем, не драматические


повороты индивидуальных человеческих судеб, к сопереживанию
которым склоняет мифопоэтический жанр изложения (этим жанром
Платон, кстати сказать, пользуется вполне сознательно, окружая
тексты такого рода соответствующими самоироничными оговорками).
Важна общая эпистемологическая перспектива, по отношению
к которой этот набор образов — лишь один из возможных способов
выражения. Принципиальное структурное отличие этой перспек-
тивы от современной или новоевропейской состоит, как представля-
ется, в совершенной очевидности для подавляющего большинства
деятелей античной культуры самого факта существования души,
а кроме того — в их достаточно распространенной вере в ее бессмер-
тие. Отрицать существование души для человека эпохи
Платона — примерно то же самое, что отрицать способ- 156
Ибо душа — anima — рассматривается
ность человека двигать руками и ногами по собствен- в первую очередь как источник движения
ной воле. Помимо этого, можно выделить еще ряд «самодвижущихся» тел.
157
именно структурных, «якорных» представлений, Аристотель. О душе. 471b (Т. 1. С. 407).
характерных для этого мировосприятия, включая 158
Там же, 430а (Т. 1. С. 436).
прежде всего следующие: а) истинное знание, как 159
«самотождественное», трансцендентно чувственно Красноречивые примеры, которые любил
приводить в этой связи А.Ф. Лосев, — это
данному миру, хотя и является его истоком; б) един- софист Горгий с его афоризмом

120
ственный «канал» между миром истины и миром «Ничего не существует. А если
хаотических чувственно-телесных становлений — это оно и существует, то непозна-
ваемо. А если и существует,
разумная душа и то, что с ней происходит; в) находясь и познаваемо, то оно невыразимо»,
а также учитель Платона Кратил, который,
в теле, душа остается принципиально отделенной от по свидетельствам, вместо ответов на
полноты истины — вернуться к ней она может, только вопросы «бил в ладоши со свистом»
покинув чувственный мир. Аристотелевская ревизия (Лосев А.Ф. История античной эстетики.
T. 1: Ранняя классика. С. 423, 459).
учения Платона не вносит в эту схему радикальных 160
Так в начале поэмы «О природе вещей»
изменений: ощущение у Аристотеля объявляется Лукреций воспевает своего учителя
истинным, однако истинность его ограничивается Эпикура в таких строках: «…и вышел /
Он далеко за предел ограды огненной
направленностью на единичное и принципиальной мира / По безграничным пройдя
детерминированностью «чем-то внешним». В противо- своей мыслью и духом простран-
ствам» (Лукреций. О природе вещей
положность ощущению, предметом знания является [I, 72–74]. C. 27).
общее, которое, по Аристотелю, «некоторым образом 161

находится в самой душе». При этом об уме (разумной «Дух же при этом сильней бытия охра-
няет устои / Нежели сила души, и над
части души) говорится: «Только существуя отдельно [от жизнью господствует больше» (Там же
[III, 396–397]. С. 104).
тела], он есть то, что он есть, и только это бессмертно
и вечно».
Познавательный скептицизм греков со времен Гераклита
и зеноновских парадоксов нередко доходил до тотальной негации
чувственно данного — в том числе и до бескомпромиссного утверж-
дения, что не существует вообще ничего. С наступлением прагма-
тичной римской эпохи пафос ниспровержения чувственного опыта
начинает постепенно угасать (чтобы вспыхнуть с новой силой
в неоплатонизме). Однако даже у такого последовательного «материа-
листа», как Лукреций, который настойчиво и многословно отрицал
существование богов и бессмертие души, стараясь при этом убедить
читателей не страшиться подобных воззрений, — даже у него не
возникает сомнений ни в самом существовании души (которая в его
описании состоит из особых атомов), ни в способности разума прони-
кать за пределы чувственного мира . И даже у него дух является
властителем души и жизни.
Все вышесказанное влечет за собой немаловажные следствия для
интерпретации знаменитых шести категорий, от которых, по словам
Витрувия, «зависит» архитектура (I--, ). Определения этих катего-
рий в тексте трактата звучат довольно неконкретно и тавтологично,
а потому традиционно вызывают трудности у переводчиков и ком-
ментаторов. Тем же, у кого есть профессиональный опыт проектиро-
вания, эти категории интуитивно вполне понятны — с их помощью
Витрувий описывает последовательность действий при составлении
архитектурного проекта, которая, по крайней мере в некоторых
случаях, воспроизводится без существенных изменений и в наши
дни. Но это обстоятельство не делает задачу интепретации витру-
вианской «шестерки категорий» менее интересной, поскольку, если
она и сохраняет свое место в «проектной алгоритмике», то именно
в силу многовековой инерции «ремесленного» или «миметического»
(то есть «недискурсивного») способа передачи профессиональных
навыков в архитектурном цехе. А потому само по себе воспроизвод-

121
ство витрувианского алгоритма — в тех случаях, когда он еще воспро-
изводится — совершенно не гарантирует сохранения его исходного
культурно-философского содержания, которое в прежние времена
однозначно диктовало именно такую, а не какую-либо другую, расста-
новку проектных действий по степени их приоритетности.
Шесть категорий Витувия — это: ) строй (ordinatio — ταξις); ) рас-
положение (dispositio — διαθεσις); ) евритмия (eurythmia); ) соразмер-
ность (symmetria); ) благообразие (decor); ) экономия (οικονομια).
Проще всего дело обстоит с толкованием последней пары: «эконо-
мия» (или distributio, распределение) — это разумное расходование
средств, материалов и продуманная организация строительства;
«благообразие» (буквально: «подобающее») — это учет обществен-
ного и природного контекста с целью избежать разного рода несооб-
разностей, в том числе: а) соблюдение сложившейся традиции
использования различных ордеров в зависимости от назначения
здания; б) соблюдение единой «статусной планки» («значительности»)
во всех частях; в) приведение здания в соответствие с природными
особенностями участка; г) правильная ориентация частей по сторо-
нам света. Термин «расположение» (или «диспозиция» — ) также не
представляет особой трудности для расшифровки — им Витрувий
обозначает то, что сегодня мы назвали бы пространственной или
геометрической конфигурацией здания, которая фиксируется с помо-
Глава 3. Витрувий: статуи богов

щью ортогональных проекций и перспективных изображений — об


этих проекциях и изображениях он говорит как о «видах» (ιδεαι)
и изображения зданий

диспозиции. При этом нашему современнику может показаться


необычным тот факт, что придание зданию геометрической опреде-
ленности здесь предшествует — в порядке перечисления катего-
рий — учету требований «экономии» и «благообразия». Однако здесь
нет никакой случайности или ошибки: в книге VI Витрувий ясно
дает понять, что две последние утилитарные категории для него
действительно являются второстепенными. Он пишет:
Ни на что архитектор не должен обращать большего внимания,
чем на то, чтобы пропорции здания находились в полном соот-
ветствии с определенной частью, принятой за основную. Когда же
будет установлено основание соразмерности и путем вычислений
рассчитаны все размеры, то уже дело проницательности принять
во внимание условия местности, или назначение здания, или его
внешний вид и, путем сокращений или добавлений, достичь
такой уравновешенности, чтобы после этих сокращений или
добавлений в соразмерности все казалось правильным и ничего
не оставалось желать в смысле внешности (VI--, ).

Таким образом, приведение здания к геометрической опреде-


ленности в «проектном алгоритме» Витрувия в самом деле предше-
ствует обращению к требованиям «благообразия» и тем более
«экономии», которые принимаются во внимание лишь в ходе кор-
ректировок уже сложившейся и даже «образмеренной» простран-

122
ственной схемы. Что касается категории «евритмия» (), которая
следует за «диспозицией», то она по-прежнему остается задейство-
ванной (пусть и все менее активно) в современной архитектурной
практике — причем, по всей видимости, в своем исходном, освящен-
ном традицией смысле, то есть именно как обязательное парное
дополнение к «размещению-диспозиции». Необходимость в такой
категории и в выделении соответствующей специальной стадии
проектного алгоритма обусловлена тем, что архитектор в своей
работе (вплоть до настоящего времени) никогда не полагался на
конструирование здания с помощью одних только абстрактных
количественно-числовых отношений, но всегда привлекал и чисто
интуитивную, чувственно-эстетическую оценку складывающейся
композиции. Причем процесс «визуальной» корректировки в проект-
ном деле начинается сразу же после того, как композиция приобре-
тает первые зримые очертания в чертеже. На этой стадии часто
выясняется, что положенные в основу абстрактные числовые соот-
ношения в графическом выражении производят грубое, неуравнове-
шенное или еще в каком-то смысле неудовлетворительное
впечатление. В таком случае вносятся поправки, которые, в свою
очередь, должны привести к возникновению нового, исправленного
числового соотношения. Отсюда становится понятным и основное
определение евритмии у Витрувия: «Красивая внешность (species)
и подобающий вид (aspectus) сочетаемых воедино членов». Оставши-
еся две категории ( и ), определения которых у Витрувия, на пер-
вый взгляд, полностью «перекрывают» друг друга, на самом деле
комплементарны. Симметрия (соразмерность — ): «стройная гармо-
ния (consensus) отдельных членов сооружения и соответствие от -
дельных частей и всего целого одной определенной части, принятой
за исходную» (I--, ). Ординация (строй — ): «правильное соотноше-
ние членов сооружения в отдельности и в целом для достижения
симметрии» (I--, ). Из первого определения следует, что симметрия,
помещенная в списке категорий после евритмии, является результа-
том окончательной деталировки и числовой «калибровки» всех
отдельных элементов здания, вплоть до простановки на чертежах
линейных размеров с использованием единого стандартного модуля,
выбранного для данной конкретной постройки. Проще говоря,
симметрия — это количественная определенность здания в деталях.
Но такая детализированная определенность всегда нуждается
в обобщающей проверке: сложение окончательных
линейных размеров частей по основным направле- 162
Сегодня мы живем в принципиально иной
ниям должно давать общие «базовые» соотношения, ситуации, когда единый модуль уже зара-
которые устанавливаются на самой начальной стадии нее установлен политическими соглаше-
ниями — системой SI и т.п.
и от которых в дальнейшем отталкивается весь про- 163