Вы находитесь на странице: 1из 440

Алексей Глазков

Из реальности
в текст
и обратно:
очерк прагматики
нарративного текста

Москва 2018
2
УДК 81-139
ББК 81
Г 99

Рецензенты: Доктор филологических наук, профессор Олег Лещак


(Университет Яна Кохановского в Кельце, Польша),
Доктор филологических наук, профессор Светлана
Гехтляр (Брянский государственный университет им.
Петровского, Россия)

Глазков А.В.
Г 99 Из реальности в текст и обратно: очерк прагматики
нарративного текста. / А.В. Глазков. - М.: Де’Либри, 2018. — 436
с.

ISBN 978-5-4491-0158-7

В монографии освещается проблема представления реальности в


нарративном тексте. Автор выделяет систему категорий,
позволяющих транспонировать ситуацию в нарратив.
Исследование полностью выполнено на материале
нехудожественных текстов.

УДК 81-139
ББК 81

ISBN 978-5-4491-0150-1 © Глазков А., текст, 2018


3

© Глазков Н., дизайн обложки, 2018

Оглавление
Введение............................................................................................ 7
Раздел 1. Текст, реальность, ситуация ......................................... 12
1.1. Текст и его свойства .................................................................12
1.1.1. Что такое текст и как его изучают? .................................12
1.1.2. Статическая и динамическая модели текста...................18
1.1.3 Уровни текста и их анализ. Текстовая индукция ............22
1.2. Реальность .................................................................................32
1.2.1. Представление о реальности ............................................32
1.2.2. Образ реальности...............................................................39
1.2.3. Другое сознание и понимание..........................................44
1.3. Ситуация....................................................................................49
1.3.1. Ситуация и принципы ее выделения ...............................49
1.3.2. Типы ситуаций ...................................................................53
1.3.3. Текст как ситуация ............................................................58
Раздел 2. Прагматика нарратива ................................................... 66
2.1. Нарратив ....................................................................................66
2.1.1. Лингвистический и нарративистский повороты ............66
2.1.2. Литературоведческий подход к изучению нарратива ...72
2.1.3. Лингвоцентрический подход к изучению нарратива.....76
2.1.4. Текстоцентрический подход к изучению нарратива .....81
2.1.5. Нарратив в исторической науке .......................................85
2.1.6. Определение нарративного текста...................................90
2.2. Прагматика ................................................................................92
2.2.1. Прагматика и семантика ...................................................92
4
2.2.2. Импликатура ......................................................................95
2.2.3. Релевантность ..................................................................104
2.2.4. Условия истинности и контекст.....................................108
2.2.5. Проблемы прагматики текста ........................................117
Раздел 3. Модальные и временные категории реальности ...... 123
3.1 Модус реальности ...................................................................123
3.1.1. К определению понятия «модус реальности» ..............123
3.1.2. Онтологические признаки модуса реальности .............127
3.1.3. Эпистемологические признаки модуса реальности .....137
3.1.4. Модусы реальности и текст ............................................145
3.1.5. Отношения между текстами и модусы реальности .....148
3.1.6. Художественные и нехудожественные тексты.
Установка на истинность. .........................................................152
3.2. Время реальности ...................................................................160
3.2.1. Определение времени реальности. Место времени
реальности в системе времени .................................................160
3.2.2. Прошлое ...........................................................................171
3.2.3. Будущее ............................................................................187
3.2.4.. Настоящее .......................................................................199
Раздел 4. Пропозитивные нарративные категории ......................... 203
4.1. Фактуальность ........................................................................203
4.1.1. Понятие факта ..................................................................203
4.1.2. Факт в синтексте ..............................................................219
4.1.3. Фактуальность в текстах актуального и неактуального
содержания .................................................................................225
4.1.4. Факт и тип ситуации .......................................................247
4.2. Размерность и фрагментация ................................................260
5

4.2.1. Размерность нарратива ...................................................260


4.2.2. Фрагментация нарратива ................................................271
4.3. Текстовая номинация объектов реальности ........................276
4.3.1.Номинация и объект реальности.....................................276
4.3.2. Типы объектов образа реальности .................................279
4.3.3. Объекты образа реальности и модальность ..................302
4.4. Концептуализация ..................................................................309
4.4.1. О понятии концептуализации ........................................309
4.4.2. Отвлеченные понятия .....................................................311
4.4.3. Понятия-ситуации и понятия-события ..........................318
4.4.4. Понятия-объекты .............................................................325
Раздел 5. Интенциональные категории нарратива .......................... 329
5.1. Интенциональность ...............................................................329
5.1.1. Интенциональность и нарратив. Нарративный кейс ...329
5.1.2. Интенциональность и определение текста ...................342
5.1.3 Интенциональность и интертекстуальность ..................346
5.1.4. Интенциональность и синтекст ......................................350
5.2. Интенциональность и модус реальности .............................355
5.2.1. Причинность как вид интенциональности ....................355
5.2.2. Причинность в РМР ........................................................358
5.2.3. Причинность в УМР ........................................................368
5.2.4. Причинность в ОМР ........................................................374
5.3. Оценка как интенциональная категория ..............................379
5.3.1. Место оценки в нарративном тексте .............................379
5.3.2. Оценка в РМР ..................................................................381
6
5.3.3. Оценка в УМР ..................................................................387
5.4. Текстовая категория истинности ..........................................394
5.4.1. Ложь и истина vs обман и говорение истины ...............394
5.4.2. Категория истинности в нарративном тексте ...............401
Заключение ................................................................................... 412
Литература .................................................................................... 414
7

Введение
Основной вопрос нашего исследования – как происходящее в
реальности преобразуется в нарратив? Вопрос создания текста не
менее сложен, чем вопрос присвоения имени объекту, и во многом
сродни ему. Имея объект, мы спрашиваем, как этот объект может
быть назван? Имея происходящее в мире, мы спрашиваем, как
можно об этом рассказать? И в одном, и в другом случае человек
задействует некоторые модели, приводящие к необходимому
результату. Эти модели должны исходить, как минимум, из трех
условий: специфики представляемого, возможностей языка и
намерений автора сообщения. Представляемое мы называли
термином реальность. Безусловно, в процессе текстового
представления мы не можем говорить об объективной реальности.
Речь пойдет о реальности как представлении ее в сознании
человека, поскольку только она может найти отражение в языке. В
нашем исследовании мы введем термин образ реальности,
обладающий динамическими характеристиками, позволяющий
видеть мир меняющимся. Образ реальности дискретен. В качестве
единицы членения динамического образа реальности мы выделяем
ситуацию как минимальную составляющую, лежащую в основе
нарративного текста. Тогда нарративный текст – это текст, в
котором говорится хотя бы об одной ситуации.
Реальность – это своего рода означаемое, нарратив –
означающее. Все вместе создает текст. Будучи элементами разного
порядка, реальность, нарратив и автор, требуют наличия категорий,
позволяющих связать их вместе и позволить автору из реальности
создать текст, а читателю – из текста создать образ реальности. Мы
видим три типа таких категорий. Первый тип – это категории
реальности, позволяющие субъекту представлять ее в соответствии
со своими намерениями. К ним, мы полагаем, относятся категории
модальности и времени. В качестве текстовой модальной категории
мы будем рассматривать модус реальности – заданную в тексте
установку на характер отношений между субъектами текста и
реальностью, позволяющую автору конструировать реальность в
таком виде, в каком ему необходимо это делать. Время
рассматривается нами и с позиций отношения ситуации к рассказу,
8
и с позиций внутренней организации рассказа. Другой тип
категорий мы называем пропозитивными. Они позволяют автору
собственно организовать нарративный текст: выявить и назвать
факты, составляющие пропозицию объекты, а также ввести в текст
понятия. Кроме этого, существенными пропозитивными
категориями являются размерность, устанавливающая степень
подробности преставления ситуации, а также фрагментарность,
позволяющая не называть некоторых фактов, составляющих
ситуацию. В третий тип входят категории, названные
интенциональными. Они позволяют автору непосредственно
участвовать в создании нарративного текста – выражать свое
отношение к пропозитивной информации, выставлять оценки, а
также ранжировать текст по шкале истинности.
Итак, объектом нашего исследования являются отношения
между нарративным текстом и реальностью. Основным материалом
мы выбираем нехудожественные нарративные тексты. Такой выбор
обусловлен тем, что нехудожественные тексты строятся на
основании реальных ситуаций, причем часто одна и та же ситуация
порождает целое множество текстов, которое мы предлагаем
называть синтекстом. Синтекстуальный подход позволяет нам
увидеть различия и сходства в представлении одной и той же
ситуации, понять логику создания конкретных текстов, а кроме
этого понять, как формируется образ реальности на основе
прочтения ряда синтекстуальных нарративов.
Читатель может заметить, что в заголовке мы использовали три
термина, которые не характеризуют одну науку, а называют
понятия, являющиеся объектами разных наук: текст, нарратив,
прагматика. Текст изучают и лингвистика, и литературоведение, он
находится в поле зрения истории, юриспруденции, социологии, без
него немыслима философская герменевтика. Найдя свое описание в
литературоведении, понятие нарратив стало активно изучаться и в
лингвистике, и в истории, и в социологии. Сегодня без него не
обходится ни одна гуманитарная наука. Термин прагматика либо
входит в область семантических исследований, либо характеризует
синтетическую науку на пересечении лингвистики, философии,
логики, теории коммуникации. Из сказанного следует, что, во-
первых, использование названных понятий непременно делает
исследование междисциплинарным, а во-вторых, это требует
9

четкого определения метода исследования, чтобы не превратить


междисциплинарность в научную эклектику.
Настоящая наука никогда не была эклектичной. Если античный
ученый был ученым во всех возможных областях, то его отдельные
исследования были четко направлены на объект и использовали
методы, отвечающие этому объекту. Так, Аристотель в
«Аналитиках» логик, в «Герменевтике» философ языка, в
«Метафизике» философ, изучающий естествознание и т. д. С
течением времени медленно развивалась тенденция специализации
ученого, которая достигла своего апогея в ХХ веке с установлением
четких границ между отдельными науками. Это привело к
возможности выработки строгих методов внутри каждой науки,
решению учеными конкретных задач, появлению такого типа
исследователей, как узкие специалисты. Огромная армия ученых
выдала такое количество научных работ, что стало необходимо
сужение области исследования, чтобы быть в курсе научных
новинок.
Однако в том же ХХ веке стало ясно, что дезинтеграция науки не
может быть единственной тенденцией. Особенно это проявилось в
гуманитарных науках, где некоторые предметы, попавшие в зоны
разных отраслей знания, требовали многоаспектности, которая
могла появиться лишь в том случае, если границы будут если не
стерты, то ослаблены. Так, язык, будучи предметом лингвистики,
попадает и в область логики, где одни ученые высказываются за
создание модели идеального языка, а другие – за изучение
логических законов внутри естественных языков. Совершенно
очевидно, что и логика, и лингвистика в какой-то момент начинают
требовать взаимодействия, возникает междисциплинарная область.
И это только один пример, каких мы можем привести много. М.
Хайдеггер выступает и как философ, и как литературовед. Дж.
Остин и как лингвист, и как философ. Ю. Лотман и как
литературовед, и как культуролог, и как историк. Все больше и
больше, при наличии четких границ между науками, начинают
говорить о междисциплинарности.
Ее суть заключается в том, что если предмет исследования
допускает многоаспектность, то исследование может позволить
привлечение не только данных другой науки, но и даже
использование ее методов для получения необходимых для
10
исследования выводов. Такая возможность возникает лишь в том
случае, если это допускает (или требует) объект исследования.
Представляемое исследование использует принцип
междисциплинарности. Это не только не противоречит
прагматическому подходу, а наоборот, отвечает ему. Не
противоречит это и специфическому, пограничному расположению
текста в системе языковых единиц.
Прежде чем приступить к изложению материала, позвольте
выразить благодарность тем людям, которые оказали автору
помощь и поддержку в написании этой книги.
Самая большая благодарность человеку, без которого эта книга
не состоялась бы – моей жене и самому взыскательному критику,
редактору, корректору, кандидату филологических наук, доценту
Российской академии народного хозяйства и государственной
службы Елене Глазковой. Прежде всего я благодарен ей за веру в
меня и в то, что эта книга состоится. Потом, когда текст уже стал
реальностью, она первой читала его и давала ценные замечания,
исправляла и направляла меня.
Я хочу поблагодарить моего друга и коллегу, человека,
разговоры с которым, приводившие нас когда-то к согласию, когда-
то к жесткой полемике, способствовали выработке концепции
книги – доктора филологических наук, профессора Университета
Яна Кохановского в г. Кельце Олега Лещака.
Я выражаю свою искреннюю благодарность еще одному
читателю моей книги, внимательному и доброжелательному
рецензенту – доктору филологических наук, профессору Брянского
государственного университета Светлане Гехтляр.
Не называя имен, я поблагодарю три научных коллектива,
которые слушали меня в годы работы над книгой, дискутировали,
направляли ход научной мысли.
Во-первых, это (увы, уже не существующая) кафедра русского
языка и методики (увы, уже не существующего) Московского
гуманитарного педагогического института, которой мне
посчастливилось руководить. Именно в процессе преподавания на
этой кафедре родилась идея книги.
Во-вторых, это кафедра русского языка Московского
педагогического государственного университета, где я работаю
теперь и могу докладывать о выводах из моей работы.
11

В-третьих, это неформальный коллектив Межфакультетского


междисциплинарного семинара им. проф. Верчиньского в
Университете Яна Кохановского в Кельце. Я благодарен всем
участникам за обсуждение идей, нашедших отражение в книге.
Моя отдельная благодарность моему другу, доктору
политологии Университета Яна Кохановского в Кельце Рышарду
Стефаньскому, верящему в меня и давшему очень много в наших
долгих научных разговорах.
Хочу сказать спасибо тем, кто поддерживал меня: доктору
филологических наук, профессору Алексею Шмелеву, доктору
исторических наук, профессору Томашу Поланьскому, доктору
философии, профессору Тадеушу Бартощу, ректору Университета
Яна Кохановского в Кельце, доктору физико-математических наук,
профессору Яцеку Семаняку, доктору политологии, профессору
Войцеху Салетре, кандидату филологических наук, профессору
Наталии Николиной, многим другим.
Не могу не назвать имен моих друзей, к великому сожалению
ушедших из жизни, с которыми мне посчастливилось обсуждать
идеи моей книги: доктора филологических наук, профессора
Михаила Лабащука и доктора филологических наук, профессора
Сергея Смольникова. Уверен, они могли бы сказать еще много
серьезного и конструктивного для улучшения моей концепции.
Я благодарю мою семью (в том числе кота Зяму), моих близких,
моих друзей, без которых книга не состоялась бы.
Наконец, я благодарю моего собеседника, который выслушивал
мои соображения во время ежедневных прогулок и который не
возразил мне ни разу – мою собаку Тину, позволявшую мне
обдумывать изложенную в книге теорию каждое утро, день и вечер.
12
Раздел 1. Текст, реальность, ситуация

1.1. Текст и его свойства


1.1.1. Что такое текст и как его изучают?
Начать разговор о тексте было бы логично с определения самого
понятия. Парадокс заключается в том, что определений текста
существует много, но практически все исследователи признают, что
дать исчерпывающее определение невозможно. Нередко авторы
предлагают своего рода алгоритм действий по «выявлению текста»,
опираясь на некое о нём представление и не предлагая какого-то
определения.
Почему текст трудно определить? Обратимся к проблеме
определения вообще. Согласно точке зрения И. Канта, высказанной
им в «Критике чистого разума», давать дефиниции можно только
понятиям, которые содержат «произвольный синтез», то есть таким,
которые создают само понятие, а не объясняют его. Дефиниции, как
считал И. Кант, возможны в математике, но проблематичны в
философии, ими, как писал философ, лучше заканчивать, а не
начинать размышление, поскольку никогда не знаешь, добьешься
ли ты необходимой для дефиниции полноты.
Дефинициям И. Кант противопоставил экспозиции,
заключающие в себе только перечисление ряда характерных черт,
присущих понятию. И. Кант писал: «Так как в эмпирическом
понятии мы имеем лишь некоторые признаки того или иного вида
предметов чувств, то мы никогда не уверены в том, не мыслится ли
под словом, обозначающим один и тот же предмет, в одном случае
больше, а в другом меньше признаков его» [Кант 1994: 537]. И. Кант
предупреждал, что, вместо дефиниции, в таком случае можно дать
толкование слова, что не одно и то же. Невозможно также давать
дефиниции понятиям a priori, поскольку такие понятия могут
содержать много темных мест и может быть неясно, полностью ли
определение покрывает понятие.
Экспозиции даются эмпирическим и априорным понятиям. К
подобным можно отнести текст, и этим объяснить то, что текст
слабо поддаётся дефинированию.
В некоторых областях лингвистики без определения объекта
изучения невозможно построить теорию. Так, в фонологии
13

определение конструирует изучаемую единицу, содержание


которой полностью зависит от того, что хочет видеть в ней
исследователь. По сути дела, различные фонологические школы
производны от того, какое определение в них дается фонеме.
Определение текста не играет для организации исследования такой
существенной роли. Понятие «текст» (как и понятие «слово»)
занимает другой полюс: определять его сразу не имеет никакого
смысла, поскольку уже до дефиниции известно, о чем идет речь.
Приведем высказывание Е. С. Кубряковой по этому поводу,
которая очень справедливо заметила: «Если людям ясна общая
идея, положенная в основу категории, и осознана ее прагматическая
целесообразность, если категория строится вокруг определенного
концепта, а сам концепт укоренен в нашем сознании, в понимании
такой естественной категории люди часто довольствуются
достаточно гибкими и подвижными границами, да и расширение
границ такой категории происходит достаточно просто» [Кубрякова
2004: 512].
Как естественная категория текст чаще получает не дефиницию,
а экспозицию. Так, польские исследователи Е. Бартминьский и
С. Небжеговска-Бартминьска представляют небольшой обзор
«обыденного знания о текстах (potoczna wiedza o tekstach)», или, как
они это называют, «когнитивную дефиницию», которая «отвечает
не столько на вопрос «что значит Х», сколько «как люди понимают
Х»» [Bartmiński 2009: 25]. Согласно их изысканиям, текст в
обыденном представлении обладает связностью, композицией,
структурой, размером, характеризуется стилем, жанром, имеет
субъект (то есть автора). Текст можно оценить по его признакам,
обнаружив, что он связный/несвязный, логичный/нелогичный,
полный/неполный. Важным аспектом текста является
интенциональность: авторы уверены, что текст всегда имеет перед
собой некую задачу, которую нужно выполнить. Поэтому можно
говорить, что текст совершает некоторые логические операции:
доказывает, анализирует, делает вывод и т. д. Авторы приводят
интересный список понятийных метафор, касающихся текста,
иллюстрируя свои выводы примерами, которые поддерживают эти
имплицитные метафоры: текст – это результат труда (см.:
творческая мастерская, мастер пера), еда (текст может быть
острым, густым, пикантным, его можно проглотить,
14
переваривать), плод (текст созревает), ребенок (шедевры
рождаются в муках) и т. д. (см.: [Bartmiński 2009: 25–30]). Может
показаться, что такая когнитивная дефиниция полна и достаточна.
В ней есть набор черт, есть набор возникающих при употреблении
слова текст ассоциаций. Но все это не научная дефиниция. Это и
есть то, что И. Кант определял термином экспозиция.
Попытка дать исчерпывающее определение тексту предпринята
в классической работе И. Р. Гальперина «Текст как объект
лингвистического исследования», где сказано, что текст – это
«произведение речетворческого процесса, обладающее
завершенностью, объективированное в виде письменного
документа, литературно обработанное в соответствии с типом
этого документа, произведение, состоящее из названия (заголовка)
и ряда особых единиц (сверхфразовых единств), объединенных
разными типами лексической, грамматической, логической,
стилистической связи, имеющее определенную
целенаправленность и прагматическую установку» [Гальперин
2007: 18]. Объединяет приведенное определение и наблюдения
Е. Бартминьского то, что и в одном, и в другом случае перечислены
характерные черты, которые могут быть обнаружены в тексте.
Однако это определение уже содержит в себе возможность выбора
той составляющей текста, которая будет подвергнута изучению.
В ставшем классическим исследовании Р. де Богранд и
В. Дресслер называют текст коммуникативным событием
(communicative occurrence), которое, по их мнению, должно
обладать семью признаками, или стандартами (standards),
текстуальности. Если хотя бы один признак отсутствует,
невозможно считать данную последовательность текстом. Два
признака из этого комплекса служат собственно организации текста
(text-centred) – это когезия и когерентность. Другие,
ориентированные, по словам авторов, на участников общения (user-
centred), обеспечивают успешность коммуникации – это
интенциональность, доступность (acceptability), информативность и
ситуационность. Оставшийся последним признак –
интертекстуальность – не группируется с другими.
Опираясь на сказанное, можно вывести некоторое определение
текста: текст – это коммуникативное событие, обладающее
когезией, когерентностью, интенциональностью, доступностью,
15

информативностью, ситуативностью и интертекстуалностью.


Однако полученная сентенция вновь относится не к дефинициям, а
к экспозициям.
Отсутствие четкой дефиниции текста не должно быть
индульгенцией для ученого. Независимо от того, будет ли дано
четкое определение ключевому понятию или нет, исследователь
должен обозначить аспект рассмотрения проблемы, а для этого
очень подходит именно экспозиция, поскольку она очертит
границы исследования, покажет, какие вопросы не входят в круг
интересов данной работы.
Решение этой задачи предложил немецкий исследователь
В. Хайнеманн. Отказываясь от единого определения, он дает
варианты представления текста, которые направляют
исследователя по одному из возможных путей:
«– Тексты создаются и принимаются как социальные и
коммуникативные последовательности попеременных действий как
минимум двух участников коммуникации в процессе интеракции.
– Тексты являются коммуникативными образованиями, которые
выполняют коммуникативную функцию как информационные
единицы в широких дискурсивных контекстах.
– Тексты – это сформулированные средствами языка –
материализованные в виде предложений – прототипические
единицы высказывания, организованные с учетом цели и темы, а
вследствие этого жанра. Их существование как целого вытекает из
когерентности отдельных элементов и может быть дополнительно
обозначено средствами когезии»1 [Lingwistyka tekstu 2009: 20].
Первое предложенное определение призывает рассматривать
текст как интеракциональный элемент, то есть предполагает
проводить анализ текста, уводя его в область социологии,
социальной психологии, где интеракция является собственным
объектом исследования.
Второе определение концентрирует внимание на
информационной стороне текста, то есть требует от исследователя
привлечения средств прагматики, большую роль будет играть
изучение внетекстовой реальности.

1
Перевод наш.
16
Руководствуясь третьим определением, исследователь будет
проводить анализ текста как системы, элементы которой образуют
непростую сумму и формируют собственно текст, такие крупные
текстовые категории, как, например, жанр.
Подобным образом решают проблему шведские исследователи
Я. Свенссон и А.-М. Карлссон в своей статье «Введение: текст,
исследование текста и теория текста», открывающей сборник
«Språk och stil», посвященный проблемам текста. Один из разделов
они называют вопросом Vad är text (Что есть текст) и выделяют
несколько подходов, обозначая их в названиях параграфов: текст
как связная структура, текст как смыслотворческий языковой
материал, текст как высказывание в диалоге [Svensson, Karlsson
2012].
Когда речь заходит о различных подходах к тексту,
утверждается, что каждый из них специфичен. Я. Свенссон и А.-
М. Карлссон пишут: «Нельзя сказать, что взгляд на текст как на
целостную языковую структуру игнорирует значение или смысл
текста. Но если рассматривается смысл или полнота значения,
которая является конструирующим критерием, то имеют дело с
другим типом взгляда на текст» [Svensson, Karlsson 2012: 8].
Существенно, что всё это единый объект исследования,
предполагающий различные подходы к нему, поэтому допустима
интерференция этих подходов.
Таким образом, если основное понятие допускает дефиницию,
сама дефиниция определяет характер исследования. Если же
формулировка основного понятие представляет собой экспозицию,
то для указания на объект исследования необходимо сфокусировать
внимание на одной или нескольких составляющих экспозиции,
чтобы объект исследования не был расплывчатым.
Многообразие подходов к изучению текста продиктовано его
синтетической природой. Будучи последовательностью языковых
единиц, меньших, чем сам текст, он не вырастает в еще большую
единицу, что характерно для предложений, слов, морфем, звуков.
То есть, скажем так, собственно лингвистической перспективы у
текста нет. Он представляет собой «окраину» языка, за которой
простирается реальность. Изучение реальности за пределами текста
не входит в юрисдикцию лингвистики. Однако прочерчивание
непреодолимой границы между реальностью и текстом, изоляция
17

одного от другого приведет к тому, что без ответа останется вопрос


«Как представления о реальности могут быть созданы при помощи
текста?», который, безусловно, может быть поставлен, так как
передача информации о том, что не было чувственно воспринято
адресатом, входит в число причин существования текста. Текст –
это не реальность, но в нем содержится информация о реальности,
трансформированная автором в языковую форму. Чтобы понять,
как эта трансформация происходит, какие механизмы
задействуются для преобразования информации о реальности в
текст, необходимо пограничное исследование, имеющего своим
объектом зону пересечения реальности и текста. Именно так
формулируем мы основную цель нашего исследования.
Сделаем еще одно важное замечание, касающееся объекта и
метода исследования. Рассматривая в качестве объекта отношения
между реальностью и текстом, мы оказываемся в
междисциплинарной зоне. При этом важно подчеркнуть, что
междисциплинарность не означает смешивания наук.
Лингвистическое исследование текста остается в рамках
лингвистики. Это значит прежде всего то, что методы
исследования, основной понятийный аппарат – лингвистические.
Сразу оговоримся: мы придерживаемся точки зрения, что
лингвистика текста не представляет собой раздел синтаксиса.
Многие работы по тексту начинаются с того, что вскрывается
внутренняя форма термина текст, авторы подчеркивают, что текст
есть нечто тканое, целое, собранное из длинных, но малозаметных
ниточек. Следуя этой логике можно идти от меньшего к большему,
то есть рассматривать, как из элементов собирается целое. Текст
оказывается своего рода разросшейся синтаксической
конструкцией, и недаром используется термин синтаксис текста.
Исследуется в таком случае прежде всего связь. С другой стороны,
можно идти от большего к меньшему, то есть рассматривать, на
какие элементы большего или меньшего объема распадается целое.
Тогда текст изучается как некая целостность, в которой выделяются
такие базовые категории, как, например, жанр, композиция. Текст
при обоих подходах должен быть представлен как замкнутая,
самодостаточная система. Задача исследователя в этих случаях –
найти правила построения текста, она не может быть решена в
18
условиях незамкнутости, поскольку в таком случае просто
невозможно найти некоторое конечное число правил.
Мы же в нашем исследовании предполагаем следовать идее
текста как открытой системы. Эта открытость означает, с одной
стороны, связь текста с реальностью, а с другой – видение в тексте
единицы коммуникации. Объединяет эти два аспекта то, что мы
будем выстраивать антропоцентрическую модель анализа текста –
такую, в основе которой находится человек с его представлениями
о реальности и готовностью делиться текстом с другими людьми.

1.1.2. Статическая и динамическая модели текста


Концентрация внимания исследователя на языковой или
коммуникативной природе текста приведет к выстраиванию
моделей текста, одну из которых мы назовем статической, а другую
динамической.
Статическая модель исходит из того, что текст – это готовый
уникальный лингвистический продукт, в который заключена
определенная информация, приготовленная к считыванию. На
основании того, что текст продуктивная, а не репродуктивная
языковая единица, он сближается с предложением, а лингвистика
текста – с синтаксисом. Тогда фрагмент текста по своим
конструктивным особенностям сближается с текстом, поскольку
главное – это связанность элементов текста, когда элементы более
высокого уровня обусловливают логику соединения элементов
более низких уровней.
Текст в статической модели можно было бы сравнить с
уникальной базой данных. Однажды созданный, он заключает в
себе информацию, которую можно из него почерпнуть. Мы
называем эту модель статичной, потому что такой текст
существует, как любая база данных, сразу во всей свой целостности.
Он симультанен, он постоянен. Он содержит в себе автора и
читателя, которые соответственно не пишут и не читают этот текст,
а представляют собой его необходимые элементы. Статический
текст не подразумевает создания, как и любого другого процесса,
потому что, пока он не будет создан, он не текст. А созданный, он
становится индифферентным к своему созданию. Он перфективен –
важен результат, а не процесс. Статический текст не подразумевает
чтения, потому что он уже результат чтения. Представим себе, что
19

читатель прочел текст и полностью выучил его, причем так, что в


его памяти актуален весь текст сразу, а не какой-то отдельный
фрагмент. Именно в этом суть статической модели.
Статический текст – это идеал герменевтического анализа, это
предел толкования, это толкование, в котором нет толкователя,
поскольку толкование – это процесс. Это полное единение автора и
читателя, их идеальная совместимость.
Статический текст – это текст без внешнего мира, без времени и
пространства. Все, что есть в этом тексте, это сам текст и те тексты,
к которым апеллирует данный текст. Это текст в мире текстов, в
котором ничего, кроме текстов нет. Это мир, лишенный человека,
хоть и породившего эти тексты. Впрочем, это совсем не страшно,
потому что это – только модель.
Динамическая модель возвращает нас из «бесчеловечного» мира
статических текстов в мир пространства и времени, где текст –
только одна из его составляющих. В этой модели текст
рассматривается как вид высказывания, то есть вписывается в
систему коммуникации. Особенностью текста является такой его
объем, который не позволяет воспринимать его сразу целиком.
Безусловно, существуют малые тексты, равные одному
предложению, но либо они периферийны и представляют собой
исключения из некоего текстового стандарта, либо они являются
представителями периферийных жанров. Так, рассказывая анекдот
Колобок повесился, говорящий часто предваряет его словами:
«Хочешь расскажу самый короткий анекдот в мире?» А тексты
такого жанра, как пословица, чаще всего включаются в тексты
более крупного объема. Как бы то ни было, обыденное
представление о тексте (а мы уже сказали, что в случае с текстом
оно существенно) есть представление об объемной единице.
Эта черта текста заставляет нас выразить некоторый скепсис в
отношении названия текста «коммуникативным событием» в
определении Р. де Богранда и В. Дресслера. Коммуникативное – это
значит, что имеет место общение автора с читателем. Большой
объем текста растянет это событие на неопределенное время. И если
в устном общении время коммуникативного события определено
автором, то здесь решающим будет действие читателя. Текст может
читаться порциями, причем если его объем очень велик, как,
например, объем Библии, то порционность становится
20
необходимой. Тем самым текст становится не событием, а целым
множеством событий. Время каждого из таких событий и
количество текста, актуального для одного события, не имеют
ограничений. Это же касается и создания текста, которое может
длиться много лет.
Мы говорим о динамической модели, поскольку текст
рассматривается здесь как среда для создания смыслов. Смыслы
появляются в ходе движения вдоль текста – чтения, письма.
Читающий человек воспринимает текст по-своему, но автор
старается наложить ограничения на этот процесс, чтобы приблизить
к себе читателя. Говоря о релевантных отношениях между автором
и получателем сообщения, Д. Спербер и Д. Уилсон высказывались
против представления коммуникации как системы считывания кода
[Sperber, Wilson 1995: 9 и далее]. Текст не допускает рассмотрения
его как системы жестко кодированной информации, допускающей
однозначную интерпретацию, поскольку он содержит то, что
высказано, и то, что подразумевается, то есть обладает
семантической и прагматической составляющими. Будем говорить,
что автор при помощи текста управляет сознательной
деятельностью читателя, но не жестко программирует ее.
Существуя в мире и будучи его элементом, текст реагирует на
внешние изменения, испытывает на себе перемещения в
пространстве и времени. Поскольку возникающие в тексте смыслы
зависят от конкретного читателя, с его опытом, его картиной мира,
существенно то, кем, где и когда был прочитан текст. Текст
осуществляет пространственный и временной дрейф, что приводит
к изменению заложенных в него смыслов. Тем самым текст никогда
не является одинаковым. Текст – это всегда новые, виртуальные
смыслы, возникающие здесь и сейчас, зависящие от объема
прочитанного.
Статическая и динамическая модели текста составляют основу
анализа и в известном смысле дополняют друг друга. Говоря о
понимании текста, Г.-Г. Гадамер писал: «Понять текст всегда
означает применить его к нам самим, сознавая, что всякий текст,
хотя его всегда можно понять иначе, остается тем же самым
текстом, лишь раскрывающимся нам по-разному» [Гадамер 1988:
463]. В этой цитате можно увидеть сосуществование двух моделей.
Безусловно, главенствующей для герменевтического подхода
21

является статическая модель: текст всегда остается самим собой,


текст всегда один и тот же. Это основа текста, текст как таковой.
Если не иметь этого в виду, исследователь рискует попасть в
водоворот волюнтаризма или субъективизма. У любого текста, будь
то художественный или нехудожественный текст, есть незыблемое
ядро, которое не зависит от интерпретаций, пусть оно и
недостижимо в анализе. С другой стороны, есть раскрытие текста,
которое знаменует динамическую модель. Текст всегда и каждому
раскрывается по-разному. Понимание начинается именно здесь.
Нельзя понимать текст, не читая его2. Чтение и понимание
происходят синхронно, эти два параллельных процесса и ведут к
тому, что текст раскрывается. Понимание текста, углубление в него,
постоянное применение его к нам самим есть дорога к тексту как
таковому. Одна модель не существует без другой, поскольку они
происходят обе из одного источника – текста.
Отдавать предпочтение какой-то одной модели не
представляется возможным. Чтобы это доказать, обратимся к
роману В. Набокова «Лолита». Текст построен на игре с читателем,
не догадывающимся о том, что весь сюжет, все ключевые моменты
автор рассказывает практически открыто. Уже в самом начале,
когда Гумберт цитирует список драматургов, он упоминает Клэра
Куильты – истинного убийцу Лолиты. Замыкая этот список краткой
биографией Лолиты, Гумберт пишет:
(1) Убил ты Куилты. О, Лолита моя, всё что могу теперь, – это
играть словами.
Читатель еще не знает всего об отношениях Гумберта с Лолитой,
не знает всех обстоятельств ее жизни, а поэтому не понимает, что
этой фразой автор фактически раскрывает карты, снимает интригу.

2
Мы говорим в нашей книге о тексте как о тексте написанном.
Возможно, в этом случае возникает некоторое упрощение, так как текст
может быть произнесенным (аудиобук, чтение новостей диктором и
под.), однако такое упрощение не меняет сути дела, так как в основе
названных речевых событий все равно лежит написанный текст. Мы
отказываемся от рассмотрения устных рассказов о чем-либо и от
фольклорных произведений, полагая, что они представляют собой
частные случаи, а выводы из их исследования не будут противоречить
выводам настоящей книги.
22
Но читателю недостает знаний, чтобы понять это. Авторская
подсказка не срабатывает. А поскольку таких подсказок в романе
много, автор как бы провоцирует читателя на повторное прочтение:
тот, кто читает второй раз, приближается к статическому тексту и
способен воспринять заложенную в текст игру как игру.
Статически текст устроен так, что во многих фрагментах
содержится информация, предвосхищающая последующее
развитие действия. Но реальное чтение, в котором находит свое
проявление динамическая модель, в котором, как писал Г.-Г.
Гадамер, читатель применяет к себе текст, позволяет видеть в тексте
все новые и новые проявления игры автора и восхищаться
тонкостью построения текста.
Создание текста и чтение текста как процессы возможны только
в динамической модели. Ключевыми фигурами в них становятся
автор и читатель, которых мы предлагаем называть субъектами
текста. Если мы говорим о тексте как передаваемом сообщении, то
уместно будет говорить об адресанте и адресате, но в этом
заключены их коммуникативные роли. В отношении текста же и
автор, и читатель выступают как субъекты двух указанных
процессов. При этом не следует смешивать автора и читателя как
субъектов и автора и читателя (нарратора и наррататора) как
фигуры, внедренные в ткань текста. Основной характеристикой
субъектов текста будет их способность выполнять над текстом
некоторые действия: создавать, читать, редактировать. Иными
словами, субъекты текста – это реальные люди, вступившие с
текстом в определенные отношения.

1.1.3 Уровни текста и их анализ. Текстовая индукция3


Выстраивание иерархии, с одной стороны, отражает систему
иерархических единиц, а с другой – отвечает цели исследования,
поскольку таксономия в принципе антропоцентрична, то есть любая
классификация возникает как результат понимания мира
человеком. Из этого следует, что не любой таксономический подход
может удовлетворять каждую исследовательскую цель.
Анализируя текст, можно воспользоваться классификацией
языковых единиц от звука до текста, однако она скорее будет

3
Частично материал этого параграфа был изложен в нашей статье
[Глазков 2013а].
23

обслуживать такие исследования, которые ставят своей целью


вопросы особенностей функционирования языковых единиц в
пространстве текста. Данная иерархия, иерархия языковых уровней,
не в состоянии вывести исследователя на границу языка и
реальности, хотя именно на этой иерархии строится язык. Она не
может быть не учтена, но для достижения цели нашего
исследования мы нуждаемся в классификации уровней текста, а не
языка.
Система уровней, которая нас удовлетворит, должна
обслуживать путь от реальности через текст к человеку и наоборот.
Текст с одной стороны открыт для реальности, а с другой – для
сознания человека. При этом текст – это такая единица, для которой
существенны и значение, и понимание, и интерпретация.
Указанный ряд отражает убывание однозначности и
определенности и возрастание значимости воспринимающего
субъекта. Он отражает уже указанное отличие текста от кодовых
систем.
При этом стремление представить человеческую коммуникацию
системой обмена кодом не является ошибочным, это отражает
существенную сторону текстовой коммуникации. Это идеальная
модель, имеющая свою ограниченность, каковые имеют все
идеальные модели. Ее ограничивает то, что С. Карцевский
определил как асимметричный дуализм языкового знака. Знак не
обладает однозначностью и четкой отграниченностью от другого
знака. Но эти системные особенности, мешающие языку быть
кодом, решаются на уровне сочетаемости знаков. Контекст
позволяет знаку конкретизировать свое значение. И если глагол
идти имеет огромное количество значений в языке, то в
предложении Штирлиц идет по коридору он выражает именно то
значение, которое нужно автору. И каждый читатель, обладающий
достаточным знанием русского языка, понимает, что здесь глагол
идти значит не то же самое, что в предложении Снег идет. Когда
же читатель сталкивается с предложением Идет, гудет зеленый
шум, то ему становится сложнее, потому что контекст употребления
глагола идти нетипичен. Он должен догадаться, что имел в виду
автор, употребляя слово в этом контексте.
24
Отсюда начинается текст. Это его самый низкий уровень –
уровень знаков и знаковых модификаций. Будем называть его
субуровнем текста.
Именно на субуровне обеспечивается связность текста – когезия,
представляющая собой текстовое единство в условиях ближнего
контекста. Это прежде всего лексико-грамматическая связность,
которая проявляется, начиная с уровня предложения. Мы полагаем,
что здесь же проявляется и стилистическая связность текста,
поскольку стилистическое единство актуально и для текста в целом,
и для его небольших фрагментов, причем стилистический сбой
ощущается носителем языка именно на близком расстоянии, часто
при контактном расположении разностилевых компонентов.
Субуровень текста требует от участников коммуникации
языковых навыков, так как на нем решается вопрос о
нормативности / ненормативности употребления языковых единиц.
Любое нормативное употребление не вызывает у читателя проблем.
Любое отклонение должно квалифицироваться либо как фигура
речи, либо как ошибка [Заика 2014: 282]. Нормативное потому
нормативно, что в памяти у человека содержится информация о том,
как может употребляться данная единица или как может строиться
языковая модель. Память, таким образом, это тот психический
механизм, который необходим для восприятия текста на субуровне.
Ненормативное противоречит тому, что содержится в памяти
человека, а поэтому он должен решить названную задачу. Это
первый шаг к интерпретации текста.
Субуровень текста составляет языковую основу текста, но не
является основным. Действительно, чтобы выразить значения и
считывать их, обычно достаточно меньшего контекста, чем сам
текст. Поэтому основным для текста будет уровень создания
текстовых смыслов, который мы назовем супрауровнем текста. На
этом уровне формируются цельность (когерентность) текста, его
жанр, идея. Понимание и интерпретация текста в большей мере
относится именно к супрауровню текста.
Специфика текста и его отличие от других языковых единиц
заключается в том, что понимание текста гораздо важнее, чем сам
текст. Обыкновенно большой объем текста обусловливает
невозможность держать весь текст в памяти, а поэтому человек,
читающий текст, строит в своем сознании воображаемые образы.
25

Именно эта воображенная картина и станет своеобразным


«послетекстием», когда человек перестанет читать. Это очень
сходно с восприятием жизненных реальных ситуаций, что
позволяет тексту быть таким же носителем информации о
реальности, как и непосредственно переживаемые ситуации.
Создание воображаемых образов происходит на супрауровне
текста, а само воображение является основным его психическим
механизмом.
Неслучайно поэтому когерентность выходит на супрауровне на
первый план. Р. де Богранд и В. Дреслер писали, что благодаря
когерентности создается особый мир текста. Такой мир возникнет,
только если текст будет обладать внутренней
непротиворечивостью, а потому достоверностью. Мы полагаем, что
эти два свойства являются важнейшими показателями
когерентности. Тем самым мир текста становится сопоставимым с
миром вне текста. Это не значит, что он повторяет его, не означает
это и мимесиса, который положил в основу нарратива П. Рикер [см.
Рикер 2000: 65 и далее]. Это означает, что внутри текста создаются
условия для такой воображаемой картины, в которую человек в
состоянии поверить, как он верит в мир вокруг себя. Богранд и
Дресслер в качестве средств когерентности выделяют текстовые
концепты, маркирующие внутритекстовые связи (более общие
первичные, такие как объекты, ситуации, события и действия, и
более конкретные вторичные, такие как состояния, деятели,
локация и др.) и операторы, специфицирующие характер связей
(сила соединения, детерминированность, типичность, показатели
границ и т. д.) [de Beaugrande, Dressler: V.25-28]. Уже из неполного
перечисления вводимых понятий становится ясно, что они, хотя и
рассматриваются как показатели связей, являются таковыми не в
тексте как последовательности слов и предложений, а в тексте как
ментальном образовании, создающемся в сознании человека.
Богранд и Дресслер проиллюстрировали на примере короткого
текста взаимодействие концептов и операторов, обеспечивающих
когерентность [de Beaugrande, Dressler: V.29]:
(2) A great black and yellow V-2 rocket 46 feet long stood in a New
Mexico desert.
(2а) Большие черные и желтые ракеты V-2 в 46 футов длиной
стояли в пустыне Нью-Мексико.
26
Когерентность, согласно авторам, проявляется в основном
концепте – объекте ракеты, к которому отнесены атрибуты
(большие, желтые, черные), спецификация V-2 и состояние стояли
с локализацией в пустыне. В данном примере когерентность
рассмотрена в очень близком контексте, но те же свойства текста
будут характерны и для более далекого контекста, что авторы
показывают далее. Цельность проявляется в том, что семантически
совместимые слова находятся в близком контексте, однако
существенно еще и то, что у читателя создается непротиворечивый
образ реальности. И чем больший объем текста прочтен, чем более
далекий контекст вступает в игру, тем важнее становится
формирование этого ментального образа.
Высшими проявлениями когерентности текста являются такие
текстовые категории, как авторская концепция, идея текста,
идеология, которой отвечает текст. Все они формируются в
процессе чтения и толкования текста. Благодаря их существованию
прочитанный текст может быть сжат до нескольких предложений
(что и требует от ученика учитель, спрашивающий о главной
мысли). Ошибки, связанные с нарушением когерентности текста, не
так очевидны, как другие. Указания на концептуальные
несоответствия, нарушения идейного единства текста требуют
аргументации от критика, доказательности суждений. Покажем
такую ошибку на примере фрагмента текста из учебного текста,
написанного студентом на тему «Русский язык – общенациональное
достояние народов Российской Федерации». Несмотря на близость
контекста, ошибка не сразу обнаруживается.
(3) Русский язык всегда служил щитом и мечом нашему
многонациональному государству. Во многом благодаря ему мы
сохраняли своё единство в течение столетий. Русь, Россия
выдержала все междоусобицы и смутные времена, дворцовые
перевороты и войны. Нас не давала разделить, раздробить,
покорить наша речь.
Абзац содержит внутреннее противоречие, которое следует из
того, что автор, видимо, не представляет себе значения оборота
служить щитом, который дополняет словом мечом. Написанное
приходится понять так, что русский язык был средством не только
обороны, но и нападения. Речь в первом предложении идет о враге
внешнем, в то время как далее неожиданно возникает образ
27

внутренней борьбы. В последнем абзаце, видимо, снова незримо


присутствует внешний враг, который хочет нас «разделить,
раздробить, покорить».
Можно предположить, что автор пользовался штампами, за
которыми не видел целостности смысла. Основной пафос абзаца
заключается именно в объединении, что должно было бы
прочитываться, но чему в значительной мере мешает
противоречивость фрагмента.
На супрауровне может решаться и такой практический вопрос,
как удачность текста. Текст не имеет единственного образца,
соответствие которому означает его правильность. Однако
существуют некие принципы, соблюдение которых приводит к
наиболее успешному контакту между автором и читателем текста.
Так, Ф. ван Эмерен и Р. Гротендорст, рассуждая об
аргументационном дискурсе, писали: «Вступающие в
коммуникативный акт люди стараются добиться того, чтобы их
общение было по возможности ровным. Соответственно, когда они
готовят коммуникативный акт, они соблюдают определенные
правила, ведущие к достижению этой цели. Следование этим
правилам – это некий рациональный стандарт, который формирует
основной принцип всей речевой коммуникации [Eemeren,
Grootendorst 1992: 50].
Р. Де Богранд и Дресслер выделили три фактора, приводящие к
успешности общения: эффективность, эффектность и уместность.
Эффективность (efficiency) – это фактор, который «способствует
легкости обработки, то есть проведению операций над текстом с
минимумом внимания и доступа» [de Beaugrande, Dressler: III, 9].
Эффектность (effectiveness), напротив, создает условия, когда
читатель должен проявить максимум внимания к не выраженному
на поверхностном уровне. Оба фактора оказываются, пишут
авторы, противоположно направленными. Крен в сторону
эффективности приведет к неинтересности текста, крен в сторону
эффектности – к сложности восприятия. Третий фактор, уместность
(appropriateness), служит для уравновешивания первых двух, он
«определяет соотношение между выраженным и стандартом
текстуальности» [de Beaugrande, Dressler: III,9] . Ф. ван Эмерен и Р.
Гротендорст определяют успешность общения в виде формулы:
«Будь ясным, корректным, эффективным и последовательным»
28
[Eemeren, Grootendorst 1992: 50]. Безусловно, это относится и к
тексту, как и 5 правил, которые носят запретительный характер и
призывают избегать в речевых актах неясностей, неискренности,
излишеств, бесполезной информации и непоследовательности. Эти
требования применимы как к автору текста, так и к тому, кто будет
его оценивать или даже переделывать – редактировать. Анализ
удачности – крайне важный аспект анализа текста.
Рассмотрим запись из блога, сделанную автором-
непрофессионалом4.
(4) Сегодня убирала в квартире, мыла полы и вспомнила о
детстве, о школе.
И вспомнила про школьные дежурства. Дежурили мы по
партам. Каждый день новая парта. В смысле, те ученики, которые
сидели за этой партой. Что входило тогда в обязанности
дежурных. С утра нужно было прийти раньше, открыть
форточки и проветрить класс, посмотреть, чтобы был мел у
доски, вымыть тряпку для доски и вытереть ею доску. Когда в
класс приходил учитель, дежурные отвечали ему, кто в классе
отсутствует и какая причина. После уроков дежурные оставались
в классе, чтобы убрать помещение.
Анализ текста сразу показывает явное смещение в сторону
эффективности: автор пишет максимально просто, не стремясь
усложнить работу читателя, нет стремления к образности, к
некоторым синтаксическим изыскам. В начале текста предпочтение
отдано простым предложениям, что создает его рваный характер. К
концу этой особенности мы уже не находим, текст читается куда
лучше. Есть текстовые излишества: автор в трех подчеркнутых
нами предложениях говорит об одном и том же, причем имеющее
пояснительный характер третье предложение сообщает
информацию, которая однозначно следует из двух первых.
Содержащаяся в предпоследнем предложении грамматическая
ошибка (незамещенная позиция в словосочетании с обязательной
связью: причина – чего?) на уровне текста нарушает принцип
корректности, о котором сказано, что «говорящий должен
находиться в рамках предполагаемого в речевом акте» [Eemeren,
Grootendorst 1992: 51]. Читатель может догадаться, что речь идет о

4
Здесь и далее мы сохраняем авторское написание, не исправляем
никакие виды ошибок.
29

причине отсутствия, исключительно из своего опыта либо может


предположить, что именно это слово пропущено, хотя однозначно
оно из контекста не следует (небрежность текста дает основания
предположить, что автор просто не дописал предложения).
Последнее предложение содержит неудачную стилистическую
замену (класс – помещение).
Итогом такого анализа будет ответ на вопрос, нуждается ли текст
в изменениях. Если нуждается, можно проводить собственно
редакторскую правку. Этот аспект крайне важен для обучения
русскому языку на современном этапе. Ученики сталкиваются с
большим количеством неудачных, нередактированных текстов, а
поэтому следует вырабатывать в их языковом сознании
критическое отношение к тексту и понимание того, что внесение
изменений в текст – это нормальная языковая практика.
Последний, самый высокий уровень выводит за пределы текста.
Это уровень внешнего опыта, на основании которого текст
включается в систему реальности и позволяет судить о себе не
только на основании прочитанного, но и на основании известного.
Мы будем называть его экстрауровнем текста. Снова вспомним,
что текст – это не только последовательность языковых единиц, но
и образ текста, то есть ментальное образование в сознании человека.
Более того, цель текста, как ни парадоксально это звучит, перестать
быть самим собой, уйти от своего языкового выражения, а
превратиться в представление о тексте. Это участь всех
продуктивных единиц, но текста прежде всего, потому что текст
обладает большой информационной значимостью: культурной,
когнитивной, эпистемологической. Уровень образованности
человека традиционно выводится из его начитанности – из того
объема представлений о текстах, которые он имеет в своем опыте.
Чтение текста – это процесс присвоения чужого знания,
претворения чужого знания в собственный опыт. Этот процесс
происходит на экстрауровне текста, где текст смыкается с образом
реальности. Экстрауровень – это текстовая периферия, здесь текст
отрывается от собственного выражения. Этот уровень позволяет
человеку говорить о тексте вообще. Именно он позволяет судить о
герое, включая героя в собственный опыт суждений о реальности.
Так, человек будет решать, правильно ли поступила Анна Каренина
или стоит ли осуждать Родиона Раскольникова, когда он разрушит
30
грань между миром текста и собственным опытом, когда он введет
известное из текста в свой образ реальности.
Если для читателя выход на экстрауровень происходит тогда,
когда текста уже нет, то для автора экстрауровень – это начало,
когда текста еще нет, а есть замысел, предчувствие текста.
Реальность уже перестает быть реальностью без текста. Она
начинает становиться объектом, она попадает в поле действия воли
автора, который готов ее претворить в текст, сделать такой, какой
он хотел бы транслировать ее своему читателю.
На этом уровне автор перестает быть человеком из плоти и
крови, а становится автором, нарратором – таким, каким он намерен
представить себя читателю. На этом уровне, когда еще нет текста,
начинается коммуникация автора с читателем, поскольку
формируется замысел – то, что собирается сказать автор. Автор
выберет, что и как рассказать своему читателю. Это будет касаться,
например, тех знаний, которые будут транслироваться.
Автор и читатель обладают каждый своими знаниями. Автор
хочет поделиться тем, что знает он. Читатель хочет узнать то, чего
он еще не знает. Если области знания совпадают, читателю будет
скучно читать текст, потому что он не найдет в нем ничего нового;
если у автора и читателя слишком мало общего, диалог не
получится. Текст может показывать, как автор одновременно
«общается» с более и менее знающими читателями. Приведем
пример из воспоминаний С.Ю. Витте.
(5) Во время первых месяцев царствования Императора Николая
II в Петербург приезжал принц Уэльский. Как известно, будущий
король Эдуард VII был дядей принцессы Алисы Дармштадтской,
нашей нынешней Императрицы, а потому в обращении был с нею
очень интимен. И вот, когда он был в Петербурге, то во время
одного из первых завтраков с Императором и Императрицей,
когда они были втроем, он вдруг, обращаясь к Императрице,
довольно недипломатично сказал: «Как профиль твоего мужа
похож на профиль Императора Павла», – что очень не понравилось
как Императору, так и Императрице.
Жанр текста, из которого взят фрагмент, – воспоминания. Он
направлен на читателя в будущем, для которого, возможно, не будут
известны какие-то факты, которые хорошо известны современнику
автора. Обратим внимание, как в тексте названы некоторые лица:
31

принц Уэльский – будущий король Эдуард VII, принцесса Алиса


Дармштадтская – наша нынешняя Императрица. Текст построен
таким образом, что у человека, для которого эти соответствия
неизвестны, они однозначно выстроятся (если бы принц Уэльский
и будущий король Эдуард VII были разными лицами, то логика
повествования была бы явно нарушена, ибо к чему тогда было бы
вначале говорить о принце; оборот наша нынешняя Императрица
занимает позицию пояснения). Существенная для текста
информация о родстве, которая может быть известна читателю,
снабжена вводным как известно: тому, кто знает, просто
напоминают об этом факте; тому, кто не знает, его сообщают.
Анализируя логику повествования, мы пытаемся понять замысел
текста, тем самым выходя на экстрауровень.
Экстрауровень невозможно анализировать в отрыве от других
уровней текста, поскольку он не имеет собственного выражения. А
поэтому мы должны связать три уровня текста между собой.
Процесс чтения можно сравнить с явлением электромагнитной
индукции, когда «движение вдоль текста» вызывает в сознании
читателя воображаемые образы, остающиеся в памяти как
представление о тексте. Читатель постоянно находится в динамике,
сложно передвигаясь по трем уровням: информация
воспринимается на субуровне и провоцирует воображение на
супрауровне, на экстрауровне формируется опыт, сопоставляемый
с уже имеющимся, корректирующим полученный воображаемый
образ и знание языка на субуровне. Назовем это явление текстовой
индукцией. Текстовая индукция характерна не только для чтения,
но и для продуцирования текста. С той лишь разницей, что
исходным становится экстрауровень, а далее происходит тот же
процесс. Мы готовы утверждать, что текст начинается там, где
начинается текстовая индукция – процесс создания текстовых
смыслов с использованием механизмов воображения и опыта
автора или читателя текста.
Переход на супра- и экстрауровни в процессе текстовой
индукции не обладает такой четкостью, какой обладает считывание
информации на субуровне текста. Это понятно: чем дальше от
выражения, тем больше простора для индивидуального прочтения
текста. Именно поэтому не срабатывает кодовая модель текстовой
коммуникации. Автор не кодирует информацию в тексте – он
32
стимулирует воображение читателя. Назовем деятельность автора в
отношении читателя, в результате которой запускается процесс
текстовой индукции, управлением. Действительно, автор не
программирует деятельность читателя, он задает ее направление,
представляя читателю большую свободу для создания
собственного, уникального представления о тексте, становящегося
образом реальности на основании сравнения с персональным
опытом читателя.
Текстовая индукция как механизм создания текстовых смыслов
актуальна и для динамической, и для статической моделей текста.
Несмотря на то, что текст в статической модели не читается, в него
уже заложена возможность порождения смыслов, как и система
управления читателем. Другое дело, что в динамике эти процессы
приобретут свои виртуальные решения.
В ходе нашего исследования мы будем наибольшее внимание
уделять супра- и экстрауровням текста, поскольку именно на них
создаются специфические текстовые смыслы. Более того, мы, что
следует из названия книги, будем рассматривать их связь с
внетекстовой реальностью.
Итак, в первой главе мы постарались установить, на каких
принципиальных позициях будет строиться исследование текста в
нашей книге. Очевидно, что важнейшей для нас будет
динамическая модель текста. Выделив три уровня текста, мы
указали, что сфокусируем внимание на супра- и экстрауровнях –
наиболее тесно связанных с реальностью.

1.2. Реальность
1.2.1. Представление о реальности
Употребляя слово реальность, мы будем понимать под ним то,
что стоит за текстом, то, о чем сообщает автор текста. Таким
образом, мы рассмотрим реальность в качестве члена системы
«человек – реальность», между которыми как посредник возникает
текст или любое другое высказывание.
Представление о реальности существует только в сознании и
представляет собой сумму имеющихся у субъекта представлений о
мире. Если объективная реальность едина и независима от субъекта,
то представление о реальности дискретно и субъектно-обусловлено.
Не существует одного-единственного представления о мире,
33

свойственного всем людям, есть только индивидуальные видения


мира. Если бы было иначе, трудно было бы представить себе
существование коммуникации, которая необходима для
нивелирования индивидуальных представлений о мире и создания
ментальной межличностной общности.
Представление о реальности как информационной сущности
может транслироваться человеком другим людям 5. Благодаря этому
человек выступает и как субъект, и как объект коммуникации.
Однако представление о реальности – это не сумма информации,
записанной на материальном носителе, а поэтому она не может
быть полностью перенесена от субъекта коммуникации объекту.
Она обладает определенной структурой.
Поскольку представление о реальности информационно по
своей сути, оно может иметь два источника: непосредственное
воздействие на органы чувств или сообщения, поступающие от
других людей в процессе коммуникации. И в первом, и во втором
случаях необходимым оказывается осознание поступающей
информации, результатом чего и становится постоянное
формирование представлений о реальности.
Первый и, видимо, важнейший компонент представлений о
реальности – это субъективная реальность. Д. Дубровский
определяет субъективную реальность, говоря, что это «информация
о чем-либо, данная живой системе как бы в «чистом» виде (в том
смысле, что ее мозговой нейродинамический носитель нами не

5
Н. Винер писал, что информация – это не энергия и не материя. Это
значит прежде всего то, что для представления о реальности неактуальны
законы объективной реальности, такие, например, как законы
сохранения. Информация существует совершенно на других основаниях,
что емко было сформулировано С. Янковским: «Любое взаимодействие
между объектами, в процессе которого один приобретает некоторую
субстанцию, а другой ее не теряет называется информационным
взаимодействием. При этом передаваемая субстанция называется
Информацией» [Янковский 2000]. В результате передачи информации
она не сохраняется, не теряется, а расширяется: ею владеет не только
передающий, но и принимающий. Говоря об информации в интернете,
часто используют английский глагол to share – делиться. Он очень точно
отражает суть движения информации: ее не передают – ею делятся.
34
ощущается, не отображается)» [Дубровский 2008: 23]. В отличие от
объективной, субъективная реальность является продуктом
деятельности чувств человека. Из определения Д. Дубровского
следует, что субъективная реальность возникает из
непосредственного контакта с объективным миром, а поэтому она
носит изменчивый характер, существует в настоящем времени,
отражает человеческое здесь-и-теперь, хотя в своем содержании,
как пишет Д. Дубровский, может относиться к прошлому и
настоящему.
Другое определение, которое дает Д. Дубровский, содержит
указание еще на одно важное свойство субъективной реальности:
субъективная реальность означает «осознаваемые психические
состояния индивида, удостоверяющие для него факт его
существования» [Дубровский 2010: 192]. В этом определении,
пропитанном духом картезианства, существенно осознание
состояний. Субъективная реальность тем самым находится в сфере
осознанного. Человек не просто воспринимает внешние сигналы, он
обрабатывает их своим сознанием.
Таким образом, субъективная реальность, во-первых,
концентрируется в сознании одного индивида, а во-вторых,
ограничивается его настоящим моментом. Следовательно, именно
субъективная реальность – это то состояние, которое каждый
человек испытывает как реальную жизнь. Д. Дубровский полагает,
что субъективная реальность не просто существует во времени, но
и может прерываться в состоянии сна или потери сознания.
Для коммуникации – устной или текстовой – субъективная
реальность оказывается очень важным и очень сложным моментом.
Важность заключается в том, что именно с ней будет связано
производство сообщения. Она лежит в основании рефлексии над
тем, что воспринял человек, желающий преобразовать свое
восприятие в текст. И в этом же заключается большая сложность
субъективной реальности в ее текстовом выражении.
Осознание реальности ведет к приобретению опыта. Как пишет
лингвист и философ О. Лещак, «в непосредственном отношении с
природой должна бытовать такая целостная совокупность
информационных событий, которая могла бы гарантировать ей
надлежащую онтологическую оценку. Такую наиболее общую
онтологическую информационную сущность я впредь буду
35

называть чел овеч еским оп ыт ом» [Лещак 2008: 23]. Опыт тем
самым – это не обладание навыком, не умение делать что-либо.
Опыт – это умение жить в этом мире, умение вступать в контакт с
реальностью.
Опыт, безусловно, сущность, которая носит сугубо
интеллектуальный характер. Он необходимо возникает из
невозможности освоения реальности за одну человеческую жизнь.
Опыт приобретается в процессе формирования биологического
вида и принимает форму инстинкта, однако это занимает очень
длительное время. Но человеческий опыт конденсирует знания,
приобретаемые за более краткое время. Следовательно, конкретный
человек обладает опытом, приобретенным в процессе
формирования вида, наработанным всей человеческой историей и
наработанным своей собственной жизнью. Благодаря опыту
человек живет во времени, поскольку иначе существовала бы
только сиюминутная субъективная реальность. С опытом же
человек умеет как обращаться к прошлому, так и прогнозировать
будущее. С опытом он расширяет границы пространства, которое
перестает быть только окружающим человека в субъективной
реальности. Наконец, опыт делает мир человека не просто
существующим, но существующим в системе возможностей – он
формирует идею модальности.
Важнейшим свойством опыта является то, что он может
сохраняться не только в человеческом сознании. Аккумуляция
опыта происходит в материальных объектах, каковыми являются и
тексты. Однако аккумуляция не означает гарантированное
сохранение опыта, она скорее облегчает доступность к опыту
большего количества людей. Если же текст, например, никем не
читается, то содержащийся в нем опыт сродни утраченному.
Опыт – это та сущность, которая позволяет человеку быть
социальным. Как всё в мире информации, опыт не терпит
арифметических сумм, то есть мой опыт, сложенный с опытом кого-
то другого, не удваивается. Более того, мы не смогли бы общаться,
если бы такое удвоение происходило, ибо для общения необходимо
наличие общего опыта. Мой опыт – это фактически представление
о реальности, которое складывается в моем сознании к данному
моменту времени. Это не сумма пережитого, поскольку моя память
не полностью загружается в мой опыт, это по той же причине не
36
сумма услышанного и прочитанного. Это сложная система моих
знаний, позволяющая мне ориентироваться в социальном
пространстве.
Когда мы говорим о накоплении опыта, следует иметь в виду,
что на протяжении жизни человек сознательно или бессознательно
производит ревизию своего опыта, опровергая то, что начинает
считать опытом ложным, дополняя новыми позитивными
составляющими, то есть накопление – это постоянный сложный
процесс. И всегда следует помнить, что опыт – это информационно-
интеллектуальная сущность. При помутнении сознания, в случае
психического расстройства, человек может утратить былой опыт.
Человек, как говорят, теряет чувство реальности. Правильнее было
бы говорить, что имеет место расхождение индивидуального и
коллективного опыта. Например, старый человек говорит, что надо
позвонить маме. Ему на это возражают: мама умерла 30 лет назад,
на что он отвечает: не надо делать из меня дурака, я разговаривал с
ней полчаса назад. Большинство знает, что мама больного
действительно давно умерла и согласны с этим, в то время как
сознание больного рисует ему совершенно другую картину.
Существенным элементом представления о реальности является
картина мира, которая отличается от опыта степенью
концептуализации. Картина мира не просто результат осознания
пережитого, но концептуально осмысленный результат,
составляющий основу интеллектуального содержания
индивидуума. В. Маслова определяет картину мира как знание о
мире [Маслова 2013: 30]. Термин знание следует в данном случае
понимать, как немецкое Kenntnisse, то есть как систему
сложившихся знаний. Для этих знаний невозможна конструкция
«знаю, что», которая скорее будет характеризовать опыт, а не
картину мира. Это знания, которые сформировались в процессе
познания.
Стало традиционным противопоставлять концептуальную и
языковую картины мира. Вообще, это различение очень сложно и
неоднозначно. Вопрос об объеме картин мира, обзор которого
можно видеть в [Маслова 2013: 29–30], показывает нечеткость
данного противопоставления. Противопоставление картин мира
возникает как результат различия в типах концептуализации. Если
концептуальная картина мира формируется в ходе намеренного
37

познания, научного или близкого к научному, то языковая картина


мира формируется в рамках вынужденного, необходимого
познания. А. Зализняк, И. Левонтина и А. Шмелев этот момент
подчеркивают в своем определении языковой картины мира:
«Совокупность представлений о мире, заключенных в значении
разных слов и выражений данного языка, складывается в некую
единую систему взглядов и предписаний, которая навязывается в
качестве обязательной всем носителям языка» [Зализняк,
Левонтина, Шмелев 2005: 10]. В. Маслова дает языковой картине
мира функциональную характеристику: картина мира «отражает
способ речемыслительной деятельности, характерный для той или
иной эпохи, с ее духовными, культурными и национальными
ценностями» [Маслова 2004: 67]. Как видим, здесь подчеркнут
аксиологический момент, но отсутствует идея навязывания. Кроме
того, в первом приведенном определении акцентируется внимание
на том, что языковая картина мира имеет семантическую природу –
она существует в поле слов и выражений.
Ю. Апресян вслед за Л. Щербой выделил в языковом значении
наивный элемент, противопоставляя лексическое и
энциклопедическое значения [Апресян 1995: 56 и далее]. Таким
образом, можно сказать, что в языковой картине мира преобладает
не просто навязываемый элемент, но элемент наивный,
примитивный, тривиальный, а концептуальная и языковая картины
мира противопоставляются по градации признаков «наивный –
ненаивный», «навязанный – собственный».
Кроме этого, две картины мира различаются и своим
отношением к опыту. Языковая картина мира формируется под
влиянием языкового опыта. Человек, овладевая языком, впитывает
в себя и весь культурный опыт, который закреплен в языке в виде
культурных концептов. Поскольку этот опыт формировался не
одним поколением, подчас вообще его истоки скрываются в
глубине веков, этот опыт является неверифицируемым, ему просто
верят. Что же касается концептуальной картины мира, то это
знания, имеющие авторство, а поэтому имеющие и временную
границу. Эта временная граница зачастую не соответствует
истинной (так, многие наивно полагают, что в концепции Птолемея
утверждается, что Земля покоится на трех китах, а идея
шарообразной Земли принадлежит Копернику), но существенно,
38
что она есть. Она есть, потому что концептуальная картина мира
формируется под влиянием открытий, изобретений. Само же
открытие – это концептуализация индивидуального опыта – не
языкового, не культурного. И это приводит к возможности
верификации элементов концептуальной картины мира. Коперник
подверг критике концепцию Птолемея и заявил о гелиоцентризме
как основном принципе строения Вселенной, что впоследствии
тоже было оспорено. Никому при этом не придет в голову искать
истоки паремии Семеро одного не ждут и подвергать ее
верификации или ревизии, поскольку истоки этого опыта
недосягаемы.
Между языковой и концептуальной картиной мира существует
довольно много противоречий, но они удивительным образом
уживаются друг с другом. Например, высказывание Солнце
восходит, характеризующее наивную картину мира, вполне может
быть произнесено ученым-астрономом, прекрасно
представляющим себе, как происходит движение небесных тел.
Такое мирное сосуществование двух картин мира даже в сознании
одного человека свидетельствует о том, что они в известном смысле
носят континуальный характер, что проявляется в настройке этого
континуума на определенный дискурс. Человек, попадая в поле
научного дискурса, будет скорее говорить, что земля совершает
суточное вращение, а попадая в поле обыденного дискурса, что
взошло солнце.
Общим обеих картин мира является то, что верификация
элементов картин мира в принципе не производится большинством
индивидуумов. Картина мира в целом содержит те знания, которые
признаны устоявшимися, проверенными, достоверными, а поэтому
в них можно просто верить. Так происходит с овладением знаниями
в процессе образования. Например, всем (или хотя бы почти всем)
известна теорема Пифагора: каждый знает, что квадрат гипотенузы
равен сумме квадратов катетов. Программа средней школы по
геометрии подразумевает вывод этой теоремы, то есть
верификацию утверждения Пифагора. Однако этого момента
большинство людей не помнит. Для них формула соотношения
между сторонами прямоугольного треугольника является такой же
незыблемой истиной, как и утверждение, что семеро одного не
ждут.
39

Таким образом, мы видим, что картина мира в принципе


противостоит опыту. Если опыт нарабатывается в ходе собственной
деятельности или присваивается человеком как результат чужой
деятельности, то картина мира вообще не приемлет деятельности.
Можем сказать, что опыт призван отвечать на поставленные
вопросы, а картина мира содержит готовые ответы. Чтобы получить
их, не нужно прилагать усилий. Но знание этих готовых ответов
культурно гораздо более значимо, чем ответы, полученные в опыте.
1.2.2. Образ реальности
Ни субъективная реальность, ни опыт, ни картина мира не
являются непосредственными предшественниками текста. Каждый
из этих элементов представления о реальности в отдельности
участвует в ежесекундном синтезе в сознании каждого индивида, в
результате чего возникает индивидуальный синтетический образ
реальности – элемент индивидуального представления о
реальности, формирующийся на основе полученной информации,
синтезирующий субъективную реальность и актуализированные
знания, почерпнутые из опыта и/или индивидуальной картины
мира. Для того, чтобы образ реальности существовал, необходимо
понимание, рефлексия, осмысление. Это не просто восприятие
реальности, это восприятие реальности человеком, конкретным
человеком, сознанием конкретного человека. Это абсолютно
уникальный мир, в который невозможно проникнуть никаким
образом. Никакое откровение не позволит кому бы то ни было
сформировать такой же образ реальности, какой появляется в
сознании этого конкретного человека.
Образ реальности концептуален, он может быть обозначен, то
есть введен в систему знаков о самой реальности. Видя что-либо
неизвестное, мы задаемся вопросом, что это такое, потому что
иначе в мире будет существовать что-то инородное. Если же оно
получает имя, оно становится частью моего мира. Говоря Я знаю,
человек принимает объект знания в свой мир; говоря Я не знаю,
отторгает, выгоняет из своего мира.
Концептуализированы не только предметы, которые человек
видит, но и целые ситуации. Например, когда в правилах дорожного
движения мы читаем, что обгон справа запрещен, мы представляем
себе ситуацию, как автомобиль движется быстрее другого с правой
стороны от него, более того, мы можем себе представить, какие
40
последствия может вызвать такое действие. И если на дороге мы
видим подобный маневр, то понимаем, что перед нами нарушение
правил дорожного движения, выраженное в обгоне справа.
Концептуальный характер знака заключается в том, что он
структурирует реальность. Реальность состоит из дискретных
объектов. Однако дискреция внутри объективной реальности и
образа реальности может быть разной. Знак структурирует
осознанную реальность. Говоря о знаке, Ф. де Соссюр подчеркивал,
что знак есть «двусторонняя психическая сущность» [Соссюр 1977:
99]. Означаемое и означающее выделяются благодаря тому, что
противопоставляется другим означаемому и означающему
[Saussure 2004: 57].
Существенным является то, что содержание понятия выводится
из соотношения с другими понятиями (что определено как общая
разница значений). Выделению понятий необходимо должен
предшествовать антропоцентрический взгляд на мир, причем не
только индивидуальный, но и следующий из коллективного опыта.
Иными словами, выявление дерева как объекта реальности
обусловлено не только его существованием в реальности, но и тем,
что мы обучены выделять его, идентифицировать как дерево и
называть определенным словом. Социальный характер дескрипции
реальности можно увидеть в басне И.А. Крылова «Свинья под
дубом»: свинья, не поднимавшая головы кверху, представляла себе
этот объект реальности иначе, чем ворон, для которого дерево не
ограничивалось одними корнями. Другой пример: человек выделил
на звездном небе созвездия, пользуясь своими ассоциациями,
однако реальные отношения между звездами – элементами
созвездий могут быть совершенно иными, не обладающими теми
связями, которыми их наделил человеческий глаз и человеческие
ассоциации.
Индивидуальные представления о реальности не просто
являются первичными и доминирующими, а, по сути дела,
единственно возможными для человеческого сознания.
Индивидуальное сознание, как нам представляется, вполне
укладывается в схему антирепрезентализма, о котором венгерский
философ Я. Борош пишет, что он «не пытается видеть мир как
таковой, не исследует знание или точную репрезентацию
реальности, так как каждое утверждение о мире – это неразделимая
41

«смесь» или «сосуществование» субъекта и объекта» [Boros 1998].


Именно такой взгляд на реальность характерен для обыденного
общения и встречается в большинстве текстов. Реальность требует
познания, требует попыток найти «гармонию и порядок в мире, в
котором человек живет, но большем, чем он сам», при этом «нужно
помнить, что этот порядок неантропоморфен» [Мамардашвили
1992: 124]. Неантропоморфность мира может быть признана,
однако едва ли возможно неантропоморфное моделирование
неантропоморфности. Человек, как бы он этого ни желал, не в
состоянии вырваться за пределы своего собственного сознания.
Антропоцентричный подход в лингвистике обсуждался в
[Алпатов 1993], [Костомаров 2014], [Рахилина 1989], [Рахилина
1998]. Обычно он противопоставляется системоцентричному
подходу. Различие в двух подходах сводится к тому, включать или
не включать человека в описываемую систему. Исследователи
показывали невозможность однозначного ответа на этот вопрос: все
зависит от предмета исследования.
Образ реальности лежит в основе антропоцентрической модели,
так как она призвана изучать не просто человека и не просто
человека в мире, а человека в мире так, чтобы человек оказался в
центре этой системы. А в таком случае образ реальности – это то,
что связывает человека и мир. Через этот образ человек
воздействует на мир, изучает его, принимает или видоизменяет.
Образ реальности составляет основу любой пропозиции, так что он
является одной из существенных составляющих процесса
коммуникации.
Итак, мы получили такую систему представления о реальности:
Схема 1.

Субъективная реальность

Картина мира Образ реальности Опыт

Будучи синтетической единицей, которая и привязывает


человека к настоящему моменту, и расширяет настоящий момент до
просторов опыта, и делает сознание человека частью
42
общественного сознания, образ реальности сопрягает
представление о реальности с самой реальностью, но существенно
отличается от нее. Это позволяет человеку в своем сознании
отрываться от реального места и реального момента и формировать
образ реальности в особом пространстве, особом времени и особой
модальности. Находясь в своем времени и месте, человек в
состоянии мыслить о прошлом и будущем, о далеких и близких, не
воспринимаемых им непосредственно местах. И это безграничное
расширение субъективной реальности и составляет настоящий
образ реальности. Благодаря этому расширению представление о
реальности не равно объективной реальности.
Образ реальности позволяет человеку говорить о том, чего нет.
Можно сказать У коровы нет рогов. Такое высказывание возможно
потому, что человек сопоставит зрительный образ со своим опытом.
Из чего следует, что, с одной стороны, это высказывание о
настоящем, а с другой – это настоящее невозможно без прошлого
опыта. Благодаря опыту собеседник должен понять, что речь идет о
конкретной корове, а не о любой, так как корова должна быть с
рогами. Высказывание У осла нет рогов тоже требует опыта,
потому что так может сказать только человек, знающий, что
животные бывают с рогами и без. Но можно ли сказать У этого осла
выросли рога? Конечно, можно. Можно даже вообразить, как будет
выглядеть осел с рогами, можно нарисовать его, в условиях
современной видеотехники можно даже снять фильм о рогатом
осле. В объективной реальности такой осел существовать не будет,
но образ реальности допускает любые фантазии.
На рубеже ХIX–XX веков немецкий философ Ханс Файхингер
выпустил большой трактат «Философия как если бы» [Vaihinger
1922], в котором, развивая идеи Канта, высказал скептические
мысли относительно человеческого познания. Файхингер писал в
большей степени о научном познании, однако его рассуждения
вполне могут быть отнесены к наивным представлениям о мире.
Исходной точкой теории Файхингера становится идея о
целенаправленности человеческого сознания: человек
воспринимает мир не индифферентно, а преследуя какую-то цель.
В принципе, это соотносимо с идеей интенциональности 6. При этом,

6
Об интенциональности мы будем говорить в разделе V.
43

пишет Файхингер, эта целенаправленность носит неосознанный


характер, она является своего рода основанием человеческой
психики, которая не поддается рефлексии. Стремление достичь
цель, например, понимания внешнего мира, человек, с одной
стороны, прибегает к помощи логических правил, а с другой
стороны – уловок (Kunstgriffe), которые, как писал Файхингер, чуть
ли не магическим образом объясняют то, что не получается
объяснить при помощи логических правил. Центральным понятием
теории Файхингера становится фикция – своего рода уловка,
которая как бы объясняет мир, но на деле лишь создает в большей
или меньшей степени модель (мы бы сказали, антропоморфную
модель) того, что имеется в объективной реальности. По сути дела,
представление о реальности, складывающееся у человека, тоже в
известной мере фиктивно. Наивное сознание отличается от
концептуального степенью сомнения. Ученый должен сомневаться,
поскольку сомнение приводит его к углублению исследования, не
позволяет останавливаться на готовом решении, если оно
недостаточно проверено. Наивное сознание, напротив, противится
сомнению. Человек должен создавать непротиворечивые образы
реальности, объяснимые для него самого, поскольку он живет в
постоянно меняющемся мире, требующем от него принятия
решений, а поэтому и большего доверия к воспринятому
чувственно или внешней информации.
Впрочем, может быть и другое видение проблемы. Польский
ученый, специалист в области теории коммуникации М. Фляйшер в
своей книге «Конструкция действительности» пишет: «Наш
(воспринимаемый!) мир, вероятнее всего, более или менее таков,
каким мы его воспринимаем, потому что с таким видением мира
именно в нем мы выжили, предполагая, что он таков, каким мы его
воспринимаем» [Fleischer 2008: 21]. Однако, если принять эту,
оптимистичную точку зрения М. Фляйшера, то все равно придется
говорить пусть не о фикциях, но о некоторых категориях, которые
преобразуют реальность в образ реальности. Это касается базовых
моментов: модальности, времени и пространства. В объективной
реальности нет возможностей, время движется поступательно и
преодоление пространства происходит в зависимости от скорости.
В представлении о реальности все по-другому. Образ реальности в
принципе модален, поскольку в нем сочетаются реальное и
44
возможное; перемещение во времени возможно, причем допустимо
даже совмещение времен; никаких преград по преодолению
пространства не существует. Таким образом, представление о
реальности, образ реальности – это модель (фикция?), которая
коррелирует с реальностью, но вот совпадает она с реальностью
(Фляйшер) или не совпадает (Файхингер), это уже другой вопрос,
который находится за пределами нашего исследования.
1.2.3. Другое сознание и понимание
Образ реальности создается не только при обязательном условии
чувственного восприятия происходящего вовне. Другой путь
создания образа реальности – коммуникация. Человек получает
информацию от другого человека в виде сообщения, в том числе
текста. Цель коммуникации – создание образа реальности у
воспринимающего сообщение, причем совершенно неважно,
отправлено сообщение с целью простого информирования
получателя или с целью вызова у него определенной деятельной
реакции. Передаваемое сообщение содержит все компоненты
образа реальности: субъективную реальность, опыт, картину мира
отправителя, а получатель примешивает к этому еще и свое
представление о реальности. В результате получаемое сообщение
оказывается не равно отправляемому, возникает необходимое
искажение информации.
Основой коммуникации является знание человека о том, что
другой человек тоже имеет свою субъективную реальность, свое
представление о реальности. Д. Дубровский пишет об этом так:
«Суть проблемы другого сознания – в познании (и понимании)
субъективной реальности другого человека. Но это предполагает
знание (понимание) собственной субъективной реальности, знание
того, как мы отображаем, оцениваем, объясняем свои сознательно
переживаемые состояния и как мы управляем ими» [Дубровский
2008: 20]. Мы бы добавили, что это означает мою попытку
воссоздания другого сознания на основе того, которое имею я,
поскольку понятое другое сознание – это всегда понятое мной
другое сознание, то есть оно не может не быть частью моего
представления о реальности.
Обыденное видение мира имеет, таким образом, тройственную
структуру: 1) так считаю я, 2) так считаешь ты, 3) так есть на самом
деле. Последнее не означает истину и не соответствует объективной
45

реальности. Это такое представление человека, которое кажется ему


наиболее вероятным. У каждого есть лишь определенное доверие
как к самому себе, так и к другому. Недаром существуют такие
понятия, как показалось, почудилось, померещилось, по-моему, по-
твоему. Но при этом существует полная уверенность в наличии
некоего настоящего мира, независимого от моего или чьего-либо
сознания. На пересечении этого несомненно определенного
внешнего мира и подвергающегося сомнению собственного
сознания и существует образ реальности.
Другое сознание – это всегда мое знание о другом. Собственно
говоря, оно есть сопоставление моего знания об Х и моего знания о
знании другого об Х. Другое сознание возникает либо из
информации, полученной в ходе общения с другим человеком, либо
на основании того, что я наверняка знаю, что знает другой об Х,
либо мне сообщили о том, что другой знает об Х. Предположим, что
Х – некое событие и что я и другой – мы оба являемся свидетелями
этого события. В таком случае я уверен, что мы оба обладаем
знанием об Х. Различие между моим знанием и знанием другого
порождает коммуникацию. Это можно сравнить с разницей
потенциалов в электрической цепи, вызывающей возникновение
электрического тока. Отсутствие этой разницы (например, когда
один из собеседников прерывает другого словами Я знаю) является
преградой на пути коммуникации.
Хотя чувственно воспринятое и полученное в сообщении
сливаются в одно представление о реальности, в акте
коммуникации важную роль играет непосредственный поставщик
информации. Даже максимально ему доверяя, получатель
понимает, что он приобретает фрагмент другого сознания –
информацию, преобразованную его собеседником. При этом
человеку зачастую ничего другого не остается, как принять,
акцептировать информацию, так как может отсутствовать
возможность чувственного восприятия объекта. Если Карл
расскажет, как великолепны картины Эль Греко в музее Прадо, как
много они теряют в репродукциях, Луиза может поехать в Мадрид
и убедиться в этом лично. Но если Карл расскажет, как, будучи в
Прадо и любуясь картинами Эль Греко, он познакомился с
истинным знатоком творчества Эль Греко, рассказавшем ему много
интересного, Луиза не сможет повторить эту ситуацию, приехав в
46
Мадрид. Скорее всего, она не встретит того же человека и не
повторит беседу, которую посчастливилось вести Карлу.
Представление об этой ситуации может существовать в сознании
Луизы только в виде, представленном Карлом.
Память и возможность сохранения информации придают
коммуникационному сообщению особый статус в формировании
представления о реальности у человека.
Память позволяет рассказать о событии, которое произошло
ранее и закончилось к моменту рассказа. Автор воссоздает его
картину в своем сознании, как бы заново творит образ реальности и
на основе этого формирует сообщение. При этом он может забыть
что-то или добавить кажущееся вероятным. Это часто маркируется
выражениями типа точно не помню, как мне кажется, если не
ошибаюсь, но, во-первых, включение таких выражений не
обязательно, а во-вторых, даже при их использовании получатель
сообщения рисует образ реальности таким, каким, вероятно, он
представляется автором сообщения, то есть он включает вероятное
в реальное.
Возможность сохранения информации приводит к тому, что
время создания сообщения и время его восприятия могут
различаться, причем иногда существенно. В таком случае
совершенно непредсказуемым становится соотношение объемов
знания коммуникантов. Возникают представления о старой (или
даже устаревшей) и новой (свежей) информации. Поскольку
информация о чем-либо может приобретаться из различных
источников, зависящих или независимых друг от друга, получатель
учитывает не только новые, но и имеющиеся у него знания и
обращает внимание на то, когда, где, кем было создано сообщение,
и включает эти сведения в имеющееся у него представление о
реальности. Мы можем говорить о коммуникативном дрейфе
информации, которая фиксируется в определенный момент, а затем,
оставаясь неизменной, претерпевает изменения, вызываемые
меняющимся информационным окружением.
Мы видим, что получение непосредственной чувственной
информации и информации в ходе коммуникации происходит по-
разному, но важно еще раз подчеркнуть, что оба канала приводят к
постоянному формированию единого, единственного у человека, но
изменчивого представления о реальности.
47

Итак, мы представили небольшой очерк о реальности. В нашу


задачу не входило подробно описать этот концепт. Для дальнейших
рассуждений необходимо было выработать точку зрения, с которой
мы будем рассматривать проблему создания и чтения текста. Под
реальностью мы будем понимать существование сложной системы
энергоматериального и информационного неантропоморфного
мира вне зависимости от сознания индивида, который имеет в своем
сознании динамичный образ реальности, стремящийся к
антропоморфному виду.
Наивное, изначальное сознание человека таково, что в нем нет
сомнения относительно неадекватности нашего восприятия мира
самому миру. Человек в эпоху мифологического сознания сливает
себя с миром, ищет причины, влияющие на мир и на человека – ему
не приходит в голову усомниться, что «на самом деле» все как-то не
так. Точно так же ведет себя и ребенок, для которого мир таков,
каким он его воспринимает.
Сомнение, скепсис в отношении своих познавательных
возможностей приходит с концептуализацией сознания. Человек
должен для этого поместить мир в себя, в свое сознание и
проанализировать не мир вне, а мир внутри, пусть и помещенный
туда извне. Это очень сложная интеллектуальная процедура, а
поэтому она приходит не сразу ни в истории человечества, ни в
жизни конкретного человека. М. Мамардашвили писал, что
«сознание – это прежде всего сознание иного. Но не в том смысле,
что мы сознаем, видим другой предмет, а в том смысле, что человек
остранен от привычного ему, обыденного мира, в котором он
находится. В этот момент человек смотрит на него как бы глазами
другого мира, и он начинает казаться ему непривычным, не само
собой разумеющимся» [Мамардашвили 1992: 42]. Именно такое
остранение и приводит к мысли, что мир может быть иным, не
таким, каким я привык его видеть. Остранение может быть сведено
к двум аппроксимациям: либо к попытке сведения себя к нулю, к
тому, что Гуссерль определил понятием «редукция», чтобы достичь
некоей объективности, либо, наоборот, к попытке углубления в
познание себя самого, чтобы дойти до самых глубин полученного
извне знания. И один, и другой путь, хотя и кажутся
противоположно направленными, обладают значительной
амбивалентностью, поскольку в обоих случаях отсутствует
48
конечный пункт, к которому можно было бы прийти. Оба пути суть
только пути, суть методы, которые используются для желания
приобрести некую объективность.
И. Кант в своей философии показывал, что предметы способны
непосредственно воздействовать на наши чувства, но для нас они
являются, то есть представляются в особом виде,
трансформированном. «Неопределенный предмет эмпирического
созерцания называется явлением» [Кант 1994: 63]. Мы видим, что
подход Канта антропоцентричен: мир становится не отдельным от
человека, он становится миром человека, что крайне важно
отметить, в частности, в нашем исследовании, поскольку мы будем
говорить о мире, содержащемся в текстах. И. Кант не сомневается в
существовании мира вне человеческого сознания, но он также не
сомневается и в том, что познание мира – это познание его данности
нашему сознанию. Если мы примем эту точку зрения, то мы скажем,
что любой текст, как и вообще любое высказывание, отражает не
фрагмент мира, а фрагмент того мира, который явлен мне, а в этом
чувствуется существенное различие.
Завершая эту главу, отметим некоторые структурные
особенности образа реальности, который является исходной точкой
в формировании любого сообщения, включая текст. Как было
показано, образ реальности возникает на пересечении получаемой
из непосредственных или коммуникативных источников
информации и имеющихся у человека опыта и картины мира. Образ
реальности строится на представлениях о пространстве, времени и
модальности. Все остальные категории, как мы покажем далее,
являются производными от этих. Вместе с тем обыденные
представления не позволяют думать, что человек в состоянии
менять скорость течения времени, его ход, не в состоянии делать
возможным невозможное и т. д. Однако образ реальности, что было
замечено, допускает невозможное в самой реальности. Это
происходит благодаря тому, что время и модальность не только
являются составляющими образа реальности, но и функционируют
как категории, формирующие этот образ, трансформирующие то,
что есть на самом деле, в то, как человек мыслит о том, что есть на
самом деле. Благодаря этому человек обретает в своем сознании
(увы, только в сознании) власть над временем и возможным /
невозможным.
49

1.3. Ситуация
1.3.1. Ситуация и принципы ее выделения
Как справедливо указывает Н. Арутюнова, «в последние
десятилетия интерес философов, логиков, а затем и лингвистов
переключился с предметно-пространственного аспекта мира на его
событийно-временные характеристики и соответствующие им
концепты» [Арутюнова 1988: 101]. В число таких концептов, мы
полагаем, входит ситуация как единица членения происходящего.
Чтобы дать определение ситуации, сначала определим принципы,
характеризующие ее.
Выделение элементов внутри динамического образа реальности
основывается на двух существенных принципах: принципе
цельности и принципе типизации.
Принцип цельности, который можно было бы также назвать
принципом начала-конца7, связан с идеей ограниченности
человеческого представления о мире. Мир в представлении
человека ограничен как в малом (ограничение чувств), так и в
большом (ограниченность человеческой жизни). Бесконечность –
это умозрительная категория, которая находится за пределами
человеческого восприятия. Периодичность таких процессов, как
день – ночь, лето – зима, приводит к вычленению начала и конца. И
абсолютно во всем человек склонен искать границы. Если же
попробовать выключить человека из этой системы, то окажется, что
в мире происходят постоянные процессы, которые не начинаются и
не прекращаются. Можно сказать, что мир – это один большой
сложный процесс, в котором мы выделяем структурные элементы,
руководствуясь своими представлениями о мире.
Периодичность, окружающая человека, становится условием для
принципа типизации: человек склонен в окружающем искать
сходное и различное. И сходное гораздо существеннее, потому что
именно на основании сходства человек типизирует. Весь

7
«Целое есть то, что имеет начало, средину и конец» [Аристотель 1983-4:
653], «Из относящегося к количеству, имеющего начало, середину и
конец, целокупностью называется то, положение частей чего не создает
для него различия, а целым – то, у чего оно создает различия»
[Аристотель 1983-1: 175].
50
человеческий опыт строится на принципе типизации, ибо основной
вопрос, решаемый каждую секунду: насколько типично то, что
встречается человеку в окружающем.
Таким образом, ситуация – это элемент динамического образа
реальности, который представляется человеку ограниченным и
типичным.
Ситуация как составляющая представления о реальности
антропоцентрична. Это значит, что как выбор и идентификация
ситуации, так и выбор составляющих ситуации производится
человеком, составляющим центр, точку отсчета. Существенными
оказываются два обстоятельства. Во-первых, это избирательность:
человек выбирает из окружающего то, что представляется ему
существенным. Во-вторых, это фокусность: выделение возможно
благодаря тому, что человек воспринимает не единичные предметы
или отдельные процессы, а многомерную картину, из которой
отдельные предметы или единичные процессы он способен
выделить, находя их значимыми. Ситуация оказывается рельефным
образованием, в котором есть центр, на котором сфокусировано
внимание человека, и периферийные области, составляющие фон.
Пусть существует бесконечно большое множество, состоящее из
бесконечно большого числа бесконечных подмножеств. Для
рассмотрения его следовало бы выбрать некую исходную точку,
относительно которой все меньшие подмножества получаются
путем анализа, то есть нахождения в них более мелких
составляющих, а все большие подмножества получаются путем
синтеза, то есть объединения более мелких в более крупные. В
отношениях с реальностью такую точку выбирает для себя человек.
Так, находясь в комнате, человек воспринимает ее как некое
исходное множество, в котором выделяются отдельные факты,
например, такие, как «кошка лежит в кресле» или «работает
телевизор». Более того, сосредоточиться только на кошке и
отвлечься ото всего, что ее окружает, практически невозможно, ибо
нахождение кошки в кресле вычленяется из того, что составляет
сиюминутное представление о комнате, а не то, что кошка лежит в
кресле + работает телевизор + еще множество деталей составляет
представление о комнате.
Ситуация, следовательно, представляет собой такой отдельный,
в известном смысле исходный для восприятия фрагмент образа
51

реальности, который содержится в сознании человека в момент


времени. Человек постоянно живет в некоторой ситуации, членом
которой он является как действующее лицо, наблюдатель,
сторонний человек, получивший информацию о ситуации от кого-
то еще. Ситуация – это отправная точка отношений человека с
миром.
Дж. Барвайс и Дж. Перри утверждают, что «ситуации — это
нечто основное и вездесущее. Мы всегда находимся в тех или иных
ситуациях. Человеческая познавательная деятельность выделяет в
этих ситуациях категории объектов, имеющих атрибуты и
находящихся в отношениях друг к другу в своих локусах — связных
областях пространства-времени. Человеческие языки отражают (и
усиливают) эту познавательную деятельность, давая нам
возможность передачи информации о ситуациях, как о тех, в
которых находимся мы сами, так и об удаленных от нас в
пространстве и времени» [Барвайс, Перри 1987: 264–265]. Ситуация
– это не то, что окружает человека. Ситуация – результат
интеллектуальной обработки образа реальности. «Как мир делился
на факты для раннего Витгенштейна, так он делится на ситуации
для Перри» [O’Rourke, Washington 2007: 7].
Определение ситуации как вездесущего означает, что она носит
не лингвистический характер. Ситуация – то, что может быть
описано средствами языка, но не само языковое или речевое
образование, пусть и очень высокой организации. Ситуация –
невербализованная сущность информационного порядка. В
известном смысле можно было бы сказать, что ситуация
складывается из фактов, однако за каждым фактом может стоять
ситуация, равно как и сама ситуация может стать фактом какой-то
другой ситуации.
Возможны два подхода к проблеме ситуации: ситуация как
результат членения мира на элементы и ситуация как результат
синтеза элементов. Логическое рассмотрение проблемы тяготеет ко
второму, что мы видим в концепции Дж. Барвайса и Дж. Перри:
«мы принимаем в качестве исходных:
(I) множество А индивидов а, b, с,
(II) множество отношений R = R0  R1  … Rn  …, где Rn
состоит из n-арных отношений,
52
(III) множество L пространственно-временных локусов l, l1.
Ситуация s характеризуется ее локусом l и типом s, s=<l, s>
[Барвайс, Перри 1987: 265]. Такая система очевидно требует
противопоставления понятий «ситуация» и «положение вещей».
Анализируя философию Дж. Перри, М. О'Рурк и К. Вашингтон
пишут, что положение вещей является возможностью, а ситуация
поддерживает эту возможность, делает ее фактической. Казалось
бы, это приводит к идее, что выделение ситуации есть результат
структуризации реальности, однако обращает на себя внимание то,
что составляющие ситуацию указаны, а элементы,
противопоставляющие ее другой – нет. Иными словами, не
определено, как ситуация вписана в реальность. Задача авторов,
безусловно, состоит в установлении условий, как некоторые
составляющие формируют ситуацию (значение) и как она может
быть понята кем-либо (интерпретация). Сама «алгебраическая»
форма представления ситуации говорит о ее обобщенном характере.
Каждая из позиций параметрична, то есть мы видим
парадигматическое устройство, способное обслуживать
неограниченно большое количество ситуаций.
Ситуации, согласно концепции авторов, обладают двумя
существенными свойствами: эффективностью (если данное
выражение имеет единственное значение, оно может иметь в
разных условиях разные интерпретации) и относительностью
(разные высказывания с разными значениями могут иметь одну и ту
же интерпретацию). Очевидно, эти свойства имеют очень много
общего с ассиметричным дуализмом языкового знака, описанным
С. Карцевским. Из них следуют возможности своего рода
синонимии и полисемии, только в области прагматики. Если иметь
их в виду, становится вообще понятно, почему недостаточно одной
семантики высказывания, какова роль прагматики: она должна
разрешать случаи неоднозначности, неясности, которые возникают
при использовании высказываний.
Для описания сттуации существенны факты,
противопоставляющие эту ситуацию другим.
Например, мы ставим на огонь чайник, нагреваем воду, доводим
ее до кипения – для нас это может быть выражено высказыванием
Кипячу воду. Заметим, что для воды, находящейся в самом чайнике,
кипячение – неограниченный процесс в рамках одного агрегатного
53

состояния, ибо ясно, что температура воды – не постоянная


величина. Процесс кипячения воды имеет ограниченность для
человека, это ситуация в жизни кого-то из нас, и сам человек
является не просто участником ситуации, но и ее необходимым
субъектом.
Процесс кипячения будет определять ситуацию, поскольку
человек может, наоборот, снять воду с огня, дуть на нее, переливать
из одной емкости в другую, что найдет выражение в высказывании
Остужаю воду. Если он поставит воду в морозильную камеру с
целью получить лед: Замораживаю воду. Можно предположить,
что именно в результате противопоставления данной ситуации
другой (или другим), допускающей со- и противопоставление,
выделяется фокус – то существенное, что характеризует именно
данную ситуацию.
Таким образом, мы характеризуем ситуацию как системное
образование, обладающее как внутренней противопоставленностью
элементов, так и внешней противопоставленностью другим
ситуациям. Это утверждение требует перейти к вопросу о
классификации ситуаций.

1.3.2. Типы ситуаций


Конкретная ситуация выступает как вариант некоего
инварианта. Типизированная ситуация носит название
ситуационной модели (или ситуационного типа), которая
определяется как «когнитивное представление событий, действий,
лиц и вообще ситуаций, о которых говорится в тексте» [Ван Дейк,
Кинч 1988: 165]. Указанное определение относится к процессу
чтения, к использованию ситуационной модели для создания образа
реальности по прочтении текста, однако мы полагаем, что
ситуационные модели вообще присущи человеческому восприятию
окружающего.
Воспользуемся более развернутой классификацией Д.
Магнуссона, который выделяет актуальные ситуации («часть
окружающей среды, доступная для чувственного восприятия в
определенный момент времени» [Magnusson 1981: 14]),
воспринятые ситуации («это актуальная ситуация, которая
воспринята, интерпретирована и обозначена, другими словами,
которая сконструирована реципиентом и представлена в его
54
сознании» [Magnusson 1981: 14]), ситуационные типы («общий
класс отдельных видов актуальных или воспринятых ситуаций, вне
их отношений ко времени и месту» [Magnusson 1981: 15]). Для
лингвистических исследований наиболее существенным является
выделение воспринятых ситуаций, поскольку они содержат момент
интерпретации, а потому готовы для их представления языковыми
средствами (назовем это презентацией ситуации).
Мы в дальнейшем ограничимся двучленной терминологической
системой, в которой различаются конкретная ситуация и
ситуационный тип.
Среди ситуаций и ситуационных типов, как нам представляется,
можно выделить несколько уровней обобщения:
• сама ситуация, в которой себя осознает субъект мысли,
конкретна и является основанием для обобщения, то есть
ситуационного моделирования;
• уровень индивидуального опыта позволяет субъекту
соотнести данную ситуацию с типичными для него самого;
• уровень социального, интерперсонального опыта позволяет
субъекту предположить, что другие люди попадают в
аналогичные ситуации, представления о которых есть у них, но
эти представления отличаются в определенных пределах от
имеющихся у данного субъекта.
Предположим, я сижу в своем доме и пишу книгу. Эта
конкретная ситуация мне известна, поскольку она периодически
повторяется. И я полагаю, что у других людей есть представления о
том, что значит сидеть дома и писать книгу, однако они будут
отличаться от моих, тем более если это представления тех, кто
никогда не был у меня дома или вообще никогда меня не видел. Но
общие представления о такой обобщенной ситуационной модели
позволяют мне одной фразой ответить на вопрос, что я делаю,
надеясь при этом быть понятым. Любая ситуация, понятая нами как
ситуация, может быть отнесена к определенному ситуационному
типу. Фактически об этом писал Д. Магнуссон: «Ситуации
предоставляют нам информацию, которую мы обрабатываем, и
обеспечивают нам необходимую обратную связь для достоверной
концептуализации внешнего мира, являясь основой предсказаний
того, что случится и каким будет результат наших действий»
[Magnusson1981: с.9].
55

Рассмотренная в таком аспекте, ситуация непременно


включается в пространственно-временную систему, выхватывая из
нее определенный фрагмент, но она не только и не обязательно
включает в себя окружающую обстановку, в которой нечто
произносится или (особенно!) пишется. Ситуация покрывает
некоторую заданную автором область в возможности-
пространстве-времени. В ней же устанавливается некая исходная
точка, своего рода точка отсчета, от которой происходит
определение параметров «раньше – позже», «близко – далеко».
Область ситуации неоднородна, в ней выделяется фокус, на
который обращает внимание автор в данный момент высказывания.
В качестве примера рассмотрим ситуацию, заданную
следующим высказыванием:
(6) Готовы ли вы купить ноутбук без интернета или сотовый
телефон, по которому можно только звонить кому-либо?
Область ситуации оказывается весьма нечеткой, она охватывает
время от момента появления ноутбуков, имеющих доступ к
интернету, и телефонов, готовых решать множество задач, до
некоего предположительного будущего, в котором предлагается
иметь ноутбуки и телефоны с соответствующими
характеристиками, а также место, в котором выполнение этих
действий возможно. Точкой отсчета является момент создания
текста, а фокус отнесен в возможное будущее, причем он
подразумевает момент возможности: купить ноутбук или сотовый
телефон.
Чтобы ответить на поставленный вопрос, человек должен
сопоставить две ситуации: обычного использования указанных
технических средств (это область и настоящего, и прошлого с
момента, когда данное положение вещей сформировалось) и
использования их в условиях лишения привычных функций
(область возможного будущего). Первое следует из экстенсионала
слов мобильный телефон и ноутбук. Тривиальное представление о
первом не ограничивается возможностью разговаривать на
расстоянии: телефон – это устройство и для фотографирования, и
для игры, и для общения в соцсетях и т. д. Точно так же ноутбук –
это не изолированный компьютер, а компьютер в системе
интернета. Приведенное предложение спровоцирует адресата на
воображение: он должен представить себя в новой, нетривиальной
56
ситуации. Возможно, он вообразит себя с телефоном, который не
позволит ему сделать фотографию, и будет отвечать себе на вопрос,
насколько комфортно ему будет в таком случае.
Заставив собеседника воображать, мы подталкиваем его еще к
тому, что он может рассказать о том, что ему представилось.
Высказывание как бы перестает существовать само по себе, оно
непременно оказывается в контексте, даже если контекста реально
нет. Предположим, что собеседник ответит утвердительно или
отрицательно. В любом случае ответ чем-то будет мотивирован, а
сам отвечающий может рассказать о том, что заставило его
ответить так или иначе. И его рассказ будет рассказом о некоей
ситуации, в которой он готов или не готов оказаться.
И время, и модальность функционируют в нашем примере как
прагматические категории, поскольку они не выражены
специфическими языковыми средствами. Прошлое активизируется
как наш опыт. Будущее представлено как множество возможностей.
И это вообще специфика будущего времени, что отмечал еще
Аристотель. Сообщение о будущем может быть оценено в рамках
модальности, но не в терминах истинности/ложности. Будущее не
истинно и не ложно.
В прагматике принято различать два понятия: собственно
предложение (sentence) и высказывание (utterance) – произнесение
предложения в некоторых условиях (в ситуации). Пока мы
рассматривали значение предложения вне его произнесения. Если
же мы введем этот параметр, то нам придется подумать, кто и когда
мог бы такое предложение употребить. Этот вопрос может задать
разработчик продукции, а может задать продавец. В первом случае
он прозвучит более отвлеченно, во втором же он может быть понят
как возможность приобретения более дешевого товара. Кроме
этого, можно предположить, что вопрос будет адресован кому-
либо, кто по каким-то причинам переходит на более низко
оплачиваемую должность. И тогда он должен будет себя
ограничить такого рода гаджетами. Готов ли он на это?
В каждом из трех представленных случаев мы будем иметь дело
с разными ситуациями. Так, если во втором человек может
задуматься о высвобождении средств от экономии на покупке, то в
третьем, наоборот, он будет себя рассматривать в ситуации
57

нехватки денег. Первый же случай, как более отвлеченный, может


не затрагивать этого аспекта.
Отметим одно существенное отличие между психологическим и
лингвистическим подходами к ситуации. Если психологический
подход непременно подразумевает наличие актуальной ситуации –
того, что действительно имело место в реальности, то для
лингвистического подхода понимание ситуации более широко.
Человек может не только рассказать о том, что произошло не с ним,
а с кем-то другим, но и выдумать ситуацию, то есть рассказать о
том, чего вообще не происходило или даже чего вообще не может
произойти в условиях нашего мира. Между тем все то, что стоит за
рассказом, мы обозначим термином ситуация.
Соотношения между ситуацией и ситуационным типом могут
быть разными. Не всегда ситуация предшествует ее типизации.
Иногда ситуационный тип становится основой для создания
ситуации. Таково творчество. Создание мира художественного
произведения – это создание ситуаций, которых не существует за
пределами этого мира. Автор их продуцирует на основании своего
представления о реальности, читатель же воспринимает их как
конкретные ситуации и типизирует.
Нечто подобное мы видим в случае обмана. Когда девушка
проводит время в кафе, а матери вечером рассказывает о том, как ей
было тяжело на лекциях, она по образу ситуационного типа
выстраивает конкретную ситуацию, которой не было, но в
существование которой должна поверить ее мать.
Другим, переходным случаем будет такой, когда в ситуации по
тем или иным причинам сочетается и то, что было, и то, чего не
было. Человек может обознаться, ошибиться, догадаться,
предположить, и в его представлении все эти отклонения от реально
произошедшего нивелируются, если сложится непротиворечивый
образ реальности.
Наконец, могут быть и такие соотношения между ситуационным
типом и ситуацией, когда человек переживает ситуацию,
типизирует ее, а затем на основании опыта прогнозирует новую
конкретную ситуацию, которая может быть пережита им или кем-
то другим. Описанная модель находит себе место в методике
преподавания, когда учитель или автор задания моделирует то
действие, которое должен выполнить ученик.
58
Нельзя сказать, что лингвистический подход полностью
индифферентен к тому, существовала реальная ситуация или нет.
Если бы это было так, не появилась бы эта книга. Далее мы будем
видеть, что прагматические различия между текстами во многом
определяются этим обстоятельством. Важно как раз то, что
лингвистический подход не отказывается от рассмотрения тех
ситуаций, которые не существовали. Для нас ситуация – элемент
образа реальности, а не самой реальности. Она не физическое, а
строго ментальное образование.
Для описания ситуации важным представляется вопрос о ее
границах. Иногда отделить одну ситуацию от другой очень просто.
Предположим, человек заходит в магазин. Он рассматривает
товары, узнает их цены, выбирает необходимые, оплачивает,
упаковывает – словом, он выполняет роль покупателя. Затем он
выходит из магазина и становится пешеходом: соблюдает правила
движения, смотрит по сторонам, ждет своего автобуса. Одна
ситуация сменила другую.
Но бывают случаи, когда так просто одну ситуацию отделить от
другой не удается. Скажем, для больного в разговоре с врачом
сложно бывает определить, в какой момент он почувствовал
болезнь, трудно установить, с какого момента человек почувствует
себя уже здоровым. Границы этой ситуации едва ли можно назвать
четкими.
Бывает так, что одна ситуация включается в другую. Например,
тот же человек ведет ребенка из школы домой, но по дороге они
заходят в магазин.
Наконец, одна ситуация может быть долговременной,
представляющей собой цепь из некоторого, возможно даже очень
большого количества звеньев – самостоятельных ситуаций. Так
выглядит, например, война.
Мы полагаем, что есть смысл говорить о простых и сложных
ситуациях, а также о ситуационных цепочках. И важно понимать,
что выделение ситуации и ее квалификация – это все результат
интерпретационной деятельности человека, который способен
представить происходящее в том или ином виде.
1.3.3. Текст как ситуация
В отличие от устного диалогического общения, чтение текста
отдалено от времени его создания, читатель и автор не находятся в
59

состоянии непосредственного контакта, а поэтому в завершение


этого параграфа мы рассмотрим ситуацию в процессе чтения.
В процессе чтения в сознании читателя создаются ситуации,
которых нет в его реальном окружении. Они могли иметь место в
прошлом, могут быть актуальными далеко от места чтения, они
вообще могут представлять собой вымысел. В любом случае
сознание читателя как бы раздваивается: в нем сосуществует
ситуация чтения и ситуация текста.
В 1.1.3 мы ввели понятие текстовой индукции. Целью текстовой
индукции является создание ситуации, отличной от ситуации
чтения. Читатель создает смыслы, которые должны уложиться в
единую непротиворечивую систему, коррелирующую с ситуацией в
сознании автора. Текст как речевая единица нужен читателю в
качестве инструмента, позволяющего осуществить процесс
индукции. Не более того.
В отличие от континуального характера происходящего, в
котором человек сам должен выделять ситуации, текст уже имеет
членение, в том числе то членение, которое позволяет читателю
формировать ситуации в своем сознании. И. Гальперин выделил два
типа членения текста, которые он назвал объемно-прагматическим,
учитывающим «объем (размер) части установку на внимание
читателя», и контекстно-вариативным, учитывающим
речетворческие акты, такие, как повествование, рассуждение,
описание, диалоги, несобственно-прямую речь и под. [Гальперин
2007: 51-52]. Очевидно, что первый вид членения четко
формализован, в отличие от второго. И. Гальперин отметил, однако,
что оба вида членения связаны друг с другом и находятся во
взаимозависимости.
Чтобы противопоставить ситуации, автор текста выставляет
определенные маркеры, позволяющие читателю понять, что речь
идет о разных ситуациях. Наиболее ярко маркируют ситуацию
языковые средства, сообщающие пространственно-временные
характеристики происходящего.
В следующем тексте, который мы разбили на два фрагмента,
автор представляет две ситуации с участием двух биатлонистов –
российского спортсмена Шипулина и французского Фуркада.
(7а) На финише эстафеты Шипулин и Фуркад вели почти
контактную борьбу за второе место. И на въезде на стадион, уже
60
перед самой финишной прямой, Фуркад, как показалось многим,
подрезал Шипулина.
Конечно, формально правил француз не нарушал. Он был чуть
впереди, и мог первым выбирать, в какой из финишных коридоров
ему заходить. Кто-то назвал этот эпизод некрасивым и
неэтичным со спортивной и человеческой точки зрения, но также
этот эпизод можно расценивать как проявление тактической
выучки со стороны Мартена Фуркада. Поэтому этот инцидент не
стоит плюсовать к хамству француза.
(7б) Ну а главный скандал произошел во время церемонии
награждения: когда россияне занимали место на пьедестале,
Логинов не подал руку Фуркаду, на что Фуркад саркастически
похлопал и в знак протеста хотел уйти с подиума. Очень быстро,
правда, француза туда попросили вернуться, что говорит о его
слабохарактерности.
В тексте мы подчеркнули одной чертой собственно нарративные
фрагменты, а двумя линиями – пространственно-временные
маркеры, которые позволяют читателю понять, что автор
рассказывает о двух разных ситуациях. Кроме этого, можно
обнаружить и лексические различия (финишная прямая, борьба,
быть впереди, подрезать – пьедестал, подиум, подать руку),
которые также противопоставляют ситуации. Между двумя
фрагментами находится еще ненарративный фрагмент, содержащий
оценку первой ситуации (подчеркнут пунктиром). В нем особо
выделяется словосочетание этот эпизод, имеющий анафорическую
референцию к предшествующему фрагменту, что указывает на
завершенность ситуации, поскольку хоть и очень общо, но она
получает название. Завершенность второй также маркирована
оценочным суждением.
Ситуация в тексте имеет несколько особенностей, что отличает
ее от ситуации «в жизни»:
1) ограниченность;
2) стабильность;
3) заданный объем;
4) заданная связь с другими ситуациями;
5) заданная оценочность.
Покажем на примере. В (8) мы видим 4 ситуации, обозначенные
буквами и подчеркнутые каждая отдельным способом.
61

(8) /а/ Никита Джигурда уже несколько дней не выходит из


квартиры Марины Анисиной в Красногорском районе, скрываясь
от полиции и, по его словам, мафии, не открывая дверь даже
друзьям. /b/ Отменив пресс-конференцию из-за «страха смерти»,
/c/ 55-летний актёр опубликовал видео с супругой, /d/ снятое, по его
словам, несколько недель назад. На видеоролике Джигурда
уговаривает свою жену не употреблять алкоголь, а Анисина, в свою
очередь, называет мужа подлецом. При этом Никита
утверждает, что Марина страдает алкоголизмом и
отказывается лечиться и именно по этой причине она выгнала его
из дома.
Если ситуация /d/ освещена достаточно подробно, то о /b/ и /с/
практически только упомянуто. При этом автор текста задал
параметры, которые в рамках этого текста изменены быть не могут.
Если кто-то хочет получить, например, более полную информацию,
то ему понадобится другой текст. Стабильность означает, что
написанное в тексте не подвергается изменению. Любой читатель
этого текста узнает о каждой из ситуации только то, что сообщает в
тексте автор. Ограниченность проявляется в том, что читатель
получит сведения только о названных ситуациях и, возможно, о
том, что содержится в пресуппозиции (например, что была
назначена конференция).
Заданная связь ситуаций наиболее интересно проявляется в паре
/b-c/. Не будем обсуждать качество текста, нуждающегося в
редактировании, а определим характер отношений между
деепричастным оборотом и основной частью предложения. Скорее
всего, их связывают восполнительные отношения (S не сделал Р, но
зато сделал Р1). Мы не знаем, существовала ли связь между отказом
от пресс-конференции и опубликованием ролика у героя этого
текста, но мы точно знаем, что она осознается автором текста,
который известным образом манипулирует сознанием читателя,
заставляя его тоже увидеть эту связь.
Наконец, обратим внимание на утверждение Никита Джигурда
уже несколько дней не выходит из квартиры. Отрицание при
глаголе содержит информацию о том, что субъект не выполняет
действия, которое мог бы выполнить. Автор апеллирует к
тривиальному ситуационному типу: человек должен с
определенной периодичностью выходить из квартиры. У. Лабов
62
называет высказывания с отрицанием компараторами и отмечает,
что такие высказывания служат для сравнения события, которое
произошло, с тем, которое могло произойти, но не произошло
[Labov 1972: 381]. Тем самым автор в большей или меньшей мере
навязывает читателю свой образ мышления, свое представление о
ситуации – ее реальном состоянии и возможностях.
Читающий человек непременно попадает в две ситуации –
ситуацию чтения и ситуацию читаемого. Одна физически окружает
его, другая – воображаемая, но в итоге обе непременно сливаются в
его образе реальности. Это не значит, что он не в состоянии
провести различия между одной и другой, но не оказать влияния
друг на друга эти две ситуации не могут.
Для текста это означает существенность того, в какое время и в
каком месте происходит его чтение. Так, читая текст (8), можно
задаться вопросом, что же будет дальше? Ожидается ли развитие
конфликта или он сойдет на нет?
Львовская газета «Жизнь» писала в 1922 году:
(9) В воскресенье, 19-го ноября вспыхнул в Лодзинской тюрьме
бунт военных арестантов, которые пытались разгромить
тюремную контору. Лишь благодаря применению оружия
тюремной страже удалось восстановить порядок. Во время
столкновения двое арестантов убито, 6 ранено. Расследование
обнаружило 8 агитаторов и зачинщиков, которые были
немедленно выявлены и перевезены в другую тюрьму.
Почему этот текст, который вполне понятен, не вызывает
читательского интереса – в лучшем случае он любопытен, не более?
Чтобы ответить на этот вопрос, введем понятия фона и среды.
Под средой будем понимать такое существенное окружение для
человека, которое оказывает или может оказать на него реальное
воздействие. Фоном же тогда назовем такое окружение человека,
которое такого реального прямого воздействия на него не
оказывает. В этом случае мы не имеем в виду физическое
воздействие, хотя физическое, механическое, полевое, окружение
также можно рассмотреть в рамках описанных категорий. Далее мы
говорим об окружении исключительно в информационной сфере.
Тогда среда и фон представляют собой ментальные образования,
которые создаются в сознании человека и определяют его стратегии
поведения, в том числе коммуникативные.
63

Покажем различие между средой и фоном на простом примере.


Предположим, некто знает, что проезд в парижском метро стоит
1.90 евро. Если он находится в этот момент в Москве и не
собирается в Париж, то для него эта информация фоновая. И если
проезд в парижском метро изменится, это не отразится на данном
человеке. Если же он собирается ехать в Париж из Москвы, то
информация о цене на билет в метро становится актуальной, потому
что проезд в метро будет для него частью среды. Потенциальное
изменение цены также существенно для него. При этом важным для
него будет и курс евро по отношению к рублю, если он зарабатывает
в рублях. Если же он переезжает жить в Париж и начинает получать
зарплату в евро, то курс рубля для него перестает быть средой, а
становится фоном.
Таким образом, среда – это еще и тот сегмент образа реальности,
который человек считает существенным, в отличие от фона, знание
о котором не сказывается на человеке. Можно сказать, что фон – это
чистое знание. Трактовка знания как элемента среды или фона, с
одной стороны, задается человеком, а с другой – внешним
окружением. Так, пользователь социальной сети может прочитать
чей-то пост либо вступить в обсуждение сообщения. В первом
случае он отнесется к сообщению как к фону, во втором – включит
его в свою среду. При этом соблюдение правил, обязательных для
пользователей данной социальной сети, в любом случае будет для
него элементом среды.
Первой серьезной попыткой рассмотреть язык как элемент среды
стало исследование Дж. Остина, в ходе которого он открыл
перформатив и сформулировал основы теории речевых актов.
Само название лекций «How to Do the Things with Words» – как
делать вещи с помощью слов – обозначило особенность подхода
Дж. Остина. Отсутствие дистанции между словом и действием в
перформативном высказывании демонстрирует тот факт, что
человек живет в среде коммуникации. Причем важно, что
перформативность возникает как в определенных языковых
условиях, так и при наличии определенной ситуации общения:
фраза Объявляю вас мужем и женой имеет юридическую силу, то
есть глагол объявлять выступает как перформатив не только при
условии употребления в форме 1 л. ед.ч., но и в случае, если его
64
произносит человек, уполномоченный узаконивать брак, в
соответствующей обстановке.
Точно так же высказывание У нас кончился чай приобретает
иллокутивную силу в определенных обстоятельствах. Адресат
этого высказывания может его расценить как побуждение к
действию и принять решение, как поступать в новых условиях. Для
него это высказывание определенно является элементом среды. Но
если это же высказывание, обращенное к кому-либо, слышит
случайный пассажир автобуса, то, выявив ту же самую иллокуцию,
он отнесется к нему как к фону, поскольку он принимать решение
не должен.
Тем самым мы видим, что различие между средой и фоном
проявляется на коммуникативном уровне, поскольку от этого
зависит определение как стратегии действия человека, так и
стратегии его коммуникативного поведения.
Вернемся к тексту (9). Как текст он мало чем отличается от
текста (8), различие же касается исключительно экстрауровня: если
человек читает (9) в наши дни и знает, что текст был написан почти
100 лет назад, он относится к изображенной в нем ситуации как к
чему-то далекому, неактуальному. Бунт в Лодзи никак не может
влиять на современного и воспринимается как отдаленный фон.
Что же произошло с текстом? Скажем, что он совершил
прагматический дрейф, то есть его прочтение изменилось в связи с
перемещением во времени. Система знаний современного читателя
не отвечает системе знаний читателя 1922 года. Например, вряд ли
любой читатель будет в курсе, что в 1922 году Львов и Лодзь – это
города одного государства, причем такая ситуация сложилась
только после 1918 года (до этого Львов был в составе Австро-
Венгрии, а Лодзь – в составе Российской Империи). Современный
читатель относится к тому, что в тексте говорится о 6 убитых,
спокойно. Это далекие смерти, фоновые. В конце концов, все
взрослые, жившие в 1922 году, уже умерли. Правда и сам автор
статьи не стоит на позиции жертв, которые названы арестантами.
Сам он поддерживает власти, которые смогли навести порядок лишь
благодаря применению оружия. Этот оборот однозначно выражает
симпатии автора текста и заставляет читателя относиться к
погибшим как к виноватым в собственной смерти.
65

Итак, мы видим, что динамический образ реальности, разбитый


на отдельные ситуации, представляет собой сложное рельефное
образование. В памяти человека содержится информация как о
ситуациях, переживаемых сейчас, так и о ситуациях, пережитых
когда-то, о ситуациях, в которых участвовал он сам, и о ситуациях,
известных по рассказу, о более и менее значимых ситуациях как для
самого человека, так и общества в целом. Р. де Богранд и В.
Дресслер используют понятия эпизодической и семантической
памяти. «Эпизодическая память содержит записи собственного
опыта («Что случилось со мной»), а семантическая отражает
присущие модели организации знаний, например, структуры
событий и ситуаций» [Beaugrande, Dressler 1981: V]. Это позволяет
противопоставлять ситуацию и ситуационный тип – конкретное и
типизированное в отношении к ситуации.
Рельефность системы ситуаций свойственна не только
индивидуальному, но и социальному представлению. Наиболее
социально значимые ситуации концептуализуются, включаются в
национальную картину мира, знание о них становится культурно
необходимым. Точно так же и система ситуационных типов имеет
социальную значимость, включается в процессы воспитания и
образования.
Передача информации о любом типе ситуации требует наличия
специального средства, каковым является нарратив. О нем пойдет
речь в следующей главе.
66
Раздел 2. Прагматика нарратива

2.1. Нарратив
2.1.1. Лингвистический и нарративистский повороты
Понятие нарратива сегодня является междисциплинарным и,
пожалуй, одним из наиболее используемых в различных
гуманитарных науках. Это позволило в 1992 году канадскому
ученому Мартину Крейсворту [Kreithwirth 1992] заявить о
нарративистском повороте.
Внимание к нарративу невозможно не рассматривать вне связи
общей тенденции развития гуманитарных наук, обозначенной
Р. Рорти термином «лингвистический поворот» [Rorty 1979]. Как
отмечают исследователи, сам лингвистический поворот произошел
раньше, в первой половине ХХ века, но именно Р. Рорти сделал
известным это понятие. Суть лингвистического поворота
заключается в переводе фокуса исследователя на язык, который
замещает объект, находящийся во внеязыковой реальности.
Происходит в известном смысле абсолютизация языка. В связи с
лингвистическим поворотом часто вспоминают высказывание
М. Хайдеггера о том, что язык – это дом бытия. Однако его
метафора шире: «В жилище языка обитает человек. Мыслители и
поэты — хранители этого жилища» [Хайдеггер 1993 :192]. Крайне
важным нам кажется утверждение, что человек обитает в жилище
языка, то есть как бы внутри его. Язык дает приют человеку, что
выражается в немецком behausen (Behausung – жилище). Что также
важно, Хайдеггер в известном смысле противопоставляет
грамматику и сам язык: «Высвобождение языка из-под грамматики
на простор какой-то более исходной сущностной структуры
препоручено мысли и поэзии». И в своих исследованиях
действительно Хайдеггер обращался прежде всего к слову, а не к
высказыванию. Даже исследование грамматических форм у него
(как, например, исследование форм немецкого глагола sein в работе
«Введение в философию» [Heidegger 1983: 40 и далее]) ведется
внутри слова и не выходит на просторы широкого грамматического
контекста. Тем самым можно предположить, что язык для него – это
прежде всего те смыслы, которые заложены в язык и находят свое
выражение в словах этого языка. При этом не каждый язык
67

одинаково подходит для выражения мыслей. Известно, что


М. Хайдеггер отдавал предпочтение древнегреческому языку, в
котором, с его точки зрения, наиболее точно были выражены
значения философских понятий. Сравнение, сопоставление фактов
древнегреческого и других языков позволяло как бы исправить в
новых языках то, что удачнее было выражено в древнегреческом.
Кроме того, Хайдеггер обозначает еще одну существенную
характеристику лингвистического поворота: обращение к языку
позволяет нивелировать противопоставление между субъектом и
объектом в философском исследовании. Сами субъект и объект,
пишет Хайдеггер, это «малоуместные рубрики из области
метафизики, которая в очень ранние века в образе западной
европейской «логики» и «грамматики» подмяла под себя
истолкование языка» [Хайдеггер 1993: 193]. Действительно,
фокусируя внимание на языке, исследователь перестает
противопоставлять свою субъектность некоему объекту. Он, как
житель в жилище языка, исследует только то, что представляет
собой этот язык.
Другой существенной стороной философской герменевтики,
также отражающей лингвистический поворот, является проблема
понимания и, следовательно, истолкования текстов. Этот аспект
вполне согласуется с идеей отказа от субъектно-объектных
отношений, так как герменевтический круг призван лишить
понимание субъективности. И это возможно, поскольку понимается
тот язык, в котором живет человек, и толкование осуществляется на
этом же языке. Г.-Г. Гадамер при этом настаивал на том, чтобы
понимание и интерпретацию не ограничивать только проблемами
текста. С его точки зрения, они «затрагивают и всеобщую
соотнесенность людей друг с другом и с миром» [Гадамер 1999:
202]. Позицию позднего Хайдеггера он критиковал и полагал, что
тот все глубже впадал «в бездну языка», в результате чего
философия Хайдеггера переставала быть наукой. Сам Гадамер
проблему понимания разрабатывал в приложении к истории в
общем и истории философии в частности.
Большое внимание к языку видно и в концепции
Л. Витгенштейна, который уже в «Логико-философском трактате»,
говоря о факте как основе мира, не может обойти проблему
высказывания: он связывает факт с мыслью, а мысль с
68
предложением. Витгенштейн пишет: «Мысль содержит
возможность той ситуации, которая мыслится ею. Что мыслимо, то
и возможно» [Витгенштейн 1994: 10], а заканчивает трактат
знаменитым афоризмом: «О чем невозможно говорить, о том
следует молчать» [Витгенштейн 1994: 73]. Из этого следует, что
мир фактов – это мир мыслей и, соответственно, высказываний об
этих фактах, поскольку обо всем возможном можно говорить.
Высказывание не менее значимо, чем и сам произошедший факт.
В своих поздних работах Витгенштейн еще больше обращается
к языку. Центральным понятием, которое он вводит, становится
языковая игра – «язык и действия, с которыми он переплетен»
[Витгенштейн 1994: 83]. Общаясь, люди играют в языковые игры.
Они постоянно познают язык, как познают язык дети. Дети играют,
отсюда и понятие игры. Витгенштейн приводит большое
количество возможных языковых игр, среди которых и сугубо
коммуникативные игры, и собственно языковые, как например,
давать имена предметам.
Понимание как существенная сторона коммуникации оказалось
в центре внимания и зародившейся примерно в 50-ые годы ХХ века
философской прагматики8. Толчком к ее возникновению послужило
открытие Дж. Остином перформативов – глаголов, которые сами и
обозначают действие, и его производят, а также создание теории
речевых актов. Оказалось, что высказывание можно рассматривать
не только как элемент общения, но и как побуждение к действию и
даже само действие. В самом же высказывании было вскрыто
различие между буквальным, семантическим (что означает?) и
имплицитным, прагматическим (что подразумевается?), что
наиболее отчетливо впервые прозвучало в работах П. Грайса.
Если учесть внимание к языку, которое уже к тому времени
ощущалось в гуманитарных науках, становится понятно, что
прагматика, обнаружившая скрытую, неявную, имплицитную
составляющую в высказывании, заставившая по-другому взглянуть
на коммуникацию, а также и на язык в целом, определила новый
виток решения таких проблем, как понимание высказывания,
выражение в языке истинности и ложности, языковое
представление возможных миров и др. Целый ряд проблем (таких,

8
Подробно мы будем говорить о прагматике в следующей главе.
69

например, как проблема референции) оказался в поле зрения как


философов, так и лингвистов.
Лингвистический поворот, затронувший гуманитарную сферу,
не превратил при этом ее всю в лингвистику, которая, если так
можно сказать, продолжала заниматься своим делом – изучать язык.
Однако сближение философии и лингвистики происходило, что
нашло отражение в возникновении такой области науки, как
философия языка. В результате ученые, посвятившие себя
философскому и лингвистическому изучению языка, называются и
лингвистами, и философами, как Дж. Остин, Дж. Серль, П. Грайс и
многие другие. Превращения философии в лингвистику также не
произошло.
Выступивший в 1967 году с идеей лингвистического поворота
Р. Рорти не совершил переворота в науке. Во многом его идея
оказалась результатом анализа тех процессов, которые уже давно
шли. Однако нельзя сказать, что это была только констатация.
Рорти ограничивает лингвистический поворот лингвистической
философией, определяя ее как подход, для которого философские
вопросы могут быть решены (или не решены) либо путем
реформирования имеющегося языка, либо путем большего
понимания языка, которым пользуются в обыденной жизни [Rorty
1967: 3]. Он исходил из той посылки, что философы прошлого не
могли прийти к единому методу философских исследований. Он
отказывал философам в следовании некоей методологической
традиции, говоря, например, что те, кто сегодня защищают
платонизм, отвергают половину из того, что говорил Платон. Рорти
писал, что труды философов «беспресуппозитивны»
(presuppositivless). Проблема такого состояния кроется, по его
мнению, в несовершенстве языка философии, о которой
невозможно говорить обыденным языком. Направленность на
поиск идеального языка философии и составляет лингвистический
поворот9.

9
Можно вспомнить, что примерно за 100 лет до Р. Рорти немецкий
философ-герменевт В. Дильтей упрекал философию в отсутствии
единого определения ее предмета и говорил о том, что разными учеными
«в различные времена прекрасное, придуманное греками, слово
70
Однако в своем позднем творчестве Р. Рорти практически
отказывает философии в статусе науки. Единства метода, по его
мнению, в философии просто не существует, а современные
философы переводят проблемы отношений между сознанием и
реальностью в проблемы отношений между языком и реальностью
[Rorty 2007: 142]. Выражая свой скепсис в отношении науки, Рорти
полагал, что «наука не описывает реальность, а приспосабливается
к ней, меняя свои инструменты; ее язык вовсе не является
онтологически адекватным в описании реальности» [Юлина 2004:
253].
Заявленный как явление в философии, лингвистический
поворот, на наш взгляд, оказался гораздо более широким явлением
и ознаменовался пристальным вниманием к языку, проявляющимся
практически во всех сферах человеческой жизни. Современный
человек постоянно следит за тем, как строятся окружающие его
высказывания. Тому есть масса самых разных свидетельств.
Социальные сети, которые находятся под воздействием еще одного
поворота – иконического, изобилуют разными афоризмами,
высказываниями, цитатами. Визуальный образ, например,
фотография, часто требует и языкового сопровождения – подписи,
которая также может иметь либо афористический, либо
юмористический характер. Особое внимание уделяется ошибкам и
неточностям в речи, особенно тем, которые вызывают смех. Все это
делает язык не только средством коммуникации, но и особой
средой, в которой существует современный человек.
Как бы то ни было, язык в представлении человека ХХ века занял
более существенное место, чем это было ранее. Возможно, это
оказалось связано со все увеличивающимся информационным
потоком. И, видимо, язык первым стал формировать то, что
получило название виртуальной реальности. Можно предположить,
что существенным шагом в ее формировании стало новое
отношение к нарративу, определенное как нарративный поворот.
Констатированный в 1992 году, а произошедший намного
раньше нарративистский поворот, с одной стороны, имеет много
общего с лингвистическим поворотом, с другой же – коренным
образом отличается от него. Общее состоит в том, что оба

«философия» применялось к различным духовным образованиям»


[Дильтей 2006 :13].
71

«поворота» ведут в одну сторону – в сторону языка. Суть


нарративистского поворота и заключается в том, что мир
рассматривается как рассказ о мире: все, что мы знаем о мире, мы
знаем из рассказа. Это в известном смысле изоморфно позиции
М. Хайдеггера в отношении языка. Это не противоречит и
концепции языковой игры Л. Витгенштейна, поскольку вполне
может быть истолковано в ее терминах: люди играют в нарратив, то
есть один рассказывает, а другой слушает / читает и ему верит. Это
не противоречит и учению Г.-Г. Гадамера: истолкование истории
вполне можно рассмотреть как нарратив.
Однако последнее наше заявление наиболее спорно, и спорно
оно потому, что есть между этими двумя поворотами существенная
разница. Если лингвистический поворот делает иррелевантным
противопоставление субъекта и объекта, то нарратив без этого
противопоставления существовать не может. Рассказ – это не
просто рассказ, а рассказ кого-то о чем-то. Субъект – это автор,
объект – его образ реальности. Если можно искать идеальный язык,
то искать идеальный рассказ невозможно. Рассказ – это всегда
уникальный речевой акт. Если следовать Х. Файхингеру, то
нарратив – это фикция в отношении того, что происходит.
Нет совпадения и в вопросе об идеале. Если лингвистический
поворот вел философов к поиску идеального философского языка,
который возможен хотя бы в принципе, то нарративистский подход
к реальности такого идеала не подразумевал. Как можно себе
представить идеальный нарратив, который всегда субъектен,
исходит из представления о реальности одного конкретного
человека?
Нарратив во второй половине ХХ века пережил те же
структурные изменения, что и чуть ранее язык, который стал и
объектом изучения, и средством изучения и сам стал
рассматриваться как среда, сопоставимая с самой реальностью, в
известном смысле выступив ее субститутом.
Изучение нарратива, как и изучение языка, имело глубокие
корни, в определённый момент на нём сфокусировали внимание
прежде всего литературоведы и подвергли тщательному изучению.
Собственно говоря, в недрах литературоведения сформировалась
даже самостоятельная отрасль – нарратология. Лингвистический
подход к нарративу можно было бы назвать словом
72
микронарратология, поскольку он поставил своей задачей
рассмотреть отличие нарратива от других видов речи и выявить его
характерные черты не на уровне целого текста, а на уровне
предложения и даже слова, концентрируясь прежде всего на
грамматике.
Нарратив как средство исследования стал широко
использоваться в социологии. С одной стороны, можно было бы
сказать, что в этом нет ничего нового. Рассказ обследуемого широко
применялся и до этого, например, в психологии, в психоанализе.
Однако, с другой стороны, социологи обратили внимание не только
на содержание сообщения, но и на его структуру, то есть стал
изучаться сам нарратив как средство анализа.
Но самое существенное, что определило статус нарратива в
современной гуманитарной ситуации и возможность говорить о
нарративистском повороте, это рассмотрение нарратива как
самостоятельной среды, сопоставимой с реальностью. Нарратив в
этом смысле становится не просто объектом изучения, но объектом,
замещающим реальность как объект нарратива.
2.1.2. Литературоведческий подход к изучению нарратива
Говоря о замкнутой системе, мы должны сфокусировать
внимание на том, как эта система устроена. Таковы и
литературоведческий, и лингвистический подходы к нарративу.
Художественное произведение может иметь нарративный
характер. Ключевыми понятиями, на которые обращают внимание
исследователи художественного нарратива, становятся фабула и
сюжет. Применяя нашу терминологию, можно сказать, что фабула
и сюжет являются элементами экстрауровня текста. Они не имеют
строгих способов языкового выражения и в полной мере
формируются по прочтении текста. Первое представляет собой
основу повествования, некоторую историю, второе – эту историю,
воплощенную в рассказе. Именно они реализуют идею изменения,
развития, которое необходимо для нарратива. Положение вещей в
конце должно отличаться от положения вещей в начале – именно
эту характеристику В. Шмид [Шмид 2008] считает основной для
того, чтобы назвать текст нарративом. Фабула более абстрактна по
своей сути и представляет собой последовательность событий,
которые будут изложены в тексте художественного произведения.
Сюжет ближе к конечному тексту, в нем события выстроены в
73

соответствии с задуманной композицией. Различие между фабулой


и сюжетом демонстрирует проявление человеческой воли в
отношении происходящего: в своем рассказе человек властен над
временем и способен конструировать модель, которая кажется ему
наиболее подходящей для данного конкретного рассказа. При этом
между ними имеется отчетливая онтологическая разница, которая
заключается в отношении к выполнению законов реальности.
Фабула сохраняет то, как видится человеку реальность, ее базовые
принципы, прежде всего линейность времени. Сюжет
противопоставлен фабуле как среда, в которой время нелинейно, то
есть некоторые законы реальности изменены. Важно подчеркнуть,
что сюжет и фабула должны существовать в одной модальности, то
есть принадлежать одному возможному миру: принятое как
возможное в фабуле должно быть принято возможным в сюжете. То
же относится и, соответственно, к невозможному.
Выбор сюжета и создание его композиции, кроме воли автора,
подчиняются и некоторым общим закономерностям. Говоря о
строении эпизода, Цв. Тодоров выделил в нем наличие некоторых
обязательных конструктивных элементов: изначальное равновесие
– воздействие на него – неравновесие – воздействие на него – новое
равновесие [Тодоров 1975: 88]. Это отражает тривиальное
отношение человека к происходящему. Нормальным человеку
видится спокойное, неконфликтное, предсказуемое существование.
Отклонение от обычного, что выражается в вопросах Что
случилось? Что произошло?, воспринимается как ненормальное и
временное, преходящее. При этом к таким отклонениям
приковывается внимание, они воспринимаются как интересные,
противопоставленные скучной обыденности.
Вторая проблема изучения нарратива – это проблема
представления автора. Нарратива без автора не бывает. Наличие
автора – это условие субъектно-объектных отношений,
обязательных для нарратива. Однако для художественного текста
обязательным условием является еще и наличие
противопоставления автора текста и автора-повествователя. Это
обстоятельство тоже хорошо выводится из онтологии нарратива.
Если нарратив представляет собой способ презентации образа
реальности, то автор тоже может быть элементом этого образа.
Образ реальности, как мы говорили, не только антропоцентричен,
74
но и субъектен. Он появляется в сознании данного конкретного
субъекта, а поэтому данный конкретный субъект не в состоянии
удалить свою субъектность и из всех своих произведений, в том
числе из нарратива. Автор есть в любом высказывании. Он
проявляется не только в выборе языковых средств для построения
высказывания, не только в выраженной субъективно-модальной
оценке, но и в том, что это конкретное высказывание вообще
существует. В любом высказывании выражено отношение между
автором и его образом реальности, что проявляется в категории
интенциональности. Автор – это тот, кто хочет, чтобы получатель
его сообщения приобрел именно такую информацию о реальности,
какую задумал передать автор. А это значит, что сам автор внедряет
в свое высказывание себя как выраженную интенциональность, то
есть характер отношения к реальности. В силу этого автор
высказывания перестает быть реальным человеком, а становится
выразителем этих отношений, становится ментальным элементом
высказывания. Очевидно, что в нашем представлении автор –
элемент экстрауровня текста.
Но если автор – элемент высказывания или текста, то сам
говорящий или пишущий способен управлять этим элементом,
представлять его таким, каким он того желает. Такое раздвоение
автора и позволяет выделить в нарративе автора и нарратора.
Автор-повествователь в тексте гораздо важнее, чем автор-человек.
По этой причине читателю нарративного текста не обязательно
знать человека, ему достаточно создать образ нарратора.
Следовательно, можно сказать, что в художественном нарративе
складывается конвенция между автором и читателем, согласно
которой автор-нарратор вполне удовлетворяет читателя как элемент
текста, а художественный нарратив позволяет автору создавать
самые разнообразные типы нарраторов. Подробная типология
изложена, например, в [Шмид 2008]. В зависимости от того, ведется
повествование от первого лица или нет, иными словами, является
повествователь персонажем художественного произведения или не
является, выделяются гомодиегетические и гетеродиегетические
повествователи (см.: [Женетт 1998: 371]). Е. Падучева использует
термины соответственно диегетический и экзегетический
повествователи [Падучева 2010: 203]. Дж. Принс отмечает, что
нарратор может находиться на большей или меньшей дистанции от
75

изображаемого события, персонажа, адресата. Эти дистанции могут


быть темпоральными (событие произошло недавно или давно),
дискурсивными (говорить о событии своими словами или словами
персонажа), интеллектуальными (нарратор интеллектуально
превосходит адресата, равен ему или уступает), моральными
(нарратор обладает более или менее крепкими моральными
качествами, чем адресат) [Prince 2003: 66].
Элементом нарратива может быть не только автор, но и читатель.
Существует традиции противопоставления реального читателя
(reader) и читателя как элемента нарратива, обозначаемого
терминами наррататор (narratee) или фиктивный читатель. Такой
читатель, как отмечает Дж. Принс, должен находиться на том же
диегетическом уровне, что и нарратор, и тем самым он отличается
от реального читателя. В. Шмид пишет, что «наррататор
представляет собой лишь схему ожиданий и презумпций нарратора
и функционально никогда не идентичен с конкретным персонажем»
[Шмид 2008: 96]. Вместе с тем он отличается от т.н. имплицитного
читателя – идеального читателя, который должен отвечать всем
авторским ожиданиям.
Таким образом, в нарративе выстраивается, с одной стороны,
система бинарных оппозиций «автор – читатель», с другой –
система пресуппозиций и ожиданий. Все это может быть описано в
терминах релевантных отношений. Интрига и вообще условие
существования нарратива основаны на том, что между автором и
читателем существует, как разница потенциалов в электрической
цепи, разница между известным и неизвестным, между знанием и
незнанием. Если автор всегда воспринимается как всезнающий в
рамках данного художественного мира, то нарратор,
конструируемый автором, может знать меньше не только автора, но
и даже идеального читателя.
Реальный читатель тем существеннее, чем ближе нарратив к
обычному общению. Нехудожественный текст, написанный с
целью получить отклик читателя – реального человека, который
прочтет текст и выскажет свое мнение, должен быть написан таким
образом, чтобы вызвать в читателе желание ответить. Задача автора
– угадать в идеальном читателе такого человека. Очевидно, автор
будет применять некоторые манипулятивные стратегии, чтобы
вызвать читателя на диалог.
76
Художественный текст обычно не ставит такой задачи. Его
читатель должен погрузиться в мир произведения и получить те
переживания, которые принесут ему эстетическое удовлетворение.
Мир в нарративе является в таком виде, в каком его представляет
автор. Выделение существенного, того, что стоит рассказа о нем,
выражено в термине фокализация. В. Тюпа видит ее проявление в
каждой фразе нарративного текста – как «кадронесущих»
фрагментов текста и как системы мотивов [Тюпа 2006 : 64]. Тем
самым фокализация обусловливает принципиальное различие
между образами реальности, получаемыми путем осмысления
чувственного восприятия реальности и путем рассказа: в первом
случае фокализация является принадлежностью субъекта
(воспринимающий сам выбирает существенное из окружающего),
во втором фокализация направлена на читателя как на объект
рассказа. Автор нехудожественного текста выбирает из образа
реальности то, что кажется ему существенным, и создает новый
образ, который будет составлять основу нарратива.
Художественное творчество не предполагает непосредственного
получения информации из чувственно воспринимаемого мира, так
что фокализация является в художественном нарративе одной из
существенных составляющих самого творчества. Мир
художественного текста изначально фокализован. Наличие в тексте
автора и нарратора может обусловливать разную фокализацию.

2.1.3. Лингвоцентрический подход к изучению нарратива


Мы говорим о лингвоцентрическом подходе к нарративу, если
исследование концентрируется на изучении специфических
языковых и речевых черт, отличающих нарратив от других видов
текста. Ярким примером такого подхода стала фундаментальная
работа Е. Падучевой «Семантика нарратива», опираясь на которую,
мы и покажем специфику лингвоцентрического подхода.
Нарратив в этом случае рассматривается с точки зрения
читателя. Читатель должен выбрать необходимый вариант
прочтения текста, обусловленный специфическим контекстом, в
который помещены те или иные языковые единицы. Перед
читателем стоит задача интерпретации текста, создания такого
образа, который задается специфическими текстовыми условиями.
Эти условия выражены в понятии режима интерпретации,
77

который можно определить как сумму выраженных в тексте


маркеров, настраивающих читателя на понимание текста, заданное
автором. Таких режимов выделяется три: речевой, нарративный и
синтаксический (гипотаксический).
Речевой режим соответствует канонической ситуации
общения10, когда автор и получатель сообщения находятся в одном
месте и в одно время и могут использовать для общения всю
окружающую ситуацию. В речевом режиме язык максимально
реализует свои возможности, ограничений в употреблении
языковых единиц не существует. Можно сказать, что речевой
режим минимально маркирован.
Маркированными же являются нарративный и синтаксический
режимы, которые отмечает ограниченность в использовании
языковых средств. Нарративный режим имеет место, «когда текст
интерпретируется в неканонической коммуникативной ситуации и
полноценный говорящий отсутствует» [Падучева 2010: 265].
Вместо говорящего появляется повествователь или персонаж, от
лица которого ведется повествование. Синтаксический режим в
известном смысле представляет собой объединение двух названных
режимов в одном предложении, когда «на место говорящего встает
синтаксический субъект подчиняющего предложения» [Падучева
2010: 266]. Нарративный и синтаксический режимы находятся в
таких условиях, когда чувственно воспринимаемое отсутствует и
должно быть заменено языковыми средствами. Странно будет, если
кто-то станет рассказывать другому о происходящем, свидетелем
которого тот также является. За счет этого и появляется
повествователь – особая фигура в коммуникации. Он уводит
адресата речи из реального окружения и помещает в мир текста, где
все похоже на реальность, но лишь похоже. И языковые средства
меняют свои привычные свойства, чтобы выразить эту инакость.
Е. Падучева пишет о явлении проекции, когда языковая единица
меняет свои свойства, переходя в другой режим интерпретации.
Ссылаясь на Ю. Апресяна, она приводит пример аномального
предложения *На дороге показался я. Это предложение аномально
лишь в том случае, если применить к нему речевой режим

10
Удачным нам представляется англоязычный термин «face-to-face
communication» (см., напр., [Korta, Perry 2011]).
78
интерпретации: поскольку глагол показаться означает ‘начать
находиться в поле зрения кого-либо’, показавшийся должен
выступить объектом наблюдения, а в данном случае таким
объектом становится сам говорящий. Расширение контекста до Он
говорит, что в данный момент на дороге показался я переводит
предложение в синтаксический режим, в таком случае говорящий
оказывается объектом восприятия обозначенного местоимением он,
аномалия исчезает. Для этого используется введенное
Ю. Апресяном понятие наблюдателя, причем, как показано в
[Падучева 2010], введение наблюдателя в текст обусловливается не
речевым актом, а самой семантикой некоторых слов, в число
которых входит и показаться. Наличие наблюдателя маркирует
нарративный режим. Это может иметь и онтологическое
объяснение: наблюдатель представляет собой точку отсчета,
позицию в пространственно-временном континууме,
существенную для содержания сообщения. Однако следует тут же
заметить, что нарративный режим рассматривается Е. Падучевой
вне корреляции с тем, что в строгом смысле понимается под
нарративом. Наблюдатель может быть как свидетелем
происходящего, так и зрителем статичной картины, в которой
происходящего нет. И собственно нарративом может быть названо
лишь первое. Статичные описания Е. Падучева также включает в
нарратив, видимо, на том основании, что они требуют наблюдателя
(в отличие от логических цепочек, например, которые находятся
вне пространственно-временного континуума и индифферентны к
наблюдателю).
Чувствительными к режиму интерпретации являются не все
языковые элементы, а только т.н. эгоцентрические, «семантика
которых предполагает, в канонической коммуникативной ситуации,
в качестве одного из участников описываемой ситуации,
говорящего» [Падучева 2013: 539]. Е. Падучева противопоставляет
первичные и вторичные эгоцентрики. Различие между ними
заключается в том, что вторичные эгоцентрики могут
употребляться во всех режимах, в то время как первичные
эгоцентрики только в диалогическом, а при переходе в другой (если
это возможно) меняют свое значение. Эгоцентриками являются
дейксис, модальность, оценка, эвиденциальность и
коммуникативная структура.
79

На примере дейксиса покажем, что в канонической ситуации


общения используется первичный дейксис: адресат сообщения
соотносит употребленные дейктические единицы с точкой зрения
говорящего, в нарративе – с наблюдателем. Успешная
коммуникация, таким образом, имеет место, когда заданные
условия соблюдаются. Приведем простой пример. Выбор
контекстов, иллюстрирующих значение слов в диалектных
словарях, часто бывает сложным, потому что рамки печатного
текста не позволяют соблюсти условия заданного режима
интерпретации. Так, слово бабик, толкуемое в «Новгородском
областном словаре» как ‘большой палец на руке’ иллюстрируется
контекстом:
(10) Вон это палец средний, это указательный, а это бабик.
То же слово, имеющее значение ‘указательный палец’
иллюстрируется фразой:
(11) В старину палец бабиком называли, это указательный
палец.
В (10) высказывание требует от читателя восстановления такой
ситуации общения, в которой автор не просто говорит, а
непосредственно указывает на предметы, что подтверждается
использованием указательной частицы вон. В таком контексте
слово это обращает внимание слушающего на референт, на тот
предмет, о котором будет идти речь. Отметим возникающий в таком
случае когнитивный дискомфорт читателя словаря, так как он не
видит автора, не различает его жестов, а поэтому может
сомневаться, точно ли определено значение слова, поскольку сам
контекст недостаточен для понимания значения агнонима.
В (11) обстоятельство времени в старину уводит из ситуации
общения, требует воображения любой возможной ситуации, в
которой могло бы быть употреблено слово бабик. Указательное
местоимение это теряет свое дейктическое значение, а читатель
словаря не ожидает, что в момент речи говорящий указывал на
предмет, поскольку автор не совпадает с наблюдателем.
Наблюдатель остался «в старине».
Система «автор – нарратор – наблюдатель» является ключевой
для лингвистического изучения нарратива. Исходной точкой можно
назвать грамматическую семантику языковой единицы (недаром
Е. Падучева называет свое исследование семантикой нарратива).
80
При этом исследователь приходит к выводам о том, как те или иные
языковые единицы формируют представления о ситуации, в
которую автор и нарратор помещают наблюдателя.
Лингвоцентрический подход к нарративу исходит из установки,
что нарратив имеет свои характерные, прежде всего
грамматические черты. «Язык нарратива – это редуцированный
язык: некоторые существенные единицы разговорного языка не
могут быть употреблены в нарративе, по крайней мере в их
первичном значении» [Падучева 2010: 199]. Причиной этого
является особая, неканоничная коммуникативная ситуация, в
которой оказывается читатель нарратива. Говоря о
коммуникативной ситуации художественного текста, Падучева
называет ее неполноценной, так как автор находится в отдалении от
текста, лишь отражается в нем, а поэтому «не может быть для
читателя тем пространственно-временным ориентиром, который
необходим для дейктической референции» [Падучева 2010: 201].
Вообще, эта характеристика применима не только к
художественному тексту, но и к любому письменному тексту,
поскольку он в принципе ориентирован на виртуальную точку
контакта автора и читателя. Читатель должен проникнуть в
пространство-время текста, чтобы система референций стала ему
понятна. Любое употребление в тексте слова здесь потребует от
читателя решения вопроса о координатах точки в модально-
пространственно-временном континууме, вне которого слово не
сможет выполнить своей референциальной задачи. Разделение
автора и нарратора или их совпадение также производится
посредством определения координат одного и другого в модально-
пространственно-временном континууме. Автор и нарратор
художественного текста имеют различия на оси модальности, это
приводит к пониманию, что второй повествует об особом,
вымышленном мире, свойственном художественному
произведению.
Если посмотреть на лингвоцентрическую трактовку нарратива с
позиции уровневой структуры текста, то окажется, что внимание
исследователя концентрируется на суб- и супрауровнях, а точнее –
на переходе с субуровня на супрауровень текста. Сами языковые
единицы, их использование и сочетаемость отвечают субуровню, но
исследователь рассматривает их с целью раскрыть специфику
81

создания таких смыслов, которые характерны или не характерны


для текста определенного типа. Ограничение объекта исследования
приводит к тому, что исследователю не обязательно работать с
целым текстом. Напротив, решение поставленных задач гораздо
удобнее проводить на небольших фрагментах. Это находит
отражение и в монографии Е. Падучевой, где автор хотя и
обращается в итоге к целым текстам, но делает это, скорее, в
иллюстративных целях. Все основные выводы были сделаны при
работе с небольшими текстовыми фрагментами.
Объяснимо и обращение к художественному нарративу. Тяготея
к высокой эффектности, художественный текст демонстрирует
большое многообразие приемов, развивающих нарративную
технику. Нарратив, тем самым, становится одним из средств
создания художественной образности, что наиболее ярко видно в
художественных произведениях со сложной системой нарраторов,
как, например, «Герой нашего времени». Оттачивая нарративную
технику, писатели дают возможность лингвистам вскрыть
собственно языковые механизмы, которые позволяют выразить
создаваемые текстовые смыслы. Безусловно, палитра
нехудожественного нарратива беднее, но нехудожественный
нарратив имеет другую природу, о чем мы будем говорить в
основной части нашего сочинения, и представляет собой не
меньший интерес для лингвистического исследования.

2.1.4. Текстоцентрический подход к изучению нарратива


В текстоцентрическом подходе нарратив рассматривается как
отдельный вид текста, причем неважно, художественного или
нехудожественного. Этот подход ярко проявился в исследованиях
У. Лабова.
Можно сказать, что У. Лабов поставил своей целью описать
идеальную модель нарратива. И не просто модель, а модель,
подкрепленную конкретными, реальными примерами. Идеальный
характер модели заключается в том, что нарратив не должен
содержать элементы текстов других типов. В отличие от многих
ученых, которые воздерживались от четкого определения
нарратива, У. Лабов его определил как метод обобщения
(recapitulating) прошлого опыта путем установления соответствия
между последовательностью предложений и последовательностью
82
фактов, которые произошли в действительности (Labov 1972: 359–
360). У. Лабов отмечает, что при этом существенно, чтобы при
построении нарратива соблюдалась временная последовательность
изображаемых событий. В качестве примера он приводит нарратив,
состоящий из 4 клауз:
«a This boy punched me
b and I punched him
c and the teacher came in
d and stopped the fight» [Labov 1972: 360]
Эту же ситуацию можно представить в другом виде: «A friend of
mine came in just in time to stop this person who had a little too much to
drink from attacking me». Однако такое представление уже не будет
нарративом, по Лабову, так как нарратив требует соответствия
между последовательностью событий и последовательностью фраз
в представлении этого события. Минимальный нарратив, по
Лабову, это последовательность двух клауз, выстроенных во
временном порядке. Нарративными клаузами он считает только те,
которые имеют временные характеристики. Так, анализируя
нарратив
«a I know a boy named Harry
b Another boy threw a bottle at him right in the head
c and he had to get seven stitches»,
Лабов пишет, что этот нарратив состоит из трех клауз, но первая
не является нарративной, так как она не включена во временную
последовательность: если бы она стояла после b или после с, она бы
не потеряла своей истинности.
Порядок следования элементов нарратива является одним из
ключевых моментов его построения, однако это не значит, что
нарратив имеет один-единственный вариант. В [Labov, Waletzky
1997] вводится понятие множества перестановок (displacement
set), которое определяет возможности перестановок клауз внутри
нарративного текста. Основным критерием такой возможности
является сохранение смысла. Множество перестановок ранжирует
клаузы. Крайние позиции занимают нарративные клаузы, не
допускающие перестановок, и свободные клаузы, занимающие
любое положение в нарративе. Возможность перестановок клауз
внутри текста определяется прежде всего прагматическими и
семантическими причинами. Например, рассматривая фрагмент
83

рассказа, представляющий собой происходящее в отеле и


начинающийся клаузой He came to my hotel, содержит клаузы,
которые могут располагаться после этого высказывания, но не
могут стоять перед ним. При этом клаузулы внутри фрагмента
могут допускать взаимные перемещения, однако авторы не
указывают на то, что такие перемещения будут вызывать
грамматические изменения в предложениях [Labov, Waletzky 1997:
16]. С другой стороны, введя понятие нарративной вершины
(narrative head) – спрягаемой формы глагола, являющейся маркером
времени нарративной клаузы, авторы рассмотрели возможности
выполнения этой функции различными временными формами и
показали, например, что основными такими формами в английском
языке являются simple past и simple present, а present perfect в
нарративных клаузах не встречается.
Однако грамматические закономерности в нарративе не
являются целью исследования У. Лабова и Дж. Валецки. Авторы
концентрируют свое внимание на супрауровне текста, лишь изредка
обращаясь к субуровню. Важной стороной теории нарратива
У. Лабова и Дж. Валецки является создание сюжетно-
композиционной модели нарратива.
Свою сюжетно-композиционную модель У. Лабов и
Дж. Валецки построили на основании анализа реальных рассказов
людей о произошедшем с ними, но, чтобы работа была более
эффективной, рассказывать просили о таких событиях, в которых
для рассказчиков существовала смертельная угроза [Labov 1972:
355]. Итогом работы стало выявление наиболее типичной схемы
устного рассказа о событии, которой придерживается
непрофессиональный автор.
Мы характеризуем ее как сюжетно-композиционную, потому
что среди выделенных элементов соприсутствуют как сюжетные,
так и композиционные: одни укладываются в цепочку, а другие
могут характеризовать текст в целом.
Нарратив может начинаться c резюме (abstract), или тезиса
[Кутковая 2014], в котором кратко говорится об истории в целом, а
заканчиваться кодой, где рассказчик подводит итог своему
повествованию. Оба эти элемента, с одной стороны, создают
композиционную рамку, выполняют делимитативную функцию –
обозначают границы нарратива, а с другой – резюмируют
84
содержание рассказа. Наличие резюме в начале, как отмечает
У. Лабов, не редкость. Рассказчик кратко характеризует, что
именно с ним произошло, а затем детализирует рассказ.
Поскольку нарратив – это рассказ о случившемся, обычно
требуется вписать его в пространственно-временной континуум, то
есть сообщить, где и когда имело место событие, кто выступает как
участники. Этот фрагмент нарратива носит название ориентации. В
[Labov, Waletzky 1997] отмечается, что нарратив часто начинается
именно с этого раздела, то есть минует резюме. Добавим, что такое
начало делает интригу более выраженной, потому что слушатель не
знает исхода истории, сообщаемого в резюме. Однако, как
отмечают авторы, хотя ориентация – это обязательный раздел,
какие-то сведения, относящиеся к ней, могут быть размещены в
других разделах.
Основные сведения о происходящем содержатся в разделе,
называемом буквально усложнением (complication) – чаще
используемый перевод «осложнение», кажется, не совсем точно
передает смысл термина. Такое название дано потому, что нарратив
развивается по мере того, как усложняется, становится более
сложной ситуация, в которую попадает рассказчик. Усложнение
достигает пика в точке наибольшего напряжения, после которой
начинается новый раздел – развязка (resolution), где рассказчик
повествует о разрешении конфликта.
Нарратив, содержащий только событийную канву, как отмечают
авторы, сложен для восприятия и уступает нарративу, где так или
иначе выражена авторская позиция. Оценкой (evaluation) они
называют часть нарратива, где автор выражает свое отношение к
нарративу, отмечая существенность одних частей нарратива по
сравнению с другими [Labov, Waletzky 1997: 33]. Оценка может
либо представлять собой самостоятельную часть, либо выражаться
свободными клаузулами, расположенными в непосредственной
близости с нарративными, нуждающимися в выделении. Тем самым
с помощью инструментов оценки рассказчик управляет вниманием
слушателя, заставляя его концентрировать внимание на отдельных
участках нарратива. Особенно ярко, что само собой разумеется,
оценка выражена в кульминационной части рассказа.
Мы видим, что оценка в понимании авторов концепции
отличается от оценки в традиционном смысле – она скорее
85

представляет собой выражение точки зрения, установок автора, его


позиции в отношении сообщаемого, его интенций, что особенно
должно проявиться, если рассказ будет направлен не на
незнакомого человека, проводящего опрос, а на своего знакомого,
то есть если нарратив будет включен в систему привычной
коммуникации. Выражение оценки тем самым становится
важнейшим средством перевода рассказа в субъектную область.
Интересна выделенная У. Лабовом функция остановки действия,
характерная для оценки. Оценочное высказывание, отмечает
исследователь, в момент его произнесения останавливает действие
(the actions stop), тем самым оно привлекает внимание слушателя.
Собственно говоря, здесь, хотя и не называя этого прямым текстом,
автор говорит о применении манипулятивной технологии [Labov
1972: 375].
Резюмируя, можно сказать, что У. Лабов и Дж. Валецки создали
структурную модель нарратива, в которой выделены обязательные
и факультативные составляющие, закрепленные в определенных
позициях и имеющие высокую степень подвижности,
самостоятельные и служебные по отношению к другим
компонентам. За счет гибкого сочетания облигаторности и
вариативности модель оказывается пригодной для описания
реальных нарративов, что показали авторы в своих работах. В
прикладных социологических и психологических исследованиях
активное использование нарративных технологий возросло во
многом благодаря исследованиям У. Лабова и Дж. Валецки
(подробнее см., например, [Троцук 2006]).

2.1.5. Нарратив в исторической науке


Нарративистский поворот не был бы таким, если бы не особый
подход к нарративу, который сложился в исторической науке.
Вопрос, который историки задали, звучал примерно так: чем
является история – чередой событий или рассказом о череде
событий.
Рассмотрение прошлого как нарратива возможно потому, что
оно лишено возможности чувственного восприятия. Событие
прошлого можно лишь воссоздать в тексте, понимая текст сколь
угодно широко. Можно снять фильм, можно реконструировать
битву, но первое место в этом ряду в любом случае будет
86
принадлежать рассказу – устному или, чаще, письменному.
Сиюминутная история для человека и для человечества не что иное,
как множество рассказов о ней. Точно так же выглядит и все, что
происходит сейчас, но удалено от наблюдателя: он в состоянии
получить лишь рассказанную информацию. Главное, что ее
отмечает, это ее интенциональный характер, иными словами, она
фокализована. Из этого следует, что человек живет в
синхронизированном мире чувственных восприятий и нарратива.
Оба этих источника имеют для человека свои плюсы и минусы,
невозможно отдать предпочтение одному из них или отказаться от
какого-либо. Благодаря воображению и памяти человек создает
свою ментальную среду, в которую органично вписывается
нарратив. Человеку рассказывают о том, что и как было, и он
вписывает рассказ в свое представление о реальности. Он может
транслировать это знание далее, причем не только как пересказ, но
и как оригинальный рассказ. Например, родители, рассказывая
ребенку о Великой отечественной войне, могут не только
пересказать известный им рассказ, но и создать собственный на
основе индивидуальных представлений.
Идею связи истории с нарративом нельзя считать чем-то новым.
Еще в 1905 году К. Фосслер противопоставил рассказываемую
историю поиску чистой истории, свободной от рассказчика. О
первой он высказывался: «Когда я пишу историю, я выбираю свою
точку зрения, свою тему, свои границы и тем самым в анализ
(Betrachtung) привносятся произвольные элементы» [Voßler 1905:
9]. Однако если Фосслер видел возможность создания чистой
истории, то несколько десятилетий спустя ряд историков уже
отказывается от этой идеи, создавая антропоцентрическую модель
истории, где на первое место ставится нарратив. Такой подход
связан с именами П. Рикера, Э. Карра, Х. Уайта, Ф. Анкерсмита
А. Данто, М. Лемона и других.
Проблема состоит в том, насколько репрезентация создает
репрезентируемое. Ф. Анкерсмит сформулировал ее так: «Наше
высказывание никоим образом не влияет на существование объекта,
тогда как репрезентируемое в значительной степени обязано своим
возникновением репрезентации» [Анкерсмит 2006: 32–33]. Из этого
вполне следует связь между историей и художественным
произведением: и в одном, и в другом случае мы имеем дело с
87

объектом, которого нет в настоящем. Историк рассказывает о


прошлом, но насколько прошлое было именно таким, каким о нем
рассказывает историк. В связи с этим постоянно звучит вопрос,
является история наукой или искусством. По сути, ни один из
авторов не приходит к однозначному ответу.
Х. Уайт исследует труды историков и философов истории
прошлого и приходит к выводу, что их сочинения можно
рассматривать под углом зрения художественного творчества.
Фактически получается, что каждый из них следует определенной
модели, которой предшествует замысел, называемый
префигурацией. Префигурацию он рассматривает как поэтический
акт, поскольку она некритична и докогнитивна. И главное, что в
этом поэтическом акте историк создает свой объект, который
впоследствии подвергнет формальному анализу [Уайт 2002: 51].
Этот объект, следовательно, уже не является принадлежностью
прошлого. Он конструируется историком на основе его знаний и
представлений. Анализ такого объекта ведется тремя путями:
посредством построения сюжета, посредством доказательства и
посредством идеологического подтекста [Уайт 2002: 27]. Историк,
тем самым, вынужден следовать одной из возможных моделей,
количество которых, как указывает Х. Уайт, ограниченно, как и
писатель следует в рамках определенного стиля, жанра.
В концепции Х. Уайта чувствуется стремление сблизить
исторический и художественный нарратив. Он нарочито использует
литературоведческую терминологию, чтобы с ее помощью
охарактеризовать произведения анализируемых им историков.
Ф. Анкерсмит, напротив, одной из своих задач ставит проведение
демаркационной линии между историческим нарративом и
историческим романом. Различия, которые он обнаруживает,
проявляются не столько в самих текстах, сколько в отношении
авторов к их созданию. Во-первых, автор нарративного текста
создает некоторое знание, а автор романа пользуется накопленным
знанием. Во-вторых, дело касается двух уровней истины –
элементарного уровня записи фактов и уровня репрезентации
обобщенных типов действительности: «в нарративе первый уровень
<…>. в историческом романе имеет место обратное». В-третьих,
«исторический роман изображает историческую реальность так, как
ее видят живущие в прошлом люди», исторический нарратив не
88
пишется с какой-то определенной точки зрения, она задается общим
историческим знанием о прошлом [Анкерсмит 2003: 46–47]. В
отличие от подхода Х. Уайта, такое представление о нарративе
можно было бы, используя грамматическую терминологию, назвать
перфективным: с одной стороны, оно тоже основано на
деятельности автора, но, с другой стороны, основное внимание
обращается на результат этого действия в настоящем, то есть в
тексте.
Можно сказать, что Ф. Анкерсмит постоянно решает один
вопрос: существует ли идеальный нарратив. И все время отвечает,
что нет. Тем самым оказывается, что система нарративов имеет
несколько уровней. В глубине находится тот самый невозможный,
а потому идеализированный, тот самый, единственный,
совершенный нарратив, выше находятся реальные нарративы,
каждый из которых по каким-то причинам не дотягивает до
совершенного нарратива. Другой полюс образует так называемая
нарративная субстанция – настолько всеми признанный нарратив,
что для его номинации достаточно одного существительного или
конструкции, основанной на существительном.
Неидеальный нарратив не может быть истинным. Ф. Анкерсмит
показывает невозможность решения вопроса об истинности
нарратива, применяя к нему разные теории истинности. Истинным,
выводит он, может быть только предложение. Более сложные
конструкции выходят за пределы этой категории. Впрочем,
Ф. Анкерсмиту не удается совсем оставить в стороне вопрос
истинности нарратива. Он подменяет это понятие
противопоставлением очень сомнительных «субъективных» и
«объективных» нарративов, которые не контрадикторны, а
располагаются на шкале, характеризуясь операторами типа более
или менее. Понятно, что проблема истинности в истории не может
не стоять, как в любой науке, но, как в любой гуманитарной науке,
она не может решиться. Указанные понятия демонстрируют
стремление, аппроксимацию, но не достижение истины. Сам
Ф. Анкерсмит не выступает за единственное представление
прошлого в науке. Напротив, он вводит понятие нарративной
интерпретации и отмечает: «Нарративное пространство
исторического нарратива не может быть установлено
рассмотрением только данного исторического нарратива.
89

Нарративное пространство возникает только тогда, когда читатель


сравнивает данные интерпретации нарратива с конкурирующими
другими. Если мы имеем только одну интерпретацию некоторой
исторической темы в одном нарративе, значит, мы не имеем
никакой интерпретации» [Анкерсмит 2003а: 127]. Таким образом,
история становится своего рода вместилищем нарративов, которые
не являются ее отражением. Они соотносятся с историей, как
метафора соотносится со своим десигнатом. Нарратив «показывает
прошлое в терминах того, что не есть прошлое» [Анкерсмит 2003а:
126]. В известном смысле это корреспондирует с концепцией
П. Рикера [Рикер 1998], который акцентировал внимание на
миметических свойствах нарратива.
И в концепции Ф. Анкерсмита, и в концепции Х. Уайта нарратив
представляет собой конечное звено в когнитивной цепи познания
прошлого. При этом за гранью нарратива остается то, что было
когда-то, но что навсегда перестало быть. Автор-нарратор
заинтересован в том, чтобы догадаться, как было, и создать, по
Анкерсмиту, «объективный» нарратив. Однако за гранью нарратива
есть только другой нарратив – и ничего больше. Тем самым
исторический нарратив становится одновременно и средством
познания, и его объектом. Благодаря этому увеличивается роль
того, кто выступает в роли нарратора. В начале 60-ых Э. Карр
отмечал, что переход Цезарем Рубикона отличается от таких
фактов, как ваше прибытие в некое здание полчаса назад пешком
или велосипедом, тем, что историки сделали его историческим
фактом [Carr 1987: 11]. Если обратиться к теории нарратива, мы
можем сказать, что историк тем самым создает систему
фокализации, поскольку он выделяет факт и делает его
существенным. Не случайно поэтому Ф. Анкерсмит подчеркивает,
что нарратив – это не хроника, представляющая собой отражение
последовательности фактов, значительное место в нарративе
занимает интерпретация.
Историк подходит к нарративу с позиции писателя, а не
читателя. И это одно из существеннейших положений исторической
нарратологии. Представление о реальности уже существует в
сознании историка, когда он начинает создавать свой рассказ об
истории. А метод метаистории Х. Уайта таков, что он, прочитав
труды историков, в своем труде воссоздает процесс их творчества,
90
формирует модель создания исторического нарратива, которой
должен был следовать тот или иной историк. Видимо, поэтому все
указанные авторы в меньшей степени обращают внимание на
структуру нарратива. Нарратив для историка – это не текст как
последовательность предложений, а текст как воплощение замысла.
Историк проводит исследование экстрауровня текста.

2.1.6. Определение нарративного текста


Итак, в нашем кратком обзоре (а на самом деле он мог бы быть
значительно более объемным) мы показали различные подходы к
тому, что называется нарративом. Что же мы обнаружили? С одной
стороны, мы можем говорить об общности разных подходов.
Во-первых, при всем их множестве есть одно существенное
обстоятельство: нарратив во всех подходах так или иначе
связывается с языковым обозначением происходящего, с
изображением изменений, имеющих место в реальности.
Во-вторых, подчеркнута роль автора в изображении
происходящего, который оказывает существенное влияние на
характер передаваемой информации.
В-третьих, все подходы подразумевают наличие у нарратива
некоторой схемы, заполняемой конкретным материалом.
С другой стороны, разные подходы, естественно,
характеризуются и различиями.
Во-первых, это касается объема понятия: это либо целый текст,
либо его фрагмент, либо даже отдельное предложение, имеющее
признаки принадлежности к нарративу.
Во-вторых, различаются подходы, скажем так, строгостью
отношения к нарративу: если для Х. Уайта или Ф. Анкерсмита в
принципе любое историческое изложение нарративно, то для
У. Лабова внутри короткого текста выделяются нарративные и
ненарративные участки.
В-третьих, далеко не все исследователи склонны давать
определение нарратива. Некоторые считают, что определение само
собой разумеется и не требует вербализации.
Настало время определить рамки, в которых будет
рассматриваться нарратив в нашем исследовании.
Мы подходим к нарративу с позиций лингвистики текста. Будем
понимать под нарративом такой текст, предметом которого
91

является динамическая ситуация. Автор нарративного текста


рассказывает о произошедшем в рамках изменения положения
вещей при развитии ситуации. Такое определение устанавливает
вектор исследования: мы рассматриваем текст как результат
осознания автором ситуации и как попытку представить ситуацию
в коммуникативной плоскости. Ситуация при этом не является
причиной, а текст ее следствием.
Основной фигурой в нарративе является субъект – автор,
который определяет точку зрения в наррации, то есть в процессе
порождения нарратива. Субъективное видение ситуации является
принципиальным моментом в нарративе.
Учитывая, что, по Лабову, реальный текст содержит не только
нарративные клаузы, но также оценки, описания, логические
доказательства и под., следует ввести понятие нарративного
текста, который описывает ситуацию, но при этом имеет
указанные элементы. Дадим определение, которое удобно для
нашего анализа: будем называть нарративным текст, в котором
содержится информация хотя бы об одной динамической ситуации.
Из этого следует, что целесообразно выделить, как минимум, три
типа нарративных текстов (см. таблицу 1). Назовем их сильным,
средним и слабым.
92
Таблица 1. Типы нарративных текстов
Сильный НТ Средний НТ Слабый НТ
(НТ1) (НТ2) (НТ3)
В тексте заметно В тексте имеется Нарратив
преобладает примерно равное занимает малую
нарратив, автор количество долю в тексте, автор
концентрирует нарративных и использует
внимание на прочих фрагментов, нарратив в
изображении автор представляет иллюстративных
происходящего. ситуацию со целях.
значительным
вкраплением
анализа, оценки и
под.
Можно предположить, что центром этой системы является НТ2,
поскольку нарративные тексты «без примеси» – это большая
редкость, а НТ3 вообще следует называть нарративными с
оговорками, однако периферийные области не должны исчезать из
поля зрения исследователя, а поэтому мы будем пользоваться
именно этой системой.

2.2. Прагматика
2.2.1. Прагматика и семантика
Можно выделить два подхода к тому, что такое прагматика.
Один – строго лингвистический, который рассматривает
прагматику как часть теории значения. Другой –
междисциплинарный, который располагает прагматику между
философией языка, семиотикой, психологией, теорией
коммуникации, логикой и лингвистикой. Отечественная наука в
большей степени следует первому подходу, в то время как второй
укоренился в западной науке, где исследователи прагматики
называют себя и философами, и лингвистами, и логиками, что
возможно, если рассматривать прагматику фактически как
самостоятельную отрасль знания. Мы, оставаясь в рамках
лингвистики текста, будем фокусировать внимание на
лингвистической составляющей прагматики, однако игнорировать
ее междисциплинарный характер вряд ли удастся.
93

В нашем обзоре мы не ставим своей задачей дать полную


характеристику того, что есть прагматика, а остановимся лишь на
тех ее аспектах, которые кажутся нам существенными для
прагматики текста. Среди таких мы видим проблемы импликатуры
и релевантности. За пределами нашего обзора останется теория
речевых актов, которая разработана прежде всего для устного
общения, теория референции, которая относится к уровням
предложения и высказывания, а также все вопросы, относящиеся
строго к области психологии, философии, логики.
Начать следует с постановки проблемы о разграничении
прагматики и семантики. Проблема эта очень сложна и не решается
однозначно. Многие исследователи затрагивают ее, но единства в
том, где проходит демаркационная линия между этими
дисциплинами, достичь не удается. В любом случае
противопоставление касается двух составляющих высказывания:
что сказано (what is said) и что подразумевается (what is meant), что
было определено еще П. Грайсом. Первое отражает вектор
семантики, второе – вектор прагматики, из чего следует, что
объектом семантического подхода становятся смыслы,
непосредственно вытекающие из значений языковых единиц и их
комбинаций, а объектом прагматического – смыслы, которые не
выражены напрямую, а возникают в высказывании в результате
реального или потенциального взаимодействия высказывания с
реальностью.
Выделив семантический и прагматический векторы, мы тем
самым утверждаем существование некоторых идеальных для них
моделей. Идеальная модель семантики как подхода – это
однозначность. Она может быть построена на строгой
однозначности каждой единицы. В естественном языке ее нет.
Такую однозначность мы видим, например, на шахматной доске,
где каждая фигура обладает своим значением. Превращаясь в ферзя,
пешка перестает быть пешкой, и общая картина на шахматной доске
меняется. В естественном языке однозначность повышается за счет
контекста. В идеальной семантической модели контекст должен
позволить понять сообщение максимально точно. Иными словами,
идеальная семантическая модель такова: получатель сообщения с
минимальными усилиями понимает смысл переданного, а его
свобода интерпретации максимально ограничена.
94
Прагматическая модель, напротив, нацелена на свободу
интерпретации, так как она не привязана к конкретному способу
выражения значения. В идеальной модели такое средство возникает
здесь и сейчас, в конкретной ситуации общения, и получатель
сообщения должен не только распознать смысл сообщения, но и
понять, что является носителем этого смысла. Свобода
интерпретации в данном случае ничем не ограничена.
Поскольку идеальные модели – это некоторые крайние точки, к
которым имеется стремление, но они недостижимы, ось между
семантикой и прагматикой представляет собой континуум, где
каждое сообщение в большей или меньшей степени приближается
к одному или другому полюсу, обладая элементами и семантики, и
прагматики. На этом основании мы полагаем, что четкой границы
между семантикой и прагматикой не существует.
Семантическую модель часто представляют как систему
кодирования/декодирования. Однако модель, в которой автор
сообщает некоторый код, а получатель его декодирует, не
срабатывала в реальной коммуникации, а поэтому ученые
добавляли в нее все новые и новые компоненты, усложняющие
систему и оправдывающие потери, необходимо возникавшие в
системе передачи информации.
Покажем это на примере концепции У. Эко. Он исходил из
математического понимания информации, определяя ее как «меру
возможности выбора» [Эко 1998: 42]. Такое понимание означает,
что объем информации тем выше, чем из меньшего числа
возможных вариантов осуществляется выбор. Язык же
предоставляет огромное количество вариантов для выбора, так что
в целях обмена информацией нужен некий сдерживающий фактор,
который бы ограничил количество возможных вариантов. Таким
фактором становится код, он «представляет собой систему
вероятностей, которая накладывается на равновероятность
исходной системы, обеспечивая тем самым возможность системы»
[Эко 1998: 44]. Благодаря коду человек, испытывая необходимость
назвать что-либо, выбирает не из всего массива знаков, а из того
множества, которое ограничено кодом. Сложность для такой
системы представляют, например, идиомы. Чтобы вписать их в
строгую систему кодов, У. Эко дополняет её еще и подсистемой
вторичных кодов, или лексикодов, которые нарушают строгое
95

соответствие между означающим и означаемым. К этой же системе


относятся и окказиональные образования, которые могут быть
известны не всем носителям языка, а в «крайних случаях
поэтической речи» и вовсе никому [Эко 1998: 56]. Тогда, указывает
исследователь, человек должен «справиться с контекстом» и
понять, что имеется в виду. Иными словами, лексикод имеет место
тогда, когда код не срабатывает, когда нет четкого выражения для
данного значения. Не говоря этого напрямую, У. Эко покидает
семантику и попадает в юрисдикцию прагматики, что доказывает
невозможность построения чисто семантической модели
коммуникации.
Модель языка как системы кодирования/декодирования
критиковалась прагматиками. Так, много внимания этой проблеме
уделяют Д. Спербер и Д. Уилсон [Sperber, Wilson 1995: 2–15].
Если для сторонников концепции кодирования/декодирования
несоответствие значения четко выраженному коду – это
выбивающееся из стройной системы явление, своего рода
исключение, то для прагматиков такие примеры образуют центр
системы, представляют цель исследования, и мы в дальнейшем
обратимся именно к такому подходу.

2.2.2. Импликатура
Прагматика возникла тогда, когда стало ясно, что между тем, что
сказано, и тем, что подразумевается, имеется расхождение. То есть
возникает вопрос, как возможно понимание, если автор спросит
адресата, будет ли тот обедать, на что получит ответ, что у того в
пять вечера занятия, а он еще не готов (пример взят из [Korta, Perry
2011]). Спрашивающий должен понять, что это отказ принять
предложение об обеде, а сказанное есть причина, по которой его
товарищ не будет вместе с ним обедать.
Импликатура, таким образом, это элемент смысла высказывания,
не следующий из значения предложения, а привлекающий другие
механизмы для его формирования.
П. Грайс выделил два вида импликатур: конвенциональные и
конверсационные (неконвенциональные, коммуникативные,
речевые). Последние он разделил еще на два типа: обобщенные и
индивидуализированные.
96
Конвенциональные импликатуры ярче всего проявляются в
предложениях с уступительным значением. Это примеры типа
/1/ Она девушка, но совсем не умеет готовить.
В /1/ имплицируется информация, что любая девушка должна
уметь готовить. Мы имеем дело с импликатурой, поскольку этот
смысл не выводится непосредственно из значения входящих в
предложение компонентов. Конвенциональная импликатура по
своей сути когнитивна, она содержит определенный культурный
код, который может показаться похожим на пресуппозицию. К. Бах
не соглашается с мнением Грайса, полагая, что конвенциональная
импликатура относится не к прагматике, а к семантике, так как
выводится из значения, как мы полагаем, когнитивного 11, а
следовательно, отражает what is said [Bach 1999: 365].
Конверсационные импликатуры в большей степени зависимы от
данного высказывания, привязаны к его контексту. Обобщенные
(GCI) импликатуры скорее выводятся из значения предложения, в
то время как индивидуализированные (PCI) коррелируют с
возможными ситуациями. Й. Майбауэр приводит такие примеры
[Meibauer 2006: 365]:
/2/ «Сколько времени?» - «Некоторые гости уже ушли».
PCI: Уже поздно.
GCI: Не все гости еще ушли.
Из примеров становится видно, что обобщенная импликатура
представляет собой логическое следствие, а
индивидуализированная связывается с возможными ситуациями. В
частности, в примере /2/ импликатура уже поздно выводится из
ситуационного типа, где типичным является поздний уход гостей:
раз гости стали расходиться, значит, уже поздно.
Последний тип импликатур представляет собой наибольший
интерес для прагматики, так как именно здесь мы видим проявление
возможности интерпретации. В приведенном примере вполне
можно предположить, что имплицировано Еще очень рано, если
разъезд гостей предполагается утром. По сути дела, понимание
высказывания возникает при столкновении двух процессов: при
создании некоторого множества возможных интерпретаций и

11
В традициях нашей лингвистики следовало бы сказать, что здесь
имплицировано значение концепта «девушка».
97

поиска средств, маркирующих единственно возможную в данном


случае интерпретацию.
Импликатура как неограниченное поле возможных
интерпретаций позволяет увидеть связь прагматики с категорией
истинности. Множественность интерпретаций в отсутствии
определенных маркеров выбора единственной приводит к выводу,
что прагматика иррелевантна к условиям истинности. Наиболее
четко это выражено в формуле прагматики, приведенной
Дж. Газдаром: прагматика = значение – условия истинности [Gazdar
1979: 2]. Действительно, отдельное, изолированное от реального
контекста высказывание не может быть признано истинным или
ложным, если его пропозиция не противоречит здравому смыслу.
Однако и в последнем случае вопрос об истинности решается в
рамках не прагматики, а семантики.
Общение, согласно П. Грайсу, регулируется Принципом
Кооперации: «Твой коммуникативный вклад на данном шаге
диалога должен быть таким, какого требует совместно принятая
цель (направление) этого диалога» [Грайс 1985: 222]. Очевидно, что
одной из совместно принятых целей должно быть понимание
высказывания, то есть сведение неограниченной возможности к
единственности.
Принцип Кооперации предполагает рассматривать общение как
совместную деятельность автора и адресата, как интеракцию. Идея
Принципа Кооперации базируется на предположении, что
собеседники имеют установки максимальной успешности
коммуникации, то есть каждый из них настроен на максимальное
понимание собеседника и построение своей речи так, чтобы быть
максимально понятным.
Осуществляется принцип кооперации посредством соблюдения
максим, которые, согласно категориям из учения И. Канта, П. Грайс
разбил на четыре группы.
Первые две группы максим призывают говорящего к тщательной
обработке информации. Максимы количества призывают к тому,
чтобы информации было столько, сколько требуется, не больше и
не меньше. Максимы качества предостерегают от передачи той
информации, в истинности которой автор не уверен. Не следует
говорить даже того, к чему у тебя нет достаточных оснований.
Перед прагматикой, таким образом, ставятся следующие вопросы:
98
как в процессе общения отбирать информацию, как удостовериться
в её истинности, как убедиться в достаточности оснований для
передаваемого сообщения. П. Грайс пишет, что соблюдение всех
максим говорящими происходит автоматически, «они научаются
этому в детстве и не теряют эту привычку в дальнейшем» [Грайс
1986: 224]. Однако для научного описания человеческого общения
ответы на эти вопросы необходимы.
Четвертая группа максим касается языкового оформления
высказывания: говорящий должен быть понятным, кратким,
организованным и говорить однозначно.
Между последней и первыми двумя группами находится
единственная в своей группе максима релевантности, которая
призывает собеседников придерживаться определенных «правил
игры». Они не должны отклоняться от темы разговора, должны
чувствовать некоторый «фокус релевантности», говорить об одном
и том же и выстраивать диалог таким образом, чтобы разговор
развивался. Можно предположить, что принцип релевантности
представляет собой ядро всей системы кооперации, поскольку
именно к релевантности нацелены векторы действия всех
остальных принципов. И к понятию релевантности мы вернемся
далее, еще и потому, что теория релевантности стала одним из
важнейших следствий развития теории П. Грайса.
Д. Спербер и Д. Уилсон так представляют схему общения,
вытекающую из концепции П. Грайса: «Из множества смыслов,
которые может представлять произнесенное высказывание,
слушатель исключает те, которые несопоставимы с установкой, что
говорящий соблюдает принцип кооперации и максимы. Когда
останется только один смысл, тогда слушающий может заключить,
что это и есть тот самый смысл, который говорящий пытался до
него донести [Sperber, Wilson 1995: 34].
С. Левинсон остроумно назвал максимы П. Грайса
«философским раем» [Levinson 2010: 117], однако он показал, что,
несмотря на идеальный их характер, они представляет собой ту
систему, к которой действительно стремится человеческое
общение, причем как вербальное, так и невербальное. В тех случаях,
когда высказывания в диалоге кажутся нарушающими
установленные принципы, собеседники стремятся привести
99

систему к равновесию, пытаясь уловить интенции, вкладываемые в


сообщения.
Постулаты Грайса представляют собой один из центральных
пунктов прагматики, однако не свободный от критики. Ученые
предлагают свои варианты решения вопроса о кооперации.
Основным моментом, вызывающим желание подвергнуть ревизии
концепцию Грайса, является то, что постулатов оказалось много, а
поэтому возникают попытки сократить их количество и сделать
систему более компактной и удобной для использования.
Л. Хорн [Horn 1984] предложил двучленную модель, в которой
определил верхнюю и нижнюю границу успешной коммуникации,
соответствующие достаточным и необходимым ее условиям.
Верхнюю границу (достаточное условие) определяет Q-принцип (от
Quality): Скажи столько, сколько ты можешь. Нижнюю границу
(необходимое условие) определяет R-принцип (от Relation): скажи
не больше, чем ты должен. В соответствии с этим располагаются и
границы инференции, которые иллюстрируются примерами типа
/3/:
/3/ Он съел три морковки (как минимум 3 – точно 3).
С. Левинсон [Levinson 2000: 31-33] предложил трехчленную
систему, выделив прежде всего три эвристических принципа.
1. «Что не сказано, того нет» (Q-принцип). Если сказано Вот
голубая пирамида на красном кубе, это значит, что нет конуса на
красном кубе или красной пирамиды на голубом кубе.
2. «То, о чем сказано просто, отражает типичную ситуацию» (I-
принцип). Приведенное высказывание может быть понято так, что
в нем речь идет об обычной пирамиде, что она действительно стоит
на красном кубе.
3. «То, о чем сказано нетипичным образом, нетипично. Или:
«Маркированное сообщение обозначает маркированную
ситуацию» (М-принцип). Если сказано Эта голубая штуковина
опирается на красный куб, это может быть понято так, что эта
голубая штуковина – это точно не куб, она представляет собой что-
то необычное, чему автор не нашел точного названия.
На основании этих трех принципов С. Левинсон выделяет три
максимы, причем важно отметить следующее: во-первых, максимы
так или иначе коррелируют с определенными постулатами Грайса,
во-вторых, Левинсон рассматривает их с позиций как автора, так и
100
получателя сообщения, а в-третьих, он сразу задает иерархию
максим.
Система С. Левинсона выглядит так.
1. Q-максима. Не утверждай того, что менее четко, чем твое
строгое знание о мире, кроме тех случаев, когда это нужно для
нарушения I-принципа. С точки зрения получателя это выглядит как
уверенность в том, что говорящий создает четкое высказывание в
соответствии со своими ясными представлениями о реальности.
2. I-максима. Говори так мало, как этого требует необходимость.
Для получателя это значит: расширяй содержание высказывания,
пока не достигнешь уровня значения, заданного автором, если автор
не нарушает эту максиму, используя маркированное или
неоправданно длинное (prolix) выражение.
3. М-максима. Ее формулировка совпадает с формулировкой
третьего эвристического принципа. Для получателя это означает,
что если он услышал нетривиальное высказывание, то оно
маркировано и обозначает либо нетривиальную ситуацию, либо
автор еще по какой-то причине его выделил.
Таким образом, иерархия, о которой мы сказали, выглядит
следующим образом: Q>M>I. Высказывание, следующее Q-
принципу, оказывается ближе всего к буквальному значению. Если
же он нарушен, требуется возврат к нему, что и составляет
импликатуру. Превосходство Q и М над I Левинсон объясняет тем,
что обе эти импликатуры имеют референцию к тому, что говорящий
мог сказать, но не сказал. Превосходство Q над М следует из
превосходства информационного сообщения над экспрессивной
модуляцией [Levinson 2010: 161].
Вот пример, на котором С. Левинсон показывает превосходство
Q над M.
/4/ Кортес причастен к смерти Монтесумы, точнее он убил
того собственными руками.
Из первой части следует, что Кортес непрямым образом
участвовал в убийстве Монтесумы, делал это не своими руками. На
это указывает М-импликатура: предложение построено слишком
сложно, чтобы строго выразить идею непосредственного участия в
убийстве. Из второй части предложения, напротив, следует, что
Кортес непосредственно участвовал в убийстве, убивал своими
101

руками. Q-импликатура подавляет M-импликатуру, и смысл


предложения формируется прежде всего на основе второй части.
Можно сказать, что максимы коммуникации стремятся к тому,
чтобы прагматики не существовало, поскольку их выполнение
приведет к максимальной транспарентности сообщения, то есть
средств семантики будет вполне достаточно для понимания
высказывания. Однако суть заключается в том, что в процессе
общения на уровне семантики собеседники регулярно отступают от
этих максим, додумывая, дополняя высказывание собеседника,
чтобы оно выглядело так, как того требуют максимы 12. Причем эта
возможность дополнения до «философского рая» заключена уже в
самом высказывании автором, который пользуется средствами
коммуникативной импликатуры. Собственно говоря, прагматика
после открытия П. Грайса пошла по пути ответа на вопрос, как
осуществляется импликатура.
П. Грайс представляет схему коммуникативной
(конверсационной) импликатуры таким образом: «Он сказал, что р;
нет оснований считать, что он не соблюдает постулаты или по
крайней мере Принцип Кооперации; он не мог сказать р, если бы он
не считал, что q; он знает (и знает, что я знаю, что он знает), что я
могу понять необходимость предположения о том, что он думает,
что q; он хочет, чтобы я думал — или хотя бы готов позволить мне
думать — что q: итак, он имплицировал, что q» [Грайс 1986: 227–
228]. Поскольку у адресата возникает необходимость убеждать
себя, что он, то есть автор, соблюдает принцип кооперации,
необходимость коммуникативной импликатуры возникает именно
в случае нарушения какой-то из максим, но это нарушение
необходимо, поскольку именно так должно строиться человеческое
общение.
Можно сказать, что высказывание в большей или меньшей
степени содержит импликацию. Естественно, нельзя представить
себе такой диалог, в котором вся информация будет
имплицирована, то есть в известном смысле скрыта от слушателя, в
любом диалоге будет перевес в сторону семантики или прагматики.

12
Укажем на афористичное заявление С. Левинсона: «Inference is cheap,
articulation expensive» [Levinson 2000: 29].
102
Предположим, я провожаю выходящего на улицу человека и
делюсь с ним своим опытом:
/5/ На улице идет дождь, так что надо взять зонт.
О таких предложениях П. Грайс писал, что они содержат
конвенциональную импликатуру, свидетельством чего является
союз так что, обозначающий причинно-следственную связь между
главной и придаточной частями.
Но я могу сказать иначе:
/6/ На улице дождь.
Как видим, задача для слушателя усложнилась. Это может
означать, что нужно взять зонт, можно надеть плащ, а можно
вообще остаться дома, если это не разрушает планов, которым
необходимо осуществиться. В любом случае высказывание, не
содержащее следствия, предоставляет слушателю возможность
предположения, что имел в виду говорящий, какова
коммуникативная импликатура, внедренная в высказывание.
Однако можно еще более усложнить задачу, сказав:
/7/ Синоптики предсказывали на сегодня ясную солнечную
погоду.
Слушатель оказывается в более сложной ситуации, потому что
должен будет решить вопрос, содержит ли мое высказывание
иронию, поскольку слово синоптик в значительной степени
ассоциируется у нас с понятием ошибаться. Если я имею в виду это,
то он должен понять, что на улице идет дождь, так что надо брать
зонт, а если нет – то необходимости в зонте нет. Скорее всего,
собеседник будет искать дополнительные указатели, как трактовать
мое высказывание: он посмотрит, нет ли улыбки на моем лице, он
оценит состояние наших отношений, чтобы решить, уместно ли мне
иронизировать в данной ситуации, в конце концов, он может прямо
спросить меня, шучу ли я.
Ответить на вопрос, какая на улице погода, я могу и следующим
предложением:
/8/ Я видел, женщина шла под зонтом.
Оно будет содержать импликацию, что идет дождь, поскольку
всем известно, что зонт служит для укрытия от дождя. В данном
случае будет ясно, что эта женщина – не мать, не жена, не сестра «и
даже не близкая, но платоническая знакомая» [Грайс 1986: 234]. По
Грайсу, мы имеем дело с обобщенной импликатурой, то есть такой,
103

которая возникает при употреблении в нормальных условиях каких-


либо слов или выражений. Заметим, что использование обобщенной
импликатуры в нашем примере приводит к тому, что остается
некоторая степень недоверия к нему. Например, увиденная мной
женщина может быть «со странностями» и ходит под зонтиком
даже в сухую погоду.
Употребление имени собственного изменит отношение к
высказыванию:
/9/ Я видел, Ольга шла под зонтом.
Если Ольга (а я могу употребить собственное имя без пояснений,
если нам обоим известно, о ком идет речь) шла под зонтом – а она
не относится к типу женщин со странностями, то наверняка на
улице идет дождь.
Важным моментом в теории П. Грайса являются признаки
импликатур, к которым относятся: возможность их подавления
(cancelable), когда создаются условия, в которых импликатура
исключается из высказывания; неотделимость импликатур от
выраженных смыслов, при условии независимости импликатуры от
языкового выражения13; вычислимость импликатур, то есть
нахождение тех элементов смысла, которые необходимы для
соблюдения принципа кооперации; отсутствие у импликатур
конвенционального смысла.
Современных последователей Грайса объединяют следующие
позиции:
• фундаментальная установка на противопоставление того,
что сказано, и того, что подразумевается;
• наличие правил или принципов, образованных на базе
принципов кооперации или рациональности, которые
регулируют общение;
• понятие коммуникативной интенции, исполнение которой
состоит в распознавании адресатом.

13
С. Левинсон показал, что в некоторых случаях импликатура скорее
зависит от формы выражения, чем от содержания (см. [Levinson 2010:
133]). Речь идет о пресуппозиции.
104

2.2.3. Релевантность
Мы выделили в отдельный параграф небольшой обзор теории
релевантности, которая изложена Д. Спербером и Д. Уилсон в
монографии «Релевантность», а также в ряде более поздних
публикаций. Идея релевантности тесно связана с Принципом
Кооперации Грайса, но авторы рассматривают процесс
коммуникации несколько под иным углом зрения, что позволяет
говорить о специфике этого подхода и обращать на него особое
внимание, тем более что теория релевантности занимает в
современной прагматике одну из лидирующих позиций. В отличие
от С. Левинсона или Л. Хорна, которые оптимизировали систему
максим П. Грайса, авторы теории релевантности отказываются от
системы максим, концентрируют свое внимание только на
проблеме согласованности между автором и получателем
сообщения, которую и скрывают под понятием релевантности.
К тому же если П. Грайс решал проблемы в рамках лингвистики
и философии языка, то работы Д. Спербера и Д. Уилсон отражают
в большей мере психологический подход к проблеме
коммуникации. Релевантность понимается как соответствие между
информацией, введенной в коммуникативную систему, и ее
пониманием получателем информацией. Из этого совершенно
очевидно то, что большее внимание обращается именно на
обработку получаемого сообщения. Отсюда следует
существенность понятия «инференция» для теории релевантности.
Б. Кларк пишет, что инференция должна пониматься как
заключение из множества допущений[Clark 2013: 23]. В этом
смысле она должна быть сопоставлена с понятием импликатуры,
которая, как и инференция, не выражает смысл напрямую. Авторы
теории релевантности противопоставляют инференцию, как и
импликатуру, кодированию, где очевидно стремление к
однозначности в процессе кодирования/декодирования и где
получатель должен знать код. Инференция – это догадка.
Получатель информации должен понять не только сообщение, но и
способ, каким это сообщение кодируется. В отличие от
импликатуры, которая представляет собой дополнительное, кроме
what is said, содержание высказывания, инференция формируется на
стадии получения сообщения, обработки информации, а поэтому
105

может содержать не только «запланированную» авторскую


интенцию, но и нечто большее, отличное от нее. Получателям
информации, как остроумно заметил М. Макаров, «лишенным
непосредственного доступа к процессам порождения речи в голове
или «душе» говорящего, приходится «додумывать за него»»
[Макаров 2003: 125].
Коммуникация, согласно теории релевантности, строится на
двух основных принципах. Первый – это когнитивный принцип,
согласно которому человеческое сознание стремится к
максимальной релевантности, второй – коммуникативный: каждое
сообщение содержит презумпцию собственной оптимальной
релевантности. Д. Спербер и Д. Уилсон используют термин
«остенсивный стимул», называя им указатель (вербальный или
невербальный), который стимулирует инференцию у получателя
сообщения. Как мы видим, и в теории релевантности речь идет о
кооперации между участниками коммуникативной ситуации.
Термин инференция используется в прагматике очень активно.
Д. Уилсон определяет инференционную коммуникацию так: она
имеет место, когда автор делает очевидной свою интенцию
передать некоторую мысль, а получатель распознает эту
интенцию14. Ряд исследователей связывает инференцию с
распознаванием и пониманием имплицитного содержания
высказывания.
Коммуникация в теории релевантности определяется как
инференцианальный или остенсивно-инференционный процесс. В
сообщении автора выделяются две составляющие: информативная
интенция (с целью информировать слушателя о чем-либо) и
коммуникативная интенция (с целью информировать слушателя об
информативной интенции). Понимание имеет место тогда, когда
распознается коммуникативная интенция. Что касается
информативной интенции, то ее успешность зависит от степени
доверия слушателя к сообщению.

14 «Inferential communication succeeds when the communicator provides


evidence of her intention to convey a certain thought, and the audience infers
this intention from the evidence provided» (Wilson 1999: 719)
106
Остенсивный стимул оптимально релевантен, если он
достаточно релевантен усилиям слушателя и релевантен
относительно сопоставимости возможностей и преференций
общающихся.
Иллюстрируя данный принцип, авторы интересно трактуют
ситуацию, когда в ответ на вопрос говорящего слушающий молчит.
Молчание может быть или не быть остенсивным стимулом. Если
оно таковым не является, то говорящий должен понять, что
слушающий не может или не хочет отвечать, причем, если ясно, что
он может, то, значит, не хочет, и наоборот. Если же молчание
является остенсивным стимулом то для говорящего оно имеет
инференциальный смысл, и он должен решить, что его партнер
имеет в виду под молчанием.
Авторы теории релевантности выводят понимание исходя из
наличия двух уровней речевого сообщения. На первом уровне
вскрывается выраженная информация, а далее требуется вскрыть
метафоры, понять референцию, интерпретировать иронию и т. д.
Процедура понимания в рамках теории релевантности
представляется так:
«Следуя принципу минимализации усилий в исчислении
когнитивного эффекта, протестируйте гипотезы (двусмысленность,
референции, импликатуры и под.) в целях получения доступной
информации.
Остановитесь, когда ожидания релевантности удовлетворены»
[Wilson, Sperber 2002: 260].
Наиболее существенной нам представляется максима, из
которой следует, что понимание полностью зависит от
деятельности принимающего субъекта и что, таким образом,
понимание не обязательно означает тождество (хотя бы
приблизительное) между передаваемым и принимаемым
сообщением. Все зависит от того, на какой стадии получатель
сообщения почувствует, что его ожидания релевантности
удовлетворены.
Авторы теории релевантности, рассматривая себя
продолжателями «дела Грайса», вместе с тем указывают на
существенные отличия теории релевантности от концепции
П. Грайса. Д. Уилсон формулирует три принципиальных отличия:
1) теория релевантности не считает принцип кооперации
107

необходимым в коммуникации, достаточно, чтобы коммуниканты


имели представление, что они могут быть другом поняты; 2)
понимание не базируется на системе максим, достаточно иметь
обобщенное представление об инференционной коммуникации; 3)
из 2) следует, что для анализа понимания в теории релевантности не
является необходимым нарушение максим, как это представлено в
теории П. Грайса [Wilson 1999].
Поскольку далее мы будем концентрироваться на проблемах
текста и текстового общения, мы обращаем внимание на теорию
релевантности как на очень серьезное теоретическое подспорье в
разработке концепции прагматики нехудожественного текста. Мы
полагаем, что она дает очень гибкие механизмы анализа такой
коммуникативной ситуации, когда автор и читатель разделены в
пространстве и времени. Хотя и теория релевантности, и теория
П. Грайса разрабатывались в рамках устного общения, первая,
которая делает акцент на инференционной деятельности, в большей
мере позволяет прилагаться к другим формам коммуникации.
Очень удачным мы считаем само понятие релевантности, которое
означает совместное стремление коммуникантов к
взаимопониманию, но все же не требует тождества, как мы уже
отмечали. Что касается анализа нарушения максим, то мы полагаем,
что такой метод хорошо себя проявляет в условиях короткого
диалога. Задачи анализа больших форм, каковой является текст, не
позволяют концентрировать внимание на каждом предложении.
Релевантность же, как нам представляется, допускает более грубый
анализ, в котором могут быть опущены некоторые мелочи без
потери результативности. Так, при анализе ответов на текст мы не
должны анализировать каждое предложение, доказывая наличие
или отсутствие понимания (релевантности), мы можем
ограничиться обобщенным смыслом текста-основы. Система
П. Грайса такой подход исключает. При этом мы полагаем, в
отличие от Д. Уилсон, что для уровня короткого диалога прием
анализа нарушения максим позволяет не менее точно
характеризовать общение на прагматическом уровне, однако эта
проблема находится за пределами нашего исследования.
108
2.2.4. Условия истинности и контекст
Если П. Грайс противопоставил семантику и прагматику как
различие между what is said и what is meant, то есть провел границу
между значением предложения и импликатурой, то позднее, не
отрицая сказанного П. Грайсом, ученые-прагматики обратились к
проблеме условий истинности (truth-conditions), которые стали
предметом споров относительно границы между семантикой и
прагматикой.
По Грайсу, выходило так, что семантический компонент может
содержать условия истинности, так как значение предложения
четко и следует из сложной суммы значений входящих в него слов.
Прагматический компонент, то есть импликатура, условий
истинности содержать не может, так как она представляет собой
неявную составляющую значения, которая вариативна и не может
однозначно восстанавливаться из высказывания. По сути дела,
граница так и проходила: нет условий истинности – прагматика,
есть условия истинности – семантика.
Четкость этой системы, однако, была нарушена, когда
выяснилось, что буквальное значение предложения не такая
очевидная вещь, как могло бы показаться. Проблема с наибольшей
ясностью проявилась в предложениях, содержащих слова,
лексические значения которых не имеют строгой определенности:
местоимения, указательные частицы и под. Они получили названия
контекстно-чувствительных выражений. Вопрос встал так:
приведение к однозначности высказываний с контекстно-
чувствительными выражениями находится в поле семантики (what
is said) или прагматики (what is meant). Его решение разделило
прагматиков на два лагеря: буквалистов и контекстуалистов.
Буквалисты стоят на той точке зрения, что в любом случае
существует буквальное значение предложения, которое выводится
из суммы входящих в него компонентов, в том числе и контекстно-
чувствительных. Идеи буквализма отстаивает в своих работах Кент
Бах [Bach 2012], к концепции которого мы обратимся.
К. Бах исходит из очевидности мнения, что любое высказывание
может быть контекстно зависимым. Однако следует понять, какой
может быть роль контекста для высказывания, причем следует
четко противопоставить ближний и дальний контекст.
109

Однозначность понимания, а следовательно, и выполнение


условий истинности, означает то, что получатель сообщения
должен распознать, какой была авторская интенция, которую автор
может вложить в семантически полное или семантически неполное
высказывание. Пусть существует высказывание
/10/ Ronnie is ready.
Очевидно, что оно семантически неполное, так как непонятно, к
чему готов Ронни. Полным может быть вариант, например,
/11/ Ronnie is ready to go to school.
Отличие первого от второго состоит в том, что в первом
авторская интенция выражена неполно, то есть высказывание
недостаточно для понимания слушателем. Второе же позволяет
слушателю (если он в курсе, кто такой Ронни) понять авторскую
интенцию.
Тогда если существует какой-то контекст, который может
дополнить /10/ до /11/, то этот контекст не приносит никаких новых
элементов значения, он не прагматичен, по Баху, он восполняет
семантическую неполноту. Мы бы сказали, что высказывание /11/
не требует выбора из ряда вариантов для восстановления
однозначного смысла. И контекст ни создает вариативности, ни
снимает ее.
Таким образом, не контекст, по мнению буквалистов, а
коммуникативная интенция автора определяет, что он
подразумевает в высказывании. Контекст же доставляет
информацию слушателю, позволяющую ему представить себе, что
автор имел в виду.
Контекстуалисты занимают другую позицию и в отношении
контекста, и в отношении границы между семантикой и
прагматикой. Ф. Реканати в своей работе «Буквальное значение» и
более поздней «Прагматика условий истинности» высказал точку
зрения, что предложение может отвечать условиям истинности
только в том случае, если оно соотносится с определенной
ситуацией, а это соотнесение необходимо проявляется на уровне
what is said. Так, если имеется предложение Идет дождь, то оно
имплицитно подразумевает, что дождь должен идти в каком-то
месте и в какое-то время. Ф. Реканати возражает против того, что
возможно выражение условий истинности в каком-либо
абсолютном значении этого предложения, потенциально не
110
связанным с местом и временем. Он даже предлагает ситуационное
решение, когда осмысленным будет предложение It’s raining
somewhere: он предлагает представить себе ситуацию, в которой
дождь становится огромной редкостью. Система изучения дождя
имеет детекторы, покрывающие всю планету. На пульте дежурного
замеченный детектором дождь обозначается звоночком. И вот
после недель тишины дежурный слышит звук звоночка и
восклицает: «Дождь идет!» Его высказывание будет истинным,
если дождь пойдет в любом месте земного шара, то есть оно
означает, что дождь идет где-либо (It’s raining somewhere).
Ф. Реканати утверждает, что в любом случае предложение Дождь
идет имплицирует сообщение, что он идет где-то и когда-то, а эта
импликация является элементом буквального значения
предложения, то есть проявляется на уровне what is said (Recanati
2004: 10). Если мы имеем предложение Дождь идет в Париже, то
время и место сообщены эксплицитно и, соответственно,
высказывание истинно, если в момент его производства в Париже
идет дождь. Если же имеем высказывание Дождь идет без указания
на место, то это указание содержится имплицитно, а его
экспликация возможна благодаря контексту, в который может быть
включено это высказывание. Главное, что такой контекст
подразумевается всегда и он становится основой условий
истинности.
Прагматические процессы, которые дополняют буквальное
значение предложения, Ф. Реканати называет прагматическим
приращением (pragmatic enrichment). Среди них он выделяет два
основных: насыщение (saturation) и модуляцию (modulation).
Понятие насыщение (saturation) обозначает процесс, в ходе
которого смысл предложения становится полным и приобретает
пропозицональность за счет прибавления к базовому значению
предложения контекстуального семантического компонента, если
интерпретация предложения контекстно зависима 15. Насыщение,
как пишет Ф. Реканати [Recanati 2010], процесс, который является
прагматическим, но инспирирован лингвистическими причинами:

15
«Saturation is the process whereby the meaning of the sentence is completed
and made propositional through the contextual assignment of semantic values
to the constituents of the sentence whose interpretation is context-dependent»
(Recanati 2004: 7).
111

предложение содержит такие элементы, которые требуют контекста


для того, чтобы приобрести законченный смысл (то есть
соответствовать условиям истинности). Такими элементами могут
быть местоимения, указательные слова и под. Так, пишет
Ф. Реканати, предложение Она миленькая требует некоего
прагматического расширения – получатель должен понять, о ком
именно идет речь, кто имеется в виду под местоимением она. Таким
образом, направленность действия насыщения снизу вверх (botton-
up).
В отличие от насыщения, модуляция (modulation) обусловлена
внешними факторами и привносит в смысл высказывания
собственно импликатуру. Благодаря взаимодействию между
контекстно независимыми значениями слов и конкретной
ситуацией, о которой говорится в предложении, происходит
изменение, контекстуализация, модуляция значений, входящих в
предложение единиц16. В отличие от насыщения, модуляция
действует сверху вниз (top-down) и является опциональным
процессом.
Кроме двух названных процессов, выделяется также «свободное
прагматическое приращение» (free pragmatic enrichment) [Recanati
2010], [Derpaetere, Salkie 2017]. Если насыщение отмечено
необходимостью, так как оно возникает исключительно при
наличии в предложении чувствительных к контексту (context-
sensitive) элементов, то прагматическое приращение носит
опциональный характер и привносит в предложение
необязательные содержательные добавки. Нам представляется, что
свободное прагматическое приращение очень близко тому, что
П. Грайс определил как обобщенные конверсациональные
импликатуры (GCI). В качестве примера приводятся предложения
типа Ты не умрешь, истинность которых требует некоторого
приращения смысла: скоро, от этой ранки и т. д. Однако
экспликация этих смыслов не меняет радикально значения

16
«Through the interaction between the context-independent meanings of our
words and the particulars of the situation talked about, contextualised,
modulated senses emerge, appropriate to the situation at hand» (Recanati 2004:
131).
112
исходного предложения, так как никто не будет трактовать его
смысла как 'Ты бессмертен'.
Наконец, импликатуры оказываются противопоставлены всем
названным процессам. И. Депретер и Р. Салки указывают на то, что
предложения типа Здесь холодно, часто содержащие импликатуру
'Закрой окно', имеют в своем составе не одну, а две пропозиции
[Derpaetere, Salkie 2017: 12], в то время как все остальные
прагматические процессы лишь в большей или меньшей степени
видоизменяют одну пропозицию. Очевидно, что для инференции
именно этой импликатуры необходим реальный контекст.
Контекст можно понимать более и менее широко. Широкое
понимание контекста представлено, например, в фундаментальном
труде Т. ван Дейка «Текст и контекст», где контекст
рассматривается как ситуация речевого взаимодействия («situation
of speech interaction» [van Dijk 1992: 191]). При этом система «текст
– контекст» непременно требует фокусировки внимания на
произнесенном высказывании (utterance). В узком понимании
контекстом может быть названо исключительно речевое окружение
высказывания или даже предложения.
Учитывая позицию контекстуалистов, следует выделить три
составляющих контекста: 1) контекст как элемент высказывания, 2)
контекст как вымышленная ситуация для иллюстрации
прагматических возможностей высказывания и 3) контекст как
реальное окружение высказывания – речевое и ситуационное.
Очевидно, что для буквалистского подхода 1 пункт будет
отсутствовать.
Данное разделение понятия контекст на составляющие
позволяет нам провести разграничение между прагматикой
высказывания и прагматикой текста. Для прагматики
высказывания, которая изучает прагматические возможности
высказывания, пункт 3 в известном смысле является излишним,
поскольку готовый и единственный контекст сводит множество
возможностей к единственному варианту, а значит, лишает
прагматику ее собственного объекта. Какой бы прагматический
подход мы ни выбрали, все равно центральным в системе контекста
будет пункт 2 для прагматики высказывания.
Для прагматики текста фокус смещается на пункт 3, так как текст
не может не содержать реального контекстного окружения. При
113

этом каждое предложение текста имеет контекстные условия,


обозначенные пунктами 1 и 2. В противном случае контекст просто
не был бы нужен, а прагматика текста (как и прагматика
высказывания) была бы поглощена семантикой.
Если сравнить между собой импликатуру и контекст, то мы
обнаружим, что в известном смысле они отражают два
противоположно направленных действия: импликатура как
невыраженное стремится к многообразию; напротив, контекст
нужен для того, чтобы свести многообразие к однозначности.
Становится ясно, что разные контексты влекут за собой и разные
импликатуры, но остается непонятным, откуда берутся разные
контексты. Если, имея только одно предложение, мы получаем
несколько решений по определению его смысла, то откуда берутся
эти решения?
Обратим внимание на то, как строит свое рассуждение
прагматик. Имея некоторое предложение, он рассуждает над тем, в
какие ситуации его можно вписать. Каждая из этих ситуаций
представляет собой особый контекст для высказывания, меняющий
тем самым смысл высказывания. Например, Д. Спербер и
Д. Уилсон рассматривают пример: Энн и Боб обсуждают
прочитанную в утреннем издании газеты информацию о фильме
«День на скачках», который вечером должен идти в кинотеатре
«Рокси». Когда Боб прочитал дневной номер газеты, он обнаружил
информацию, что фильм заменен на «Мартышкин труд». Он обвел
это сообщение красным карандашом, чтобы его заметила Энн. Она
позднее взяла эту газету и нашла пометку, сделанную Бобом. Когда
они встретились, Энн спросила: «Ты видел фильм, который будет
идти в «Рокси» вечером?» Д. Спербер и Д. Уилсон далее
рассуждают, как должен был понять этот вопрос Боб, не знающий,
видела ли газету Энн, и выстраивают несколько ситуаций: 1) Энн
видела газету, и тогда она говорит о фильме «Мартышкин труд», 2)
Энн не видела газеты, и тогда она говорит о фильме «День на
скачках», 3) Энн видела газету, но она думает, что Боб не придаст
этому значения, и говорит о фильме «День на скачках» [Sperber,
Wilson 1995: 17–18]. Тем самым авторы создают несколько
ситуаций, касающихся того, как могли себя вести Энн и Боб.
Обратим внимание на то, что, во-первых, каждая из придуманных
ситуаций существенная (поскольку именно из ситуации можно
114
решить вопрос о референции), а во-вторых, каждая из них не
вытекает непосредственно из высказывания Ты видел фильм,
который будет идти в «Рокси» вечером? Более того,
вымышленный Боб должен провести такую же процедуру: вписать
вопрос Энн в одну из возможных ситуаций. Разница между Бобом
и Д. Спербером и Д. Уилсон состоит в том, что 1) он может
переспросить Энн и 2) ему не нужно кому-либо рассказывать о
возможных ситуациях. Мы же сфокусируем внимание на рассказе.
Ситуация для исследователя прагматики – это исключительно
ситуация рассказанная. Исследователь должен создать такой
рассказ, в который непротиворечиво впишется данное
высказывание с тем смыслом, который эксплицирован. Из этого мы
можем сделать вывод, что высказывание содержит кроме скрытого
семантического смысла еще и скрытый нарративный смысл. И
именно этот смысл необходим, чтобы предложение получило
импликатуру.
Вариативность может быть двух свойств: вариативность,
разрешаемая ближним контекстом, и вариативность, не
разрешаемая ближним контекстом. Иными словами, первая
вариативность создается средствами когезии, вторая –
когерентности. Первая – семантическая, вторая – прагматическая.
Покажем различие на простых примерах.
/12/ Мышка съела сыр, хотя она залезла внутрь мышеловки.
/13/ Мышонок съел сыр, хотя он залез внутрь мышеловки.
Предложение /12/ с грамматической точки зрения правильно.
Оно содержит анафорическое местоимение, которое однозначно
указывает на слово мышка, так как в предложении больше нет
существительных женского рода. Правила местоименной замены
обеспечивают когезию в этом предложении. Предложение /13/
грамматически неверно: местоимение мужского рода в
придаточной части и два существительных мужского рода в
главной. Разрешение неоднозначности в придаточной части
происходит на основании здравого смысла: сыр не может залезть в
мышеловку. Однако выбор правильного решения требует создания
и абсурдной ситуации, в которой сыр залезает в мышеловку сам.
Логически здесь присутствует оператор «неверно, что Х». Х – это
нарратив, абсурдный рассказ. Тем самым мы соединяем главную и
придаточную части, апеллируя к жизненному опыту, к
115

привлекаемому знанию, добавляя невозможную ситуацию,


противопоставляя ее возможной. Все это есть средства
когерентности. Что касается нарратива, то можно сказать, что и к
предложению /12/ можно приложить нарратив о том, как мышка
съедала сыр, но он не необходим, так как не является единственным
средством разрешения неоднозначности.
Мы полагаем, что граница между семантикой и прагматикой,
установленная в наших рассуждениях, вполне согласуется с точкой
зрения, высказанной в «Критической прагматике» К. Корты и
Дж. Перри, которые считают, что семантика не имеет отношения к
определенным фактам в определенных высказываниях, а ее
«выходом» (output) является множество относительной истинности
[Korta, Perry 2011: 148]. Относительность истинности вполне
согласуется с вариативностью, так как высказывание можно
признать истинным в условиях одной ситуации и ложным во всех
остальных. Если нет закрепленности высказывания за
определенной ситуацией, то нет и ответа на вопрос, в каком из них
высказывание истинно.
Если прагматика должна ответить на вопрос, как прийти к
однозначности высказывания, то контекстом должно быть то
окружение (в любом смысле), которое будет служить снятию
неоднозначности. Вспомнив введенное в 2.1.6. противопоставление
среды и фона, отметим, что контекст обязательно должен для
данного высказывания обладать характеристиками среды,
поскольку он существенно влияет на смысл высказывания, а его
изменение влечет за собой и изменение смысла. По сути дела,
рассуждения в области прагматики чаще всего являются
рассуждениями, касающимися того, в каких контекстах, то есть в
какой среде возникает тот или иной смысл данного высказывания.
При этом особое внимание уделяется чувствительным к
контексту выражениям, изменяющим свое значение под
воздействием контекста-среды. Заметим, однако, что в прагматике
говорят обычно о данном высказывании, то есть о таком, для
которого окружение становится контекстом. Таков принцип
прагматического исследования: исследователь выбирает или даже
конструирует высказывание, отвечающее задачам исследования.
Иными словами, что является текстом, а что контекстом,
определено заранее.
116
Совсем иначе дело обстоит при исследовании текста, где
невыраженные значения возникают по мере чтения текста, а
понимание требует для каждого предложения поиска
существенного контекста. Покажем на примере. Автор пишет о
проблеме детских обид и рассказывает историю.
(12) /a/ Мой муж первый ребенок в семье, родился не вовремя и
не так, как бы хотелось его родителям (слова свекрови). /b/ Потом
через несколько лет родились еще дети. /c/ И вот отношение к ним
другое: их и учили до 25 лет в институте и финансово помогли с
жильем. /d/ Муж себе на квартиру заработал сам, учился тоже
сам, по ночам дежурил на заводе – подрабатывал на жизнь. /e/ Да
и сейчас общаться они не горят. /f/ Мне поначалу было странно
немного, потом даже нашла плюсы – ко мне никто не пристает с
нотациями и жить не учит. /g/ Но у мужа до сих пор комплекс. /h/
Он готов просто из штанов выпрыгнуть, чтобы доказать, что он
хороший - посмотрите (к ним обращение) чего он достиг, чего
смог, чего сделал и жутко обижается, когда это как бы и не
интересно никому.
Если обратиться к предложению /a/, которое как предложение,
открывающее нарративный текст, обнаруживает некоторые
скрытые смыслы, требующие развития текста: зачем сказано, что
муж – первый ребенок в семье (помимо того, что становится ясно,
что был, по крайней мере, еще хотя бы один ребенок – это
пресуппозиция); что значит «родился не вовремя» и как хотелось
бы родителям родить ребенка; зачем сказано, что последнее
является словами свекрови, то есть матери мужа. Те вопросы,
которые мы обозначили, можно назвать, по Реканати, насыщением
предложения, однако актуализация информации произойдет, если
читатель найдет необходимый контекст. Очевидно, что это
определяет характер чтения, в ходе которого должен
осуществляться поиск такого контекста. В таком случае есть смысл
говорить о напряженности контекста. Контекст становится
напряженным, если он служит для прагматического насыщения
текста. Мы предлагаем использовать термин напряженность,
поскольку читатель (по наводке автора или нет) становится более
внимательным к такому контексту и специально определяет его
влияние на текст.
117

Напряженный контекст может как предшествовать тексту, так и


следовать за ним. Разница лишь в том, будет читатель ожидать его
или возвращаться к нему мысленно или даже перечитывать
фрагмент. Рассмотрим предложение (12/c/). В первой части
предложения обращает на себя внимание выражение другое
отношение, которое семантически недостаточно, поскольку, с
одной стороны, требует уточнения сущностной характеристики
(какое именно другое), а с другой – сравнения с чем-либо. Вторая
часть предложения удовлетворяет ожидания читателя: автор
рассказывает, что именно он понимает под другим отношением.
Объект сравнения находится ранее – в предложении /a/. За счет
контекста предложение /c/ (а точнее, его первая часть) получает
насыщение и приобретает смысл: отношение к остальным детям
отличалось от отношения к мужу автора и заключалось в том, что
тех детей финансово поддерживали во время обучения в вузе и
позже. Кроме этого, имплицитно сообщается, что муж автора не
получал от своих родителей такой поддержки, что подтверждает
предложение /d/, где эта информация эксплицирована. Однако
заметим, что эксплицированная информация предложения /d/ и
догадка, имплицированная в предложении /c/ различаются.

2.2.5. Проблемы прагматики текста


Мы уже сказали, что текст, в отличие от отдельного
высказывания, обнаруживает стремление к однозначной
информации. Особенно это касается фактической составляющей.
Однако любое высказывание, в том числе и предложение в составе
текста, может быть интерпретировано несколькими способами за
счет того, что в нем могут содержаться имплицитные, скрытые
смыслы, которые получатель сообщения вскрывает в ходе процесса
инференции. Метод прагматики высказывания таков, что
исследователь моделирует роль получателя сообщения, лишенного
внешнего окружения, лишенного всех необходимых контекстов,
чтобы вычислить множество смыслов, которые могут быть
имплицированы в данном высказывании. В прагматике текста такое
оказывается невозможно, так как текст поставляет исследователю
все контексты, а поэтому множество интерпретаций уже
ограничено. Сразу оговоримся, что для идеального понимания
текста нужен идеальный автор, который наилучшим образом
118
вложит все смыслы в каждое предложение, и идеальный читатель,
который точно так же обнаружит все необходимые смыслы (не
больше и не меньше). Отсутствие идеала как с одной, так и с другой,
а также отсутствие идеальной пары «автор – читатель» приводит к
неоднозначности интерпретации текста. Это обстоятельство не
отменяет сказанного: текст предоставляет контексты, которые не
может не принять во внимание читатель.
Мы можем теперь обнаружить существенное различие между
прагматикой высказывания17 и прагматикой текста. Прагматика
высказывания исходит из имеющегося высказывания и приводит
возможные контексты, которым данное высказывание когерентно.
Используя вслед за Ф. Реканати пространственную метафору,
скажем, что для нее характерно направление снизу вверх (bottom-
up). Напротив, прагматика текста исходит из уже имеющегося
текста, так как можно исследовать только имеющийся текст.
Высказывание Пусть мы имеем текст звучит по меньшей мере
странно. Для высказывания внутри готового текста все контексты
имеются, а значит, направление исследования будет сверху вниз
(top-down).
Отделив прагматику текста от прагматики высказывания, мы не
отделили прагматику текста от семантики текста. Мы предлагаем в
качестве критерия, лежащего в основе этого противопоставления,
вариативность. Как мы видели ранее, он существен и в прагматике
высказывания, так что его применение в прагматике текста вполне
допустимо.
Из сказанного следует, что идеальной семантической ситуацией
будет ситуация полного отсутствия вариативности. Это текст,
который ни при каких обстоятельствах не допускает
множественности понимания, толкуется только одним-
единственным способом. В условиях естественного языка это
невозможно, как невозможен был бы и другой полюс – абсолютно
неоднозначно понимаемый текст, не допускающий ни одного
совпадения в разных толкованиях. Вероятно, в области текста
чистой семантики и чистой прагматики не существует, а мы имеем

17
Вообще, следовало бы выразиться точнее, противопоставив
высказывание-предложение и высказывание-текст. Однако в прагматике
высказыванием обычно называют ту коммуникативную единицу, которая
коррелирует предложению. Мы решили не менять терминологию.
119

дело с двумя переменными, обратно пропорционально связанными


между собой.
В любом случае семантика отмечена вектором, стремящимся к
однозначности, а прагматика – вектором, стремящимся к
вариативности. Таким образом, можно говорить о том, что
семантика текста исследует сумму значений текста, образуемых
входящими в состав текста единицами. Нет смысла указывать, что
эта сумма не простая сумма значений слов и конструкций, это
очевидно.
Вопросы семантики текста неоднократно поднимались и в
отечественном, и в западном языкознании. Наиболее известными по
сегодняшний день являются работы А. Новикова «Семантика
текста и ее формирование», «Текст и его смысловые доминанты»
[Новиков 2007а], где смысл текста рассматривается с
психолингвистических позиций. Ученый писал, что «семантику
текста составляет некоторое мыслительное образование, которое
поставлено в соответствие внешней форме текста в целом»
[Новиков 1983: 32] и далее: «семантику текста составляет
мыслительное образование, которое соответствует
непосредственному результату понимания». Также семантика
текста понимается как «содержание текста в его отношении к
средствам его выражения» [Новиков 1983: 33]. Приведенные
определения показывают, что данный подход предполагает анализ
текста, выводимый из условия, что текст уже создан, а в рамках
читательской деятельности возникает то, что называется смыслом
или содержанием текста.
Н. Пешкова пишет о том, что содержание текста составляют два
вида информации – «основная информация, возникающая в
сознании адресата непосредственно под воздействием всей
совокупности языковых средств, составляющих текст, и
дополнительная, без опоры на которую понимание этого сообщения
было бы невозможным, она включает в себя имплицитную
информацию в форме «предтекстовой пресуппозиции» и
«внутритекстовой импликации»» [Пешкова 2015: 70]. Автор не
называет этого, но фактически имеет в виду семантическую и
прагматическую составляющие. Экспериментальное исследование
с использованием метода «встречного» текста, или контртекста, о
котором пишет исследовательница, имеет целью экспликацию
120
несемантических элементов смысла (А. Новиков определил
значение слова «контртекст» для участников эксперимента так:
«Все то, что возникает в Вашем сознании как результат понимания
очередного предложения» [Новиков 2003: 65]).
При таком подходе, который имеет несомненную научную
ценность, особенно в практическом плане, остается довольно
сложным проведение разграничения между семантикой и
прагматикой, так как если второе выявляется экспериментально и
может быть четко эксплицировано, то выявление первого
чрезвычайно затруднено. Когда объектом исследования являются
имплицированные смыслы в предложении или высказывании,
установить буквальное значение возможно, учитывая небольшую
протяженность анализируемой единицы. Когда объектом
становится текст, его буквальное значение (а именно это кроется за
термином «содержание») установить практически невозможно. Мы
полагаем, что в ходе экспериментов устанавливается разница
между семантическим и прагматическим элементами значения
высказываний в составе текста, а не самого текста. Описанный в
[Новиков 2003] эксперимент требовал от испытуемых
высказываться по поводу каждого предложения, прежде чем они
прочтут следующее. Полученные результаты по сути являются
реакцией на определенный стимул. Это эксплицированные
ассоциации, которые возникали в сознании читателей при
выполнении задания. Очевидно, что в рамках
психолингвистического исследования именно эти реакции
представляют наибольший интерес. Что касается семантики текста,
то она является производной от профессионального опыта
исследователя, понимание текста которым задается как некий
эталон. И следует признать, что это единственный путь
определения семантики текста.
Описанный метод укладывается в модель bottom-up:
прагматическая составляющая вырастает из готового текста. Мы
хотим предложить в нашем исследовании прагматическую модель
top-down. Поскольку отличие текста от одиночного высказывания
состоит в том, что текст задает ситуацию или систему ситуаций
данного возможного мира, а одиночное высказывание задает
парадигму ситуаций во множестве возможных миров, прагматика
текста должна допускать подход от ситуации к ее текстовому
121

представлению. Идея первичности ситуации позволяет нам


исходить из установки, что каждая ситуация способна стать
основой для бесконечного количества текстов. Возможность
существования множества текстов на одной ситуации мы называем
термином синтекстуальность. Текст в системе синтекстуальности
будем называть синтекстом. Вероятность появления двух
одинаковых синтекстов равна нулю. Таким образом, система
синтекстов представляет собой вариативное поле текстового
представления ситуации. Поскольку вариативность мы положили в
основу прагматики, будем утверждать, что такой подход носит
прагматический характер.
К. Корта и Дж. Перри [Korta, Perry 2011: 9] предложили
рассматривать два типа прагматических исследований, которые они
называют ближней (near-side) и дальней (far-side) прагматикой.
Ближняя прагматика рассматривает проблемы, непосредственно
связанные с предложением: неоднозначность, неопределенность,
дейксис, пресуппозиции. Дальняя прагматика имеет дело с
высказыванием, с его коммуникативными возможностями, что
находит отражение в теории речевых актов или в целом ряде
исследований импликатур – невыраженного в высказывании. Мы
же предлагаем добавить еще один подход и обозначить его
термином «внешняя» прагматика. Этот подход имеет в качестве
объекта отношения между реальностью и текстом. Вариативность
при таком подходе, как мы уже указали, обнаруживается во
множественности интерпретаций не высказывания, а ситуации.
В нашей работе мы обращаемся только к одному типу текстов –
нарративному. Мы полагаем, что специфика
внешнепрагматического подхода должна в таком случае проявиться
наиболее ярко, так как нарративный текст отражает происходящее
в реальности, то, что в первую очередь фиксируется человеком.
Таким образом, цель прагматики нарративного текста – выявление
принципов отношения между динамическим образом реальности и
текстом. Если Остин спрашивал, как делать вещи словами, Корта и
Перри – как высказать словами вещи, то мы могли бы
сформулировать задачу так: как делать мир с помощью текстов?
Мы исходим из установок, что должны существовать категории,
актуальные для образа реальности и существенные для
создаваемого текста, а также специфические прагматические
122
текстовые категории, позволяющие «перевести» образ реальности в
текст. К первым отнесем модальность и время. Их анализу будет
посвящен следующий раздел. Прагматические текстовые категории
будут рассмотрены в разделах 4 и 5.
123

Раздел 3. Модальные и временные категории


реальности

3.1 Модус реальности


3.1.1. К определению понятия «модус реальности»
Термин модальность обслуживает целый ряд наук и имеет то
общее, что в любом случае обозначает соотношение между
человеком и реальностью. Поскольку эти отношения могут быть
разными, модальность связана с возможными, вероятностными
подходами.
Можно сказать, что модальность возникает на почве
противоречия между тривиальным осознанием реальности
окружающего мира и способностью создавать образы, отличные от
чувственно воспринимаемых. На этом базируется основное
модальное противопоставление реального и нереального
(ирреального). В свою очередь ирреальное имеет внутреннюю
оппозицию возможного и невозможного (можно говорить, что она
распространяется и на область реального, если определить реальное
как необходимо возможное). Как выясняется, непроходимой
границы между реальным и нереальным в человеческом сознании
не существует, а поэтому возникает познавательный интерес к тому,
насколько реально реальное, насколько нереально нереальное, как
исследовать реальное и нереальное и т. д. Это привело в итоге к
созданию такой дисциплины, как модальная логика, которая
моделирует возможные логические системы, где логические законы
действуют иначе, чем в классической логике.
Модальность оказывается настолько существенной для
человеческого сознания, что становится одной из базовых
категорий языка.
Лингвистический подход к проблеме модальности в большей
или меньшей степени отражает сформулированное еще Ш. Балли
противопоставление диктума и модуса высказывания,
представляющее собой «четкое различие между представлением,
воспринятым чувствами, памятью или воображением, и
производимой над этим представлением мыслящим субъектом
психической операцией» [Балли 1956: 44]. Ш. Балли назвал
124
модальность душой предложения и сказал, что нельзя найти ни
одного высказывания, в котором хоть как-то не будет проявляться
модальность.
Исходной точкой большинства исследований лингвистических
исследований в области модальности являются языковые единицы,
которые дают возможность выразить те или иные модальные
значения и уходят в сторону грамматики. Это не случайно,
поскольку модальность теснее всего связана с категорией
наклонения, а это позволяет изучать как внутриязыковую
специфику грамматического выражения модальности, так и
специфику, открывающуюся в сопоставлении языков.
Субъективная модальность также имеет грамматическую
поддержку в виде вводных или дискурсивных слов.
Модальность на текстовом уровне изучается в работах
А. Баранова [Баранов 1988], Т. Шмелевой [Шмелева 1994],
Г. Немец [Немец 1991], И. Разиной [Разина 2009], других
исследователей. Общей идеей этих работ является то, что
«модальность языка в его речевой реализации не ограничивается
только наличием частных грамматических средств, а должна
рассматриваться шире – с учетом всего прагматического контекста»
[Разина 2009: 54]. Вопрос заключается в том, что считать этим
прагматическим контекстом.
Т. Шмелева выделила несколько типов текстовых модальных
категорий. Особый интерес вызывают метакатегории модуса,
которые «обеспечивают осмысление высказывания относительно
условий и условностей общения» [Шмелева 1994: 27]. Поскольку в
их число входят коммуникативное намерение, цель, речевой жанр,
правила речевого поведения, эти категории не имеют
специфического выражения. Т. Шмелева справедливо относит их к
прагматическим категориям. Остальные категории, напротив,
имеют выраженность. Это актуализационные категории,
выражающие лицо, время, модальность (грамматическую),
пространство; квалификативные категории, в рамках которых автор
квалифицирует информацию как свою и чужую и указывает способ
ее получения; наконец, в социальных категориях выражены разного
типа отношения между автором и получателем сообщения
(читателем).
125

И. Разина вслед за выделенными А. Бондарко тремя уровнями


иерархии модальных отношений в лингвистическом исследовании
так пишет о модальной структуре текста: «На уровне текста
общемодальный уровень может трактоваться как общий модус
текста (текстового фрагмента), который формируется определенной
семантико-синтаксической организацией, что выражается в
соотнесении рядов модальных значений (второй уровень).
Высказывания, формирующие блоки текста, характеризуются
отдельными модальными значениями, <…> создавая третий
уровень модальных значений» [Разина 2009: 55-56]. Мы видим, что
здесь примерно тот же путь: от невыраженных категорий к
имеющим четкую выраженность. И везде объектом исследований
является языковое средство, выражающее то или иное модальное
значение.
Мы предлагаем рассмотреть модальность в перспективе
внешней прагматики как категорию образа реальности. Для этого
целесообразно ввести еще одну модальную категорию, которую
назовем модусом реальности. Будем понимать под модусом
реальности заданную в тексте установку на характер отношений
между субъектами текста (автором, читателем) и заключенной в
тексте реальностью.
Мы уже говорили, что реальность – это не просто окружение
человека, а осознанное окружение. Реальность существует не вне
сознания, а в сознании человека, и существует как некоторая
парадигма, а поэтому строить высказывания, в т.ч. тексты, человек
может о разных членах этой парадигмы – собственно модусах
реальности.
Пусть мы имеем предложение:
/14/ Собака виляет хвостом.
В рамках грамматического подхода к модальности мы должны
сказать, что в данном предложении представлен реальный факт.
Или немного мягче: факт представлен как реальный. Реальная
модальность в отличие от ирреальной означает, что нечто имеет
место в реальности. Но какой реальности?
Я могу выразить этим предложением то, что вижу сейчас: моя
собака действительно сейчас виляет хвостом. Тем же предложением
я могу рассказать о некоей выдуманной собаке, если я буду писать
рассказ. То же предложение я употребляю в своей книге о тексте,
126
чтобы порассуждать о проблемах модуса реальности, а значит, я
вообще не думаю о том, что это за собака и почему она виляет
хвостом. Одно и то же предложение в разных условиях имеет одно
и то же значение, но, по Реканати, имеет разное прагматическое
наполнение.
В первом случае мое высказывание имеет отношение к
чувственно воспринимаемому. Я вижу и говорю о том, что я вижу.
Находящийся рядом со мной человек может сказать то же самое,
что и я, потому что он видит то же, что и я. Он не может сказать:
/15/ Собака не виляет хвостом.
Если он так скажет, это прозвучит странно, потому что я расценю
его высказывание как ложь и задумаюсь, зачем он лжет. Мы
должны скорее сказать /14/, чем /15/, потому что у нас есть общее
знание о реальности, способное сформироваться до сообщения, и
ответственность друг перед другом за передачу этого общего
знания. И более – ответственность перед действительностью,
которую мы, как здравомыслящие люди, считаем реальностью.
Назовем установку субъектов текста на то, что текст содержит
общее знание о реальности, реальным модусом реальности (РМР).
В случае, если я пишу рассказ, степень ответственности
окажется совсем другой. Поскольку я пишу не о том, что чувственно
воспринято, окружающая меня реальность уже не оказывает на
меня такого воздействия. Я могу написать /14/, а могу – /15/. И
никто сидящий рядом со мной не может обвинить меня в том, что я
лгу, потому что эта реальность формируется исключительно в моем
сознании и ни в чьем другом сформироваться до текста не может.
При этом нельзя сказать, что никакой ответственности у меня нет.
Это ответственность совершенно другого толка. Если раньше я
написал, что у собаки не было хвоста, а потом в отношении этой же
собаки написал /14/, то меня точно так же обвинят во лжи (или,
может быть, небрежности). Эта ответственность носит
когерентный, внутритекстовый характер, поскольку все окружение
– это только окружение моего текста. Отсутствие у собаки хвоста –
это условие, задаваемое в вымышленной мной реальности, которое
я, как автор текста, обязан далее выполнять. Этому же условию
должен следовать и читатель, так как у него отсутствуют
механизмы менять заданное условие. Такой модус, в котором автор
127

задает условия реальности, а субъекты текста обязаны им


следовать, мы назовем условным модусом реальности (УМР).
Наконец, в последнем случае я вообще не создаю реальность.
Она меня интересует гораздо меньше, чем само высказывание о ней.
Меня интересует только одно: возможно ли мое высказывание хотя
бы в какой-то реальности. Употребление /14/ в этом случае не
подразумевает никакой собаки и никакого хвоста. Главное то, что я
могу построить такое высказывание и употребить его в ситуации,
реальной или вымышленной, когда собака начнет вилять хвостом.
Более того, количество таких ситуаций может быть бесконечно
большим, потому что наполнение происходит не в зависимости от
ситуации, как в РМР или УМР, а сами ситуации возникают по мере
того, как читатель или сам автор вычисляет, какие наполнения это
предложение может получать. Ответственность в этом случае
существует не в отношении реальности, а в отношении
высказывания, которое может или не может отвечать условиям
какой-то реальности. Будем такой модус называть общим модусом
реальности (ОМР).
Описание модуса реальности требует создания некоторой
единой базы анализа, которая позволит их сопоставить и
противопоставить.
Модальность подразумевает отношение субъекта к реальности,
однако, поскольку мы создаем систему внешней прагматики,
существенными представляются три аспекта: 1) объект, то есть сама
реальность; 2) отношение субъектов текстов к объекту; 3)
отношения между текстами. Следовательно, есть смысл выделять
для модальный оценки высказывания три аспекта: онтологический,
эпистемологический и коммуникативный. Рассмотрим далее три
модуса реальности в каждом из выделенных аспектов.

3.1.2. Онтологические признаки модуса реальности


Текст в РМР подразумевает, что объект информации находится
во внешнем мире. Для нарративного текста это ситуация, которая
понимается субъектами текста как реальная, то есть лежащее в ее
основе происходящее реально и может быть объектом восприятия
не только для субъекта текста, но и для любого человека вообще.
Человек, однако, не выступает в роли простого фиксатора. Он
чувствует себя воспринимающим субъектом, от
128
интерпретационной деятельности которого зависит, какое
сообщение возникнет о происходящем вне его.
Между модусом реальности и грамматической модальностью
существует принципиальная разница, которая существенна для
РМР. Предположим, мы имеем два высказывания:
/16а/ Море штормит.
/16б/ Кажется, море штормит.
С грамматической точки зрения, модальные значения в
высказываниях разные: утверждение в /16а/ и предположение в
/16б/. С позиций внешней прагматики ситуация видится иначе. Если
оба эти высказывания были произнесены в какие-то моменты
времени или были написаны в текстах и имели отношение к тому,
что происходит в реальности, мы скажем, что они оба относятся к
РМР, так как и утверждение, и предположение – это то, как видится
субъекту положение вещей в реальности.
Высказывания /16а/ и /16б/ вполне могут сосуществовать в РМР,
поскольку субъект рассматривает реальность со своей точки зрения,
учитывая, что он может ошибиться, усомниться в чем-то, навязать
свое видение и т. д. В разных коммуникативных условиях об одном
и том же факте он может произнести как /16а/, так и /16б/.
Кроме того, человек сознает, что происходящее в реальности
может быть воспринято и зафиксировано любым другим человеком.
Поскольку ситуация (или отдельный факт, выделяемый в ситуации)
не является причиной создания высказывания, поскольку автор
высказывания интерпретирует, а не отражает реальность, возможны
несовпадения или даже противоречия в представлении реальности
– это не просто нормально для РМР, это его важнейшая
отличительная черта.
Будем в таких случаях говорить о контрфактности18. Чтобы
предложения были контрфактными, требуется соблюдение двух
условий: 1) предложения должны содержать информацию о
кореферентных объектах; 2) пропозиции предложений должны
частично противоречить друг другу.

18
Мы предлагаем использовать термин контрфактность, отличный от
термина контрфактуальность, обозначающий прошлое, которое не
произошло, и выраженно формулой «если бы было А, то было бы С»
[Карпенко 2017: 99].
129

Мы полагаем, что контрфактность – это один из самых


существенных признаков реальной реальности, из этого следует
парадоксальная вещь: РМР не требует выполнения логических
законов в том виде, как они сформулированы в логике. Так,
например, закон непротиворечия нарушается в РМР: как истинные
воспринимаются частично противоречащие друг другу
высказывания. С точки зрения теории текста такие случаи должны
трактоваться как некогерентные. Вот три примера, представляющие
одну и ту же ситуацию.
(13а) В Астане мужчина в форме, похожей на прокурорскую,
искал место для парковки автомобиля и не нашел ничего лучшего,
как оставить свое авто прямо на автобусной остановке.
(13б) Сотрудник в форме, не найдя парковочного места, бросил
автомобиль прямо в «кармане» автобусной остановки.
(13в) Астана, прекрасный летний солнечный день. И всю эту
картину портит... прокурор, который плювать хотел на людей, на
водителей автобусов и ПДД.
В текстах подчеркнуты кореферентные слова и выражения,
имеющие в данном случае референцию к одному и тому же лицу.
Но идентификация этого лица, как видно из фрагментов, разная.
Различия в номинации создают различные ситуации. Быть в форме,
похожей на прокурорскую, и быть прокурором – это разные вещи.
Получатель информации, обратившийся к одному тексту, создаст
образ, лишь частично соответствующий образу, возникающему у
читателя другого текста. Прочитавший все три текста получит
противоречивую картину, но, скорее всего, не будет возмущен или
обескуражен: он привык к тому, что информация может быть
противоречивой. Таков реальный модус. Таково отношение
человека к реальным событиям. При этом ни один из читателей не
сомневается в том, что одна ситуация могла произойти только
одним-единственным образом.
Налицо противоречие между убежденностью в единичности
реальности и множественности ее представления. Назовем
существование некогерентных кореферентных ситуаций
расщеплением реальности. Причиной расщепления реальности
является субъектность образа реальности, который формируется не
только под воздействием непосредственного восприятия
реальности, но и в результате додумывания, домысливания
130
ситуации, так как происходящее мыслится неограниченным.
Контрфактность является одним из проявлений расщепления
реальности. Сообщения могут быть контрфактными только в
условиях расщепления реальности.
Скандал в Астане, о котором и сообщают три приведенных
текста, размещенных на разных информационных порталах, стал
возможен благодаря видеоролику, размещенному в Интернете.
Если обратиться к нему19, то увидим, что только (13в) описывает
происходящее в соответствии со снятым. Тексты (13а, 13б)
воссоздают ситуацию, которая могла предшествовать
запечатленному в ролике. На представленном видео нет начала
ситуации. Оператор не был свидетелем того, что случилось, как
подъехала и была припаркована машина прокурора. Но, несмотря
на это, апеллируя к собственному опыту, а следовательно, к
ситуационному типу, авторы (13а, 13б) прибегают к вымыслу и
дорисовывают недостающий фрагмент. При этом обратим
внимание, как описывает собственные действия оператор:
(14) Решил заснять, как нагло был припаркован автомобиль на
автобусной остановке, а тут к нему подходит человек в форме
прокурора.
Итак, онтологические свойства РМР можно описать следующим
образом: внутренняя непротиворечивость текста сосуществует с
противоречивостью синтекста, внутренняя когерентность не
подразумевает внешнюю.
Для текстов УМР характерно то, что автор либо полностью
конструирует внетекстовую реальность, либо она настолько
преобразована, что может существовать только в информационном
поле текста. К таким текстам мы относим прежде всего тексты
художественной литературы, но в известном смысле УМР
характеризует и научные тексты, в которых могут быть
нарративные фрагменты. Например, введение такого понятия, как
идеальный газ, изменяет реальность, делает ее другой – не
«настоящей», а преобразованной сознанием автора концепции. В
задачах по механике с условием «трением пренебречь» реальность
формируется в соответствии с требованием автора. В обоих случаях
меняется система когерентности. Если физический опыт

19
https://www.youtube.com/watch?v=6RfzNlieOOM
131

выстраивает систему когерентности между концепцией и


реальностью, то решение подобной задачи нарушает эту систему и
создает новую – когерентность формируется внутри концепции,
внутри текста. Еще больше это проявляется в философских текстах,
которые, по справедливому мнению О. Лещака, «обычно
низкоконвенциональны как со стороны содержания (оно глубоко
личностно), так и со стороны формы (она зачастую совершенно
произвольна и непоследовательна)» [Лещак 2008: 162]. Это
позволяет ученому сравнивать философию с художественным
творчеством. В частности, О. Лещак пишет, что понятия в
философии с позиции референции идентичны художественным
образам, что философ может «четко отделить одно понятие от
другого, но мало кто среди них может ясно выразиться
относительно обсуждаемого понятия», что философское понятие
скорее можно пережить, чем познать [Leszczak 2010: 367]. Это и
есть то особое когерентное поле, которое формируется под
воздействием некоторых принятых условий, лежащих в основе
текста, без которых невозможно понять этот текст.
Источник информации, в отличие от РМР, располагается не вне
образа реальности автора, а внутри него. Автор художественного
произведения создает замкнутую среду, причем и сам он остается
за пределами этой среды. Именно это обстоятельство требует
разделить реального автора и автора как элемент художественного
произведения. Точно то же, кстати, будет и с автором философского
труда.
Можно сказать, что где-то на уровне прагматики такого текста
располагается имплицитное «пусть будет так». Это пусть
подразумевает то, что мир, о котором будет идти повествование, не
является элементом общего мира. Это пусть окружает мир такого
текста границей, помещая в пределы границы все источники
сообщений.
(15) В один прекрасный вечер не менее прекрасный экзекутор,
Иван Дмитрич Червяков, сидел во втором ряду кресел и глядел в
бинокль на «Корневильские колокола».
Так начинается рассказ А. Чехова «Смерть чиновника». Для
каждого из читателей ясно, что никакого Червякова не было и
ничего из написанного, следовательно, не происходило. Но
читатель читает, потому что ему имплицитно сообщили: «Пусть
132
было так, что…» И он вникает в мир, где был Червяков и с ним
происходило то, о чем написано в рассказе. Откуда же взялся этот
Червяков? Откуда взялся факт, что он сидел в театре – факт как
источник сообщения? Он не имеет никаких корреляций с
реальными фактами. Он когерентен только тому, что сказано в
художественном произведении.
Невозможно представить себе другой текст, не связанный с
текстом рассказа А. Чехова, в котором кто-либо тоже напишет о
случае, произошедшем с экзекутором Червяковым. Невозможно,
чтобы возникли тексты, которые представили бы ситуацию с
Червяковым иным образом, чем в рассказе А. Чехова.
Следовательно, для УМР совершенно не свойственна
контрфактность.
Правда наряду с текстом художественного произведения могут
существовать тексты, написанные на его основе. Например, в
настоящее время популярны пересказы художественных
произведений для не желающих их читать. Ту же нишу занимает и
жанр аннотации. Вот несколько примеров.
(16а) Экзекутор Иван Дмитриевич Червяков смотрит в театре
спектакль «Корневильские колокола».
(16б) Экзекутор Иван Червяков сидел на втором ряду и смотрел
представление «Корневильские колокола» через бинокль.
(16в) Действие начинается в театре «Аркадия» во время
спектакля «Корневильские колокола». Мелкий чиновник Иван
Дмитрич Червяков, неосторожно чихнув, обнаруживает, что
потревожил сидящего в первом ряду зрителя – статского генерала
Бризжалова.
Вопрос заключается в том, какому модусу реальности
соответствуют эти фрагменты и тексты в целом? Обратим внимание
на 2 момента: кем является Червяков и что он смотрит. Червяков
называется по должности (экзекутор) только в 2 текстах, в (16в) он
назван мелким чиновником (слово чиновник повторяет название
рассказа). То, что смотрит Червяков в театре, названо то
спектаклем, то представлением. У самого Чехова дается только
название «Корневильские колокола». Скорее всего, Червяков
слушает оперу (в рассказе генерал просит Червякова не мешать
слушать – слушают чаще всего оперу, спектакль смотрят).
Очевидно, что в трех случаях уже в этой части читатели получают
133

разную информацию о ситуации и по-разному ее себе


представляют. Значит, для УМР точно так же свойственна
контрфактность?
Но зададимся вопросом являются ли тексты (16а-в) примерами
УМР? Такой вопрос уместен потому, что источник сообщений
находится вне образа реальности автора – он находится в тексте
(15). Если предложение (15) лишено предтекста, то есть само
формирует систему когерентности, то предложения (16а-в) уже
когерентны как предложению (15), так и всему тексту рассказа
«Смерть чиновника». Каждый факт текста пересказа должен иметь
корреляции с фактами основного текста. Исходный текст создает
для пересказа среду, от которой пересказ зависим, причем он и
только он является этой средой. Любые отступления от этого текста
могут быть поправлены только обращением к тексту. Например,
если автор пересказа что-то недоговорит, то эта недоговорка может
быть восполнена обращением к исходному тексту:
(16г) Мелкий чиновник экзекутор Червяков нечаянно чихнул на
генерала Бризжалова, обрызгав его.
Здесь автор не указывает, где именно произошла ситуация. Это
недоговорка сильно искажает образ реальности, получатель
информации может по-разному представить себе происшедшее, но
для восполнения подходит только текст оригинала.
Из сказанного следует, что пересказ текста мы не можем отнести
к УМР. Он обладает признаками РМР и похож на пересказ любой
другой ситуации, в частности имевшей место в реальности. Его
контрфактность является признаком РМР, а не УМР.
Наконец, тексты, написанные в УМР, обладают обязательной
ограниченностью. Ситуация, лежащая в основе текста, ограничена
миром текста и не может быть продолжена в прошлом или
будущем. В рассказе «Смерть чиновника», одним из персонажей
является жена Червякова. Здравый смысл подсказывает, что у нее
должно быть имя, но мы не можем расширить ситуацию настолько,
чтобы узнать, как звали жену Червякова. Мы не знаем, каким было
детство Червякова, где он был похоронен. Если бы это был текст
РМР, то какой-нибудь историк мог бы поставить себе задачу найти
могилу Червякова или встретиться с его потомками.
Ограниченность является прямым следствием того, что источник
сообщения находится в пределах образа реальности автора. Но
134
более того, сам автор по окончании создания произведения
становится заложником ограниченности. Текст существует уже сам
по себе и не допускает проникновения вовнутрь. Любое замечание
о тексте выходит за рамки УМР и рассматривается как
высказывание в РМР.
Ограниченность в УМР хорошо видна на примере текстов
учебных задач:
(17) Через открытое окно в комнату влетел жук. Расстояние
от жука до потолка менялось со скоростью 1 м/с, до задней стены
комнаты – 2 м/с, до боковой стены – 2 м/с. Через 1 с жук ткнулся
в угол между потолком и боковой стеной комнаты. Определите
скорость полета жука и место в окне, через которое жук влетел
в комнату. Высота комнаты 2,5 м, ширина 4 м, длина 4 м.
Приведенный текст задачи содержит все необходимые данные.
Речь идет о совершенно конкретной комнате и конкретном жуке, то
есть текст имеет необходимые референции. Условностью же здесь
является то, что сообщены только те сведения, которые
необходимы для вычислений. Мы не знаем, например, вид жука, его
размер (он представляется безразмерной точкой), его массу. Эти
данные были бы лишними. Жанр требует сообщения только тех
сведений, которые необходимы для вычислений. Отсутствие
источника вне текста не позволяет нам получить ответы на
подобные вопросы, если бы они были заданы. Интересно, что есть
некоторые имплицитные сведения, которые тоже актуальны в
контексте условности. Из текста задачи следует, хотя и не сказано
об этом, что жук летел по прямой, в противном случае ожидалось
бы сообщение о траектории полета жука.
Текст задачи становится для читателя стимулом к созданию
собственного текста с ответами на поставленные вопросы в
заданных условиях. Так, он получит данные, что жук влетел в
комнату на расстоянии 1 м от потолка и 2 м от боковой стены, что
следует из данных о скоростях сближения жука с этими
поверхностями. Чтобы найти скорость жука, читателю придется
вычислить расстояние, которое жук пролетел от окна до точки
столкновения20. Решение представляет собой построение
когерентных связей между новым текстом и текстом задачи. Как и

20
Мы предлагаем читателю этой книги получить решение – создать свой
текст.
135

в предыдущих случаях, основной текст – это единственный и


неизменный источник высказываний, так что решение мы уже
выводим из УМР, тем более что у каждой задачи могут
существовать верное и неверные решения, которые очевидно
контрфактны.
А что случилось с жуком после столкновения? Как он полетел
дальше? Или не вынес удара? Эти вопросы остаются без ответа.
Если какой-нибудь гуманитарий, неспособный к построению
геометрических образов, задумается о судьбе жука, он потеряет
связи с задачей в УМР и приступит к созданию своего образа
реальности.
Общий модус реальности (ОМР) существенно отличается от
двух других тем, что отражает общие представления человека о
семантических и прагматических возможностях высказывания
вообще. ОМР вообще не был бы эксплицирован, если бы у человека
не возникало необходимости говорить о языке, о самой
коммуникации. ОМР, таким образом, проявляется не в текстах, а в
отдельных предложениях, которые обладают потенциалом,
который реализуется в других модусах. Поэтому мы склонны
утверждать, что ОМР не представлен в законченных текстах. Он
может быть включен в текст как маркированный метатекстовый
элемент, но самостоятельный текст на базе ОМР невозможен.
Главное онтологическое свойство ОМР состоит в его
индифферентности к источнику. Источник сообщения теряет свою
роль источника. Сообщение в ОМР не сообщает о происходящем в
реальности или о вымышленной реальности художественного
произведения. Сообщение в ОМР позволяет читателю
предположить, о чем оно могло бы сообщать. Все референции,
которые могут иметь грамматическую выраженность в таких
предложениях, не имеют конкретных референтов, не могут их
иметь, потому что таких референтов не существует. Им нет места
ни в какой реальности. Это легко увидеть на примере
эмоционального отношения к получаемой информации. Если мы
читаем сообщения о жертвах стихийного бедствия, мы переживаем,
понимая, что это люди, которые внезапно потеряли жизнь. Если мы
читаем о том, что Герасим утопил свою собачку Муму, то у нас
возникают эмоциональные переживания, поскольку мы проникаем
136
в мир художественного произведения, сопереживаем героям. Но
если мы читаем предложение
/17/ Джон убил Дика,
то мы не испытываем подобных переживаний, потому что
никакие Джон и Дик ни в какой реальности, даже в вымышленной,
не существуют, никто никого не убивал, а перед нами просто
предложение, предложение как таковое, не имеющее под собой
источника в какой-либо реальности. Источником является само
сообщение, а опыт позволяет создать в сознании не одну, а
несколько ситуаций, отвечающих этому сообщению. Например, в
высказывании /17/ можно увидеть как убийство человека, так и
собаки по кличке Дик. А можно увидеть и метафору: Джон убил
Дика своим поведением.
Таким образом, мы видим, что ОМР отличается от других
модусов вектором, который направлен не от ситуации к ее языковой
репрезентации, а от языкового выражения к возможным
употреблениям его в различных ситуациях.
Важно сделать одно замечание: ОМР, как мы сказали, отражает
накопленный опыт в части интерпретации языковых выражений,
однако категория модуса реальности имеет приложение не к
языковому опыту, а к реальной практике. Предположим, мы
рассматриваем предложение /17/ не в нашей книге о прагматике
текста, а в учебном пособии по криминалистике, где
рассматривается ситуация, в которой некто произнес высказывание
/17/, заведомо зная, что Джон не убивал Дика, то есть совершил в
отношении Джона оговор. Затем он, не отказываясь от своих слов,
говорит, что употребил глагол убить метафорически: удивил,
поразил. В данном случае этот человек обращается к своему
языковому опыту, объясняя, что его, возможно, не так поняли. Но
важно, что за всем этим стоит ситуация (реальная или
вымышленная), то есть подобный текст должен в пособии по
криминалистике рассматриваться в области УМР, а не ОМР,
который не тождествен языковому опыту, а эксплицирует его.
Наконец, используя введенные нами термины, скажем, что для ОМР
ситуация – это всегда фон, в то время как для других модусов она
может быть и средой.
Из названной специфики ОМР следует, что контрфактность
должна быть присуща этому модусу еще больше, чем РМР: если
137

контрфактность РМР носит, можно сказать, вынужденный характер


– она плоть от плоти особенностей разного восприятия реальности
человеком, то контрфактность ОМР – обязательное условие этого
модуса, поскольку в задачу и автора, и читателя обычно входит
поиск всех возможных ситуаций, для которых это высказывание
когерентно. Можно было бы сказать, что контрфактность здесь –
это своего рода поликогерентность. Она не только не препятствует
существованию высказывания, а, наоборот, обусловливает его
появление в данном модусе.
В нашем примере /17/ Джон может быть определён как убийца,
живодёр или интересный человек, который может удивить. И
каждое из этих определений когерентно предложению /17/,
поскольку они вполне могут соответствовать ситуациям, в которые
мы вписали /17/.
Наконец, ограниченности в ОМР нет: ситуация, которой
изначально не существует и которая создаётся по мере
проникновения в смысл высказывания, не может иметь какой-то
строй границы. Например, мы определили Джона, исходя из /17/,
как убийцу, но нам никто не запрещает предположить, что Джон
убил Джека, обороняясь от того. Тогда Джон уже не будет так
строго назван убийцей. Но если Джон спровоцировал нападение
Джека, то его оценка снова изменится. И так можно продолжать.
Мы видим, что в таких рассуждениях присутствует характерный
для УМР вымысел, но вымысел не автора (или не только автора), а
любого читателя, что приводит и к контрфактности, и к отсутствию
ограниченности ситуации, формирующейся в ОМР.

3.1.3. Эпистемологические признаки модуса реальности


Если онтологические признаки характеризуют сам образ
реальности, то эпистемологические характеризуют систему человек
– образ реальности с акцентом на человеке, который этот образ
формирует. В эпистемологическом аспекте наиболее ярко
проявляется ответственность человека за передаваемую в
сообщении информацию, а также произвольность – степень
свободы в создании образа реальности и его передачи посредством
сообщения, в том числе текста.
Ответственность является прямым следствием того, что РМР
имеет внешний информационный источник сообщения. В идеале
138
автор создает свое сообщение так, чтобы представить реальность
наиболее адекватно. Следовательно, он ответствен за адекватность
как перед реальностью, так и перед своими адресатами.
Произвольность, таким образом, ограничивается именно этими
двумя факторами. Предположим, мы имеем диалог:
/18а/ Мне нравится твое синее платье.
/18б/ Оно не синее – оно бирюзовое.
Выбор цветового прилагательного в РМР зависит прежде всего
от цветового сегмента в картине мира человека. Но хотя оба
собеседника обладают одними и теми же физиологическими
возможностями восприятия цвета, при характеристике
кореферентного предмета один выбирает прилагательное синий, а
другой – бирюзовый. Ни один из коммуникантов не имеет
намерения обмануть другого. Они говорят об одном и том же платье
и, что важно, об одном и том же цвете, однако по-разному
концептуализируют цвет, что отражается в интенциональности как
категории, характеризуемой субъектным, антропоцентрическим
отношением к реальности. Каждый из говорящих представляет
реальность такой, какой она существует для него, и так, как он хочет
ее представить другому. Он навязывает образу реальности себя в
той мере, в какой он не может себя не навязать. Например, ребенок
может не иметь в своем идиолекте слова бирюзовый, потому что в
его картине мира не сформировано такого понятия. Тогда он любое
бирюзовое назовет синим. Но он не будет называть его черным,
потому что он имеет ответственность перед реальностью за то, что
его сообщение должно быть когерентно этой реальности.
Ответственность ограничивает его произвольность.
Мы уже говорили о том, что человек понимает или не понимает
происходящее вокруг. Непонимание не позволяет ему говорить о
чем-либо определенно. Он выдвигает версию, так как обладает
ответственностью. Рассмотрим пример.
(18) Необычный сюрприз ожидал жительницу Воронежа по
возвращению домой. Зайдя в квартиру, девушка обнаружила, что в
квартире из розетки и щитка течёт непонятная жидкость,
внешне напоминающая кровь и при этом издающая неприятный
запах.
Мы подчеркнули в тексте описательный фрагмент, который в
принципе склоняет читателя согласиться с автором, что из розетки
139

сочится кровь. Но автор понимает, насколько это резкое заявление,


насколько оно может вызвать недоверие читателя, и прибегает к
описанию зрительных и обонятельных ощущений девушки, тем
самым воссоздавая ситуацию, в которую попала девушка. Читатель
сам приходит к выводу, что нельзя однозначно назвать жидкость
кровью, но в то же время понимает, что другого решения у девушки
(и у него самого) нет.
Невозможность однозначно понимать реальность, сомнение,
недоверие к самому себе и к другим людям находят свое отражение
в грамматической категории субъективной модальности.
Использование средств выражения субъективной модальности
повышает уровень произвольности при продуцировании
высказывания.
(19) /a/ Сплю я очень чутко, тут просыпаюсь от того, что
парень мою руку взял и рассматривает. /b/ Думаю, видимо,
лунатит.
Автор (19) концептуализирует действия парня, высказывая
предположение. Другими словами, пропозиция (19/b/) лишь в
определенной мере соответствует реальности. Не исключено, что
существует некая другая пропозиция, которая отражает истинное
положение вещей. Таким образом, модальное слово вводит
контрфактость в текст РМР.
Произвольность в РМР, которая понятна каждому человеку,
порождает возможность лжи. Пользуясь понятием когерентности,
скажем, что ложь обязательно некогерентна реальности и
обязательно ложное высказывание сосуществует с высказанным
или потенциальным высказыванием, которое когерентно
реальности. Кроме этого, ложь всегда выполняет интенциональную
задачу обмануть кого-либо. Следовательно, возникает оппозиция
истинное – ложное, где первое в образе реальности заведомо
когерентно, а второе – заведомо некогерентно реальности. Таким
образом, ложь строится на свойстве контрфактности, но включает в
себя момент желания создать такой фрагмент реальности, который
существует исключительно в сознании автора.
Заметим: фрагмент, а не целостный образ реальности. Чтобы
обманщику поверили, он должен вписать свое ложное сообщение в
систему общего знания. И заканчивается ложь всегда возвращением
в истинное. Мы хотим тем самым показать несамостоятельность
140
ложного высказывания, его открытый характер. Ложное
высказывание противостоит истинному в РМР, а не представляет
собой уход в УМР. Оно не создает особую систему с заданным
условием «пусть…». Наоборот, оно стремится максимально
органично вписаться в образ реальности, чтобы скрыть свою
инородность.
Открытый, неограниченный характер текста в РМР приводит к
доступности читателя к информации, заключенной в тексте, и
разрушению четкой границы между автором и читателем.
Поскольку информация о ситуации может поступать не только
посредством одного-единственного текста, у читателя ее образ
может складываться на основании как целого ряда текстовых
источников, так и непосредственно без текста. Следовательно,
авторский текст не имеет статуса уникального источника, а поэтому
читатель чувствует себя вправе внедряться в авторский текст,
сообщать о его плюсах или минусах, поправлять его и т. д. Будем
говорить о доступности текста как информационного источника.
Это свойство приводит к существованию текстов, которые
основываются на некоем тексте-источнике, а сами представляют
собой вторичные тексты, которые могут иметь статус комментария,
параллельного замечания и под.
С позиций модальности доступность означает то, что текст для
читателя не является чем-то замкнутым, чужим. Читатель
рассматривает текст как часть своего мира, о котором можно
судить, в который можно вносить коррективы. Это отнюдь не
означает, что каждый волен менять текст, как в фольклоре. Текст
становится для читателя неоднородным: в тексте выделяются более
и менее известные фрагменты, о которых сам читатель может
судить так или иначе. Читатель может создавать новые
высказывания, основываясь на тексте и на собственных знаниях, не
меняя модуса реальности текста. Это принципиальный момент для
доступности как характеристики РМР.
Произвольность в УМР носит совершенно другой характер. Это
очевидно, так как автор выступает в роли творца каждой ситуации.
Особенно ярко это проявляется в начале текста, поскольку этот
участок имеет наименьшую когерентность, а связь с реальностью
ограничивается только общими представлениями о месте и времени
действия. Таким образом, когда Лев Толстой сообщает в начале
141

своего романа «Война и мир» о месте и времени действия, он


привязывает свое произведение к определённой исторической
ситуации. Однако текст не теряет при этом и произвольности,
которая связана с тем, что автор не говорит о ситуациях, которые
реально происходили в указанный день. Этих ситуаций было очень
много, информация о большинстве из них, естественно, утеряна,
однако Толстой создает собственное видение того, что происходило
в указанный день и в указанном месте, пользуясь произвольностью
УМР.
Поскольку произвольность, можно сказать, обратно
пропорциональна когерентности, произвольность падает по мере
развития текста. Художественный текст существует прежде всего
благодаря внутренней когерентности, так что текст имеет свои
внутренние ограничения, которые позволяют автору воплощать
свой творческий замысел.
Вводные конструкции в УМР ведут себя иначе, чем в РМР.
Рассмотрим начало произведения А. Гайдара «Тимур и его
команда».
(20) Вот уже три месяца, как командир бронедивизиона
полковник Александров не был дома. Вероятно, он был на фронте.
Слово вероятно должно снимать определенную ответственность
с автора, который выражает тем самым неуверенность. Пропозиция
становится его предположением. Как мы писали выше, в этом
проявляется контрфактность: такое высказывание не отрицает
наличия другого, высказанного человеком, имеющим достоверные
сведения о чем-либо. Но в УМР контрфактности не существует, так
как не существует нескольких независимых от данного
высказывания взглядов на реальность. А использование модального
слова вероятно – это миметический прием, позволяющий
имитировать высказывания в РМР.
Это более очевидно в репликах героев, как в примере из того же
произведения:
(21) Тимку бы поймать, излупить надо. Он подобрал себе
компанию, и они, кажется, гнут против нас дело.
Герой живет как бы в реальном мире и не подозревает, что он
вымышлен, поэтому автор имитирует его высказывание в РМР. В
этом мире его высказывание (именно высказывание, а не
предложение) привязано к месту, времени и является частью
142
ситуации, частью проживаемого этим человеком (именно
человеком, а не героем). Созданный автором герой, как и нарратор,
имеет право что-то не знать о мире, в котором он живет, и быть в
большей или меньшей степени уверенным в чем-либо. Таким
образом, произвольность в УМР касается как самой пропозиции,
так и модальной оценки, которой наделяется высказывание
нарратора или персонажа.
Произвольность в УМР, однако, это не произвол и не анархия.
Произвольность ограничена наложенными на реальность
условиями. Если Карлсон умеет летать, то он летает. Но Малыш
этой способностью не наделен, поэтому, полети он так же, как
Карлсон, читатель сразу возмутится – нарушено условие,
произвольность превратилась в произвол.
УМР отличается от РМР еще и тем, что здесь в принципе
невозможна ложь. Можно сказать, что, поскольку ложь
представляет собой отдельный, параллельный фрагмент образа
реальности, она всегда нелинейна. Ее нелинейность есть условие
возможности разоблачения лжи. Сопоставление двух или более
высказываний (текстов) позволяет выбрать один истинный и
противопоставить его остальным ложным. Истинное и ложное
всегда нелинейно. Ложь как фрагмент текста в РМР хотя бы
потенциально имеет параллельный нелинейный текст. Ложь в УМР
такого текста иметь не может, потому что, кроме данного текста,
никаких высказываний о происходящем не существует. Ложь
может быть исключительно интегрирована в ткань
художественного повествования. Вспомним эпизод с разбитым
лактометром из повести В. Каверина «Два капитана». Саня
Григорьев решает проверить, есть ли в снегу соль, опускает
лактометр в сугроб как раз в том месте, где Катька взрывает
гремучий газ. Ему нужно признаться, что лактометр разбит, но Катя
говорит, что возьмет вину на себя. Возникает ее диалог с Николаем
Антоновичем:
(22) – Николай Антоныч, вы посылали его за лактометром? –
небрежно, показав на меня глазами, спросила Катька.
– Посылал, Катюша.
– Правильно. А я его разбила.
Читатель знает, что Катя говорит неправду, но это ложное
заявление существует исключительно в пределах художественного
143

произведения. Лжет героиня, но не лжет автор. Автор не может


лгать в отношении своего текста, ибо в противном случае он
нарушил бы линейный характер художественного текста.
Попытки нарушения такой линейности мы знаем. Например, Дж.
Фаулз предлагает два финала своего романа «Женщина
французского лейтенанта». Наличие двух противоречивых развязок
должно привести только к одному выводу: один правдив, а другой
лжив. Но этого не произойдет, как бы это ни желал автор. Текст все
равно не лишится своей линейности, а какой из финалов лжив,
никто не узнает, ибо узнать этого невозможно. Ограниченность
текста в УМР не позволяет лжи выходить за пределы текста.
Доступностью тексты УМР, в отличие от текстов РМР,
практически не обладают. Читатель рассматривает текст
художественной литературы как чужой, как чуждый ему. Он может
высказать суждение о тексте или о произведении, но тогда он
попадет в другой модус реальности – в РМР. Проникнуть внутрь
текста можно в ходе его редактирования, в процессе воплощения
авторского замысла. Автор или редактор (который тоже становится
одним из субъектов текста) не вносят при этом контрфактности, не
создают параллельный текст – они работают в рамках заданной
линейности и в пределах мира художественного текста. Если судьба
героя меняется, то она меняется, если так можно сказать, линейно,
она не приобретает контрфактности.
Не имеющий связи с конкретной ситуацией, ОМР создает
идеальные условия для произвольности: автор чувствует себя
вправе создать практически любое высказывание, которое будет
иметь максимально возможное количество толкований и может
быть связано с любыми ситуациями, для которых только имеет
когерентность. Это свойство хорошо проявляется в методической
литературе. Автор использует любое предложение для
иллюстрации необходимого ему, например, языкового явления. Как
мы хорошо знаем, приветствуется использование примеров из
художественной литературы.
С точки зрения модальности, происходит смена модуса, в
результате чего предложение теряет смыслы, актуальные в рамках
художественного текста, и приобретает максимум других за счет
неограниченности ОМР. Это имеет свои как положительные, так и
отрицательные стороны. Вырванное из контекста художественного
144
произведения предложение живет своей жизнью. Если оно удачно
иллюстрирует какое-либо явление, оно рискует быть часто
используемым, в результате чего выстраиваются довольно
любопытные интертекстуальные связи: встречая это предложение в
тексте художественного произведения, читатель ассоциирует его с
известным предложением из учебных пособий, причем он не
сможет избавиться от тех смыслов, которые могли возникнуть в его
сознании при первичных встречах с этим предложением.
ОМР еще больше, чем УМР, чужда ложь. Высказывание в этом
модусе стоит за пределами установки на истинность. Это очевидно.
Отдельное, не связанное с ситуацией предложение не может быть
ложью. Оно может содержать истинную или ложную пропозицию,
не связанную с отдельной ситуацией. Например, предложение /19/
содержит ложную пропозицию, а предложение /20/ находится за
пределами условий истинности, поскольку для этого не хватает
конкретной ситуации:
/19/ Сумма углов треугольника равна 360 градусам
/20/ Я вычисляю сумму углов треугольника.
Ложь может возникать лишь при иллюстрации этой самой лжи,
например, когда исследователь показывает, что есть ложное
высказывание, как оно функционирует и т. д. Если мы скажем, что
автор высказывания /20/ на самом деле общается в социальной сети,
а на мамин вопрос, что он делает, отвечает /20/, то это ложь. Однако
мы воспользовались неограниченностью ОМР и предложили
условие, в которых было употреблено предложение (сделали его
высказыванием). Точно так же, воспользовавшись
контрфактностью, мы бы могли сказать, что автор высказывания
действительно определяет сумму углов треугольника, а тогда /20/
истинно. Поскольку в ОМР нет предпочтения для какого-то из
вариантов, мы не можем говорить об истинности или ложности того
высказывания, которое не истинно или не ложно для любой
ситуации.
Впрочем, если говорить о возможных мирах, то можно себе
представить, что в каком-то из возможных миров сумма углов
треугольника будет равна 360 градусам, а тогда /19/ не только верно
в том возможном мире, но и находится вне условий истинности в
ОМР.
145

Наконец, не менее очевидно для ОМР и то, что доступность


высказывания для читателя здесь максимальна. Не связанный
определенной ситуацией, читатель способен создавать свои
варианты использования данного предложения в самых разных
ситуациях, учтенных или не учтенных автором.

3.1.4. Модусы реальности и текст


Текст представляет собой особый тип высказывания, а поэтому
его место в среде модальности следует оговорить особо.
Во-первых, модус реальности определяется для текста в целом,
а не для каких-то отдельных его частей. Это существенное
положение, отличающее модус реальности от категории
грамматической модальности, которая меняется на отдельных
участках текста и даже одного предложения. Наше утверждение
базируется на том, что модус реальности – одно из важнейших
условий кооперации автора и читателя текста. В наших
рассуждениях мы говорили о действиях обоих субъектов текста. В
зависимости от модуса реальности определяется их
коммуникативное поведение. Действительно, чтение
художественного текста УМР и документального РМР – это разные
процессы. И невозможно себе представить, что читатель
художественного текста вдруг выходит за пределы условий
художественного текста и начинает судить его по законам РМР,
например, лишая текст замкнутости, необходимой для УМР. Когда
так происходит, читатель совершает модальную ошибку – как бы
автор ни старался быть «достоверным», он всегда остается автором
художественного произведения, заложником своих условий. Так
происходит, когда читатель начинает говорить о недостоверности в
изображении исторических событий или исторических личностей.
Как только ставится вопрос о достоверности, мы тут же перестаем
обсуждать художественный текст, преодолеваем его рамки,
нарушаем заданные условия и помещаем в РМР.
Во-вторых, текст возможен только в РМР и УМР. В ОМР текст
невозможен. Это утверждение вытекает из того, что текст
необходимо должен быть связан с ситуацией, а в ОМР конкретная
референтная ситуация невозможна. Тексты в РМР и УМР
направлены на как можно более точную передачу информации о
ситуации. Читатель должен не просто получить возможность
146
представить себе ситуацию, но представить себе ее так, как этого
желает автор. Неоднозначность, которая может возникнуть в
сознании читателя, допускается только как интенциональный
прием. В противном случае это недоработка автора,
коммуникативная неудача. Заметим, что мы говорим именно о
неоднозначности, а не об искажении авторского представления, что
не является в любом случае неудачей. Универсальное средство
создания однозначности – контекст. Текст, по сути дела, можно
рассматривать как систему контекстов, приводящих к
однозначному пониманию высказывания.
Высказывание в ОМР готово реализовать любые
коммуникативные возможности. Контексты здесь минимальны
настолько, насколько они помогают (или, лучше сказать, не
мешают) получателю создавать собственные более широкие
контексты вплоть до текстов. Но как только мы создадим текст, как
только мы привяжем его к конкретной ситуации, мы тотчас же
перейдем из ОМР в УМР со всеми вытекающими из этого
последствиями.
Отсутствие связи высказывания ОМР с текстом и с конкретной
ситуацией позволяет именно здесь ставить вопрос, можно ли /
правильно ли так сказать по-русски. Когда мы утверждаем, что так
сказать нельзя, мы по сути дела заявляем об отсутствии возможных
ситуаций, с которыми может коррелировать данное высказывание.
Например, рассматривая таксономические классы глаголов,
Е. Падучева сравнивает возможное и невозможное высказывания
[Падучева 2004: 80]:
(23) Допустимо вся вода вошла в бак, но не *вся вода вошла в
вагон.
Автор говорит не об ошибке, а о недопустимости
конструкции. Чтобы осознать недопустимость конструкции,
получатель сообщения должен проделать две операции: 1) понять,
о чем идет речь, и 2) понять, в чем заключается ошибка. Нарушение
норм сочетаемости снижает эффективность высказывания, но
повышает его эффектность – привлекает внимание получателя к
самому высказыванию [Beaugrande 1981].
Однако каждый преподаватель знает, что среди студентов
обязательно найдется один «креативный», который возразит, что
такое предложение может существовать: если возникнет
147

необходимость наполнить вагон водой (например, определить


таким образом его объем), то предложение Вся вода вошла в вагон
вполне нормально. С точки зрения грамматической семантики,
глагол выходить подводится под тот же таксономический класс,
что и в предложении Вся вода вошла в бак. С точки зрения
прагматики текста, создается ситуация, которая будет описана этим
предложением корректно. В таком случае предложение Вся вода
вошла в вагон в отсутствии достаточного контекста соответствует
двум ситуациям: предложенной креативным студентом (корректно)
и предложенной Е. Падучевой (вероятно, как некорректный
субститут высказывания Вода заполнила весь вагон). Выход в ОМР
расщепляет реальность на два противоречивых, но равнозначных
факта, иррелевантных к истинности, что противоречит принципу
когерентности.
В-третьих, модус реальности – это прагматическая категория.
Мы утверждаем это на основании того, что модус реальности не
имеет четкой выраженности и представляет собой вид
импликатуры, которую должен распознать получатель. В случае
нераспознания возникает коммуникативная неудача. Ошибка в
распознании модуса приводит к применению читателем
несвойственных этому модусу критериев. Так бывает, когда к
историческому роману предъявляют требования быть максимально
исторически достоверным, хотя исторический роман – это не
учебник истории и он стремится не к объективности, а к отражению
авторского видения истории и исторического события. Он не имеет
открытости и не дает доступа читателю быть соавтором. Когда же
эти принципы нарушаются, то есть роман рассматривается как
историческая хроника, для которой применимы критерии РМР,
происходит коммуникативная неудача, либо автора упрекают в
некомпетентности, либо факты исторического романа принимают
за факты истории.
В-четвертых, перевод текста или его фрагмента из модуса в
модус возможен. Это утверждение следует из предыдущего.
Прагматический характер модуса реальности не делает его
абсолютной характеристикой, поскольку допускает колебания хотя
бы на уровне инференции читателя. Если еще раз вернуться к
примеру исторического романа, то мы обнаружим, что обычно
претензии в исторической недостоверности относятся не ко всему
148
тексту, а к каким-то то его фрагментам, где, по мнению критически
настроенного читателя, достоверность быть должна. Фактически в
этот момент читатель мысленно извлекает фрагмент из романа и
перемещает его в другой модус, в рамках которого и
осуществляется критика. Строго говоря, так может поступить даже
ученый.
Филологический, логический анализ текста часто требует
изъятия фрагментов текстов для установления их удачности,
успешности и т. д. Эта процедура также связана с переменой
модальности, так как (мы уже отмечали) ответить на вопрос, можно
ли так сказать, корректно ли так сказать, возможный при
фокусировке внимания на самом высказывании, что характерно для
ОМР. Фрагмент текста в этом случае лишается своих контекстов,
перестает быть фрагментом текста и рассматривается в системе
неограниченных возможных ситуаций, формирующихся в рамках
ОМР.
Итак, мы видим, что модус реальности – это очень важная
категория для текста. Она необходима для релевантного общения
между автором и читателем, которые должны понимать, каково
отношение между данным текстом и реальностью. Правильное
определение этого отношения, которое мы и определяем как модус
реальности, есть залог правильного авторского и читательского
поведения.

3.1.5. Отношения между текстами и модусы реальности


Текст рассматривается нами как средство управления созданием
образа реальности у читателя. Читатель выбирает оптимальную
стратегию взаимодействия с текстами для создания этого образа.
Замкнутость текста УМР приводит к тому, что данный текст
является единственным источником для создания образа
реальности, прежде всего художественной. Этот уникальный образ
реальности можно познать только из конкретного текста. Даже если
мы встречаемся в разных произведениях с как бы одинаковыми
героями (как это было, например, в комедии масок), то мы имеем
дело с одним именем, с одним характером, но не с одним героем.
Разные Пьеро или Арлекины не кореферентны в разных
художественных произведениях, даже написанных одним автором.
149

Каждое произведение – это отдельный мир, не связанный с


другими.
Если художественный текст становится стимулом создания
других текстов на его основе, то в этом случае обязательно
происходит модальный перенос из УМР в РМР. Это характерно для
случаев обсуждения текста. Новые тексты формируют прогрессии,
модально отличные от текста-стимула. Авторы новых текстов не в
состоянии ничего добавить к нарративной составляющей
художественного текста. Невозможно себе представить, чтобы
возник какой-то человек, который добавил бы нарратив в текст
художественного произведения на основании собственного опыта,
поскольку нарратив – это элемент системы условий в УМР.
Пресуппозиции, которые имеет художественный текст и
которые неизвестны читателю, требуют обращения к другим
источникам, однако важно, что, во-первых, текст изначально этого
не предполагает, а во-вторых, это ни в коей мере не относится к
непосредственным ситуациям, отражающимся в нарративном
тексте. Например, уже предложение (15) из рассказа А. Чехова
«Смерть чиновника» требует от читателя знания значения слова
экзекутор. Чтобы получить такую информацию, читатель может
обратиться к другим текстам, но из других текстов он не может
получить информацию об экзекуторе Червякове.
Можно сказать, что для художественного текста свойственна
монотекстуальность 21.
Для текстов, репрезентующих РМР, характерна
синтекстуальность. Под синтекстуальностью мы понимаем
наличие или возможность наличия множества текстов, имеющих в
качестве фокуса одну и ту же ситуацию или ситуационную цепочку.

21
Для другого типа текстов УМР – научных – свойственна
гипертекстуальность, которая связывает тексты между собой, создает
некоторое кореферентное поле, но совершенно не так, как в РМР.
Научный текст обязательно включается в систему других текстов и
объединяется с ними как терминологической системой, так и
концептуально. Мы не будем в дальнейшем рассматривать научные
тексты, так как мы говорим о нарративе, а нарратив в научных текстах
представлен крайне мало.
150
Если говорить совсем упрощенно, то синтексты – это тексты об
одном и том же. Тексты, для которых синтекстуальность –
конститутивный признак, мы назовем нехудожественными.
Синтекстуальность базируется на всех онтологических и
эпистемологических свойствах РМР. Главным ее признаком
является возможность написать неограниченное количество
текстов об одной и той же ситуации. В отличие от
интертекстуальности, которая в центре системы имеет
прецедентный текст, система синтекстов имеет в центре ситуацию.
Чем более существенна ситуация, тем большее количество текстов
о ней может быть написано, тем сложнее синтекстуальная система.
И еще одно отличие синтекстуальности от интертекстуальности в
том, что авторы текстов в синтекстуальной системе не обязаны
знать тексты друг друга. Всю систему формируют не тексты, а
фокусная ситуация.
Синтекстуальная система может быть устроена несколькими
способами. Фактически сейчас мы говорим о полевой структуре: в
центре фокусная ситуация, о которой пишутся тексты. Идеальная
модель должна выглядеть так: тексты написаны независимыми друг
от друга авторами – свидетелями происходившего. Таких авторов
будет не больше, чем свидетелей. Мы полагаем, что эта модель
идеальна, поскольку ни один из текстов не окажет влияния на
других авторов-свидетелей. Каждый из них представит свое
видение и понимание ситуации. Еще лучше, если бы каждый из
авторов-свидетелей был независим и от своей целевой аудитории,
то есть у потенциальных читателей отсутствовали бы читательские
ожидания. Эта модель идеальна потому, что в ней реализуются все
основные принципы РМР – контрфактность прежде всего. Прочитав
все синтексты, читатель получит максимально противоречивую
картину ситуации, что и характеризует нормальное человеческое
отношение к реальности.
Конечно, идеальная модель представляет собой большую
редкость, хотя и существует в реальности. Это касается мелких
событий: два независимых свидетеля рассказали о чем-либо своим
близким или написали каждый на своей страничке в социальной
сети. Но говорить о синтекстуальности как о коммуникативном
явлении интереснее в отношении более сложных систем.
151

Во-первых, отношение автора к ситуации не может быть


нейтральным, так как каждый автор – человек, со своими
пристрастиями, представлениями, со своими ценностными
ориентирами, то есть со своей установкой. Во-вторых, если
ситуация существенна, авторов, пишущих о ней, оказывается
некоторое количество, и каждый автор способен прочитать текст
другого, чтобы поддержать его, вступить в спор или остаться
нейтральным. Когда мы будем говорить о фактуальности, мы
отметим, что каждый автор выделит свой набор фактов, на которых
он будет строить свой текст, и простое сопоставление набора
фактов в своем и чужом текстах может заставить автора
представить ситуацию несколько иначе. В-третьих, уже
упоминаемые читательские ожидания влияют на представление
ситуации в тексте. В-четвертых, автор вообще может не быть
свидетелем, а писать текст на основании других текстов, как это
делает, например, историк. Наконец, на автора накладывают свой
отпечаток такие существенные прагматические факторы, как
мировоззрение, идеология, конъюнктура, заставляющие менять
образ реальности вплоть до ложного, что, как мы знаем, допустимо
в РМР.
Следствием всего этого становится неоднородность поля
синтекстуальности. Если речь идет о нарративных текстах, то мы
получаем в результате нарративное поле, представляющее собой
противоречивое представление о ситуации, формирующееся на
основании нарративных синтекстов. В самом коммуникативном
пространстве тексты начинают играть гораздо большую роль, чем
свидетели, а само происходящее становится фоновым явлением,
уступая место среды ситуации.
Особое место в синтекстуальных системах занимают
прогрессии: синтекстуальные системы, в которых существенно
время появления текстов. Важнейшим типом прогрессий мы
считаем ситуационные прогрессии, отражающие сложные
долговременные ситуации или ситуационные цепочки. В главе 4.1
мы рассмотрим тексты актуального содержания, сфокусированные
на незавершенных развивающихся ситуациях, а поэтому
отражающих актуальное для данного момента представление о
ситуации. Анализ текстов актуального содержания представляет
большую ценность для конфликтологии. Он позволяет по
152
завершении конфликта увидеть, как менялось отношение к
конфликтной ситуации на разных этапах ее развития.
Другим типом прогрессий являются текстовые прогрессии. Так
будем называть текстовые системы, сфокусированные на тексте о
какой-либо ситуации. По сути дела синтексты в таком случае
представляют собой систему текстов ответов (обязательно),
вопросов, анализа аналогичных ситуаций (необязательно),
восходящую к тексту-основе. Такая система близка
интертекстуальной системе, но, скорее, интертекстуальность здесь
используется как инструмент. Главной здесь является
синтекстуальность, которая объединяет тексты в единую систему.
Текст-ответ вообще не может существовать вне синтекстуальной
системы, поскольку его и текст-основу должны объединять общие
референции, которые могут уйти в пресуппозиции – невыраженное
общее знание.
Масштабные, общественно значимые ситуации (события)
формируют вокруг себя огромные текстовые системы, которые мы
будем называть синтекстуальными кластерами.
Синтекстуальные кластеры могут включать в свой состав более
мелкие синтекстуальные системы разных типов, а поэтому
структура кластера еще менее предсказуема, чем структура
прогрессии или синтекстуального поля.

3.1.6. Художественные и нехудожественные тексты.


Установка на истинность.
В рамках предложенной концепции очевидно, что
художественные тексты тяготеют к УМР, нехудожественные – к
РМР. Мы прежде всего будем обращать внимание на
нехудожественные тексты, поэтому основной акцент мы будем
делать на них, говоря о других типах столько, сколько нужно для
рассуждений о различиях между типами.
Типология текстов, в которой наиболее очевидно различие
между художественными и нехудожественными текстами, имеет
модальную природу, поскольку эти различия суть различия между
тем, какую реальность формирует автор в своем тексте и как он это
делает.
Исторически сложилось так, что изучение текста началось с
изучения художественных текстов. Н.А. Николина в начале своей
153

книги «Филологический анализ текста» справедливо отмечает:


«Художественный текст является основным объектом
филологического анализа» [Николина 2003:11]. По этой причине
исследователи текста часто не обращают внимание на отличия их
от текстов нехудожественных, как, например, в цитированной
работе Богранд и Дресслер. Однако различие это существует, и
когда мы акцентируем внимание на одном типе, проблема
противопоставления оказывается актуальной. В реальной практике
человек довольно легко отличает одни тексты от других. Однако
выделить единственный, четко работающий научный критерий
противопоставления достаточно сложно.
Чаще всего исследователи идут по пути перечисления
признаков, которыми действительно обладает каждый из типов.
Н. Валгина [Валгина 2003] выделяет вслед за М. Гвенцадзе 5
критериев, различающих художественные и нехудожественные
тексты: коммуникативный (связана ли коммуникация с жизнью),
эстетический (имеет ли эстетическую функцию), прагматический
(имеется ли подтекст), интерпретационный (однозначно ли
восприятие) и онтологический (как отражает реальность). Далее
автор предлагает еще несколько параметров противопоставления:
«художественный текст строится по законам ассоциативно-
образного мышления, нехудожественный - по законам логического
мышления», «художественный текст и нехудожественный
обнаруживают разные типы воздействия - на эмоциональную сферу
человеческой личности и сферу интеллектуальную», «различаются
эти тексты и по функции – коммуникативно-информационной
(нехудожественный текст) и коммуникативно-эстетической
(художественный текст)» [Валгина 2003: 76]. Из всего названного
наиболее четким нам представляется последний критерий, в то
время как все остальные лишь отчасти противопоставляют
названные типы. Однако и здесь необходима оговорка, что это не
просто функции, а основные функции, поскольку и
информационная функция у художественных, и эстетическая
функция у некоторых нехудожественных есть. Впрочем, и этот
критерий не всегда выполняется. Если рассмотреть жанры
воспоминаний или дневниковых записей, то эти функции могут
перемешаться или даже поменяться местами. К тому же крайне
154
сложно «измерить», какая из функций в тексте является
главенствующей.
Некоторые исследователи ограничиваются одним критерием,
как, например, С. Головкина и С. Смольников, которые
предложили различать «по объекту изображения: художественные
(условный, вымышленный мир) – нехудожественные» [Головкина,
Смольников 2010: 15] тексты. Этот простой, но очень верный
критерий требует, однако, выяснения, что такое вымышленный и
невымышленный миры.
Как видим, концептуализировать различие двух базовых типов
текстов очень сложно, а поэтому обратим внимание на другой
подход, чтобы затем вернуться к задаче выявления критерия.
31 декабря 1959 года газета «Комсомольская правда» выпустила
номер, якобы вышедший 1 января 2010 года, в котором описывалось
будущее. Так выглядела одна из заметок:
(24) Пятая лунная дала ток
ЛУНОГРАД. 31 декабря. Сегодня дает промышленный ток
пятая, крупнейшая турбина термической станции, построенной в
кратере Альфонс. Она – первая из металла, добытого и обрабо-
танного на Луне.
Большая радость сегодня у молодых строителей – посланцев
Земли. Поздравлений с пуском замечательной турбины не
получают лишь операторы лунного кабельного завода.
Выпущенный ими кабель оказался плохо изолированным. Кабель
пришлось доставлять с Земли. На заводе оправдываются: «первый
блин комом...».
Но хочется присоединиться к высказыванию штурмана
грузовой ракеты: «Пословицам, изгнанным с Земли, не давайте
пристанища на других планетах!»

К счастью или к сожалению, мы должны констатировать, что к 1


января 2010 года, которое теперь уже осталось в прошлом,
термическая электростанция на Луне не была построена и
промышленного тока не дала. Перед нами образец фантастического
текста, факты которого вымышлены. Творческое сознание автора
создало некий образ мира, который мог бы существовать. Трудно
сказать, насколько сам автор верил в такое будущее, насколько
верили в такую перспективу читатели газеты, но их жизненный
155

опыт давал понять, что предсказать в деталях будущее невозможно,


что реальных референций текст однозначно не имеет и что, тем
самым, ментальный образ не коррелирует с фрагментом реальной
действительности. Это заставляет оценивать текст как
вымышленный.
Однако заметим, что автор все же создает мир «по образу и
подобию» того, что творится вокруг него. Он имитирует
публицистический стиль, он создает текст в жанре газетной статьи
тех лет. Он пишет, что и в том «далеке» есть проблема
некачественных поставок, решенная путем замены «лунного»
кабеля «земным», а это возвращает читателя из мира
вымышленного в мир вполне реальный. Иными словами, вымысел
и реальность не так четко противопоставляются друг другу.
Что текст (27) вымышленный, не вызывает никаких сомнений.
Но вопрос в том, что позволяет нам назвать этот текст
вымышленным? Что значит «не ложь, а правдоподобие»?
Попробуем смоделировать ситуацию чтения текста (27)
человеком, доставшим 31 декабря 1959 года из почтового ящика
газету с процитированной статьей. Очевидно, он поймет, что автор
этой статьи затеял с ним игру: он не пишет статью в 2010 году, он
пишет ее, как если бы он писал в 2010 году. Правда ли то, что
написано в статье? Читатель понимает, что автор не претендует на
правду, он предлагает только вместе представить себе, как бы мог
выглядеть мир через 50 лет. Написанное читатель мог бы расценить
как шутку.
Что значит «быть шуткой»? Шутка – это высказывание, которое
не претендует на то, чтобы быть истинным, при этом автор не
ставит своей целью ввести адресата в заблуждение, то есть он не
хочет обмануть своего собеседника. Цель шутки – юмор. Шутка
представляет собой вид вымышленного текста, она обязательно
должна представлять реальность такой, какой та не является.
Главное, чтобы адресат высказывания не принял шутку за правду.
Это разрушит все существо коммуникативного акта. Таким
образом, шутка – это не правда и не ложь. Шутка стоит за пределами
этого противопоставления, которое мы назовем установкой на
истинность. Под установкой на истинность мы будем понимать
задаваемую автором текста или читателем возможность и/или
необходимость проверять текст на соответствие истине.
156
Выделенная нами категория установки на истинность имеет общее
с категорией условий истинности, однако мы полагаем, что налицо
и различие. Обе категории предполагают возможность решения
вопроса, истинно или ложно высказывание. Но если условия
истинности относятся к семантической составляющей значения
предложения и не зависят от текстовой или дискурсивной позиции,
то установка на истинность, напротив, выделяется нами как
категория модальная, находящаяся в прямой зависимости от типа
текста или дискурса.
Установка на истинность сродни типу категорий, которые имеют
признак ожидания (как, например, жанр или стиль). Каждая из этих
категорий задается в начале текста или определяется читателем в
начале чтения. Истинной информацией в тексте можно считать
такую, которая сохраняет свою истинность за пределами текста.
Таким образом, установка на истинность – это и степень ожидания
истинной информации в тексте. Автор может либо сразу задать ее
путем указания на жанровую характеристику, поскольку жанр и
установка на истинность, как категории ожидания, связаны между
собой, либо предложить читателю самому догадаться, можно ли
мерить сообщаемую информацию мерилом истинности.
В отличие от жанра, установка на истинность представляет
собой континуум, на котором невозможно четко выделить ступени.
Такая континуальность позволяет существовать текстам, подобным
(27), которые, с одной стороны, являются вымышленными, а с
другой – с трудом могут быть названы художественными. Замысел
автора – создать текст, подобный газетному, но обладающий более
низкой установкой на истинность, чем этого требует публицистика.
Чем ближе точка перехода от высокой к низкой установке, тем
более маргинальным будет текст с точки зрения его
художественности/нехудожественности.
Вторым признаком установки на истинность является то, что
установка на истинность не квантитативная, а квалификативная
категория. Ее невозможно выразить в виде некоего коэффициента,
она получается путем сравнения с соответствующими установками
в отношении других сообщений.
Как любая классификация отражает потребности анализа, так и
наше видение дифференциальных признаков текстов
ориентировано на прагматический анализ нехудожественных
157

текстов. Мы полагаем, что для нашего подхода установка на


истинность является наиболее существенной категорией,
противопоставляющей художественные и нехудожественные
тексты. Остальные категории, о которых, в частности, говорилось
выше, могут быть выведены из нее. Художественный текст
формирует особый художественный мир, замкнутый в самом себе,
самодостаточный. Он может влиять на внетекстовую реальность, но
опосредованно, прежде всего через эстетическое, эмоциональное
воздействие на читателя. Нехудожественный текст имеет более
прямые, непосредственные связи с внетекстовой реальностью.
Собственно говоря, ради них он и существует. А это и проявляется
в том, что содержащаяся в нем информация может соответствовать
или не соответствовать внетекстовой. Благодаря разной установке
на истинность художественные и нехудожественные тексты по-
разному включаются в реальность.
В свою очередь это приводит и к различию в отношении к
передаваемой в текстах информации. Открытость
нехудожественного текста в реальность заставляет читателя в
большей мере обращать внимание на то, что в нем написано, чем на
то, как написан текст. К художественному тексту часто применимы
такие оценки, как интересно, захватывающе, прекрасный язык,
банально, жизненно и под. К нехудожественному – важный,
устаревший, полезный, бестолковый, четко написанный и под.
Несмотря на то, что критерий противопоставления текстов
представляется нам вполне четким, такими же четкими маркерами
типа тексты могут не обладать, а поэтому в ряде случаев
классифицировать фрагменты текстов бывает очень сложно.
Мы провели простой эксперимент: респондентам (студентам
филологического факультета) предлагалось сравнить два
фрагмента (25) и (29) и решить, какой из них представляет
художественный, а какой – нехудожественный текст:
(25) 23 июня Наполеон и со свитой, и один ездил по берегу
Немана. Строились три моста, постройка третьего закончилась
в 12-м часу ночи с 23 на 24 июня. Четвертый мост, около Ковно,
также мог быть использован для переправы.
В ночь на 24 июня 1812 г. Наполеон приказал начать переправу.
Жребий был брошен.
158
(26) С конца 1811-го года началось усиленное вооружение и
сосредоточение сил Западной Европы, и в 1812 году силы эти –
миллионы людей (считая тех, которые перевозили и кормили
армию) двинулись с Запада на Восток, к границам России, к
которым точно так же с 1811-го года стягивались силы России.
12 июня силы Западной Европы перешли границы России, и началась
война.
Задача оказалась сложной: правильные и неправильные ответы
распределились примерно поровну. Многие пытались вспомнить,
какой из фрагментов взят из третьего тома «Войны и мира», но,
поскольку дословно помнить роман невозможно, поэтому разброс
ответов оказался примерно равный. Скажем, что (25) – это фрагмент
исследования Е. Тарле «Нашествие Наполеона на Россию», а (26) –
начало третьего тома романа-эпопеи Л. Толстого. Основная
причина такого распределения ответов – отсутствие специфических
маркеров, которые противопоставили бы тексты. При этом (25)
является фрагментом нехудожественного текста, а (26) –
художественного, они противопоставлены как фрагмент
монографии по истории и фрагмент романа-эпопеи, к которым
применяются разные установки на истинность.
Граница между художественным и нехудожественным текстом
вообще не может быть четкой. Целый ряд текстов можно относить
как к одному, так и к другому типу. Например, жанр мемуаров,
особенно написанных писателем, занимает эту пограничную зону и
может быть рассмотрен с разных позиций. Именно здесь может
ожидаться то, что автор и читатель не совпадают в своих видениях
типа текста, о чем писал Ю. Лотман.
Однако большинство текстов содержат необходимые маркеры и
легко и однозначно идентифицируются как художественные или
нехудожественные.
Выделение условий истинности как категории, положительно
маркирующей художественный текст, совершенно не значит, что
истинность чужда художественному тексту. Приведем очень
наглядный пример. Рассмотрим фрагмент произведения Г. Квитки-
Основьяненко «Пан Халявский».
(27) Не успели порядочно усесться, как одна из гостей – она
была не кровная родственница, а крестная мать моей Анисьи
159

Ивановны; как теперь помню ее имя, Афимья Борисовна – во весь


голос спрашивает мою новую маменьку:
– Алена Фоминишна! Когда я крестила у вас Анисью Ивановну, в
какой паре я стояла?
– В первой, как же? В первой, – отвечала моя теща.
– А вот эта сударыня? – сказала Афимья Борисовна, указывая
на даму, сидящую выше ее.
– Во второй.
– Отчего же это, когда дело дошло до почета, так я ступай на
запятки, бог знает к кому? Зачем она у вас выше почтена?
– Кроме того, что она и кума, хотя и во второй паре, – отвечала
теща, – но она жена моего троюродного брата, так потому...
Афимья Борисовна и Алена Фоминишна являются кумами,
потому что первая – крестная мать дочери второй. Однако этот факт
нельзя установить иначе, как из самого текста. Отсутствует
документ, подтверждающий факт состоявшегося крещения, да и
само такое событие, свидетели которого существовали бы,
отсутствует. Однако в тексте имеется подтверждение тому, что
высказывание Афимья Борисовна – кума Алены Фоминишны верно,
но верно лишь при том условии, что оно находится в рамках
данного текста.
Тем самым мы можем сказать, что у подобного рода
высказываний есть ограничение в зоне определения их
истинности/ложности, которая не выходит за рамки самого текста,
его ментального пространства. При этом сам текст не может быть
истинным или ложным, поскольку для него как целостности
отсутствуют механизмы их установления, ибо иначе пришлось бы
применять внешние информационные каналы, что по умолчанию
запрещено. Это свойство художественного текста.
Для сравнения рассмотрим фрагменты двух сообщений,
размещенных на украинском информационном сайте ТСН
соответственно 3 и 12 ноября 2010 г.
(28) Президент Виктор Янукович внес в Верховную Раду
представление о назначении первого заместителя главы ГПУ
Виктора Пшонки на должность генерального прокурора.
Как известно, Пшонка является кумом Януковича.
160
(29) Вопреки многочисленным сообщениям в прессе, новый
генеральный прокурор Виктор Пшонка не является кумом
президента Виктора Януковича. Об этом сам Пшонка заявил на
пресс-конференции 12 ноября.
Сведения, содержащиеся в текстах (28) и (29), противоречат друг
другу. Читатель, прочитавший первый из них, пока не появился
второй, относится к представленным фактам как к истинным,
однако потом ему придется переменить свою точку зрения. То, что
казалось истинным, оказалось ложным. Заметим, что вряд ли автор
первого текста имел своей целью сообщить ложную информацию
(он предваряет ее вводным как известно, то есть апеллирует ко
всеобщему знанию, лишь актуализирует то, что, по его мнению, и
так известно читателю). Далее на основании данных пресс-
конференции требуется признать, что В. Пшонка не является кумом
В. Януковича, то есть сказанное ранее – ошибка.
На примере противопоставления художественных и
нехудожественных текстов посредством выделения модальной
категории установки на истинность мы хотели показать
действенность прагматического критерия. В соответствии с
изложенным выше мы определим нехудожественный нарративный
текст как нарративный текст РМР, где ведущей текстовой
категорией является синтекстуальность. Нарратив допускает
существование неограниченного числа нарраторов, каждый из
которых создает свой нарративный текст в системе синтекста. В
нашу задачу будет входить выделение и описание текстовых
прагматических категорий, актуальных для нарративного текста, в
основе которого лежит ситуация, понимаемая как реальное
событие. Изучению художественного нарративного текста было
посвящено значительное число научных исследований, поэтому
этот вопрос мы оставим без освещения.

3.2. Время реальности


3.2.1. Определение времени реальности. Место времени
реальности в системе времени
Определяя категорию времени, И. Кант писал: «Время есть лишь
субъективное условие нашего (человеческого) созерцания (которое
всегда имеет чувственный характер, т.е. поскольку мы
подвергаемся воздействию предметов) и само по себе, вне субъекта,
161

есть ничто. Тем не менее в отношении всех явлений, стало быть, и


в отношении всех вещей, которые могут встретиться нам в опыте,
оно необходимым образом объективно» [Кант 2011: 75]. Из этого
следует, что время можно рассматривать и как объективную
категорию, характеризующую реальность, и как субъективное
восприятие времени. Г. Рейхенбах субъективное называл
«эмотивным значением времени», по сути дела, это не само время,
а наше переживание времени, которое носит весьма
пессимистический характер, поскольку любое время для человека
имеет определенный конец – смерть, а «страх перед смертью
превращается в страх перед временем» [Рейхенбах 2003: 14]. И этот
страх, по мнению Рейхенбаха, повлиял на философов, в частности,
на Канта, которые перенесли его в свои теоретические выкладки,
«обнаружили парадоксы в течении времени» и «с помощью
парадоксов стремятся дискредитировать физические законы,
которые возбуждают глубокий эмоциональный антагонизм»
[Рейхенбах 2003: 15]. Радикальная позиция Рейхенбаха выражена в
формуле: «Для решения проблемы времени не существует других
способов, кроме методов физики» [Рейхенбах 2003: 32].
Соглашаясь с существенной ролью физических исследований в
решении этого вопроса, следует отметить, что они вряд ли будут
исчерпывающими, если речь идет о проблемах гуманитарных, в
частности лингвистических исследований, поскольку на первое
место выдвинется именно субъективное представление о времени,
которое есть у каждого и которое объединяет нас всех.
В концептуализации времени можно выделить два
существенных элемента: первый – это динамика времени, а второй
– его условная статика, которая выражается в хронологии. События
могут оцениваться с позиций одно- или разновременности
(например, раньше или позже) либо с помощью прикрепления
события к определенной точке на условной временной прямой.
Например, убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда в Сараеве
произошло 28 июня 1914 года. Впрочем, мы можем встретить и
информацию о том, что это событие имело место 14 июня 1914 года,
так как в ту эпоху действовали два календаря. И в этом уже
проявляется условность хронологических определений.
Базовой является триада «прошлое – настоящее – будущее». Она
реализует принцип линейности, однонаправленности времени. И,
162
будучи объективной, она теснейшим образом связана с
восприятием времени человеком. Вне человека его помыслить
сложно. Предположим, что температура опустилась ниже нуля и
вода замерзла, превратилась в лед. С физической точки зрения,
движение молекул стало менее интенсивно, что привело к
возникновению связей, свойственных твердому телу. Верно ли, что
жидкое состояние воды – это прошлое ее твердого состояния –
льда? В описанном случае, да. Но верно ли сказать, что твердый лед
«помнит» свое жидкое состояние как свое прошлое? Так можно
сказать только исходя из сравнения, но как сравнить лед и воду?
Очевидно, что сравнение допустимо лишь при
антропоцентрическом подходе, его может произвести человек,
который и сделает подобный вывод. Глядя на замерзшую реку, я
могу представить себе, как она будет выглядеть летом, когда лед
растает. Но заложено ли в лед на поверхности реки его
представление о будущем жидком состоянии?
«Объективное» время выражается во взаимодействии
предметов, в их непостоянстве, изменчивости, в изменении их
пространственного расположения. «Субъективное» время
заключается в обнаружении этих процессов, их названии,
угадывании взаимосвязей. Я могу видеть, как вода замерзает или
тает лед. Моей жизни недостаточно, чтобы увидеть, как камень
превращается в гладкую гальку, но мой опыт подсказывает, что,
кроме волн, этого сделать некому, и я прихожу к выводу, что
некогда – в прошлом – этот камень был совсем другим, чтобы
теперь – в настоящем – приобрести такую поверхность.
Мы видим, что время имеет выраженную информационную
природу, поскольку оно возможно только на основе сопоставления.
Времени-вообще в образе реальности не существует. Даже
настоящее – это не то, что я сейчас чувственно воспринимаю, хотя
момент чувственного восприятия здесь является релевантным.
Настоящее – это то, что вокруг момента чувственного восприятия я
считаю таковым. Поэтому у него нет жестко очерченных рамок. Эти
рамки подвижны, и они зависят от моего представления об этом
настоящем.
Прошлое и будущее определяются как событийное поле до и
после настоящего, имеют общее то, что они не могут быть
чувственно воспринимаемыми в момент мысли их как прошлого
163

или будущего. Они оба составляют фрагмент образа реальности,


творимый исключительно воображением мыслящего субъекта.
Прошлое и будущее безграничны. Каждое из них есть условный
фрагмент времени постоянного, длящегося, однонаправленного, но,
становясь не собственно временем, а представлением о времени,
они приобретают свойство, противоречащее физическому: они
лишаются линейности. Любой образ реальности – это образ,
творимый в настоящем. Прошлое и будущее воображаются на
основании памяти или знания о чем-либо. Но помнить существует
вместе с забывать. За счет этого и воспоминание о прошлом и
представления о будущем получают фрагментарный характер,
причем порядок следования этих фрагментов может быть
произвольным. Например, сравнивая два события из прошлого, мы
можем не учитывать всего того, что происходило между ними.
Строя высказывание, мы свободно переходим из одного времени в
другое.
На основании приведенных рассуждений мы предлагаем ввести
категорию «время реальности», которое отлично от физического и
философского понимания времени, с одной стороны, и
субъективного, психологического времени – с другой. Время
реальности – это образ времени в образе реальности. Оно дает
человеку, автору нарративного текста свободу в построении
цепочки представления фактов, но и ограничивает ее требованием
учета общих принципов течения времени. Время реальности
позволяет установить темпоральную точку отсчета в любом месте
на хронологической прямой и относительно нее установить
настоящее, прошлое и будущее. Особенно это актуально для УМР,
когда в художественном тексте нарратор оказывается темпорально
разделен с автором. Однако и в РМР темпоральная точка отсчета
может смещаться с позиции реального настоящего.
Выделим темпоральные характеристики, актуальные для
нарративного текста.
1. Время автора – время, совпадающее с реальным временем
создания текста. Это своего рода текстовый «момент речи».
Понятно, что текст может создаваться в течение длительного
промежутка времени, поэтому мы предлагаем этот термин.
2. Время нарратора – время, указывающее на расположение
нарратора на хронологической прямой. Несовпадение времени
164
автора и времени нарратора можно увидеть на примере текста (24),
где нарратор располагается в будущем, а поэтому будущее для
времени автора – это настоящее для времени нарратора.
3. Время наррации – это время, понимаемое как актуальное
настоящее для данного момента рассказываемой ситуации. Оно
подвижно в динамической модели текста и представляет собой одну
из важнейших темпоральных характеристик нарративного текста.
Время наррации неравномерно (зависит от темпа повествования) и
нелинейно (допускает скачки в прошлое и будущее).
4. Время читателя – время, совпадающее с реальным временем
чтения текста. Это очень существенная характеристика для текстов
РМР.
5. Время события – реальное время на темпоральной прямой,
когда произошло событие. Его отношение ко времени автора и
времени читателя существенно для понимания текста.
6. Время нарратива – отношение времени описываемой ситуации
к времени нарратора. Именно время нарратива будет
характеризоваться как настоящее, прошлое или будущее.
Определение темпоральных характеристик нарративного текста
или фрагмента будем называть темпоральной разметкой нарратива.
Покажем ее на примере нарративного фрагмента из воспоминаний
П. Милюкова.
(30) Около этого времени сестра Мякотина, идеальная девушка,
предупредила меня, что пошлет ко мне одного человека, который
хочет иметь со мной секретный разговор, и что ему можно
верить. В назначенный час, рано утром, действительно явился
человек довольно отвратного вида; я принял его секретно в
спальной. Он с места в карьер спросил меня, нет ли у меня карточки
Дурново и не могу ли я описать его внешний вид и его распределение
дня. Такой неловкий подход меня сразу заставил насторожиться.
Я отвечал, что карточку Дурново можно, вероятно, найти в
любом художественном магазине, а образ жизни и внешность его
мне неизвестны и я вообще с ним никогда не встречался. Ответ,
видимо, не удовлетворил моего посетителя, и он удалился. А
потом, по памяти, я узнал в нем -- Азефа!
Воспоминания были написаны П. Милюковым между 1940 и
1943 годом, это время автора. События, о которых идет речь,
завершаются 1917 годом, таким образом время нарратора – не
165

позднее 1917 года. Время нарратива – прошедшее. Время события


во фрагменте не обозначено, но из полного текста следует, что это
примерно 1899 год (во всяком случае, не ранее), когда П. Милюков
вернулся из Софии в Петербург. Текст содержит косвенные
указания на время события, выраженные именами собственными
Азеф и Дурново. Очевидно, что речь идет о подготовке покушения
на П. Дурново. Попытка покушения состоялась 19 августа (1
сентября) 1906 года, так что описываемое событие должно было
произойти между этими датами. Обратим внимание, что именно в
РМР возможна подобная процедура датировки события. Она
предполагает обращение к синтексту, позволяющему найти
высказывание, когерентное тексту (30).
Ниже мы представляем темпоральную разметку. Фигурными
скобками мы отмечаем границы описываемой ситуации. Начало
ситуации обозначено буквой С с индексом, конец – той же буквой с
тильдой ~C. Латинскими буквами обозначены клаузы.
{C1 /a/ Около этого времени сестра Мякотина, идеальная
девушка, предупредила меня ~C1}, что
{C2/a1/ пошлет ко мне одного человека,
{C3 /a2/ который хочет иметь со мной секретный
разговор ~C3}, и
/a3/ что ему можно верить ~C2}.
{C4 /b/ В назначенный час, рано утром, действительно явился
человек довольно отвратного вида;
/b2/ я принял его секретно в спальной.
/c/ Он с места в карьер спросил меня,
{C5 /c1/ нет ли у меня карточки Дурново ~C5} и
{C6 /c2/ не могу ли я описать его внешний вид и его
распределение дня ~C6}.
/d/ Такой неловкий подход меня сразу заставил насторожиться.
/e/ Я отвечал, что
{с7 /e1/ карточку Дурново можно, вероятно, найти в
любом художественном магазине ~с7}, а
{C8 /e2/образ жизни и внешность его мне неизвестны и
/e3/ я вообще с ним никогда не встречался ~C8}.
/f/ Ответ, видимо, не удовлетворил моего посетителя, и
/f1/ он удалился ~C4}.
{C9 /h/А потом, по памяти, я узнал в нем -- Азефа! ~C9}
166
Итак, мы выделили 9 ситуаций внутри данного фрагмента.
Основной, образующей нарратив ситуацией является {С4} – рассказ
о встрече с Азефом. Ей непосредственно предшествует ситуация
{C1}, а ситуация {C9} завершает нарратив. Эти 3 ситуации реально
имели место. В нашей разметке они даны без отступа. Ситуация
{C2} отмечена как ситуация будущего. Она еще не произошла в
момент {C1}, но должна была уже случиться к началу {C4}. Клауза
/а2/ сама по себе не называет ситуацию – этому препятствует
модальный глагол хотеть. Но в РМР о желании другого человека
можно узнать только посредством общения с ним. А следовательно,
/а2/ имплицитно сообщает о ситуации, благодаря которой сестра
Мякотина узнала о желании Азефа, потому мы выделяем ситуацию
{C3}, которая должна была иметь место раньше {C1}. Ситуация
{C4} имеет две вложенные ситуации, о которых сообщается в
клаузах /с1/ и /с2/. В обеих по-разному выражена иллокуция: /с1/
моделирует косвенный речевой акт, а /с2/ - прямой. Соответственно
ситуации {C5} и {C6} могли бы иметь место в рамках {C4} или
после нее, но участник ситуации не выполняет пожеланий, поэтому
они остаются только возможными. Невозможность
позиционировать их друг относительно друга на временной прямой
отмечена в схеме запятой. Наконец, ситуации {C7} и {C8} имеют
специфические темпоральные характеристики. {C7} представляет
собой ситуационный тип, что поддерживается использованием в
клаузе /е1/ двух модальных операторов (можно и вероятно). Это
позволяет нам предположить, что его реализация возможна на
протяжении всего времени, описываемого нарративом.
Определение темпоральных характеристик ситуации {C8}
затруднено двумя обстоятельствами. Во-первых, тем, как
трактовать употребление слова никогда: никогда до момента
разговора или вообще никогда. В клаузах /е2/ и /е3/ автор
использует косвенную, а не прямую речь, поэтому никогда можно
понимать как в первом варианте значений (слова обращены с
собеседнику) или как во втором (слова обращены к читателю). Во-
вторых, сама ситуация {C8} представлена как не существовавшая
(клауза /е3/ отрицательное предложение). Упоминание о таких
ситуациях расщепляет образ реальности, так как имплицитно
сообщается о ситуации, противоречащей данной. Такие ситуации
часто не допускают точных темпоральных определений. В тексте
167

своих воспоминаний П. Милюков не говорит о своих встречах с


П. Дурново22, так что возможно предполагать, что такой встречи
действительно не было.
На основании наших рассуждений можно составить
хронологическую схему нарратива:
{C7, C8 {C3 ~C3} {C1 ~C1} {C2 ~C2} {C4 {C5, C6 ~C5, ~C6}
~C4} {C9 ~C9} ~C7, ~C8}.
Время наррации требует другого схематического представления.
Расположим ситуации в порядке их представления в тексте.
Основные ситуации – у нас это С1, С4 и С9 – запишем без скобок.
Их последовательное расположение означает временную
последовательность. Остальные ситуации будут записаны в скобках
с дополнительными обозначениями: → означает смещение в
будущее,  означает смещение в прошлое,  означает либо
временную неопределенность, либо актуальность для всего
времени нарратива, буквой х обозначим нереализованность
ситуации, буквой т – ситуационный тип. Тогда для текста (30)
получим такую схему времени наррации:
(C1 (C2→) (C3)) (C4 (C5→х, C6→х) (С7т, С8)) (С9).
Темпоральная разметка показывает нелинейность времени в
нарративном тексте. Нелинейность времени хорошо описана в
лингвистической литературе. Так, в коммуникативной грамматике
выделяются три «линии времени»: календарная, событийная и
перцептивная [Золотова 2004: 22-24]. Первая линия отражает
«объективно бегущее время», две последние, охарактеризованные
как «категория креативная», отражают соответственно
репрезентацию событий в тексте и позицию наблюдателя по
отношению ко времени. Это последнее чрезвычайно важно, авторы
подчеркивают «неоднолинейную подвижность говорящего-
наблюдателя, свободу перемещения его «наблюдательного
пункта»» [Золотова 2004: 24]. Отметим, однако, что свобода
перемещения, равно как и возможность расположения событий в
своем порядке, возможна потому, что календарное время – это не
время некоей обесчеловеченной объективности, а

22
Напомним, что покушение не лишило П. Дурново жизни, он умер в
1915 году.
168
последовательность, которая в человеческом опыте до известных
пределов общепризнанна23. Именно оно позволяет определить
хронологию как систему статичных на динамичной оси точек
отсчета, понятных всем. И именно оно становится исходным для
создания любого текста и крайне важным для анализа текста,
особенно отмеченного высокой прагматичностью.
Нелинейное строение времени в образе реальности приводит к
тому, что текст как отражение образа реальности тоже не всегда
строится по правилам линейности. Однако нелинейность – это
скорее маркированный член оппозиции, показывающий отклонение
от нормы. Многое в линейности/нелинейности зависит от жанра.
Например, дневник, последовательно описывающий происходящие
события, передаст линейность времени.
(31) {C1Генерал Алексеев с неослабной настоятельностью
торопит подготовление ~C1} {C2 крупного наступления, которое
он думает начать в первых числах июня ~C2}. {C3 Центром боевых
действий будет Галиция, по Стрыпе и по Пруту, между
Тарнополем и Черновицами ~C3}; {C4 во главе операции будет
стоять генерал Брусилов ~C4}. {C5 Меня уверяют ~C5}, что {C6
войска, {C7благодаря наступившему теплу ~C7}, настроены
прекрасно ~C6}.
(32) По просьбе Виктора Эмануила император повелел ускорить
наступление на Волыни и Галиции. Операция, решительно начатая
генералом Брусиловым, развивается пока успешно.
(33) Наступление генерала Брусилова развивается блестяще.
Оно начинает даже походить на победу.
Представленные фрагменты из дневника посла Франции в
России в 1914 – 1917 годах Мориса Палеолога показывают, как
меняется отношение к военной операции российской армии 1916
года, названной впоследствии Брусиловским прорывом. Первый
фрагмент написан, когда операция находится в стадии подготовки,
последующие – в дни, когда операция успешно развивалась.
Естественно, временная последовательность текста отражает
последовательность событий.

23
Не вдаваясь в подробности, отметим, что хронология только кажется
единой и общепризнанной. Ярким примером спорности общепризнанной
хронологии может служить теория Фоменко – Носовского.
169

В размеченном нами фрагменте (31) имеет место нелинейность.


Учитывая жанр, следует признать основными событиями ситуации
{C1}, {C5} и {C6}. Тогда темпоральная разметка времени наррации
будет выглядеть так:
(С1 (С2, С3, С4 →в)), (С5), (С6 (С7)).
Мы поставили для ситуаций {C2}, {C3}, {C4} индекс «в», что
значит «возможное будущее». Время автора в жанре дневника
таково, что будущие события реально еще не произошли, а поэтому
они только возможны. Чуть ранее мы обсуждали, может ли в тексте
(30) ситуация {C8} выходить за пределы данного нарратива в
будущее по отношению к времени наррации. Такой вопрос
допустим в жанре воспоминаний, где время автора значительно
позже времени наррации. В жанре дневника такой вопрос бы не
встал.
Понятие времени автора коррелирует с понятием момента речи.
Момент речи есть у каждого высказывания, и он может быть в
большей или меньшей степени прагматически релевантен для него.
Высокая релевантность характеризует те высказывания, которые
быстро теряют свою актуальность, содержат дейктические
указатели на время либо являются точкой отсчета для
темпоральных характеристик других высказываний. Момент речи
релевантен в тех случаях, когда высказывание непосредственно
включено в деятельную модель мира, то есть не нарративно по
своей сути, в значительной степени соотвествует тому, что
Е. Падучева определяет как «речевой режим». В нарративных
высказываниях прагматический момент речи может терять свою
значимость. Как указывает Е. Падучева, «повествовательный текст
является результатом отчуждения высказывания от субъекта речи,
от говорящего; он интерпретируется в условиях неполноценной
коммуникативной ситуации, в нарративном режиме» [Падучева
1996: 286]. Однако в своей работе Е. Падучева, что следует из
рассматриваемых ею примеров, ограничивает нарратив
художественными текстами, то есть текстами УМР. Что же касается
НХНТ, то для них время автора может быть далеко не последней
характеристикой, поскольку она задает принцип чтения текста
читателем.
170
В качестве примера рассмотрим небольшую заметку,
опубликованную в утреннем издании австрийской газеты
«Reichspost» от 28 июня 1914 года:
(34) Die für Heute betroffenen Dispositionen beider Parteien haben
in den Morgenstunden zu seinem sehr interessanten Rekontregesechte in
den schwierigen, stark koupiertem Gebirgsterrain südlich von Tarcin
geführt. Um 10 Uhr wurde die Rast geblasen. Sieben Minuten später gab
der Erzherzog-Thronfolger den Befehl zum Abblasen der Manöver. Das
Wetter, das auch die Nacht hindurch regnerisch war, hatte sich in der
Früh aufgeheitert. Vormittags über herrschte Sonnenschein. Nach
Schluß der Manöver kehrte der Herr Erzherzog von Tarcin mit dem
Hofzug nach Ilidze zurück.
В статье рассказывается о последних маневрах, в которых
участвовал австрийский наследник престола эрцгерцог Франц
Фердинанд. На следующий день он был убит террористами. Текст
содержит признаки нарратива: в нем говорится об изменяющейся
ситуации, косвенным образом выражена оценка автора (через
обращение к погоде) к происходящему. Однако текст, имеющий
указания на конкретную хронологическую дату, причем
ближайшую (heute 'сегодня' = 27 июня 1914 года), а поэтому
включенный в деятельную модель мира (события, описанные в нем,
еще происходят), очень чувствителен к времени автора: спустя хотя
бы один день в таком виде он появиться уже не мог бы, поскольку
эрцгерцог Франц Фердинанд был убит, его деятельность тем самым
оказалась завершена. Заметим, что чтение текста утром 28 июня и
вечером после совершенного теракта совершенно различно,
поскольку изменилось когнитивное пространство, читатель стал
обладать тем знанием, которого не было у автора в момент речи.
Вообще, слова типа «сегодня» вызывают большой интерес у
прагматиков. К. Бах, относя это слово к категории автоматических
индексикалов [Bach 2012], пишет, что оно имеет строгую
референцию ко дню, когда произнесено высказывание. Если
имеется высказывание Сегодня я отдыхал, то, произнесенное днем
позже, оно автоматически изменится на Вчера я отдыхал.
Автоматизм проявляется в том, что эта замена никак не связана с
интенцией автора. К. Корта и Дж. Перри находят здесь другую
проблему. Полагая, что слово сегодня должно выражать
референцию к определенной дате, они рассматривают ситуацию
171

электронного общения между собеседниками, находящимися в


разных часовых поясах. Если Джон пишет Кепе из Калифорнии:
«Мне сегодня нужна рукопись», а Кепа отвечает из Испании: «Я
вышлю тебе ее сегодня», то совершенно не факт, что их
высказывания имеют референции к одному и тому же дню, то есть
выходит, что у слова сегодня нет того автоматизма, о котором писал
К. Бах. Разночтение может быть устранено так: «Я вышлю тебе ее
сегодня по моему времени» [Korta, Perry 2011]. Тексты РМР,
подобные (34), в которых употреблено слово сегодня, требуют
указания на время автора, в противном случае это слово потеряет
смысл, перестав выполнять в полной мере функцию индексикала и
сохранив значение «время нарратива совпадает со временем
автора», чего явно недостаточно для чтения.
Время автора, обычно совпадающее в РМР со временем
нарратора, соотнесенное со временем нарратива, создает три типа
нарративных текстов: о прошлом, о будущем и о настоящем. Этому
будут посвящены три последующих параграфа.

3.2.2. Прошлое
Нарративный текст тяготеет к тому, чтобы изображать ситуации,
имевшие место и завершившиеся в прошлом, каким бы далеким или
близким оно ни было. Немецкий исследователь Франк Ципфер
заявляет, что «рассказ – это рассказ о прошедшем». И далее,
цитируя Д. Кон, пишет: «Повествовательные тексты в настоящем
времени предполагают лишенную логики повествования ситуацию:
«Этот нарратив симультанен с событиями, о которых повествует, а
следовательно, не имеет мыслимых аналогов в реальном мире: мир
управляется правилом: сначала жить, потом рассказывать»» [Zipfer
2001: 159]. Формула first live, tell later очень точно отражает
соотношение человека, текста и современности: чтобы отразить
событие, его нужно осознать, а для осознания оно должно быть
пережито хотя бы в какой-то его части.
Чтобы в тексте повествовать о прошлом, необходимо и
достаточно, чтобы время нарратива предшествовало времени
нарратора. В УМР возможно, чтобы время автора предшествовало
при этом и времени нарратора, и времени нарратива (например, в
фантастике), но в РМР нормально, чтобы время автора и время
нарратора оба следовали за временем нарратива.
172
Прошлое в обыденном сознании – это название огромного
разнородного множества событий, сохраненного в индивидуальной
или коллективной памяти.
Индивидуальное прошлое формируется на основании
противоборства между двумя процессами: помнить и забывать.
Социальное прошлое имеет такую же природу, но помнить
уступает здесь место процессу сохранять в источниках, и у
человека есть социальная потребность хранить это прошлое и
извлекать те источники, которые позволяют восстановить забытое.
Нарративные тексты позволяют хранить произошедшее в памяти.
Преобладание нарративных текстов о прошлом достаточно легко
объяснимо. Мы уже говорили о стремлении человеческого сознания
к завершенности ситуации. Ситуации в прошлом завершены. Они
уже тем самым подготовлены к тому, чтобы стать основой
повествования. Автору не нужно фантазировать, предполагать, что
будет дальше, хотя мы не будем, как многие авторы, ограничивать
нарративные тексты только текстами о прошлом. Однако начинаем
обзор именно с этого типа.
Анализируя природу нарратива, У. Лабов и Дж. Валетцки
[Labov, Waletzky 2006] говорят о том, что событие, лежащее в его
основе, должно быть достойно описания (narratable). Иными
словами, автор нарратива выделяет из системы происходящего те
ситуации, которые кажутся ему интересными, чтобы сохранить их
в виде нарративного текста и, возможно, поделиться с читателями.
Отсюда может следовать то, что корпус НХНТ составляют тексты о
ситуациях, о которых по тем или иным причинам стоит
рассказывать.
Разделим все нарративные тексты о прошлом на две группы.
Одни тексты повествуют о ситуациях, которые имели место в
прошлом и не оказывают влияния на настоящее. Назовем эти тексты
имперфективными. Другие тексты повествуют о произошедших в
прошлом ситуациях, но которые существенны для настоящего.
Назовем их перфективными. Проиллюстрируем это примерами
записей в Twitter.
(35) Вечером встретился с Вовой) Помог сделать КБ, поели
бургеров, дали поводить машину).
(36) Вчера ездил на такси с чуваком, у которого на ЭмПэТри
записаны монологи Семена Альтова.
173

(37) У меня прогресс: две недели назад в выходные проснулась в


3, на той неделе в 2, а сегодня в первом часу.
(38) /a/ I lost my wallet last week. /b/ A schoolboy has just come over
to me and given me it! /c/ I left it on the bus. /d/ Still with £70 in it. /e/
There's hope.
Приведенные тексты относятся к ближайшему прошлому, они
описывают то, что происходило с авторами в реальности. Первые
два текста отражают события, которые связи с настоящим не
обнаруживают, вторые два, напротив, такую связь имеют.
Дж. Принс [Prince 2003: 98] считает наиболее характерными для
нарратива тексты первого типа. Текст (35) напоминает
дневниковую запись, когда автор фиксирует ситуации, не
задумываясь об их значимости и для него самого, и для читателей.
Читатель такого текста не находит никакого невыраженного
смысла, не может добавить оценок или согласиться или не
согласиться с автором. Темпоральную разметку текстов такого типа
можно в общем виде представить так:
С1, С2, …, СN = Ti.
Будем обозначать через Ti имперфективные тексты или
фрагменты текстов.
Текст (36) тоже имперфективный, но ситуации в нем не
относятся к одному времени: чтобы слушать Семена Альтова, надо
сначала его записать, так что схема текста другая:
(С1(С2)) = Ti.
Текст (38) представляет нетипичную ситуацию: ожидается, что
человек в плеере слушает музыку, а не Семена Альтова. Обратим
внимание, что сам автор этого не говорит, он даже не обозначает,
что ситуация ему кажется странной. Эту странность выявляет сам
читатель. Единственное предложение текста содержит
конвенциональную импликатуру. Ее наличие подтверждается
применением М-максимы, по Левинсону, так как читатель находит
странное сочетание «ЭмПэТри» и «Семен Альтов», что маркирует
странную ситуацию – достойную нарратива.
Наиболее типичным нарративным текстом следует признать
(38), где автор описывает произошедшее с ним событие. Важными
представлены обе описанные ситуации: и ситуация потери
кошелька, и ситуация его возвращения мальчиком. Но пик текста –
174
это предложение Still with £70 in it, связывающее между собой
прошлое и настоящее при помощи слова still 'по-прежнему, всё ещё'.
Это неизменная составляющая нарратива. Особое положение в
тексте поддержано и грамматической структурой предложения: оно
неполное, его неполнота восполняется предложением /b/,
расположенным дистантно, но если удалить слово still, то неполное
предложение /d/ может быть частью и /а/, и /с/. Таким образом,
смысловой центр текста является и его грамматическим центром,
что подкрепляет важность связи прошлого с настоящим.
Темпоральная схема текстов такого типа:
(С1(С2)) = Tp.
Тр означает, что текст перфективный.
Наконец, текст (39) сопоставляет 3 ситуации, обнаруживая
тенденцию в происходящем. Случившееся сегодня логически
оправданно и допускает продолжение в будущем: автор на
следующей неделе может встать еще на час раньше. Схема текста:
С1, С2, … , СN = Тр.
Сообщение о ближайшем прошлом необходимы для того, чтобы
представить состояние дел в настоящем, а поэтому и не получается
провести четкую границу между настоящим и прошлым, когда они
хронологически близки друг к другу. Если же прошлое отстоит от
настоящего на значительную величину, то оно приобретает
большую замкнутость и получает возможность оформления в
самостоятельный рассказ, для которого нерелевантны связи с
настоящим.
(39) Вечер. Стоим с хозяйкой у калитки и ждём стадо. Если
первой пойдёт чёрная корова, то завтра будет дождь, а если
рыжая - дождя не будет. Рыжая медленно идёт впереди по тёплой
мягкой дорожной пыли, а за ней всё стадо, уже в золотистом
пыльном облаке. Вот и наша корова. Проходит в отрытую калитку
и хозяйка ведёт её в хлев. А мы с мамой остаёмся сидеть на лавочке
у калитки. Тихо-тихо, сиреневые сумерки. И гармошка играет. И
мы с мамой идём босиком по тёплой пыли за околицу, это там
поют. А завтра суббота и вечером приедет папа из Москвы,
навьюченный сумками. Мы пойдём его встречать на станцию. А
как интересно разбирать сумки, сколько всего папа привёз. А утром
в лес за грибами, а потом купаться на речку.
175

Текст (39) носит характер обобщенного воспоминания, в нем


воссоздаются типичные события для детства автора. Это
ощущается благодаря использованию глаголов в форме настоящего
времени. Однако очевидно, что речь идет именно о прошлом. Кроме
того, что текст размещен в блоге под названием «Рожденный в
СССР», есть и грамматическое тому подтверждение: появившееся
предложение с глаголом в форме будущего времени продолжается
фрагментом в прошедшем времени, так что это будущее в
прошедшем.
Время наррации – это вечер, поэтому возникает и будущее время
для называния действий следующего дня, и слово завтра. При этом
будущее не приобретает черт вероятного, что характерно для
будущего вообще. Это будущее как стилистический прием. Если
попробовать смоделировать другую конструкцию текста –
перенести время наррации на следующий день, изменится
грамматическое время, но не изменится содержание текста. Он
останется таким же имперфективным текстом с хронологической
последовательностью ситуаций, то есть он отвечает схеме С1, С2,
…, СN = Ti. Это происходит потому, что изображение будущих
событий заканчивает нарратив, текст не возвращается ко времени
наррации.
Автор выхватывает из своей памяти характерные черты для
вечера в деревне и создает синтетическую картинку, которая
представляет как бы один конкретный день. Можно сказать, что
такой текст стоит на границе между фикциональными и
фактуальными текстами.
Прошлое, как и будущее, составляет ту часть образа реальности,
которая не может быть соотнесена с чувственно воспринимаемым
миром. К тому же прошлое – это такой образ, который создается в
настоящем, а поэтому испытывает на себе влияние настоящего.
Настоящее может включаться в нарративный текст как
анахроническая вставка, что видно из примера (фрагмент
воспоминаний П. Милюкова):
(40) На шестой день показалась знаменитая статуя Свободы, а
за ней и единственная в свете панорама небоскребов Нью-Йорка. В
те времена ни кино, ни иллюстрированные журналы не
популяризировали так, как впоследствии, вида этих мировых
176
достопримечательностей, и я имел возможность получить
впечатление, так сказать, из первых рук.
Время наррации на таких участках текста остается прошедшим,
но четко обозначается контрастирующее с ним время нарратора,
отнесенное в настоящее или в более близкое к настоящему
прошлое. Обычно такие анахронические вставки нужны для
представления различий двух временных точек. Автор в этом
случае обнаруживает свое превосходство в историческом опыте
перед читателем, а в тексте возникают две ситуации, имеющие что-
то общее (место) и различное (время). Автор в этом случае
имплицирует предположение, что читатель представит себе нечто
(вид Нью-Йорка) так, как сейчас видит сам или, скорее, каким он
видел Нью-Йорк на разного рода изображениях. Иллокутивная
составляющая таких предложений сводится к тому, что читатель
должен отказаться от этих более вероятных образов, а создать
представление только на основе написанного в тексте.
В тексте о прошлом обычно ярко проявляется забота о читателе,
для которого описываемая ситуация не является привычной. В
примере из воспоминаний ветерана войны В.В. Толстикова
подтверждением этому является последнее предложение.
(41) Я приказал – во-первых на танке красными большими
буквами написать «Беспощадный», далее все укрытия, где был
замаскирован наш танк – хата с края деревни – уничтожить, ибо
они мешали вести прицельный огонь. Эти мой указания оказались
разумными и мы на следующий день успешно вели огневой бой с
фашистскими «Фердинандами» и «Тиграми». По началу боя, при
первых выстрелах противника, мой экипаж сразу же бросался на
днище танка, спасаясь от снарядов врага. Но мой прицельный
огонь поражал немецких танкистов, и мы без потерь успешно вели
огневой бой. И прошло несколько дней, и ни я, и ни один из членов
экипажа не только не были убиты, но даже и не ранены. А на
фронте танкисты обычно живут не более 3-5 дней.
Подробностей, необходимых для понимания происходящего, в
тексте достаточно много: это и уточнение, что являлось укрытием,
и цель уничтожения хаты, и характеристика, что танки противника
были фашистскими, и цель, с которой экипаж бросался на пол, – и
все они служат для обеспечения максимально адекватного
177

понимания текста читателем, особенно современного, не


прошедшего войну и не знающего, как ведется танковый бой.
Индивидуальное прошлое как знание о том, что было,
полученное из собственного опыта, обычно сочетается с
социальным, поскольку образ реальности никогда не создается
только по личным впечатлениям. Это сходно с тем, как человек
приобретает знания для создания образа реальности в настоящем,
но при том условии, что оказывается полностью исключенным
момент непосредственного чувственного восприятия
происходящего. Таким образом, повествование о прошедшем
обычно соединяет в себе индивидуальный и социальный опыт
автора. Последнее предложение из (41) отсылает читателя именно к
социальному опыту, поскольку едва ли автор сам пришел к таким
статистическим данным.
Социальное прошлое состоит прежде всего из наивных
представлений о прошлом, которое прежде всего находит свою
реализацию в понятиях и оценках, сопутствующих фактической
информации. Далее представлены два текста, найденные на форуме,
обсуждающем, как жилось в Царской России.
(42) Какие детишки с голоду при царе помирали? Продуктов
завались было. Только за счет экспорта масла Российская Империя
получала валюты больше, чем от золотодобычи. И не надо
говорить, что Россия мол экспортировала хлеб и масло, а сама
голодала. Крестьяне производили продукцию, излишки как и
полагается продавали государственным закупщикам. А на
вырученные деньги уже покупали плуги, самовары, валенки,
швейные машинки.
(43) Читаем «Кому на Руси жить хорошо?» Явно не «сытому»
крестьянину! Откройте «Мертвые души», там «счастливая»
жизнь крестьян очень хорошо описана! Тургенев, Лесков – читайте
классиков! При СССР 700 кг зерна на человека в год собирали, и
приходилось зерно закупать. А при царе 300 кг, и торговали им. Да
потому, что крестьяне кукиш выкусывали с голодухи, а помещик
жирел. Яйца в пасху не всегда поесть могли.
Мнения, представленные в обоих текстах, диаметрально
противоположны по своим оценкам, но способы представления
информации практически не различаются. Как один, так и другой
автор говорят о времени, в которое они не жили, поэтому все их
178
знание основывается на опыте, приобретенном из информационных
источников. Оба тексты имеют указание на время, но это указание
весьма условное: при царе. При этом автор текста (43) сообщает о
величине добычи зерна в расчете на одного человека, что должно
было бы соответствовать более узкому временному промежутку.
Примерно то же есть и в тексте (42), где сравниваются доходы от
продажи масла и добычи золота. В обоих текстах нет указания ни
на один конкретный факт. Любопытны последние предложения в
обоих текстах. Автор (42) приводит некоторый ряд, по его мнению,
необходимых товаров, с легкостью приобретаемых крестьянами.
Автор (43) сообщает о нехватке яиц на Пасху, что говорит о крайней
бедности, с его точки зрения. Общее в этих предложениях то, что
они носят персуазивный характер, то есть призваны к убеждению
читателя в том, что именно высказанная точка зрения истинна
(тексты взяты с форума, на котором ведется дискуссия, а поэтому
убеждение существенно). Мы видим, что в качестве факта
представляется то, что могло быть фактом, но не имеет никакого
подтверждения, что такой факт происходил и имел именно такую
значимость, какая ему приписана в тексте. Вполне возможно, что
где-то и когда-то крестьяне (все или большинство) не могли на
Пасху съесть яйца, но в тексте специально не указывается на то,
откуда это знание, которое не является общеизвестным. Оба текста
представляют собой образцы наивной исторической картины мира.
Но они формируют определенные образ реальности у тех, кто их
прочитает и поверит либо в один, либо в другой текст. Заметим, что
большое значение в обоих текстах имеет оценка: первый автор
говорит о помирающих детях, о продуктах, которых завались,
второй автор злоупотребляет восклицательными знаками, пишет о
том, как жирел помещик, а крестьяне выкусывали кукиш с голодухи.
И опять же видно, что эти оценки не имеют под собой никакого
текстового подтверждения. Таким образом, основные понятия,
составляющие идеи текстов – хорошая жизнь vs плохая жизнь –
основаны на каких-то представлениях, которые не нашли
текстового подтверждения.
Событие в историческом прошлом существует только в
повествовательном виде, а это значит, что его описание во многом
зависит от автора, его знания, задач, установок и т. д. Этой
проблемы мы уже касались, когда говорили о нарративе в
179

исторической науке. Нарративность в представлении о прошлом


приводит к тому, что одна и та же ситуация, одно и то же
историческое событие описаны более чем в одном нарративном
тексте, из чего следует, что их выразителем становится не текст, а
синтекст. И чем более событие значимо, тем более подробно оно
описано. Мы будем говорить о множестве текстов, представляющих
одну ситуацию (синситуативных текстах) как о нарративном поле
ситуации. Для события можно говорить соответственно о
нарративном поле исторического события. В данной главе мы
дадим общее представление о синтекстуальном анализе
нарративного поля исторического события, в дальнейшем же мы
обратимся к детальному его анализу.
Для иллюстрации этого положения мы возьмем несколько
подобных текстов, изображающих одно историческое событие. В
нашем случае это будет убийство эрцгерцога Франца Фердинанда в
Сараеве 28 июня 1914 года. Вообще, это событие уникально тем,
что оно происходило при массовом скоплении народа, имелось
достаточное количество свидетелей как первого неудачного
покушения на Франца Фердинанда, так и последовавшего за ним
убийства эрцгерцога австро-венгерского, существует огромный
текстовый кластер, дающий представление об этом событии,
поэтому проведение синтекстуального анализа на его примере
очень удобно. Чтобы ограничить себя материалом (так как само
событие не является целью исследования) и иметь сопоставимые по
разным параметрам тексты, мы воспользуемся несколькими
текстами, размещенными в Википедии на разных языках (русском,
английском, немецком, итальянском, шведском, польском),
которые не являются переводами друг друга. В результате
сравнения мы получим различные динамические образы
реальности, которые в ряде случаев совершенно по-разному
воссоздавали событие. Мы разобьем все происходящее на
несколько ситуаций, чтобы сравнивать относительно небольшие
фрагменты текстов. В настоящей главе мы дадим только общую
синтекстуальную картину, в дальнейших главах предполагается
детализировать анализ.
Итак, утром 28 июня был приготовлен картеж автомобилей для
эрцгерцога и его супруги. Практически все тексты обращают
180
внимание на то, сколько автомобилей ехало в кортеже эрцгерцога
Франца Фердинанда.
Наиболее полное представление мы находим в ИТ24, в котором
дан не просто список автомобилей, но и указано, кто и в каком
автомобиле находился. Это единственный источник, который
сообщает, что автомобилей было 7 («La colonna era composta da
sette25 automobili»).
НТ также дает подобный список, но автомобилей, по его данным,
было 6: «Franz Ferdinand und seine Frau fuhren in einer Kolonne aus
sechs Autos». АТ позволяет читателю представить себе, как
выглядела основная часть вереницы автомобилей, которых было
шесть. Относительно третьей машины, в которой и поехали
эрцгерцог с супругой, сказано, какой марки это был автомобиль, и
дано важное указание, что он открытый (open sports car with its top
folded down), это будет существенно при описании покушения. В
прочих текстах либо сказано о шести автомобилях без каких-либо
подробностей (РТ, ФТ), либо о количестве вообще ничего не
сообщается.
Следующий эпизод – это первая попытка покушения на
эрцгерцога, которая закончилась неудачно. Читатель РТ получит
очень скупую информацию: «Неделько Чабринович бросил
гранату, но промахнулся. Вместо Франца Фердинанда граната
убила шофёра третьей машины и ранила её пассажиров, а также
полицейского и прохожих из толпы». Из более раннего «Там их
ждали заговорщики» читатель может предположить, что
Чабринович действовал не в одиночку. Обратим внимание на глагол
промахнулся. Вероятно, у читателя должно сложиться впечатление,
что заговорщик бросил гранату так, что она пролетела мимо цели.
В НТ читатель находит информацию о двух заговорщиках. О
первом, Мехмедбашиче, сказано, что, по распоряжению Илича, он
должен был бросить бомбу, в случае если распознает автомобиль
эрцгерцога, но это ему не удалось, поэтому он бездействовал.

24
Точнее было бы сказать о целой серии текстов, которые представляют
собой переводы. Так, идентичны итальянский, испанский и
португальский тексты. Поскольку невозможно сказать, какой из них
источник, а какие – переводы, мы произвольно выбрали итальянский
текст.
25
Все выделения в анализируемых текстах принадлежат нам – АГ.
181

Интересно, как подробно описаны действия водителя после того,


как Чабринович метнул бомбу: «Der Fahrer bemerkte das
herbeifliegende dunkle Objekt und gab Gas, während Franz Ferdinand
den Arm hob, um seine Frau zu schützen». Автор в данном фрагменте
начинает мыслить за персонажа, как это делается в художественном
тексте: действие (поддал газу) мотивировано восприятием (заметил
темный объект). Это же относится и к описанию действий
эрцгерцога Франца Фердинанда, который поднял руку, чтобы
заслонить жену. Автор не может знать, что именно руководило
эрцгерцогом. Мы не раз еще встретим в текстах, как описание
действия выводится из социального опыта автора: муж должен
защитить свою жену. Мы не смеем отрицать, что это было именно
так, однако утверждаем, что такое указание совершенно
безосновательно в тексте.
ПТ менее обстоятелен, однако в нем мы находим информацию о
третьем заговорщике: «Kolejny ze spiskowców, Vaso Čubrilović, nie
odważył się strzelać, widząc w pojeździe Franciszka jego żonę».
Иначе выглядит здесь и то, как складывались обстоятельства после
того, как Чабринович бросил бомбу: «Dopiero Nedeljko Čabrinović
rzucił w kierunku auta bombę, ale dzięki refleksowi kierowcy
arcyksięcia bomba odbiła się od płóciennego dachu samochodu». Как
видим, здесь эрцгерцог остается пассивным, а роль спасителя
полностью принадлежит водителю.
АТ более других подчеркивает роль организатора теракта
Данило Илича: «Danilo Ilić had placed him [Mehmedbašić – А.Г.] in
front of the garden of the Mostar Cafe and armed him with a bomb»,
«Ilić placed Vaso Čubrilović next to Mehmedbašić, arming him with a
pistol and a bomb», «Ilić placed Nedeljko Čabrinović on the opposite
side of the street near the Miljacka River arming him with a bomb».
Если иметь перед глазами карту, можно даже представить себе, как
были расположены террористы. Для энциклопедического текста
существенно и то, как они были вооружены. И коллективный автор
АТ остается сторонним наблюдателем, совершенно не говоря о том,
почему первые двое не решились действовать. Не сообщается здесь
и о том, как повели себя эрцгерцог и водитель: «The bomb bounced
off the folded back convertible cover into the street».
Что касается судьбы Чабриновича после попытки совершения
им теракта, то все проанализированные тексты, в которых этот
182
фрагмент есть, примерно сходятся в одном: «Чабринович проглотил
заранее полученный им яд (цианистый калий), но его только
вырвало. Возможно, вместо цианистого калия ему дали какой-то
более слабый яд. Он попытался прыгнуть в реку, но был схвачен
толпой, жестоко избит и передан в руки правосудия». Очень
показательно включение предположения в нарративный текст
(подчеркнуто). Как мы уже отмечали, предположение расщепляет
образ реальности, представленная ситуация есть лишь вероятный
вариант, которому может быть противопоставлена контрфактная
трактовка. Следует также обратить внимание на выражение
«попытался прыгнуть в реку». Глагол попытаться модифицирует
действие основного глагола: имплицировано, что действие не было
выполнено по каким-то причинам. В данном случае ясно, что
Чабринович в реку не прыгнул, что-то ему помешало. Выражение
прыгнуть в реку может означать попытку либо утопиться, либо уйти
(уплыть) по реке. РТ упускает существенный момент, что река была
крайне мелка, на это с большей или меньшей точностью указывают
другие тексты («Il fiume era profondo solo 10 centimetri», «the
Miljacka was only five inches deep», «der Fluss war an der betreffenden
Stelle nicht sehr tief»). И это важное дополнение, поскольку у
читателя возникает совсем другая картина произошедшего.
Некоторые тексты указывают далее на то, что оставшиеся
террористы не смогли привести задуманный план в исполнение. РТ
ограничивается безымянным сообщением: «Другие заговорщики
не смогли ничего сделать из-за заслонившей машины толпы
народа». АТ называет террористов, сообщая общую причину
неудачи: «Cvjetko Popović, Gavrilo Princip and Trifun Grabež
failed to act as the motorcade passed them at high speed». НТ
расходится с АТ в именах, а также говорит о других причинах: «Auf
dem Weg zum Rathaus fuhr die Kolonne an den anderen Attentätern
vorbei, die aber nichts unternahmen. Vaso Čubrilović sagte später aus,
dass er nicht geschossen habe, weil ihm die Herzogin leid getan hätte,
Cvetko Popović sagte aus, dass er Angst gehabt habe und in diesem
Augenblick nicht gewusst habe, was mit ihm geschehe». Заметим, что
АТ в более раннем фрагменте сообщал, что Васо Чубрилович
располагался до Недельки Чабриновича, из НТ однозначно следует,
что он был в цепочке последующим. НТ вводит информацию о
причинах неудач со слов самих террористов, о чем они, вероятно,
183

сообщили во время допросов. АТ, как уже было ранее, не указывая


на источник, апеллирует к некоему абстрактному опыту: если
машины ехали быстро, значит, попасть в цель сложнее. РТ,
представляя свою причину, также выдвигает вполне разумную,
подкрепленную опытом версию.
Следующий существенный момент – водитель не был
предупрежден об изменении маршрута в целях безопасности.
Собственно, это одна из тех трагических случайностей, которая
привела к успеху террористов. АТ сообщает об этом так: «At 10:45
a.m., Franz Ferdinand and Sophie got back into the motorcade, once
again in the third car. In order to avoid the city centre, General Oskar
Potiorek decided that the royal car should travel straight along the Appel
Quay to the Sarajevo Hospital. However, Potiorek forgot to inform the
driver, Leopold Lojka, about this decision». Ответственность за
ошибку возложена на генерала Потиорека, который просто забыл
проинформировать водителя. ШТ оставляет текст без имен: «Men
ingen hade informerat chauffören Leopold Lojka om att färdvägen
skulle ändras». Пассивная конструкция без указания на деятеля
свидетельствует о коллективной ответственности за забывчивость.
НТ опускает этот момент и описание убийства начинает так:
«Entgegen den Anweisungen bog die Wagenkolonne auf Höhe der über
die Miljacka führenden Lateinerbrücke aber in die ursprünglich geplante
Route ein». Из этого следует, что вся колонна поехала по
первоначальному плану вопреки указаниям. Читатель не знает, что
были за указания. Возможно, он предположит, что это указания
относительно изменения маршрута, о чем речь шла ранее. АТ не
говорит ничего об ошибке: «On the way to the hospital, Loyka took a
right turn into Franz Josef Street», однако, поскольку ранее
говорилось о том, что Лойку забыли предупредить об изменении
маршрута, становится ясно, что правого поворота не должно было
быть. ШТ указывает на ошибку, продолжая выше приведенное
предложение: «så denne svängde av misstag in på Franz Joseph-gatan,
där Princip befann sig av en ren slump».
Итак, далее появляется Гаврила Принцип, как свидетельствует
ШТ, по чистой случайности. Что же это за чистая случайность?
Читатель ШТ должен понять только то, что Гаврила Принцип не
собирался приходить на место, где водитель эрцгерцога совершил
роковую ошибку. Чистая случайность – это привнесено автором,
184
который берет на себя концептуализацию действительности,
отстраняя читателя от сотрудничества, не позволяя ему прийти к
тому же или другому выводу. Иначе в НТ, где, как мы помним,
неверно поехала вся колонна: «Als Lojka den Rückwärtsgang
einlegte, um zurück auf den Kai zu gelangen, stand das Fahrzeug
einige Sekunden still. Zu seiner großen Überraschung sah Princip, wie
der Wagen mit dem Erzherzog vor ihm anhielt». Из этого текста
следует, что Лойка исправляет положение. Принцип также
возникает неожиданно, и он к своему большому удивлению видит
перед собой останавливающийся автомобиль с эрцгерцогом. Автор
и здесь добавляет нечто от себя. Удивление Принципа возникает из
социального опыта: человек в такой ситуации должен удивиться,
хотя мы и не знаем точно, удивился ли Принцип. Можно было бы
предположить, что это сквозь фактуальный текст проглядывается
фикциональность. Однако нужно иметь в виду, что фактуальный
текст отнюдь не имеет дела с действительностью как таковой: он
представляет образ действительности, складывающийся в сознании
человека. А этот образ содержит в себе и представления о будущем,
и представления о возможном, и предположения, возникающие из
интеллектуального опыта. Речь идет о том, что никакой текст не
может быть текстом без человека, без особенностей его отношения
к внешнему. Поэтому правильнее говорить не о замене одного типа
текста другим, а об отражении в тексте разных типов
взаимоотношения человека с действительностью.
Однако вернемся к изображаемым событиям. Как же появился
здесь Принцип? АТ пишет: «After learning that the assassination had
been unsuccessful Princip went to a nearby food shop (Schiller's
delicatessen)». Убедившись в провале, Принцип пошел в магазин…
Или просто пошел в магазин? Откуда мы это знаем? Может быть,
из показаний самого Гаврилы Принципа, но текст такой
информации не дает. Вполне возможно, что это опять же додумано
автором. Обратим внимание, что как АТ, так и НТ в определенный
момент переводят фокус с Франца Фердинанда на Принципа:
теперь его действия представляют особый интерес. Подобным
образом поступает и ИТ, который следит за передвижениями
Гаврилы Принципа, практически не уделяя внимания появлению
эрцгерцога в ратуше. Текст пишет, что будущий убийца отправился
в магазин, а также сообщает о возможных причинах этого действия
185

(«Nel frattempo, Gavrilo Princip era andato in un vicino negozio di


alimentari, o perché aveva rinunciato o perché riteneva che l'attacco
con la bomba avesse avuto successo»), то есть либо он отказался от
дальнейшего участия, либо полагал, что бомбовая атака достигла
успеха. Данное предложение показывает, что выбор возможного в
отношении прошлого всегда маркирует неуверенность или
неосведомленность автора. Представим себе, что Гаврила Принцип
имел четкий мотив, заставивший его прийти в магазин. Тогда точно,
что одно из высказанных в ИТ предположений неверно.
Описание самого убийства в разных текстах приводит к
созданию различных образов. В некоторых случаях подробности
практически не сообщаются, как, например, в ПТ: «Drugi26 ze
znajdujących się przypadkowo przy drugim przejeździe arcyksięcia
zamachowiec, Gawriło Princip, oddał strzały w kierunku pary
arcyksiążęcej. Oboje zginęli». Раз убитых было двое, то, естественно,
кто-то должен был быть убитым первым. И вот тут тексты
расходятся. НТ предлагает такую последовательность: «Das erste
Projektil durchschlug die Fahrzeugwand, wobei sich das Geschoss
verformte, scharfkantig wurde und sich zu drehen begann. Danach traf
es Sophie in den Unterleib und fügte ihr dort eine Reihe von
Verletzungen zu, an der sie innerhalb kürzester Zeit, noch im Wagen
selbst, innerlich verblutete. Als Franz Ferdinand merkte, dass seine Frau
getroffen worden war, schrie er: „Sopherl! Sopherl! Stirb nicht! Bleib'
am Leben für unsere Kinder!“ Unmittelbar danach fiel der zweite
Schuss, welcher Franz Ferdinand in den Hals traf, seine Halsvene zerriss
und seine Luftröhre verletzte». Как видим, в тексте очень подробно
описывается, какие повреждения выстрел вызвал у автомобиля, как
была убита герцогиня, с какими словами бросился к ней Франц
Фердинанд и как он сам был убит. Такие подробности вызывают у
читателя чувство уверенности, что именно так все было на самом
деле. Чуть с меньшими подробностями, но подобным образом
описывает ситуацию ШТ: «Bilen bromsade in för att vända tillbaka,
och Princip drog fram sin pistol och två skott brann av. Det första i

26
ПТ сообщает о том, что была еще одна опасность для Франца
Фердинанда: «samochód z arcyksięciem, zwalniając na zakręcie, mijał
kolejnego spiskowca, Trifko Grabeža, który nie chciał ryzykować postrzału
postronnych osób»
186
Sophies buk, det andra i Franz hals. Sophie svimmade och Franz skrek:
"Sophie! Sophie! Dö inte! Lev för barnens skull!"». Информация о
словах Франца Фердинанда расположена здесь после сообщения об
обоих выстрелах, поэтому читатель может предположить, что они
были сказаны уже раненным эрцгерцогом.
Другие подробности мы читаем в ИТ: «Il primo proiettile trapassò
la fiancata del veicolo e colpì Sofia all'addome, mentre il secondo colpì
Francesco Ferdinando al collo, dove non era protetto dal giubbetto
antiproiettile che indossava. Princip sostenne in seguito che la sua
intenzione era di uccidere il governatore generale Potiorek, e non Sofia».
Оказывается, на эрцгерцоге был пуленепробиваемый жилет,
который, однако, не спас его. И приведены слова Принципа: он не
хотел убивать герцогиню, а целился в Потиорека, которого все же
не убил. Во всяком случае, читающий может сделать
предположение, что Принцип не стал бы стрелять второй раз, если
бы сразу попал в эрцгерцога.
Читатель АТ увидит ситуацию убийства сразу с нескольких
точек зрения: «When Princip emerged, he saw Franz Ferdinand's open
car reversing after having taken the wrong turn as it drove past, near
the Latin Bridge. After realizing the mistake, the driver put his foot on
the brake, and began to back up. In doing so the engine of the car stalled
and the gears locked, giving Princip his opportunity». Принцип увидел
автомобиль, который повернул не в ту сторону (wrong turn), Но
Принцип не мог увидеть, что автомобиль по ошибке поехал в
другую сторону, он мог об этом догадаться, но это уже догадка
автора о догадке Принципа. Мы видим, как текст навязывает
читателю свое представлении о происходящем. И далее мы
оказываемся уже на позиции водителя, который нажимает педаль
тормоза, автомобиль глохнет, и это благоприятствует действиям
Принципа.
Этот обзор синтекста имел своей целью показать, что прошлое в
значительной степени зависимо от того, как о нем рассказано. Одна
и та же ситуация выглядит по-разному, если ее образ создавать на
основании разных текстов. Синтекстуальный анализ вскрывает
противоречивость, восприятие ситуации становится
неоднозначным и в то же время более рельефным.
187

3.2.3. Будущее
Говоря о будущем, следует сделать оговорку, которая касается
некоторого различения значений самого слова будущее. С одной
стороны, можно сказать, что будущее – это еще не наступившее
настоящее, это такое положение вещей, которое будет иметь место
когда-либо. В таком смысле будущее совершенно непознаваемо с
точки зрения настоящего, ибо оно столь же однозначно и
определенно, как и настоящее. С другой стороны, будущее – это
представление о том положении вещей, которое, по мнению кого-
либо, будет иметь место в еще не наступившем настоящем. Такое
будущее доступно познанию, прогнозированию, пониманию.
Именно о нем можно судить, спорить, доказывать его неизбежность
и т. д. Такое будущее находится не в будущем, оно является частью
актуального представления о реальности. И именно о таком
будущем мы будем говорить далее.
Будущее имеет свою структуру, то есть возможные события
выстраиваются в определенную хронологию. Оно формируется в
виде футуристического образа реальности, который складывается
из вероятных событий. Самое главное, что этот образ существует
здесь и сейчас в настоящем. Предположим, вы приготовляете некое
блюдо. Оно еще не готово, но «предвкусие» уже существует, ваш
вкус ждет того будущего, в котором рецепторы будут реально
раздражены и вы поймете, достигли ли вы искомого результата.
Точка настоящего всегда необходима, относительно нее
будущее есть все, что будет после. Когда настоящее читателя
проходит точку, определенную в тексте как будущее, читатель
может сделать вывод, насколько точно оно было предугадано в
тексте.
Будущее может быть понято как метафора (такой подход
характерен для концепции американского философа Р. Слотера). В
рамках этой концепции другой ученый, А. Джадж, пишет: «Не имея
органа, способного воспринимать разные измерения времени, мы
для понимания будущего метафорически используем орган,
который может ощущать натуральное окружение» [Judge 1992].
Ключевое слово здесь «метафорически». Согласно его мнению,
будущее предстает в виде предвидения (foresight), предслышания
(forehearing), предобоняния (foresmell) и т. д. Каждое из этих
предчувствований представляет собой род метафор. Так, о
188
«предобонянии» автор говорит, что это способность держать нос по
ветру, о «предосязании», или «предчувствии», что «оно
представлено в таких популярных выражениях, как «чует мое
сердце» (I can feel it comming)». Каждое из этих «метафорических
чувств» есть не что иное, как обозначение чувства. Я могу так
почувствовать, потому что я знаю, что так я могу чувствовать, я уже
чувствовал так раньше. Это не собственно чувство, поскольку
физического воздействия на рецепторы не оказывается. Это
будущее в настоящем. И Р. Слотер говорит, что будущее – это не
пустое пространство (empty space) [Slaughter 1998]. Оно внедрено в
наше настоящее.
Я. Лукасевич, создавший в начале ХХ века трехзначную логику,
описал, кроме истинных и ложных, еще и возможные суждения,
которые отнесены в будущее. «Рассуждения, призванные показать
неудовлетворительность двузначной логики высказываний в
качестве основания модальной логики, Лукасевич поддерживает
таким примером. Очевидно, что мое пребывание в Варшаве в
полдень 21 декабря будущего года не является сегодня
определенным ни в позитивном, ни в негативном смысле.
Возможно, но не необходимо, что в указанное время я буду в
Варшаве. Поэтому, высказывание «Я буду в Варшаве в полдень 21
декабря будущего года» не является сейчас ни истинным, ни
ложным. Если бы оно сейчас было истинно, мое будущее
пребывание в Варшаве было бы необходимым, что противоречит
исходному допущению; если бы это высказывание было сегодня
ложным, мое пребывание в будущем в Варшаве было бы
невозможным, что опять-таки не согласуется с естественным
начальным допущением. Рассматриваемое высказывание не может
быть сегодня ни истинным, ни ложным, оно должно иметь сегодня
некоторое третье, промежуточное между истиной и ложью
значение. Его Лукасевич обозначает через ½ и именует
«возможностью»» [Ивин 2001: 12–13]. Если рассматривать каждый
из компонентов этого предложения отдельно, то в настоящем их
существование несомненно, но они не складывают того факта, о
котором идет речь в высказывании. Можно сказать, что имеем дело
с отложенной референцией, то есть таким типом референции,
которая может иметь место при определенных условиях.
Совершенно очевидно, что мы имеем дело с сугубо прагматическим
189

подходом к пониманию референции. Модальность возможности


подразумевает существование высказывания Я не буду в Варшаве в
полдень 21 декабря будущего года, которое не вступает в
противоречие с приведенным ранее, поскольку ни первое, ни второе
высказывание не имеет возможности быть подтвержденным
опытом в момент речи.
Будущее формируется на противоречии между знать и
понимать. Человек может понять, что его ждет, но очень хочет
знать, как в действительности будет. Знание будущего находится за
пределами человеческих возможностей, а понимание формируется
в процессе опыта, при сравнении прошлого и настоящего.
Действительно, я могу знать о том, что некое событие имело место.
Но если я задамся целью понять, почему оно произошло, я поставлю
себя мысленно в позицию того настоящего, которое было раньше
этого события, то есть попробую предположить, как могло
выглядеть оно как будущее. Я буду в позиции человека, который
знает, но пытается понять, как если бы он этого не знал. Иными
словами, любое понимание – это взгляд из настоящего в будущее.
Если высказывание о будущем в определенный момент времени
получает те референции, которые в него были заложены, то это
пророчество. Пророк – это тот, кто о будущем знает. Его
высказывание – не предположение, оно обладает той точностью,
какой может не обладать даже иное высказывание о настоящем.
Рассмотрим пример пророчества из «Книги Иисуса Навина».
(44) Тогда сказал Господь Иисусу: вот, Я предаю в руки твои
Иерихон и царя его, [и находящихся в нем] людей сильных; пойдите
вокруг города все способные к войне и обходите город однажды [в
день]; и это делай шесть дней; и семь священников пусть несут
семь труб юбилейных пред ковчегом; а в седьмой день обойдите
вокруг города семь раз, и священники пусть трубят трубами; когда
затрубит юбилейный рог, когда услышите звук трубы, тогда весь
народ пусть воскликнет громким голосом, и стена города
обрушится до своего основания, и [весь] народ пойдет [в город,
устремившись] каждый с своей стороны (Нав 6, 1-4).
В данных словах Господь рассказывает, как будет взят Иерихон.
Ни у кого – ни у Иисуса Навина, к которому обращены слова, ни у
читателя – не возникает сомнения, что все произойдет именно так.
В тексте сообщено о цели – взятии Иерихона и о тех средствах, при
190
помощи которых эта цель может быть достигнута. Очевидно, что
указания должны быть выполнены в точности. Собственно
пророческими являются слова о том, что стена обрушится – все
остальное можно рассматривать как приказ.
Когда же сам Иисус Навин дает указания своим подданным, он
лишает свою речь пророчеств, сообщая лишь о средствах
достижения цели:
(45) И призвал Иисус, сын Навин, священников [Израилевых] и
сказал им: несите ковчег завета; а семь священников пусть несут
семь труб юбилейных пред ковчегом Господним. И сказал [им, чтоб
они сказали] народу: пойдите и обойдите вокруг города;
вооруженные же пусть идут пред ковчегом Господним (Нав. 6, 5-
6). Народу же Иисус дал повеление и сказал: не восклицайте и не
давайте слышать голоса вашего, и чтобы слово не выходило из уст
ваших до того дня, доколе я не скажу вам: «Воскликните!» и тогда
воскликните (Нав. 6, 9)
Текст содержит своего рода тайну, которая известна одному
Иисусу Навину: он не раскрывает того, ради чего должен кричать
народ. Обратим внимание и на то, что в тексте (44) не сказано
ничего о том, что народ должен молчать до приказания
воскликнуть, это предостережение Иисуса Навина, вероятно
следующее из его опыта, что люди могут воскликнуть по любому
неожиданному поводу в любую неподходящую минуту. Это уже
парадигматическое отношение к будущему, которого были начисто
лишены пророческие слова Господа.
О пророчестве мы обычно говорим тогда, когда оно сбывается,
то есть созданный в пророческом тексте образ находит черты
значительного сходства с образом, который мы трактуем как
действительный. Иными словами, пророчество требует будущего в
прошедшем, требует подтверждения хотя бы в части, чтобы быть
уверенным, что сбудется и остальное.
Нечто подобное мы встречаем в диалоге между людьми Иисуса
Навина и блудницей Раав. Как известно, она не выдает этих людей,
помогает им бежать и берет с них клятву, что они не убьют членов
ее семьи. Они такую клятву дают, но при расставании говорят
следующее:
(46) Мы свободны будем от твоей клятвы, которою ты нас
закляла, если не сделаешь так: вот, когда мы придем в эту землю,
191

ты привяжи червленую веревку к окну, чрез которое ты нас


спустила, а отца твоего и матерь твою и братьев твоих, все
семейство отца твоего собери к себе в дом твой; и если кто-нибудь
выйдет из дверей твоего дома вон, того кровь на голове его, а мы
свободны [будем от сей клятвы твоей]; а кто будет с тобою в
[твоем] доме, того кровь на голове нашей, если чья рука коснется
его; если же [кто нас обидит, или] ты откроешь сие наше дело, то
мы также свободны будем от клятвы твоей, которою ты нас
закляла [Нав. 2, 17-20].
Фрагмент описывает два варианта будущего: либо клятва будет
соблюдена, либо нет. Для обоих случаев определены основания,
которые приведут к одному или другому развитию событий. Эти
основания представлены в виде условий, поставленных Раав. Они
представляют собой предположительные события в будущем, за
которыми могут последовать строго закрепленные в
последовательность другие события, которые также в
представленных условиях видятся как вероятные. И в этом
существенное отличие от пророчества, которое дает однозначное
видение мира.
Актуальное будущее, тесно сомкнутое с актуальным настоящим
и прошлым, не представляет для человека загадки. Мы даже не
думаем, что говорим о будущем, когда сообщаем о своем намерении
немедленно выполнить действие. Речь идет о высказываниях типа
«Сейчас я напишу ему письмо» или «Тебе сварить кофе?» В таких
случаях будущее настолько примыкает к сиюминутному
настоящему, что может рассматриваться как начало некоего
процесса. Впрочем, характерные черты будущего в них все равно
просматриваются, ибо тот, кто намерен написать письмо,
планирует, каким оно будет, а тот, кто готов сварить вам кофе,
предполагает, как он совершит это действие.
Показательно, что в текстах три актуальных плана могут быть
практически перемешаны между собой. Если не задумываться о
распределении времен, то вообще может показаться странным, что,
например, представленный ниже текст (из блога
А. Архангельского) содержит информацию о прошлом, настоящем
и будущем (настоящее подчеркнуто, прошедшее выделено
курсивом, будущее – буквицей).
192
(47) {C1 Ну вот, стал заматываться так, что пропускаю
важные письма и забываю анонсировать программы...
{C2 Вчера не проанонсировал очередной выпуск Тем временем,
посвященный гендерному фактору в культуре ~C2}.
{C3 ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ПРОГРАММА ПОЯВИТСЯ В ОТКРЫТОМ
ДОСТУПЕ НА САЙТЕ ТЕЛЕКАНАЛА, И ТОТ, КОМУ ИНТЕРЕСНО, СМОЖЕТ ЕЕ
ПОСМОТРЕТЬ ~C3}.
{C4 А СЕГОДНЯ, ВО ВТОРНИК 27 НОЯБРЯ, МОЙ ЧЕРЕД НЕ ВЕСТИ, А
УЧАСТВОВАТЬ – В ПРОГРАММЕ ИГОРЯ ВОЛГИНА «ИГРА В БИСЕР» ~C4}
~C1}.
Хронологическая схема нарратива такова (знаком // мы
обозначили границу между прошлым и будущим):
{C1 {C2 ~C2} // {C4 ~C4} {C3 ~C3} ~C1}
По тексту видно, что образ реальности содержит временной
континуум, где прошлое, настоящее и будущее не разделяются
четкой демаркационной линией, а сосуществуют, составляя единое
целое. Выражение временных планов не соответствует
грамматическим временам однозначно. Так, сказуемое стал
заматываться, стоящее в форме прошедшего времени,
выражающее перфективное значение, существенно именно для
настоящего, оно обозначает действие, для которого важен результат
в текущий момент, поэтому эта часть сложноподчиненного
предложения так хорошо сочетается с придаточной, где глаголы
стоят в настоящем времени. Напротив, последнее номинативное
предложение в условиях контекста явно отнесено в ближайшее
будущее, поскольку речь идет о событии, которое планируется
автором текста. Подобное распределение времен в тексте не
представляет собой чего-то уникального, хорошо известно, что
текст не должен повторять последовательности событий, которая
имеет место в реальности. Мы отмечаем лишь то, что ближайшее
будущее воспринимается человеком настолько определенно, что
нет необходимости выделять его в отдельный топик и тем самым
противопоставлять настоящему или прошлому.
Для выражения будущего времени есть специфические
грамматические формы, но текстовое выражение будущего более
широко, причем характер выражения может зависеть в том числе от
жанровой принадлежности текста. Так, жанр инструкции
предполагает, что автор имеет знания о выполнении какого-либо
193

действия и делится ими с читателем. Время автора относится к


прошлому, ибо он сам уже приобрел необходимый опыт; время
читателя, еще не обладающего таким опытом, описываемые
действия относит к будущему. Доминирующее число глаголов
может быть в форме повелительного наклонения (48), инфинитива
(49) и даже настоящего времени (50).
(48) Поставьте кипятить воду. Вымойте несколько яиц. Когда
вода закипит, опустите в нее яйца. Варите 3-4 минуты.
(49) Вымытые яйца опустить в кипящую воду и варить 3-4 мин.
(50) Jeżeli przybyliśmy z kierunku Kielc, to z przyst. PKS Trzcianka
udajemy się w kierunku Nowej Słupi. Z głównej trasy schodzimy w lewo
skos układaną z płyt szeroką drogą. Po dojściu do pierwszego
skrzyżowania, napotkanym szlakiem czerwonym skręcamy w lewo i
wędrujemy do lasu (za nami piękne widoki na Pasmo Jeleniowskie).
Idziemy lasem mieszanym początkowo w lewo, a następnie w prawo.
Po przekroczeniu strumienia wchodzimy w "królestwo" okazałych buków
i potężnych, obecnie obumierających jodeł. Jest to prawie ostatnia
chwila, by podziwiać te iglaste, dochodzące do 50 m wysokości olbrzymy,
których objąć nie mogą nawet trzy osoby.
В последних примерах встречаются формы, выражающие
прошедшее время (подчеркнуты). Однако сами события, о которых
идет речь, для читателя относятся не к плану прошлого, а к плану
прошедшего в будущем, относительно некоей точки, обозначенной
(хотя и не представленной в текстах) как настоящее. В одном
случае (48) это момент закипания воды, в другом (50) – момент
начала пешеходной прогулки по Свентокшиским горам. Формы
представления собственно будущих событий избраны различные,
но легко провести эксперимент и обнаружить, что все три текста
можно переделать, заменяя формы выражения сказуемых. И
прагматическое содержание текстов от этого не изменится.
Нечто подобное есть в текстах юридического дискурса, которые
также имеют референции к ситуациям в будущем. Рассмотрим
пример.
(51) Оскорбление, то есть унижение чести и достоинства
другого лица, выраженное в неприличной форме, –
влечет наложение административного штрафа на граждан в
размере от одной тысячи до трех тысяч рублей; на должностных
194
лиц – от десяти тысяч до тридцати тысяч рублей; на юридических
лиц – от пятидесяти тысяч до ста тысяч рублей.
В статье дано определение деяния, которое называется термином
оскорбление. По сути, описана ситуация, когда один человек
выполняет определенные действия в отношении другого, о чем
можно сказать, что один оскорбляет другого. Употребление всех
слов в данном высказывании нереферентно, поскольку нет указаний
на конкретных лиц. Однако в процессе следствия или судебного
разбирательства незамещенные позиции занимают уже конкретные
референты. И в задачу соответствующих лиц входит ответ на
вопрос, можно ли сказать, что данный конкретный человек
оскорбил другого конкретного человека, то есть возникает ли
референция, носящая, скажем так, обратный характер. Текст закона
представляет собой матрицу с пропущенными референтами,
которая в будущем может быть ими заполнена.
Состав преступления в законодательстве Российской Федерации
изложен в форме дефиниции, однако существуют традиции
изложения состава преступления в нарративной форме. Вот как в
уголовном кодексе Канады говорится о дуэли:
(52) Every one who
(a) challenges or attempts by any means to provoke another person
to fight a duel,
(b) attempts to provoke a person to challenge another person to fight
a duel, or
(c) accepts a challenge to fight a duel,
is guilty of an indictable offence and liable to imprisonment for a term
not exceeding two years.
Возможный образ реальности в будущем расщепляется на
несколько вариантов. Человек может 1) сам вызвать на дуэль
другого человека, 2) спровоцировать его к дуэли, 3) попытаться
спровоцировать другого, чтобы тот вызвал на дуэль третье лицо, 4)
принять вызов на дуэль и, естественно, 5) не совершить ничего из
написанного. Текст описывает ситуацию как бы современную (is
gilty), но референция отнесена в план будущего, ибо в задачу текста
входит не просто описать некоторую ситуацию, а дать образец того,
что должно быть преследуемо и уголовно наказуемо. Возможная
ситуация в будущем создается на основе опыта автора (или
авторов), приобретенного в прошлом, причем в основу кладется не
195

какой-то единичный прецедент, а масса аналогичных случаев, из


чего делается вывод об исчерпывающей картине того, каким может
быть участие в дуэли. Будущее представляется как парадигма
возможностей. Читая статью закона, мы не знаем, как будет, мы не
знаем, будет ли вообще, но мы понимаем, как это может быть.
В языковой деятельности человек обычно не задумывается над
тем, какую философскую природу имеет будущее. Оно существует
в образе мира, постоянно создаваемом сознанием, вместе с
прошлым и настоящим. И будучи элементом образа мира, оно не
менее реально, чем настоящее, оно такое же. Оно создается
воображением, как создаются и остальные элементы образа мира.
Как и настоящее и прошлое, будущее описывается с помощью
некоторых базовых понятий, которые характеризуют временной
промежуток в целом. Такие понятия предполагают наличие
сценария, допускающего самое разное фактическое наполнение,
которое, как и все в будущем, очень неконкретно. Таково,
например, видение реальности в преддверии или в начале войны.
Само понятие война вполне понятно, но совершенно неясно, как
будет развертываться реальная война, какие события составят ее
содержание, кто выйдет победителем. Свое знаменитое обращение
к гражданам СССР 22 июня 1941 года В.М. Молотов закончил
ставшей крылатой фразой: «Наше дело правое. Враг будет разбит.
Победа будет за нами». Все верили, что так именно и будет, но
никто в тот момент не мог себе представить, какой именно будет эта
война и какой ценой будет достигнута победа.
Накануне первой мировой войны мировая общественность была
взволнована перспективами развития ситуации в Европе. Тема
возможной войны становится одной из центральных в печати.
Обратимся к краковской газете «Czas» от 22 июля 1914 года, где
размещена статья «Перед нотой».
Статья относится ко времени, когда война была одной из
позиций парадигмы. И естественно, что были те, кто верил и кто не
верил в нее. Выступив со своим видением развития событий, автор
должен был представить аргументы в защиту своей точки зрения,
что он и делает.
Данная статья знаменательна тем, что в ней впервые (во всяком
случае, в данном издании) начинает обсуждаться вопрос о мировой
войне – wojnа światowа. Автор не принадлежит к числу сторонников
196
военного разрешения конфликта, а поэтому своей задачей видит
критику тех, кому война кажется неизбежной. Сам же он
предполагает выбор одного из двух сценариев:
(53) Jedno z dwojga: {C1 albo Serbia liczyć może na poparcie Rosji,
albo będzie odosobniona. W razie poparcia Rosyi przyszłoby liczyć się z
wojną światową, tę ewentualność jednak prorocy polityczni w Wiedniu i
Berlinie wykluczają ~C1}. {C2 Czyż można więc wierzyć, by Serbia,
opierając się jedynie na sojuszach bałkańskich, paraliżowanych przez
Bułgaryę i Turcyę, porwała się do wojny przeciwko sześć razy
silniejszemu mocarstwu? Nie sądzę. Serbia wie, że w takim razie igrałaby
z własną egzystencją; raczej więc przyjmie choćby upokorzenie, aniżeli
taki hazard ~C2}. Więc: albo {C1 Rosya Serbię poprze i wywoła wojnę
światową ~C1}, albo {C2 się od poparcia usunie, a wtedy wojny wogóle
nie będzie ~C2}. Nie prorokuję, lecz tylko rozumuję – zdaje mi się, że
logicznie.
Ситуации С1 и С2 обе возможны в будущем, причем в
недалеком, так как статья написана непосредственно перед
выдвижением австро-венгерским правительством ноты,
содержание которой, естественно, никому неизвестно. Ситуация С1
выводится из возможной поддержки Сербии Россией, что означает
мировую войну. Этот сценарий, кажущийся автору маловероятным,
и воплотился в действительности. Ситуация С2 строится на
слабости балканского союза, на невозможности Сербии
рассчитывать на поддержку со стороны Болгарии и Турции, в
результате чего Сербии пришлось бы играть «с собственным
существованием». Этот вариант представляется более вероятным
автору, считающему свой текст не пророчеством, а логическим
рассуждением. Будущее в обеих ситуациях обозначено очень
условно. Для каждой из ситуации выбрано лишь ключевое понятие:
для С1 это wojnа światowа, для С2 – upokorzenie (смирение).
Ситуации С1 и С2 противопоставлены как контрарные, С1 можно
назвать позитивной, поскольку она подразумевает некоторые
события, которые впоследствии могут выразиться в нарративах (что
мы и имеем); ситуацию С2 можно назвать негативной, так как она
означает лишь отсутствие войны, не предполагая, как же будут
развиваться события. Она не может найти воплощение в нарративе
о прошлом, так как нарратив о прошлом способен повествовать о
197

случившемся, а не о не случившемся. Для такой ситуации


невозможно было бы создать референтное пространство.
У человека есть страх перед будущим, который сосуществует с
надеждой на то, что все будет хорошо. Даже самый большой страх
– страх смерти – смягчен надеждой на то, что бытие человека не
заканчивается его земной жизнью.
В октябре 2012 года США были обеспокоены надвигающимся
ураганом «Сэнди», который должен принести разрушения, смерть.
Информационные источники изобиловали прогнозами, что ожидает
восточное побережье, какими будут последствия. Приведем цитату
из статьи, опубликованной в газете «The New York Times» 29
октября 2012 года. Во фрагменте метеоролог говорит о том ветре,
который будет в состоянии порвать линии электропередач. Однако
уровень воды в реках низкий, поэтому вряд ли они выйдут из
берегов.
(54) Alex Sosnowski, senior meteorologist at AccuWeather, said, “We
are expecting damaging wind gusts from Illinois to the Carolinas and
eastward to Maine” on Tuesday with enough force to knock out power.
Luckily, he noted, the rivers have been low, so the rain from this storm is
unlikely to cause hazardous rises in water levels. “That’s going to be a
big help,” he said.
Мы выделили самую показательную фразу во фрагменте. Автор
называет низкий уровень воды «большой помощью». Понятно, что
ни о какой помощи речи не идет, но в трагической картине
будущего находится положительный момент, который
гиперболизируется, обращается в некоторое подспорье, в
противодействие стихии.
Человека волнует то будущее, которое можно назвать последним
будущим – конец света. Любопытно, что время от времени
возникают пророчества, согласно которым конец света совсем
близок. Поскольку такие ситуации множественны, люди
одновременно и боятся приближающегося конца света, и не верят в
него. Конец света становится своеобразным трендом времени, когда
ожидается его приближение. Вот характерный пример, взятый из
одного из украинских интернет-изданий.
(55) За повідомленнями водіїв, складна ситуація зберігалася на
200-кілометровій ділянці дороги у напрямку з Москви в Пітер.
198
«Ситуація на трасі дуже важка. Багато [людей] у дорозі вже
три доби. Їжі немає, паливо закінчується. Люди не бачать ніякої
допомоги, яка, начебто, є. Стан водіїв близький до психологічного
зриву», – заявив один із водіїв, що потрапили в затор.
Підтверджують ці повідомлення і в групі «Вконтакте»:
«Тарілка супу вже від 120 рублів, пачка сигарет від 200 руб,
стоянка 500 – 1200 руб. На заправках паливо закінчується, місцеве
населення возить людей в магазини за дошираками... А мародери в
кафе піднімають ціни в 3 – 4 рази!»
Хтось знаходить сили жартувати: «Це репетиція кінця світу!»
Речь идет о чрезвычайной ситуации в России, когда на трассе
между Москвой и Санкт-Петербургом образовалась огромная 200-
километровая пробка. Водители провели в ней не одни сутки, с
большим трудом удалось ее ликвидировать. В тексте приводятся
высказывания о том, с чем столкнулись люди, попав в трудную
ситуацию, то есть они говорят о своем настоящем, но последняя
реплика, которая особо привлекает журналиста, касается именно
конца света. Ее автор шутит, то есть, скорее всего, не верит в
реальность этого события, но тема, что называется, на слуху, так что
шутка весьма уместна.
Для сравнения можно привести фрагмент статьи из «Глобал
Пост»:
(56) If we can take away the end-time narrative, then many of these
threats are actually solvable. We need to get to work on the real threats
that beset earth: climate change, overpopulation, world hunger, the
spreading of disease. That's harder than deciding that we will be saved
if we have faith that God will protect us.
Мы видим сравнение двух подходов к одному и тому же
событию в будущем. Автор статьи (56) не скрывает своего
скептического отношения к проблеме конца света: он не говорит
этого прямо, но он меняет угол зрения на проблему. Он уводит
читателя из сферы эзотерической в сферу реальных земных дел.
Человеку нужно не бояться мистического конца света, он должен
вести борьбу с теми бедствиями, которые ухудшают жизнь
человечества или даже ставят ее под угрозу. Помощь Бога ожидает
того, кто будет делать необходимую земную работу.
По сути дела, автор замещает понятие «знать будущее»
понятием «понимать будущее», поскольку не поддающееся
199

осознанию явление конца света, которого нет в опыте ни у одного


человека, живущего на земле, не может быть подвергнуто даже
потенциальной референции: мы не можем сказать, каким будет
конец света. Что же касается болезней, изменения климата,
перенаселения, мирового голода, то эти явления имеют под собой
реальную референцию, а поэтому человек может себе представить,
например, как бы человечество погибло от голода.
Автор статьи при этом не называет одной причины, которая
могла бы привести к концу света. Будущее вообще не единично.
Оно всегда множественно в том смысле, что будущее представляет
собой поле возможностей.

3.2.4.. Настоящее
Настоящее – это время, в которое и происходит, и ощущается
движение времени, поскольку именно в настоящем будущее
приобретает свою реальность и уходит в пережитое прошлое. И
именно из-за его нестабильного характера настоящее оказывается
трудно уловимо, настолько, что нарратив, отражающий
исключительно настоящее, встречается крайне редко.
Текущее настоящее время выражено в репортаже, когда автор
репортажа является непосредственным свидетелем происходящего
и описывает события по мере их совершения:
(57) Марлос из центра отдает пас влево на Виллиана. Тот
возвращает мяч под удар Марлосу. Марлос бьет – 0:1.
Кобин справа отдает пас Тайсону. Тайсон входит в штрафную,
делает пас Девичу – Марко в борьбе с соперником теряет мяч.
Кобин справа со штрафного навешивает в штрафную –
Чигринский в прыжке не достает до мяча.
Фрагмент стенограммы футбольного матча представляет каждое
событие как происходящее сейчас, что верно, поскольку оно
фиксируется именно в тот момент, когда автор-наблюдатель его
непосредственно воспринимает и анализирует, то есть время автора
и время нарратива совпадают. Составленные вместе в текст такие
фрагменты создают конструкцию, где каждое высказывание
является отражением настоящего. Но в сопоставлении с другими
настоящими каждое относится либо к будущему, либо к прошлому.
В целом стенограмма матча по его окончании уже относится к
200
плану прошлого. Обратим внимание, что перевод грамматического
настоящего в прошедшее ничего бы не изменил в тексте.
Действительно, такого рода тексты мы привыкли видеть
оформленными в прошедшее время. Вот пример одного из первых
репортажей в русской журналистике: это описание визита
турецкого посланника из журнала «Еженедельные сочинения к
пользе и увеселению служащия» от февраля 1755 года.
(58) При выходѣ Церемонïймейстера изъ кареты, встретили
его свиты посланничей чиновные люди, а на крыльцѣ самъ
Посланникъ, который далъ Церемонïймейстеру правую руку,
пошелъ с нимъ в свои покои, и тамъ по Турецкому обыкновенïю сѣли
на бархатныхъ подушкахъ, Церемонïймейстер по правую, а
Посланникъ по лѣвую руку. Потóм Церемонïймейстер привставъ
объявилъ Посланнику черезъ Переводчика, что от ЕЯ
ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА присланъ онъ публичною
церемонïею проводить его въ опредѣленную ему квартиру.
Подробность изложения, скрупулезность созданной картины
свидетельствует о том, что автор был свидетелем и фиксировал
происходящее, которое потом было оформлено в виде текста. Как и
в предшествующем тексте, сохраняется хронология событий, автор
не забегает вперед, не обращается к прошедшему ранее. И все
события, о которых он сообщает, могли быть видны одному
человеку, присутствовавшему на церемонии встречи.
Пишущий в Twitter отвечает на вопрос: «What’s happening?»
Такой ответ провоцирует человека к рассказу о том, что с ним
происходит в его актуальном здесь-и-сейчас. Однако тексты, в
точности отвечающие на этот вопрос, редки. Пользователь
@Agulek_ пишет:
(59) Mój mąż gotuje.
Возможно, интересно ее знакомым, что ее муж готовит, но едва
ли на этом сообщении задержится кто-то из случайных читателей.
А если и задержится, то наверняка захочет узнать, что же из этого
вышло.
Используя грамматическую метафору, мы уже отмечали, что
текст как целостность тяготеет к перфективности. Безусловно, в нем
может быть и имперфективность, но если что-либо происходит, но
никак не произойдет, читатель попросту заскучает.
201

Видимо, таково текстовое восприятие действительности. Когда


мы говорим, что у текста имеется завершенность, то имеем в виду
нечто подобное: событие должно свершиться, должно что-то
произойти, чтобы можно было поставить точку. Вот пример
пользователя @mitrokhin (политик Сергей Митрохин).
(60) Сейчас еду в зону отдыха Битца на митинг против
застройки этого рая для лыжников торговыми центрами.
Такое сообщение предполагает продолжение: чем же кончится
это предприятие политика? И любой рассказ о том, что происходило
или происходит, требует завершенности.
Для описания настоящего крайне сложным становится описание
событий, одновременных с тем, что автор считает настоящим. Для
их описания необходимо иметь знание о том, что они происходят,
причем, возможно, настолько удаленно от автора, что он не
воспринимает их своими органами чувств. Для этого автор должен
либо иметь знание о синхронно происходящем, либо предполагать,
что что-либо происходит, о чем он сообщает в своем высказывании,
тексте.
(61) Когда пишешь девушкам: я сейчас занят, играю в футбол.
Они думают, что я спортик. А я в это время режусь в FIFA 2013.
Весь текст имеет обобщенный характер, то есть не обладает
чертами временной релевантности. Интрига же строится на том, что
автор и его получатель (или потенциальные получатели, поскольку
использовано множественное число как маркер неопределенности)
отдалены друг от друга и по-разному трактуют понятие играть в
футбол (своего рода комедия положений).
Настоящее время в области текста и грамматики имеет
некоторые существенные различия. Исчерпывающий обзор
представлений о настоящем времени в грамматике представлен в
[Князев 1997]. Настоящее время в тексте – категория, которая
соотносится с ситуацией, с происходящим событием. И событие
может иметь большую протяженность, такую, что оно изображается
не одним текстом, а целым рядом текстов, появляющихся в
процессе этого события.
Итак, мы рассмотрели две важнейшие для образа реальности
категории, имеющие непосредственное отношение к нарративному
текста: модус реальности и время. Как категории образа реальности,
они не имеют четкой выраженности в тексте и могут существовать
202
без него. Однако без этих категорий текст существовать не может.
Они представляют собой основание, на котором строится вся
система текста, от них зависят все остальные, собственно текстовые
категории.
Отправной точкой в наших рассуждениях является то, что текст
не отражает напрямую реальность, он есть производная образа
реальности в человеческом сознании. Однако он и не этот образ. А
поэтому, выделяя категории текста, мы будем для себя отвечать на
вопрос: как происходит преображение образа реальности в текст?
Что позволяет тексту не быть образом реальности, чего нет в образе
реальности, а есть в тексте? Очевидно, что если бы этого различия
не существовало, то не возник бы и сам текст.
Как мы сказали, категории текста должны сообщать тексту
нечто, чего нет в не-тексте, тем самым делая его уникальным.
Определение чистые означает, что эти категории не выводятся из
опыта, не являются результатом анализа конкретных текстов, они
существуют до текста и являются залогом его существования. И
определять мы будем их именно как чистые категории, а не как
результат анализа. Напротив, впоследствии, ставя перед собой
задачу анализа текста, мы сможем опираться на них, хотя они и не
будут «схемой анализа», для этого можно будет использовать
другие принципы, уже основанные на опыте.
Схема преобразования образа реальности в нарративный текст
имеет на одном полюсе реальность, а на другом – человека. Поэтому
целесообразно выделить два типа нарративных категорий,
сфокусированных на одном или на другом полюсе. Будем называть
пропозитивными категории, относящиеся к преобразованию образа
реальности. Их функциями является выделение фактов, объектов и
понятий, а также представление ситуации более или менее
подробно и дробно. Соответственно будут рассмотрены такие
категории, как фактуальность, представление объектов образа
реальности, концептуализация, размерность и фрагментация.
Другой тип категорий представляет субъекта текста как активное
лицо. В них центральную позицию занимает категория
интенциональности, к которой примыкают категории оценки и
истинности. В последующих двух разделах мы обратимся к их
рассмотрению.
203

Раздел 4. Пропозитивные нарративные категории

4.1. Фактуальность
4.1.1. Понятие факта
Нарратив как повествование о ситуации и нарративный текст как
текст, содержащий повествование об одной или множестве
ситуаций, членится на минимальные отрезки, коррелирующие с
минимальными единицами ситуаций. Такими минимальными
отрезками нарратива или нарративного текста чаще всего бывают
предложения или клаузы (хотя могут быть даже отдельные слова).
Минимальными единицами ситуаций мы будем называть факты.
Фактуальность как текстовая категория обеспечивает
возможность выделенному в ситуации факту стать частью
нарративного текста.
Если нарратив требует того, чтобы в нем было отражено
изменение ситуации, ее динамика, развитие, тогда факт – это
статичная единица, которая подлежит сравнению с другими
фактами, чтобы это сравнение создавало чувство развития.
У. Лабов [Labov 2006] писал, что нарратив должен состоять из
более чем одного утверждения о событии. А поэтому он отказывал
в том, что предложение /21/ нарратив:
/21/ I broke my leg.
Нарративом будет уже следующее:
/22/ I fell and I broke my leg.
Различие между /21/ и /22/ состоит в количестве клауз, в
количестве нарративных вершин и, соответственно, в количестве
фактов. Предложение /22/ концентрирует внимание читателя на
двух моментах – упал и сломал ногу. Это и есть факты, выбранные
для нарративного представления ситуации. Очевидно, что между
ними могли быть другие факты, другие факты могли обрамлять их,
тоже составляя часть ситуации, но выбраны эти. Изменение
положения вещей между этими фактами и составляет
конститутивный признак нарратива.
Отвлечемся на некоторое время от нарратива и поговорим о
факте вообще. Л. Витгенштейн в своей философии рассматривал
факт в качестве основной единицы, из чего состоит мир, и,
определяя мир как происходящее, которое названо термином der
204
Fall, писал, что мир разделяется на факты: «Die Welt zerfällt in
Tatsachen» [Витгенштейн 1994: [5]]. Совокупность фактов, по
Витгенштейну, шире всего происходящего, так как фактом может
быть и то, что существует, и то, что не существует, но могло бы
существовать. Говоря о фактах, Л. Витгенштейн противопоставил
два понятия: Tatsache и Sachverhalt. Первое обычно переводится как
факт (словом fact оно переведено и на английский язык); что
касается второго, то под влиянием английского перевода, где
употреблено выражение atomic fact, в русской традиции тоже
устоялся перевод атомарный факт. Гораздо более удачным
представляется перевод М. Козловой со-бытие, о котором
переводчик написала так: «Его можно воспринимать как
естественное слово «событие», по смыслу однопорядковое, и это
очень важно, слову «факт», а значит, предусматривающее
однотипную с ним структуру именно факта (ситуации), а не
предмета. <…> Иное же ударение – «со-бытиé» – как бы
акцентирует то, что со-бытие – связь объектов, существующих
лишь в контексте тех или иных событий, то есть со-существуют,
немыслимы в обособлении от них» [Витгенштейн 1994: 498].
Исследовательница философии Л. Витгенштейна Э. Энском
связывала понятие Sachverhalt с понятием ситуация, мотивируя это
тем, что «буквально это слово значит 'ситуация'. Этимологически
оно подразумевает 'положение вещей', то есть способ, как вещи
соотносятся одна с другой. Витгенштейн играет на этом. Скоро
становится ясно, что под 'ситуацией' он понимает расположение
объектов, причем объектов, как он говорит, ‘простых’» [Anscombe
1959: 29–30]. Указанная «простота» объектов, полагает Э. Энском,
и является основанием для того, чтобы и соотношение между ними
назвать атомарным фактом.
Желание найти что-то простое, «атомарное» чрезвычайно
заманчиво для ученого, для создаваемой научной концепции, и
можно себе представить, что теоретически возможно описать мир
как элементарные соотношения элементарных объектов, однако
только теоретически («Если даны все объекты, то тем самым даны
и все возможные события» [Витгенштейн 1994: 6] – очевидно
стремление такой системы к бесконечности). Исследователи
отмечали, что Витгенштейн не ставил перед собой цели описать
реальные атомарные факты, или со-бытия, более того, он не
205

приводил ни одного конкретного примера 27. Атомарное со-бытие не


элементарно, чтобы не состоять из более мелких со-бытий. Это
выражено в афоризме: «Даже если мир бесконечно сложен, так что
каждый факт состоит из бесконечно многих со-бытий, а каждое
событие слагается из бесконечно многих объектов, то и тогда
должны были бы существовать и объекты и со-бытия»
[Витгенштейн 1994: 29].
Если рассматривать факт исключительно как интеллектуальную,
идеальную единицу, свойственную человеческому сознанию, а не
происходящему в реальности, то, пользуясь моделью И. Канта,
можно сказать, что факт – это происходящее для нас. Это то, что
происходит, в антропоморфном переложении, в пригодном для
человеческой мысли и для передачи с помощью языка. Факт – это
следствие дискреции, а вот дискретно ли происходящее в
реальности, мы просто не знаем.
Антропоцентрическая модель факта неизбежно приведет к тому,
что ситуация не состоит из одинакового набора фактов для всех.
Более того, один факт может для кого-то существовать, а для кого-
то нет. И еще радикальнее – если факт не существует ни для кого,
то он вообще не существует. Действительно, если существует
какая-то планета где-то настолько далеко, что ее не может
обнаружить ни один телескоп с Земли, то для нас она не существует.
Это не значит, что она не существует вовсе. Но мы в нашей системе
познания мира никоим образом не можем учитывать ее
существования. Это совершенно очевидно. Но нужно понимать, что
речь идет именно об антропоцентрической модели,
характеризующейся тем, что она состоит не из происходящего (в
терминологии Витгенштейна), она не «объективность», а именно
то, как мир представляется человеку, причем человеку с
определенным артиклем, а не человеку вообще.
Набор фактов будет разниться потому, что они составляют не
ситуацию вообще, а ситуацию в сознании того же самого человека
с определенным артиклем. Поскольку ситуация складывается в его

27«Учение об атомарных фактах было совершенно искусственной


доктриной, придуманной ad hoc для того, чтобы подвести
онтологическую базу под определенную логическую систему» [Зотов,
Мельвиль 1998: 355].
206
сознании, он выделяет в ней факты и ранжирует их, маркируя как
более или менее важные для данной ситуации. Вообще, и ситуации
как таковой не существует, существует то, что можно было бы
назвать «ситуацией фактов», поскольку она возникает из
отношений между фактами.
Мы можем определить место факта в коммуникативной системе
так: одной стороной он обращен к происходящему как своей
бытийной основе, а другой – к высказыванию. Однако невозможно
говорить о такой цепочке: объективный элемент происходящего –
определенный факт – определенное высказывание.
Поскольку факт не связан напрямую с происходящим, тотчас
возникает вопрос об истинности факта – один из центральных в
изучении этого понятия. Большинство ученых сходятся во мнении,
что факт отражает истину. Собственно, и значение слова факт
подталкивает нас именно к этому. Так, Н.Д. Арутюнова пишет:
«Факт получает доступ к действительности только через значение
истинности, то есть контрадикторную оппозицию истины и лжи
(соответствия / несоответствия действительности)» [Арутюнова
1988: 154]. Столь жесткая позиция объясняется тем, что
Н.Д. Арутюнова рассматривает концепт факт и ставит его в
большую зависимость от суждения, вслед за Остином видит факт
производным от суждения: «Факт – наследник не любой
пропозиции, а только верифицированной и получившей оценку
«истинно»» [Арутюнова 1998: 158]. Именно это позволяет ей
называть факт «величиной объективной». Мы, что очевидно,
наделяем понятие факт несколько иным значением и совершенно
не спорим (позднее мы обратимся к лингвистической концепции
факта), но есть утверждение, которое вызывает у нас вопрос,
требующий разъяснения именно сейчас. Так, Н.Д. Арутюнова
пишет: «"Факт" требует, чтобы пропозиция была верифицирована
простым и прямым сличением с действительностью» [Арутюнова
1998: 159]. С точки зрения здравого смысла, это совершенно верно.
Однако тотчас же возникает проблема, как это сделать.
На практике мы доверяем своим чувствам, как, кстати, доверяем
и высказываниям других людей. Но всегда ли наше доверие
совпадает с истинностью? Начнем с очевидности.
С одной стороны, с очевидностью все предельно ясно. Если
очевидно, то истинно. Вероятно, это самое прямое сличение с
207

действительностью. Дж Остин использует для таких случаев


выражение кошка на рогожке. Действительно, если кошка на
рогожке, то выражение «кошка на рогожке, но я этому не верю»
звучит абсурдно (см. [Остин 2006: 84]). Но, с другой стороны,
очевидность – очень коварная вещь. О. Лещак в своем научном
докладе показывал, что очевидность – это определенный миф, что
опираться на очевидное сложно (так, можно смотреть на арбуз или
на пингвина, но то, что арбуз – это ягода, а пингвин – это птица,
совершенно не будет при этом очевидно). В антропоцентрическом
мире представления человека гораздо существеннее, чем
очевидность. О. Лещак формулирует свою идею таким образом:
«Мир сам по себе есть необходимая и полезная гипотеза нашего
опыта, проверяемая в ходе различных видов социализированной
деятельности и закрепленная в образе мира как креативной и
прагматической информационной системе» [Leszczak 2011].
Рассмотрим пример:
(62) Я зашел в банк, увидел девушку, потом понял, что это
пацан, а потом опять понял, что это девушка.
Автор этого сообщения в Twitter пишет об очевидном. Причем
если в примерах О. Лещака признание арбуза ягодой или пингвина
птицей требует определенных знаний, знания концепции или даже
следования конвенции, то в данном случае речь идет о предельно
понятной вещи: каждый человек либо мужчина, либо женщина,
причем это противопоставление является одним из базовых. Однако
на протяжении короткого предложения представления автора о том,
кто перед ним, меняется дважды. Какое же из утверждений верно?
Чтобы решить, мне в очевидности не хватает очевидности.
Текст (62) можно трактовать двумя способами. Читатель
получает не один, а два мира, в которых увиденный человек или
мужчина, или женщина. Предложение Я увидел Х имеет параметр,
расщепляющий реальность как минимум надвое.
Предположим, что автор текста (62) написал бы так:
(62а) Я зашел в банк, увидел девушку, потом понял, что это
пацан.
(62б) Я зашел в банк, увидел девушку.
Вариант (62б), с одной стороны, оказывается наиболее простым
и не вызывающим сомнений, но с другой стороны, он не имеет того,
что У. Лабов назвал reportable (нарративная значимость). Это
208
слишком тривиально для того, чтобы писать об этом. Но если бы
автор остановился на (62б), то все читатели узнали бы, что в банке
был мужчина. Текст (62) интересен тем, что автор выражает в нем
свои сомнения, свою неуверенность. Кого же на самом деле он
видел – мужчину или женщину? А что, если он остановил свои
«исследования» слишком рано и не нашел подтверждений тому, что
перед ним все-таки молодой человек? Ведь он не приводит ни
одного аргумента. Предложения (62) и (62б), приводящие к одному
и тому же образу реальности, все же существенно различаются:
если в (62б) я доверяю автору, несмотря на возникающий вопрос,
ради чего написан текст, то в (62) я доверяю гораздо меньше и
остаюсь в сомнении, кого же видел автор.
Часто человек высказывается о чем бы то ни было не как
свидетель или участник события. Я могу сказать:
/23/ Моя дочь сейчас в Париже.
Это высказывание существенно, если я говорю его кому-то, кто,
как и я, в настоящий момент не видит моей дочери. Следовательно,
мое высказывание – это не высказывание о кошке на рогожке. Для
меня оно значит, что я знаю, что моя дочь сейчас в Париже. Но она,
живя в Париже, может поехать на день в Страсбург, не сказав мне
об этом. Однако я ничтоже сумняшеся буду утверждать: «Моя дочь
сейчас в Париже». Это факт? Я представляю его как истинное
высказывание, я уверен в этом. Я не в состоянии удостовериться в
истинности в момент произнесения. Но она же не в Париже. Значит,
я утверждаю ложное, я утверждаю не факт. А если она мне не
скажет о своей поездке в Страсбург, то я, считая ее несущественной,
буду по-прежнему думать, что, говоря Моя дочь сейчас в Париже,
я называл факт. Если факт действительно соответствует истине.
Рассмотрим еще один пример. 8 марта 2014 года газеты писали:
(63) Вьетнамские СМИ со ссылкой на военные источники
сообщили, что самолет авиакомпании Malaysia Airlines, пропавший
ночью с радаров, упал в море у побережья Вьетнама.
А вот какая информация появилась несколькими днями позже:
(64) Как утверждают СМИ, ссылаясь на анонимные источники,
спутники, входящие в систему, управляемую базирующейся в
Лондоне компанией Inmarsat, получали сигналы около пяти часов.
Если информация верна, все это время авиалайнер должен был
быть цел и продолжать полет, преодолев примерно 1600 км.
209

Поэтому центр поисков сместился в Бенгальский залив,


Андаманское море и другие акватории Индийского океана к западу
от Малаккского полуострова.
Очевидно, что два текста содержат противоречивую
информацию, а поэтому истинным может быть либо один из них,
либо ни один, поскольку останков самолета найдено не было, а
поэтому любое предположение остается лишь предположением.
По сути дела, и в одном, и в другом фрагменте факты описаны
как элементы ситуации. В первом тексте известно лишь то, что
самолет пропал с радаров, далее же воображение дорисовывает то,
что могло произойти: раз пропал с радаров, значит, упал; раз пропал
с радаров у берегов Вьетнама, значит, там и упал. Когда же
появляется новая информация, изменяется и образ реальности: раз
5 часов двигатель работал, значит, самолет летел; 5 часов
умножается на скорость – получается расстояние, которое мог
преодолеть самолет: определяется новая зона, где он мог упасть.
Теперь предположим, что много лет спустя, когда история с
пропавшим самолетом забудется, кому-то попадается на глаза
первый текст. Он не будет искать последующую информацию, и в
его сознании укоренится факт о падении самолета у берегов
Вьетнама. Будет ли это фактом? Очевидно, нет с позиции некоторой
«правды жизни», но если читатель не будет о ней знать, то почему
нет?
И еще один пример. В начале первого тысячелетия Птолемей
написал свой фундаментальный труд «Альмагест», в котором
изложил представление об устройстве Вселенной. Задача
формулируется в одном из первых абзацев, где Птолемей писал:
(65) Древние «видели, что Солнце, Луна и остальные светила
движутся с востока на запад и всегда по кругам, параллельным
друг другу. Они начинают подниматься снизу как будто из самой
Земли; поднявшись же немного в высоту, они опять совершенно
так же движутся по кругу и опускаются вниз, пока, наконец, не
исчезнут, как бы уйдя в Землю. После этого они, оставаясь
некоторое время невидимым, опять восходят и заходят, как бы
210
получив новое бытие, причем в соответствующие моменты этих
движений и в соответствующих местах восходов и заходов»28.
Приведенное описание – это видение небесного движения с
поверхности Земли. Хотя речь идет о древних, читатель угадывает
в них любого наблюдателя, находящегося на Земле, который не
задумывается о глобальном. Он отмечает некоторые факты:
движение звезд, движение Солнца, движение Луны. Именно они
движутся, а наблюдатель остается неподвижным, ему так это видно.
Чем же отличается от обыкновенного наблюдателя Птолемей?
Он ставит перед собой вопрос: как должна выглядеть Вселенная,
чтобы наблюдатель на Земле мог увидеть такую картину, какая ему
доступна. Чтобы это сделать, Птолемей должен перенести себя
умозрительно в иную точку, откуда взгляд на Землю и даже на всю
Вселенную будет взглядом со стороны. Но умозрение допускает
лишь рассказ о некоей догадке, а поэтому должен быть создан
новый рассказ о Вселенной, который не будет вступать в
противоречие с рассказом о том, что видел древний наблюдатель.
Свои математические расчеты Птолемей строит на нескольких
предположениях. Одно из них: Земля – это шар. То, что Земля –
шар, ему не видно точно так же, как и древнему наблюдателю, а
поэтому он выстраивает умозрительную систему, в которой Земля –
это шар есть факт. Свое доказательство он строит от противного:
рассматривает ряд гипотез-нарративов, которые не
подтверждаются очевидностью. На схеме каждую из ситуаций мы
обозначили буквой М, показав, что каждая соответствует
отдельному миру.

(66) {M1 Если бы поверхность Земли была вогнутой, то восход


светила казался бы раньше для более западных наблюдателей
~M1}. (M2 Если бы она была плоской, то светило восходило бы и
заходило в одно и то же время сразу для всех находящихся на
поверхности Земли ~M2}. {M3 Если бы она была треугольной или
четырехугольной или в виде какого-нибудь другого многоугольника,
то опять одно и то же происходило бы также в одно и то же

28
Клавдий Птолемей. Альмагест, или Математическое сочинение в
тринадцати книгах. – М.: Наука. Физматлит, 1998. – С.7.
211

время для всех обитающих на той же самой прямой, чего, однако,


никоим образом не происходит ~M3}29.
Птолемей выстраивает целую парадигму фактов так, чтобы они
вступали в противоречие. Каждый из этих фактов будет
формировать свою «очевидность» для наблюдателя, находящегося
на поверхности Земли. Тот факт, который формирует имеющуюся
очевидность, является собственно фактом, а не заблуждением. По
сути дела, мы видим здесь описания различных возможных миров,
для которых были бы совсем иные соответствия между очевидным
и воображаемым, чем таковые есть в «нашем» мире. Однако если
«наш» мир он объясняет, исходя из зримого, то все остальные миры,
наоборот, к возможному зримому от глобального. Такая стратегия
вполне объяснима. Исходной является некая точка очевидности. На
основании очевидного создается модель воображаемого, когда
рассказчик помещает себя в точку, недосягаемую для реального
человека. Попытка создания образа возможного мира происходит
путем создания принципиальной модели, имеющей иные
конститутивные признаки, чем модель «нашего» мира. А далее
следует возврат к точке, где мог бы реально находиться автор, если
бы он был частью того возможного мира. Назовем ее точкой
возможной очевидности. Из четырех названных точек, в которые
помещает себя автор, только одна является реальной.
Пользуясь теми же методами, Птолемей высказывает еще
несколько существенных утверждений: Земля находится в середине
неба, Земля не совершает никакого поступательного движения, во
Вселенной существуют два вида «первых» движений. Каждое из
них представляется вполне логичным. Если небо сферично, то
Земля действительно находится в центре этой сферы, иначе
(Птолемей рассматривает три возможности другого расположения
Земли) видимая картина звездного неба была бы совсем иной. И
движение Земли внутри сферы исключается, в том числе потому,
что, как предупреждает Птолемей, она могла бы столкнуться с
плотной небесной сферой. Что же касается двух видов движения, то
это один из самых сложных вопросов. В первом цитированном
абзаце Птолемей не сказал об этом, но известно, что если смотреть
на планеты с Земли, то обнаружится, что в какие-то моменты они

29
Клавдий Птолемей. Указ.соч. С.9.
212
движутся по-особому, даже могут менять направление движения
(т.н. ретроградное движение). Этому факту нужно было дать
объяснение. И Птолемей описал его так:
(67) В небе существует два вида первых движений. Одно из них
увлекает все с востока на запад неизменным и равномерным
вращением по параллельным друг другу кругам, описанным вокруг
полюсов сферы, сообщающей всему равномерное движение. <...>
Другим движением будет такое, в результате которого сферы
небесных светил совершают одновременно совместные движения
в направлении, противоположном предыдущему, и вокруг других
полюсов, не совпадающих с полюсами первого вращения30.
Это утверждение свело концы с концами. Птолемею удалось
построить систему, которая удовлетворяла описанию картины
движения светил, сделанному древним наблюдателем. Прийти к
другому выводу можно было бы, предположив, что Земля не
находится в центре Вселенной, а вращается вместе с другими
планетами. Но напомним, что мы отнесли научные тексты к УМР, а
поэтому для такого вывода нужны другие условия, чем были у
Птолемея. Для Птолемея факт: Земля неподвижна. Мы же должны
задать не естественнонаучный, а прагматический вопрос: можем ли
мы называть сделанные Птолемеем утверждения фактами?
1000 с лишним лет спустя Коперник опроверг представления
Птолемея об устройстве мира, но пользовался теми же методами,
что и Птолемей. Он создавал в своем труде новую очевидность:
(68) Всякое представляющееся нам изменение места
происходит вследствие движения наблюдаемого предмета или
наблюдателя или, наконец, вследствие неодинаковости
перемещений того и другого… <…> Таким образом, если мы
сообщим Земле какое-нибудь движение, то это движение
обнаружится таким же и во всем, что находится вне Земли, но
только в противоположную сторону, как бы проходящим мимо;
таким прежде всего будет и суточное вращение. <...> А если
допустить, что небо вовсе не имеет такого движения, а
вращается с Запада на Восток Земля, то всякий, кто это серьезно
обдумает, найдет, что все видимые восходы и заходы Солнца,
Луны и звезд будут происходить точно так же. Так как именно

30
Клавдий Птолемей. Указ.соч. С.14.
213

небо все содержит и украшает и является общим вместилищем,


то не сразу видно, почему мы должны приписывать движение
скорее вмещающему, чем вмещаемому, содержащему, чем
содержимому31.
Коперник идет в своем доказательстве от общего к частному: он
рассуждает о движении вообще, затем переносит описанную
закономерность на движение небесных тел. Подкрепляет свой
вывод он апелляцией к более вероятному типу соотношений между
меньшим и большим. Утверждение Земля подвижна ни в коей мере
не основывается на очевидности, поскольку никакой очевидности
для Коперника просто быть не могло.
Попробуем условно выделить три временные отрезка в
отношении высказываний Земля подвижна и Земля неподвижна.

Таблица 2. Представления о подвижности Земли


1- ый отрезок 2-ой отрезок 3-ий отрезок
Земля уверенность, возможно, да уверенность,
неподвижна что да что нет
Земля уверенность, возможно, да уверенность,
подвижна что нет что да

Если бы наши рассуждения относились к 1-ому отрезку, то мы


бы сказали, что высказывание Земля неподвижна – это факт.
Поскольку они относятся к 3-ему отрезку, мы утверждаем, что
Земля подвижна – это факт. Если же поставить себя в условия 2-ого
отрезка, когда происходит смена концепции, фактом может быть
как одно, так и другое, в зависимости от позиции автора
высказывания. Надо подчеркнуть, что сейчас речь не идет о поиске
истины в мире. Мы говорим о факте как о представлении об истине.
А следовательно, мы не можем не рассматривать факт в отрыве от
субъекта, не вписывать его в систему антропоцентризма.
Но тогда мы должны признать, что факт как истинное
существует не вообще, а в системе определенного возможного

31
Николай Коперник. О вращениях небесных сфер. – М.: Наука, 1964. –
С.22.
214
мира. Изменение мира приводит к изменению если не самого факта,
то его положения в системе истинности.
Мы уже говорили, что между истиной и ложью не существует
промежуточных членов. Но это касается истины и лжи как
философских категорий. Что же касается факта, то здесь все
оказывается гораздо сложнее. Скажем, мы слышим неожиданный
громкий звук и заключаем:
/24/ Что-то упало.
Нет сомнения, что мы отразили факт. Но факт чего? Факт
падения? Если я говорю, что что-то упало, значит, я не уверен не
только в том, что именно упало, но и вообще упало ли. Я не буду
настаивать, если после такого моего заявления кто-либо
опровергнет мое предположение. Слово что-то указывает на мое
незнание. Таким образом, все предложение означает, что я не
уверен, что произошедшее – это то, что я могу назвать каким-либо
образом.
Предположим, это упала книга. Кто-то знает, что это так, и
говорит:
/24а/ Упала книга.
Его высказывание будет истинно. И мое, и его высказывание
будут высказываниями об одном и том же произошедшем. Но
только в моем образе реальности этот факт будет каким-то
неопределенным, в нем будет отсутствовать конкретный предмет,
произведший звук, в отличие от образа реальности того, кто
наверное знает о падении книги.
Все знают, что ничего не падает просто так: если раздался звук,
свидетельствующий о падении чего-то, то должна быть причина,
вызвавшая это падение и, соответственно, этот звук. Кто-то мог бы
сказать:
/24б/ Кот уронил книгу.
Его высказывание еще точнее, еще определеннее. По сравнению
с ним Что-то упало выглядит еще более обобщенным.
Таким образом истинность есть результат интеллектуальной
деятельности человека, определяющего не только, истинно или
ложно высказывание, но и насколько оно истинно. Выскажем
предположение, что устойчивыми позициями этого
противопоставления являются крайние точки, то есть истинность
или ложность. Средние, неустойчивые позиции занимают
215

высказывания, которые по тем или иным причинам выражают


неопределенные позиции в отношении истинности / ложности.
Говорящий в подобных случаях выражает сомнение. Но в чем он
сомневается? В том, что истинно его сообщение? В том, что истинен
факт? Рассмотрим каждую из возможностей в отдельности.
Пусть факт неизменно истинен, а говорящий сомневается,
насколько точно он его отражает. На уровне отдельного
предложения по-другому не быть: факт составляет пропозицию,
диктум предложения, а отношение к нему – модус. Такая модель
абсолютно подходит к предложениям ОМР, оторванным от
ситуации. Она подходит, потому что невозможно задать вопрос, что
является причиной сомнения. Например, мы имеем предложение
/25/ Похоже, идет дождь.
Рассматривая предложение в ОМР, исследователь может
сказать, что в нем выделяется диктум (идет дождь) и модус (похоже
= неуверенность, основанная на косвенных признаках дождя).
Кроме этого, предложение будет истинным, если действительно
идет дождь, потому что диктум = факт показывает именно это.
Если дождя нет, предложение будет признано ложным. Вернее,
ложным будет содержащееся в нем утверждение, вытекающее из
пропозиции. И это несмотря на то, что автор оставил себе право на
ошибку, употребив модальное слово.
Однако мы готовы утверждать, что модальное слово влияет не
только на модус, но и на диктум. В предложение /25/ заложены 2
пропозиции: /а/ дождь идет и /b/ дождь не идет – первая с
большей, а вторая с меньшей долей вероятности. Говоря /25/ и
оставляя за собой право на ошибку, автор тем самым в своем
высказывании расщепляет реальность, то есть формирует как
минимум 2 ситуации, в которых есть противоречащие друг другу
факты. Тогда, если дождь идет, истинно /25а/, а /25b/ ложно; если
дождь не идет, истинно /25b/, а /25а/ ложно.
Предложение /25/ может быть высказано в том случае, когда у
говорящего есть достаточное количество непрямых указаний на то,
что нечто происходит. Например, он видит в окно следы капель
дождя на асфальте или слышит стук капель по стеклу. Но идет ли
дождь на самом деле? Этого он утверждать не может. Возможно,
следы на асфальте появились в результате полива цветника, а звук
капель – это результат неаккуратного обращения с лейкой соседа
216
сверху. Таким образом, количество ситуаций, на которые
расщепляется реальность, становится больше, а истинным будет
/25b/, хотя автор думает, что /25а/. Впрочем, может быть и так, что
/25/ произнесено иронично, когда сосед поливает цветы. Тогда
истинно /25b/ и автор в этом уверен. Слово похоже в этом случае
становится маркером иронии: слушатель должен понять, что
высказанная пропозиция ложна.
Оторванный от ситуации, в ОМР факт является элементом
только картины мира. При таком решении выстраивается
следующая модель порождения высказывания: говорящий
выбирает факт из множества данных ему в опыте, а затем
привязывает его к ситуации, используя в предложении различные
лексические или грамматические средства, в том числе модальные.
Кстати, в этом случае факт полностью теряет свою связь со
временем и пространством, как его описывал З. Вендлер. Факт
сможет одинаково обслуживать происходящее как в настоящем и
прошлом, так и в будущем. В такой модели предустановленная
истинность факта тотчас же исключает его из системы истинности
/ ложности, поскольку система из одного члена существовать не
может.
Если факт только истинен, тогда возникает вопрос: откуда
возникает модус сомнения? Такой вопрос особенно актуален в РМР.
Если диктум возникает как результат осмысления образа
реальности, то отличается ли от него генетически модус?
Попробуем предположить, что сомнение содержится в самом факте,
а факт в предложении распадается на две составляющие – диктум и
модус. Тогда истинность факта – параметрическая величина.
Крайние точки шкалы – истинно и ложно. Между ними –
неуверенность в той или иной степени. Она может возникать в силу
самых разнообразных причин. Рассматривая ситуацию в ее
готовности к нарративу, мы должны и к факту отнестись таким же
образом. Возникая в сознании, ситуация допускает и уверенность,
и сомнение, и предположение, и даже ложь, а поэтому и факт может
быть вписан в эту систему. Можно представить себе такую
метафорическую картину: факт может быть ярким, четким,
отчетливым, а может выглядеть тусклым, менее различимым,
неявным. И представление ситуации собирается из фактов разной
217

контрастности – то есть тех, в которых автор уверен, и тех, в


которых он сомневается.
Начнем с крайних точек. Если факт отмечен истинностью – он
имеет место в ситуации (FC). Если ложностью – нет (FC)32. Если
подходить к отрицанию с позиций логики, то его можно
рассматривать в виде 'неверно, что F'. Если же подходить к
отрицанию с позиций прагматики, то данная логическая схема
оказывается недостаточна. Попробуем это показать.
Предположим, мы имеем фразу
/26/ Петя не идет в школу.
Из уроков орфографии мы знаем, что в подобных предложениях
возможно наличие противопоставления, вводимого союзом а:
/26a/ Петя не идет в школу, а остается дома.
Также хорошо известно, что противопоставление возможно
потому, что конструкция с отрицанием представляет собой
информационную лакуну: человеку интересно знать, что
происходит, а не что не происходит33. Мы действительно стремимся
к позитивной информации. Отношения противопоставления внутри
данного предложения означают, что факты, лежащие в основе
высказывания, противоречат друг другу. Противоречат, потому что
один имеет место, а другой нет. Но что значит: имеет место и не
имеет места? Если просто определить, что какой-то факт не
существует, то как вообще можно о нем что-либо сказать?
Пользуясь системой модальных категорий, мы будем утверждать,
что факт не существует – значит, вероятность его появления в
данной ситуации равна нулю. Иными словами, этот факт не должен
присутствовать в моем образе реальности, хотя при определенных
обстоятельствах мог бы. Имея в виду ребенка, я могу предположить,

32
Под ложностью имеем в виду структуры типа 'неверно, что F', где F –
факт, соответствующий утвердительному высказыванию.
33
Помимо этого, высказывание с отрицанием часто включено в диалог и
является ответом. Как справедливо пишет М. Соколов, «при
употреблении отрицания мы как бы противопоставляем свою точку
зрения точке зрения собеседника, указывая при этом на ложность и на
несоответствие его высказывания нашей пресуппозиции» [Соколов 2008:
250].
218
что он пойдет или не пойдет в школу. Так вот тот Петя, о котором
речь, в школу не пойдет. Тем самым мы видим, что отрицательное
утверждение (отрицательный факт) имплицирует положительное
утверждение (положительный факт).
Если сомнение возникает внутри факта, то разумно
предположить, что между этими крайними точками не пустота, а
целый континуум, где мы располагаем факты более или менее
вероятные. Факт, тем самым, приобретает черты нечеткости, если
пользоваться терминологией нечеткой логики. Центральным
понятием нечеткой логики является нечеткое множество, каждый
член которого характеризуется «степенью участия» (grade of
membership) в этом множестве [Zadeh 1965: 339]. Тем самым, когда
решается вопрос, происходило ли что-то «на самом деле», речь идет
не о том, является ли нечто фактом, ибо фактом является все, что
представляется происходящим в образе реальности, а о том, какова
«степень участия» факта в этой ситуации. И это принципиальный
момент, как мне кажется, в трактовке факта как основания для
создания текста. Ибо нарратив – это рассказ не об истинном, а о
разном: истинном, возможном, сомнительном, невозможном,
ложном – и каждую из этих составляющих представляют факты,
кажущееся автору и читателю более или менее вероятными. И,
естественно, каждый из них расценивает факты по-своему.
Подобной позиции придерживается Анна А. Зализняк, которая
рассматривает истинность в качестве параметра факта, что
доказывается возможностью сочетаемости с предикатами
качественной оценки [см. Зализняк 1990: 22]. Однако она считает
термин факт неудачным, поскольку факт имеет ментальный
характер. Мы же, напротив, находим весьма удачным, что
рассмотрение факта происходит в ментальной сфере, поскольку
антропоцентрическая модель реальности подразумевает только
ментальную сферу и не требует решения неразрешимого вопроса,
как сочетается ментальное с неким всамделишным. Когда мы
говорим, что факт имеет ментальную природу, мы нисколько не
унижаем его, не видим ущербности, не считаем, что его нужно
дополнять чем-то, что находится по ту сторону ментального. А
главное – если кроме факта существует что-то, что по умолчанию
истинно, тогда факт никак не сможет иметь истинность как
параметрическую характеристику: он будет либо совпадать с этим
219

«заментальным» и тогда характеризоваться истинностью, либо не


совпадать и характеризоваться ложностью. Параметрический
характер истинности факта возможен, если и только если он
является самостоятельной, самодостаточной, несоотносимой с чем-
либо ментальной единицей.
В заключении этого рассуждения отметим, что если наделить
факт модальными признаками, то мы не должны привязывать его
исключительно к настоящему и к прошлому, поскольку факт
окажется всегда в образе реальности, который актуален для меня
как говорящего или слушающего (или мыслящего). Образ
реальности содержит факты как совершенно вероятные (истинные),
так и невозможные (ложные) – те, которые могли бы быть при
другом развитии событий. Факт, таким образом, может относиться
и к будущему, поскольку будущее не противоречит образу
реальности. Более того, было бы странно, если бы прошлое и
настоящее с одной стороны и будущее с другой складывались бы из
единиц разного порядка.

4.1.2. Факт в синтексте


Синтекст представляет собой множество текстов, содержащих
информацию об одной и той же ситуации. Поскольку ситуация
складывается из фактов, разные тексты одного синтекста могут (и
должны) содержать информацию об одних и тех же фактах. Будем
считать, что факты могут быть сопоставлены, если они являются
составляющими одной и той же ситуации, называющие их
предложения находятся в одной и той части нарративов,
пропозиции идентичны или сопоставимы.
Будем называть предложения, сообщающие об одном и том же
факте одной и той же ситуации, синфактуальными.
Синфактуальные предложения характерны для РМР, в меньшей
степени для УМР и совершенно не свойственны ОМР.
Пусть существуют нарративные тексты N1 и N2, отражающие
одну и ту же ситуацию С. Пусть существует факт FC. Тогда
предложение S1N1 и предложение S2N2 синфактуальны, если
они оба соответствуют F: S1~F и S2~F. Из этого имеем важное
следствие: если S1 когерентно в N1, а S2 когерентно в N2, то S2
220
когерентно в N1, а S1 когерентно в N2. То есть предложения
синфактуальны, если они когерентны во всех текстах синтекста.
Взаимная когерентность синфактуальных предложений не
означает, что их можно без изменений вставлять в любой текст
синтекста, так как когерентность, в отличие от когезии, не
подразумевает грамматической и семантической связности с
ближним окружением предложения.
Синфактуальны все одинаковые предложения. Так, предложение
/25/ синфактуально всем таким же предложениям, в которых
говорится, что идет дождь.
Чем более конкретно предложение, тем в меньшее количество
текстов оно может входить, тем меньше количество
синфактуальных ему предложений. Если предложение /25/ может
входить в любые синтексты, где речь идет о дожде, то предложение
/26/ синтекстуально только тем, в которых речь идет о некоем Пете.
Предложения с выраженной референцией к единичному объекту
имеют наибольшие ограничения по вхождению в синтекст.
Особенно это касается предложений, называющих время, место,
участников ситуации, имя события, если оно есть. Такие
предложения маркируют ситуацию, становятся ее
идентификаторами.
В условиях текста на синфактуальность оказывает влияние
контекст. Если предложение /26/ включить в текст об определенном
Пете, то синфактуальны ему станут предложения только об этом
Пете. Синфактуальность может пропадать, если из контекста
становится ясно, что имплицирована другая пропозиция.
Предложение /25/ вне контекста не синфактуально предложениям с
иронией, где имплицировано, что дождь не идет, а происходит
нечто, похожее на дождь (сосед неаккуратно поливает цветы на
балконе).
Отсутствие референций в предложениях компенсируется
контекстом. Вот пример поста в блоге:
(69) /a/ Прогулялись в челябинский зоопарк. /b/ Хотелось ребёнку
зверей вживую показать, а не на картинке. /c/ Зверей не всех
посмотрели. /d/ Кто в укрытии отдыхал от суетящихся
посетителей, кто отсутствовал в вольере в связи с линькой. /e/
Детёнышу правда из всех только медведи понравились, особенно
белые и бурый как в мультфильме про Машу и медведя.
221

Из текста совершенно не следует, о ком конкретно идет речь.


Если изолированно рассмотреть предложения /а/, /b/ или /с/, то
каждое из них может быть синфактуально предложениям из
неограниченного числа текстов: /а/ – любому предложению, где
говорится о посещении челябинского зоопарка; /с/ – любому
предложению, где говорится, посмотрели не всех зверей и т. д.
Однако в условиях напряженного контекста синтекстуальные
возможности сужаются. Если знать, кто автор блога, то и его первое
лицо, и ребенок приобретают конкретные референции, а
предложения /а/ и /b/ делаются синфактуальными только
предложениям об этих же действующих лицах. Звери из
предложения /с/ - это только звери из челябинского зоопарка,
увиденные этими лицами. Тем самым синфактуально оно будет
только предложению о данном факте, произошедшем с этими же
лицами, в этом же месте, в это же время.
Рассмотрим еще несколько примеров синфактуальных
предложений. Для анализа мы возьмем фрагменты текстов о Битве
под Оршей 8 сентября 1514 года (начало битвы).
(70) Бой начал отчаянной атакой полк правой руки под
командованием Михаила Булгакова-Голицы.
(71) Бой начался атакой полка Правой руки под командой князя
Михаила Булгакова.
(72) Сражение началось с того, что в полдень (после двух или
трех часов так называемого «гарцевания» – поединков отдельных
всадников и мелких групп) князь Булгаков-Голица послал свой полк
Правой руки в наступление.
(73) Ok. godziny 14.00 rozpoczęła się bitwa. Pułk prawej ręki (12-16
tys.) rozpoczął starcie próbą obejścia litewskiego szyku z lewej strony.
Предложения (70) и (71) практически идентичны. Следует
обратить внимание на такой важный момент, как имена
собственные. Различие между ними есть, но русский читатель
понимает, что в ХVI веке фамилии, прозвища еще не
сформировались, а поэтому находит, что в предложениях речь идет
об одном человеке. Кроме этого, слова начал(ся), полк правой руки,
бой позволяют говорить об одном и том же факте. Сопоставление
пропозиций возможно прежде всего на основании буквальных
значений предложений, а поэтому общие лексические единицы
составляют ядро такого сопоставления.
222
Предложение (72) несколько шире по значению – мы обратим
внимание на это еще ниже. Но оно содержит те же общие элементы,
что и (70) и (71), а поэтому воспринимается как тождественное им.
Синонимы (атака – наступление, бой – сражение) также помогают
отождествить предложения.
Примером (73) мы показываем, что для сопоставления
фактической информации неважно, на каком языке написан текст,
поскольку существенным является уровень пропозиции. Однако
отождествление фактов, представленных здесь, с уже
рассмотренными не так очевидно прежде всего потому, что
отсутствуют имена собственные, а указание на литовский полк
(litewski szyk) не находит соответствий в текстах (70–72). Но,
учитывая название текста (Bitwa pod Orszą), удается понять, что
речь идет об одной и той же ситуации.
Мы называем называть контрфактными предложения,
содержащие в разных текстах противоречивую информацию об
одном и том же факте. Контрфактные предложения, вставленные в
один и тот же текст, некогерентны. Замена предложения на
контрфактное может не нарушить когерентности текста, но
непременно изменит ситуацию.
Самый яркий тип контрфактных предложений такой, который
содержит информацию о наличии и отсутствии одного и того же
факта. В примерах (28) и (29) мы встречались с предложениями
Пшонка является кумом Януковича и Пшонка не является кумом
президента Виктора Януковича. Взаимная замена предложений
невозможна, так как когерентность текстов будет нарушена. К тому
же она привела бы к созданию новых ситуаций.
Контрфактность не всегда должна строиться на антонимии, как
в приведенном примере. Чаще авторы текстов представляют разные
взгляды на ситуацию, причем в реальности они могут и не
противоречить друг другу, но в текстовом представлении
противоречия возникают. Добавим еще один пример о битве под
Оршей:
(74) Первой битву под Оршей начала конница Московского
княжества, атаковав литвинскую пехоту в центре.
В отличие от примеров (70—73), здесь говорится о том, что
начала бой конница, а не полк правой руки, и атаковала в центре, а
не слева (так сказано в тексте (73)). Вполне вероятно, что историк
223

не найдет здесь противоречий, но мы говорим не о подходе


историка, а о выражении противоречий в тексте. С точки зрения
текстовой информации, здесь имеет место контрфактность. И
именно это может спровоцировать историка к даче разъяснений.
Точно так же контрфактно всем предыдущим предложение,
начинающее еще один польский текст:
(75) Bitwa rozpoczęła się atakiem wojsk moskiewskich na obu
flankach.
Информация о том, что атака началась на обоих флангах,
противоречит тому, что первый удар был нанесен справа, и тому,
что московские войска атаковали в центре. Это предложение не
может быть включено в какой-то из текстов без потери
когерентности.
Контрфактность представляет собой одну из важнейших
характеристик синтекста, поскольку она более контрастна, чем
синфактуальность, и позволяет выявить противоречия в текстовых
представлениях ситуации.
Следующей тип передачи фактической информации в синтексте
– предложения с дополнительной фактуальностью. Они
представляют собой либо более детальное представление факта в
одном из текстов по сравнению с другими, либо представления
факта, который не был представлен в других. В обоих случаях
предложение с дополнительной фактуальностью должно быть
когерентно любому из текстов.
Примером предложения с дополнительной фактуальностью
может быть вставная конструкция в примере (72) по отношению ко
всем другим текстам. Она представляет собой сообщение о факте,
имевшем место до того, как началась собственно битва. Эта
информация никак не противоречит тому, что сказано в других
текстах, а сама вставная конструкция может быть вставлена в любой
другой текст. То же можно сказать и об информации о численности
полка в тексте (73) в отношении других текстов.
Что касается сообщения о времени начала битвы в текстах (72) и
(73), то их можно называть дополнительной фактуальностью, хотя
между собой они вступают в контрфактные отношения.
Информация о времени может быть когерентно включена в тексты
(70 – 71), только из одного источника, чтобы не нарушить
когерентность текста.
224
Иногда бывает сложно противопоставить контрфактность и
дополнительную фактуальность. Для иллюстрации приведем еще
один пример текста о начале Битвы под Оршей.
(76) /a/ 8 września 1514 r. doszło do bitwy. /b/ Żadna ze stron nie
spieszyła si