Вы находитесь на странице: 1из 321

Л.А.

Гриффен
ОБЩЕСТВЕННЫЙ ОРГАНИЗМ
(введение в теоретическое обществоведение)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга представляет собой попытку более или менее систематического изложения
теоретических основ науки об обществе как естественнонаучной дисциплины.
Существенные отличия общественных явлений от явлений в биологической сфере
приводили к тому, что столетиями человек и общество изучались так называемыми
«общественными науками», достаточно далеко отстоящими от естествознания. По мере
изучения тех связей, которые существуют между различными явлениями жизни, все
больше проявлялись закономерности, охватывающие их все без исключения. А это
требует внесения определенных коррективов в науку об обществе. Но поскольку те, кто
называет себя обществоведами, обычно излишне не отягощены сведениями из области
естественных наук, трудно рассчитывать, что им удастся выработать общий подход. Да
они и не очень к этому стремятся. Гораздо чаще такого рода попытки предпринимаются
естествоиспытателями. Однако здесь слишком часто имеет место другая крайность. Если
обществоведы ревниво охраняют свою «парафию» от вторжения «чужаков» в то, что
кажется им принципиально отличным от «животной жизни», то естественники, наоборот,
как раз склонны упускать из виду своеобразие общественных явлений, и стремятся
решать возникающие здесь задачи привычными им методами. Даже лучшие из
естествоиспытателей (от Ч.Дарвина до К.Лоренца) оказывались несвободными от попыток
проводить прямые параллели между явлениями «чисто» биологическими и общественными.
Что совершенно недопустимо, поскольку общественные явления суть не повторение, но
продолжение явлений биологических, дальнейшее развитие в известном смысле тех же
живых систем на совершенно ином качественном уровне. Такого рода упрощения,
разумеется, препятствуют успешному развитию обществоведения естественнонаучными
методами. Тем не менее, вызванные объективной необходимостью научной интеграции
попытки «вмешательства неспециалистов» в обществоведческие проблемы, безусловно,
будут продолжаться. Одной из них и является настоящая работа.
Сложность поставленной задачи делает весьма проблематичным ее успешное решение
«с чистого листа». К счастью, в этом и нет необходимости, ибо основы научного
(естественнонаучного!) рассмотрения обществоведческих проблем уже давно заложены
марксизмом.
Но нынче марксизм как научная теория переживает тяжелые времена. И дело не в
том, что сегодня (как, впрочем, и много раз до этого) его опять и опять объявляют
«несовременным», «устаревшим», а то и вообще «ошибочным». Подобного рода подход
носит конъюнктурный и приспособленческий характер, научного интереса не
представляет и не может заслонить той огромной роли, которую марксизм играл и
играет в постижении общественных процессов. Нет, марксизм не потерял
последователей. Однако большинство его сегодняшних «сторонников» также пытаются
использовать его для своих частных целей.
Так, сегодня марксизм (с выхолощенной революционной составляющей) достаточно
моден в весьма респектабельных западных научных центрах типа Гарварда или
Стенфорда, а Маркс фактически продолжает считаться «основателем современных
социальных наук». «Советский марксизм» в этом случае представляется только одной из
ветвей − неудачной − марксистской мысли.
Для других же (в основном в «постсоветских» странах) как раз существует только
эта версия «марксизма» (адаптированная к потребностям господствующей социальной
группы советского общества − номенклатуры), которая в свое время была кощунственно
названа «марксизмом-ленинизмом». Такого рода «марксисты» давно уже превратилась в
узкую секту, признающую только свое «священное писание». Не устраивающую их
действительность эти люди попросту не воспринимают, а потому такой «марксизм»
никакого влияния на научные исследования общества оказать не может.
А вот тех, кого можно было бы назвать «ортодоксальными марксистами», то есть
тех, кто, принимая принципиальные положения марксизма, понимает, однако, что
классический марксизм, столь блестяще развитый его основателями, есть только
ступень в бесконечном процессе изучения общества, и требует дальнейшего развития
применительно к новому уровню знаний и новым задачам, сейчас практически не
осталось. Автор попытался подойти к изучению общества именно с позиций такого
«ортодоксального марксизма».
В свое время настоящая работа задумывалась как популярное изложение тех идей,
которые возникают при развитии классического марксизма. Однако результат получился
несколько иным. Поскольку рассматриваемые проблемы имеют так сказать «высший
уровень сложности», пришлось затрагивать ряд вопросов, требующих определенной
подготовки. Причем в различных областях, поскольку оказалось необходимым
рассматривать всю проблему в целом. (Следствием этого, кстати, оказалось то, что
книга состоит из четырех разделов, каждый из которых в известном смысле можно
считать самостоятельным произведением).
По причине необходимости охвата широкого круга проблем существенно возрастал
объем. Чтобы избежать его чрезмерного увеличения, пришлось рассматривать решения
только основных задач, часто оставляя в стороне вытекающие из них важные следствия.
В результате неизбежно получилось то, что Ф.Достоевский неодобрительно именовал
«писать эссенциями». Автор стремился обеспечить логически последовательное
изложение, но не имел возможности «подробно разъяснить» излагаемые положения, как
того справедливо требовал Ч.Дарвин по отношению к каждой сколько-нибудь новой идее.
Все это, безусловно, затрудняет восприятие изложенного в книге материала.
Как показало первое издание настоящей работы, существенным оказался и
специфический характер того контингента читателей, на который она пока что может
рассчитывать. На протяжении многих десятилетий эти люди привыкли к тому, что
практически во всех «марксистских» книгах прилежно пересказывается одно и то же;
разнообразие даже в мелочах не поощрялось. Исследователи типа Э.Ильенкова
составляли крайне редкое исключение; их обычно по-настоящему и не понимали (да, в
общем-то, и не читали). В результате возникла стойкая привычка чтения «по
диагонали» — не было смысла вчитываться в то, что и так давным-давно известно. Глаз
был «настроен» разве что на вылавливание «крамолы».
Читать таким образом данную работу просто не имеет смысла, ибо истины марксизма
в ней практически (кроме случаев, где это требуется для подчеркивания
преемственности и обеспечения связности изложения) не пересказываются, они заранее
полагаются известными читателю. Зато «крамола» — на каждом шагу, поскольку данная
работа предполагает развитие классического марксизма (а следовательно, изложение в
основном того, чего в марксизме классическом не было и быть не могло), а в ряде
случаев (как это и должно быть при любом развитии) и его диалектическое отрицание.
С тех пор, как появилось первое издания настоящей работы, прошло уже пять лет.
За это время произошло немало событий, в результате которых автор во многом
расширил свои представления о затронутых вопросах, но поскольку это принципиально
не изменило его точку зрения, существенная переработка книги не представлялась
целесообразной. Поэтому второе издание, если не считать некоторых исправлений и
уточнений, практически повторяет первое. Некоторым же новым моментам, связанным с
затронутыми вопросами, посвящена другая работа автора (Гриффен Л.А. «Капитал» и
капитализм. К., 2003).
Л. Гриффен

ВВЕДЕНИЕ

Общепризнанной науки под названием «обществоведение» (тем более «теоретическое


обществоведение» или «общая социология»), к ведению которой должно было бы
относиться то, что составляет предмет настоящей работы, пока не существует. Тому
есть множество причин, из которых две наиболее важные отражают объективные и
субъективные особенности, связанные со своеобразием данного объекта изучения.
Во-первых, общество — весьма сложный объект познания, едва ли не самый сложный
из всех, которые нам сегодня известны. А это значит, что прежде, чем могла
появиться реальная возможность обобщения, позволяющего сформулировать хотя бы в
наиболее общем виде основные законы движения данного объекта, потребовались как
огромный объем знаний в самых различных областях, так и высоко развитая методология
познания. И то, и другое можно было приобрести только в результате длительного
процесса накопления знаний о мире вообще и умений ими пользоваться. Только
продолжительное накопление фактического материала и методологических приемов
привело к тому, что появилась возможность более или менее успешного решения задачи
создания основ науки об обществе как особом объекте.
При этом следует иметь в виду, что в обществоведении мы пока имеем дело
практически с единственным таким объектом — в отличие, например, от социологии, где
уже достаточно давно1 считается, что подвергающийся анализу объект — «социальные
роли, институциональные модели, социальные процессы, особенности культуры, эмоций,
характерные для данной культуры социальные нормы, групповая организация, социальная
структура, методы осуществления социального контроля и т. д.» — «должен
представлять стандартизованную (т. е. закрепленную и повторяющуюся) единицу»2.
Наука о том или ином объекте всегда стремится к созданию универсальной системы
знаний о нем, охватывая все доступные сведения о его частных проявлениях. Только
расширение ее охвата до достаточно большого числа такого рода проявлений создает
возможность вычленения действительно общих закономерностей из множества тех,
которые выражают особенности всего лишь того или иного частного случая. И особенно
сложной оказывается ситуация тогда, когда за отсутствием других случаев мы
вынуждены пытаться отыскать всеобщие закономерности, исходя из изучения
единственного конкретного случая их проявления.
Именно это положение и имеет место при изучении такого явления как жизнь, когда
биология имеет дело с единственным ее проявлением — проявлением только в земных
условиях. Такое положение накладывает весьма существенные ограничения на
возможности данной науки. Дж. Бернал писал: «Истинная биология, в полном смысле
этого слова, была бы наукой о природе и активности всех организованных объектов,
где бы они не находились — на нашей планете, на других планетах солнечной системы,
в иных звездных системах или галактиках во все времена, будущие или прошлые». Но
такой возможности она сегодня не имеет. Соответственно снижаются и ее возможности
по формулированию своих общих законов. Биология — одна из наиболее древних наук,
однако, по словам Дж. Бернала, «крупные обобщения, лежащие в основе любой науки, в
биологии были сделаны сравнительно недавно, причем многие из них установлены еще не
окончательно»3. Но биология по крайней мере имеет дело хотя бы с широким
разнообразием проявлений жизни в земных условиях. А как бы она развивалась, если бы
ей вообще был известен всего один биологический вид? Так что обществоведение,
объектом изучения которого в конечном счете является человечество как целое, в этом
отношении оказывается в еще более неблагоприятных условиях, чем даже биология,
будучи вынужденным искать общие закономерности развития своего объекта на основе
изучения единственного известного случая его реализации, причем есть все основания
полагать, что и данный конкретный объект находится еще только в самом начале своего
развития. Даже надежное доказательство всего лишь существования еще хотя бы одного
такого рода объекта произвело бы поистине революцию в данной науке, но и его пока
нет. Поэтому здесь особую важность приобретают методологические моменты,
базирующиеся на всем опыте развития науки в целом.
Не менее важным является и то обстоятельство, что, во-вторых, общество есть не
только объект, но и субъект познания. Не некие инопланетяне, а мы сами стремимся
познать то, частью чего при этом являемся. Тот, кто в тот или иной момент выполняет
роль «познающего органа» общества, находясь как бы «внутри» его в процессе его
познания (каковой процесс при этом и сам является одним из познаваемых процессов,
причем влияющим на остальные), оказывается в существенно отличном положении
сравнительно с изучающим природные объекты (в том числе и человека как
биологическое существо) естествоиспытателем, получающим возможность взглянуть на
объект познания «со стороны» (поскольку его объект исследования — разумеется,
только в определенном смысле, — можно считать локализованным «вне» его). Являясь
«частью» познаваемого объекта, познающий субъект не в состоянии в достаточной мере
дистанцироваться от тех процессов, которые служат для него предметом изучения. Еще
больше возможности объективного исследования общества ограничиваются тем
обстоятельством, что во всей до сих пор имевшей место истории при наличии в
обществе социальной дифференциации исследователь обязательно входит в ту или иную
социальную группу и просто не может не отражать в полученных им результатах ее
частные интересы.
Сказанное вовсе не означает, что попытки обнаружить некоторые общие
закономерности функционирования общества предпринимать было бесполезно. Они
регулярно предпринимались и часто были небезуспешными. Нередко именно
заинтересованность определенных (прежде всего господствующих) социальных групп в
идеологическом оправдании своих действий, приводила к множеству попыток понять и
объяснить общественную организацию — хотя и всегда с определенных позиций. Что же
касается объема знаний, то они постепенно накапливались, требуя уже хотя бы для их
передачи, как, впрочем, и для практического использования какой-то систематизации.
А главное, что определенной систематизации знаний требовал сам характер субъекта
познания и действия. Если бы человек существовал в природе в определенном смысле
«сам по себе», т. е. как животное действовал бы здесь и сейчас в качестве некоторой
целостности, действия которой определяются ее потребностями и наличными условиями
их удовлетворения, то ему, как и животному, не требовалось бы систематизации и
обобщения получаемых из внешней среды сведений как особого процесса, хватило бы и
выполняющих ту же роль условных рефлексов. Но человек как существо общественное —
часть целого, распространенного во времени и в пространстве, и познает он в
качестве органа этого целого, среда обитания которого — весь мир. Познаваемое здесь
и сейчас одним не только вполне может пригодиться не ему (с чем, повторим, в
животном мире вполне справляются условные рефлексы), а кому-то другому — в ином
месте в иное время, но именно так в основном и происходит. Тут уж без определенной
организации разрозненных сведений в какую-то систему обойтись просто невозможно. Но
уровень обобщения имеющихся сведений, характер устанавливаемых между ними связей в
значительной степени определялись их объемом, причем зависимость здесь была отнюдь
не только количественной.
Объясняя малышу, что такое дождь, ему не рассказывают о круговороте воды в
природе, испарении и конденсации влаги, движении воздушных масс, водоносных слоях,
мировом океане и т. п. Ввиду ограниченности знаний и умений ими оперировать ему
приходится удовлетворяться более простым, опирающимся на наличную у него сумму
знаний, объяснением, которое вследствие этого неизбежно будет логически
незавершенным, а в чем-то и фантастическим. Но это объяснение хотя бы попытаются
привязать (пусть и не впрямую) к имеющейся более обширной системе познаний, даже
если при этом нарушаются какие-то логические связи между сообщаемыми сведениями. Да
ребенок еще и не требует строгой логичности в качестве непременного атрибута
знаний. Взрослый же человек, на опыте познавший наличие в мире причинно-
следственных связей, будет стремиться отыскать их и тогда, когда имеющийся объем
знаний еще объективно не позволяет этого сделать.
Уже на заре человечества, при весьма малом объеме фактических знаний и их
ограниченности достаточно узкими рамками существования, ощущалась сильнейшая
потребность в приведении их в некоторую систему. Проще всего при этом оказалось
наложить на весь известный ареал обитания и множество разнообразных процессов в нем
те причинно-следственные связи, которые человеку были относительно хорошо известны
в его непосредственном окружении (ближайшая, прежде всего связанная с обеспечением
жизненными средствами, природная среда, и отношения внутри определенного локального
сообщества). Такое «наложение» составило первый вид организации имеющихся сведений
о мире в некоторую целостность — мифологию.
«Миф есть первое выражение сознания человеком причинной связи между явлениями»4.
«Мифические и сказочные сюжеты — отнюдь не произведение большой фантазии. Они
воссоздают уровень знаний и способ выражения своего времени»5. Первоначально
мифологические представления базировались на персонификации сил природы и в таком
виде служили для определенной организации представлений о мире, позволяющей связать
разрозненные знания о конкретных предметах и явлениях в общую картину. Основой
мифологических представлений являлся образ — структурный элемент этой общей картины
мира, объединяющий в единое целое группу разнородных, но взаимосвязанных (в
действительности или только в представлениях) явлений. На первом этапе
общественного развития образы, составляющие указанную картину, базировались на
знаниях о тех животных, которые имели для людей жизненно важное значение —
позитивное или негативное. Такого рода зооморфные обобщения играли свою роль до тех
пор, пока общество-племя противостояло природе в своей целостности и внутренней
однородности. Но с началом деструктивных процессов, ведущих к внутренней
стратификации племени, с конкретизацией определенных общественных ролей отдельных
индивидов положение меняется. В соответствии с этим меняется и характер
персонификации сил природы, все более отождествляющихся с людьми, приобретающими в
обществе определенные специфические, социально дифференцированные функции. «В самой
родовой общине нет ничего мифологического и нет ничего чудесного, волшебного или
магического. Но стоило только перенести общинно-родовые отношения на природу (а не
переносить их на природу первобытный человек не мог, поскольку они были для него
единственно близкими и понятными), как природа вдруг становилась мифической и
магической, вдруг наполнялась живыми существами, но по своей огромности и силе уже
бесконечно превосходившими человека и потому часто получавшими вид всякого рода
чудовищ и страшилищ»6.
В соответствии с этим изменяется и отношение к такого рода мифическим объектам.
Если поначалу в представлениях о мире имеет место так сказать «стихийный
детерминизм» (предполагалось, что в природе, как и в племени, процессы идут так,
как они должны идти, они вечны и неизменны, независимы от чьей бы то ни было воли,
ими нельзя управлять, их нужно знать и к ним необходимо приспособиться), то с
началом стратификации, когда какая-то часть общественных процессов приобретает
вариантность, появляется возможность изменения ситуации посредством воздействия на
определенного индивида, от воли которого хоть в какой-то степени зависит выбор
варианта. Соответственно возможность «договориться» переносится и на мифологические
персонажи. Это весьма существенно меняет положение: если первобытное общество не
нуждалось в религии и не имело ее, то с началом его разложения создаются условия
использования все тех же мифологических представлений уже не только для объяснения
тех или иных явлений, но и для попыток влияния на них. Другими словами, при
появлении зачатков индивидуальной «свободы воли», связанной с частичным выделением
индивида из жестких правил функционирования первобытного общества, появляется
стремление к определенному взаимодействию с «высшими силами» с целью их
благоприятного функционирования, представляющее собой основу любой религии. В свою
очередь связь религии с мифологией способствовала укреплению последней.
С другой стороны расширение знаний о мире неизбежно приводило к тому, что он все
менее удовлетворительно укладывался в жесткие рамки заранее заданных образов. Более
детальные сведения открывали в разнообразных явлениях, относимых к разным системам
образов, ряд сходных черт, заставляя предполагать наличие в них некоторых общностей
структур и элементов, как и определенной изоморфности законов, которым они
подчиняются, соответствующим образом организуя системное обобщение имеющихся
сведений. Свое высшее выражение такая система организации знаний нашла в философии,
представляющей мир в виде некоторой (иногда довольно сложной) комбинации
ограниченного числа исходных элементов. Идеальное отражение этих элементов, равно
как и принципы их соединения представляют собой элементы построения философской
системы — философские категории. В качестве основных, базовых элементов7 категории
не имеют четко определенных дефиниций, представления о них формируются на основе
опыта интуитивно и развиваются в процессе применения к конкретным явлениям.
Предмет философии достаточно существенно менялся во времени. В виде
натурфилософии она включала все положительное знание своего времени и в этом
качестве играла исключительно важную роль в обобщении наличных знаний о мире (Маркс
даже работу Энгельса «Диалектика природы» называл «натурфилософским сочинением»8).
По крайней мере это касалось неких исходных моментов. Так, Аристотель считал, что
философия изучает «начала и причины (всего) сущего … поскольку оно берется как
сущее». По мере формирования научного отношения к миру от нее начали
отпочковываться отдельные науки со своим предметом, все сужая ее сферу. Процесс
этот шел очень неравномерно, в зависимости от развития положительного знания и
общественной ситуации, но неуклонно. Пожалуй, последними уже в сравнительно
недавнее время отпочковались от философии такие отдельные науки, как психология, а
затем конкретная социология (предметом которой, как мы видели, является
функционирование не общества как целого, но отдельных людей и их групп в обществе).
Уже давно в философии практически остались методология и общая социология
(«социальная философия», «философия истории»), предметом которой является общество
как целое. Создав их научные основы, два гения — Гегель и Маркс — нанесли философии
последний, решающий удар. Хотя в философии и после них сохранялись еще
положительные моменты, но как некоего целого «научной» философии не стало (недаром
Э.Ильенков назвал Гегеля «автором последней (!) системы “мировой философии”»9).
Сам «Гегель, в своем качестве “абсолютного идеалиста”, объяснял деятельность
общественного человека свойствами всемирного духа. Раз даны эти свойства — дана “an
sich“ вся история человечества, даны ее конечные результаты»10. Оказалось, что это
не так. Но сомнение в том, что философская система в свернутом виде («в себе»)
может содержать полностью всю истину, автоматически лишает смысла саму философскую
систему как таковую. Поэтому «систематика (т. е. построение абсолютно законченной
системы — Л.Г.) после Гегеля невозможна. Ясно, что мир представляет собой единую
систему, т. е. связное целое, но познание этой системы предполагает познание всей
природы и истории, чего люди никогда не достигают. Поэтому тот, кто строит системы,
вынужден заполнять бесчисленное множество пробелов собственными измышлениями, т. е.
иррационально фантазировать, заниматься идеологизированием»11. Если в свое время
такое положение было вызвано необходимостью, то теперь время это закончилось:
«Систематическая философия бесконечно далека нам в настоящее время; философия
этическая закончила свое развитие»12. Так что «живая» философия фактически
завершилась Гегелем. Сохранение же еще и сегодня ее «оболочки» связано с тем, что
научные основы как методологии (развитые Гегелем), так и общей социологии (развитые
Марксом) еще не могут быть сегодня принятыми всеми из-за упоминавшегося выше
влияния групповых (классовых) интересов. Тем, кого они сегодня не устраивают,
приходится изворачиваться, придумывая новые системы для каждого отдельного случая —
порою весьма остроумные, с интереснейшими частными результатами, но в целом
совершенно бесперспективные. Что касается так называемых «философских вопросов»
естествознания и других наук, то вообще «философский вопрос есть только скрытое
желание получить определенный ответ, уже заключенный в самой постановке вопроса»13.
Такая судьба философии, однако, определилась далеко не только постепенной
ликвидацией ее познавательного синкретизма. Суть ее как специфической формы
познания отнюдь не сводилась к нерасчлененности научного знания. Философия
выполняла еще и свою, только ей свойственную задачу. Если бы мыслящий, познающий
человек был только «машиной для познания», для отыскания «холодной истины»,
синкретичность философии при всей связанной с этим специфике не выводила бы ее на
протяжении столь длительного периода на присущий ей особый статус. Но дело в том,
что стремление к знанию, сколь бы часто не принимало оно форму «чистого» научного
интереса, всегда проявлялось соотносительно человеку. И касается это всех сторон и
отраслей знания, однако прежде всего относится к тем его отраслям, которые
занимались непосредственно человеком в самых различных аспектах. И вот здесь-то
философия играла свою совершенно особую роль.
Протагоровское «человек — мера всех вещей» красной нитью проходило через всю
историю становления науки. Но для последовательного проведения этого принципа
объективно существовало одно очень важное препятствие. Заключалось оно в том, что в
качестве такого «человека» принимался человек как личность, которой имманентно
присущи те или иные качества. И действия этой личности, ее связи с другими людьми и
с природой представлялись как определяемые данными качествами. Но в том-то и дело,
что в действительности сущность человека не сводится к его личностным свойствам, на
каком бы уровне мы их не брали. Сущность человека — «сущность “особой личности”
составляет не ее борода, не ее кровь, не ее абстрактная физическая природа, а ее
социальное качество»14. Другими словами, сущность того, что принималось за «меру
всех вещей», в нем самом не заключается. По отношению к человеку как личности эта
сущность находится вне его, лишь отражаясь в нем, хотя и выражается только и
исключительно через него: в этом смысле индивид является всего лишь акцидентальным
проявлением социальной субстанции. И прямая подстановка того, что светит только
отраженным светом, вместо самого источника, неизбежно и постоянно приводила к
расхождению между теоретическими выводами и практическим опытом.
Такое положение не могло быть терпимым, приходилось искать выход. И выход всегда
находился. Состоял он в наложении на действительные, но неизвестные закономерности
природы других, сформулированных искусственно, но таким образом, что полученные
следствия достаточно точно совпадали с реально имеющими место (феноменологический
подход). Классический пример — система Птоломея. Геоцентрическая система мира в
своем простейшем виде позволяла достаточно точно описать действительное видимое
движение Солнца, Луны и звезд. Но она давала совершенно недопустимые сбои, когда
дело касалось планет, получивших такое наименование именно потому, что они
«блуждали», не желая подчиняться тем же законам, что и остальные небесные тела. Из
такого рода затруднений всегда существует два выхода: либо найти частный, пригодный
именно для данного конкретного случая способ связать и такие «отклоняющиеся»
конкретные проявления с существующими общими представлениями (теория ad hoc), либо
отказаться от последних и попытаться найти новые, такие, которые охватили бы единой
закономерностью все известные факты. Поскольку для последнего необходим
качественный скачок в познании, условием которого является накопление опытного
материала, то первоначально обычно выбирается первый путь. Так поступили и
применительно к системе Птоломея, определив для планет чрезвычайно сложные законы
движения в рамках все той же, изначально достаточно простой системы. Практическим
результатом стала возможность согласовать теоретические представления с
практическим опытом — на данном этапе развития представлений о мире. Этой системой
можно было весьма успешно пользоваться в практических целях, но теоретическим
исследованиям она в силу своей принципиальной ошибочности сильно мешала. Чтобы
освободить для них простор, понадобился Коперник, охвативший единой закономерностью
все известные факты. Но для этого пришлось отказаться от старой системы и создать
принципиально новую — гелиоцентрическую.
Соответствующую роль в познании человека на протяжении веков играла философия —
с тем, однако, отличием, что объект изучения оказался не на один порядок сложнее.
Прямая подстановка человека как личности в «центр мироздания», как и подстановка
Земли в центр мира, не могла дать на каждом этапе результатов, достаточно
длительное время согласующихся с общественным опытом. Потому нужда во всеобщей
организации знаний заставляла на протяжении веков вновь и вновь создавать новые
системы. Великие философы совершали научный подвиг, хотя бы временно приводя в
соответствие общетеоретические представления с наличным объемом знаний, каждый раз
с их учетом восполняя в новой системе ложность исходных мировоззренческих
установок. Затем все повторялось, и очередная система входила в противоречие с
опытом. И чем глубже становилось указанное противоречие, тем больше «систем»
создавалось, и тем меньше они отвечали своей объективной цели, постепенно
превращаясь в простую «игру ума», получающую все более широкое распространение. Как
с иронией писал Энгельс, «самый ничтожный доктор философии, даже студиоз, не
возьмется за что-либо меньшее, чем создание целой “системы”»15.
Собственно же философская проблематика начинается фактически со становлением
категории идеального, само появление которой вызвано именно невозможностью понять
явления, связанные с общественным человеком, исходя из свойств самого человека как
индивида. В понятии идеального как бы конденсируется все то, что не вписывается в
принятую «всеобщую парадигму» с человеком как личностью в «центре мироздания». Это
одинаково относилось как к идеалистической, так и к материалистической философии. В
системах объективного идеализма от Платона до Гегеля «общественная субстанция» во
многом справедливо, хотя и в мистифицированном виде представлялась как «исторически
развитая система культуры, противостоящая индивиду как иерархически
организовавшаяся система всеобщих норм», как «особая, неприродная объективность,
объективность социальных установлений и учреждений их охраняющих», которая
детерминирует «деятельность индивида в любой сфере … его поведение и мышление в
единичных ситуациях гораздо строже, нежели непосредственно-индивидуальные желания,
мнения и импульсы»16. Домарксов же материализм отличался упрощенной
«объективизацией» «общественной субстанции», тем, что «в категорию “объективной
реальности” здесь попадает все то, что существует вне и независимо от
индивидуальной души: в том числе и коллективный “разум” общественно-человеческого
организма, исторически сложившиеся всеобщие формы деятельности самого мышления в
том числе. Так что психологический анализ “души”, приводящий к выводу о
существовании “всеобщих форм” вне этой души, не только не разрешает кардинальной
проблемы философии, но как раз ставит ее во всей остроте»17. Поэтому раньше или
позже системы, базирующиеся на таком подходе, приходили в противоречие с
реальностью, и должны были заменяться новыми.
Однако суть дела не меняется и в том случае, если философия будет названа
«диалектическим материализмом», а идеальное понято как «представленная в вещи форма
общественно-человеческой деятельности»18, ибо при этом все равно не имеется в виду
наличие некоторого, несводимого к индивиду целого, а только речь идет об
«опредмеченных» результатах деятельности множества других индивидов, для реального
функционирования «распредмечиваемых» все тем же индивидом; в таком понимании
«общественный организм» есть не функционирующее целое, а всего лишь «”культура”
данного народа»19. Именно из-за «компенсационной» роли философии в ней оказалось
невозможным обойтись без этой особой, важнейшей для нее категории идеального как
чего-то, что связывает единичного человека с его всеобщностью — как в
геоцентрической системе мира нельзя было обойтись без эпициклов и деферентов.
Соответственно и «за философией, изгнанной из природы и из истории, остается, таким
образом, еще только царство чистой мысли, поскольку оно еще остается»20. Только с
принятием верной точки отсчета в виде общества как исходного единого целого
необходимость в таких компенсационных механизмах отпадает. Но тогда вообще
полностью лишается всяких оснований философский подход, и появляется возможность
столь же полностью поставить исследование «феномена человека» (как и всего того,
что с ним связано) на естественнонаучную основу.
Итак, каждая новая философская система, действительно заслуживающая такого
имени, временно разрешала противоречие между ложными исходными методологическими
установками и опытом, но чрезвычайная сложность объекта раньше или позже приводила
опять к их расхождению, приходилось создавать новую систему, в который раз снова —
и опять же временно и частично — решающую эту важнейшую задачу. Возникновение
марксизма как научной теории, покончившее с отрывом теоретического мышления от
практической деятельности, сняло проблему, но одновременно покончило и с тем видом
«общественного сознания», для которого эта проблема составляла основу. Однако это
вовсе не значит, что предыдущие усилия философов пропали зря. Конечно, «философия …
имеет склонность … замыкаться в свои системы и предаваться самосозерцанию… Но
философы не вырастают как грибы из земли, они — продукт своего времени, своего
народа, самые тонкие, драгоценные и невидимые соки которого концентрируются в
философских идеях»21. Каждая новая система в определенных пределах давала временную
основу для продвижения вперед в познании мира, попутно же решался ряд важнейших
задач, наполняя сокровищницу знаний — так бессмысленные по своей сути поиски
алхимиками «философского камня» нередко давали замечательные, подлинно научные
результаты. Тем самым создавался фундамент для формирования науки как открытой
системы знаний с относительно четким определением областей познанного и
непознанного, принципиально исходящей из относительности и неполноты познаваемых
истин, нередко противоречивой, но принципиально не ограничивающей решений
возникающих задач наперед заданными рамками. С возникновением науки как системы
(причем системы именно открытой) необходимость в специфической роли философии
отпала — как в свое время именно благодаря ей отпала необходимость в мифологии как
в предшествующем способе организации наличных знаний о мире. Но процесс познания
сложен и противоречив. И как существует, говорят, еще где-то «Общество плоской
Земли», так и те, кто в силу разных причин связал свою судьбу с философией, все еще
пытаются находить всеохватывающие философские системы. Но к каким бы приемам они не
прибегали, какой бы «современной» фразеологией не пользовались, сути дела это уже
не изменит — философия как метод получения и организации положительного знания
благополучно скончалась. Можно сколько угодно гальванизировать ее труп — к жизни ее
уже не вернуть. Сегодня роль специализированного инструмента познания может
выполнить наука и только наука, в этом отношении существенно отличающаяся от
философии по своим основным характеристикам.
Вот как образно представляли себе соотношение между философией и наукой Маркс и
Энгельс: «Философия и изучение действительного мира относятся друг к другу как
онанизм и половая любовь»22. Обращение к научному познанию мира в обязательном
порядке предполагает отход от философских спекуляций. Только «там, где прекращается
спекулятивное мышление, — перед лицом действительной жизни, — там как раз и
начинается действительная положительная наука, изображение практической
деятельности, практического процесса развития людей. Прекращаются фразы о сознании,
их место должно занять действительное знание. Изображение действительности лишает
самостоятельную философию ее жизненной среды. В лучшем случае ее может заменить
сведение воедино наиболее общих результатов, абстрагируемых из рассмотрения
исторического развития людей. Абстракции эти сами по себе, в отрыве от реальной
истории, не имеют ровно никакой ценности. Они могут пригодиться лишь для того,
чтобы облегчить упорядочение исторического материала, наметить последовательность
отдельных его слоев. Но, в отличие от философии, эти абстракции отнюдь не дают
рецепта или схемы, под которые можно подогнать исторические эпохи»23.
Разумеется, классики марксизма, преодолевая веками укоренявшийся философский
подход к изучению общества и заменяя его научным, не всегда сами представляли этот
подход в последовательном виде — особенно вначале, тем более, что еще далеко не все
хотя бы «наиболее общие результаты» были «абстрагированы из рассмотрения
исторического развития», вследствие чего нередко приходилось пользоваться старым
багажом, а тем более использовать старую терминологию, называя, скажем, методологию
«диалектической философией»24; по той же причине Ленин (кстати, не имевший
возможности прочесть «Немецкую идеологию», откуда взяты приведенные выше цитаты)
писал, что Маркс и Энгельс применяли «материалистическую философию к области
истории, к области общественных наук»25. Но в приведенных выше высказываниях этот
подход выражен настолько четко, что лучше и не скажешь. Нынешние «философы-
марксисты» (нелепейшее словосочетание!) предпочитают не упоминать о такой «нелюбви»
классиков марксизма к философии (а многие, повидимому, даже и не подозревают, что
речь шла именно о философии как таковой, а не о каком-то ее виде, скажем, конкретно
о немецкой классической философии: «у немецкого идеализма нет никакого специального
отличия по сравнению с идеологией всех остальных народов»26). Адепты «марксистской
философии», погрязшие в том самом «спекулятивном мышлении», попросту игнорируют
мнение самих классиков марксизма, на дух не приемлющих «философского
шарлатанства»27, — но при этом почему-то продолжают считать себя марксистами.
Итак, объективно время философии как системы организации знаний о мире
закончилось. Что же касается самих философов, то здесь все зависит от таланта.
Талантливый человек и при неверном методе иногда может получить блестящие
результаты (в свое время, например, до сих пор еще являющийся одной из основ
термодинамики цикл Карно был сформулирован на основе давно уже признанной неверной
теории теплорода). А сегодня те философы, которые одарены логической мощью,
вследствие идеологической зашоренности не будучи в состоянии создать работающую
«систему», находят все же некоторые, иногда очень существенные взаимосвязи между
вещами, а другие, обладающие художественным даром, вращают калейдоскоп фактов и
событий, создавая впечатляющие картины из достаточно произвольных (но иногда столь
схожих с реальностью) их сочетаний. Большинство же философов, зациклившихся на
внутренней проблематике, говоря словами Гегеля «рисуют своей серой краской по
серому»28. Что касается самой современной философии, то она, в отличие от прежней,
просто не в состоянии выработать систематический и последовательный взгляд на мир.
Она окончательно превратилась в «любомудрие» — глубокомысленные рассуждения обо
всем понемногу (главным образом, однако, о «проблеме человека», в частности, о
«мышлении»).
Другими словами, философия уже давно — не в отдельных своих проявлениях, а в
принципе — не только не средство познания, но вообще «философия не представляет
собой систему знаний, которую можно было бы представить другим и тем самым обучить
их»29. Философия превратилась в своего рода умственный культуризм, этакое
поигрывание интеллектуальными мышцами. Если в свое время Шеллинг считал, что
философия в целом находит свое «завершение в двух основных науках, взаимно себя
восполняющих и друг друга требующих, несмотря на свою противоположность в принципе
и направленности»30, а именно в трансцендентальной философии и натурфилософии, то
сейчас считают, что в лучшем случае задача философии связана с той работой,
«которую условно можно назвать человеческим самостроительством»31 (и как
огорчительно, что на нее иногда «нарастает онтология» — как кора застывшей «лавы на
живом огне»32!). «…Особенность философского знания — рефлективность. Это означает,
что реальностью, анализируемой в философии, является не действительность в
объективных ее расчленениях, а формы и способы ее отражения в сознании, в
культуре»33. Или даже так: «предметом философии является философия же, как это ни
покажется, возможно, парадоксальным»34.
Значит, в изучении общества как некоторой естественной реальности рассчитывать
на философию не приходится, и у нас сегодня нет другого выхода, кроме как
попытаться в рамках естествознания развивать дальше, с учетом огромного количества
полученных новых знаний и практического опыта, те основы научной общей социологии,
которые были заложены классиками марксизма, не забывая также о важности
методологических проблем — как это и делали Маркс, Энгельс, Ленин, смотревшие на
развитие общества как на «естественноисторический процесс», подлежащий исследованию
на основе не философского, не «гуманитарного», а естественнонаучного подхода.
Поскольку «подобно натурфилософии, философия истории, права, религии и т. д.
состояла в том, что место действительной связи, которую следует обнаружить в
событиях, занимала связь, измышленная философами»35, то и применительно к изучению
общественных явлений «прогресс тут должен состоять именно в том, чтобы отбросить
общие теории и философские построения … и суметь поставить на научную основу
изучение фактов»36.
Но не менее важное, чем «изучение фактов», значение в обществоведении
представляет использование эффективной методологии познания. Судьбы научной
методологии (диалектики, теории развития) и общей социологии (исторического
материализма, философии истории, обществоведения) не случайно оказались столь тесно
связанными. Как мы уже отмечали, для такой сложной системы как общество как раз в
силу ее сложности вопросы методологии имеют решающее значение. С другой стороны,
именно конкретное изучение движения данной системы позволяет более четко
представить себе некоторые закономерности развития в общем виде. Р.Фейнман в своих
знаменитых «Фейнмановских лекциях по физике» говорил относительно применения
математики к анализу явлений, изменения в которых носят количественный характер:
«Почему мы можем пользоваться математикой для описания законов, не зная их причины?
Никто и этого не знает. Мы продолжаем идти по этой дороге, потому что на ней все
еще происходят открытия»37. Примерно то же имеет место и здесь. Мы не знаем, почему
развитие сложных систем, связанное с качественными преобразованиями, в ряде случаев
совершается в соответствии с законами диалектики, и только совпадение выводов,
полученных на основе последних, с реальным ходом событий в самых различных областях
действительности, служит основанием для использования этих законов в качестве
инструмента анализа. И в обществоведении диалектика (а точнее теория развития)
играет примерно ту же роль, что математика для теоретической физики. Ввиду такой их
роли мы не можем, исследуя общественное развитие, не касаться этих вопросов,
поэтому настоящая работа начинается с рассмотрения некоторых вопросов теории
развития.
Главное, что всегда должно учитываться при научном (в отличие от философского)
исследовании общества, это принципиальная неполнота наших знаний, в том числе и в
том, что касается основных, базовых законов его функционирования и развития. Не
только к физике относятся слова того же Р.Фейнмана: «нам известны не все основные
законы… Каждый шаг в изучении природы — это всегда только приближение к истине,
вернее, к тому, что мы считаем истиной. Все, что мы узнаем, — это какое-то
приближение, ибо мы знаем, что не все еще законы мы знаем. Все изучается лишь для
того, чтобы снова стать непонятным или, в лучшем случае, потребовать исправления.
Принцип науки, почти что ее определение, состоит в следующем: пробный камень всех
наших знаний — это опыт. Опыт, эксперимент — это единственный судья научной
“истины”»38. Это тем более важно, что наука, в отличие от философской системы, не
представляет собой целостного и завершенного сооружения, опирающегося на прочно
установленный фундамент некоторых исходных положений. Она в своем развитии,
безусловно, стремится к этому, но реальное «историческое развитие всех наук
приводит к их действительным исходным пунктам через множество перекрещивающихся и
окольных путей. В отличие от других архитекторов, наука не только рисует воздушные
замки, но и возводит отдельные жилые этажи здания, прежде чем заложить его
фундамент»39.
Та или иная научная теория на том или ином этапе опирается на ограниченное число
известных фактов, позволяющих делать некоторые заключения о тех законах, которым
они подчиняются. При появлении новых фактов неизбежно выявляются определенные их
несоответствия установленным ранее законам, требующим иногда весьма существенной
коррекции. О таком характере развития науки Энгельс писал: «Наблюдение открывает
какой-либо новый факт, делающий невозможным прежний способ объяснения фактов,
относящихся к той же группе. С этого момента возникает потребность в новых способах
объяснения фактов и наблюдений. Дальнейший опытный материал приводит к отрицанию
этих гипотез, устраняет одни из них, исправляет другие, пока, наконец, не будет
установлен в чистом виде закон»40. Даже, казалось бы, совершенно четко
установленные закономерности раньше или позже подвергаются сомнению и даже
отрицанию — с сохранением имевшегося положительного содержания. Иного пути развития
науки просто не существует.
Другой момент, который следует постоянно иметь в виду, — это цель, ради которой
осуществляется познание социальных процессов. Целью любой науки в конечном счете
является прогноз поведения тех объектов, которыми занимается данная ее область.
Базироваться же он может только на изучении уже прошедших процессов. Однако, чтобы
на основе движения того или иного объекта в прошлом можно было делать вывод о его
поведении в будущем, необходимо, как минимум, быть убежденным в наличии объективных
закономерностей. Не может существовать как наука, например механика, если на основе
прошлого опыта с инерционными массами мы не будем иметь уверенности, что и в
будущем любое физическое тело неизменно сохранит равномерное прямолинейное движение
до тех пор, пока действие какой-либо силы не выведет его из этого состояния. Для
такого простейшего случая это как бы само собой разумеется. Если же мы имеем дело
со сложными системами, положение далеко не столь очевидно, но принципиально ничем
не отличается.
Представим себе совокупность состояний какой-то системы, характеризуемых теми
или иными параметрами — множество «точек» в некотором пространстве, определяющих во
времени протекание какого-то процесса. В любой реальной достаточно сложной системе
на сравнительно небольшом отрезке времени, благодаря влиянию массы случайных
факторов, эти «точки» образуют чрезвычайно хаотичную и неопределенную картину, в
которой выявить действительную траекторию процесса весьма трудно. Если дело
касается технической (и даже природной) системы, в которой в рамках объекта анализа
время и точность наблюдений адекватны ее уровню сложности, то здесь, по крайней
мере в принципе, методы анализа достаточно отработаны. В основном они сводятся к
выбору некоторых «типовых» траекторий и оценке в соответствии с определенной
математической процедурой величины погрешности такой замены реальной, но
неизвестной нам траектории. Понятно, что даже в этом случае метод дает только
приближенные результаты, но их точность, во-первых, также поддается оценке, а во-
вторых, существенно повышается, если наличествуют некоторые теоретические, в том
числе основывающиеся на изоморфности действующих в объективном мире законов,
соображения относительно вида данной траектории движения.
Но когда дело касается такой сложной системы, как общество, где «точки» эти
располагаются в многомерном пространстве, имеют различный «вес», «мерцают», где
даже само их наличие может признаваться или отрицаться в зависимости от занятых
исследователем позиций, такие методы оценки неплодотворны. А коль скоро охватить
всю совокупность сведений единой закономерностью не удается, обычно достаточно
произвольно (и опять же в зависимости от взглядов и интересов) определяется
некоторый ограниченный набор «точек», по которым гораздо проще провести желаемую
траекторию. Нежелательные факты, в нее не укладывающиеся, объявляются либо
несуществующими, либо несущественными. К науке, естественно, это имеет самое
отдаленное отношение, зато чрезвычайно охотно используется в политике.
Единственный способ обеспечить научный прогноз — расширить рамки анализа. В этом
случае, используя больший отрезок времени, гораздо легче обнаружить действительные
закономерности движения данной системы. Применительно к изучению общества это
значит, что понять направление его развития на основе изучения современного
состояния невозможно; для этого анализ его развития необходимо начинать с самого
его становления (а еще лучше взглянуть на него как на закономерный этап в развитии
вообще всего живого). Только это может предохранить нас от произвольного толкования
тех или иных этапов в отдельности, ибо потребует их анализа не самих по себе, а как
звеньев единой цепи.
Другое дело, что сам такой анализ далеко не прост. Даже если удается обнаружить
некоторые общие закономерности для того или иного явления на протяжении длительного
отрезка времени, то это вовсе не означает, что их вполне достаточно для
полноценного анализа. Если мы упустим из виду, что всякий достаточно длительный и
сложный процесс включает в себя не только постепенные изменения, но и перерывы
постепенности, узловые точки развития, в которых происходят существеннейшие
изменения многих его характеристик, равно как и связь любого объекта с окружающей
его средой, мы также далеко не уйдем. В целом же только охватывая с единых позиций
тот или иной процесс возможно полнее (а желательно и с учетом предыстории), можно
надеяться на адекватное определение траектории его движения, а тем самым и на
действительно научный прогноз.
Еще одним важным методологическим принципом, положенным в основу настоящей
работы, является принцип релятивности, относительности всех без исключения
общественных институтов. Ведь «общество не твердый кристалл, а организм, способный
к превращениям и находящийся в постоянном процессе превращения»41. Нет такого
общественного явления, которое не возникало бы тогда, когда в нем появляется нужда,
и не исчезало бы, когда эта нужда проходит. В страхе перед неизвестным будущим
обыватель, даже украшенный академическими регалиями, склонен хвататься за те или
иные общественные установления, объявляя их если не единственными, то уж во всяком
случае наилучшими из возможных, выстраданными историей и дальше уж вечными и
неизменными, подлежащими разве что некоторому улучшению. Жизнь же идет иначе: при
наступлении нового этапа общественного развития появляются те или иные свойственные
ему общественные установления; но проходит данный этап, как бы долго он не длился,
наступает другой — и появляется необходимость в новых общественных установлениях.
Оценка влияния любой силы на движение объекта в значительной степени определяется
тем, как ее направление в данный момент соотносится с общим направлением его
движения. Соответственно, чтобы определить влияние того или иного фактора на
общественное развитие, нужно соотнести его с общим направлением развития. Тогда то,
что было еще недавно прогрессивным, способствующим общественному развитию, со
временем становится реакционным, тормозящим его. В этом постоянном изменении
имеется только один инвариант, одна неизменная «точка опоры» — общественная
сущность человека. Именно она создает основной стержень развития общества, ту нить,
на которую нанизываются сменяющие друг друга общественные институты, —
общечеловеческую интеграцию. Только постоянно имея в виду эту генеральную
«нацеленность» общественного развития на все более полную интеграцию человечества в
единое целое, можно более или менее успешно разбираться в многообразии общественных
явлений, найти каждому из них законное место в общей системе представлений об
обществе и характере его развития, понять причины их появления и исчезновения, а
значит, и представить себе направление грядущих перемен.
Не менее важным методологическим принципом в изучении сложных систем является
рассмотрение их в качестве некоторой целостности, подход именно с этих позиций к
анализу их отдельных проявлений. Рассматривая многочисленные и многообразные
общественные явления, бесполезно задаваться вопросом, что представляет собой каждое
из них: «выискивать новые основания для каждого отдельного явления и бесполезно, и
в высшей степени противно философии»42 — и не только ей. Единственно продуктивной
является изначальная постановка вопроса об общественной функции этих явлений, о
том, какую органичную роль играют они в общественной жизни, причем не сами по себе,
а в комплексе всех остальных. И в этом отношении, в качестве базисной,
первостепенное значение имеет проблема человека и общества как объектов
исследования общественных наук. Независимо от желания приходится предварительно
хотя бы в самом общем виде определять, что есть человек и что есть общество, как
они взаимно соотносятся друг с другом, что взять за исходный пункт исследования,
чтобы рассчитывать на сколько-нибудь успешное изучение общественных процессов.
Обратимся еще раз к «Фейнмановским лекциям». Их автор, вроде бы и в шутку, но
достаточно серьезно ставит вопрос: в какой фразе можно было бы передать максимум
физических знаний, и отвечает, что самое большое количество информации, из которого
в принципе дедуктивным путем можно было бы вывести почти все современное физическое
знание, является утверждение: «все тела состоят из атомов — маленьких телец,
которые находятся в беспрерывном движении, притягиваются на небольшом расстоянии,
но отталкиваются, если одно из них плотнее прижать к другому»43. Если рискнуть
подобным вопросом задаться применительно к общественным наукам, то ответ, как
представляется, должен гласить: «общество есть биологический организм, возникающий
в качестве ступени биологической эволюции и последовательно проходящий закономерные
этапы своего развития от отдельных локальных образований к обществу-человечеству».
Такое положение подразумевает, что во главу угла обществоведческого анализа должны
ставиться исследования общества как некоторого существующего в окружающей среде и
непрерывно изменяющегося целостного образования, элементом которого является
человек. Только на этой основе возможно подлинно теоретическое исследование
общества. Конечно, то, что это положение действительно потенциально несет в себе
максимум информации, нужно еще доказать (как, впрочем, и то, что оно вообще верно).
Но, что несомненно, так это то, что трудно найти другое положение, которое
встречало бы столь дружное неприятие, вызывая жуткий призрак «биологизации»
общественных явлений у одних, и не меньшее нравственное негодование по поводу
принижения роли личности у других.
Соответственно в трактовке автора обществоведение — не «общественная», не
«гуманитарная», а естественная наука. В данной работе как раз и имеет место попытка
обосновать естественнонаучное представление о становлении и развитии общества и
человечества как составляющей части развития живого — эволюционного процесса в
пределах биологической формы движения материи. Но при этом следует иметь в виду,
что именно естественнонаучный подход по самой своей сути не допускает проведения
прямых параллелей между теми или иными, внешне вроде бы аналогичными, явлениями в
животном мире и в обществе (что, к сожалению, неизменно было свойственно
соответствующим попыткам выдающихся естествоиспытателей — от Ч.Дарвина до
К.Лоренца). Являясь частями единого процесса биологической эволюции, развитие
животного мира и общества представляют собой различные этапы и уровни этого
процесса, т. е. они качественно отличаются между собой, а значит, формальные
параллели между ними чаще всего не несут содержательной нагрузки, и соответственно
не разъясняют, а затемняют сложные вопросы становления и развития общества.
Перенесение закономерностей животного мира на общество еще менее плодотворно, чем
было бы, скажем, перенесение закономерностей растительного мира на животный,
поскольку второй также не повторяет, а в известном смысле представляет собой
следующий этап развития живого по отношению к первому.
Что же касается современной философии, то, как мы уже говорили, в рассуждении о
«проблеме человека» она, в противоположность указанному подходу в центр своего
анализа ставящая человека как личность и из присущих ему свойств стремящаяся
вывести характер общественных явлений, в этих представлениях в определенном смысле
действительно очень похожа на упоминавшуюся систему Птоломея. Принимая в качестве
постулата вращение Солнца и планет вокруг Земли, умнейшие люди построили очень
сложную (и чрезвычайно остроумную) модель системы, обладающую также и
прогностическими возможностями. Совпадение результатов вычислений с явлениями
реальной действительности были весьма вескими свидетельствами в пользу ее
истинности. Это вообще была во всех отношениях замечательная система; у нее был
только один недостаток — она была неверна. Но можно себе представить, как трудно
было принять верную модель, предложенную Коперником, коль скоро ее основной
постулат о вращении Земли вокруг Солнца не только противоречил очевидности,
ежедневному опыту каждого человека, здравому смыслу, наконец, но и был направлен
против такой, научно обоснованной и дающей практические результаты, многократно
доказавшей свою полезность, внутренне стройной системы. Если при этом учесть еще
очень важные вненаучные основания (религиозные при выборе Земли в качестве центра
вращения Солнца и планетарной системы, нравственные и политические при выборе
человека как личности в качестве «центра вращения» общественной жизни), то мы
получим более или менее полную картину тех сложностей, которые возникают при
попытке найти верные основания научного анализа общественного развития, для
утверждения в качестве исходного постулата примата общества как целостного
образования (равно как и обвинений против пытающихся это сделать).
Но появление Коперника неизбежно. В науке об обществе им стал Маркс, который
показал, что рассматривать общество нужно как «органическую систему», как
«законченное сущностное единство человека с природой», которое развивается по
«естественно-историческим законам». Соответственно человек, при всей его сложности
и самостоятельности, становится только элементом этой системы, но не ее «центром
вращения». «Как Дарвин положил конец воззрению на виды животных и растений, как на
ничем не связанные, случайные, “богом созданные” и неизменяемые, и впервые поставил
биологию на вполне научную почву, установив изменчивость видов и преемственность
между ними, — так и Маркс положил конец воззрению на общество, как на механический
агрегат индивидов, допускающий всякие изменения по воле начальства (или, все равно,
по воле общества и правительства), возникающий и изменяющийся случайно, и впервые
поставил социологию на научную основу, установив понятие общественно-экономической
формации, как совокупности данных производственных отношений, установив, что
развитие таких формаций есть естественноисторический процесс» 44.
Естественно, несмотря на всю ее гениальность, теория Маркса, как и любая другая
научная теория, не могла не быть определенным образом ограниченной потребностями и
возможностями своего времени. Величайшая заслуга классиков марксизма прежде всего
состоит в том, что они доказали определяющую роль материальных факторов в развитии
общества. Во главу угла своей теории они поставили представление о ведущей функции
материального производства в общественном развитии. «Материалистическое понимание
истории, — писал Энгельс, — исходит из того положения, что производство, а вслед за
производством обмен его продуктов, составляет основу всякого общественного
строя»45. Признание примата производства средств к жизни дает фундаментальную
основу для исследования общественных процессов, но только до тех пор, пока дело
касается общественных формаций, в которых производство выделяется в особую (и
ведущую) сферу общественных отношений, т. е. формаций классового общества.
Но при достижении обществом того уровня развития, когда на повестку дня
объективно стал вопрос о коренном изменении его основных характеристик, не о
модификациях, как ранее, а о ликвидации классового общества как такового, это
положение уже не могло обеспечить в полной мере основу анализа социальных
процессов. Потребовалось расширение его исходной базы, включение в нее тех
моментов, которые прежде не играли заметной роли в теории марксизма — хотя сами
классики марксизма всегда придавали им важное значение, вовсе не сводя производство
только к производству средств к жизни. По этому поводу Энгельс писал: «Согласно
материалистическому пониманию истории в историческом процессе определяющим моментом
в конечном счете является производство действительной жизни. Ни я, ни Маркс
большего никогда не утверждали. Если кто-нибудь искажает это положение в том
смысле, что экономический момент является будто единственно определяющим моментом,
то он превращает это утверждение в ничего не говорящую, абстрактную, бессмысленную
фразу»46. В дальнейшем же еще больше становился необходимым анализ развития
общества как определенным образом структурированного неразрывного целого,
включающего не только производство средств к жизни, но и производство самой жизни,
причем последнее в качестве не второстепенного, но полноправного, а если брать весь
процесс общественного развития в целом, то и определяющего фактора общественного
развития. Потребовался анализ не только внутриобщественных процессов, но и развития
общества как некоторой качественной определенности в окружающей среде.
Итак, объектом исследований теоретической социологии является общество. Общество
состоит из индивидов как материальное тело из атомов. Однако характеристики и того
и другого вовсе не есть простая сумма характеристик их составляющих. Например, те
параметры, которые характеризуют газ (объем, давление, температура) вообще не имеют
смысла применительно к отдельным его элементам (молекулам). То же относится и к
обществу. Причем когда мы говорим об обществе как объекте исследований
теоретической социологии, в известном смысле можно сказать, что это такое общество,
которое не существует и никогда не существовало в природе. Если это — «газ», то
своего рода «идеальный газ» в обществоведении. Как в физике исследование в
действительности не существующего идеального газа позволяет тем не менее раскрыть
важные физические закономерности, не затеняя их «деталями», столь важными для
реальных газов, так и в обществоведении изучение некоей «идеальной» схемы развития
общества позволяет в общем виде понять его направление и законы. Но нужно постоянно
иметь в виду, что реальная жизнь существенно отличается от теоретической схемы. И
как нельзя понять ее вне этой схемы, выявляющей генеральные тенденции развития, так
нельзя этого сделать и только на ее основе, вне анализа конкретных исторических
условий, реализующих эти генеральные тенденции.
Мы уже говорили, что о научном исследовании любого объекта, в том числе и
исследовании общества, речь может идти только в том случае, если в принципе
признается наличие объективных законов его развития. Если предположить, что вообще
не существует никаких объективных закономерностей развития общества, что в этой
области торжествует чистая случайность, что воля отдельных людей или их групп, те
или иные случайные факторы могут изменить не только конкретное течение
исторического процесса, но и направление и результаты общественного развития, то
это означало бы отказ вообще от какого бы то ни было научного исследования развития
общества. Ни о каком прогнозировании как экстраполяции действия познанных
закономерностей не могло бы быть и речи, и обществоведению оставалось бы только
изучать прошлое как сумму уже свершившихся событий, случайно связанных между собой
(история), а настоящее — как случайное же объединение и взаимодействие разнородных
явлений («политология»). О будущем можно было бы разве что только гадать. Но с
такой точкой зрения не согласуется все то, что нам известно о прошлом, где
явственно прослеживаются линии, сходные для всего человечества. Воспользовавшись
примененным по другому поводу выражением Энгельса, можно сказать, что наличие
объективных закономерностей в общественном развитии доказывается не фокусническими
фразами, а всем трудным и долгим развитием человечества. И если это кого-нибудь не
убеждает, тут уж ничего не поделаешь. В конце концов для членов упоминавшегося выше
«Общества плоской Земли» и сейчас нет убедительных доказательств ее сферичности. Но
на нет и суда нет. Любое обсуждение в этом случае теряет смысл.
Изложенная в настоящей работе последовательность смены этапов развития
социальных образований, общественно-экономических формаций, классов, отношений
собственности является результатом более или менее успешного применения метода
научной абстракции, позволяющего выделить ведущие, определяющие тенденции процесса.
Но она представляет собой не более чем канву, на которой вышивает свой сложный и
прихотливый узор история. Возможность же такого «узорообразования» связана как с
тем, что даже на ранней стадии процесс в каждом отдельном, локальном общественном
образовании не является полностью изолированным, а по мере развития все более и
более становится общечеловеческим, так и с тем, что в реальном обществе ни один
процесс никогда не протекает в чистом виде, не является цепью четко ограниченных
этапов, — в каждом настоящем всегда существуют зародыши будущего и остатки
прошлого, переплетенные самым причудливым образом.
Внешние влияния, заимствования, сочетание элементов различных ступеней развития,
природные условия, наконец появление на исторической арене неординарных личностей,
надолго накладывающих свой отпечаток на характер тех или иных общественных
образований, равно как и другие случайные факторы, — все это сплетается в
сложнейший конгломерат, расцвечивающий и неимоверно усложняющий, но тем не менее не
меняющий принципиально характера развития общества, в конечном счете все же
следующего все той же «абстрактной схеме». Во времени все становится на свое место,
а что такое десятилетия, и даже сотни лет для общественного развития, ход которого
измеряется тысячелетиями? Однако жизнь не только каждого отдельного человека, но и
достаточно больших социальных образований, протекает в данных конкретных условиях,
а следовательно, именно они-то и вызывают наибольший интерес. Соответственно на них
прежде всего и направляются усилия исследователей. Да только мы ничего не поймем в
кажущемся хаосе, противоречивости, непоследовательности конкретного исторического
процесса, если не будем постоянно иметь в виду некий внутренний, малозаметный, но
весьма жесткий стержень — общие законы общественного развития, действующие с
непреклонностью и неотвратимостью, свойственными любым законам природы
Конечно, объективность хода общественного развития вовсе не означает нашей
беспомощности, фатальной неизбежности исторических событий, как невозможность
отменить закон всемирного тяготения не препятствует преодолению самого тяготения,
вследствие чего «сознание необходимости прекрасно уживается с самым энергичным
действием на практике»47. Знание и сознательное использование законов общественного
развития может оказывать влияние на его конкретное протекание, облегчая и ускоряя
наступление необходимых и неизбежных, и в этом смысле независимых от нас, стадий
общественного развития, снижая тем самым цену, которую всегда приходится платить
человечеству за прогресс. Конечно, «общество, если даже оно напало на след
естественного закона своего развития, … не может ни перескочить через естественные
фазы развития, ни отменить последние декретами. Но оно может сократить и смягчить
муки родов» 48.
И еще один важный вопрос. Любая научная работа, коль скоро она претендует на
этот статус, обязана опираться на достижения предшествующих этапов развития, на
достижения науки и практики вообще и определенных научных направлений в данной
области в частности. В общей социологии имеется только одно направление, являющееся
действительно научным и могущее быть основой дальнейших исследований в
теоретическом обществоведении — марксизм. Автор полагает, что настоящая работа
написана с позиций ортодоксального марксизма. Но «ортодоксальный» — не значит
«догматический». Это значит, прежде всего, что классический марксизм
рассматривается как прочное основание науки об обществе — но отнюдь не вся эта
наука. Вообще «всякий догматизм, упрямо настаивающий на уже достигнутом,
завоеванном знании, всегда и отвергает с порога любое новое знание на том
единственном основании, что оно противоречит старому. А оно действительно формально
противоречит, ибо аналитически не содержится там и не может быть “извлечено” из
него никакими логическими ухищрениями. Одно должно быть присоединено к старому
знанию, несмотря на то что формально ему противоречит»49. Наука — не божественное
откровение и даже не философская система, содержащая уже по определению всю истину,
пусть и в «свернутом», неявном виде. Наука (также по определению) всегда и
неизбежно включает в себя как истину, так и заблуждение. Жизнь идет, растет объем
знаний, общественный опыт ставит новые вопросы, на которые далеко не всегда можно
найти адекватные ответы непосредственно в наследии классиков марксизма. Творческий
марксизм как действительная наука ищет новые ответы, в то время как для вульгарной
«науки» «характерно, что то, что на определенной исторической ступени развития было
ново, оригинально, глубоко и обоснованно, она повторяет в такое время, когда это
плоско, отстало и ложно» 50.
Вообще вследствие необходимости ответить на «вызов» истории, эпигоны в любой
области делятся на две большие категории: догматиков, которые свято оберегают
каждое высказанное классиками положение независимо от его объективной истинности, в
упор не видя (и видеть не желая) неизбежно появляющихся несоответствий между ними и
новыми данными общественной практики, и ревизионистов, которые, очумев от
накопившихся несоответствий, начинают крушить сами основания. Все это не раз
происходило и с марксизмом как наукой об обществе. Автор льстит себе мыслью, что не
относится ни к тем, ни к другим, поскольку, полностью принимая указанные основания,
считает, что без диалектического отрицания предшествующего ее этапа какое бы то ни
было развитие науки об обществе, заложенной Марксом и Энгельсом, сегодня
невозможно.
Теоретик-социолог, считающий себя марксистом, не должен забывать основных
положений марксистской теории познания о роли практики в познании, об
относительности знания, о развитии познания через отрицание с сохранением
положительных моментов. Теоретик, внутренне не приемлющий идею прогресса в науке
через отрицание ранее достигнутого (на словах-то ее приемлют все), неизбежно из
ученого превращается в талмудиста — толкователя Священного писания. Вряд ли стоит
уточнять, что речь идет не о «зрящном» отрицании, а об отрицании в том смысле, в
каком колос «отрицает» породившее его зерно: «Материалистическая диалектика Маркса
и Энгельса … признает относительность всех наших знаний не в смысле отрицания
объективной истины, а в смысле исторической условности пределов приближения наших
знаний к этой истине»51. Но без такого признания нет науки как поиска истины, «ибо
всякую истину, если ее сделать “чрезмерной”…, если ее преувеличить, если ее
распространить за пределы ее действительной применимости, можно довести до абсурда,
и она даже неизбежно, при указанных условиях, превращается в абсурд»52.
Маркс полагал, что «всякое развитие, независимо от его содержания, можно
представить как ряд различных ступеней развития, связанных друг с другом таким
образом, что одна является отрицанием другой»53. Но, может, теория самого Маркса,
представляя собой «истину в последней инстанции», в развитии вообще не нуждается?
Ленин думал иначе: «Мы вовсе не смотрим на теорию Маркса как на нечто законченное;
мы убеждены, напротив, что она положила только краеугольные камни той науки,
которую социалисты должны двигать дальше во всех направлениях, если они не хотят
отстать от жизни»54. Против развития, в общем-то, никто и не возражает; но сколько
же есть «теоретиков», желающих «развивать», не «отрицая» при этом предыдущую
«ступень развития», — и все же почему-то продолжающих считать себя марксистами. Со
времени создания основ марксистской социологии прошло более ста лет, прогремели над
планетой великие войны и революции, неизмеримо развились производительные силы,
весь мир изменился неузнаваемо. Классики марксизма, впервые заложившие научные
основы обществоведения, относили общие законы развития науки и к собственным
достижениям, утверждая: «смешно было бы приписывать нашим теперешним воззрениям
какое-либо абсолютное значение»55. И если даже сегодня, имея возможность
использовать результаты такой «практики», ученый не в состоянии определиться с тем,
что и в самой марксистской теории является инвариантным, а что связано с
относительностью любого знания, то называть себя марксистом он просто не имеет
морального права.
Современным обществоведам, считающим себя марксистами, как бы они не старались
уйти от этого, все же раньше или позже придется ответить на вопрос: что же сегодня
представляет собой марксизм? В свое время Ленин совершенно обоснованно включал в
марксизм все, что было сделано Марксом и Энгельсом. Можем ли мы поступать так и
сегодня, просто дополнив их работы работами самого Ленина (а также Сталина, Мао
Цзедуна, Хо Ши Мина, Грамши — по выбору), — примерно так, как христиане в свое
время «дополнили» Ветхий завет Новым заветом (неизбежные противоречия, которые при
этом возникают, истинно верующих нимало не смущают)? Или же к марксизму следует
отнестись как к научной теории развития общества, основы которой заложили Маркс и
Энгельс? Но в последнем случае марксизм именно как наука должен развиваться по тем
же законам, что и любая другая наука. Это значит, что он на каждом этапе своего
развития неизбежно содержит как истину, так и заблуждения, и что это (о, ужас!)
относится и к работам самих основателей. И тот, кто претендует на статус не просто
«идеолога», но ученого, неизбежно должен определиться со своим собственным мнением,
какие положения классического марксизма остаются истинными, а какие должны
подвергнуться «отрицанию» с целью очищения от заблуждений, вызванных неизбежной
ограниченностью знаний на каждом этапе развития любой науки — ибо «мы можем
познавать только при данных нашей эпохой условиях и лишь настолько, насколько эти
условия позволяют»56. Конечно, как и в любой другой науке, при этом будут иметь
место различные, иногда прямо противоположные точки зрения, но здесь можно и нужно
спорить. Однако никакая словесная эквилибристика не спасает от необходимости
каждому ученому ответить на этот вопрос. Да только нынешние квазимарксисты не
только не желают на него отвечать, но даже от самой его постановки шарахаются как
черт от ладана.
Накопление новых фактов неизбежно ведет к весьма существенным последствиям для
любой теории. Теория питается фактами как гусеница листьями. Но гусеница не набита
листьями, теория состоит не из фактов — они составляют их содержание только в
«снятом», переработанном виде. «Потребляя» факты, теория развивается и растет — до
тех пор, пока «оболочка», в которую она заключена и без которой как нечто
определенное существовать не может, не станет ей тесной. И тогда, как и гусеница,
она должна пройти «линьку» — сбросить старую и образовать новую «оболочку». Через
такие этапы проходит любая верная теория (неверная раньше или позже погибает,
«объевшись» фактами). Этого мучительного процесса (пусть и с большим опозданием) не
избежать и великой теории марксизма — сколько бы не лютовали в охранительном раже
«верные марксисты-ленинцы». То, что этот процесс так затянулся, связано не с
внутренними особенностями данной теории (ибо в этом отношении она не отличается ни
от каких других), здесь играют роль очень важные вненаучные факторы, прежде всего
политические. Противники именно по отражающим их идеологическим соображениям не
могут принять основные положения марксистской общесоциологической теории, а потому
любые — даже весьма значительные — их частные успехи в изучении общества так и
остаются частными («средними социологическими теориями»), не приводя к необходимым
обобщениям. Что же касается «верных марксистов-ленинцев», то необходимость в
охранительных мероприятиях не позволяет им, даже располагая столь солидным
фундаментом, решиться, наконец, на дальнейшее строительство самого здания
общесоциологической теории. А тот, кто стремится развивать марксизм, сегодня
вынужден считаться с необходимостью одновременно отстаивать его как перед научным
миром в целом (включающим и не приемлющих марксизм), показывая его способность
более успешно, чем любые другие теории, решать обществоведческие проблемы, так и
перед его сторонниками, доказывая неизбежное наличие в нем (как и в любой другой
науке) заблуждений, только постоянное избавление от которых обеспечивает его
развитие как науки. Это единственный путь развития научного обществоведения, но
указанные трудности пока не позволили заметно на нем продвинуться. Другие же пути
(даже при значительных частных успехах) неизменно ведут в тупик. Поэтому ситуация в
общей (теоретической) социологии многие годы являлась безвыходной. Сейчас положение
стало совершенно нетерпимым.
И что еще важно: использование выводов социологической теории в практической
жизни приводит к тому, что идеологические и политические соображения в ней играют
весьма существенную роль. Общество для нас — отнюдь не только (и даже не столько)
объект научных изысканий. Как уже говорилось, даже относительно мы не находимся вне
данного объекта, мы — его часть, и не можем взирать на него с академическим
спокойствием любознательных естествоиспытателей, для которых любой результат
исследований равно приемлем. Тем более не смотрели на него так классики марксизма
(вспомним знаменитый марксов «тезис о Фейербахе»). Стремление «переделать мир»
неизбежно накладывает на марксизм как науку идеологический отпечаток. Но
исследователи могут и должны к научному наследию классиков марксизма относиться
именно как к научному, не позволяя никаким идеологическим соображениям искажать
результаты научных исследований. Ибо, если наше стремление «переделать мир» мы
хотим базировать на реальной основе, а не на утопиях, пусть и самых
благонамеренных, мы заинтересованы именно в объективной истине, какой бы она не
была.
Это касается любой науки. То, что, скажем, теория эволюции стала мощным оружием
против поповщины, являлось уже делом соответствующей практики, а не самой теории.
Сама-то теория была направлена только на поиск истины. То, что в марксизме
исторически соединилась научная теория общественного развития и революционная
идеология, выражающая стремление «преобразовать мир», ни в коем случае не значит,
что теорию можно превратить в служанку пусть даже и революционной практики. Задачей
теории, поскольку она может претендовать на это название, все так же остается поиск
истины, открытие объективных закономерностей, а уж практика сама должна находить
возможность использовать результаты научных исследований в своих целях. Все, что
может здесь сделать наука, так это направить свои усилия на исследование наиболее
актуальных для практики проблем. Но чего она ни в коем случае не может делать, так
это сообразоваться в своих теоретических выводах с текущими потребностями практики.
Это не только вообще недостойно науки, но неизменно оказывает дурную услугу
практике, приводя к ошибкам в тактическом и дезориентируя в стратегическом плане,
нанося таким образом не только себе, но и практической деятельности существенный
вред. Различные политические силы считают те или иные явления полезными или
вредными для их практических целей. Но теоретические результаты сами по себе не
могут расцениваться как полезные или вредные — только как верные или нет. А верные
результаты всегда полезны прогрессивным силам, заинтересованным в дальнейшем
развитии, и вредны силам реакционным, стремящимся его затормозить, а то и повернуть
вспять.
Ленин недаром сравнивал общесоциологическую теорию Маркса с эволюционной теорией
в биологии Дарвина — и та, и другая открыла новые, еще невиданные горизонты в своей
области. И произошло это почти одновременно: в одном и том же году Дарвин
опубликовал свое «Происхождение видов», а Маркс — первое систематическое изложение
своей теории в «Критике политической экономии». Но судьба созданных ими
революционных направлений в своих областях науки оказалась различной. С тех пор
эволюционная биология, созданная Дарвином, не меняя фундаментальных основ и
выдержав яростные атаки противников, претерпела существенные изменения, вызванные
накоплением новых знаний о живой природе. В нее было внесено ряд принципиально
новых положений на основе сведений, которые не были и не могли быть известными ее
основателю (например, основные положения генетики, но далеко не только они).
Другими словами, эволюционная биология как наука развивается так, как и положено
науке, — добывая новые истины и избавляясь от старых заблуждений. А основанную
Марксом теорию общественного развития ее адепты по идеологическим соображениям
старательно оберегают от любого соприкосновения с грубой действительностью (благо
многочисленные противники по тем же идеологическим соображениям ее на дух не
приемлют, так что «оберегать» приходится в основном от поползновений «своих»). В
результате теория из движущей силы превращается в тормоз.
Поэтому принимая основные положения марксистской социологии, ее следует
воспринимать как науку, а не откровение, когда простая ссылка на высказывание
классиков уже является доказательством. Сколь бы ни был Маркс уверен в истинности
законов гегелевской диалектики, он, по выражению Ленина, никогда ничего не
доказывал ее «триадами». Каждое научное положение должно быть доказано само по себе
в координатах определенной научной системы в соответствии с отработанной
процедурой, а не ссылками на авторитеты (т. е. естественнонаучным, а не
«гуманитарным» методом). Тем не менее, в настоящей работе читатель найдет немало
ссылок на классиков марксизма. Но приводятся они вовсе не для доказательства
истинности того или иного положения. Автор руководствуется другими соображениями.
Во-первых, будучи классиками, Маркс и Энгельс, а затем и Ленин, много глубже своих
последователей понимали основные принципы марксистской социологии, и еще до сих пор
нельзя сказать, что глубина их научной мысли полностью освоена. Поэтому
представлялось целесообразным обратить внимание на ряд их соображений, которые до
сих пор либо мало принимались во внимание, либо вообще трактовались неверно. Во-
вторых, по той же причине ряд положений у них обрел чеканные формулировки, и просто
нецелесообразно давать их в пересказе — лучше все равно не скажешь. И, наконец, в-
третьих, во многих случаях ссылки на классиков марксизма даны для того, чтобы
наглядно представить и подчеркнуть преемственность излагаемых здесь идей с
основными идеями марксистской теории. Кстати сказать, по этой же причине автор
старался сохранить терминологию, хотя это и связано с определенными трудностями,
ибо, как отмечал Энгельс, «в науке каждая новая точка зрения влечет за собой
революцию в ее технических терминах»57.
Как теория действительно научная марксизм дает возможность на своей основе
возводить, так сказать, «второй этаж» — в отличие от других теорий, которые, будучи
сколоченными в виде временных бараков, такую «надстройку» попросту не выдерживают,
в результате чего новые теории общественного развития тем, кто желает ими
заниматься, всякий раз опять приходится начинать с «нулевого цикла». Этим
преимуществом марксизм прежде всего обязан своему фундаменту — материалистическому
взгляду на историю. Но Ленин, пожалуй, был слишком строг, полагая, что теория
Маркса заложила только «краеугольные камни». Был не только заложен добротный
фундамент научной теории, но и выстроено вполне законченное здание. Однако новые
потребности вызвали настоятельную необходимость его расширения, возведения того
самого второго этажа — благо, фундамент выдерживает. Следует только иметь в виду,
что второй этаж никогда нельзя построить прямо на крыше одноэтажного здания:
предыдущая часть постройки в обязательном порядке должна быть соответствующим
образом преобразована — удалена крыша, где-то укреплены стены, в известной мере
изменена планировка (хотя бы для того, чтобы устроить ход на второй этаж). Другими
словами, первый этаж многоэтажного здания ни при каких условиях не может оставаться
таким, каким было исходное одноэтажное — говоря словами Маркса, при дальнейшем
развитии предшествующая ступень обязательно должна быть подвергнута диалектическому
отрицанию. Хочется надеяться, что именно этим и отличается предложенный в настоящей
работе подход от подхода как догматиков, мечтающих превратить марксизм в «памятник
архитектуры» (желательно охраняемый государством), допускающий только так сказать
косметический ремонт, да и то лишь с целью восстановления первоначального вида, так
и ревизионистов, затевающих его коренные «перестройки» не ради возведения «второго
этажа», но только лишь потому, что само «здание» им не очень по душе, да вот
другого-то у них нет.
Но если теория Маркса представляла собой завершенное сооружение, то зачем вообще
нужны еще какие-то дополнительные «этажи»? Затем, что за прошедшее с момента ее
создания время расширились представления о всеобщей взаимосвязи. Классики марксизма
смотрели на общество как на некий развивающийся организм, с полным основанием
утверждая необходимость использовать в его изучении естественноисторический подход.
Огромной их заслугой (и шагом вперед по отношению к Гегелю) явилось подчеркивание
того факта, что данный организм для своего существования и развития должен
питаться, для чего состоять в связи с окружающей средой, осуществляемой посредством
средств производства. Материалистический взгляд на историю, признание ведущей роли
за производительными силами — важнейшие достижения марксизма. Но при рассмотрении
конкретной формы социального организма классики этой науки оставляли в стороне тот
факт, что любой организм не только получает питательные вещества из окружающей
среды, что он — звено во всеобщей «пищевой цепи». Соответственно и существует он не
«сам по себе», а в составе биогеоценоза, и что характеризуют его не только его
собственные анатомия и физиология, но и взаимосвязь с другими организмами как
своего, так и других видов, что без «третьей составляющей» — этологических
характеристик — представления об организме весьма неполны, а соответственно и
результаты прогноза его развития будут неизбежно расходиться с тем, что произойдет
в действительности. Разумеется, этот момент никак не может быть поставлен в вину
классикам марксизма. Будучи ограниченными возможностями и потребностями своего
времени, они тем не менее не только блестяще провели «анатомический» и
«физиологический» анализ капитализма на современной им стадии развития, но и в
значительной мере вышли за ограничительные рамки такого анализа. Однако такой
«выход» (в отличие от упомянутого анализа) уже не имел системного характера,
поскольку этого еще не допускали методологические взгляды естествоиспытателей того
времени. Но ведь каждого ученого, даже самого гениального, нужно судить не по тому,
что ему сделать не удалось, а по тому, что он сделал. А то, что сделали классики
марксизма для изучения общества, имеет непреходящую ценность.
Базируя настоящую работу на марксистской теории, автор, однако, не считал
необходимым более или менее подробно пересказывать в ней основы последней. Во-
первых, из-за объема работы, заставляющего ограничиваться изложением только тех
положений, которые необходимы для понимания общей схемы развития общества. Во-
вторых же, потому, что их весьма подробное (хотя, к сожалению, и не всегда
достаточно корректное) изложение можно найти в любом учебнике по историческому
материализму. Ими вполне могут воспользоваться те, кто только начинает изучение
проблем обществоведения — лучше бы с учетом тех коррективов, которые изложены в
настоящей работе. А еще лучше пользоваться непосредственно работами классиков
марксизма.
Дело в том, что классики любой науки отличаются от эпигонов двумя характерными
моментами. Во-первых, классики всегда изначально исходят из целостности
определенных представлений. Основная идея, даже не всегда еще четко
сформулированная, пронизывает все их взгляды. Неясность или неизбежная вначале
определенная нестыковка деталей не препятствуют их глобальному видению предмета
исследований. И каждая деталь рассматривается с точки зрения этой общей идеи,
являющейся органичной для их представлений. Во-вторых, самостоятельно заложив
основы, они внутренне свободны в своих действиях, и при обнаружении в дальнейшем
каких-то внутренних несоответствий (а в научной теории они неизбежны) достаточно
легко могут отказаться от тех или иных частных положений, заменить их новыми, не
нарушая указанной целостности видения объекта своей науки (и даже не очень частных,
как это сделал, например, Маркс, заменив в качестве личностного фактора
производства «труд» «рабочей силой»). Все это уже не свойственно эпигонам. Они
воспринимают новую науку прежде всего через множество деталей, именно через них
проникаясь основной ее идеей. Поэтому отдельные детали приобретают для них
сверхценность, которой не имели у классиков. Потому же, кстати, и отказ от тех или
иных конкретных частных положений зачастую психологически воспринимается ими как
пусть и частичный, но отказ от самих основ данной науки.
Применительно к данному конкретному случаю отметим еще один важный момент.
Основоположники марксизма в отношении научной логики также разительно отличаются от
их нынешних последователей, достаточно часто с легкостью необыкновенной
одновременно приемлющих взаимоисключающие положения (некогерентность мышления).
Каждый, кто изучал Маркса, не может не восхищаться безукоризненностью его
«железной» логики. Но наука тем и отличается от замкнутой философской системы, что
логика является только одним из ее методов. Научные положения в любой области науки
(даже в математике) вовсе не вытекают из некоторых раз и навсегда установленных
исходных положений единственно посредством применения к ним логических операций.
Конечно, на каждом определенном этапе своего развития наука в каждой своей части
действительно основывается на некоторой системе базовых «постулатов», которые
формируются всей предшествующей общественной практикой в качестве положений, не
нуждающихся в доказательствах. Вот на их-то основании и строится логически
непротиворечивая теория объекта данной отрасли науки. Но развивается общество,
повышается общий уровень его знаний об объективной действительности, и это не может
не сказываться на исходных положениях. И если указанное влияние оказывается
достаточно существенным, если ставятся под сомнения хотя бы некоторые базовые
«аксиомы», то та безукоризненная логика, которая была столь сильной стороной
данного научного исследования, превращается в его слабость. И оказывается, что те
факты, которые казались несущественными, случайными отклонениями от общих
закономерностей, становятся основанием для пересмотра ряда выводов, а то и
методологических положений. Пример такого отношения нам дали сами классики
марксизма применительно к гегелевской диалектике, когда, скажем, глубокое уважение
к «развитым всеобъемлющим образом» Гегелем законам диалектики не помешало им
поставить в основу своей теории общественного развития упоминавшееся выше положение
о ведущей роли в общественном развитии производительных сил — фактора связи
общества как объекта развития с природой как некоторой внешней средой, хотя это
положение вступило в прямое логическое противоречие с гегелевской теорией развития
как следствия самодвижения изолированного объекта.
Научную общесоциологическую теорию (совместно с ее методологической базой) уже
весьма длительный срок называют по имени ее основателя «марксизмом». Связь вновь
возникающей теории с именем конкретного человека, которому главным образом она
обязана своим появлением, на начальном этапе ее существования столь же важна, как
связь зародыша с матерью. Она здесь играет ту конструктивную роль, которую пока что
еще не может играть только формирующаяся система основных положений. Но в
дальнейшем такая связь становится тормозом, ибо требует включения в круг несомненно
истинных не только действительно непреходящих ценностей — научных положений,
подтвердившихся общественной практикой, но и тех положений, которые имеют
релятивный характер и на определенном этапе перестают соответствовать новому уровню
развития теории и практики. Тогда новая наука, если она хочет оставаться таковой,
при всем уважении к гигантскому вкладу основателей, должна оторваться от связующей
их пуповины и начать жить самостоятельной жизнью. Эту мысль весьма лапидарно, хотя,
пожалуй, излишне жестко и категорично, один из специалистов в области теории науки
выразил так: «Наука, которая не решается забыть своих основателей, перестает быть
наукой»58. Но, с другой стороны, ведь «ни в одной области не может происходить
развитие, не отрицающее своих прежних форм существования»59. Соответственно
«тесным» становится и ее наименование по имени основателя. Так, например, произошло
с упоминавшейся выше эволюционной биологией, которую еще недавно с полным на то
правом именовали дарвинизмом по имени ее гениального основателя. Представляется,
что марксизм в своем развитии в качестве науки сегодня также достиг указанного
уровня и нуждается в такой же — всегда столь болезненной, но совершенно необходимой
— операции. Для этого должен быть четко определен объект исследования, не менее
четко установлены исходные (материалистические) позиции, сформирован
методологический инструментарий, «инвентаризованы» проверенные общественной
практикой научные результаты. Тогда с полным правом можно будет говорить о наличии
еще одного полноправного элемента в общей системе наук: науки об обществе, о его
сущности, строении, возникновении и развитии — обществоведения.
Настоящая работа в лучшем случае представляет собой только введение в ту науку,
которую можно было бы назвать теоретическим обществоведением. Как уже было сказано,
такая научная дисциплина должна базироваться на использовании всего обширнейшего
материала, которым обладает современная наука. Задача такого рода, разумеется,
неподъемна для одного человека. Автор стремился по возможности использовать
имеющиеся сегодня материалы, в том числе результаты исследований в тех или иных
отдельных отраслях науки, для создания целостной системы взглядов на общество и
характер его развития. Понятно, что при этом трудно избежать неточностей,
вызывающих негативную реакцию профессионалов. Однако сам предмет требует широкого
охвата, а никто не может быть подготовленным в столь различных областях настольно
глубоко, чтобы не заслужить нередко достаточно обоснованных упреков узких
специалистов. С этим приходится мириться, стремясь, однако, свести указанные
издержки к минимуму. Практически каждая глава настоящей работы для адекватного
решения поставленных в ней задач требует профессионального владения весьма
различными разделами науки, что в целом под силу только коллективу специалистов.
Только их совокупная работа со временем сможет дать достаточно полную картину
общественного развития. Автор же такой цели перед собой и не ставил. Его задача —
набросать обобщенный эскиз будущей картины, проследив по возможности главные связи
между ее элементами и хотя бы в первом приближении соразмерив их между собой.
Хотелось бы при этом надеяться, что то введение в теоретическое обществоведение,
которое составляет предмет настоящей работы, явится все же определенным шагом в
нужном направлении.

Раздел первый
ОЧЕРКИ ПО ТЕОРИИ РАЗВИТИЯ

1.1. Объект развития

Изменение во времени сложного объекта с повышением уровня его организации


принято называть развитием. Как показала общественная практика, развитие, именно
как процесс повышения сложности того или иного объекта, имеет некоторые общие
закономерности, которые не раз пытались вычленить в виде некоторой целостной теории
— теории развития, охватывающей наиболее существенные общие закономерности этого
процесса для различных объектов. В наиболее полном виде это было сделано Гегелем в
развитой им «науке логики» — диалектике.
Гегелевская диалектика, в которой ее законы уже даны, по словам Маркса,
«всеобъемлющим образом», поставленная марксизмом «с головы на ноги» и превращенная
таким образом в «материалистическую диалектику», оказала влияние на исследования во
всех областях науки, в том числе буквально революционизировала науку об обществе.
Но впоследствии она, будучи рудиментом философии, именно вследствие своей
философской «всеобъемлемости» превратилась, как и любая философская система, в
такую же замкнутую систему, заключающую в смысле представлений о развитии всю
«абсолютную истину», в которой ни убавить, ни прибавить, тревожимую разве что кое-
какими мелкими усовершенствованиями (вроде, скажем, добавления некоей «поверхности»
к прежним категориям «явления» и «сущности»1), не интересными никому, кроме их
авторов. Поэтому «философы-марксисты» в трудах, посвященных теории развития, чаще
всего раз за разом прилежно пересказывали одно и то же о «категориях» и
«закономерностях», по мере сил украшая каноническое изложение всяческими
«философскими вопросами» конкретных наук2 да ковыряясь в разных «тонкостях» на
манер средневековых схоластов, заинтересованно выяснявших жгучий «научный» вопрос о
количестве ангелов, могущих разместиться на конце иглы.
А больше ничего и не остается — до тех пор, пока в качестве методологии на
место «материалистической диалектики» как замкнутой философской системы (повторим,
по обыкновению, как и любая философская система, уже содержащей — по крайней мере в
общих чертах — всю истину в целом), не станет открытая научная теория развития
(обреченная на каждом этапе, как и любая другая наука, только на относительную
истину с постоянным наличием заблуждений и столь же постоянным избавлением от них в
процессе накопления знаний о мире и собственного развития), в которой, как это
обычно и бывает в науке, великие достижения первой займут почетное место частного
случая — теории развития изолированного объекта на основе самодвижения. Эта важная
задача еще ждет своего решения. Изложенные же ниже соображения не претендуют даже
считаться наброском будущей научной (а не философской) теории развития, и касаются
только некоторых ее моментов с конкретной целью использования в последующем
исследовании процессов общественного развития. Однако сама по себе теория развития
возможна только в случае существования определенной изоморфности законов развития
для всего материального мира, и стало быть по необходимости должна в той или иной
мере быть приложимой к любым объектам, совместно составляющим глобальный объект
изучения всей науки в целом — Вселенную, Универсум, весь этот материальный мир.
Поэтому начнем с обобщенной характеристики этого всеобщего объекта.
Современный взгляд на мир предполагает, что последний представляет собой
совокупность взаимосвязанных в пространстве и во времени материальных образований.
Эти образования имеют определенную структуру, т. е. состоят из некоторых элементов,
тем или иным образом связанных между собой и элементами других образований, причем
данные элементы имеют собственную структуру, т. е. также в свою очередь включают
элементы-составляющие следующего уровня с той же всеобщей взаимосвязью и
собственной внутренней структурой. Другими словами, мы представляем себе «вселенную
как систему, как взаимную связь тел»3. Уровень взаимосвязей элементов, имеющих
всеобщий характер, существенно различен для различных их совокупностей.
Совокупность элементов, внутренние взаимосвязи которых превалируют по отношению к
их внешним связям, определим как систему, и вслед за Л.Берталанфи будем исходить из
того, что «система есть комплекс элементов, находящихся во взаимодействии»4.
Системы выделяются в зависимости от характера связей, которые лежат в их основе, и
могут быть различными для одних и тех же элементов. С другой стороны, все системы
определенного типа образуют всеобщую иерархическую систему, в которой системы
низших уровней в своей взаимосвязи составляют системы высших уровней, и наоборот,
системы высших уровней состоят из систем низших уровней.
У нас нет оснований для определения предельных — вверх и вниз — уровней систем.
При движении «вверх» речь в этом плане могла бы идти только обо всей Вселенной-
Универсуме, но сегодняшний уровень знаний не позволяет делать сколько-нибудь
содержательных заключений на сей предмет. В направлении «вниз» можно было бы
говорить о неких внутренне бесструктурных «элементарных частицах» (что и
предполагается современной физикой), однако есть все основания сомневаться в их
элементарности5, и скорее рассчитывать на то, что «электрон так же неисчерпаем, как
и атом, природа бесконечна»6, чем на их «неразложимость» и внутреннюю
бесструктурность. Таким образом, мир с этой точки зрения может быть представлен как
открытая (и вследствие ограниченности наших знаний, и по существу) «система
систем». И исследования, если они имеют целью не простую спекуляцию, а выяснение
реально существующих закономерностей, по отношению к любым системам должны
проводиться с учетом этого момента.
Другим моментом, который также обязательно должен приниматься во внимание,
является то, что всеобщие связи между системами и их элементами реализуются в
неограниченном пространстве, осуществляются во времени и отнюдь не мгновенно.
Противоречием, внутренне присущим нашей Вселенной, определяющим характер ее
движения, является противоречие между ее бесконечностью по пространственным и
материально-количественным (в чем бы это количество не измерялось) координатам и
конечной скоростью протекания в ней любых процессов. Вселенная едина по
определению, но указанное обстоятельство делает ее единство относительным. Этой
относительностью и определяются ее основные характеристики.
Единство Вселенной реализуется во взаимодействии составляющих ее элементов в
бесконечном времени. Но следствием бесконечной множественности элементов при
конечной скорости взаимодействия между ними является статистически неопределенный
характер указанного взаимодействия, следствием чего является неоднородность
структуры материальных образований, что, в свою очередь, влияет на характер
взаимодействия между этими образованиями. Эти обстоятельства создают гетерогенность
Вселенной и принципиальную возможность каких-либо направленных во времени
материально-пространственных процессов в ней, в том числе и развития — устойчивого
во времени повышения сложности организации локальных образований. В гипотетически
конечной Вселенной, равно как и во Вселенной с бесконечной скоростью взаимодействия
между материальными образованиями, неизбежно было бы установлено гомогенное
равновесие статистически однородного характера, и ни о каких протяженных процессах
во времени, тем более о развитии, не могло бы быть и речи. Таким образом, условие
всякого развития — именно это противоречие между бесконечностью Вселенной и
конечной скоростью протекающих в ней процессов.
Говоря о материальных образованиях, мы прежде всего имеем в виду их
объективное, независимое от наших представлений существование. Как известно, само
понятие (категория) материи, являясь наиболее общим, имеет определенный смысл
только в рамках решения «основного вопроса философии» о первичности материи или
сознания7. В онтологическом плане вообще предпочтительнее было бы говорить о
субстанциональной основе всех такого рода образований, хотя в данном отношении
понятия материи и субстанции могут считаться равносильными. Причем точно так же,
как мы не можем определить, что такое материя, «на вопрос, что такое субстанция,
ответа просто нет»8.
Если употреблять понятие материи в этом последнем смысле, то следует отметить,
что его наполнение не оставалось неизменным — со временем оно менялось самым
существенным образом. Первоначально в отношении материи имел место своеобразный
монизм, когда понятие материи (субстанции) фактически отождествлялось с понятием
вещества. И большим шагом вперед явилось представление о «движущейся материи»,
т. е. фактически о движении как форме бытия вещества, которое вообще создает
возможность каких-либо взаимодействий и превращений в материальном мире, и движение
выступает как «усилие, с помощью которого какое-нибудь тело изменяет или стремится
изменить свое месторасположение, т. е. вступить последовательно в соответствие с
различными частями пространства или изменить свое расстояние по отношению к другим
телам»9. В результате было получено линейное представление о материи как о
«движущемся» веществе. Физика как наука приложила немало усилий, чтобы абстрактное
(«философское») понятие «движение» наполнить реальным, конкретным содержанием,
выходящим за рамки механического перемещения. Обобщением новых представлений стало
понятие энергии. До второй половины XIX века понятие энергии растворялось в
понятиях движения, силы, количества движения, притяжения и отталкивания и т. п.
Избавиться от этого можно было не путем схоластических «философских» спекуляций, а
путем развития механики и других областей физики. В результате научного обобщения
полученных результатов как раз и появилось понятие энергии.
Введение понятия энергии привело к тому, что материя (субстанция) стала
представляться не просто «движущейся», и даже не некоторым «смешением» двух
«субстанций» — вещества и энергии. Эйнштейновское E = mc2 положило конец прежним
представлениям10. Пришли к выводу, что материя состоит из вещества и энергии не как
из неких своих составляющих, но что это две конкретные формы, в которых она пред
нами предстает — все та же единая материя. В результате энергия была понята как
фундаментальная сторона («ипостась») материи, а все физические явления стали
представляться как следствие ее взаимодействия с веществом (другой стороной,
«ипостасью») материи. Вместо линейного утвердилось плоскостное видение материи в
координатах «вещество-энергия», что явилось огромным прогрессом в обобщенном
научном представлении о мире, в котором мы живем. Однако чем дальше, тем больше
появляется причин предполагать, что и такая (дихотомическая) картина мира является
неполной, как неполным является вообще плоскостное изображение того, что по своей
природе объемно. Все настойчивее пробивает себе дорогу мысль, что в наших
представлениях о материи явно не хватает третьей координаты, ее третьей «ипостаси».
Такого рода недостаток в принципиальных представлениях всегда начинал ощущаться
гораздо раньше, чем наука приобретала средства и методы для его ликвидации. Поэтому
вопрос решался методами философии. Уже в однолинейных представлениях о материи,
фактически отождествлявших субстанцию с веществом, столкнулись с признаками их
неадекватности, с их неспособностью даже в первом приближении охватить в линейном
измерении (т. е. в количественных характеристиках вещественных образований)
наблюдаемые явления в самых различных областях действительности. Паллиативное
решение было найдено философами путем введения понятия (точнее, категории)
качества. Это понятие использовалось для характеристики объектов, представляемых в
одной (вещественной) ипостаси материи с учетом в неявном виде влияния другой.
Переход к плоскостному видению существенно расширил возможности анализа, но, как
оказалось, принципиально положения не изменил. И теперь, вследствие отсутствия
соответствующих методов, дававшие бы полное представление о пространственном
объекте проекции на три различные плоскости заменяются в ряде случаев его условным
аксонометрическим изображением на одной, выражающимся в фиксировании его
качественной определенности.
Таким образом, сегодня при рассмотрении строения материи и процессов в
объективной действительности принято пользоваться дихотомической схемой,
предполагающей, что в основе любого явления лежит взаимодействие двух различных, не
сводимых друг к другу начал. Но чем дальше, тем больше убеждаются в том, что такая
схема не обеспечивает решения всех возникающих задач, что вызывает необходимость
подумать об использовании для их представления трихотомии, т. е. представления
материального мира и процессов в нем как основывающихся на трех различных началах.
Однако искусственная замена дихотомической схемы на трихотомическую с введением
дополнительно той или иной специально изобретенной координаты не дает положительных
результатов (разве что «нагромождает бессмысленный набор величайших пошлостей в
деревянных трихотомиях»11), нередко приводя к достаточно произвольному
конструированию «триад», в том числе и там, где их на самом деле не существует, и к
сомнительным предположениям о возможности и дальше увеличивать число «независимых
переменных»12.
Вообще попытки тотальной замены диад триадами неплодотворны, поскольку в
действительности имеют место и те, и другие, но сфера их действия жестко
разграничена. Если первые связаны с динамикой, определяя направление движения
(«вперед-назад», «вчера-завтра», «больше-меньше»), то вторые — со строением
материи, имеющим тройственную основу. Ощущение цвета базируется на трех
составляющих, воспринимаемых тремя видами рецепторов нашего глаза, а интенсивность
света имеет всего две характеристики — светлое и темное. Только три точки опоры
обеспечивают устойчивое состояние — но в поле тяготения, характеризуемом понятиями
«вверх-вниз». Мы имеем трехмерное пространство, но два направления на каждой из
координатных осей (в сторону положительных, и в сторону отрицательных значений).
Как видим, дихотомические характеристики имеют операциональный характер, а
трихотомические — субстанциональный. Диалектическая триада «отрицания отрицания»
вроде бы нарушает это правило, но на самом деле она также отражает
субстанциональные изменения объекта и должна рассматриваться в системе с действием
закона перехода количественных изменений в качественные, с которым неразрывно
связана, и которое носит операциональный характер.
Какова же та «третья координата», которой не хватает нашим представлениям о
материи (субстанции)? Все больше фактов свидетельствует, что таковой должна
являться организация материи. Понятие организации сегодня используется не только
при рассмотрении сложных самоорганизующихся систем, где без него обойтись просто
невозможно, но все чаще применяется для характеристики любых материальных
образований. Повидимому, и в общих представлениях о материи пришло время сделать
следующий шаг — перейти от дихотомии к трихотомии, добавив третью сторону
(ипостась) этой «святой троицы» — организацию. И представлять все явления как
результат взаимодействия этих трех взаимосвязанных, но различных ее сторон —
различных, разумеется, в анализе, но только в комплексе составляющих «единую и
неделимую» субстанцию в действительности. Материя едина по существу и выступает в
виде вещества, энергии и организации только в своих проявлениях. Вещество всегда
определенным образом организовано, а организация имеет вещественный носитель, равно
как и энергия воплощена во взаимодействии вещественных образований, изменение
организации которых происходит под ее влиянием. При этом «организация — третья
составляющая материи — так же качественно отличается от энергии, как энергия
отличается от вещества. Используя аналогию, можно считать, что между энергией и
организацией должна существовать взаимосвязь, которую можно представить в виде
формулы, подобной формуле взаимосвязи между энергией и веществом»13. То же можно
сказать и относительно связи организации с веществом. Это — триединый комплекс,
единое целое, которое только исключительно в целях анализа можно «разъять как
труп», этим же и умертвив. Поэтому любой раздельный анализ вещества, энергии или
организации необходимо осуществлять при постоянном учете его принципиальной
неполноты.
Таким образом, когда мы говорим об организации, речь идет не просто о некоторой
внешней упорядоченности, в которой перед нами выступает любое вещественное
образование, а именно о третьей форме представления все той же всеобщей субстанции
(в которой упомянутая упорядоченность является только одной из форм ее
представления). А потому те явления, которые в более значительной степени, чем
другие, связаны с проявлением этой третьей «ипостаси» материи, рассматриваемой в
дихотомических координатах, содержат как бы некий «скрытый фактор», что, в
частности, в ряде случаев приводит к кажущемуся нарушению строгого детерминизма. В
наиболее явном виде это отражается в квантовой механике с ее представлениями о
принципиально вероятностном характере процессов в микромире. Но уже одно то, что
кажущаяся «беспричинность» этих процессов, их «спонтанность» в отдельных случаях
(например, распада конкретного нейтрона) в массе дает, тем не менее, статистически
четко прослеживающуюся закономерность, заставляет думать, что в их основе, так же,
как в основе случайных явлений макромира, лежат некие непознанные явления (действие
«скрытых параметров»). Однако физики уже давно отказались от такого рода
предположений. И в пределах существующих представлений они правы, поскольку
обнаружить «скрытые причины» того, что, например, координата и импульс частицы не
могут быть одновременно строго определены, путем изучения вещественных и
энергетических характеристик материи попросту невозможно, нужно «выйти за пределы
плоскости». А это вызывает необходимость не только нового взгляда, но и огромного
объема экспериментальных и теоретических исследований, выполнение которых потребует
еще немалых трудов.
Методологически же главная сложность заключается в том, чтобы перейти к
рассмотрению взаимодействия не двух, как ранее, а трех начал. Это относится к самым
различным областям действительности. Примерами могут служить, скажем, столь далекие
друг от друга энергетическая энтропия и вещественно-пространственная симметрия.
Имея значительную связь с организацией, они преимущественно отражают ее
взаимодействие в первом случае с энергией, а в другом — с веществом. Наука
постепенно вводит в свой обиход сведения и понятия, связанные с третьей координатой
— организацией, но покамест все это не имеет ясности, сильно замусорено математикой
(очень помогающей прояснить принципиально освоенные явления, но только затемняющей
их суть различными — порой весьма сложными — формами представления одних и тех же
явлений в противоположном случае, т. е. при отсутствии принципиального понимания).
В области физики впервые за пределы классической науки, основывающейся на изучении
двух «ипостасей» материи — вещества и энергии, вышел второй закон термодинамики,
затронув третью фундаментальную основу мироздания — организацию. Энтропия —
совершенно непостижимая вещь в дихотомических координатах «вещество-энергия».
Поэтому второй закон термодинамики «невыводим из законов Ньютона и других
фундаментальных законов физики. Это типичный результат “сборки”, возникновение
новых системных свойств окружающего мира»14, т. е. связан именно с организацией.
Масса сведений постепенно накапливается в таких науках как диалектика, общая теория
систем, квантовая механика, термодинамика, синергетика, теория информации,
эволюционная биология, кристаллография и др. И все ближе то время, когда сумма
накопленных знаний приведет к качественному скачку в наших представлениях о мире,
позволяя связать в единое целое вещество, энергию и организацию.
В настоящее же время еще нет достаточной научной базы даже для определения
основных параметров этой «третьей составляющей», в том числе и нет способа ее
измерения, хотя соответствующие попытки, естественно, существуют. В качестве меры
сложности системы, состоящей из n элементов, У.Эшби предложил принять число
возможных состояний Hm = logkn (где k — основание логарифма). Однако организацию
системы обычно соотносят с введенным К.Шенноном понятием неопределенности
(энтропии), под которой понимают величину H = —, где pi — вероятность принятия
системой i-того состояния. Тогда абсолютная величина организации составит O = Hm—
H, а относительная R = 1—(H/Hm).
Если сравнивать в этом отношении вещество, энергию и организацию, то можно
увидеть здесь существенные различия. Нам известны методы сравнения в пределах
первых двух «ипостасей»: «Мерой вещества любого материального объекта является его
масса», а энергия, в рассмотрении которой прежде всего нужно иметь в виду
«превращение одного вида энергии в другой», также измеряется одной из величин ее
представления. В обоих случаях количественные параметры поддаются прямому
измерению. Благодаря этому удалось сформулировать «закон эквивалентности массы-
энергии… Тем самым удалось установить, что две составляющие любого объекта —
вещество и поле, масса и энергия — могут переходить одна в другую»15. Однако что
касается третьей составляющей, то здесь имеются существенные различия: во-первых,
пока не предполагается прямого метода количественных измерений, а во-вторых, в само
определение физической величины вводится неопределенность (вероятность принятия
системой определенного состояния). Это результат обычного для кибернетики (теории
информации) смешения понятий «организация» и «информация», когда фактически
отождествляются объект и его отображение. Но при всем структурном сходстве,
вызванном тем, что отображение в определенных аспектах как бы «повторяет»
характеристики объекта, их отождествление совершенно недопустимо — это
принципиально различные вещи. Таким образом, в настоящее время ни количественные
характеристики организации, ни закономерности ее связи с веществом и энергией не
могут считаться определенными даже в самом первом приближении.
Сейчас пока что по данному предмету могут быть высказаны только самые общие
соображения. Первое из них относится к действию закона сохранения. «Все перемены, в
натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько чего у одного тела
отнимется, столько присовокупится к другому» — так сформулировал этот закон в свое
время М.В.Ломоносов. Но если предположить существование трех глобальных
характеристик действительности, отражаемых в трех фундаментальных понятиях:
вещество, энергия, организация, то естественно также предположить, что и ко всем
этим трем взаимосвязанным характеристикам (свойствам, сторонам, ипостасям) материи
в равной мере должен быть применим и основополагающий закон сохранения материи. Ни
вещество, ни энергия, ни организация не возникают и не исчезают, происходят только
их взаимосвязанные преобразования и превращения из одной формы в другую. Если,
несколько упрощая дело, счесть материю как бы состоящей из вещества, энергии и
организации, то есть принять, что М = aВ + bЕ + gО, то полный закон сохранения
может быть представлен в виде: |М| = (aВ2 + bЕ2 + gО2) = const16.
Таким образом, как Универсум в целом, так и каждый объект, существующий в мире,
должны рассматриваться с учетом того, что все их характеристики (свойства)
определяются всеми тремя «ипостасями» составляющей его материи. Но применительно к
отдельному объекту («вещи»), отличному от Универсума, возникает еще один важный
вопрос: только ли ими (т. е. «составными частями» данного объекта) определяются
свойства вещей, или же для их определения (учитывая, что каждый конечный объект
существует не «сам по себе», а состоит в качестве некоторой системы из совокупности
элементов, не отделенных от внешнего мира, а главное всегда сам является элементом
некоторой более общей системы) следует выйти за его рамки, приняв во внимание также
и другие объекты, с которыми он взаимодействует как в своем существовании в
качестве данного объекта, так и в развитии?
Гегель определял свойство вещи как «ее определенные соотношения с другим;
свойство имеется лишь как некоторый способ отношения друг к другу»17. Что касается
классиков марксизма, то следует прямо сказать, что отношение к вопросу, являются ли
свойства данного предмета его характеристикой, имманентно ему присущей, или же
возникают во взаимодействии с другими предметами, было у них сложным и
неоднозначным. В свое время в «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс явно отдавали
предпочтение тому же подходу, утверждая, что «свойство, оторванное от отношения, в
котором оно реализуется, превращается в чистую бессмыслицу»18. Но позже Маркс
многократно и совершенно недвусмысленно связывал свойства («способности») той или
иной вещи не с ее отношениями с другими вещами, а с самой этой вещью, полагая, что
«свойства данной вещи не возникают из ее отношения к другим вещам, а лишь
обнаруживаются в таком отношении»19. Он вполне определенно разделял отношения между
вещами и их собственные свойства: «Отношение одной вещи к другой есть отношение
этих двух вещей между собой, и о нем нельзя сказать, что оно принадлежит той или
иной из них. Способность вещи есть, наоборот, нечто внутренне присущее вещи, хотя
это внутренне присущее ей свойство может проявляться только в ее отношении с
другими вещами. Так, например, способность притягиваться есть способность самой
вещи, хотя эта способность остается “скрытой”, пока налицо нет таких вещей, которые
могли бы быть притянуты»20.
По существу такой подход является рудиментом гегелевского подхода, когда в
основе общих представлений лежит диалектика изменений одиночного, изолированного
объекта. Однако для такого рода утверждений у Маркса, помимо общеметодологических,
были также другие, и весьма веские причины. Эти утверждения имели у него большей
частью не столько общий характер, сколько были связаны с рассмотрением
функционирования капиталистической общественно-экономической формации, в частности,
проблем обмена, и предназначались главным образом для того, чтобы подчеркнуть, что
те «свойства» вещей, которые предопределяют возможность обмена, будучи свойствами
«общественными», самым существенным образом отличаются от «природных» свойств
вещей. Но ведь для него в этом случае речь вообще не шла об отношениях между
вещами: «Как стоимости товары суть общественные величины, — следовательно, нечто
абсолютно отличное от их “свойств” как “вещей”. В качестве стоимостей они
предполагают лишь отношения людей в их производственной деятельности. Стоимость,
действительно, “предполагает обмен”, но обмен этот есть обмен вещами между людьми,
обмен, не имеющий абсолютно никакого отношения к вещам как таковым. Вещь сохраняет
те же “свойства” независимо от того, находится она в руках А или В»21. По мнению
Маркса, тот фаталист, кто «трактует стоимость, если и не как свойство отдельной
вещи (рассматриваемой изолированно), то все же как отношение вещей между собой,
тогда как она есть лишь выражение в вещах, вещное выражение отношения между людьми,
общественного отношения, — отношение людей к их взаимной производственной
деятельности»22. Однако, с другой стороны, казалось бы характеризующая саму вещь
«потребительная стоимость выражает природное отношение между вещами и людьми,
фактически — бытие вещей для человека»23. Но бытие вещей для человека — это еще не
их свойства, хотя люди «приписывают предмету характер полезности, как будто
присущий самому предмету, хотя овце едва ли представлялось бы одном из ее
“полезных” свойств то, что она годится в пищу человеку»24. Да и характеристика вещи
как потребительной стоимости «всецело зависит от ее определенной функции в процессе
труда, от того места, которое она занимает в нем, и с переменой этого места
изменяются и ее определения»25.
Но стремясь к этой важной и полностью оправданной цели, Маркс делает
неоправданное общее заключение об источнике свойств вещей. Взять, например,
приведенное выше выражение о «способности вещи к притягиванию». Если, скажем, речь
идет о магнитном притяжении, то в том-то и дело, что эта способность проявляется
вовсе не как свойство данной вещи по отношению ко всем вещам, а действительно
только лишь по отношению к тем, «которые могли бы быть притянуты». Так что
способность притягивать не заключается полностью и исключительно в свойствах данной
вещи, но предполагает наличие особых свойств также у вещи, с ней взаимодействующей,
и реализуется только в данном взаимодействии. При отсутствии соответствующих
свойств у взаимодействующей вещи указанная способность нашего объекта рассмотрения
так и останется потенциальной и не актуализируется. Еще лучше указанный момент
виден на другом примере, где в качестве свойства, которым вещь «обладает от
природы», называется такое свойство как тяжесть26, которое уже по самой своей
сущности есть результат именно взаимодействия двух тел и определяется каждым из них
в равной мере (т. е. тяжесть данной вещи в равной мере изменится при
пропорциональном возрастании или уменьшении массы как одного, так и другого
объекта, находящихся во взаимодействии, хотя традицией и принято относить эту
характеристику к одному из них, поскольку в данном конкретном случае земного
тяготения второй остается неизменным)27.
Другой момент. Неоднократно отмечалось, что каждая вещь имеет множество свойств
(качеств), в пределе бесконечное их количество: «существуют не качества, а только
вещи, обладающие качествами, и притом бесконечно многими качествами»28.
Действительно, никто еще не предложил каких-либо способов наложить ограничения на
количество свойств объекта. Но ни одна конечная структура с конечным числом
элементов и связей между ними сама по себе по определению (т. е. именно как
конечная) не может иметь бесконечного числа их различных сочетаний, а
следовательно, бесконечного числа свойств. Это бесконечное число свойств может
родиться только в одном случае — из бесконечного числа потенциально возможных
сочетаний данного объекта с бесконечным же числом других объектов, из которых
состоит Универсум.
Следует также учитывать тот смысл, который в данном случае вкладывается в
понятие «бесконечный». В математике (в частности, в дифференциальном исчислении)
указанное понятие соответствует не состоянию, а процессу, в котором бесконечно
большая величина непременно превысит любое наперед заданное сколько угодно большое
число, а бесконечно малая окажется меньше любого сколь угодно малого. И бесконечное
число свойств для объекта возможно только в случае, если под свойством понимать
результат взаимодействия данной конечной структуры с бесконечным, т. е.
потенциально ничем не ограниченным в росте, числом других структур. Таким образом,
если представить себе, что свойства вещи не только проявляются, но и появляются во
взаимодействии с другими вещами, которых в бесконечной Вселенной действительно в
принципе может быть неограниченное («бесконечное») число, то и свойств в этом (и
только в этом) случае в принципе может быть неограниченное количество.
Итак, каждый предмет имеет не только те «свойства или качества или стороны»,
которые нас интересуют в данный момент и которые соответственно используются для
его определения, «а бесконечное количество других свойств, качеств, сторон,
взаимоотношений и “опосредствований” со всем остальным миром»29. Актуальные
свойства объекта соответствуют его актуальным связям, остальные находятся в
потенции, в латентном состоянии — как в потенции находится и возможность
установления других связей. Эти свойства не остаются неизменными при изменении
объекта, его развитии, причем в этом случае особенно меняется «связь его с
окружающим миром»30. Другими словами, свойства объекта не непосредственно вытекают
из его строения, его собственных структурных характеристик, но возникают на
пересечении последних с соответствующими характеристиками взаимодействующих с ним
объектов. Без взаимодействующих объектов данный объект вообще не обладает никакими
свойствами. Даже в качестве потенциальных они отражают лишь потенциальное наличие
объекта взаимодействия, т. е. являются латентными не для объекта, а для некоторой
потенциальной системы взаимодействующих объектов.
Так что ясности в этом вопросе не было. Но наступил момент, когда Энгельс счел
необходимым и возможным четко определиться в данном отношении, придя к выводу, что
свойства вещей не только проявляются, но и появляются именно во взаимодействии с
другими вещами. В 1873 году в письме к Марксу, посвященном данному вопросу, он свою
мысль формулирует так: «о телах вне движения, вне всякого отношения к другим телам,
ничего нельзя сказать»31, а «поэтому естествознание познает тела, только
рассматривая их в отношении друг к другу, в движении». При этом и само «движение
отдельно взятого тела не существует»32. Как видим, здесь уже достаточно определенно
характеристики объекта связываются с его взаимодействием с другими объектами.
Для Маркса данный подход оказался достаточно неожиданным. Но он вовсе не отмел
его сходу. Он отвечает осторожно: письмо «доставило мне большое удовольствие.
Однако не рискну высказать свое мнение, пока у меня не будет времени поразмыслить
над этим и вместе с тем посоветоваться с “авторитетами”»33 (под «авторитетом»
имелся в виду химик-органик профессор К.Шорлеммер, друг Маркса и Энгельса, который,
как пишет Маркс Энгельсу, «прочитав твое письмо, заявил, что в основном согласен с
тобой, но воздерживается пока от более подробного суждения»34).
Чтобы рассматривать вопрос не только о свойствах отдельного объекта (предмета,
вещи), но и о самом этом объекте, необходимо выделить его по составу и структуре
именно как определенный объект из числа других объектов. Любая наука имеет в
конечном счете дело с некоторыми объектами, в том числе в виде некоторых
материальных предметов. С точки зрения физики — науки о неживой природе — каждый
предмет (объект) есть сочетание определенных элементов с определенной взаимосвязью.
Но даже при такой кажущейся определенности его не так-то просто строго и однозначно
выделить даже в качестве некоторой совокупности материальных частиц. Вот что
говорит по этому поводу известный физик: «…Что такое предмет? “Философы” всегда
отвечают: “Ну, например, стул”.
Стоит услышать это и сразу становится ясно, что они не понимают того, о чем
говорят. Что есть стул? Стул имеет определенную массу… Определенную? Насколько
определенную? Из него время от времени вылетают атомы — немного, но все же! На него
садится пыль… Четко определить стул, сказать, какие атомы принадлежат ему, какие —
воздуху, а какие — лаку, невозможно. Значит, массу стула можно определить лишь
приближенно. Точно так же невозможно определить массу отдельного предмета, ибо
таких предметов не существует, в мире нет одиноких, обособленных предметов; любая
вещь есть смесь множества других, и мы всегда имеем дело с рядом приближений и
идеализацией»35.
Но ведь даже если представить себе фантастическую возможность четко ограничить
количество атомов, относящихся к данному объекту, мы все еще не определим, «что
есть стул». Ведь совокупность точно тех же самых атомов могла бы принять совершенно
иную форму, и отдаленно не напоминающую стул (это же относится не только к
некоторой вещи как макроструктуре, но даже и к материалу как микроструктуре —
достаточно вспомнить, например, явление аллотропии). Коль скоро речь идет о
свойствах качественно определенного объекта, то здесь, повидимому, требуется
принципиально иной подход. Для начала должны быть учтены хотя бы основные
структурные связи в нем. Но не только.
Возьмем некоторый предмет — «ну, например, стол». Что есть стол в
функциональном отношении? Устройство с плоской горизонтальной поверхностью для
расположения тех или иных предметов, которыми человек мог бы манипулировать. Его
можно выполнить из самых различных материалов, при этом самой различной может быть
и его структура, но она обязательно должна включать эту самую плоскость и
поддерживающую ее опору. Представим себе такой «абстрактный» стол с «абстрактными»
плоской поверхностью и опорой — в любом их «конкретном» исполнении. Достаточно ли
их, чтобы речь могла идти о столе? Оказывается, нет. Дело в том, что стол,
поскольку он именно стол, предназначен для человека, а следовательно, чтобы он был
столом его размеры должны быть соотнесены с размерами человеческого тела.
Представим себе, что мы имеем именно такую «абстрактную» структуру. Теперь
представим себе, что мы начинаем данное образование пропорционально уменьшать.
Сначала, даже уменьшаясь, это все еще будет стол; но при дальнейшем уменьшении
данный предмет потеряет возможность выполнять прежнюю функцию, и мы уже получим
некий новый предмет — «ну, например, стул» (точнее, табуретку). Что ж, ничего
нового: количественные изменения объекта перешли в качественные — он превратился в
иной объект. Но теперь попробуем поступить наоборот. Оставив неизменным полученный
предмет, начнем — господи, благослови! — пропорционально уменьшать самого человека
(фантастичность указанной процедуры для данного случая не меняет того положения,
что для множества других объектов она как нельзя более реальна). В результате
такого мероприятия с другим объектом наш объект (табуретка), сам по себе продолжая
оставаться неизменным, опять превращается в иной объект (в стол). Таким образом, и
одни только структурные характеристики объекта, безотносительно к его
взаимодействию с другими объектами, еще не определяют не только какие-то его
второстепенные свойства, но даже и те, которые придают объекту саму его
качественную определенность.
При этом следует иметь в виду, что не только изменения в объектах, находящихся
между собой в определенных отношениях, эти отношения изменяют; в ряде случаев тот
же эффект может быть получен изменением казалось бы совершенно иных, посторонних
для данного отношения объектов. Вот что писал по этому поводу Маркс: «Как бы ни был
мал какой-нибудь дом, но, пока окружающие его дома точно так же малы, он (!)
удовлетворяет всем предъявляемым к жилищу общественным требованиям. Но если рядом с
маленьким домиком вырастает дворец, то домик съеживается до размеров хижины. … и
как бы не увеличивались размеры домика с прогрессом цивилизации, но если соседний
дворец увеличивается в одинаковой или еще в большей степени, обитатели сравнительно
маленького домика будут чувствовать себя в своих четырех стенах все более неуютно,
все более неудовлетворенно, все более униженно»36.
Таково положение с определением объекта как такового. Но для любого конечного
(т. е. не совпадающего со всем Универсумом) объекта его так сказать «стационарное»
состояние является относительным, преходящим; «естественным» состоянием объекта
является состояние изменения, важный случай которого — повышение его уровня
сложности, т. е. развитие. Важность данного случая заключается в том, что лишь
развитие могло привести к образованию не только того объекта, который нас
интересует в настоящей работе (т. е. общества), но и всего того множества объектов,
с которыми имеет дело общественная практика. При всем разнообразии конкретных
объектов просматриваются некоторые общие черты, присущие развитию каждого из них,
что дает основания для попыток выделения таких общих закономерностей движения
развивающихся объектов, которые могли бы составить некую общую теорию развития.
Одним из главных положений, на которых она должна базироваться, является
представление о закономерном характере изменений объектов в связи с взаимодействием
их с другими объектами.
Начиная с так называемых «метафизических материалистов» в науке постепенно
утверждался взгляд, согласно которому все в мире является следствием определенных
причин, причем одинаковые причины приводят к одинаковым следствиям37. Такое
представление о всеобщей взаимосвязи и взаимообусловленности принято называть
детерминизмом. Наиболее полное выражение он нашел во взглядах Лапласа, считавшего,
что все явления в мире имеют жесткую обусловленность вполне определенными
причинами. По его мнению, даже «кривая, описанная легким атомом, который как бы
случайно носится ветром, направлена столь же точно, как и орбиты планет»38.
Но Лаплас, как и другие представители механистического детерминизма, «смотрел
на мир как на замкнутую систему, поведение которой можно, зная исходные условия,
однозначно определить в любой момент времени»39. Поэтому он был уверен, что «если
бы существовал ум, знающий все силы и точки их приложения в природе в данный
момент, то и не осталось бы ничего, что было бы для него недостоверно, и будущее,
так же как и прошедшее, предстало бы перед его взором»40. В дальнейшем оказалось,
что достигнуть такого результата невозможно как по «субъективным», так и по
объективным причинам.
И при наличии жесткой детерминации теоретическая возможность проследить
указанные взаимосвязи даже в сравнительно небольшой системе в полном объеме
практически нереализуема ввиду их быстрого возрастания с ростом количества
элементов. «Чтобы действительно знать предмет, надо охватить, изучить все его
стороны, все связи и “опосредствования”. Мы никогда не достигнем этого
полностью»41. Как показал У. Росс Эшби, количество возможных состояний только
информационного табло размером всего лишь двадцать на двадцать сигнальных лампочек
таково, что оно превышает количество всех атомов в видимой части Вселенной42. Что
же говорить о предсказаниях поведения? Другими словами, даже при сравнительно
низком уровне сложности системы самое полное знание ее начального состояния и
закономерностей функционирования принципиально не обеспечивает предсказуемость ее
будущего в деталях, причем эти «детали» тем крупнее и существеннее, чем шире
участок и долгосрочнее прогноз.
Конечно, отсюда вовсе не следует, что даже в мельчайших деталях возможно
отступление от однозначной и жесткой причинно-следственной связи. Для материалиста
вообще не подлежит сомнению, что каждое последующее состояние материи однозначно
определяется предыдущим и действующими в объективной действительности законами
движения. И тем не менее отсутствие возможности однозначно вывести последующее
состояние того или иного объекта из предыдущего связано не только с технической, но
и принципиальной невыполнимостью. Причиной такого положения является существование
случайностей.
Случайность обычно определяют либо как комплексное «отражение в основном
внешних, несущественных, неустойчивых, единичных связей», либо как «результат
перекрещивания независимых причинных процессов»43. В первом определении как раз и
отражается упоминавшаяся выше техническая невозможность однозначной «внешней»
оценки движения системы вследствие ее сложности. Второе же определение отражает
«внутренние» специфические особенности данного явления. Если мы рассматриваем
какой-то процесс, протекающий в данном объекте, то он может быть полностью описан
определенными закономерностями. Однако наличие других объектов приводит к тому, что
взаимодействие с ними оказывает влияние также на этот процесс. Такое влияние не
вытекает из закономерностей самого процесса, становясь по отношением к нему
случайным явлением. «Случайность есть нечто относительное. Она является лишь в
точке пересечения необходимых процессов. Появление европейцев в Америке было для
жителей Мексики и Перу случайностью в том смысле, что не вытекало из общественного
развития этих стран. Но не случайной была страсть к мореплаванию, овладевшая
западными европейцами в конце средних веков»44. Поэтому, согласно Гегелю, нечто
становится случайным не в силу беспричинности, а потому, что оно не может быть
объяснено из самого себя45.
Разумеется, в связи с отмеченным выше «иерархическим» строением Вселенной
противопоставление «внешних» и «внутренних» связей относительно: все, что внешне
для системы более низкого уровня, может быть представлено в качестве внутреннего
для системы более высокого уровня. Однако, как было сказано, вследствие конечной
скорости распространения воздействий системы разного уровня как некоторые
целостности не идентичны друг другу. И в этом смысле ряд воздействий можно
действительно считать внешними для той или иной системы. Бесконечность Вселенной с
одной стороны, конечная скорость распространения воздействия с другой делают
некоторые из последних случайными не по возможностям их предвидеть или рассчитать,
а по существу.
Что касается определения случайности как отражения несущественных для данного
процесса и внешних по отношению к нему связей, то здесь случайность является только
отражением нашего неумения выделить и проследить эти связи и их влияние на данный
процесс. Однако в более или менее стабильных условиях влияние таких факторов также
является более или менее стабильным, что отражается в их статистической
повторяемости, позволяющей определить вероятность того или иного из них.
Вероятность в обыденной жизни «выступает как мера субъективной уверенности,
определяемой имеющейся в распоряжении данного человека информацией … о каких-то
обстоятельствах, существенно влияющих на наступление или ненаступление данного
события»; с математической точки зрения она является «объективной характеристикой
степени возможности появления определенного события в каких-то заранее заданных
условиях … является объективной характеристикой связи данного события с данными
определенными условиями»46.
Однако в настоящее время концепцию, согласно которой «вероятность
рассматривалась как мера правдоподобия», нередко считают «наивной», хотя у нее и
«был онтологический базис: поскольку Вселенная считалась строго детерминистской, к
вероятности приходится обращаться потому, что мы не знаем деталей (бог не
пользуется вероятностью)»47. На самом же деле предполагается наличие принципиально
вероятностных процессов (прежде всего в микромире), которые делают случайность
объективной характеристикой материи.
«Если исходить из современных физических представлений, то основной источник
случайности — квантовый характер явлений микромира. Случайными являются переходы
атомов и молекул из одних энергетических состояний в другие, эти переходы
сопровождаются поглощением или излучением света. Таким образом, световая стихия,
окружающая нас всюду (электромагнитное поле) по своему происхождению случайна.
Случайным образом происходят и ядерные реакции. Но именно эти реакции и есть
источник энергии звезд и собственного тепла планет»48.
«Второй вид проявления случайности в микромире, влияние которого также очень
существенно для большинства процессов, — броуновское движение. Это хаотическое
тепловое движение, в котором пребывают ионы плазмы, молекулы газов и жидкостей,
электроны в кристаллах. Броуновское движение поддерживается взаимодействиями между
отдельными микрочастицами среды, и поскольку такие взаимодействия носят случайный
характер, то и само броуновское движение по своей природе случайно49.
Роль броуновского движения в окружающих нас явлениях трудно переоценить.
Благодаря ему происходят растворение одних вещей в других, химические реакции, все
жизненные процессы в живых организмах. Броуновское движение электронов создает
электро-и радиопомехи в различных технических устройствах. Ядерные реакции и
броуновское движение в солнечной плазме приводят к появлению солнечных вспышек,
вызывающих магнитные бури, полярное сияние и оказывающих влияние на погоду»50.
Таким образом, согласно данному представлению, в основе вероятностного
характера мира лежат два вида вероятностей, отражающих вероятностную природу
внутриатомных процессов и взаимодействия между микрочастицами. Оба вида
вероятностей здесь представляются в качестве имманентной характеристики материи,
т. е. случайный характер, например, энергетического перехода в атомах является
таковым по своей природе, а вовсе не потому, что нам неизвестны вызвавшие этот
переход причины. Но если предположить «неисчерпаемость атома», то есть все
основания считать, что в основе кажущегося случайным энергетического перехода лежат
более глубокие, относящиеся к следующему уровню материи, неизвестные нам процессы,
а там, «где на поверхности происходит игра случая, сама эта случайность всегда
оказывается подчиненной внутренним, скрытым законам. Все дело лишь в том, чтобы
открыть эти законы»51.
Однако современные физические теории «не обладают преемственностью с теориями
классической физики, отказываются от модельных представлений и от причинно-
следственных связей, процессы микромира рассматривают не как следствия скрытых форм
движения материи, а как некоторые вероятностные процессы, не имеющие физических
причин». Другими словами, фактически «квантовая механика отказалась от дальнейшего
рассмотрения структур микрочастиц». «Если волновая функция — это только “плотность
вероятности”, то ни о каком внутреннем механизме, регулирующем положение электрона
в атоме, не может быть и речи, такого механизма просто нет, и ни в чем разбираться
не надо, потому что это все равно бесполезно. Такая трактовка абсолютизирует наше
незнание микромира и накладывает ограничения на познавательные возможности
человека»52.
Столь же принципиально случайными, но уже также и в макромире, представляются
ряд процессов с точки зрения некоторых исследователей, опирающихся на последние
работы в области синергетики. По их мнению «синергетика объективирует
стохастическое поведение определенного типа детерминированных систем. Имеются в
виду макроскопические, неквантовые системы, типа астероидов или комет, которые
ведут себя принципиально стохастически и описываются странными аттракторами53. Их
поведение непредсказуемо вовсе не потому, что человек не имеет средств проследить и
рассчитать их траектории, а потому, что мир так устроен. … Поэтому вероятностное
описание не есть показатель нашего незнания, так сказать, нашего невежества, или же
вмешательства человека с его разумом и экспериментальными средствами в объективный
ход процессов природы»54. «Классический детерминизм», в соответствии с которым «по
причинным цепям ход развития может быть просчитан неограниченно в прошлое и
будущее», считается устаревшим, поскольку он не учитывает имеющиеся в развитии
моменты неустойчивости, в которых незначительные влияния могут достаточно резко (и
неоднозначно) отклонить направление развития (точки бифуркации), и начиная с
которых происходит расхождение возможных путей дальнейшего развития. Дело в том,
что в точках бифуркации «настоящее состояние системы определяется не только ее
прошлым, ее историей, но и строится, формируется из будущего, в соответствии с
грядущим порядком»55. В результате считается, что «сегодня появляются
материалистические объяснения совершенно парадоксальных явлений, таких, скажем, как
будущее организует настоящее или, что будущее наличествует в определенных участках
структур события». Но и от детерминизма при этом отказываться не хотят: «Конечно,
если работает случайность, то имеют место блуждания, но не какие угодно, а в рамках
определенного, детерминированного поля возможностей. … Поэтому здесь появляется в
некотором смысле высший тип детерминизма — детерминизм с пониманием неоднозначности
будущего и с возможностью выхода на желаемое будущее. Это — детерминизм, который
усиливает роль человека»56. Здесь сказывается роль аттрактора — модели будущего
состояния системы, к которому она стремится. Вот к чему приводит бездумная
математизация: совершенно забывают, что любые «модели будущего состояния» в
реальности (а не в абстрактных моделях) могут появиться только как результат
прошлого. В такого рода представлениях «нестабильность в некотором отношении
заменяет детерминизм … Сегодня наука не является ни материалистичной, ни
редукционистской, ни детерминистической»57.
Что касается редукционизма, т. е. сведения всех законов движения материи к
неким основным законам, то такого рода попытки при дихотомической картине мира в
принципе бесперспективны, ибо в ней столь же принципиально отсутствует «полный
набор» этих основных законов. Вообще в научных исследованиях (в отличие от
философских систем) необходимо считаться с принципиальным существованием в любой
момент в нашем знании лакун. Наука сегодня может претендовать на достаточно полное
понимание оснований далеко не всех известных ей процессов; наши знания были и есть
исторически ограниченными, и такое же положение будет сохраняться и дальше, как бы
далеко не продвинулось познание. Всегда останутся процессы, механизм которых до
поры остается скрытым, на поверхности проявляющимся только в распределениях
вероятностей. Однако, как мы видели, современная физика принципиально отказывается
(например, применительно к внутриатомным процессам) предполагать наличие таких
механизмов, предпочитая устанавливать некие, утверждающие их вероятностную
сущность, «принципы», которым природа почему-то обязана следовать.
Но если исходить не из предустановленных «принципов», а из изучения самой
природы, то такого рода общеметодологические вопросы, как наличие или отсутствие в
мире жесткого и однозначного детерминизма, не решаются в данных координатах, и их
следует считать относящимися не к научным, а к мировоззренческим проблемам. Это,
разумеется, вовсе не значит, что в данной сфере приходится полагаться исключительно
на веру. Просто наличие в мире детерминизма доказывается, опять же говоря
сказанными по другому поводу словами Энгельса, не «парой фокуснических фраз» (или
абстрактных математических выражений), а длительным и трудным опытом человечества.
Именно он позволяет априорно делать достаточно далеко идущие (хотя и
предварительные) выводы в конкретных случаях.
Такого рода подход в обыденной жизни получил название «здравого смысла». На
основании своего повседневного опыта с учетом опыта, переданного ему
предшественниками, каждый человек устанавливает для себя определенные обобщенные
представления, с которыми сверяет всякую вновь поступающую информацию. И если она
не соответствует требованиям здравого смысла, или сама информация, или ее источник
ставятся под сомнение, а то и вовсе отвергаются. В чем-то сдерживая восприятие
нового, здравый (житейский) смысл обеспечивает столь необходимую стабильность и
исключение случайных влияний. «Житейский смысл в ряде суждений устанавливает ясную,
простую и доступную причину, не позволяя никаким метафизическим,
псевдоглубокомысленным, псевдоученым и т. д. ухищрениям и премудростям совлечь себя
с пути»58. Это, однако, касается именно обыденной жизни. «Но здравый человеческий
рассудок, весьма почтенный спутник в четырех стенах своего домашнего обихода,
переживает самые удивительные приключения, лишь только он отважится выйти на
широкий простор исследования»59. Почему? Да именно вследствие ограниченности
«четырьмя стенами» и возможностями конкретного индивида того опыта, на основе
которого формируются соответствующие представления. Существенным образом меняется
дело в науке с выходом на «широкий простор» и включением опыта всего человечества.
Однако и в науке нередко бывает полезным «“наивный реализм” всякого здорового
человека, не побывавшего в сумасшедшем доме или в науке у философов идеалистов».
Тогда оказывается, что, скажем, «“наивное” убеждение человечества сознательно
кладется материализмом в основу его теории познания»60.
Что же касается именно детерминизма, то длительная общественная практика в
различных областях, в тех многократно повторяющихся случаях, в которых знания о
состоянии объектов и законах их развития мы сегодня имеем основания считать
достаточно полными, вырабатывает вполне определенные представления о причинности
как фундаментальном явлении, присущем всей действительности. Это положение и
становится одним из важнейших элементов современного научного мировоззрения — этого
«здравого смысла» ученого, позволяющего ему противостоять различного рода
«псевдоглубокомысленным ухищрениям». Поэтому до получения убедительных
доказательств противоположного у нас нет никаких оснований ограничивать применение
принципа детерминизма — уже хотя бы потому, что нам просто нечем его заменить.
В таком случае и задачей науки в конечном счете является установление жестких,
«механических» взаимосвязей между предметами и явлениями, возможности чего, никогда
не обеспечивая решения этой задачи полностью, постоянно расширяются с развитием
научных знаний. Поэтому мы считаем вполне соответствующим действительности мнение
И.П.Павлова, что «истинное механическое толкование остается идеалом
естественнонаучного исследования, к которому лишь медленно приближается и долго
будет приближаться изучение всей действительности, включая в нее и нас. Все
современное естествознание в целом есть только длинная цепь этапных приближений к
механическому объяснению, объединенных на всем их протяжении верховным принципом
причинности, детерминизма: нет действия без причины»61. Поиск таких же взаимосвязей
должен составлять и содержание исследований при естественнонаучном изучении
развития общества.

1.2. Диалектика и общая теория систем

Как мы уже отметили выше, из результатов существовавших до нашего времени


попыток построить теорию развития наибольшей стройностью и завершенностью обладает
гегелевская диалектика. Поэтому именно она была использована классиками марксизма в
качестве методологической базы исследования общества и построения его теории
развития. Маркс считал Гегеля, давшего «всеобъемлющее и сознательное изображение
всеобщих форм движения», своим учителем. Однако, с другой стороны, Маркс отмечает,
что у Гегеля как идеалиста имеет место «мистификация диалектики». Для применения
гегелевской диалектики к развитию реальных объектов, в частности, общества,
необходимо было «поставить на ноги», сделать материалистической стоящую у идеалиста
Гегеля «на голове» диалектику, что и было выполнено Марксом. Однако ряд
особенностей того специфического объекта, который послужил Гегелю «моделью» для
разработки его теории развития, настолько существенно сказался на принципиальных
положениях этой теории, что без значительных коррективов она не может с необходимой
полнотой описать процесс развития реальных объектов. Поэтому «гегелевская
диалектика так относится к рациональной диалектике, как теория теплорода — к
механической теории теплоты, как флогистонная теория — к теории Лавуазье»1.
Маркс отмечал, что «для Гегеля процесс мышления, который он превращает даже под
именем идеи в самостоятельный субъект, есть демиург действительного, которое
составляет лишь его внешнее проявление»2. Однако не менее важно и то, что
гегелевская «абсолютная идея» представляет собой не только отмеченный Марксом
«самостоятельный субъект», но и некий искусственно созданный объект развития. Такая
«модель» не вызывала бы возражений, если бы не то обстоятельство, что данный объект
у Гегеля был единственным и, следовательно, принципиально не предполагал каких-либо
внешних взаимодействий с другими объектами — уже хотя бы по причине их отсутствия.
Не удивительно, что при этом самодвижение становится не просто основным, но и
единственным фактором развития — других взять неоткуда. Но, как уже говорилось,
реальные объекты, составляя бесконечное множество, столь же принципиально находятся
во всеобщей взаимосвязи, и на характер их развития не может не влиять также наличие
вещественного, энергетического и информационного взаимодействия как с другими
объектами, так и вообще с окружающей средой — а «в том обстоятельстве, что эти тела
находятся во взаимной связи, уже заключено то, что они воздействуют друг на
друга»3.
Более того, как отмечал Энгельс, такое взаимодействие является необходимейшим
условием развития: «невозможно изменить качество какого-либо тела без прибавления
или отнятия материи либо движения, т. е. без количественного изменения этого тела»,
и, следовательно, «изменение форм движения является всегда процессом, происходящим
по меньшей мере между двумя телами… До сих пор еще никогда не удавалось превратить
движение внутри отдельного изолированного тела из одной формы в другую»4, т. е. не
удавалось сделать именно того, что предполагает гегелевская диалектика — обеспечить
саморазвитие изолированного объекта. Другими словами, хотя и генетически связанная
с гегелевской диалектикой единичного объекта, в своем реальном функционировании
«диалектика Маркса, будучи последним словом научно-эволюционного метода, запрещает
именно изолированное, то есть однобокое и уродливо искаженное, рассмотрение
предмета»5.
Именно вследствие изолированности, а точнее единственности объекта развития
гегелевская диалектика с необходимостью вынуждена делать саморазвитие не только
ведущим, но и единственным механизмом развития. В этом случае причиной развития
становятся только «внутренние импульсы к развитию, даваемые противоречием,
столкновением различных сил и тенденций, действующих на данное тело или в пределах
данного явления или внутри данного общества»6. Для «философского сознания» «только
постигнутый в понятиях мир как таковой есть действительный мир»7; для Гегеля же
«понятие для своего развития не нуждается ни в каком внешнем стимуле; его
собственная, включающая в себя противоречие между простотой и различением и именно
потому беспокойная природа побуждает его к самоосуществлению, она заставляет его
развертывать и делать действительным различие, наличествующее в нем самом только
идеально, т. е. в противоречивой форме неразличенности»8.
Вот этот гегелевский подход и был догматизирован в «официальном марксизме» (или
так называемом «марксизме-ленинизме»), которым на протяжении длительного времени
подменялся марксизм как научная теория. Считалось, что «источником самодвижения
являются внутренние связи и противоречия в материальных системах», а внешние только
представляют «условие реализации самодвижения»9, что совершенно не соответствует не
только действительным причинам движения «материальных систем», но и приведенным
выше высказываниям классиков марксизма. Не меняли дела по существу и
предпринимавшиеся позже попытки уже для конкретных объектов вычленить «внешнее» и
«внутреннее», в том числе и в самом объекте развития.
Так, например, по мнению Э.Ильенкова, «Маркс … показывает, что в противоречии
внешнего порядка лишь внешним образом проявляется скрытое в каждой из
взаимоотносящихся вещей внутреннее противоречие»10. Ссылается он при этом на анализ
Марксом внутреннего противоречия для товара потребительной стоимости и стоимости:
«Скрытая в товаре внутренняя противоположность потребительной стоимости и стоимости
выражается, таким образом, через внешнюю противоположность, т. е. через отношение
двух товаров, в котором один товар — тот, стоимость которого выражается, —
непосредственно играет роль лишь потребительной стоимости, а другой товар — тот, в
котором стоимость выражается, — непосредственно играет роль лишь меновой стоимости.
Следовательно, простая форма стоимости товара есть простая форма проявления в нем
противоположности потребительной стоимости и стоимости»11.
Но сделанный вывод вовсе не следует из приведенных соображений Маркса. Ведь
если в анализируемом явлении товар «играет роль меновой стоимости» — «формы
проявления стоимости»12, то ясно, что речь идет не просто о самом товаре, а о
некотором акте взаимодействия (обмена), в котором он участвует, как о некотором
целостном явлении. Вообще стоимость проявляться «может лишь в общественном
отношении одного товара к другому»13. Ну, пусть стоимость есть собственное свойство
данного товара как отдельной вещи, но вещь вообще становится товаром не сама по
себе, а только применительно к актуальному или потенциальному акту обмена: «вещи …
до обмена не являются товарами, товарами они становятся лишь благодаря обмену»14.
Так что для данного акта как целого взаимоотношение товаров (действительно внешнее
для каждого товара «самого по себе», когда он, стало быть, еще и не товар) вовсе не
является внешним. А ведь Маркс неоднократно указывал «на мистифицирующий характер,
превращающий общественные отношения, для которых вещественные элементы богатства
при производстве служат носителями, в свойства самих этих вещей (товар)»15! И уж
вполне понятно, что такой подход, использованный для данного особого случая, никак
не может быть применен к взаимодействию (даже вполне закономерному) каких угодно
двух и более объектов — уже хотя бы потому, что в общем случае они не являются
столь же строго равнозначными и одинаковыми по существу данного отношения (а в
данном отношении товары «суть вещи, имеющие одну и ту же природу», они «сведены к
одному и тому же единству (!)»16), как в случае рассмотренном. Другими словами, для
общего случая следовало бы по крайней мере показать, каким образом в одном
«внешнем» противоречии «проявляется скрытое в каждой (?) из взаимоотносящихся вещей
внутреннее противоречие» и каким образом возможно «из внутреннего (или все же
внутренних? — Л.Г) вывести внешнее»17. Это, разумеется, не делается.
Другой вариант — взаимодействие не двух объектов, а объекта и некоторой
«системы». Посмотрим, как это происходит в конкретном случае. «Органическая
целостность не образуется мгновенно. Вначале возникают необходимые предпосылки,
или, иначе говоря, начало объекта. При этом собственно самого объекта еще нет. Так,
до появления капитализма возникают докапиталистические товарно-денежные отношения.
На следующей стадии, или ступени образуется впервые собственно сам объект. Это есть
первоначальное возникновение данного органического целого. Например, первоначальное
возникновение капитализма состоит прежде всего в появлении товара “рабочая сила”.
Первоначальное возникновение означает, что возникло собственно данное органическое
целое, собственно данный объект. Затем начинается преобразование возникшим новым
органическим целым той унаследованной системы (?), из которой и на почве которой
оно возникло. Это — процесс формирования нового органического целого. Завершение
преобразования унаследованной основы образующимся новым органическим целым
представляет собой его зрелость. На этой ступени явственно обнаруживаются
противоречия, ведущие к его преобразованию в иной предмет»18.
Здесь мы опять в результате имеем фактически изолированный объект развития. И
если в других местах автор все же упоминает о неких «внешних» факторах, то их
«внешность» фактически предполагается только по отношению к «новому органическому
целому», зародившемуся в «унаследованной системе», но отнюдь не по отношению к
самой этой «системе». В результате получается (если иметь в виду приводимые
примеры), что объектом развития оказывается не общество как таковое (в данном
случае капиталистическое), а сам по себе капитализм, будто бы капитализм — это не
общественный строй, т. е. определенная организация определенного объекта —
общества, а некий вновь возникающий самостоятельный объект в некоей вроде бы
внешней для него среде — обществе-«системе». А ведь эта «среда» еще совсем недавно
была (и остается некоторое время, пока не будет окончательно «преобразованной»
«новым органическим целым») внутренней для «старого органического целого», а затем
(после «преобразования») станет таковой же для «нового органического целого» в фазе
его «зрелости».
При таком подходе развитие, скажем, того же нового общественного строя мыслится
не как преобразование общества как целостного объекта, а как развитие в нем (и за
счет него) некоего возникшего из «предпосылок» зародыша — видимо, примерно так же,
как развивается зародыш в птичьем яйце (кстати, вовсе не возникающий из внутренних
«предпосылок») за счет содержащихся в этом яйце питательных материалов. Но общество
— не питательный материал для развития какого-то там «строя». И в начале, и в конце
процесса именно оно-то само и есть объект развития. Вообще в действительном
процессе развития даже в том случае, когда практически отсутствует связь (по
крайней мере, вещественная) объекта с окружающей средой и все его развитие на
определенном этапе осуществляется исключительно путем внутренних преобразований уже
имеющегося в наличии «материала» (как, например, происходит превращение
окуклившейся гусеницы в бабочку), то и в этом случае зарождение нового, как и его
развитие, происходят не в виде возникновения и дальнейшего развития «зародыша»
«нового органического целого», преобразующего свое непосредственное окружение, а в
виде определенных структурных (т. е. количественных) изменений во всем объекте
развития, приводящих в конечном счете к становлению нового качества. Однако же
такое сугубо «внутреннее» (да и то относительно) развитие может иметь место
исключительно в виде определенного этапа, не более. Весь же цикл развития любого
реального объекта обязательно включает в себя взаимодействие с окружающими его
объектами и вообще с окружающей средой, в результате которого изменение качества
объекта как правило предполагает и изменение (в том числе количественное) его
субстанциональной основы.
Другими словами, при рассмотренном подходе опять же в конечном счете
теоретически не предполагается существования чего бы то ни было, кроме
определенного объекта (в данном случае — все же общества)19. Так что и в данном
случае рассмотрение развития как движения вполне определенного и изолированного
объекта под воздействием внутренних противоречий не выходит за рамки гегелевской
диалектики.
В реальности дело обстоит совершенно иначе. Например, известно, что в биологии
эволюция как процесс развития осуществляется под действием двух взаимосвязанных
факторов — изменчивости и отбора. Источники обоих в значительной степени являются
внешними по отношению к объекту развития (биологическому виду). Разумеется, сам
характер развития определяется внутренними характеристиками данного объекта, однако
о саморазвитии как о результате преимущественно внутренних противоречий не может
быть и речи. Даже если, скажем, проявлением таких внутренних противоречий в данном
случае считать внутривидовую борьбу, которая, конечно, является важным фактором
развития, определяющие стимулы все же являются результатом взаимодействия в системе
«объект-среда», т. е. действия факторов (например, мутагенов), внешних по отношению
к объекту развития.
Вообще-то Маркс и Энгельс под влиянием гегелевских теоретических установок в
общем виде также соглашались, что именно саморазвитие на основе внутренних
противоречий является тем, что определяет процесс изменения объекта, но
применительно к конкретным случаям их выводы носили существенно отличный характер.
Так, применительно к главному объекту их исследований — обществу они полагали, что
его развитие осуществляется на основе противоречия между производительными силами и
производственными отношениями. Но ведущей стороной здесь они считали
производительные силы, которые ведь как раз и являются воплощением связи между
обществом и природой, т. е. развитие общества в значительной степени определяется
чем-то, что лежит вне его как объекта развития. Здесь уже имеет место явный
фактический отход от гегелевской диалектики.
Этот отход «философы-марксисты» до сих пор не могут простить Марксу. Нередко
даже в тех, кто считает себя правоверным «марксистом-ленинцем», против научного
обществоведения бунтует философ-гегельянец (именно гегельянец, а не марксист,
сколько бы не отрицалось первое и не утверждалось второе), горько сетующий, что
согласно Марксу «источник развития общественного целого находится не во
взаимодействии производительных сил и производственных отношений, а на одном
полюсе, в производительных силах», и считающий, что «по сути дела здесь происходит
отрицание исследования источника развития общества, внутреннее сводится к
внешнему»20. Вот именно! В том-то и величие Маркса, что он как ученый преодолел
замкнутость, изолированность объекта развития в философии Гегеля (его «абсолютной
идеи»), что ведущей стороной (в этом дело, а не в «одном полюсе» или «сведении
внутреннего к внешнему») становится среда, в которой существует объект развития
(реальный объект!), ибо в конечном счете именно она создает его, а после связывает
его с миром, делает его частью всеобщего целого (в чем гегелевская «абсолютная
идея», сама будучи таким, бог весть откуда взявшимся целым, не нуждалась).
Но философ-гегельянец, сколь бы он не маскировался под ученого-марксиста, в
своих схоластических мудрствованиях не может даже понять такой (научной) постановки
вопроса: подавай ему «самодвижение», и все тут! Да пожалуйста: как раз вызванное
причинами, внешними по отношению к противоречию производственных отношений и
производительных сил, изменение последних обостряет это, теперь действительно
внутреннее, противоречие, становящееся — уже вполне по Гегелю — источником
самодвижения, имеющего, однако, по отношению к обществу, как и к другим реальным
объектам, вторичный характер. Это и есть марксизм — наука, а не философия,
открытая, а не замкнутая на себя система представлений, рассмотрение развития в
общем виде, а не в частном случае, как у Гегеля. В обществоведении для марксизма
«его предпосылками являются люди, взятые не в какой-то фантастической замкнутости и
изолированности, а в своем действительном, наблюдаемом эмпирически, процессе
развития, протекающем в определенных условиях»21. Соответственно тех, кто честно
стремится довести гегелевский подход до логического конца, не устраивают и
фундаментальные научные результаты, полученные марксизмом при изучении общества.
Под сомнение фактически ставится именно то, что составляет «живую душу» марксизма,
его инвариант — материалистическое понимание истории и формационный подход. И то, и
другое пытаются «задушить в объятиях»22.
Таким образом, гегелевская диалектика, принципиально рассчитанная на описание
развития единичного объекта, не исчерпывает описание развития реальных объектов,
столь же принципиально находящихся во всеобщей взаимосвязи. И положение не
спасается тем, чтобы данный предмет исследования представить себе частью некоторого
их объединения. Гегелевская «абсолютная идея», включая весь мир, действительно
представляла собой весьма сложный целостный объект (поскольку здесь «весь мир …
интерпретируется как отчужденное (опредмеченное) и еще не пришедшее к самому себе
мышление»23), состоящий из множества взаимосвязанных частей, взаимодействующих
между собой и существенно изменяющихся в процессе ее развития именно как части
целого. Однако эти изменения не имели самостоятельного значения, подчинялись
собственным законам движения только в том весьма ограниченном смысле, в котором
последние вытекали из противоречий, общих для всего объекта, т. е. в конечном счете
были подчинены законам изменения объекта в целом. Поэтому объединение объектов в
некоторую целостность просто дает новый целостный объект, в котором его
составляющие по отдельности уже не подчинены непосредственно тем законам развития,
которые справедливы для целого.
Но и такая операция была бы корректной только в том случае, если бы удалось
найти некое реально существующее «окончательное целое». А это невозможно — каждый
раз, объединив ряд объектов в некоторую целостную систему, мы будем убеждаться, что
она, в свою очередь, также представляет собой всего лишь часть системы более
высокого порядка. Такой «окончательной» системой мог бы считаться только Универсум
в целом. Так это, по сути дела, и имело в определенном смысле место в гегелевской
системе. Так же в ряде случаев положение обстоит и теперь, когда считают, что
«“Вселенная в целом” — это такая достаточно большая система небесных тел, в которой
процессы ее эволюции существенно определяются условиями, создаваемыми и изменяемыми
самой этой системой»24. В этом случае «Вселенная в свете новых знаний и нового
опыта предстает перед нами в качестве единой системы, которая эволюционирует как
одно целое»25, и принимается «эмпирическое обобщение в духе Вернадского:
“суперсистема “Вселенная” существует и непрерывно изменяется”»26. Но тогда
приходится принимать и «гипотезу о начальном взрыве» (равно как и представление о
«конце света») применительно ко всей Вселенной.
Однако, вследствие изложенных выше соображений, действительный Универсум,
будучи всегда равным самому себе (а «у нас есть уверенность, что материя во всех
своих превращениях остается вечно одной и той же»27), в отличие от «абсолютной
идеи» (т. е. без предположения «внешнего толчка» и «конца света») в принципе не
может представляться объектом развития. Вообще целостность осуществляется
посредством определенного взаимодействия частей и элементов некоторой системы. Как
мы уже упоминали, взаимодействие это происходит в пространстве и во времени.
Поэтому применительно к Универсуму понятие целостности имеет совершенно другой
характер. В упомянутом выше смысле говорить о целостности здесь не приходится ввиду
его бесконечности и конечности скорости локальных пространственных и временных
процессов в нем — по необходимости связанных со взаимодействием в каждый данный
момент ограниченного числа его частей с ограниченной скоростью, вследствие чего
указанное взаимодействие по определению не может быть конкретно-всеобщим.
Таким образом, представляя какую-то часть реальных предметов, составляющих
определенное целое, в качестве отдельного и совершенно самостоятельного объекта
развития, мы не избавляемся от необходимости считаться с тем, что внешние связи
этого объекта, объединяющие его с другими в целостность высшего порядка, нами
исключены из рассмотрения, а следовательно, не учитывается та реальная составляющая
развития данного объекта, которая является следствием его функционирования в
качестве элемента целого более высокого порядка, а того — еще более высокого (к
тому же являющегося все менее и менее целостным в изложенном понимании по мере
повышения уровня).
Итак, каждый объект, обладая собственной целостностью, которая только и могла
бы сделать его объектом анализа посредством гегелевской диалектики (на основе
саморазвития), в то же время является частью, элементом некоторого более высокого и
более общего целого, к которому данный аналитический аппарат можно было бы
применить на том же основании. Но тогда он оказывается неприменимым полностью к
обоим случаям, так как в первом помимо внутренних противоречий как источника
самодвижения действуют еще некоторые факторы, отражающие противоречия в более
высоком целом, а во втором факторы развития высшего целого не могут всецело
подчинить себе характер движения элементов по причине наличия в них собственных
внутренних противоречий. Разрешить это — уже формальное — противоречие можно было
бы только выводя противоречия «низшего» целого из противоречий «высшего» (или
наоборот), но это как раз и значило бы лишить «выведенные» внутренней
самодостаточности, т. е. фактически опять же поставить под сомнение определяющее
значение законов гегелевской диалектики для развития данного объекта. При этом
дополнительно следует иметь в виду еще взаимовлияние объектов того же уровня,
существующих так сказать «параллельно» и предполагающих отношения не субординации,
а координации.
Указанное обстоятельство накладывает свой отпечаток на рассуждения о развитии
даже в том случае, когда строго придерживаются идеи саморазвития — как бы не
открещивались от «внешних противоречий», которые «контрабандой» все же проникают в
любую «замкнутую» систему, поскольку в реальной действительности «внутренние
противоречия» отнюдь не полностью определяет движение объекта. Можно, конечно, в
принципе отвергать «рассуждения вроде того, что “некоторый предмет является чем-то
в одном, таком-то отношении, а другим (тем-то) и даже противоположным — в другом
отношении”»28. Автор справедливо полагает, что это «типичная картина внешнего
подхода с позиций внешних оснований» и называет «фальшивой диалектикой», считая,
что «противоречивость в самой вещи» имеет «принципиальное значение» и что «не
внешнее противоречие (которое не обладает значением источника самодвижения, не идет
дальше противоречивости в разных отношениях и т. п.), а внутреннее противоречие в
одном и том же отношении»29 является определяющим. Действительно, коль скоро
источник движения — самодвижение, то никаких «в одном отношении — в другом
отношении» в принципе быть не может. Но провести эту точку зрения последовательно
не удается. Поэтому, например, при анализе качественного перехода (скачка)
приходится отказываться от «в одном отношении» и пользоваться «фальшивой
диалектикой» («в одном отношении — в другом отношении»). Вот как это выглядит.
Скачок «прерывает определенную конкретную, в каждом конкретном случае свою
постепенность, подготовившую и породившую его из себя для прерывания себя. … Эта
роль скачка присуща моменту разрешения противоречий и выступает как таковая лишь
относительно к тем противоречиям, которые получают здесь разрешение. В других
отношениях тот же самый скачок может выступать в роли постепенности, которая со
временем, в ходе своего развертывания, потребует своего перерыва, завершающего уже
эту постепенность. … Взятый во всеобщих универсальных связях любой такой момент,
как любой процесс действительности есть всегда единство перерыва (скачка) и
постепенности»30. Не соответствуя исходным посылкам, именно поэтому сам подход
здесь оказывается безусловно правильным, ибо независимо от желания автора отражает
включенность объекта в различные взаимоотношения с другими объектами (в том числе и
с теми, с которыми он может входить в некий «суперобъект»). Характеристика вещи
«всецело зависит от ее определенной функции …, от того места, которое она
занимает…, и с переменой этого места изменяются и ее определения»31. Только
различная роль в различных внешних отношениях (ибо целостность объекта, его
внутреннее единство не допускают одновременного существования в нем нескольких
независимых противоречий, определяющих качество данного объекта) является причиной
существования различных «отношений», в которых оказываются внутренние процессы в
объекте, обеспечивая таким образом единство скачка и постепенности.
Посмотрим, как диалектика в качестве теории развития — инструмента исследования
могла бы быть применена в конкретном случае, например, при определении характера
качественного скачка при переходе от животного к человеку. «Психика человека
толкуется недиалектически мыслящими учеными как та же зоопсихика, только более
разветвленная, усложненная и утонченная, так что никакой принципиальной,
качественной грани установить, с их точки зрения, вообще нельзя»32. А ведь дело-то
должно бы обстоять прямо противоположным образом. Именно согласно гегелевской
диалектике при переходе от животного к человеку количественные изменения должны бы
привести к качественным (к переходу в «свое иное») в том же объекте (т. е.
применительно к данному случаю в индивиде, в структурно едином многоклеточном
организме с центральной нервной системой). И прямым выходом за пределы
«самодвижения», во «внешнюю диалектику» для данного объекта представляется вывод,
что указанную грань нужно искать «не в организме индивида, а в организме “рода
человеческого”, т. е. в организме общественного производства человеческой
(специфически человеческой!) жизни, в лоне совокупности общественных отношений,
завязывающихся между людьми в процессе этого производства»33. Так при чем тут
диалектика? А ни при чем. Вот уж действительно: «теоретическое мышление, взявшее на
вооружение гегелевскую логику, оказывается в положении буриданова осла, как только
перед ним из гущи жизни вырастает действительно диалектическая проблема», поскольку
«гегелевская диалектика (логика) вполне допускает», что в ней «не содержится
критерия, позволяющего хотя бы теоретически разрешить реальное, остро назревшее
противоречие» и она может только после другими способами найденного (хоть такого,
хоть этакого) решения «задним числом вынести ему высшую — философско-логическую —
санкцию»34. Вот тебе и «всеобъемлющее и сознательное изображение всеобщих форм
движения»… Как говорится, благодарим покорно за такой «инструмент исследования»!
Но, могут возразить нам, в то-то и дело, что все сказанное выше касается именно
гегелевской, т. е. идеалистической диалектики. Однако нас интересуют конкретные
процессы в природе и обществе, а «в этом отношении гегелевская диалектика абсолютно
ничем не отличается от материалистической — и там и тут речь идет именно о тех
всеобщих законах, которые управляют одинаково и человеческим мышлением, и миром
естественно-природных и социальных процессов» — в этом «ее реальное содержание». Ее
источник — в реальном человеческом мышлении, а идеализм Гегеля «заключается в том,
что он это реальное человеческое мышление обожествляет, т. е. изображает как силу и
сущность некоторого иного нежели человек существа — “абсолютного субъекта” или
“бога”»35. Вот как раз в силу такого обожествления, «канонизирующего» как
положительные, так и отрицательные моменты, его диалектика не позволяет «хотя бы
теоретически разрешить реальное, остро назревшее противоречие».
Что же касается материалистической диалектики, то для нее «характерным является
объективность рассмотрения явлений, стремление постичь вещь саму по себе как она
есть в совокупности ее многообразных существенных отношений к другим вещам»36.
Очень характерное определение. Тут ведь дело не в том, чтобы сообразовать
теоретические исследования с реальным состоянием объекта для устранения неизбежных
погрешностей (практику как критерий истины признавал и Гегель37). Главное
фактически оказывается в том, чтобы номинально оставив приоритет за рассмотрением
движения объекта под влиянием внутренних противоречий, контрабандным путем
протащить в него «многообразные существенные (!) отношения к другим вещам». Таким
образом, если у Гегеля диалектика охватывала весь объект исследования во всех его
(для нее только внутренних) связях, то «материалистическая диалектика» фактически
ограничивает свою теоретическую функцию только частью связей, выведя остальные во
внесистемное пространство. Но тогда что вообще остается от теории? Ведь «теория
вообще существует только там, где есть сознательно и принципиально проведенное
стремление понять все основные явления как необходимые модификации одной и той же
всеобщей конкретной субстанции»38. Таким образом, вместо того, чтобы расширить
возможности теоретического охвата, пошли на его ограничение. Если в свое время для
классиков марксизма это было вполне естественно — в качестве первого шага и платы
за «материализацию» диалектики (тем более, что основная задача у них была другой),
то превращение данного момента из временного недостатка в постоянное как бы даже
достоинство уже целиком на совести позднейших «философов-марксистов».
Второй момент, непосредственно вытекающий из первого, связан с ограниченностью
не только объекта развития, но и самого этого процесса: «вследствие того, что
система категорий строилась как замкнутая и завершенная, неизбежен был вывод, что
противоречия завершаются раз и навсегда с достижением высшей ступени развития, в
данном случае абсолютной идеи. В действительности же, конечно, такой окончательной
ступени не может быть, следовательно, невозможно на любой ступени развития
окончательное разрешение противоречий»39. Полный цикл развития «абсолютной идеи»
представляет собой «триаду» — виток спирали, на котором весь процесс развития
завершается. Полное самопознание абсолютного духа завершается в гегелевской
философии, изначальная цель развития оказывается достигнутой и вопрос о возможности
каких-либо дальнейших изменений его объекта вообще не ставится. Развитие в
гегелевской диалектике принципиально «имеет абсолютный конечный пункт»40.
Адаптация указанного принципа развития по отношению к реальным объектам дает
циклическое развитие, повторение процесса — хотя каждый раз и на более высоком
уровне. Но в этом случае непонятно, что же это за «более высокий уровень» для
данного объекта, коль скоро с ним уже к концу первого цикла произошли качественные
изменения (иными словами он превратился в другой объект). У Гегеля «реальный смысл
его диалектики конечного означал, что каждая конечная вещь имеет не только свою
определенность, то есть качество, делающее ее данной вещью, но и содержит в себе
свою отрицательность, которая “гонит” ее к своему концу, к переходу в нечто
иное»41. Следовательно, если в каком-то отношении мы все же продолжаем смотреть на
данный объект как на все тот же, то это может значить только то, что кроме
некоторой «триады», в которой все ее последовательные этапы подчинены законам
данного цикла процесса развития, имеют место другие связанные с ним циклы-триады
самостоятельного характера, не являющиеся структурной частью данного процесса,
выходящие так или иначе за его пределы. Но тогда имеет место то же, что и
относительно более общего объекта развития, т. е. либо характер преобразований в
«низших триадах» определяется законами «высших», либо наоборот, но опять же от
внешних влияний избавиться не удается.
Внутри «триады» «звучащее на поверхностный взгляд схоластически положение
Гегеля о том, что истинное, диалектическое противоречие есть “различие не от
некоторого другого, а от самого себя”, имеет кардинальное значение для понимания
объективной закономерности превращения вещей, их переходов в иное». В данном случае
«отрицательность как свойство вещей имеет более глубокий смысл: другое,
противоположное данному предмету, есть не внешнее другое, а его собственное другое,
другое его самого»42. Поэтому для объекта его изменения имеют не произвольный, а
вполне определенный вид: имеющиеся в самой вещи «противоположности … вытесняют одна
другую… То день, то ночь. … То живой человек, то покойник». «Иными словами, день
превращается в ночь, а не в стеариновую свечку или в дождь»43. Для гегелевского
единственного и всеобъемлющего объекта иначе и быть не может. Но что касается
объектов реальных, то это не решение вопроса, а уход от него. Ибо хотя в
определенных пределах превращения реального объекта также определяются его
собственными внутренними противоположностями, но за этими пределами положение
коренным образом меняется. Через определенное время благодаря приливному
(внешнему!) влиянию Луны ситуация с днем и ночью достигнет состояния, когда сама
такая постановка вопроса не будет иметь смысла (как, скажем, сейчас относительно
той же Луны). А уж во что превратится разложившийся на составные элементы покойник,
исходя из его прежнего состояния вообще никто ничего определенного сказать не
сможет (может быть, в ту же «стеариновую свечку»?). Во всяком случае, здесь мы
имеем действительно другую качественную определенность объекта, переход в которую
исключительно присущими прежнему объекту внутренними (для него) противоречиями
объяснить уже невозможно.
Другими словами, еще один существенный вопрос, на который диалектика в ее
классическом виде не дает ответа, это вопрос генезиса объекта развития. Не только
ответа не дает, но даже вопроса этого не ставит. Адепты, как мы видели, говорят о
зарождении не нового объекта, т. е. чего-то прежде действительно не
существовавшего, а только некого нового качества уже существующего образования. Оно
и понятно. Абсолютный дух на то и абсолютный, что он есть все, что есть. Если
всегда (по крайней мере на рассматриваемом временном промежутке) наличествует что-
то определенное (а не просто какой-то хаос), то вопрос генезиса объекта вообще не
возникает. Но ни один реальный объект не вечен: он когда-то возникает, когда-то
исчезает. Откуда же может взяться иной реальный объект? Либо опять же за счет
качественного изменения уже существовавшего, либо из того же хаоса, из
бесструктурной, аморфной (в пределе) среды (Маркс не даром говорил о производстве
вещей как соответствующем преобразовании материала, данного природой). Однако
первое (поскольку при качественных изменениях объекта речь идет о превращении его в
свое иное) возвращает нас к предыдущей ситуации; второе при принятии в качестве
движущего фактора исключительно (или хотя бы преимущественно) внутренних
противоречий (уже определяющих качество некоторого объекта) вообще не имеет смысла.
Так что остается разве что божественный промысел, акт творения…
Разумеется, изложенные выше формальные противоречия, внутренне присущие
гегелевской диалектике как теории развития не имеющего реальных аналогов
изолированного объекта на основе его самодвижения при ее применении к объектам
реальным, вовсе не являются основанием для заключения о ее ложности. Они говорят
только о том, что гегелевская диалектика неприменима в полной мере к исследованию
развития реальных объектов. И, наоборот, она действительно весьма точно и с
исчерпывающей полнотой описывает такое развитие, которое в некоторых частных
случаях как раз и характеризуется отсутствием (относительным) упомянутых связей и
движением в основном на основе внутренних противоречий. И результатом этого
развития, как и в случае с «абсолютной идеей», является фактическое прекращение
процесса развития с реализацией третьего этапа «триады», «затухание» изменений,
т. е. с точки зрения развития достижение некоторого равновесного состояния. Но
движение реальных объектов на этом никогда не заканчивается, ибо они никогда не
существуют «сами по себе». Вот это-то обстоятельство и игнорирует гегелевская
диалектика как в идеалистическом, так и в материалистическом «вариантах понимания
этой науки»44.
Как показывает опыт изучения реальных объектов, развитие под действием
исключительно внутренних сил в своих количественных характеристиках на каждом таком
этапе описывается логистической (S-образной) кривой с медленным возрастанием
функции вначале, со все ускоряющимся ростом в середине, и падением темпов развития
в конце этапа45. В результате система стабилизируется, дальнейшее поступательное
развитие прекращается, наступает квазистационарное состояние, применительно к
обществу именуемое «загниванием». И только внешний (по отношению к данному объекту)
«толчок» способен изменить положение, выведя объект из состояния «загнивания»,
опять возобновив процесс развития. Но это уже будет развитие другого объекта (в
рамках принятого его ограничения). Причем этот внешний «толчок» — не некое
божественное вмешательство, а взаимодействие объекта (в том числе и вызванное
внутренними для него причинами) с вполне реальной «средой», включающее реализацию
отношений как координации, так и субординации.
Дальнейшее развитие как саморазвитие может мыслиться только в более общей
системе, куда предыдущая входит в качестве элемента. Тогда процесс саморазвития
подразумевает взаимодействие элементов этой большей системы, отражающее присущие
уже ей внутренние противоречия. Что же касается данного элемента, то его функции в
большей системе требуют его изменений (по сравнению с самостоятельным
существованием), являющихся следствием установления связей с другими элементами,
поскольку «система — это совокупность элементов, организованных таким образом, что
изменение, исключение или введение нового элемента закономерно отражается на
остальных элементах»46. Так что теперь отдельный элемент должен рассматриваться уже
не как самостоятельное образование, не как система, имеющая собственные внутренние
противоречия и вследствие этого являющаяся объектом развития, а именно в качестве
элемента другой системы. Соответственно и саморазвитие носит уже (для него)
относительный характер, а следовательно, и управляется иными законами. Другими
словами, и с этой точки зрения гегелевская диалектика описывает частный случай
развития объекта на определенном этапе общего процесса его развития, а именно тот
предельный случай, когда внешними влияниями можно пренебречь.
Другой предельный случай — абсолютизация отношений «объект (система) — среда»,
имеющий место в общей теории систем. В определенном смысле можно сказать, что
гегелевская диалектика и общая теория систем рассматривают как бы два крайних
случая функционирования объектов. Если, как мы видели, в гегелевской диалектике
объект является всеохватывающим и принципиально не взаимодействует ни с чем вне
себя самого, то в общей теории систем в основу положено рассмотрение определенного
объекта (системы), окруженного в качестве некоторой среды чем-то таким, что
системой уже не является. Для общей теории систем в общем-то безразлично, имеются
ли другие, в том числе аналогичные системы: вся совокупность внешних объектов
охватывается общим понятием «среда» — просто «часть реальности, не входящей в
данную систему, но способная взаимодействовать с ней, образует среду этой
системы»47. При этом взаимодействующие между собой система и среда в известном
смысле остаются взаимно независимыми. Действует ли система в однородной или
неоднородной среде, эта среда для нее — всего лишь «несистема», только условие
существования, некая внешняя данность, без взаимодействия с которой ни система как
некоторый объект, ни характер развития этого объекта не могут быть поняты.
Итак, другой подход как к объекту развития, так и к его движущим силам
предлагает общая теория систем, рассматривающая объекты в качестве систем. Что же с
точки зрения общей теории систем представляет собой система? Выше мы уже
использовали это понятие, предварительно приведя самое общее его определение, в
конечном счете сводящееся к тому, что «система — это множество взаимосвязанных
элементов. … Каждый из элементов системы соединен прямо или косвенно с любым другим
элементом»48. В этом качестве систему можно определить как «отношение, определенное
на семействе множеств»49. Не менее важным является то обстоятельство, что такая
связь элементов как раз и образует некий объект, который мы рассматриваем как
единое образование. Поэтому «в самом общем виде систему принято понимать как
комплекс взаимосвязанных элементов, образующих некоторую целостность»50.
Мы не будем приводить здесь других определений этого понятия, хотя их
существует весьма большое количество. Нельзя не согласиться с А.Д.Уемовым
(проанализировавшим около сорока существующих определений системы51), что
удовлетворительное определение системы — дело не выбора наилучшего из существующих,
и даже не «обогащения содержания этого понятия конкретными признаками, а его
релятивизации, т. е. выяснения тех отношений, в которых тот или иной объект
является системой и не является ею»52. А «релятивизация всеобщего понятия
предполагает прежде всего выявление категориальной оппозиции, т. е. соотнесение с
другим, также всеобщим понятием, которое является противоположностью системы»53.
Таким понятием (в противоположность мнению самого Уемова) является понятие среды. В
этом смысле «средой системы называется множество таких элементов с их существенными
свойствами, которые не входят в систему, но изменение в любом из них может вызвать
изменение в состоянии системы»54. То есть система не изолирована от среды, а
находится с ней в определенной связи, в известном смысле составляя с ней некоторое
единство. И, наконец, еще раз подчеркнем, что и элементы системы (которые также
могут представлять собой некоторые системы), и она сама как целое имеют связи с
другими элементами и системами, т. е. в определенным смысле и в определенном
отношении «любая система может рассматриваться как часть другой большей системы»55,
которая при самостоятельном рассмотрении входящей в нее отдельной системы (т. е. в
другом отношении) представляет собой для последней среду (или ее часть). Что
касается внутреннего строения системы, то она может включать как отдельные
элементы, так и некоторые подсистемы. «Элементы системы — это ее части, внутреннее
строение которых несущественно для поведения данной системы. Подсистемы — это
относительно независимые друг от друга части системы, имеющие в этой системе
определенное строение и выполняющие в ней функции, связанные с этим строением»56. С
учетом изложенного, в дальнейшем мы будем исходить из того, что: «1) система
представляет собой целостный комплекс взаимосвязанных элементов; 2) она образует
особое единство со средой; 3) как правило, любая исследуемая система представляет
собой элемент системы более высокого порядка; 4) элементы любой исследуемой системы
в свою очередь обычно выступают как системы более низкого порядка»57.
Используя общепринятое представление о системе как «комплексе взаимосвязанных
элементов», следует, однако, иметь в виду, что упоминаемая выше «всеобщая
взаимосвязь» элементов в своем предельном виде («каждого элемента с любым другим»)
вовсе не есть упорядочение их совокупности, а скорее наоборот. Дело в том, что
«большей частью термин “системы” употребляется там, где речь идет о чем-то
собранном вместе, упорядоченном, организованном, но, как правило, обычно не
упоминается критерий, по которому компоненты собраны, упорядочены, организованы и
т. д.». На самом же деле это необходимый момент, причем «наиболее характерной
чертой системного подхода является то, что в исследовательской работе не может быть
аналитического изучения какого-либо частного объекта без того, чтобы не было точно
идентифицировано место этого частного объекта в большой системе»58. Без
соответствующего упорядочения, т. е. ограничения связей внутри системы, получится
не порядок, а хаос. Например, у человека в мозгу 14 млрд. нервных клеток, в
зависимости от приходящих импульсов каждая из них располагает 5 тыс. возможных
состояний, да кроме того, имеется по крайней мере 5 возможных изменений в градации
синаптического состояния59. Ясно, что всеобщее «взаимодействие и взаимовлияние»
такого количества элементов ни к чему, кроме хаоса привести не может. «Что может
вообще установить между всеми компонентами системы такие взаимоотношения, т. е.
одновременной реализации всех степеней свободы каждого компонента? …Упорядоченность
во взаимодействии множества компонентов системы устанавливается на основе их
содействия в получении строго определенного полезного результата». Поэтому «не
может быть понятия системы без ее полезного результата»60. Соответственно во всех
дальнейших исследованиях именно результат мы всегда будем в явном или неявном виде
иметь в виду в качестве критерия упорядочения системы.
Здесь же нас прежде всего интересует возможность использования общей теории
систем в качестве теории развития. Строго говоря, в этом смысле она имеет весьма
ограниченную применимость. Даже те, кто непосредственно занимается этой
проблематикой, признают, что «вплоть до конца 60-х годов в методологии системных
исследований доминировали проблемы равновесия, устойчивости, структуры и т. п.,
идея развития, эволюции не играла в них сколько-нибудь заметной роли»61.
Собственно, ситуация в этом отношении изменилась мало, однако в дальнейшем идея
развития привносится в теорию систем с синергетической проблематикой, касающейся
вопросов неустойчивости, неравновесия, нелинейности, бифуркаций, катастроф и т. п.
В линейных системах имеется единственное стационарное состояние, достигаемое
автоматически, в нелинейных системах положение существенно иное. «Более того, … в
таких системах могут быть как устойчивые, так и неустойчивые стационарные
состояния, и именно возможная их неустойчивость — причина сложного поведения таких
систем, которые нельзя уложить в какую-либо одну теоретическую схему.
Все сложные системы, состоящие из большого числа подсистем, флуктуируют62,
т. е. наблюдаемые параметры таких систем подвержены случайным отклонениям от
средних значений. При этом, если в области устойчивости флуктуации уменьшаются с
течением времени до нуля, то в области неустойчивости флуктуации могут стать
благодаря положительной обратной связи настолько сильными, что приводят к
разрушению данной системы или организации. В такой критический момент — в точке
бифуркации — достаточно малых воздействий на систему для того, чтобы она
скачкообразно перешла из одного ранее устойчивого состояния, ставшего неустойчивым,
в новое устойчивое состояние — в более дифференцированный и более высокий уровень
упорядоченности и организации, в диссипативную структуру, по терминологии
И.Пригожина. При этом в точке бифуркации принципиально невозможно предсказать, в
каком направлении пойдет развитие системы — к диссипативной структуре или к хаосу.
В такой ситуации поведение сложной системы, функционирующей к тому же в условиях
необратимости времени, становится непредопределенным — не существует множества
правил, позволяющих по данному внутреннему состоянию системы и множеству внешних
воздействий на нее однозначно или с некоторой вероятностью определить ее следующее
состояние»63.
Но смысл теории в том и заключается, чтобы обеспечить возможность на основе
знания прошлого предвидеть будущее. Если же даже полностью зная внутренне состояние
системы и характер воздействий на нее мы в принципе не можем предсказать ее будущее
состояние (а стало быть и повлиять на него определенным образом), ни о какой науке
вообще не может быть и речи. В таком случае просто нет предмета для обсуждения.
Однако нужно отметить следующее. Возьмем пример с маятником, который любят
приводить для иллюстрации разницы между устойчивой и неустойчивой системой: маятник
в нижней точке устойчив и при любых малых возмущениях возвращается в равновесное
состояние, а маятник в верхнем положении неустойчив, он теряет устойчивость уже при
малых возмущениях, причем нельзя заранее определить, отклонится он при этом влево
или вправо. Это верно, но упускают из виду, что маятник при всех условиях в
конечном счете займет вполне определенное положение — придет все в ту же нижнюю
точку. Поезд, вошедший на территорию железнодорожного узла, на каждой стрелке, как
в «бифуркационной точке», может пойти в разных направлениях. Но, пройдя через ряд
таких «точек», он выйдет из узла и проследует дальше все той же дорогой. Таким
образом, возможно, что «малые возмущения», влияя неопределенным образом в отдельных
точках, не меняют определенности конечного результата.
В художественной форме это отразил А.Азимов в романе «Конец вечности». Те, кто
управлял со стороны процессами развития человечества, могли малыми воздействиями
(например, всего лишь переставив некоторый предмет с полки на полку) вызывать
крупные последствия (в частности, срыв программы освоения космоса). При этом все
основные параметры, характеризующие состояние общества, существенно менялись. Но
проходило время, и общество опять выходило в то же состояние, в котором оно
оказывалось и без соответствующего воздействия. Собственно, фактически это
вынуждены признать и те, кто отстаивает неопределенный характер развития сложных
систем. Рассматривая вероятностное поведение и адаптивные стратегии у общественных
насекомых, Г.Николис и И.Пригожин приходят к выводу: «Наиболее поразительным в
сообществе насекомых представляется наличие двух моментов: один на уровне
индивидуума, характеризуемого исключительно высокой степенью случайности, другой на
уровне всего сообщества в целом. Во втором случае, несмотря на невысокую
эффективность и непредсказуемость поведения отдельных особей, характерные для
данного вида согласованные картины возникают в масштабе колонии в целом»64.
Действительно, тот или иной вид муравьев как система несмотря на ее сложность (а
фактически именно благодаря ей) сохраняет свою устойчивость на протяжении десятков
миллионов лет не только при малых, но при чрезвычайно существенных изменениях
(резкие колебания состава атмосферы и климата, весьма различные биоценозы и многое
другое). Так что в этой области применительно не к абстрактным «сложным системам»,
а к реальным системам, взаимодействующим со структурированной средой, включающей
также другие системы, остается еще много неясного.
Таким образом, диалектика и общая теория систем в своем классическом виде
занимаются не реальными объектами, а некоторыми абстракциями, представляющими
крайние случаи в реальном положении вещей: происходит либо отсечение воздействий
внешней среды, ограничение рассмотрения развития самодвижением объекта, либо
жесткое разграничение системы и среды, их абсолютное противопоставление друг другу,
зачастую вообще без дифференциации среды (как несущественной для системы). И то, и
другое, не соответствуя реальному положению вещей в общем виде, в анализе реальных
процессов как раз и вызывает у исследователей стремление «контрабандой» протащить в
анализ противоположный момент, не трогая, однако, теоретических оснований.
Соответственно теория развития, описывающая действительные процессы в реальном
мире, не может быть результатом простого соединения указанных принципиально
различных методов, отражающих, как было сказано, частные случаи реальных процессов,
а должна едиными закономерностями охватывать имеющееся в действительности
разнообразие сложных взаимосвязей объекта развития как непосредственно с окружающей
его средой, так и со всем миром в целом.
Вторым важным моментом является то, что ни диалектика, ни общая теория систем
не сумели стать (хотя бы частично) действительным инструментом научного
исследования. А ведь, скажем, общая теория систем (в отличие от диалектики)
изначально претендовала на эту роль. Однако в действительности она «даже к
настоящему времени практически еще не имеет стыка с конкретной исследовательской
работой» — ввиду «ничтожного результата, который был получен при обсуждении “общей
теории систем”»: «ни одного конструктивного шага в общей теории систем не сделали
почти за двадцать лет ее существования»65. Через четверть века один из наиболее
известных исследователей в данной области приходит к аналогичному выводу, считая,
что общая теория систем именно как теория «как и 20–25 лет тому назад, представляет
собой лишь проект»66.
Это вовсе не значит, что работа в этой области осталась невостребованной. Более
того, ее результат оказался исключительно важным для науки. Не став инструментом
научного исследования, общая теория систем тем не менее привела к существенному
изменению в мировоззренческих установках ученых. «Полувековая история современных
системных исследований действительно показала, что их главный вклад в науку,
технику и практическую деятельность состоит во внедрении в эти сферы специфически
системного мировоззрения и системной методологии»67.
Но если такое положение все же в чем-то не удовлетворяет тех системологов, кто
рассчитывал на другой результат, и они надеются в дальнейшем его изменить, то с
диалектикой дело обстоит существенно иначе, поскольку обычно заранее считается, что
«диалектика не выступает и не может выступать в роли конкретно-научной методологии,
и пытаться трактовать ее таким образом — значит объективно принижать ее
методологическое значение. Философия диалектического материализма реально
воздействует на научное познание прежде всего строем своих идей, а не популярными
(?) очерками о категориях и законах диалектики… Поэтому для науки овладение
методологическими идеями диалектики означает прежде всего то, что И.Т.Фролов назвал
диалектизацией научного познания68, т. е. проникновение в науку диалектического
способа мышления, а не просто популярную (?) пропаганду основных положений
диалектического материализма… В отличие от диалектики системный подход,
структурализм и структурно-функциональный анализ представляет собой
специализированную методологию, хотя и имеющую общенаучное значение»69. Другими
словами, диалектика представляет собой «философский уровень методологии, реально
функционирующий не в форме жесткой системы норм и “рецептов” или технических
приемов — такая его трактовка неизбежно вела бы к догматизации научного познания, а
в качестве системы предпосылок и ориентиров познавательной деятельности»70.
Как мы видели, стремление сохранить внутренние противоречия в качестве
единственной причины движения объекта, столь логически непротиворечивое
применительно к гегелевской «абсолютной идее», для реальных объектов приводит к
формальным противоречиям в самой теории. В этом, повидимому, состоит одна из
главных причин яростного неприятия ее адептами формализации диалектики, которая
только и могла бы превратить ее в действительный инструмент конкретных (а других и
не бывает) научных исследований, но которая также наглядно показала бы
несостоятельность некоторых исходных положений. Не последнюю роль в таком неприятии
играет также смешивание понятий «формальный» (как что-то противоположное
содержательному) и «формализованный» (т. е. с четко и определенно установленными
взаимосвязями элементов и их преобразованиями) — хотя на самом деле «формализация
вообще = выражению в языке, в “языке науки”, включая сюда и “модели”, и чертежи, и
терминологию, и алгоритмы, и все остальное»71. Если из этого всеобщего «языка
науки» исключать диалектику, то последней и вправду ничего и не остается, кроме
«популярных очерков» и «диалектизации мышления».
Но при любых попытках формализации диалектики «начетчики от философии» (и
прежде всего, разумеется, правоверные «философы-марксисты») видимо по-прежнему
«будут просто ругаться, будут декларировать на тему о том, что именно диалектика
есть более высокий, чем формализация, метод мышления (развитие понятий), и что
думать наоборот — значит тащить мысль назад, лить воду на мельницу и т. д.»72.
Разумеется, при формализации всегда существует опасность, что «общие формулы и
принципы диалектики (в том числе “противоречия”) могут быть очень легко обращены в
априорные схемы, в сфере которых и будет безвыходно вращаться теоретическое
мышление, вместо того чтобы действительно исследовать окружающий мир»73. Ну да ведь
волков бояться — в лес не ходить. Столь же справедливы опасения, что практическое
использование диалектики может стать основой политических спекуляций, «формальным
наложением тезиса о противоречии на совершенно конкретные политические ситуации, в
результате которого … эти ситуации… начинают выглядеть как очередное
“подтверждение” всеобщего закона, как его — всеобщего закона — реализация и
“воплощение”»74. Но когда речь идет о научной формализации диалектики, имеется в
виду использование ее эвристической функции, а не последующее «наложение» для
«оправдания» чего бы то ни было. Не стоит выплескивать ребенка вместе с грязной
водой, тем более, что «всеобщие формулы “диалектики вообще”»75 с последней целью
все равно используются, а вот возможность их конструктивного использования ввиду
вышесказанного существенно ограничена (в том числе и «домотканой», вульгарной
формализацией).
Ученым в самых разных областях была бы весьма полезна общая теория развития, но
такая, которую можно было бы с указанной целью и в соответствии с установленной
процедурой практически «наложить» на реальные процессы в эвристических целях. Но
вряд ли какого-нибудь естествоиспытателя заинтересует такая штука как «движение
теории развития как сам себя конструирующий путь познавания развития»76 — ему эту
мудрость просто некуда приткнуть. Да если бы и было куда, он об этом никогда не
узнает. Один из очень немногих естественников, интересующихся философией, академик
Н.Моисеев говорил о Гегеле: «для представителей естественных наук его язык и манера
рассуждения — почти непреодолимое препятствие»77. Как видим, те из наших философов,
уровень которых поднимается над общей массой, в этом успешно подражают великому
предшественнику. Так что, видимо, философы и дальше будут развлекать друг друга, а
ученым (которые вряд ли чувствовали бы себя «приниженными», если бы им предложили
действенный набор «рецептов и технических приемов») придется обходиться «популярной
диалектизацией», равно как и самыми общими системными представлениями, поскольку в
диалектике, как и в общей теории систем, «в подавляющем большинстве исследователи
не делают попытки проникнуть во внутреннюю архитектонику системы и дать
сравнительную оценку специальных свойств ее внутренних механизмов»78, т. е.
формализовать приемы анализа и синтеза, превратив их в действительно эффективный
инструмент в добывании нового знания, предпочитая «лукавое мудрствование». А жаль.
Инструмент, естественно, не заменяет талант, но очень облегчает работу — по словам
Лагранжа, утверждавшего практическую полезность математического анализа, даже
великий художник не проведет так прямую линию, как это может сделать всякий,
пользуясь линейкой. Математика сегодня прекрасно выполняет эту роль инструмента
исследования (хотя ею нередко и злоупотребляют, иногда превращая из инструмента в
украшение, а то и вообще фактически заменяя математическими построениями объект
исследования). Ни «формализации», ни «догматизации» она не боится79. Ее-то и
используют. Только вот инструмент этот не универсальный — поскольку верно
«классическое марксистское понимание математики как науки, связанной с
количественным аспектом действительности»80, пригоден он исключительно в области
количественных изменений. Однако другого пока нет.
Конечно, действенная теория развития будет создана, и в ней найдут себе место
достижения как диалектики и общей теории систем, так и других методологических
разработок. Но создание такой теории в ее общем виде — дело будущего. Как мы уже
отмечали, автор настоящей работы не претендует на изложение даже ее начал. Далее
обсуждаются только некоторые связанные с ней вопросы, а именно те, которые
представляются важными для исследования объекта настоящей работы — общественного
организма, да и то не все, некоторые из них будут затронуты в самом процессе
исследования.

1.3. Взаимодействие системы и среды

Как мы видели, диалектика и общая теория систем свой объект рассматривают с


разных сторон — диалектика со стороны «внутренней», общая теория систем — «внешней»
(часто вообще в качестве так называемого «черного ящика»). Основной недостаток
гегелевской диалектики — игнорирование внешних связей объекта (а как мы видели,
«теоретически» «материалистическая диалектика» в этом ничем не отличается от
гегелевской), без учета влияния которых в общем случае характер его развития
определен быть не может. Главным недостатком как «классической» общей теории
систем, так и ее более современного варианта, рассматривающего неустойчивые
состояния нелинейных систем, является фактическое игнорирование наличия других
систем. Хотя в отличие от гегелевской диалектики они, по преимуществу рассматривая
так называемые открытые системы, принципиально признают наличие и роль среды, но
последняя фактически представляется в виде некоторого «питательного бульона» и
источника «возмущений». В действительности ни тот, ни другой случай в чистом виде
места не имеет: первый — поскольку в мире реально существует всеобщее
взаимодействие, и абстрагироваться от него, опираясь исключительно на саморазвитие,
можно только в определенных случаях и относительно; второй — поскольку система в
своих элементах не отделена от среды в абсолютном смысле. Под последним понимается,
что, во-первых, отдельные элементы системы входят в нее с более или менее сильными
связями, сохраняя достаточно существенные собственные связи с внесистемными
элементами; во-вторых, имеет место включение системы в другие системы — как в целом
в системы «высшего порядка», так и частью элементов в другие системы, так что
понятия как системы, так и среды оказываются далеко не однозначными; и, наконец, в-
третьих, неравнозначными оказываются взаимодействия между системой и отдельными
элементами среды, в том числе и потому, что последняя содержит также другие
системы, включая аналогичные. Таким образом, ни диалектика, ни общая теория систем,
несмотря на их важнейшее общеметодологическое значение, и даже на особую,
чрезвычайно важную роль в формировании научного мировоззрения, вследствие присущих
им органических недостатков не могут служить в качестве теории развития.
Учитывая всеобщую взаимосвязь в мире с одной стороны, и структурирование
материи с другой, главным моментом, с учетом которого должна строиться любая теория
развития, основывающаяся хоть на диалектике, хоть на общей теории систем, хоть на
обеих вместе, является все же отношение «система-среда». Система (или объект — в
философской терминологии) вообще может быть понята не как некий феномен
(онтологического, теоретико-множественного или иного характера), существующий «сам
по себе», а исключительно в окружении среды (в том числе включающей и другие
системы) и во взаимодействии с ней. Даже в тех случаях, когда удается выделить
систему, в которой определяющими на том или ином этапе являются именно внутренние
процессы, полностью абстрагироваться от внешних воздействий не удается.
В «неживой» системе исключительно важную роль играют энергетические процессы
взаимодействия данного материального образования с его окружением. Повышение
энергии тела, взаимодействующего с другими телами, есть потенциальная возможность
повышения уровня разнообразия и снижения энтропии. Даже просто наличие разности
температур при взаимодействии двух тел вносит элемент организации в данную систему,
ибо появляется ненулевая составляющая в движении всех частиц и более нагретого, и
менее нагретого тела, определяющая направление переноса тепла, т. е. движение
становится уже не строго хаотичным, появляется вектор упорядочения, тем больший,
чем больше этот перепад. Начиная с мемуара Сади Карно «Размышления о движущей силе
огня и о машинах, способных развить эту силу» известно, что даже циклический
процесс обязательно предполагает необратимое «протекание» потока энергии через
данный объект, т. е. что объект в данном случае включен в некоторые процессы,
происходящие в мире вне его. В указанном случае поток тепла от его источника к
холодильнику должен проходить через рабочее тело тепловой машины. Таким образом,
данная система по существу не является замкнутой (хотя иногда и считается таковой,
поскольку в ней нет обмена со средой веществом). Тем не менее в определенных
условиях она может рассматриваться как некая отдельная целостность, и тогда к ней
вполне применимы те законы гегелевской диалектики, которые разработаны для
изолированной системы. Анализ такого рода систем не входит в задачи данной работы,
однако для полноты картины рассмотрим классический пример, столь любимый философами
для демонстрации качественного скачка, — переход воды из жидкого в газообразное
состояние и обратно, который в известном смысле может быть представлен в виде
стационарного процесса — хотя, разумеется, и в этом случае в обязательном порядке
по меньшей мере должен наличествовать внешний подвод или отвод тепла. Но здесь
также имеют место и другие внешние воздействия, существенным образом влияющие на
процесс.
При подводе (или отводе) тепла агрегатное состояние воды скачкообразно
изменяется и она приобретает ряд новых, существенно отличных от прежних, свойств.
Но между этими двумя крайними состояниями (жидким и газообразным) еще существует
целая область так называемого влажного пара. И это вовсе не простая смесь жидкости
и пара, влажный пар имеет ряд особенностей, не присущих ни той, ни другому.
Конечно, если рассуждать о переходе жидкости в пар «вообще», ограничиваясь
представлениями о вытеснении «старого» «новым», все это можно считать не столь уж
существенным, и физики в свое время имели полное право так поступать. Но это только
до тех пор, пока не доходит дело до решения практических задач. А вот если бы
инженер-теплотехник при конструировании или эксплуатации соответствующих устройств
решил считать влажный пар «еще жидкостью» или «уже паром» (пусть даже с «родимыми
пятнами» того агрегатного состояния, из которого он произошел), ничего, кроме
конфуза, не получилось бы. Ибо в практическом отношении это и не жидкость, и не
пар, равно как и не «смесь» того и другого, а совершенно специфическое состояние
воды, причем отнюдь не неизменное на протяжении всего перехода.
Это можно представить наглядно, если изобразить соответствующий переход,
например, на так называемой PV-диаграмме1. На ней ясно видно, что речь идет далеко
не о «постепенной замене старого новым», а о довольно сложном и специфическом
процессе, имеющем свою внутреннюю структуру с «переходами второго порядка», на той
же диаграмме фиксируемыми в виде особых линий, именуемых спинодалями (в
закритическом состоянии дело обстоит сложнее, но и там существуют аналогичные линии
перехода — квазиспинодали). Область влажного пара слева (в области меньших давлений
и температур) от спинодали, говоря несколько упрощенно, предполагает состояние воды
в виде жидкости, в которой имеют место паровые включения. Справа от спинодали,
наоборот, имеет место пар с жидкостными включениями. В пределах этих областей
состояние воды, хотя и оказывается неустойчивым, при определенных условиях может
меняться вдоль линий, являющихся продолжением участка гиперболической изотермы
соответственно жидкого или газообразного состояния и имеющих экстремумы, в своей
совокупности как раз и образующие спинодали. Линии, гипотетически соединяющей
нижний и верхний экстремумы изотермы в области между спинодалями, фактически не
существует, так как в реальных условиях система в данной области даже относительной
устойчивостью не обладает. Важнейшее отличие данного состояния от других
заключается в том, что его существование и характеристики кроме внутренних
процессов и упомянутого выше внешнего подвода или отвода энергии в весьма
существенной степени определяются еще и другими внешними влияниями, прежде всего
тем, что данный объект существует в поле земного тяготения. В начале «сжижения»
влажный пар имеет структуру «жидкость в паре», в конце — «пар в жидкости»,
определяемые соотношением этих фаз и поверхностным натяжением. В «средней части»
при близких значениях относительного содержания обеих фаз поле земного тяготения
приводит к неустойчивости структуры данной среды и разделению влажного пара с
образованием границы (уровня «жидкости») между псевдожидкостью и псевдопаром.
Данный пример вследствие относительной простоты и «однозначности» процесса
позволяет сделать некоторые общие выводы о внутренней структуре такого типа
качественного перехода. Во-первых, здесь состояние второго этапа диалектической
«триады» («антитезиса») в отличие от первого и третьего не является внутренне
однородным (т. е. в процессе развития не сводится к чисто количественным
изменениям), он сам состоит из трех этапов, также составляющих некоторую «триаду».
Во-вторых, первый этап этой «внутренней триады» имеет определенное «сродство» с
первым этапом «большой триады», а соответственно третий — с третьим. В-третьих,
состояние объекта во «внутренней триаде» не отличается устойчивостью. И, наконец,
в-четвертых, если вообще весь процесс не может быть понят без учета внешних связей,
предполагающих взаимодействие с другими объектами (в данном случае без внешнего
подвода или отвода энергии), то характер «среднего» этапа самым непосредственным
образом зависит еще и от других внешних влияний (в данном случае — земного
тяготения). Этот пример конкретного качественного перехода, с одной стороны,
наглядно показывает принципиальную невозможность с достаточной полнотой рассмотреть
любые процессы в объекте без учета внешних связей, а с другой — не менее
принципиальную внутреннюю структурированность диалектического скачка.
Не развивая дальше эту тему, заметим только в данной связи, что такой характер
перехода свойствен также и другим случаям. В них «средняя» стадия сама по себе
состоит из трех этапов. Мы уже упоминали о превращении гусеницы в бабочку. В момент
окукливания гусеница вроде бы еще остается гусеницей со свойственными ей
морфологическими особенностями, однако характер ее функционирования изменился: она
не делает того главного, что составляло «смысл жизни» гусеницы — не питается, т. е.
не преобразует «внешние» вещества во «внутренние», а значит гусеницей она уже как
бы не является. Объект еще относится к предыдущему этапу своего развития, но уже к
нему и не относится. Соответственно к концу стадии куколки уже все структуры
будущей бабочки сформировались, это уже не куколка, и тем не менее еще не бабочка.
Чтобы ею стать, необходимо расправить крылья (а это весьма специфический процесс),
предварительно скинув оболочку куколки. Те же преобразования, которые специфичны
для состояния куколки, совершаются в некой «средней» фазе ее развития. Аналогичный
пример можно взять, скажем, из области изменения структуры вещества при изменении
температуры и давления. Здесь можно выстроить ряд от газообразной плазмы, в которой
электроны теряют связь с ядрами, до сверхплотного вещества, где опять же нарушено
движение электронов по орбитам. Между этими крайностями находится вещество в своем
«обычном» виде с характером движения электронов, обуславливающим наличие химических
свойств. В этих условиях атомы различных веществ обладает способностью образовывать
молекулы, а вещество может находиться в состояниях газа и твердого тела, в чем-то
аналогичных крайним, а в чем-то отличных от них, но имеет еще и этап особого,
только данному случаю свойственного состояния — жидкости.
Эта попытка исследования обобщенной внутренней структуры процесса отрицания
отрицания — один из примеров того, как можно было бы рассматривать, говоря словами
П.К.Анохина, «внутреннюю архитектонику» и «внутренние механизмы» процесса развития,
формализуя их и получая таким образом действенный инструмент исследования с
эвристическими функциями, позволяющий «накладывать» выявленную закономерность на
неизвестный процесс — разумеется, с последующим конкретным изучением его
специфических особенностей. Нас здесь этот момент интересует постольку, поскольку,
как мы далее убедимся, формально аналогичный характер имеет также процесс развития
общественного организма.
Мы здесь не будем останавливаться на сущности того различия, которое имеется
между «неживыми» системами, подверженными действию закона повышения энтропии, и
системами «живыми» — самоорганизующимися, способными к самостоятельному
существованию (включая и самовозобновление) в конкретной энтропийной среде,
осуществляя антиэнтропийный процесс функционирования. Примем в качестве факта
существование систем, которые в условиях дезорганизующего воздействия среды
стремятся не только сохранить, но и повысить уровень своей организации, обеспечив
тем самым устойчивость (гомеостазис) системы. Повышение уровня организации живых
систем составляет процесс, именуемый эволюцией.
Однако когда дело касается развития, возникает вопрос: «Какой смысл в самом
факте эволюции организмов? Отчего органическое вещество представляет собой не
однородную коллоидную массу, а разбито на множество своеобразных носителей жизни,
имеющих строго определенные формы?». Энергия, получаемая Землей от Солнца, в
конечном счете «превращается в тепловую и, благодаря лучеиспусканию, уходит в
мировое пространство, теряясь для Земли навсегда. Энергия бессмертна, но она
способна обесцениваться, и это обесценивание все растет. … Превращая часть
имеющейся в ее распоряжении химической энергии в энергию деформации и расходуя
последнюю на образование наследственно повторяющихся форм или, специальнее, на
морфологические признаки, “живое” образует стойкие системы энергии. При этом
задерживается обесценивание и удлиняется весь цикл превращений, испытываемых данным
количеством энергии. … Смысл эволюции — замедление энтропии по отношению к
источнику жизни — солнечному лучу»2.
Рассмотрим, каким образом в процессе сохранения и развития самоорганизующейся
(кибернетической) системы происходит ее взаимодействие со средой, и как это
сказывается на самой системе. Представим себе возникновение в среде (независимо от
того, как это произошло) некоего образования с определенной внутренней структурой —
кибернетической системы, фундаментальной целью которой является противодействие
процессам энтропии. Как будут развиваться события дальше? Существенным здесь
является то обстоятельство, что несмотря на специфические антиэнтропийные свойства
системы как целого, процесс нарастания энтропии, как явление всеобщее, идет не
только в среде, но и в самой системе. Если исходить из всеобщности законов
сохранения, то, следовательно, для противостояния этому процессу система должна
обладать возможностью выведения энтропии во внешнюю среду — независимо от
особенностей того механизма, которой эту возможность обеспечивает. «В открытых
системах, которые обмениваются со средой веществом и энергией, второй закон
термодинамики выполняется столь же строго, как и в изолированных системах. Однако
благодаря взаимодействию с внешней средой открытые системы могут повысить степень
своей организованности за счет роста энтропии окружающей среды»3. «Все, чем
отличается этот мир от серого, однородного хаоса, возникло и существует вследствие
оттока энтропии в окружающую среду. Отрицательной энтропией питается все живое и
все созданное жизнью»4. Живой организм «остается живым, только постоянно извлекая
из окружающей среды отрицательную энтропию… Существенно в метаболизме то, что
организму удается освободиться от всей той энтропии, которую он вынужден
производить, пока жив»5.
Но энтропия — не некая особая субстанция, она связана с характером организации
материи. Следовательно, ее вынос в среду может осуществляться не сам по себе, но
только одновременно и посредством выноса ее субстанционального носителя, что,
естественно, в свою очередь предполагает также предварительный ввод в систему
некоторой субстанции из среды. «Самоподдержание некоторой структуры — сохранение
системы с тем же уровнем энтропии в целом, возможно, в принципе, только за счет
привлечения ВНЕШНЕЙ энергии (а также вещества и информации), а не за счет каких-
либо изощрений во ВНУТРЕННЕЙ структуре»6. Другими словами, именно антиэнтропийный
характер кибернетической системы предполагает, что ее первым и необходимым
свойством является материальный обмен со средой, без которого система как
антиэнтропийное образовании функционировать не может. Понятно, что для такого рода
систем о развитии как саморазвитии вообще не может быть и речи. Здесь, как и всюду,
действуют законы сохранения, благодаря чему, в частности, «закон сохранения энергии
оправдывается вообще над животным и растительным организмом, объясняя нам связь
между деятельностью организма и тратой его вещества»7.
Это обстоятельство уже по самой своей сути предполагает два важных момента. Во-
первых, обмен системы со средой может осуществляться только через некую границу
раздела «система-среда», физически существующую в виде некоторого ограничительного
барьера. Но во всех случаях должна существовать некоторая «поверхность», физически
ограничивающая локализацию системы, которая для существования в этом качестве
обязательно должна иметь пространственную компактность и возможность противостоять
неконтролируемым процессам взаимодействия со средой, т. е. должна обладать
целостностью. Во-вторых, для противостояния энтропии система должна обладать также
некоторым уровнем организации, что предполагает и определенный уровень ее
количественных характеристик. Только имея количество составляющих элементов и
связей между ними, превышающее некоторый критический уровень, система способна
функционировать как самостоятельное образование. При этом, учитывая вероятностно-
статистический характер среды, приводящий к нарушению обменных процессов, для
надежного сохранения и развития системы процессы ассимиляции должны превалировать
над процессами диссимиляции, а это значит, что любая жизнеспособная система должна
постоянно возрастать в количественном отношении. Но эти моменты неизбежно приходят
в противоречие.
Указанное противоречие имеет своей основой то, что при количественном (а
следовательно, в конечном счете и геометрическом) возрастании различные
характеристики данного образования меняются непропорционально, а именно: при
возрастании линейных геометрических размеров образования при прочих равных условиях
его объем (или масса, или количество элементов и т. п.) растет пропорционально
кубу, а ограничивающая поверхность — квадрату линейных размеров. В этом случае
понятно, что рост числа элементов (или других количественных характеристик) будет
опережать рост возможностей взаимодействия со средой, определяемых (опять же при
прочих равных условиях) величиной поверхности раздела. Процессы ассимиляции и
диссимиляции начинают тормозиться, что ставит под вопрос эффективность
функционирования системы. Указанное противоречие разрешается путем
совершенствования механизмов взаимодействия со средой, а также путем развития
поверхности обмена, но происходит это только в определенных пределах и только в
длительном процессе эволюции. В рамках данного образования оно разрешается путем
его деления. В предельном случае это — деление на два отдельных образования, что,
уменьшая массу каждого нового образования в два раза, одновременно увеличивает в
нем примерно на треть суммарное отношение поверхности к объему8.
Мы упомянули выше еще один процесс, неизменно имеющий место в
самоорганизующейся системе. При количественном росте в ней идут процессы не только
повторения имеющихся структур, но и их совершенствования с точки зрения
возможностей взаимодействия со средой. Этот процесс протекает весьма медленно (по
сравнению с другими процессами в системе), и приводит к повышению эффективности
противостояния росту энтропии, в том числе эффективности обменных процессов. Тогда
при той же величине разделительной поверхности может обеспечиваться обмен для
системы с большим числом элементов. Возникает возможность снижения необходимой
величины отношения поверхности к объему, что соответственно допускает
количественный рост системы, и как следствие, создает условия для повышения ее
сложности, т. е. развития.
В принципе взаимодействие системы и среды осуществляется системой как целым со
средой как целым, но в непосредственном конкретном взаимодействии принимает участие
прежде всего та часть системы, которая входит в непосредственный контакт со средой,
и уж конечно только та часть среды, которая так или иначе (непосредственно или
опосредованно) контактирует с системой. Указанный характер взаимодействия неизбежно
влияет как на структуру системы, так и на состав и строение ближайшего участка
среды.
Следовательно, уже само наличие взаимодействия системы и среды определенным
образом воздействует на систему, а именно таким образом, чтобы последняя могла
наиболее полно адаптироваться в среде. Поскольку адаптация осуществляется путем
определенных изменений в системе, стремящейся в то же время сохранить свою
качественную определенность (т. е. система одновременно должна и сохранять
стабильность, и изменяться), то для системы оказывается целесообразным
«дифференцироваться на две сопряженные подсистемы; одну убрать ”подальше” от среды,
а вторую выдвинуть “поближе” к среде»9. Соответственно на каждом уровне живых
систем — «нуклеопротеида, клеточного ядра, клетки, организма и популяции … можно
увидеть четкую дифференциацию на две сопряженные подсистемы»10.
С другой стороны, система уже в силу своего функционирования преобразует
состояние ближайшей части среды, становящейся в результате неким промежуточным
образованием между системой и остальной средой, характеризующимся по меньшей мере
повышением уровня дезорганизации. Но в чистом виде такая ситуация могла бы иметь
место только в случае единичности системы. Мы, однако, отмечали невозможность
такого положения уже хотя бы потому, что система в процессе своего функционирования
вынуждена делиться. А это создает другую ситуацию — ситуацию существования в среде
не одной, а ряда систем, что кардинально меняет положение.
Сначала увеличение числа систем мало что изменяет в их отношениях со средой, —
до тех пор, пока возможности их рассредоточения в среде существенно превосходят
радиус реального влияния системы. В этом случае практически каждая система
действует так, как будто является единственной. Но по мере увеличения количества
систем, они неизбежно оказываются в радиусе действия друг друга. На деле это
означает, что среда для системы меняется, ибо теперь в качестве среды для каждой
системы она включает в себя другие системы. Если считать, что «с выделением любой
материальной системы автоматически появляется соответствующая “среда”, в которой
существует эта система»11, т. е. если принять положение, согласно которому все то,
что не система, является средой, то для данной конкретной системы среда довольно
явственно распадается как бы на две различных среды. Первая из них представляет
собой ту среду, с которой система взаимодействует как с чем-то действительно ей
противостоящим в антиэнтропийных процессах. Что касается той части окружения,
которая состоит из аналогичных систем, то она по отношению к данной системе также
выступает в качестве «среды», однако взаимодействие с ней имеет своеобразный,
меняющиеся в процессе этого взаимодействия характер.
Итак, результатом функционирования любой системы неизбежно являются изменения
среды в ее непосредственном окружении, сказывающиеся на характере этого
функционирования. Появление аналогичных систем поначалу не меняет принципа
функционирования самой системы в среде. В случае идеального баланса между системами
так могло бы продолжаться до тех пор, пока возможности выведения системой
дезорганизации не пришли бы в состояние равновесия с уровнем дезорганизации среды
(как это имеет место в искусственных ситуациях, скажем, в случае разведения
культуры микробов в ограниченном пространстве или размножения определенного вида
рыб в небольшом замкнутом водоеме). На деле же в реальности имеют место флуктуации,
которые нарушают баланс между отдельными системами. Вот здесь-то и начинают
сказываться факторы, связанные с упомянутым выше повышением сложности и внутренней
дифференциацией систем.
Но прежде, чем произойдут соответствующие изменения в системе, множество
сравнительно идентичных систем должно сосуществовать друг с другом. В этом случае
для успешного функционирования они должны строить его программу в соответствии с
фактом существования этого множества, т. е. приспосабливаться не только к среде как
таковой, но и друг к другу. В процессе эволюции, т. е. повышения уровня организации
систем с целью более полного приспособления и развития, это требование реализуется
в программе поведения каждой системы с учетом существования других систем, а
следовательно, теперь уже все они совместно осуществляют целесообразное поведение
по отношению к среде — без специального управляющего центра, через программу
поведения каждой системы в отдельности. Соответствующие изменения закрепляются,
поскольку при согласовании функционирования взаимодействующих систем возможности
такого конгломерата по сохранению и развитию в окружающей среде повышаются, в
известной степени компенсируя невозможность (сверх определенного предела)
количественного роста каждой так сказать «элементарной» системы в отдельности.
Имеет место, таким образом, самоорганизация, приводящая к образованию более сложной
интегральной системы, имеющей более высокий уровень адаптации к окружающей среде,
более широкие возможности противостояния энтропийным процессам дезорганизации.
Однако самоорганизация — только первый этап развития системы более высокого
уровня. Происходящее одновременно с процессами самоорганизации (и благодаря им)
повышение сложности каждой отдельной системы, еще не ставшей полностью элементом
системы следующего уровня, приводит к тому, что поначалу относительно однородные ее
элементы начинают все больше дифференцироваться как по функции, так и по структуре,
в том числе и по функциям как воздействия на внутрисистемные процессы, так и
взаимодействия со средой. В зависимости от сочетания различных факторов, а также
благодаря действию обратных связей, эти процессы идут с разной скоростью в разных
системах, соответственно создавая разное положение тех или иных систем в
конгломерате. В результате они начинают играть в нем различную роль, прежде всего в
организации общего взаимоотношения со средой — с соответствующей дифференциацией. А
это значит, что внутри конгломерата постепенно возникает центр организации,
определенным образом воздействующий на остальные системы, входящие в конгломерат,
т. е. так или иначе управляющий этими системами — сначала косвенно, а затем и
непосредственно.
Благодаря наличию такого управления взаимодействие данного центра со средой
начинает все в большей степени опосредоваться его связью с ней через другие
системы, входящие в конгломерат. Образуется управляющее ядро, ставящее себя «в
центр» данного конгломерата в том смысле, что взаимодействует со средой не только
непосредственно, но и через входящие в него системы, уже становящиеся таким образом
частью вновь образующейся системы более высокого уровня. Все образование в целом
благодаря повышению уровня организации обладает более высокой устойчивостью по
отношению к среде. «Центр», «ядро» этого образования оказывается в определенном
смысле разделенным со средой окружающей его «сферой», «оболочкой», и его процессы
обмена частично осуществляются уже не непосредственно, а через данную «сферу».
Следовательно, указанная «оболочка» должна иметь структуру и характер
функционирования, обеспечивающие не только взаимодействие со средой системы как
целого, но и некоторые обменные процессы «центра».
Другими словами, при образовании системы более высокого уровня, те системы
более низкого уровня, которые составляют ее в качестве элементов, уже хотя бы
поэтому неизбежно должны измениться в соответствии с функцией, выполняемой данным
элементом в новой системе. Это относится как к тем элементам, которые включены в
«ядро», так и к тем, которые составляют «периферию» новой системы. Во всех случаях
«компонент при вхождении в систему должен немедленно исключить все те степени своей
свободы, которые в той или иной мере не содействуют получению конечного
положительного результата данной системы», ибо «в функциональной системе результат
представляет ее органическую часть, оказывающую решающее влияние как на ход ее
формирования, так и на все ее последующие реорганизации»12, а результат ближайшим
образом задается «интересами» центра. Причем следует иметь в виду, что в такой
системе центр может эффективно воздействовать на периферийные образования не
столько непосредственно, сколько через соответствующие «региональные центры», что в
значительной степени определяет «последующие реорганизации». Указанные моменты,
важные в общем виде, особое значение имеют, в частности, при анализе такой
конкретной системы как социум, поскольку она представляет собой едва ли не самую
сложную из всех известных систем, а следовательно, именно в ней общие процессы
проявляют себя наиболее полно и последовательно.
Следует при этом иметь в виду, что поскольку элементы, входящие в состав
«ядра», несут на себе «печать» своего происхождения из самостоятельных систем, их
отделение от среды не может быть абсолютным. Часть своих функций они осуществляют
через окружающую их «оболочку» из других элементов, а часть — в непосредственном
взаимодействии со средой. При достаточном усложнении системы, когда
непосредственное взаимодействие со средой становится затруднительным, система
включает часть среды в себя (от мирового океана в нашей крови до сохранения
газового состава древней атмосферы в термитнике).
Таким образом, если система как нечто целостное в антиэнтропийных процессах
всегда противостоит «первичной» окружающей среде, то по отношению к среде
«вторичной» (состоящей из аналогичных систем), наличие которой является
предпосылкой формирования новой целостности более высокого порядка, она может
оказываться в одном из двух существенно различных положений. Первое положение
является положением координации, когда система в своем взаимодействии с другими
системами корректирует свое поведение соответственно факту наличия других систем,
что предполагает и определенное взаимодействие между системами. Результатом
углубления координационного взаимодействия является новая целостность. Однако
неравномерность развития (вследствие наличия флуктуаций и действия положительной
обратной связи) приводит к изменению этого положения с установлением между
системами отношений субординации. Вследствие установления указанных отношений такая
экс-система опять же может оказаться в одном из двух положений: либо стать
координирующим центром (или войти в состав «ядра»), либо войти в состав окружающей
центр периферии. При этом в «больших» системах и центр отличается сложным
строением, и периферия имеет определенные градации и внутреннее строение (в том
числе соответствующие «ядра», «центры» более низкого порядка). В ряде случаев между
ними может быть выделена своего рода «субпериферия», представляющая собой некоторое
промежуточное образование между «ядром» и «периферией».
В процессе такого развития сложная система приобретает как бы некоторую
сферическую (иногда структурно, всегда − функционально) слоистую конструкцию. Эта
конструкция, во-первых, включает ряд относительно однопорядковых систем-элементов,
«на равных» взаимодействующих между собой; во-вторых же, она имеет некоторый центр-
ядро, дополнительно управляющий функционированием всего конгломерата-системы как
единым целым, как бы «надстроенным» над первым уровнем организации. Естественно,
процесс агрегации систем на этом не заканчивается. Образовавшиеся новые системы
более высокого уровня также взаимодействуют между собой, повторяя тот же процесс
агрегации теперь уже более крупных систем в конгломераты с последующим выделением
управляющего центра, в известном смысле защищенного от непосредственного
взаимодействия со средой. Таким образом, в результате в идеале получается
многослойная сферическая конструкция, состоящая из чередующихся слоев
самоорганизации и управления13. Однако это именно в идеале. В действительности же
все тот же статистически неоднородный характер среды приводит к существенной
неоднородности взаимодействующих между собой разноуровневых систем (в том числе с
наличием «включений», в принципе могущих иметь ту же структуру), создавая таким
образом сложнейшее переплетение их взаимосвязей и взаимовлияния.
Такой «слоистый» характер организации неизбежно вытекает из конечных
возможностей системы в ее взаимодействии со средой и другими системами. Управление
из одного центра можно было бы счесть более эффективным при организации
взаимодействия частей, но при определенном уровне сложности такой организации,
прежде всего сложности самих частей, имеющих собственные весьма сложные
взаимоотношения со средой и друг с другом, ограниченные возможности взаимодействия
начинают снижать его эффективность: «Сила организма заключается в точной
координации его частей, в строгом соответствии разделенных и взаимосвязанных
функций. Это соответствие сохраняется при постоянно идущем возрастании
тектологических разностей, но не безгранично: наступает момент, когда оно уже не
может вполне удерживаться и начинает идти на убыль»14. При налаживании
непосредственного взаимодействия частей, эффективность повышается, но последняя
опять же имеет экстремальную зависимость от сложности и раньше или позже начинает
снижаться при увеличении их количества. Поэтому при повышении сложности системы эти
два принципа организации — самоорганизация и управление — поочередно сменяют друг
друга в различных «слоях» структуры системы и ее элементов.
Следует отметить еще один существенный момент. Если бы только лишь уровень
организации самой системы определял ее отношение к «изначальной» среде, то
возникновение систем более высокого уровня приводило бы к исчезновению систем более
низкого уровня как менее эффективных. Однако это не так. Поскольку системы более
высокого уровня взаимодействуют со средой не непосредственно (вернее, не только
непосредственно), но и через системы более низких уровней организации, также
создавая в известном смысле некоторую систему, последние представляют собой
необходимый момент существования первых в этой, более высокой системе. Поэтому
такие системы с более низким уровнем организации, не теряя самостоятельного
существования, вынуждены принимать на себя еще функции посредника, проводника
воздействия «ядра» (систем более высокого уровня) на среду и обратно. Выполняя
такую роль, они и сами изменяются — именно потому, что через них осуществляется
связь более высокоорганизованных систем со средой. Таким образом создается некая
связанная со средой всеобщая «сверхсистема», которая, в частности, в биологии
называется биогеоценозом. В основе его все так же лежит взаимодействие со средой
простейших организмов — продуцентов и деструкторов, на которое «наслаиваются» все
остальные — сначала растения, затем растениеядные животные, и, наконец, хищники
различного уровня.
Пока что, рассматривая функционирование системы, мы исходили из ее
динамического равновесия со средой, т. е. некоторого квазистатического ее
состояния. На самом же деле указанное равновесие постоянно нарушается, вводя
систему в динамический режим функционирования. Другими словами, само приспособление
системы к среде в принципе является динамическим, т. е. по сути дела переходным
процессом. Однако существует еще один тип собственно переходного процесса,
существенно отличающегося от данного. Как мы уже отмечали, для своего
функционирования любая жизнеспособная система должна из внешней среды потреблять
вещество и энергию. Вещество идет на строительство системы, энергия на преодоление
«сил деформации» и «сил трения», и то и другое на выведение вовне энтропии.
Система, находящаяся в динамическом равновесии со средой, потребляет этих внешних
агентов ровно столько, сколько требуется для ее функционирования. При их
количественном изменении в сторону увеличения или уменьшения происходит нарушение
динамического равновесия системы со средой.
Если такое нарушение по тем или иным причинам сохраняется достаточно длительное
время, то, если только эти нарушения не ведут к разрушению системы, раньше или
позже система, соответственно изменившись, переходит на новый уровень динамического
равновесия со средой (происходит переходный процесс первого типа). Но до тех пор,
пока этого не произойдет, функционирование системы приобретает особый характер,
собственно и именуемый переходным процессом (происходит переходный процесс второго
типа). Сущность такого переходного процесса состоит в том, что в нем происходит
компенсация изменения подачи того или иного внешнего агента относительно
необходимого уровня за счет внутренних сил инерции (энергии) или за счет емкости
(вещества), т. е. положительное или отрицательное приращение подвода агента
(возмущение) в первый момент ведет не к изменению параметров системы, а к повышению
или расходованию запаса данного агента (энергии или вещества), за счет чего и
происходит компенсация данного изменения до перестройки системы на новый режим.
Поскольку возможности компенсации для любой системы ограничены ее соответствующими
характеристиками, переходный период может быть только относительно кратковременным,
причем кратковременность в данном случае понимается именно с точки зрения
инерционных и емкостных свойств системы. И для сохранения и развития системы
необходимо, чтобы указанная перестройка уложилась в тот временной отрезок, который
определяется допустимой величиной нарушения баланса и свойствами системы.
Поэтому при прочих равных условиях существенное значение приобретает то, когда
именно система начнет «компенсационные мероприятия». Реакция системы на внешнее
воздействие раньше или позже следует за самим воздействием, которым она и
определяется, а потому не может быть начата до этого воздействия. Однако сам
характер воздействия может быть различным, и отнюдь не всегда имеет скачкообразный
характер. А относительно медленное нарастание во времени величины воздействия
позволяет системе более эффективно к нему адаптироваться. Более того, существенному
(т. е. существенному для ее сохранения в данном качестве) для системы воздействию
может предшествовать связанное с ним другое воздействие, относительно безразличное
для системы, но дающее возможность определенным образом реагировать на существенное
еще до его наступления. Именно со способностью кибернетических систем реагировать
на такого рода воздействия в значительной степени связано их развитие. Поэтому в
дальнейшем мы будем рассматривать только те системы, которые способны в своем
функционировании использовать этот особый вид взаимодействия со средой (включая
другие системы такого же вида).
Рассмотрим этот момент подробнее. Любые взаимодействия между материальными
образованиями, составляющими Вселенную, имеют материальный же характер, выражаясь в
происходящих между ними тех или иных физических процессах. При этом различные
процессы имеют различные интенсивность, скорость протекания и радиус действия.
Некий внешний объект, взаимодействующий с данной системой, может оказывать на нее
различные воздействия. Для системы, стремящейся к уравновешению со средой, к своему
сохранению и развитию, для адекватного реагирования с этой целью на возможные
воздействия данного объекта важны характеристики оказываемых воздействий. Условно
говоря, множество, составляемое совокупностью этих воздействий, по их интенсивности
ограничено «снизу» возможностью их обнаружения системой, а «сверху» — их
разрушающей способностью по отношению к ней. Ниже и выше этих границ характеристики
воздействия для системы интереса не представляют. Данное множество явственно
распадается на два пересекающихся подмножества. Непосредственное значение для
системы представляет то из них, которое включает воздействия, способные сами по
себе существенным образом повлиять на ее функционирование, а следовательно, само по
себе требующие адекватного реагирования со стороны системы («сильные» воздействия).
Другое же подмножество содержит воздействия, которые по своему собственному влиянию
на функционирование системы такого реагирования не требуют, и в этом смысле для
системы безразличны («слабые» воздействия).
И те, и другие вытекают из определенных характеристик и процессов внешнего
объекта и, следовательно, даже если они имеют различную природу, являются
взаимосвязанными. Для данного конкретного образования (системы) последствия такого
влияния других образований наступают (или не наступают) в определенной
последовательности. Если указанные влияния связаны между собой некоторыми
закономерностями, то при наличии возможности их восприятия и анализа, по тем
явлениям, которые наступают раньше, можно заранее судить о тех, которые могут
произойти позже. Стало быть, для системы, обладающей такой возможностью, появляется
принципиальная возможность предвидеть те явления, которые наступят позже уже
произошедших. Поскольку в ряде случаев слабые воздействия могут предшествовать
сильным, то в принципе система имеет возможность по уже наступившим слабым
воздействиям судить о возможности появления и характере сильных, и соответственно
реагировать на них еще до их наступления, что существенным образом повышает
эффективность реакции. В этом случае можно сказать, что используемые системой с
этой целью слабые воздействия объекта несут для данной системы информацию о данном
объекте.
Понятие «информация» достаточно многозначно. Поэтому необходимо применительно к
данному конкретному случаю ограничить область его значений. Это намного
продуктивнее, чем споры о том, что такое информация вообще. Если предыдущие
воздействия на систему в физическом отношении оказываются незначительными (т. е.
непосредственно не оказывают существенного воздействия на ее функционирование), но
могут быть поставлены в соответствие с последующими, более значительными, то они и
воспринимаются системой не столько сами по себе как физические явления, сколько как
информация о последних. Само по себе такое воздействие выполняет роль только
материального носителя информации. То есть, чтобы какой-либо физический агент можно
было считать выполняющим для данной системы роль носителя информации, необходимо,
во-первых, чтобы он был известным ей образом связан с некоторыми существенными для
нее (т. е. существенным образом влияющими на ее состояние) явлениями, и, во-вторых,
желательно, чтобы он был слабым (т. е. сам по себе как физическое явление влиял на
это состояние несущественно).
Иначе говоря, те воздействия, которые окружающая среда оказывает на систему,
это еще не информация, в просто некоторые собственно физические (или химические и
т. п.) воздействия, являющиеся результатами того, что система оказалась в радиусе
влияния процессов в тех или иных образованиях окружающей среды. И только в
результате вполне определенного взаимодействия с системой они превращаются в
информацию, становятся сигналами указанных процессов. Другими словами «информация —
это обозначение содержания, полученного из внешнего мира в процессе нашего
приспособления к нему наших органов чувств»15. Отсюда следует, что «объем, а
зачастую и наличие воспринимаемой информации зависят от отражающей системы, от ее
“подготовки” к использованию получаемой информации»16. Следовательно, «информация
возникает в процессе управления, т. е. в процессе приспособления к внешнему
миру»17. В зависимости от этого «приспособления», т. е. от имеющихся уже сведений,
от возможности восприятия и обработки сигналов, последние несут для системы
различную информацию. Если информация прямо зависит от возможностей восприятия и
обработки, то что касается имеющихся уже сведений, зависимость от их количества в
системе, именуемого тезаурусом, носит экстремальный характер.
Таким образом, как система для среды, так и среда для системы выступают в
определенном качестве не столько непосредственно, сколько во взаимозависимости.
Характер и успешность функционирования системы в среде в значительной мере зависит
от того, каким образом воспринимается среда данной системой, т. е. какой является
данная среда для данной системы.

1.4. Живая система в вероятностной среде

Итак, при анализе более или менее сложных явлений получить адекватные
результаты можно только используя системный подход, когда объект исследования
представляется не просто как соединение взаимодействующих между собой частей,
обладающих определенными свойствами, а как нечто такое, что несводимо к сумме своих
частей, как система — такая совокупность элементов, которая, стремясь сохранить
свою качественную определенность, во взаимодействии с внешней для нее средой
выступает по отношению к ней как организованное множество, образующее органичное
целостное единство, как единое целое1.
Таким образом, представление о системе неизбежно включает в себя понятие
целостности. Из этого представления следует, что система может быть понята как
нечто целостное лишь в том случае, если она в качестве системы противостоит своему
окружению — среде. Расчленение же системы приводит к понятию элемента — такой ее
части, характеристики которой определяются в рамках целого. Хотя системными
признаками обладают многие образования, системы с высоким уровнем гомеостазиса,
способные эволюционировать, мы пока находим только в области живого, причем
«деятельность всех особенностей живой системы, в конечном итоге, направлена на
лучшее приспособление к среде»2.
Живая система, взаимодействующая со средой, организует свои действия таким
образом, чтобы, несмотря на наличие дестабилизирующих воздействий среды, сохранять
свою целостность. Эта объективная направленность функционирования на повышение
устойчивости, сохранение своего качества является фундаметальным свойством сложной
самоуправляющейся системы, и прежде всего это относится к живым системам.
И.М.Сеченов писал о поведении животного: «Все без исключения инстинктивные движения
в живом теле направлены лишь к одной цели — сохранению целостности неделимого»3. У
человека, по его мнению, любая жизнедеятельность проявляется в рефлексах
(отраженных движениях), а «все отраженные движения целесообразны с точки зрения
целости существования»4.
Любая сложная система для сохранения себя в этом качестве должна адекватно
реагировать на воздействия, получаемые из внешней среды, по выражению И.П.Павлова,
уравновешивать себя с окружающей средой. Для обеспечения такого равновесия система
должна обладать сведениями о необходимости действия (потребностью в действии) и о
его будущем результате (предвидеть последствия). Результаты действий системы, кроме
характера этих действий, определяются начальными условиями и законами движения,
действующими в среде. Зная начальные условия (т. е. состояние и характер изменения
среды и анализируемой системы в заданный момент), а также характер динамического
равновесия, существующего в этот же момент между ними, и зная в полном объеме
законы изменения и превращения, действующие в объективном мире, в принципе можно
было бы точно определить ту программу, которую должна была бы реализовать система
для сохранения себя в данном качестве.
Но, кроме упоминавшихся выше моментов, связанных с бесконечностью Вселенной и
конечной скоростью распространения и переработки информации, вообще ограниченная
сложность любой системы соответственно ограничивает ее реальные возможности по
моделированию среды, а следовательно, и ее аналитические и прогностические
возможности, возможности предсказаний на основе точного состояния даже
ограниченного, имеющего непосредственное практическое значение для системы, участка
среды.
Вот в таких условиях и вынуждена система решать задачу сохранения и развития.
Поэтому любая система в своих действиях должна руководствоваться такой программой,
которая бы давала возможность в определенных рамках разрешать противоречие между
бесконечной сложностью жесткого однозначного определения состояния среды и
причинных связей в ней — с одной стороны, и собственной конечной сложностью — с
другой.
Ограниченность информационного ареала, многообразие связей, сложность и
ограниченная познанность законов движения позволяют любой кибернетической системе
оценивать явления только с некоторым приближением, без учета подавляющего
большинства действующих факторов. В зависимости от обстоятельств, эти факторы могут
являться определяющими, а могут и не иметь существенного значения для системы с
точки зрения ее функционирования, т. е. в разной степени сказываться на точности
оценки данной системой той или иной ситуации. Если неучтенные факторы не мешают (в
известных пределах) системе вырабатывать определенную линию поведения и предвидеть
с практически достаточной точностью результаты своих действий, то в этом случае
наблюдаемые явления мы можем считать не только абсолютно, но и относительно
детерминированными. Если же неучтенные факторы не позволяют системе установит
жесткую связь между причиной и следствием (хотя в действительности она и
существует), оставляя существенную роль элементу случайности, то процесс для этой
системы следует считать относительно недетерминированным.
Чем ниже сложность кибернетической системы, тем более недетерминированными (для
нее) являются воздействия среды, и тем сильнее, следовательно, выступает наружу
случайный характер этих воздействий. «Можно сколько угодно утверждать, что
многообразие существующих бок о бок на определенной территории органических и
неорганических видов и индивидов покоится на нерушимой необходимости, — для
отдельных видов и индивидов оно остается тем, чем было, т. е. случайным … при всей
извечной, первичной детерминированности его»5. С ростом сложности системы роль
знания законов движения «в чистом виде» и точной оценки обстановки существенно
растет, однако, в силу принципиальной невозможности ни при каких условиях
руководствоваться исключительно ими, по отношению к любой системе конечной
сложности среда никогда не является полностью относительно детерминированной. Любая
кибернетическая система вынуждена действовать в условиях дефицита (в указанном
смысле) информации, а «везде, где отсутствует полная информация, появляется
случайность»6. Даже для такой сложной системы как человечество процесс преодоления
этого дефицита — процесс познания — бесконечен, что приводит к противоречию: с
одной стороны деятельность человека и общества в каждый данный момент протекает в
конкретной обстановке, а с другой — только «бесконечная сумма общих понятий,
законов ets. дает конкретное в его полноте»7.
Случайные факторы, которые не учтены при определении программы поведения
системы, могут быть для нее как полезны, так и вредны. Не вдаваясь специально в
вопрос о соотношении этих моментов, отметим, что последнее значительно более
вероятно, так как обычно появление неучтенного фактора нарушает планируемое
равновесие между системой и средой8. Жизнеспособная система должна обладать
возможностью адекватно компенсировать действие таких факторов, что и обусловило
формирование различных приспособительных механизмов у живых существ в процессе их
развития.
Основой для выработки поведения живой системы, в частности, организма в его
взаимодействии со средой является полученная им информация, которая
перерабатывается по сложившейся в фило-и онтогенезе программе. Неоднозначно
детерминированный по отношению к данному организму характер среды не гарантирует,
как известно, адекватных ответных действий по системе «стимул-реакция», так как
одинаковая реакция на одинаковые сигналы в различных ситуациях (т. е. при различии
неучтенных факторов) часто приводит к различным, в том числе и неблагоприятным,
результатам. Поэтому любая жизнеспособная система обязательно должна иметь
компенсаторный механизм, позволяющий учесть относительно-детерминированный характер
среды.
Итак, характер окружающей среды потребовал формирования в процессе эволюции у
всего живого специальных механизмов компенсации, позволяющих эффективно
функционировать в условиях относительной недетерминированности многих жизненно
важных явлений. Возникает вопрос: каким же образом могла развиться жизнь, как может
быть в этих условиях защищен живой организм от неблагоприятных случайных
воздействий? Видимо, на этот вопрос можно ответить следующим образом. Отдельный
организм (мы пока говорим о самых ранних ступенях развития) никак не может быть
гарантирован от неблагоприятных случайностей. Можно с уверенностью утверждать, что
раньше или позже он станет их жертвой. Другое дело, если речь идет о виде. Здесь
неблагоприятные случайные воздействия среды «наталкиваются» на законы больших
чисел.
Единичные случайные явления принципиально непредсказуемы. Каждое отдельное
случайное явление (событие) может наступить, а может и не наступить. Точно
определить, наступит ли данное событие, или нет, невозможно, поскольку это как раз
и зависит от неучтенных факторов. Но дело качественным образом меняется, как только
от рассмотрения отдельных случайных событий мы переходим к их массе. Случайные
особенности факторов (или их набора), вызывающих данное событие, «в массе взаимно
компенсируются; в результате, не смотря на сложность и запутанность отдельного
случайного явления мы получаем достаточно простую закономерность, справедливую для
массы случайных явлений»9. Благодаря массовости выделяется влияние неизвестных
(или, может быть, чрезмерно сложных для анализа), но всеобщих факторов,
закономерность которых становится доступной наблюдению и анализу. Появление
закономерности позволяет, в отличие от случайности, осуществить эволюционную
адаптацию, накапливание полезных для приспособления к данным условиям особенностей.
Но осуществление такого приспособления достижимо только для вида, а не для
отдельного организма. Предположим для простоты, что конкретное неблагоприятное
событие сопровождается гибелью данного организма. В таком случае организм имеет
дело не с массой случайных событий, в которой статистически просматривается
указанная закономерность, а с отдельным случайным событием, которое, раз уж оно
случайно произошло, заканчивается гибелью организма, для которого существование
общей закономерности уже не имеет никакого значения. Другое дело вид. Гибель
отдельных индивидов еще не означает гибели вида. Существование же вида в целом
обеспечивается характеристиками индивидов. «В борьбе за существование гибель
отдельной особи определяется случайностью, однако в массе она определяется меньшей
приспособленностью к жизненным условиям данного места и данного времени»10. С
«точки зрения» вида уже можно говорить о вероятности явления по отношению к
отдельному организму, которая будет повышаться или понижаться в зависимости от тех
или иных эволюционных изменений. При этом «процесс прогрессивной эволюции …
предполагает … переживание особей, обладающих преимуществом в борьбе за
существование. В большинстве случаев это означает уменьшение истребляемости»11.
Поэтому с самого начала развития живого объектом, на который направлялось
формирование адаптивных реакций, стал вид. Такое представление получило в биологии
господствующее положение благодаря Дарвину. Произошел переход от концепции
организмоцентризма к концепции видоцентризма: если додарвиновская биология считала
исходным «атомом» живой природы организм, то Дарвин в качестве исходного взял
понятие биологического вида12. И действительно, только сохранение вида,
гарантируемое числом особей, достаточным для размножения в благоприятных условиях
более быстрого, чем гибель их от неблагоприятных случайностей, обеспечивает
преемственность и непрерывность процессов развития. Поэтому и формирование
приспособительных механизмов в процессе развития объективно направлялось на
сохранение вида, а не отдельного организма (более того, как известно, исключение из
системы продолжения рода менее приспособленных особей положительно сказывается на
судьбе и популяции — некоторого количества организмов данного вида, существующих в
более или менее одинаковых условиях и достаточно тесно взаимодействующих друг с
другом, — и вида в целом)13. Этой цели подчинены все механизмы развития; именно с
точки зрения сохранения и развития вида и следует рассматривать формирование и
функционирование того или иного приспособительного механизма, в том числе и
механизма компенсации вероятностно-статистических воздействий среды.
Исторически первым и наиболее простым механизмом компенсации вероятностно-
статистических воздействий среды является количественный. Как единая система по
отношению к внешней среде при этом в пределе выступает весь вид в целом.
Эволюционное развитие раньше или позже должно было нарушить такое положение.
Основой дифференциации (в отношении недетерминированных воздействий) явилась
интенсивность размножения, непосредственно связанная с индивидом. В вероятностных
условиях непрерывность развития потомства данной особи в течение многих поколений в
значительной степени обеспечивается ее плодовитостью; естественно, что этот признак
из поколения в поколение закреплялся. Так было положено начало формированию частных
механизмов компенсации вероятностно-статистических воздействий среды, которые,
будучи связаны с организмом, могли и не быть полезными ему, но обеспечивали
сохранение и развитие вида. В этом случае «жизнь особи у растений и животных не
имеет самостоятельного значения и охраняется лишь постольку, поскольку она
обеспечивает оставление потомства»14. Первый из таких организмов, таким образом,
был также количественным. Он и не мог быть иным при том уровне развития
отражательного аппарата (внутренних механизмов живой системы, сформировавшихся для
получения и переработки информации, отражающей свойства и состояние среды), который
характерен для организмов на начальном этапе. В дальнейшем становление и развитие
различных компенсаторных механизмов непосредственно связано со степенью развития
отражательного аппарата.
На этом этапе и в данном отношении произошло дальнейшее разделение
растительного и животного царств. Растительные образования в виде клеток,
первоначально имевшие пассивную (а затем в некоторых случаях и активную — но только
в стабильной водной среде) мобильность, в виде многоклеточных организмов ее
лишились. В дальнейшем их сохранение и целостность могли быть обеспечены методами
количественной компенсации только при относительной стабильности окружающей их
среды. Животные же образования пошли по пути выделения и развития
специализированных средств анализа окружающей среды. Это было вызвано
необходимостью повышения их мобильности с целью эффективного поиска пищи при
гетеротрофном характере питания — без существенно отрицательных последствий
изменений при этом в определенных пределах внешних для конкретного организма
условий.
Отражательная способность животных организмов развивалась и совершенствовалась
в процессе их эволюции, поднимаясь от элементарных актов ассимиляции и диссимиляции
у простейших организмов к сложнейшим психическим актам у человека. На определенном
этапе эволюции выделяется специальная нервная система, а затем специфический орган,
координирующий работу всего аппарата отражения — головной мозг, по словам
И.П.Павлова, «орган животного организма, который специализирован на то, чтобы
постоянно осуществлять все более и более совершенное уравновешивание организма с
внешней средой, — орган для соответственного и непосредственного реагирования на
различнейшие комбинации явлений внешнего мира»15, — и в дальнейшем отражательная
деятельность живого существа в основном связывается с его деятельностью. Степень
приспособления отдельного организма к окружающей среде и возможность его
совершенствования в этом отношении в значительной степени зависит от тех структур
мозга, которые определяют возможности анализа внешних раздражений, характер
образования связей между ними и реакциями организма16.
Увеличение сложности отражательного аппарата прежде всего приводит к расширению
сферы относительно-детерминированных явлений; следствием повышения уровня сложности
является изменение детерминации, поскольку неоднозначные связи на первом уровне
превращаются для второго в однозначные (связи между распределениями). По отношению
к относительно-недетерминированным явлениям живое еще длительное время остается
защищенным только одним механизмом — механизмом количественной компенсации. Только
значительное усложнение отражательного аппарата приводит к появлению нового
качества — нового механизма компенсации вероятностно-статистических воздействий
среды.
Прежде, чем перейти к рассмотрению этого механизма, необходимо отметить
относительность противопоставления количественного механизма компенсации
вероятностно-статистических воздействий среды за счет числа особей в популяции или
генерации другим механизмам компенсации, связанным, как мы увидим, с отдельным
организмом. Строго говоря, в конечном счете на любом уровне развития механизм
компенсации вероятностно-статистических воздействий носит количественный характер и
определяется развитием абстрактных характеристик организма и вида (масса, размеры,
степень развития отражательного аппарата, количество особей в популяции, генерации,
сверхорганизме и т. п.). Структура в определенном отношении также выступает как
выражение количества (количество элементов и степень их связей в системе и др.).
Что же касается соответствия организма определенным (в смысле осуществимости их
анализа и однозначной приспособляемости) условиям существования, то здесь
приспособление носит характер изменения качественных характеристик организма
(форма, окраска, характер двигательных функций, программы инстинкта и т. д.),
которые не могут быть выражены (и сравниваемы) количественно.
Характер участия отражательного аппарата в компенсации вероятностно-
статистических воздействий среды существенно менялся на различных этапах эволюции.
Как известно, на определенном этапе эволюции управление деятельностью организма
главным образом осуществлялась в строгом соответствии с генетически заложенной
программой. Несколько упрощая дело, можно сказать, что здесь в чистом виде
действует система «стимул-реакция». Даже на сравнительно высоком этапе эволюции,
например, у насекомых, главная особенность деятельности мозга заключается в том,
что существует «возможность анализа и образования связей лишь в отношении
определенных воздействий на животное свойств среды или последовательных цепей
отдельных раздражителей»17. Здесь не может быть речи о сколько-нибудь существенной
компенсации вероятностно-статистических воздействий среды на уровне отдельного
организма из-за жесткой заданности инстинктивных реакций на внешние воздействия.
Компенсация в основном остается количественной, однако уже на данном уровне
развития отражательного аппарата возможен и другой вид компенсации. Он
осуществляется у так называемых «общественных» насекомых.
В принципе существовало два пути дальнейшего развития способов компенсации, и
соответственно два пути эволюции. Первый путь — становление количественно-
структурной компенсации, без дальнейшего существенного развития отражательного
аппарата, за счет внутриструктурной морфологической дифференциации. Другой —
развитие отражательного аппарата каждой особи до такой степени, когда становится
возможной индивидуальная компенсация на уровне каждого отдельного организма. На
место статистической гибели при этом становится статистическая обработка полезных и
вредных признаков с внесением соответствующих коррективов в деятельность организма.
Естественно, в реальной действительности можно говорить лишь о преимущественном
развитии того или иного способа компенсации.
Эволюция «общественных» насекомых пошла по первому пути. У них средство
компенсации вероятностно-статистических воздействий среды — количественный состав и
структура коллективного организма (семьи насекомых), построенного по принципу,
который Дж. Нейман определил как «надежная система из ненадежных элементов»18. Эта
система такова, что за счет разделения функций19, создания микросреды и запасов
пищи, за счет поддержания на определенном уровне количественного состава семьи
гибель отдельных особей не сказывается в конечном счете на ее функционировании в
целом. Потеря даже значительного количества пчел или муравьев не выводит из строя
всю систему — семью. Здесь вследствие «большого числа событий статистическая
закономерность поведения всего коллектива в целом имеет тенденцию превращаться в
динамическую»20, то есть в такую, в которой «зависящие друг от друга события
связаны строго однозначным соотношением»21.
Таким образом, здесь мы имеем развитую систему компенсации вероятностно-
статистических воздействий. Коллективный организм по отношению к среде действует
как единое целое. В этом случае, по словам известного французского биолога
Р.Шовена, «только улей, только муравейник представляет реальную отдельность, одна
же пчела, или одиночка-муравей становятся как бы абстракцией»22. Даже «и при
изобилии корма пчела погибает, если она лишена возможности обмениваться веществами
со своими сородичами»23. Эта система весьма устойчива, но компенсирует лишь
определенный класс воздействий. Скажем, лесной пожар — событие, случайное для всей
семьи. Такие события не укладываются в упомянутый класс и на данном уровне
скомпенсированы быть не могут. Компенсация такого рода воздействий на любом этапе
развития осуществляется на уровне вида, для которого в его целостности они опять же
носят не случайный, а вероятностно-статистический характер.
Такие способы компенсации, обеспечивая статическую приспособляемость
(стабильность), тем самым существенно затрудняют динамическую приспособляемость к
меняющейся обстановке. Действительно, в этом случае под случайным воздействием
внешней среды гибнут не столько менее приспособленные особи, сколько те, которым
просто «не повезло», которые попали в менее благоприятные условия — действия в
«нестандартных» условиях все равно не могут быть успешными. В этом случае, по
мнению Ч.Дарвина, эволюционный отбор ведется скорее на уровне всей семьи, на
обеспечение стабильности которой направлен механизм компенсации24. Ясно, что это
затрудняет эволюционную приспособляемость, тем более, что в имеющих сложную
структуру объединениях непосредственному и наиболее интенсивному воздействию среды
подвергаются как раз те особи, которые играют далеко не главную роль в накоплении и
наследственной передаче полезных признаков. Если же в определенных условиях это
может произойти, то опять же в действие вступает специальный механизм25. Поэтому
эволюция «общественных» насекомых, если сейчас она вообще имеет место, протекает
чрезвычайно медленно. Муравьи, термиты, пчелы практически не изменились за десятки
миллионов лет. Достигнута идеальная компенсация вероятностно-статистических
воздействий — по свидетельству того же Р.Шовена, даже человек целенаправленными
воздействиями не в состоянии уничтожить мешающий ему вид муравьев, — но
биологический прогресс был остановлен.
Как уже было отмечено, второй путь эволюции — формирование специального
компенсаторного механизма, предназначенного для регулирования поведения в
вероятностно-статистической среде каждой отдельной особи. Действительно, если
компенсаторный механизм связывается непосредственно с каждым отдельным организмом,
то выживание животного уже в меньшей мере будет определяться случайностью, а в
большей — его приспособленностью к данным условиям существования. При этом
полностью действует принцип, согласно которому «имеют наибольшие шансы достичь
зрелости и размножаться те особи, которые обладают какой-либо хотя бы и
незначительной, но выгодной в борьбе за существование индивидуальной
особенностью»26, причем не только в морфологическом строении, но и в механизме
компенсации, действующем посредством определенной модификации поведения. Появляется
возможность интенсивного накопления полезных признаков в потомстве и в этом
отношении. Существенный признак такого компенсаторного механизма состоит в том, что
он служит сохранению и развитию вида не непосредственно, а опосредованно, через
приспособление, сохранение каждого отдельного индивида. Но для обеспечения
функционирования такого компенсаторного механизма необходим отражательный аппарат
достаточно высокой сложности.
На этой стадии развития происходит качественное изменение характера отражения.
У позвоночных в отличие от насекомых «нервная система … позволяет не только
осуществить анализ отдельных последовательных воздействий … но и образовать связи в
ответ на сложные комплексы одновременно действующих раздражителей. Развивается
способность ориентироваться не только на основные свойства среды, но и на их
сочетания, характеризующие те или иные целостные объекты»27.
На этой основе и формируется индивидуальный компенсаторный механизм, вначале
из-за низкого уровня развития являющийся вспомогательным по отношению к
количественному (рыбы, земноводные и т. д.). Например, количественный механизм
компенсации у рыб доминирует, особенно на начальной стадии онтогенеза, поскольку
оплодотворенные яйца, зародыши и личинки истребляются различными врагами.
Необходимость в количественном механизме связана с тем, что «в море … молодь
составляет основную пищу взрослых особей. … Большая часть зоопланктона, в
частности, состоит из яиц и зародышей более крупных морских животных»28. Развитие
отражательного аппарата, позволяющее осуществлять более сложное поведение, дает
возможность, например, уменьшить количество яиц у птиц в связи с развитием
инстинкта охраны потомства, что создает благоприятные условия развития в начальной
стадии онтогенеза.
Той же цели служит и механизм компенсации, направленный непосредственно на
сохранение взрослой особи. Последнее стало тем более необходимым, что само развитие
отражательного аппарата и, прежде всего, головного мозга, требовало увеличения его
объема и, как следствие, увеличения размеров всего животного. Это, в свою очередь,
требовало более совершенного механизма компенсации воздействий вероятностно-
статистической среды — природа не может позволить себе быть расточительной. Ясно,
что организм, имеющий бóльшие размеры и массу, уже в силу самого этого
обстоятельства менее зависит от случайных неблагоприятных воздействий среды — для
него несущественным может оказаться такое воздействие, которое стало бы гибельным
для организма меньших размеров. «Следовательно, возросшие размеры означают также
возросшие возможности адаптации к внешней среде»29. Однако большие размеры не
только обеспечивают преимущества, но в свою очередь связаны с существенными
затруднениями: «бóльшие размеры обуславливают в некоторых случаях, как это заметил
Оуэн, более быстрое исчезновение, так как при этом требуется большее количество
пищи»30. Поэтому «опыт» компенсации вероятностно-статистических воздействий по
преимуществу количественным методом путем увеличения размеров организма без
соответствующего усложнения отражательного аппарата в конечном счете оказался
неудачным (о чем, повидимому, свидетельствует история гигантских рептилий).
Таким образом, вторым направлением эволюции в отношении неблагоприятных
вероятностно-статистических воздействий среды явилось дальнейшее развитие
отражательного аппарата, позволяющее расширить для организма ее относительную
детерминированность. Расширение возможностей оценки окружающей среды осуществлялось
как за счет расширения возможностей в получении информации, так и за счет повышения
возможностей ее обработки. С точки зрения последней информация, получаемая живой
системой из окружающей среды, с повышением сложности отражательного аппарата
явственно разделяется для данной системы на два вида.
Часть информации, полученной системой из внешней среды, позволяет установить
жесткую, строго определенную и однозначно детерминированную для системы данной
сложности связь между характеристиками того или иного предмета или явления, ими и
окружающим миром, и определить, в конечном счете, соответствующую ситуации
однозначную же линию поведения. Эта часть общей информации может быть названа
семантической информацией. Семантическая информация приводит к действиям после
соответствующей ее переработки. Это могут быть автоматические реакции простейших
организмов на раздражения; обусловленные жесткой программой инстинкта сложные
действия насекомых в ответ на получаемые сигналы; реакция высших животных,
формируемая условно-рефлекторным путем; и, наконец, развернутая разнообразная
реакция человека на основе сознательной переработки информации при помощи аппарата
формально-логического мышления.
Другая, значительно бóльшая часть информации, не может быть использована с этой
целью, так как степень сложности и программа системы не позволяют установить
закономерности, отражаемые этой информацией, точно определить ее значение для
системы. Что касается человека, то эта часть информации не может быть использована
для переработки посредством рационально-логического (формального) мышления, как
информация семантическая, что и определяет значение и роль аппарата формального
мышления у человека. «В развитом сознании современного человека, — говорил А.Н.
Колмогоров, — аппарат формального мышления не занимает центрального положения. Это
скорее некое “вспомогательное вычислительное устройство”, запускаемое по мере
надобности»31. А потому значение этой части информации для системы устанавливается
не при помощи формально-логического «вычислительного устройства», а статистически.
(Имеется в виду неосознанная вероятностная оценка. Познанная нами вероятность есть
«необходимость, получившая количественное определение и соотнесенная со
случайностью»32. Знание вероятностной закономерности также является одним из видов
относительной детерминации и дает возможность формировать строго определенную
программу действий.)
Статистически обрабатываемая информация не позволяет однозначно детерминировать
реакции системы, так как автоматические действия в этом случае неизбежно приводили
бы к ошибкам. Поскольку, во-первых, непосредственная оценка статистической
информации в силу ее обилия и разнообразия сложна, а во-вторых, из-за флуктуаций не
отличается всеобщностью, то опираясь на нее система не может выработать жестко
детерминированную линию поведения. Поэтому статистическая информация не может
служить основой для четко определенной последовательности действий, но только для
обобщенного определения ценности ситуации или явления для данной системы,
отвлекаясь от конкретного характера этой ценности.
Сразу отметим, что, применяя здесь слово «ценность», мы несколько сужаем его
значение по сравнению с общепринятым: в аксиологии ценность — обычно более широкая
категория, чем полезность, и включает в себя последнюю в качестве одного из своих
видов, становясь, таким образом, слишком расширенной, а следовательно,
неопределенной и лишенной конкретного научного содержания. Мы же здесь под
полезностью и ценностью понимаем прагматические свойства объектов, суждение о
которых (отношение к которым) базируется соответственно на информации об
относительно детерминированных и относительно недетерминированных (для данной
системы) явлениях. И если первая позволяет определить конкретную программу
действий, то вторая используется для выработки стимула к действию, «указывающего»
общее направление действия и служащего побуждением к нему. Такого рода информацию
определим как аксиологическую.
Если у животного, с одной стороны, существует некоторая потребность, а с другой
его инстинкт и прошлый опыт позволяют в данной ситуации с гарантированным успехом
предпринять действия, направленные на удовлетворение этой потребности, то такие
действия будут выполнены автоматически. У человека сфера автоматических реакций по
сравнению с животным сужена, однако целый ряд действий мы также осуществляем
автоматически (скажем, когда дышим, когда обжегшись отдергиваем руку, при ходьбе и
т. п.). Животное, стремящееся к удовлетворению своих потребностей в более или менее
сложной ситуации, должно выполнить какой-то набор действий. Прежде, чем эти
действия реализуются физически, они должны быть психически «проиграны» с тем, чтобы
определить, приведут ли они к желаемым результатам. В каждой ситуации животное
зачастую может совершить с этой целью целый ряд различных комплексов действий. Эти-
то «параллельные» пути и проверяются, чтобы найти последовательный ряд возможных в
данной ситуации действий, с минимальной затратой сил приводящих к результату. Если
находится точно определенный набор таких действий, то действие будет совершено
автоматически. Оно включится, когда в мозгу животного замкнется цепь, отражающая
последовательность таких возможных действий.
Положение меняется, когда ситуация не позволяет животному однозначно определить
необходимый для удовлетворения потребности набор действий. Возникает противоречие:
действие должно быть совершено (этого требует потребность), но в то же время его
характер до конца не определен. Здесь и вступает в действие механизм компенсации —
эмоция, которая «представляет реакцию, включающую непосредственную, можно сказать,
инстинктивную, положительную или отрицательную оценку тех или иных объектов или
процессов объективной действительности»33. В этом качестве эмоция побуждает
животное действовать по одному из реально возможных путей, несмотря на то, что он
непосредственно не замыкается на цели (вследствие «логического» разрыва). Этот путь
выбирается как предпочтительный на основе анализа аксиологической информации. При
этом такая информация определяет не порядок действий, а только дает импульс к
действию, направляя его по определенному пути. Если движущей силой является в
конечном счете потребность (как напряжение при возбуждении тока в электрической
цепи), а предпочтительный характер действия в зависимости от обстановки
определяется на основе переработки семантической информации (как основной ток
направляется по пути наименьшего сопротивления), то эмоция определяет выбор пути и
воплощает в себе концентрацию потребности в виде усиленного — для преодоления
возникшей неопределенности — импульса к действию (как пробой изоляционного
промежутка в наиболее «слабом» месте в случае, если в существующих параллельных
цепях имеются разрывы).
С этой точки зрения эмоция может быть определена как «компенсаторный механизм,
восполняющий дефицит информации, необходимой для достижения цели (удовлетворения
потребностей)»34 и представляет собой «систему оценок, которая, оставляя в стороне
многие другие свойства предмета, давала бы предварительный ответ на вопрос: полезен
предмет или вреден, даже в том случае, когда животное встречается с этим предметом
впервые»35. Отметим, однако, что термин «информация» П.В.Симонов, которому
принадлежат приведенное выше определение, здесь употребляет, по его словам, «с
учетом ее содержательной ценности», т. е. фактически применительно к ее роли в
обеспечении автоматических действий в системе «стимул-реакция». Принятое нами выше
определение информации включает в себя все сведения о среде, так или иначе
воспринимаемые кибернетической системой и используемые ею в том или ином виде для
определения своего поведения.
В зависимости от конкретных обстоятельств соотношение рационального и
эмоционального может быть различным. При точном знании пути наружу выступает
«разумный» характер действий; при сильных побудительных мотивах даже значительная
неопределенность не может сдержать действия; при этом оно приобретает характер
аффекта. И.П.Павлов, рассматривая этот вопрос, делал следующий вывод: «Таким
образом имеется два способа действования. После так сказать предварительного
обследования (пусть происходящего почти моментально) данной тенденции большими
полушариями и превращая ее, в должной степени в соответствующий момент в
соответствующий двигательный акт или поведение — разумное действие, и действие
(может быть, даже прямо через подкорковые связи) под влиянием только тенденции без
конкретного контроля — аффективное, страстное действие»36.
Итак, применительно к живой системе аксиологическая информация вызывает
эмоциональную реакцию. Это относится и к животному, и к человеку. Естественно,
говоря об аксиологической (ценностной) информации применительно к животному, мы не
имеем в виду наличия у него представления о ценности, а только его соответствующее
«отношение» к предметам и явлениям — ее источникам, эмоциональную реакцию на эту
информацию. Эмоциональная реакция, как и «автоматическая», является
условнорефлекторной, однако, ввиду ее статистической основы, условные связи
образуются сложнее, на основе статистического отбора признаков, характеризующих
данное свойство с прагматической стороны. Статистически формируемый условный
рефлекс реализуется в соответствующей эмоции (стимуле к действию) посредством
механизма ассоциаций. Набор ассоциативных связей образует замкнутую цепь,
«включающую» соответствующую эмоцию. Характер же двигательной реакции,
последовательность ее элементов, определяются получаемой при этом семантической
информацией.
Эмоциональная реакция, основанная на переработке аксиологической информации,
является механизмом компенсации вероятностно-статистических воздействий среды для
высокоорганизованного животного; исключительно важное место она занимает и в жизни
человека. «Эмоция, — писал И.П. Павлов, — это то, что направляет вашу деятельность,
вашу жизнь — это эмоция»37. Ряд эмоций животного и человека имеет идентичный
характер; такие, скажем, эмоции, как страх или ярость, у них сами по себе мало чем
отличаются. Но по разнообразию и глубине эмоций человек на порядки превосходит
самое высокоорганизованное животное. Особую роль в жизни человека играют, если
можно так выразиться, «социальные» эмоции, связанные с тем, что он — существо
общественное. И рассматривать особенности человека, его взаимоотношение со средой и
механизм приспособления к ней вне общества, не только без учета общественного бытия
человека, но и не рассматривая его в качестве основного фактора, бесперспективно.
Однако именно проблем социальной организации и составляют предмет настоящей работы.

Раздел второй
ПРИРОДА И ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ ОБЩЕСТВЕННОГО ОРГАНИЗМА
2.1. Общество как организм

Вряд ли у кого-нибудь вызовет сомнение то, что люди — существа, имеющие весьма
значительные отличия от всех других живых существ на Земле. Но никакое своеобразие
не исключает их из такого общего явления, как жизнь. Человек, общество,
человечество, равно как и другие социальные системы, независимо от своих
специфических особенностей входят в число многообразных живых систем. И понять
сущность этих социальных систем можно только в том случае, если рассматривать их
возникновение и развитие как закономерный результат, как естественное продолжение
общей линии развития живого.
А развитие осуществлялось по мере усложнения организации соответствующих систем
с выделением их определенных структурных уровней. При этом последовательные наборы
структурных уровней можно различать по различным принципам. Так, иногда уровни
организации выделяются с точки зрения такого усложнения систем, когда системы
каждого нижестоящего уровня представляются теми «кирпичиками», из которых
непосредственно строятся системы более высокого уровня, а системы более высокого
уровня, в свою очередь, как бы «распадаются» на системы низших уровней. Например,
из молекулярных элементов составляются клеточные образования, из этих последних
состоят органы, органы в качестве составных частей входят в организм, организм — в
вид, вид же, с одной стороны, через популяции входит в определенные биоценозы, а с
другой (с точки зрения систематики) — в более крупные таксономические единицы,
вплоть до растительного и животного царств, и в конце концов все живые образования
нашей планеты представляют собой части биосферы в целом. Группируя их несколько
иным образом, различают три основных структурных уровня живой природы: микросистемы
(молекулярный, органоидный и клеточный), мезосистемы (тканевый, органный,
организменный) и макросистемы (популяция, вид, биоценоз, биосфера)1.
«Однако такого рода движение “вверх” по уровню иерархии далеко не всегда
соответствует повышению уровня организованности. Так, клетки организма в известном
смысле более совершенно организованы, чем некоторые многоклеточные организмы в
целом. В то же время можно говорить о более высокой организованности целостного
организма по сравнению с входящими в него клетками в том отношении, что организм в
целом обладает рядом свойств, абсолютно недоступных для клеточного уровня. Однако
на более высоком уровне иерархии мы видим уже своего рода потерю организованности.
Вид, составленный из отдельных особей, обладает некоторыми преимуществами по
сравнению с организмом (например, пластичностью и долговечностью), но по своей
структуре является более простым. Если его рассматривать как систему отдельных
организмов, то он, несомненно, проще, чем организм как система клеток и органов»2.
Несколько иначе дело обстоит в том случае, если повышение структурных уровней
рассматривать применительно к процессу развития того биологического образования, на
которое ложится функция непосредственного взаимодействия со средой. По современным
представлениям все приспособительные механизмы, выработанные в процессе эволюции,
направлены на сохранение вида, т. е. «атомом» живой природы является вид. Однако
вид в своем взаимодействии со средой как единое целое, наделенное динамической,
эволюционной приспособляемостью, выступает только в конечном счете. Выступать по
отношению к ней как нечто конкретно-целостное он не в состоянии, ибо, будучи
составленным из отдельных особей (каждая из которых взаимодействует с конкретной
средой в конкретных условиях), по своей сути таковым не является. Фундаментальным
свойством живого, главной внутренней потенцией, играющей важнейшую роль во всех его
основных проявлениях, воплощенной во внешней направленности развития всех без
исключения живых систем, является безудержная экспансия. Это свойство живого,
прежде всего воплощенное в виде, так же фундаментально, как свойство газа
расширяться, но в данном случае по мере «расширения» не снижается «давление» на
стенки ниши — вследствие увеличения количества живой субстанции посредством
размножения, ограничить которое могут только противостоящие ему внешние факторы.
Это означает также расширение ареала локализации вида, что приводит с одной стороны
к увеличению разнообразия среды для различных его частей (популяций) и даже
отдельных особей, а с другой к ухудшению возможностей взаимодействия его элементов.
Все это соответствующим образом сказывается на взаимодействии со средой вида как
целого.
Поэтому вид не может выступать по отношению к среде как непосредственно
взаимодействующая с ней целость. Непосредственно по отношению к среде вид
оказывается представленным отдельными организмами, обладающими непосредственной
целостностью по отношению к конкретным внешним условиям. И в этом смысле именно
животный организм есть последнее неразложимое целое по отношению к среде, то целое,
части которого вне его теряют свою качественную определенность. И хотя в конечном
счете единым целым, выделившимся из среды и противостоящим ей в своей целостности,
является вид, его взаимодействие со средой опосредуется взаимодействием с ней
организма, в чем и состоит сущность, смысл и назначение последнего. Соответственно
особой роли организма совершенствование взаимодействия вида со средой в процессе
эволюции осуществляется прежде всего путем изменения и развития именно организма, в
том числе путем усложнения его организации, включая переход ее на новый уровень.
Последний означает также новый уровень развития приспособительных механизмов.
Приспособительные механизмы, будучи связанными с организмом, выполняют свою
задачу, когда через сохранение организма обеспечивают сохранение и развитие вида.
Они развивались путем приобретения организмами новых свойств, полезных для
достижения указанной цели. При этом явственно можно различить, что в развитии имели
место как периоды совершенствования тех или иных приспособительных механизмов, так
и узловые моменты, в которых осуществлялась смена самого их характера, причем
последняя обусловлена изменениями возможностей организмов, происходящими в связи с
повышением уровня организации последних. Поскольку механизмы сохранения и развития
вида связаны с организмом, то именно совершенствование организма — магистральное
направление развития живого.
Разнообразие организмов чрезвычайно велико, в том числе и по уровню
организации. Организм как целостная живая система, имеющая внутренние связи и
способная в этом качестве поддерживать самостоятельное существование благодаря
приспособительному взаимодействию со средой, начинается уже на клеточном уровне.
Вследствие относительно низкой сложности его возможности приспособления к среде
весьма ограничены. Поэтому объективной направленностью развития организмов в
процессе эволюции было повышение их сложности. Но происходил этот процесс весьма
специфично. «В процессе своего распространения по поверхности планеты, постоянно
меняясь, простейшие макромолекулярные комплексы включались в состав более сложных,
а те в свою очередь — в состав еще более сложных макромолекулярных комплексов. В
конце концов возникла целая иерархическая система уровней организации»3. Этот
процесс интеграции в живых системах начинается еще на границе с неживым, на
суборганизменном уровне. А.И.Опарин, ссылаясь на Ганса Ривса и Мережковского,
считал возможным предположить, «что образование клеток шло по пути постепенной
агрегации симбиотических компонентов»4. В дальнейшем объединение клеток дало
многоклеточный организм, в котором клетки, сохраняя многие функции, свойственные
одноклеточному организму, таковыми по отношению к среде уже не являются. При этом и
сами клетки не остались прежними. Чтобы эффективно выполнить свои функции в
многоклеточном организме, им пришлось существенно измениться.
Естественно предположить, что эта линия развития не кончается на многоклеточном
организме, что повышение сложности организма, обеспечивающее ему возможность
лучшего приспособления к среде, может и дальше продолжаться таким образом, когда
«бывший» организм, соответственно изменяясь, становится элементом нового целостного
образования — «сверхорганизма». Таким образом обеспечивается повышение возможностей
приспособления нового целого, но «бывшие» организмы, соответственно изменяясь,
теряют при этом самостоятельность по отношению к среде и, следовательно, перестают
быть организмами в полном смысле слова. И действительно, в семье «общественных»
насекомых, представляющей такой «сверхорганизм», каждая особь в этом смысле уже не
является самостоятельным целым. Изучение экологии и поведения общественных
насекомых приводит к однозначным выводам: «семья общественных насекомых — это
организм. Она закладывается, растет, созревает и воспроизводится. Она столь же
обособлена и так же хорошо регулируется, как и любая другая живая система»5.
Известный энтомолог Р. Шовен прямо представлял себе семью пчел как организм нового
типа. По его мнению, эти живые существа, место которых на одной из верхних ступеней
эволюции, могут быть сопоставлены с животными класса губок, занимающими одну из
нижних исходных ступеней ее6.
Такое сопоставление весьма показательно для изложенного представления о путях
повышения сложности организма, поскольку в обоих случаях мы имеем дело с
аналогичными узловыми моментами развития — моментами перехода от одного
структурного уровня к другому, хотя сами эти уровни различны. «Рассмотрим колонию
термитов. Разумеется, члены этой колонии не связаны друг с другом чем-либо хоть
сколько-нибудь напоминающим столон; физически все это независимые организмы. И тем
не менее биологическая целостность обеспечивается в данном случае деятельностью
всего коллектива, отдельные особи которого принадлежат к различным структурным и
функциональным типам»7. Так что такое сопоставление (с учетом различий) весьма
показательно для изложенного выше представления о путях повышения сложности
организма, поскольку в обоих случаях мы имеем дело с аналогичными узловыми
моментами развития — моментами перехода от одного структурного уровня к другому.
Таким образом, объективная направленность эволюции на повышение сложности
структурного и функционального элемента вида — организма, приводит к
последовательному образованию организмов с существенно повышающимся уровнем
организации: организм-клетка, многоклеточный организм, «сверхорганизм». В этом
процессе организм следующего уровня образуется путем объединения соответственно
модифицирующихся организмов предшествующего уровня. Вначале это объединение
является факультативным, «старые» организмы еще могут существовать в среде и вне
«нового» целого. Но дальнейшее развитие по пути консолидации элементов организма
более высокого структурного уровня, имеющего лучшую приспособляемость, происходит
за счет снижения индивидуальной приспособляемости этих элементов вплоть до полной
утраты самостоятельности по отношению к среде.
Линия развития организмов с узловым повышением уровня их организации достаточно
четко прослеживается на том пути эволюции, который связан с количественно-
структурной компенсацией вероятностно-статистических воздействий среды. Другой
путь, как мы отмечали выше, связан с развитием отражательного аппарата, существенно
повышающего возможности индивидуальной компенсации посредством анализа свойств
среды. Благодаря эффективности этого механизма компенсации и объективной его
способности к развитию, длительное время существовала возможность эволюционного
повышения приспособляемости организма к среде именно этим путем, т. е. путем
повышения сложности отражательного аппарата каждой особи.
Наличие высокоразвитого индивидуального отражательного аппарата не меняет сути
дела, хотя и создает определенные особенности. Высокоразвитый аппарат отражения
обеспечивает животному организму весьма совершенный механизм индивидуальной
приспособляемости. Но, с другой стороны, сама сложность отражательного аппарата
требует значительных размеров организма и больших затрат времени на
воспроизводство, а значит, большего количества пищи и длительной заботы о
потомстве, что создает ряд отрицательных следствий для организма и вида.
Углубление данного противоречия с развитием отражательного аппарата неизбежно
приводит к моменту, когда уже отрицательные следствия развития не в достаточной
мере компенсируются получаемым при этом выигрышем. По мере развития отражательного
аппарата все большее число видов попадает в эволюционный тупик и все меньшее их
количество оказывается в семействе. Наиболее развитый отражательный аппарат в
животном мире имеют наши ближайшие «родственники» — высшие приматы, но они же и
обнаруживают исключительную бедность видов. Целый же ряд видов человекообразных
давно исчез, ибо вид, переступивший определенную черту уровня развития
отражательного аппарата, оказывается перед дилеммой: специализация, повышенная
приспособленность к определенным условиям обитания, а следовательно, в результате
деградация, постепенное вымирание даже при незначительных вариациях этих условий,
или же переход к более высокому структурному уровню организации организма —
«сверхорганизму»8. Обычно это тупик, ибо, чтобы получить потенциальную возможность
стать элементом «сверхорганизма», вышедшие на этот рубеж животные должны иметь
весьма специфическое сочетание особенностей; а это, видимо, результат почти столь
же редкой счастливой случайности, как и возникновение живого из неживого. «Повезло»
нашим человекообразным предкам, на основе первобытного стада которых образовался
«сверхорганизм» — общество, а они в этом процессе стали людьми. Homo sapiens —
единственный вид семейства гоминид. Обычно малое число видов в семействе
свидетельствует о его биологическом угасании. Однако благодаря новому структурному
уровню «человек в этом отношении представляет очевидное исключение, так как будучи
единственным видом в семействе, он не только не обнаруживает биологического
угасания, но являет собой пример неслыханного биологического прогресса»9.
Сразу отметим главное возражение, которое вызывает представление общества в
качестве «сверхорганизма», аналогичного (хотя и базирующегося на совершенно другом
уровне развития) «сверхорганизмам» «общественных» насекомых. Исходят из того, что в
последних «бросающейся в глаза особенностью их является биологическая специализация
их членов. Если обычное животное способно выполнять все функции, которые необходимы
для существования как его самого, так и вида, то в такого рода “объединениях”
существует разделение функций между индивидами. … В результате все функции,
необходимые для обеспечения существования индивидов и вида могут выполнять только
все члены такого “объединения”, вместе взятые. … Иначе говоря, такая группировка
представляет собой по существу не что иное, как составной биологический организм,
биологический сверхорганизм, а отдельные входящие в его состав индивиды и группы
индивидов представляют различного рода органы этого сверхиндивида»10. Все это,
несомненно, верно, но суть дела ведь не в «бросающейся в глаза» особенности
известных сверхорганизмов, а в том, что они в этом качестве (т. е. как целое)
принимают на себя основную роль во взаимодействии со средой. Как именно это
происходит — хотя и чрезвычайно важный, но уже второстепенный вопрос.
Если же не учитывать этот момент, то логичным кажется вывод, что дальнейшее
повышение «уровня сплоченности объединения в принципе возможно в рамках
биологической формы движения материи, но только при условии превращения объединения
полноценных в биологическом отношении существ в сверхорганизм, что неизбежно
предполагает биологическую специализацию составляющих его особей»11. Однако вывод
этот некорректен. Безусловно, повышение эффективности требует при объединении
определенной специализации функций элементов нового целого, а следовательно, и
определенной потери «полноценности в биологическом отношении». Но из этого вовсе не
следует принципиальная необходимость их морфологической и физиологической
специализации. В том-то и отличие общества как биологического сверхорганизма, что
вследствие исключительно высокого уровня развития отражательного (управляющего)
аппарата входящих в него индивидов специализация функций может носить в нем главным
образом поведенческий характер, вовсе не требуя «биологической» специализации
отдельных элементов «сверхорганизма». И уж тем более нельзя согласиться, что
«превращение стада поздних предлюдей в сверхорганизм с неизбежностью означало бы
превращение подавляющего большинства его членов в бесполые существа»12. Разумеется,
наличие репродуктивной функции у каждого из элементов «сверхорганизма» накладывает
определенные ограничения на их функционирование, но и эта проблема решается на
поведенческом уровне и, как мы увидим ниже, при определенных условиях отнюдь не
препятствует (а в чем-то и способствует) целостности всего образования.
При отрицании определения общества как сверхорганизма признается, однако, что в
процессе социогенеза прежде самостоятельные организмы, став элементами нового
целого («социального организма»), как и при образовании сверхорганизма
«превратились в такие существа, которые не могли жить вне рамок … социального
организма». Однако оказывается, что при этом каким-то образом «в биологическом
отношении они остались совершенно полноценными существами»13. Но каким же это
образом может идти речь о биологической полноценности организмов применительно к
существам, которые все же «не могут жить» отдельно как «обычные животные»? Только
потому, что каждый индивид биологически в состоянии принимать участие в
репродуктивных процессах? Тогда плоский червь, совмещающий в одном организме оба
пола, оказывается еще более «биологически полноценным»… Полностью же выполнять «все
функции, необходимые для существования как его самого, так и вида» отдельный
человек как биологический индивид так же не в состоянии, как и муравей. Более того,
несмотря на свою предполагаемую индивидуальную «биологическую полноценность»
человек даже онтогенетически стать человеком вне нового целого (как его ни называть
— «биологическим сверхорганизмом» или «социальным организмом») не может, ибо
«ребенок в момент рождения лишь кандидат в человека, но он не может им стать в
изоляции: ему нужно научиться быть человеком в общении с людьми»14. Многочисленные
факты вскармливания детей животными (многие из них собраны в книге французского
ученого Мезона «Дикие дети») достаточно наглядно иллюстрируют это положение.
Одним из давних возражений против представления общества в виде особого
организма было предположение о специализации в области функций управления, причем в
данном случае возражения касались не столько прошлого, сколько будущего. Считали,
что уж коль скоро оно представляет собой организм, то «в конце концов общество
должно дойти до идеального типа организма с резко выделяющейся специализацией
частей (разделение труда), с служебным положением всех общественных групп и единиц
общества по отношению к целому. А так как здесь, как и в биологической эволюции
индивидуума, являющегося, по составу своему из отдельных клеток, так же как бы
“обществом”, в конце концов должен образоваться центр, в котором сосредоточится вся
умственная и волевая деятельность организма», и функционирование других его частей
«практически будет подчинено уже не “целому”, а этому умственному и волевому
центру»15. Вывод этот неверен уже по отношению к многоклеточному организму (не
подчиненные части здесь служат «умственному и волевому центру», а сам этот центр —
организму как целому). Тем более, как мы увидим ниже, это неверно по отношению не
только к обществу вообще (хотя в некотором смысле достаточно точно отражает
положение вещей на определенных этапах его развития), но и к другим
надорганизменным уровням организации, не имеющим центрального регулятора16.
В связи с изложенным отметим, что представление об обществе как целостном
образовании, элементом которого является человек, далеко не полностью соответствует
представлению об общественной сущности человека. При внешнеем сходстве (в обоих
случаях подразумевается, что ни общества без человека, ни человека без общества
быть не может), они различаются вопросом о первичности. Обычно считается, что
общественная природа человека заключается в его связях с другими людьми,
генетически в становлении человека, в невозможности существования человека вне
общества и т. п. Иными словами, общество рассматривается как форма бытия человека.
Естественно, все это верно, но суть дела заключается в том, что единым организмом,
отличным от природы, выделившимся из природы и противостоящим ей в своей
целостности является общество, а не человек — «часть должна сообразоваться с целым,
а не наоборот»17. Именно с этой точки зрения и должны рассматриваться сущностные
характеристики человека, поскольку в целостной системе ее части «лишь в своей связи
суть то, что они суть. Рука, отделенная от тела, лишь по названию рука»18. И если
человек как индивид является элементом общества как целостной системы, то и его
индивидуальные качества могут быть поняты только в том случае, если будет выявлена
их роль в обеспечении функционирования общества как целого, а не наоборот.
«Если бы социальная жизнь была лишь продолжением индивидуального бытия, то она
не возвращалась бы к своему источнику и не завладевала бы им так бурно. Если
власть, перед которой склоняется индивид, когда он действует, чувствует или мыслит
социально, так господствует над ним, то это значит, что она есть продукт сил,
которые превосходят его и которые он не может объяснить. Это внешнее давление,
испытываемое им, исходит не от него; следовательно, его невозможно объяснить тем,
что происходит в нем». Отсюда следует, что «объяснения социальной жизни нужно
искать в природе самого общества», что общество, являясь первичным по отношению к
индивиду, «в состоянии навязать ему образы действий и мыслей, освященные его
авторитетом»19. Естественно, с другой стороны, что и специфический характер
функционирования общества как системы, его развитие, могут быть поняты только на
основе знаний о человеке как его элементе.
Само собой разумеется, что определение общества как единого целого по отношению
к внешней среде, т. е. как биологического организма, вовсе не означает какого-либо
«сведения» социального к биологическому. Здесь речь идет просто о разных вещах.
Специфика общества, повторяем, никоим образом не выводит его из сферы проявления
жизни, т. е. из сферы биологического. Рассматривая общество как некоторое единое
целое, которое не может без потери качества быть разделено на более мелкие
(относящиеся к предыдущему уровню) жизнеспособные единицы, мы его тем самым с
необходимостью должны считать биологическим организмом. Однако с возникновением
этого нового биологического организма, в своем единстве осуществляющего
взаимодействие с вероятностно-статистической средой и развивающегося в ней (по
отношению к ней) по биологическим законам, появляются специфические закономерности
его внутреннего развития — закономерности социальные. В целом же при анализе
общества следует иметь в виду отстаиваемое Марксом и Ленином материалистическое
понятие об общественно-экономических формациях как особых социальных организмах и
рассматривать социальную эволюцию как естественноисторический процесс, в котором
«экономическая жизнь представляет из себя явление, аналогичное с историей развития
в других (!) областях биологии», и который только «гг. субъективисты» выделяют из
процесса развития всего живого20.
Сопоставление общества с организмом — идея далеко не новая (некоторые
исследователи появление идеи социального организма относят ко временам
древнеиндийских Вед и «Махабхараты»21). Но в истории социологической мысли
практически всегда существовало два противоположных подхода, согласно одному из
которых «исходной реальностью» является индивид, а согласно другому — общество.
Достаточно подробно эти подходы, называемые им соответственно «сингуляризмом» и
«универсализмом», в историческом аспекте представил С.Л.Франк22, причем сам он
считал, что общество есть «подлинная целостная реальность … в которой нам дан
человек. Изолированно мыслимый индивид есть лишь абстракция»23. Такой же точки
зрения придерживался длинный ряд мыслителей, и «воззрение на общество, как на
организм, развиваемое, как известно, Спенсером, а за ним Шэффле, Лилиенфельдом,
Вормсом, Изулэ, Новиковым и отчасти де Грефом, уже встречается в зародыше у Конта…
Первый зародыш учения, согласно которому различные социальные классы и
соответствующие им учреждения признаются частями единого целого, восходит к
Платону», а затем Аристотелю. «Но Аристотель признавал это сопоставление только
сопоставлением; у Спенсера же речь заходит уже о параллелизме. … Лилиенфельд
доводит последствия таких поисков за уподоблением до конца, говоря, что общество не
только похоже на живой организм, оно и есть живой организм»24. Р.Вормс же вообще
прямо говорит об «общественном организме»25, во всем подобном организму
биологическому.
Вопрос, однако же, в том, что именно имели в виду под обществом, когда его
сравнивали или отождествляли с организмом. Опять же со времен Платона существует
тенденция применять понятие «организм» к самым различным социальным образованиям.
Наиболее четко выраженным структурным социальным образованием на протяжении всей
писаной истории было государство. Его-то и пытались прежде всего представить в
качестве организма. Такую тенденцию нельзя признать плодотворной, поскольку
структура государства, в известной степени напоминающая структуру организма, только
частично определена внешней средой, главным же образом — внутриобщественными
отношениями. Однако аналогичную точку зрения отстаивал ряд философов, в частности,
Г.Спенсер26, понимавший выделение административных органов как аналог разделения
функций между органами живого тела (хотя он и отмечал, что индивиды как элементы в
«общественном организме» отличаются гораздо большей самостоятельностью, чем клетки
многоклеточного организма). Р.Вормс шел в проведении такого рода параллелей еще
дальше, распространяя их на все «органы». Об этом говорят даже названия частей его
книги: «Анатомия общества», «Физиология общества» и т. д. Он указывает, например,
что в «кровообращении» и биологический, и общественный организм «обладает также и
центральным регулятором. В организме это — сердце с его автономными нервными
узлами. В обществе сердцу должна соответствовать биржа»27.
Такая тенденция формальных сопоставлений сохранилась и позже, причем паралель с
организмом распространилась на более широкую группу социальных образований. «Отец»
«философской антропологии» М.Шелер считал, что «любая группа, как бы она ни
именовалась — семья, род, клан, народ, нация, община, культурный слой, класс,
профессиональное сообщество, сословие, разбойничья банда, воровская шайка … как
таковая обнаруживает глубокую аналогию с живым организмом… Каждый многоклеточный
организм обладает необходимыми для жизни органами различной ценности: существует
иерархия руководящих, ведущих и обслуживающих, исполнительных органов и функций»28.
Такая параллель построена на попытках сугубо формально выявить «органы» данного
«организма», и именно наличие различных функций указанных «органов» дает основание
для аналогий.
Отметим, кстати, что противоположный подход, в основу анализа ставящий человека
как личность, главным образом выливался в так называемую «проблему человека», когда
делается «акцент не на общем понятии человека, а на “каждом человеке”, т. е. на
реальном лице, на котором должна со всей серьезностью основываться настоящая
философская антропология»29. «Антропологический вопрос» «Что есть человек?»
(человек как таковой, «сам по себе») с особой остротой встает в те времена, «когда
человеком овладевает чувство сурового и неизбежного одиночества», «когда как будто
расторгается исконный договор между человеком и миром и человек обнаруживает себя в
этом мире чужым и одиноким»30. Так что «проблема человека» имеет не столько
философский, а тем более научный, сколько социально-психологический характер. В
связи с этим «индивидуалистическая антропология» вообще «в сущности, занимается
только связью человека с самим собой»31. При постановке же в центр анализа общества
как целостного образования, принимающего на себя функцию организма, «проблема
человека» в качестве самостоятельной проблемы теряет какой бы то ни было смысл. В
той же мере, в какой особенности человека как элемента общества определяются
последним и в свою очередь влияют на характер его функционирования, этот вопрос
будет рассмотрен в следующей главе.
Начиная с конца XIX века «организменная» теория в социологии завоевала немало
сторонников. Однако грубо механистическое отождествление общества с организмом
(естественно, только многоклеточным, и примерно в том же смысле, в котором
механистические материалисты отождествляли организм с машиной), основывающихся на
определенном внешнем сходстве, вызывали также и резкое неприятие взглядов
органицистов, особенно возражения против тех выводов, которые следовали из такого
отождествления. Вот пример: «Если общество — организм, социология должна
непосредственно примыкать к биологии в иерархическом ряду основных наук:
человеческое общество — только частный случай живого агрегата, называемого
организмом. Это раз. Если общество — организм, изучаться оно должно по тем же
категориям, как и всякий другой организм: нужны будут разные социальные анатомии и
физиологии, социальные эмбриологии и патологии, вместо теперешних политики (в
смысле государствоведения), юриспруденции и политической экономии. Это два. Если
общество — организм, то оба подвергаются одинаковым законам эволюции, и все, что
историки должны сделать для социологии, будет заключаться лишь в иллюстрации на
примерах общих положений органической школы. Это три»32. Выше мы видели, что такие
соображения не были лишены основания. Но, повторим, они имели смысл именно в случае
прямого, прежде всего морфологического, отождествления общества с многоклеточным
организмом, которое столь же непродуктивно, как прямое сопоставление
многоклеточного организма с простейшими (составлявшими и составляющими основу жизни
на Земле). На самом же деле отнюдь не морфологические, и даже не физиологические
особенности, весьма существенно различающиеся для различных организмов (тем более
относящихся к различным структурным уровням), должны быть положены в основу
определения любого организма. Как мы пытались показать выше, в его основу может
быть положен только один принцип — принцип целостности биологического образования
при его непосредственном взаимодействии со средой.
Если мы принимаем павловское положение о единстве организма и среды, то должны
обнаружить такое единство для любого образования, которое считаем организмом. Но
единство отдельного человека с природным окружением относительно и ограничено.
Только «общество есть законченное сущностное единство человека с природой»33, а
потому именно общество выступает по отношению к ней в качестве целостного
образования — организма.
Однако говоря об обществе как едином организме, необходимо четко определить это
понятие как образование, обладающее качеством ступени в эволюции живого, как
очередной организменный структурный уровень, отделив его от понятия общества как
некоторого количества людей, объединенных по каким бы то ни было другим признакам
(связанный общими целями коллектив, государство, экономическая система и т. д., и
т. п.). Классики марксизма, дав замечательное общее определение общества как
сущностного единства человека с природой, никогда не конкретизировали этого понятия
применительно к определенной совокупности людей. В этом смысле речь здесь должна
идти не о большем или меньшем количестве как-то связанных людей и даже не обо всем
человечестве, но только о том органическом целом, которое в своем единстве
противостоит окружающей среде, стремясь сохранить свою целостность. Соответственно
этому и необходимо определять, что такое общество. Но, понятно, здесь дело не в той
или иной дефиниции. Дефиниции вообще «всегда оказываются недостаточными.
Единственно реальной дефиницией оказывается развитие самого существа дела»34. В
дальнейшем как раз и будет предпринята попытка по существу рассмотреть данный
вопрос, а даваемые ниже определения общества имеют предварительный характер.
Ясно, что общество, как оно до сих пор гам известно, не может быть
отождествлено со всей совокупностью людей на Земле. Но если его отождествлять хотя
бы с той или иной определенной группой людей, то что это за группа? В частном
случае, на определенном историческом этапе, общество может совпадать с определенным
коллективом — это как раз и имело место в первобытном обществе (если, конечно, под
коллективом понимать все племя). Последнее и сформировалось-то из своих элементов
именно как целостный организм, как «это имеет место в любой органической системе.
Сама эта органическая система как совокупное целое имеет свои предпосылки, и ее
развитие в направлении целостности состоит именно в том, чтобы подчинить себе все
элементы общества или создать из них недостающие ей органы. Таким путем система в
ходе исторического развития превращается в целостность. Становление системы такой
целостностью образует момент ее, системы, процесса, ее развития»35. Становление
общества как «органической системы» (социогенез) как раз и явилось результатом
предшествующих, имевших место уже в животном мире, интеграционных тенденций.
Если принять гипотезу, согласно которой функциональное объединение
многоклеточных организмов в конечном счете приводит к новому уровню эволюции —
сверхорганизму (как и сам многоклеточный организм также в качестве уровня эволюции
возник из организмов одноклеточных), то следует признать, что вообще биологические
объединения различных уровней представляют собой некоторые ступени предшествующей
этому этапу эволюции. Соответственно этим ступеням развились и механизмы,
обеспечивающие достигнутый уровень целостности живой системы и успешность ее
функционирования — как морфологические, так и, в особенности, поведенческие.
Видимо, не следует смотреть на путь, по которому шли в своем развитии наши
предки, как на уникальный. Уникален не путь, а достигнутый результат. Что же
касается пути, то это был общий для всего живого путь повышения структурной
организации для лучшего приспособления к среде с вероятностно-статистическими
свойствами. Мы уже отмечали, что этот путь успешно прошли много миллионов лет назад
так называемые «общественные» насекомые. По этому же пути, когда внешние связи
между организмами, составляющими некоторое (как иногда говорят, «пресоциальное»)
объединение, превращаются в конечном счете во внутренние связи между элементами
сверхорганизма, в который превратилось данное объединение, шли и идут и другие
виды. Другое дело, что они находятся только в начальной стадии процесса.
В этой начальной стадии имеют место сначала случайные, затем спорадические,
временные объединения, которые можно было бы назвать стаей. Выдающийся этолог
К.Лоренц писал: «Понятие стаи определяется тем, что отдельные особи некоторого вида
реагируют друг на друга сближением, а значит, их удерживают вместе какие-то
поведенческие акты, которые одно или несколько отдельных существ вызывают у других
таких же»36. Здесь объединение позволяет входящим в него индивидам решать некоторые
частные задачи своего существования. Воспроизводство в данном случае осуществляется
на основе временного соединения для этой цели самца и самки в «семью». Уже такое
объединение как стая с одной стороны дает определенные преимущества входящим в него
животным (в частности, если животные объединены в стаю, то «хищники, охотящиеся на
одиночную жертву, неспособны сконцентрироваться на одной цели»37, что уже само по
себе повышает шансы выживания каждого отдельного животного), а с другой диктует
некоторые «правила поведения», связанные именно с вхождением в объединение.
Первоначально в стае «нет ничего похожего на структуру»38. Но со временем
происходит определенное структурирование объединения. В частности, одним из
важнейших механизмов, на сравнительно высокой степени развития обеспечивающих
существование объединения как относительного целого, становится иерархическая
организация и система доминирования.
Система доминирования развивалась и усиливалась в процессе перехода от стаи —
временного объединения, способствующего в некоторых аспектах и условиях сохранению
индивида и развитию вида, к стаду — постоянному объединению, становящемуся
непременным условием выживания и развития. Образование стада — первый механизм
разрешения противоречия между положительными моментами развития отражательного
аппарата и отрицательными его следствиями. Для выживания «недостаток способности
отдельной особи к самозащите надо было возместить объединенной силой и
коллективными действиями стада»39. Пребывание в стаде дает преимущества всем
входящим в него животным, а не только доминирующим. Скажем, известно, что даже
животные низшего ранга в стаде орангутангов живут дольше, чем в одиночку. Выживание
объединений такого рода обеспечивается также тем, что каждый его член защищает не
только себя или стадо как целое, но и входящих в него других животных. Так, больше
подпадающая уже под определение стада, «волчья стая добывает себе пропитание на
огромных пространствах северных лесов как некая замкнутая, связанная круговой
порукой банда, каждый член которой готов защищать другого до самой смерти»40. Более
того, «у общественных животных одно только присутствие и активность сородича служит
для другого животного стимулом, способным sui generis вызвать целую совокупность
реакций, совершенно невозможных у одиночного животного»41.
Система доминирования обычно рассматривается как механизм, обращенный вовнутрь
биологического объединения. Но это не в меньшей степени и механизм, обращенный
вовне, определяющий характер связей данного объединения со средой. Если бы
существование доминирующих животных было выгодно только им самим, а в стаде это
ограничивалось бы только снижением интенсивности конфликтов (за счет системы
подчиненности), то вряд ли бы оно сохранялось. Но доминирующие особи нужны и
объединению как целому, обеспечивая в значительной степени его выживание за счет
своих особых свойств. И передача этих их свойств по наследству также выгодна стаду
с точки зрения выживания и развития. Именно эти особи находятся «на острие»
отношений стада со средой — как в обеспечении питанием, выборе места обитания, так
и в защите от опасностей.
Развитие элементов сверхорганизма — действие того же эволюционно-
приспособительного механизма, что и в случае других изменений. При этом данные
элементы, оставаясь именно отдельными элементами, не требуют еще слишком высокого
уровня развития отражательного аппарата. Поэтому не существует прямой зависимости
между стадной организацией и положением данного вида на эволюционной лестнице. Их
нельзя рассматривать как последовательные ступени эволюции, ибо они — на разных ее
ветвях, и выступают как всеобщая тенденция биологического развития, позволяющая
достичь достаточно совершенного (в том числе и за счет уровня стадной организации)
приспособления к данной окружающей среде, и, следовательно, ведущая в эволюционный
тупик. Только одна ветвь млекопитающих избежала тупика, именно та, которая привела
в конце концов к человеческому обществу.
Процесс становления общества и человека, как и характерные особенности
сформировавшегося в его результате общества будут рассмотрены ниже. Здесь же
следует подчеркнуть, что результатом социогенеза было не возникновение некоего
«общества вообще», но общественного организма в его конкретной форме — в форме
первобытного племени. Первобытное племя и стало первым общественным организмом,
конкретным «сверхорганизмом», в своем единстве противостоящим окружающей природной
среде. И становление человека (индивида) происходило как становление члена именно
этого общества. Сформировавшись, общество стало между средой и индивидом, исключив
его дальнейшую эволюцию как биологического существа, приняв на себя функцию
приспособительной изменчивости. Те же качества, которые потребовались элементу
общества для обеспечения целостности последнего, оказались настолько
универсальными, что, оставаясь сами неизменными, обеспечили широкие возможности
реализации этой изменчивости.
Хотя вообще по своей сути «общество не состоит из индивидов, а выражает сумму
тех связей и отношений, в которых индивиды находятся друг к другу»42 как элементы
общества, все эти связи тем не менее образуются только между элементами общества —
людьми, и именно их характер определяет характер общества. Как раз благодаря
особым, уникальным свойствам этих элементов, эволюция не заканчивается образованием
общества как некоторой целостности на уровне племени. История с несомненностью
показывает наличие реальных процессов дальнейшей общественной консолидации, вплоть
до глобального масштаба. В результате этих процессов логично ожидать образования
следующего структурного уровня общественного организма. Действительно, если
экстраполировать в будущее ту же линию интеграции, то есть все основания полагать,
что процессы в общественных образованиях и во взаимодействии последних неизбежно
раньше или позже доведут ситуацию до образования глобального сверхорганизма,
включающего в себя все человечество. В марксизме такое будущее состояние общества,
когда оно представит собой всеобщую «ассоциацию индивидов», принято называть
коммунизмом.
Но здесь именно специфика элементов приводит к различию в образовании системы
следующего уровня в этих двух случаях — при образовании племени (рода) и при
интеграции человечества в единое целое при коммунизме. Различие между ними состоит
в том, что в первом случае «бывшее» целое (соответственно измененное и сохраняющее
относительную целостность и самостоятельность) образует в качестве составляющего
новую целостность более высокого уровня, а во втором — нет. Здесь предыдущее целое
— племя — в конечном счете расторяется в человечестве, а не становится ни в каком
виде его структурным элементом. Им является все тот же элемент — индивид. Именно
его относительная самостоятельность позволяет «раздробить» одно целое и из тех же
«кирпичиков» собрать другое, более высокого уровня.
Итак, при коммунизме общество как организм приобретет глобальный характер и
совпадет со всем человечеством. Специфика же классового периода, как периода
переходного от одной целостности к другой, породила такое особое положение, когда
общество потеряло свою структурную определенность — по отношению к внешней среде,
внутренне оно, наоборот, весьма сильно структурировалось. Соответственно общество
как организм растворилось во внутренних частных структурных образованиях, в
различных формах объединения людей, когда его функции опосредованы
разнообразнейшими общественными связями — от любви до общественного разделения
труда, и выражены иногда даже в полярных формах — от эгоизма до абстрактного
гуманизма.
Что касается структурной организации общества, то на данном (переходном) этапе,
как мы увидим ниже, она оформляется в некоторые социальные организмы, отличающиеся
только относительной целостностью, поэтому эти организмы, в отличие от целостных
общественных организмов первобытного племени с одной стороны, и коммунистического
общества с другой, уже могут иметь иерархически образованную централизованную
управляющую систему. Фактически здесь на более высоком витке спирали повторяется
тот же цикл развития, который рассмотрен нами выше (клетка, многоклеточный
организм, сверхорганизм), причем первый член этой «триады» (первобытное племя)
совпадает с последним членом предыдущей («большой биологической триады»). Таким
образом, в тот период развитии общества, социальные образования которого
органицисты, как мы видели, используют в своих параллелях с организмом, общество
как раз и не представляет собой «истинного» организма, и существующие в это время
социальные образования являются таковыми не в прямом смысле (как общества
первобытное и коммунистическое), а только относительно (в отличие от целостных
общественных организмов мы будем называть такие образования социальными
организмами). Что касается их характера, то его определение может иметь смысл лишь
как следствие анализа процесса развития общества, а потому мы вернемся к этому
вопросу в другом месте. Здесь же отметим только следующее.
Характер развития общества определяется тем, что по своему бытию оно является
двойственным. Общество одновременно представляет собой и некоторое целостное
образование, новый уровень в биологической эволюции, и в то же время, поскольку
единство общества основывается на соответствующем поведении каждого его элемента-
индивида, оно — содержание сознания человека, своего элемента. Его становление
осуществлялось именно в этой двойственности, где одна сторона существует и
выражается через другую. Со становлением классовой организации общество и исчезло,
и сохранилось. Оно исчезло как некоторое целостное образование, как четко
локализованный биологический организм, но сохранилось как внутреннее содержание
человека, сохраняя тем самым также потенцию к воссозданию этой целостности. Но и
его исчезновение в первом смысле не могло быть абсолютным, ибо при этом было бы
потеряно диалектическое единство его сторон и, стало быть, его качественная
определенность. Исчезнув как четко оформленная целостность, оно временно
воплотилось в разнообразии более или менее определенных связей, создав самим их
разнообразием и неопределенностью принципиальную возможность перехода от одной
целостности к другой. Этот-то процесс фактически и составляет содержание всей до
сих пор имевшей место истории человечества. А чтобы понять этот процесс, необходимо
сначала посмотреть, каких же особых свойств потребовало общество как организм от
своего элемента — человека.
2.2. Человек и общество

Когда Маркс говорил о человеке как совокупности общественных отношений


(поскольку «сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В
своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений»1),
имелась в виду личность как индивидуальное, конкретное воплощение человека в его
отношениях с другими людьми, поскольку «именно личное, индивидуальное отношение
индивидов друг к другу, их взаимное отношение в качестве индивидов создало — и
повседневно создает — существующие отношения»2. Речь шла о неповторимо своеобразном
отражении и общего, и непосредственного человека в его индивидуальных
характеристиках, а не о человеке как «родовом существе». Человек — любой конкретный
человек — результат влияния определенной среды, и его личностные характеристики
определяются этой средой. Но мы называем человеком и члена первобытного племени и
нашего современника, ребенка и старика, мужчину и женщину, великого гуманиста и
злобного человеконенавистника, гения и дебила, низкорослого пигмея и гиганта
скандинава — при всех их огромных индивидуальных различиях. Мы делаем это потому,
что «если человек есть некий особенный индивид и именно его особенность делает из
него индивида и действительно индивидуальное существо, то он в такой же мере есть и
тотальность как тотальность человеческих проявлений жизни»3. С другой стороны,
нельзя согласиться и с тем, что «в человеке нет ничего константного, кроме анатомии
и физиологии его тела (включая сюда, разумеется, и мозг), общего для всего вида на
всем протяжении его существования»4. Все же родовое понятие «человек» — это нечто
большее, чем идентичность анатомии и физиологии. А коль скоро это так, то «мы
должны знать, какова человеческая природа вообще и как она модифицируется в каждую
исторически данную эпоху»5. Природа же эта заключается в том, что человек —
«клетка» общественного организма: «сущность “особой личности” составляет не ее
борода, не ее кровь, не ее абстрактная физическая приролда, а ее социальное
качество»6.
Роль общества для человека была замечена давно. Однако признание того, что
человек — «животное общественное», еще не означало, что при характеристике его
качественной определенности данному обстоятельству придавалось должное значение.
Чаще поиски «сущности человека» происходили в несколько иных направлениях. Уже
биологическое название вида — линнеевское Homo sapiens (человек разумный) —
показывает, в каком направлении главным образом они велись. В определении человека
как особого существа на первый план прежде всего выдвигались аналитические
способности человеческого мозга, отличающие его от животного своим более высоким
уровнем. Соответственно и был, скажем, для Ламарка «человек не центр мира, а
улучшенное животное»7. Обычно считается, что это «улучшение» прежде всего касается
именно возможностей переработки информации, что специфическую особенность человека
составляет разум, связыва-ющийся, как правило, с высоким развитием мозга, что «все
то, что связано с представлением о разумной деятельности, возникает лишь тогда,
когда мозг начинает обладать достаточным количеством нейронов при резком усложнении
связей между ними. Вот только тогда мозг приобретает все те атрибуты, которые
отвечают нашим представлениям о мышлении»8. Однако такая, с позволения сказать,
«вульгарная диалектика» разделяется далеко не всеми, и качественный переход здесь
многими исследователями связывается не с уровнем развития отражательного аппарата
самого по себе, но с обществом как с определяющим фактором.
Особый характер интеллектуальных способностей человека по отношению к животным
обычно видят в том, что человек способен к мышлению. По словам Гегеля, «человек
отличается от животного именно тем, что он мыслит»9. В противоположность этому,
рассуждая об отличительных особенностях человека, Фейербах отмечал: «Человек
отличается от животного вовсе не только одним мышлением. Скорее все его существо
отлично от животного. Разумеется, тот кто не мыслит, не есть человек, однако не
потому, что причина лежит в мышлении, но потому, что мышление есть неизбежный
результат и свойство человеческого существа»10. Если уж продолжить сравнение
человека с животным, то особенно наглядно оно в отношении отражательного аппарата,
явившегося результатом эволюции в водной среде, где существенно меньше, чем на
суше, влияние случайных факторов, и где, следовательно, среда более детерминирована
по отношению к организму («наиболее стабильным местообитанием во многих отношениях
является океан»11) и соответиственно большую роль играет собственно вычислительный
аппарат. В этих условиях эволюция привела к такому высокоорганизованному
аналитическому аппарату как мозг дельфина, способному к эффективной обработке
информации, но без каких-либо призщнаков разума, поскольку здесь не потребовался
переход к более высокой ступени организации. Недаром все попытки обнаружить у
дельфинов речь или же научить их человеческому языку не дали результатов.
Несомненно, что появление специфически человеческого свойства — разума —
потребовало весьма высокого уровня развития мозга, поскольку «действительно
существенные и активные явления жизни и обучения начинаются лишь после того, как
организм достигнет некоторой критической ступени сложности»12. Однако разум — это
не просто степень сложности отражательного аппарата вообще и мозга в частности, а
характер его функционирования. М.Шелер не без основания заявлял: «Я утверждаю:
сущность человека и то, что можно назвать его особым положением, стоит высоко над
тем, что называют умом и способностью выбора, ее не достигли бы даже и тогда, когда
представили бы себе этот ум и способность выбора в количественном отношении как
угодно возросшими, даже до бесконечности». И далее: «Между умным шимпанзе и
Эдисоном, если рассматривать последнего лишь как техника, существует только
различие в степени, конечно, очень большое»13. (Правда, при этом «особое место
человека обосновывается только через принцип духа, который абсолютно превосходит
весь интеллект и вообще находится вне всего того, что мы называем жизнью»14).
Качественная же особенность функции человеческого мозга заключается в ее
общественной направленности, в том, что каждый индивидуальный мыслящий мозг есть
орган общества. Разум, мышление — явления общественные, и человеку они присущи не
просто как существу с высокоразвитым «вычислительным устройством», а как существу
общественному, как элементу (естественно, обладающему указанным высокоразвитым
«устройством») единого целого — общества, а потому «по существу подлинным субъектом
выступает человек не как отдельно взятый индивид, а как общество»15. Но и такой
подход не решает задачи в целом, ибо «общество как субъект существует лишь в
деятельности отдельных людей»16, хотя мышление каждому индивиду присуще именно как
элементу общества. «Есть ли это мышление отдельного единичного человека? Нет. Но
оно существует только как индивидуальное мышление многих миллиардов прошедших,
настоящих и будущих людей»17.
Мышление в догегелевской философии считалось функцией мыслящего мозга человека
как индивида. Гегель в этом отношении делает значительный шаг вперед (хотя и в
несколько специфическом направлении). У него логические формы развития науки и
техники противостоят сознанию как объективные для индивида, в качестве таковых
определяющие все его действия, в том числе и мышление. «Согласно этим определениям
мысли могут быть названы объективными мыслями, причем к таким объективным мыслям
следует причислять также и формы, которые рассматриваются в обычной логике и
считаются обыкновенно лишь формами сознательного мышления. Логика совпадает поэтому
с метафизикой, с наукой о вещах, постигаемых в мыслях»18. Иными словами,
действительность представляет собой реализацию деятельности людей, в том числе их
мышления, на протяжении всей истории, и «этот мир есть опредмеченное —
реализованное в продукте — мышление человечества, есть отчужденное мышление вообще.
А индивиду надо его распредметить, присвоить те способы деятельности, которые там
реализованы»19. Только тогда человек может мыслить, что он, однако, также выполняет
именно как элемент общества как целого и в интересах последнего.
«Животное непосредственно тождественно со своей жизнедеятельностью. Оно не
отличает себя от своей жизнедеятельности. Оно есть эта жизнедеятельность. Человек
же делает самоё свою жизнедеятельность предметом своей воли и своего сознания. Его
жизнедеятельность — сознательная. Это не есть такая определенность, с которой он
непосредственно сливается воедино»20. Разумеется, каждый человек представляет собой
некоторую отдельность как биологическое существо, но то, что делает его человеком
как существом социальным, вносит в него общество. «Та сумма производительных сил,
капиталов и социальных форм общения, которую каждый индивид и каждое поколение
застают как нечто данное, есть реальная основа того, что философы представляли себе
в виде “субстанции” и в виде “сущности человека”»21. Соответственно «очевидно, что
мышление надо исследовать как коллективную, кооперативную деятельность, в ходе
которой индивид с его схемами сознательного мышления исполняет лишь частичные
функции. … Реально участвуя в общей работе, он все время подчиняется законам и
формам всеобщего мышления, не осознавая их в этом качестве»22. Однако, опять же,
справедливо подчеркивая общественный характер мышления, было бы совершенно неверно
забывать, что оно в то же время конкретно осуществляется только индивидом, а потому
может быть понято лишь в диалектическом единстве этих моментов.
Таким образом, можно утверждать, что конкретно отличие человека от животного
выражается в его двойственной, биосоциальной природе. Представление о биосоциальной
природе человека достаточно широко распространено. Однако обычно согласно этому
представлению человек относится к биологическому как природное существо, имеющее
биологические потребности (потребность в пище, комфортных условиях, половая
потребность и т. п.), роднящие его с животными по своей сути, хотя удовлетворение
этих потребностей уже носит не животный, а «очеловеченный» характер. Социальное же
оказывается чем-то «привитым» к биологической основе, стоящим над ней и в
необходимых случаях подавляющим ее в своих интересах. По сути дела именно такое
«иерархическое» представление отражает и павловская теория двух сигнальных систем.
Как известно, согласно этой теории первая сигнальная система человека однородна
с сигнальной системой животного; локализована она в основном в подкорке мозга.
Вторая сигнальная система, основанная на «сигнале сигналов» — слове, локализуясь в
коре головного мозга, представляет собой высшее, сугубо социальное образование.
Выделение двух сигнальных систем является важным вкладом И.П.Павлова в изучение
природы человека. Однако в его модели системы высшей нервной деятельности человека
нет места сознанию — тому явлению, которое наряду с мышлением считается
специфическим свойством человека, нет и необходимости в нем. Единственно мыслимая в
этом случае для него роль — «выделять и усиливать одну мысль среди множества
других, одновременно идущих в коре», что «осуществляется за счет механизма
внимания»23. Тогда, как писал Павлов, «сознание представляется мне нервной
деятельностью определенного участка больших полушарий, в данный момент, при данных
условиях обладающего известной оптимальной (вероятно, это будет средняя)
возбудимостью»24. На современном жаргоне это звучит так: «”Сознание” — обеспечение
выделения и активизации наиболее значимых моделей, отражающих положение “Я” в
пространстве, времени и в системе отношений»25 (при этом «Человек является
продуктом эволюции мозга, обеспечившей его Разум удлинением памяти и программой
творчества»26). Но вряд ли корректно связывать сознание человека только с
локализацией зоны возбуждения («активизацией моделей»): ведь выделение одного
нервного процесса отнюдь не специфично для человека, оно имеет место и у животных.
Но в том-то и дело, что попытка определить сознание просто как свойство
высокоорганизованного мозга, заранее обречена на неудачу. Результатом оказывается
только порочный логический круг в определениях. Вот некоторые примеры: «Сознание —
высшая форма психической деятельности человека, относящегося к миру, к другим людям
и к самому себе не только как существо, имеющее переживание, но и, что самое
главное, как осознающее свою деятельность»27. «Понятие сознания характеризует
социально детерминированное, идеальное отражение объективной реальности и вместе с
тем высшую ступень в развитии психики. … Вместе с тем сознательными называют такие
психические явления и поведенческие акты человека, которые проходят через его
понимание и волю»28. Вряд ли стоит умножать примеры — дальше этого существующие
определения не идут. Вполне справедливо Е.В.Шорохова (сама определяющая сознание не
мудрствуя лукаво: «сознание — это высшая, связанная с речью функция мозга,
представляющая собой специфически человеческую форму отражения объективного
мира»29) пишет: «В некоторых учебниках и учебных пособиях понятие “сознание” не
употребляется совсем, а иногда в определении сознания, кроме тавтологии, ничего не
содержится»30. Воистину так. Только «иногда» — это слишком мягко сказано, хотя,
разумеется, не все столь явно демонстрируют тавтологичность определения сознания.
Но пусть и более длительным путем, все равно в конце концов приходят к тому же:
человек обладает сознанием, ибо он осознает действительность, а осознает он ее
потому, что обладает сознанием. Все признают, что сознание — весьма важная вещь, а
вот приткнуть ее некуда. Недаром известный специалист в области психологии и
кибернетики У.Росс Эшби не находил в своей модели мозга места сознанию и
субъективным элементам, поскольку, по его словам, «ни разу не испытал необходимости
вводить их в наш анализ»31.
Так чем же все-таки различаются психические процессы человека и животного? Как
мы видели, сами по себе количественные различия не решают дела. Но не позволяет
решить проблему и та точка зрения, согласно которой «не анатомия и физиология
отдельного человеческого тела, а “анатомия и физиология” общественно производящего
свою жизнь коллектива есть то “целое”, та “система”, частями и органами которой
является человечески мыслящий мозг и человечески видящий глаз»32, — указанные
органы непосредственно являются все же органами индивида, а не «коллектива», и что
бы не представляли собой эти процессы, идут они в индивидуальной нервной системе, в
частности, в конкретном мозгу каждого индивида, обслуживая также его индивидуальные
нужды. Разумеется, здесь имеются весьма существенные количественные отличия, без
которых об отличиях качественных не могло бы быть и речи. В качественном же
отношении мышление как функционирование мозга человека от функционирования мозга
животного безусловно отличается его общественным характером. Но что же создает сами
эти качественные отличия, приводящие к возникновению мышления и сознания, благодаря
чему, будучи индивидуальным по локализации, у человека данный процесс становится
общественным? Одним из важнейших явлений, позволяющих разобраться в данном вопросе,
является язык, вне которого ни мышление, ни сознание невозможны.
Сама по себе специфика сигналов второй сигнальной системы, связанная со
слышимым или видимым словом, дела не решает — глухонемой, даже не овладевший
специальным «языком» знаков, все же несомненно является человеком. И, тем не менее,
здесь имеет место весьма важный момент. Действительно: «В развивающемся животном
мире на фазе человека произошла чрезвычайная прибавка к механизмам нервной
деятельности. Для животного действительность сигнализируется почти исключительно
только раздражениями и следами их в больших полушариях, непосредственно приходящими
в специальные клетки зрительных, слуховых и других рецепторов организма. Это то,
что и мы имеем в себе как впечатления, ощущения и представления от окружающей
внешней среды как общеприродной, так и от нашей социальной, исключая слово,
слышимое и видимое. Это — первая сигнальная система действительности, общая у нас с
животными. Но слово составило вторую, специально нашу, сигнальную систему
действительности, будучи сигналом первых сигналов»33.
Так что слово как «сигнал сигналов» имеет к сознанию самое непосредственное
отношение. Но здесь для нас важно не то, что в первой сигнальной системе сигналы
приходят в мозг от явлений внешнего мира в своем «естественном» виде, а во второй
они опосредуются «сигналом сигналов» — словом. И не то, что в цепь между рецептором
и мозгом, в которой происходит передача и перекодировка информации, включается еще
одно звено (слышимое или видимое слово), т. е. не то, что в цепи формирования
условных рефлексов появился еще один промежуточный (высший, «надстроенный») элемент
и что здесь образуется сложная система условных рефлексов с заменой одних сигналов
другими. Существенным является то обстоятельство, что это дополнительное звено
вводится в данную цепь обществом, т. е. что внесенный код не имеет генетически
ничего общего с первичным сигналом (т. е. отсутствуют общие, «естественные», в
самом организме заложенные «правила» автоматической перекодировки), зато обладает
общезначимостью. Следовательно, теперь «восприемником» информации извне может быть
уже и другой человек, равно как и другому могут быть переданы результаты ее
переработки. Разумеется, в наиболее выраженном и завершенном виде указанный момент
имеет вербальный характер, но аналогичную роль играют также любые другие знаковые
(а не «естественные») сигналы. Слова (равно как и другие знаки) заменяют в качестве
сигналов внешние воздействия именно потому, что только их посредством это
воздействие социализируется, т. е. отвлекается от конкретного психического акта
данного индивида и становится явлением общественным.
Информация, получаемая и перерабатываемая организмом, всегда будучи связанной с
определенными материальными носителями, существует на каждом этапе получения и
переработки в виде некоторых, специфических для каждого звена общей цепи сигналов,
т. е. с изменением своей материальной основы на каждом этапе подвергается
определенной трансформации по форме представления — перекодированию. Те «правила»,
согласно которым происходит такая трансформация (коды), частично заложены в составе
безусловных рефлексов, но в основном вырабатываются организмом условно-рефлекторным
путем в процессе накопления «жизненного опыта». В той мере, в которой они
определяются наследственно и, следовательно, являются общими для животных данного
вида, результаты переработки информации, отражающиеся в поведении животного,
воспринимаются другими животными в виде особых сигналов, отражающих внутреннее
состояние «отправителя сообщения» (например, брачное поведение, акты агрессии,
реакция на опасность и т. п.). Но основная часть информации получается и проходит
обработку по «правилам», сформировавшимся на основе индивидуального опыта данного
животного и соответственно имеет строго индивидуальный характер. Поэтому и
использоваться они могут только данным конкретным индивидом, и совершенно
бесполезны (не несут смысловой нагрузки) для других. Да другим это и не требуется,
ибо именно животный организм и есть то последнее неразложимое целое, которое
взаимодействует с конкретными же (во времени и пространстве) условиями окружающей
среды. Поэтому «животные не обладают языком в истинном смысле этого слова. …Все
звуки и телодвижения животных выражают только их эмоциональное состояние и не
зависят от того, есть ли поблизости другое существо того же вида. …Существуют также
врожденные способы реакции на эти сигналы, причем реакция наступает всякий раз,
когда животное видит или слышит другого представителя своего вида»34. А вот
целенаправленно «сказать» друг другу животным просто нечего — поскольку незачем.
Человек-индивид в этом своем качестве также продолжает сохранять высокую
степень самостоятельности и его система переработки информации (в частности, коды)
также формируется в результате его неповторимого индивидуального опыта, а
следовательно, имеющаяся у него информация также не может быть в своем
непосредственном виде воспринята другим. Ее смысл не может быть воспринят не только
посредством наблюдения со стороны как-то внешне выражаемых результатов работы мозга
данного индивида, но даже в том случае, если бы имелась техническая возможность
непосредственного восприятия сигналов, вырабатываемых мозгом, например, в виде
каких-либо излучений, — любые результаты работы данного мозга для другого
представляли бы собой не более чем бессмысленный набор импульсов (кстати именно
поэтому, т. е. по причинам не технического, а принципиального характера, невозможна
и телепатия). И уж конечно ни о каком общественном характере мышления не могло бы
быть и речи. Но, с другой стороны, человек как элемент более высокой
(«надорганизменной») целостности для функционирования в данном качестве обязан
принимать участие также и в получении и переработке необходимой для этой цели
информации, в том числе совместно с другими индивидами.
Разрешение данное противоречие находит в том, что «последнее» перед получением
результатов, пригодных для внутреннего использования (сознание) или передачи другим
(речь) перекодирование некоторой части информации выполняется в общезначимых кодах,
которые формируются уже посредством не только индивидуального, но и коллективного
(а по сути общественного) опыта. В результате таким образом осуществляется связь
индивидуального и общественного опыта, и агентом этой связи является естественный
язык, по сути дела представляющий собой совокупность таких кодов в их «внешнем»
выражении.
Язык у человека сформировался в основном в звуковой форме, но это результат
эволюционной предыстории в конкретных земных условиях — в принципе он мог бы иметь
и другой материальный носитель, и другую форму воплощения. Даже естественный язык
только сейчас, вследствие длительного развития его письменного выражения,
представляется как бы исключительно звуковым (или «видимым» на письме); на самом же
деле, в своем реальном бытии (в том числе на первоначальном этапе индивидуального
становления человека) он имеет в качестве органических составляющих ряд других
элементов, в частности, специализированные жесты: указать на что-то или поманить
пальцем, пожать плечами, покачать головой, нахмуриться — все это коммуникационные
жесты, входящие в общественно-значимую систему перекодирования между «внутренней» и
«внешней» информацией, всеобщую знаковую систему связи между людьми как элементами
некоторой целостности (по некоторым оценкам в принципе можно четко различить до
700 тыс. жестов).
Поскольку локальные объединения дополнительно имеют еще и значительное
количество частных знаков, то и, скажем, лишенный слуха человек хотя и при
исключительно сильном обеднении его коммуникационных возможностей не выпадает все
же полностью из общей системы коммуникации; специализированные же коммуникационные
системы вообще компенсируют данный недостаток, заменяя слово слышимое «словом»
видимым. Вообще человек становится человеком (т. е. элементом общества) еще до
того, как получает возможность пользоваться собственно речью в узком смысле этого
слова, в ее вербальном виде — но обязательно с использованием общественно значимых
(пусть и в локальных рамках) знаков — начиная с первой улыбки ребенка. Ребенок
осознает и тем или иным способом выражает нужду во взаимодействии с другими людьми
раньше, чем освоит соответствующие словесные эквиваленты. «Можно привести пример,
как происходит это развитие общественного человека. Ребенок в доречевом периоде
хочет получить мяч, который от него спрятали на шкаф. Он тянет за руку мать или
отца из другой комнаты, показывает пальцем и выражает этим, что ему нужен мяч. Вы
видите, что до того как сформировалась речевая функция, как функция общественного
взаимодействия, которую мы по праву считаем специфически человеческой и
общественной, вся архитектура поведенческого акта в целом, отражающая сложные
взаимодействия с окружающим, уже готова. Речь только пристает к этой архитектуре,
как компонент, который облегчает, делает экономным общение и обеспечивает все
абстракции»35.
Суть не в том, в каком именно виде осуществляется экстериоризация, т. е.
введение «внешних» общезначимых кодов, а в самом этом факте. Причем раз процесс
начался (произошел качественный скачок от «биологического» к «социальному»), то он
пойдет и дальше — никогда не заканчиваясь и постоянно нуждаясь в «поддержании»
через взаимодействие с другими людьми (не просто как другими индивидами, а как
воплощающими в себе общество как особую целостность), необходимое человеку не
только для того, чтобы стать, но и чтобы оставаться человеком. Возможность этого
обусловлена наличием каких-то, пока неизвестных, нейродинамических церебральных
структур, которые биологически отличают человека от животного и активизацию которых
необходимо начать в раннем возрасте (нечто вроде импринтинга у животных). Если
время упущено, актуализовать их уже невозможно. Но и без их наличия никакие
воздействия также результатов не принесут (это хорошо показал опыт по совместному
воспитанию ребенка и дитеныша шимпанзе36).
Только с добавлением таких общезначимых «внешних«» кодов (независимо от формы
их выражения) мозг человека, оставаясь органом индивидуальным, становится органом
общественным. Потому и сознание, появляющееся «на пересечении» индивидуального и
общественного, неразрывно связано с языком, являясь как бы его субъективным
воплощением, равно как язык (прежде всего в своем высшей, словесной форме,
«обеспечивающей абстракции») — объективизацией сознания: «мысль и слово — общее»37.
Общественный, а не личный опыт индивида, связывает слово и его значение. Слово
делает информацию, «внешнюю» для индивида, «внутренней» для общества.
Соответственно мозг, оперирующий «сигналами сигналов», не просто перерабатывает
информацию (как мозг животного), но мыслит (т. е. перерабатывает информацию как
орган не индивида, а общества). Поэтому «слово относится к сознанию как малый мир к
большому, как живая клетка к организму, как атом к космосу. Оно и есть малый мир
сознания»38.
Сказанное позволяет понять природу мышления как общественного процесса
переработки информации, но еще не решает вопрос о том, что же собой представляет
сознание человека как специфическое явление. Общественный характер сознания
признается практически всеми. Другое дело, что под этим понимается. Обычно в таком
признании отражается только то общее положение, что человек — существо
общественное. Однако сознание все же связывается именно с индивидом как конкретным
воплощением этого «общественного существа», несмотря на то, что «хотя сознание
зародилось, существует и развивается как индивидуальная способность отражения
объективного мира в головах бесчисленного количества прошедших, настоящих и будущих
поколений людей, мы берем его как всеобщее человеческое качество, где отдельные
индивиды выступают как простые его носители»39. Тем не менее, даже будучи связанной
в своем реальном бытии с каждым конкретным мозгом, способность осознавать не есть
свойство мозга самого по себе, как бы сложно он не был организован. Сознание есть
специфическое свойство человеческого мозга, а «специфические человеческие
способности и свойства отнюдь не передаются людям в порядке биологического
наследования, но формируются у них прижизненно, в процессе усвоения ими культуры,
созданной предшествующими поколениями»40.
Но и «распредмеченная» культура общества еще не есть сознание. Сознание может
быть понято только исходя из наличия общества как некоторой особой целостности.
«Обойти» необходимость в некоем новом целом пытаются за счет представлений о
совместной, коллективной деятельности людей. Скольких: двух, десяти, миллиона,
всего человечества? Судя по всему, на меньшее, чем человечество, да и еще в его
развитии, не согласны: чтобы он мог стать человеком, индивидом должна быть усвоена
«духовная культура человеческого рода, внутри которой и посредством приобщения к
которой индивид просыпается к “самосознанию”», и которая «противостоит индивиду как
мышление предшествующих поколений, осуществленное (“овеществленное”,
“опредмеченное”, “отчужденное”) в чувственно воспринимаемых образах, в книгах и
статуях, в дереве и бронзе, в формах храмов и орудий труда, в конструкциях машин и
государственных учреждений, в схемах научных и нравственных систем и проч. и
проч.»41. Должен ли человек чтобы стать человеком обязательно усвоить гегелевскую
философию, или он с этой целью может ограничиться «»человеческим» правилами
употребления ложки? И можно ли назвать человеком члена меленького затерянного
племени, которое не только не пользуется результатами всеобщей деятельности
человечества, но и не подозревает о его существовании? Или же в этих случаях мы
имеем дело с «недоделанным», «частичным» человеком, человеком низшего сорта? Во
всяком случае, в обоих примерах не видно того количественного порога, за которым
появляется новая качественная определенность.
Общество несомненно является исходной причиной появления сознания. Но такое,
верное в общем виде положение, столь же мало дает для понимания сущности сознания,
как и представление (в общем виде также верное) его функцией развитого мозга.
Взятый сам по себе, ни тот, ни другой подход проблемы не решает. Это чувствуют даже
некоторые представители «философской антропологии», когда пытаются по-своему решить
проблему человека: «Критика индивидуалистического метода берет свое начало обычно
от коллективистской тенденции. Но если индивидуализм охватывает только часть
человека, то коллективизм берет только человека как часть: ни тот, ни другой не
постигают целостность человека, человека как целое. Индивидуализм видит человека
только в связи с самим собой, а коллективизм же человека вообще не видит, он видит
только “общество”. Там лик человека искажен, здесь он скрыт»42. Однако и они даже в
поиске «не индивидуального, не социального, а чего-то третьего»43 не в состоянии
осознать, что сущность человека именно как особого существа, наделенного сознанием,
лежит не в каком-то там «третьем» а в характере взаимодействия индивида и общества.
Если бы можно было гипотетически представить себе общество как совокупность
элементов с единой управляющей нервной системой, в каковой совокупности как
целостности эти самые элементы ничем иным, кроме как элементами, не являются, то ни
о каком сознании ни при каком уровне развития нервных процессов и речи бы быть не
могло — в нем просто не было бы необходимости. Только взаимодействие двух
целостностей — человека как биологического существа и общества как сверхорганизма —
вызывает необходимость в сознании. При этом необходимость в «субъективных
элементах» и сознании становится понятной тогда, когда взаимоотношение
биологического и социального в человеке (прежде всего в его высшей нервной
деятельности) мы будем искать не в способе их осуществления, а в выполняемой
функции. Именно здесь и находится сущность того, что представляет собой сознание.
Мы уже отмечали различие, которое существует между многоклеточным организмом и
«сверхорганизмом», заключающееся в более высоком уровне относительной
самостоятельности элементов последнего. Будучи несущественным для определения
организма как целого, оно приобретает существенное значение при рассмотрении
специфических особенностей составляющих его элементов. В данном отношении
«сверхорганизм» как раз и отличается от многоклеточного организма тем, что он
биологически не имеет центрального управляющего органа, как это имеет место в
последнем, когда существует центральная нервная система, управляющая организмом.
Это хорошо видно уже на таком сравнительно простом «сверхорганизме», как семья
«общественных» насекомых. При наличии морфологической дифференциации особей,
создающей подобие органов, иерархия управления отсутствует. И хотя каждое насекомое
в конечном счете выполняет программу поведения, сформировавшуюся в интересах семьи
как целого, однако эта программа является его собственной, заложенной в его
инстинкте.
В человеческом обществе морфологическая дифференциация практически ограничена
половым диморфизмом и биологически связана лишь с продолжением рода. Таким образом,
в отличие от семьи насекомых общество как организм не имеет не только
морфологически выделенного управляющего центра, но и органов. Каждый человек в
известном смысле представляет собой и то, и другое. Второе отличие заключается в
том, что общество возникло в результате интеграции организмов, уже имеющих
высокоразвитый отражательный аппарат, который еще более развился в процессе
антропосоциогенеза. Оба эти момента привели к весьма высокой степени относительной
самостоятельности элемента общества — человека. Поэтому если в семье насекомых
каждая особь только частично самостоятельный организм (только питается и
передвигается самостоятельно, да и то не всегда), а в остальном — прежде всего с
точки зрения компенсации вероятностно-статистических воздействий среды — орган
семьи, то у человека его неразрывная связь с обществом как целым замаскирована
весьма высоким уровнем самостоятельности. Человек как индивид — почти во всем
отдельный организм, хотя характерным для него именно как для человека является то,
что он — элемент (но не “орган”) системы более высокого уровня, т. е. другого
организма — общества.
Вот здесь-то и создается то особое положение, которое выделяет человека из
животного мира: с одной стороны он — целостная система, организм, имеющий
собственные высокоразвитые адаптивные механизмы, а с другой — элемент иного целого
(общества), которое для сохранения своей целостности в качестве организма также
должно иметь соответствующие адаптивные механизмы, но не имеет для их формирования
специального отдельного органа, а потому «пользуется» с этой целью тем же — мозгом
каждого человека. У человека в одном мозгу одновременно существуют две
разнонаправленные приспособительные системы — индивидуальная, направленная на
сохранение и развитие многоклеточного организма (каждого отдельного индивида), и
общественная, направленная на сохранение и развитие «сверхорганизма», элементом
которого является этот индивид, — общества.
Наличие двух адаптивных систем должно приводить в каждом случае к двум
принципиально различным двигательным реакциям, которые могут совпадать, а могут
быть и диаметрально противоположными друг другу. Будучи же единым структурным
целым, индивид может осуществлять только один вид реакции, и, следовательно,
взаимодействие двух систем должно привести к выработке единой программы поведения.
Такое положение совершенно уникально и не имеет прецедентов в животном мире44.
Конечно, любому животному достаточно часто приходится решать задачу формирования
программы поведения в противоречивых условиях (например, стремление к пище может
противостоять стремлению избежать опасности), но тем не менее программа поведения
здесь строится для достижения в конечном счете одной цели — самосохранения. В этом
смысле данные стремления однопорядковые, и их можно соотнести между собой
количественно. Человеку же действительно постоянно приходится выбирать между
различными по природе стремлениями. И вот субъективное переживание этого выбора в
процессе переработки получаемой извне информации и представляет собой то, что мы
называем сознанием. Сознание оказывается той сценой, на которой разыгрывается драма
двуединства человека.
Формально к пониманию общественной сущности сознания, оказывается, можно прийти
и другим путем. Как уже отмечалось, первоначально кибернетики однозначно
предпочитали «количественный» подход к проблеме сознания и мышления, а
«постороннему» влиянию отводили в лучшем случае факультативную роль: «Спору нет,
общение людей между собой сильно повлияло (!) на формирование мышления человека.
Отсюда, однако, вовсе не следует, что у машины, имеющей достаточно высокую
начальную организацию, мышление не может развиться в результате индивидуального
решения все более сложных задач»45. Однако со временем такого рода энтузиазм
поубавился. Препятствия, обнаруженные попытками создать полную кибернетическую
модель мозга, заставляют некоторых исследователей уже по этой причине предполагать,
что сознание (как и мышление) как таковое в принципе выходит за границы индивида,
что в противоположность классическому представлению о сознании как «внутреннем» для
мозга феномене, на самом деле сознание, являясь индивидуальным, возникает только во
взаимосвязи с другими людьми46.
В связи с тем, что сознание есть субъективное переживание взаимодействия двух
систем целенаправленной переработки информации в интересах двух целостностей, для
человека в психологическом отношении одним из важных моментов является то, что одна
из этих целостностей во времени бесконечна (по крайней мере, в обозримых пределах),
а другая ограничена. Человек воспринимает общество, социальную среду как нечто
относительно постоянное, неизменно сущее, не имеющее ни начала, ни конца. В то же
время он знает, что его собственная жизнь имеет и то, и другое. И если первое
(начало) сглаживается (не снимая, однако, всех связанных с этим проблем)
постепенностью становления индивидуального сознания и «распредмеченной» «родовой
памятью», и благодаря этому субъективно не имеет четких временных очертаний, то
второе (конец) однозначно фиксируется моментом смерти, что и создает существенные
психологические проблемы, на которых спекулирует масса религиозно-философских
систем.
При прекращении индивидуального существования не только угасает, лишившись
непосредственного носителя — функционирующего мозга — само сознание (что тоже
принять нелегко как гибель целого особого мира), но, что субъективно оказывается
еще более важным, оно уже заранее, в представлениях об этом, теряет саму свою
двуединую основу, ибо сохраняется только одна из двух целостностей. То, что человек
знает, что такой момент неизбежно наступит, но обычно заранее не знает когда,
позволяет в определенной мере снять актуальность вопроса — в норме он является
таковым либо в ранней юности, когда только что в полном объеме завершилось
становление сознания индивида, и перед ним в полный рост встали так называемые
«вечные» вопросы, либо к старости, когда этому способствует близость финала.
Предвидимая смерть, тем не менее, просто не может быть принята сознанием в полном
объеме (логическое признание ее неизбежности дела не меняет). Поэтому, с одной
стороны, с древних времен существовали попытки разрешить проблему введением
представления о бессмертии — если не индивида как такового (что все труднее было
согласовать с расширяющимся рациональным знанием), то некоей существенной его
субстанции (например, души), где спекулятивно вопрос решается легче. Поэтому многие
религии в качестве идеологического элемента включали то или иное положительное
решение проблемы бессмертия, снимая таким образом этот мучительный вопрос.
Следует отметить, что вопрос, связанный с исчезновением со смертью
индивидуального сознания, существенно различно решался в родовом и классовом
обществе, т. е. в случаях, когда человек ощущал свое единство с продолжающимся во
времени родом, и когда он оставался один на один с данной проблемой. Хорошо видно
это на двух частях христианского священного писания — Ветхом и Новом заветах. В
первом случае еще нет и намека на загробное существование. Вся жизнь заключена в
роде (библейские десять заповедей — нормы родовой жизни, которые их составителям и
в голову не приходило применять за пределами рода). Укладывая завет с «избранным
народом» бог за ненадлежащее его исполнение знает для индивида только одно
наказание: «смертью умрешь». А в качестве поощрения — «умножая умножу тебя»:
многочисленность потомства — это реальное бессмертие рода. Долгая жизнь индивида в
известном смысле — лишь средство убедиться в бессмертии рода и насладиться этим
обстоятельством. Вот судьба праведника: «Иов жил сто сорок лет, и видел сыновей
своих и сыновей сыновних до четвертого рода; и умер Иов в старости, насыщенный
днями»47. Во втором же случае интересы индивида сосредоточены на собственной
личности. Ни о какой «насыщенности днями» и речи быть не может, и каждая личность
вынуждена индивидуально решать вопрос своего бессмертия — уже в загробном мире,
куда отнесено и воздаяние.
Когда с развитием культуры вообще и науки в частности логическая, рациональная
линия превозмогает, и индивиду не удается спрятаться от немыслимого за веру в
бессмертие, во весь рост встает философская проблема смерти (которая решалась бы
элементарно, если бы речь шла всего лишь о прекращении функционирования того или
иного биологического объекта) — великая загадка жизни, которую стремятся, но до сих
пор не в состоянии разрешить поколения философов. Не в состоянии, ибо в рамках
представлений об индивидуальной сущности человека она просто не имеет и не может
иметь решения. С пониманием же общественной сущности человека, сознания
(индивидуального сознания!) как принципиально общественного явления сама проблема
объективно снимается (что не исключает, естественно, проблемы субъективной,
психологической для каждого индивида).
Наличие у человека двухъ рядов адаптивных механизмов идеально соответствует
объективному требованию направленности всего приспособительного поведения индивида
в конечном счете на сохранение вида. Действительно, направленность на сохранение
общества, соответствующая общей тенденции к усложнению (а значит, более
совершенному приспособлению к среде), не отменяет необходимости индивидуального
приспособительного механизма, так как сложность каждого элемента — индивида,
возростание затрат на воспроизводство (включающих не только вскармливание и защиту,
но и воспитание и обучение), а вместе с тем его ценность для всей системы
исключительно высоки.
Необходимость в таком механизме как сознание возникает только со становлением
общества, а потому «сознание с самого начала есть общественный продукт и остается
им, пока вообще существуют люди»48. Но представляя собой по своей природе и
направленности явление общественное, сознание в своем реальном бытии связано только
и исключительно с индивидом. Поэтому выделение общественного и индивидуального
сознания, как это зачастую делается, чрезвычайно относительно. Другое дело, что в
известном смысле можно говорить об общественном сознании как общих чертах сознания
той или иной группы людей49. Однако диалектический материализм как философская
система под «общественным сознанием» понимает нечто совершенно иное. Для него
«общественное сознание вовсе не есть просто многократно повторенное индивидуальное
сознание…, а представляет собой исторически сложившуюся и исторически развивающуюся
систему совершенно независимых от индивидуальных капризов сознания и воли
“объективных представлений”, форм и схем “объективного духа”, “коллективного
разума” человечества… Все эти структурные формы и схемы общественного сознания
недвусмысленно противостоят индивидуальному сознанию и воле в качестве совершенно
внешних форм его детерминации»50. Другими словами, то, что называется «общественным
сознанием», сознанием вообще не является, а является «объективированным»,
«опредмеченным» во вне сознания находящихся вещах результатом функционирования
предыдущих поколений, т. е. представляет собой культуру в ее различных проявлениях.
Это положение — как и терминология — полностью заимствованы из гегелевской системы,
и отличаются только тем, что здесь отсутствует «обожествление реального
человеческого мышления»51.
Но это уже нечто иное, чем сам феномен сознания, связанный с конкретным мозгом,
мозгом непосредственно функционирующим. При этом посредством сознания (в сознании)
человек перерабатывает информацию как существо «двойной природы». Имея две стороны
(диалектически взаимосвязанные и только в своем противоречивом единстве его
составляющие), сознание перерабатывает информацию как «биологическую» (в интересах
индивида как отдельного организма), так и «социальную» (в интересах другого целого
более высокого уровня — общества). Роль сознания именно как механизма согласования
действий разнонаправленных адаптивных механизмов приводит к сравнительной
ограниченности его функций в переработке информации, получаемой индивидом,
вследствие чего только несколько процентов ее проходит через сознание, остальная
(хоть «биологическая», хоть «социальная») перерабатывается на подсознательном
уровне.
Становление общества и его функционирование — процессы объективные, не
зависящие от сознания, осознанных желаний и намерений отдельных личностей. «Из
того, что люди, вступая в общение, вступают в него как сознательные существа, ни
коим образом не следует, что общественное сознание было тождественно общественному
бытию. Вступая в общение, люди во всех сколько-нибудь сложных общественных
формациях …не осознают того, какие общественные отношения при этом складываются, по
каким законам они развиваются и т. д.»52. Субъективно потребности общества для
индивидов — внешняя сила, «о происхождении и тенденциях развития которой они ничего
не знают»53. Поэтому поступая тем или иным образом, человек далеко не всегда может
осознать общественный смысл своих поступков. Это же относится и к взаимодействию
человека с природой. И здесь человек далеко не всегда осознает даже
непосредственные (не говоря уж о более отдаленных) общественные последствия своих
действий по отношению к естественной среде.
Существенное значение здесь имеет также следующее обстоятельство. Специфика
общества как «сверхорганизма» заключается в функциональной, а не структурной
целостности, что вызывает его рассредоточение в пространстве и протяженность во
времени. Поэтому если животное, действуя «здесь и сейчас», в принципе может
определить нужные действия на основе непосредственной оценки среды, и эта оценка
действительно в конечном счете определяет прагматическое значение среды и действий
для сохранения целостности, то у человека дело обстоит значительно сложнее. Ведь
конкретная среда, в которой действует, и которую соответственно оценивает
индивид, — это еще не та среда, в которой действует общество как «сверхорганизм», и
от правильной оценки которой зависит его целостность и развитие.
Выполняя только часть необходимых для общества действий, человек как правило не
представляет себе их совокупного характера, а тем более всего многообразия их
последствий. Хорошо, если он хотя бы был в состоянии оценить место своих действий в
общем процессе, однако и это в большинстве случаев недостижимо, в результате чего
«действующие в истории многочисленные отдельные стремления в большинстве случаев
вызывают не те последствия, которые были желательны, а совсем другие, часто прямо
противоположные тому, что имелось в виду»54. Поэтому характер требуемых от человека
действий, их место в общем процессе устанавливаются исторически под воздействием
множества факторов.
Общество требует, таким образом, от человека действий, общественный смысл
которых для него неочевиден. Эти действия, как правило, вообще дают только
промежуточный результат, который сам по себе, без соотвесения (в пространстве и во
времени) с действиями других людей, может и не иметь смысла. Смысл же их во
взаимодействии может быть настолько сложно усмотреть, что он практически не
поддается определению. Возникает противоречие: чтобы осуществлять целесообразные (в
интересах общества) действия, человек должен видеть конечную их цель; и в то же
время сложность общественных процессов не позволяет ему в каждом конкретном случае
ее увидеть. В значительной степени указанный момент относится и к целям
индивидуальным (опосредованных обществом). Выход из этого положения может быть
только один: промежуточный результат должен восприниматься человеком как цель. В
процессе общественного развития образуется сложная иерархическая система
промежуточных целей, вследствие чего общественный смысл действий человека
определяется уже не по отношению к действительной конечной цели — сохранению и
развитию общества, — а по отношению к какой-либо из промежуточных, имеющих гораздо
более непосредственную и более явно усматриваемую связь с действиями индивида.
Такое положение возникает сразу же с возникновением общества. Уже на самой
ранней его ступени удовлетворение даже индивидуальных потребностей опосредуется
обществом, в том числе принимает форму технологического (но не социального!)
разделения труда. Для удовлетворения потребности в пище человек мог идти на охоту,
а мог изготовлять охотничьи орудия. Изготовление орудия становится непосредственной
целью, хотя достижение этой цели и не приводит прямо к удовлетворению
первоначальной потребности. Конечная цель достигается путем выполнения действий,
которые не сразу и не сами по себе, но лишь совместно с действиями других людей и
со временем ведут к достижению цели. Поэтому практически по отношению к любому
действию человека можно сказать, что общество исторически определяет систему целей,
а человек выбирает в каждом конкретном случае последовательность действий для их
достижения, только в конечном счете направленную на сохранение и развитие общества
как целого.
Рассмотренные моменты представляют собой необходимые условия общественно-
полезных действий индивида. Но остается вопрос, что же заставляет человека
эффективно осуществлять свои функции элемента общества, чем обеспечивается в
конечном счете общественная полезность его действий. Вопрос о согласовании
общественных интересов с индивидуальными действиями по их обеспечению при
рассмотрении общества как всего лишь некоторого объединения людей очень часто
решается следующим образом: «Общество есть фиктивное тело, состоящее из
индивидуальных лиц, которые рассматриваются как составляющие его члены. Что же
такое есть в данном случае интерес общества? — сумма интересов отдельных членов,
составляющих его»55. Выходит, что преследуя свой собственный, отдельный интерес,
каждый человек тем самым удовлетворяет и интересы общества. Это типичная философия,
дальше которой фактически не продвинулись и до сих пор буржуазные исследователи,
исходящая из представлений о человеке как отдельном, «суверенном» существе, которое
только по собственному желанию и для своего удобства входит в объединение людей —
общество, а также из представлений о «естественности» существующих в буржуазном
обществе отношений. По этому поводу Маркс писал: «Сфера обращения, или обмена
товаров, в рамках которой осуществляется купля или продажа рабочей силы, есть
настоящий эдем прирожденных прав человека. Здесь господствуют только свобода,
равенство и Бентам. … Бентам! Ибо каждый заботится лишь о самом себе. Единственная
сила, связывающая их вместе, это — стремление каждого к своей собственной выгоде,
своекорыстие, личный интерес. Но именно потому, что каждый заботится только о себе
и никто не заботится о другом, все они в силу предустановленной гармонии вещей или
благодаря всехитрейшему провидению осуществляют дело лишь взаимной выгоды, общей
пользы, общего интереса»56.
Конечно, с такой интерпретацией стимулов к действию трудно согласиться. Но если
идти в обратном направлении и рассматривать интересы индивида (по крайней мере в
значительной их части) как отражение интересов общества, являющихся первичными, то
необходимо выяснить, каким образом общественные потребности становятся личными, ибо
«у отдельного человека для того, чтобы он стал действовать, все побудительные силы,
вызывающие его действия, неизбежно должны пройти через его голову, должны
превратиться в побуждения его воли»57. Чтобы общество как определенная целостность
сохранялось и развивалось, человек должен как минимум знать, что нужно обществу, и
хотеть поступать соответствующим образом.
Оценку обстановки человек осуществляет на основе рационально-логической
обработки поступающей информации. Эта обработка позволяет установить более или
менее однозначную связь между условиями, характером действий и их результатами.
Высшей формой рационально-логического мышления является мышление научное. Наука не
является чем-то принципиально отличным от повседневной познавательной деятельности
человека, она является только специализированным инструментом познания (т. е. в
принципе «вся наука является не чем иным, как усовершенствованием повседневного
мышления»58). Однако будучи принципиально специализированной на познании, наука,
как область деятельности человека, опирающаяся на научное мышление, создает
развернутую систему логически связанных сведений о природе, обществе, человеке.
Наука позволяет охватить анализом не только конкретные условия жизни того или иного
человека или группы людей, но всю действительность, т. е. совокупную среду, в
которой существует общество. Сведения об объективной действительности, добытые
совместными усилиями множества людей, используются обществом через отдельных же, в
общем случае уже других, людей для обеспечения его функционирования, сохранения и
развития. Объем информации, перерабатываемой наукой, расширяется по мере развития
общества. Однако всегда остается огромный массив жизненно важной информации,
которая в данный момент не может быть обработана рационально-логическим способом.
Если сказанное справедливо по отношению ко всему обществу, то тем более это
касается каждого отдельного индивида. Здесь в силу более ограниченных возможностей
гораздо большая часть информации не может быть использована для переработки
посредством рационально-логического (формального) мышления, т. е. как семантическая
информация. Это обстоятельство определенным образом ограничивает значение и роль
аппарата формального мышления (ума) у человека. Не говоря уж о том, что вообще «ум
остается бездействующим, пока страсти не приведут его в движение»59.
Что же касается критериев полезности, то существовали различные точки зрения на
то, как может быть определена общественная полезность действий индивида. Например,
полагали, что в качестве критерия общественной полезности следовало бы принять
наибольшую суммарную пользу для людей, затрагиваемых данным поступком. Казалось бы,
определив эту пользу при помощи рационального анализа, можно дать и адекватную
оценку поступку. Такой наивный рационализм в свое время нашел воплощение в теории
«разумного эгоизма», согласно которой человек должен делать то, что ему выгодно —
но уже, однако, не в «бентамовском» смысле, а с учетом того, что ему выгоден и
собственный душевный комфорт как результат его действий, полезных окружающим. Тогда
«надобно бывает только всмотреться попристальнее в поступок или чувство,
представляющееся бескорыстным, и мы увидим, что в основе их все-таки лежит та же
мысль о собственной личной пользе, личном удовольствии, личном благе, … лежит
чувство, называемое эгоизмом»60. Но относительная прогрессивность для своего
времени этой теории не отменяла ее беспомощности в объяснении побудительных мотивов
действий человека. Возражая сторонникам теории «разумного эгоизма», Ф.М.Достоевский
говорил: «Господи, какой плохой расчет с вашей стороны: да когда же человек делал
то, что ему выгодно? Да, не всегда ли, напротив, он делал то, что ему нравилось,
нередко сам видя во все глаза, что ему это невыгодно»”61.
Рационально-логическая обработка даже всех сведений, необходимых для оценки
поступка с точки зрения его общественной полезности (если бы она была возможной, а
это, повторим, не так), еще не гарантировала бы сама по себе, что человек будет
поступать согласно этой оценке, а не так, «как ему нравится», согласно своему
«хотению». Да и нельзя смешивать два различных момента: познаваемость, т. е.
принципиальную возможность осознания явлений природы и общества (и даже наличный
общественный уровень знаний о них), с осознанием данным конкретным индивидом (как,
впрочем, и их группой) мотивов своего непосредственного поведения. Если характер
самих действий (их программа) более или менее адекватно определяется на основе
рационально-логической оценки обстановки, то выбор программы из числа возможных не
может быть осуществлен таким образом. Как и у животных, это осуществляется
посредством эмоций, но эмоций «социальных». При этом, естественно, у человека есть
и «биологические» эмоции, аналогичные в известном смысле (по выполняемой функции)
тем, которые имеются у животных, и которые обеспечивают выбор индивидуально-
полезных действий.
Отражение человеком общественного значения свойств действительности (как и их
индивидуального значения) осуществляется на основе аксиологической информации. Не
теряя механизма, обеспечивающего сохранение в вероятностно-статистической среде
отдельного индивида, человек, как составляющий элемент общества, как общественное
существо, приобретает особые «социальные» эмоции, обеспечивающие направленность
индивидуальных действий на сохранение общества как целого (общественно-значимые
действия) и, стало быть, обеспечивающих существование общества как единого
организма. Они представляют собой дальнейшее развитие аппарата ценностного (теперь
уже в собственном смысле ценностного) отношения к действительности. В условиях,
когда функционирование общества невозможно иначе, чем через поступки отдельных
людей — с одной стороны, а с другой когда так же невозможно для каждого человека
однозначно оценить общественное значение своих поступков, и возник механизм
«социальных» эмоций, позволяющий формировать отношение к предметам и явлениям
соответственно их общественной ценности. Они-то и направляют действия человека на
общественно-значимые цели.
Мы видим, таким образом, что действия человека направляются сложной системой
целей, что приводит к тому, что они определяются не одним, а целым рядом стремлений
различной силы и направленности, причем между ними есть такие, которые направляют
деятельность на достижение целей различных уровней. При этом чем ближе данная цель
к конечной, тем меньше она может стать непосредственной целью индивида, но в то же
время тем большее обшественное значение имеет ее достижение. Поэтому и социальная
ценность человека тем выше, чем более высокими (в этом смысле) целями определяются
его поступки. Деятельность по достижению различных целей требует весьма различных
затрат сил и времени, и приносит существенно различное удовлетворение имеющихся
потребностей при их достижении. Испытывая соответствующие потребности, человек
будет стремиться к достижению всех стоящих перед ним целей, но чаще всего это
невозможно сделать одновременно и в одинаковом объеме, что заставляет тем или иным
образом ранжировать имеющиеся цели. Разумеется, чем сильнее потребность, тем больше
стремление к ее удовлетворению и тем более высокий ранг она займет при определении
очередности и возможной затраты сил. Но, как правило, более близкие цели требуют
меньших усилий для их достижения, а побудительные мотивы, благодаря большей
конкретности и непосредственности, более ярки и действенны. И нередко они,
вследствие своеобразной эмоциональной перспективы, заслоняют более фундаментальные
жизненно важные цели, достижение которых в результате может оказаться под
сомнением. Чтобы не допустить этого, у человека развился специальный психический
механизм преодоления отдаленными, но более важными в конечном счете стремлениями,
действия непосредственных, хотя и менее важных, но сильных своей близостью — воля.
Волю достаточно часто представляют себе как некий имеющийся в человеке
внутренний стимул, понуждающий шевелиться его строптивое, упирающееся и действовать
не желающее естество62. Но человек действует, если имеет потребность и возможность
ее удовлетворения. Правда, при этом действия по удовлетворению одной потребности
могут усугублять другую, и тогда действие является результатом определенного их
баланса. Так, например, «степень напряжения труда в семейном хозяйстве обычно
устанавливается своего рода подвижным равновесием между тягостностью труда и
тягостностью отказа от дальнейшего удовлетворения потребностей»63. Однако никаких
других стимулов, кроме потребностей, человеку для того, чтобы он действовал (когда
имеется такая возможность) не требуется. Есть потребность — человек действует, нет
— значит, не действует.
Все было бы так просто, если бы действующая потребность была единственной, или
если бы несколько потребностей появлялись поочередно. Однако это не так. Обычно
одновременно существует целый ряд потребностей, и действия, которых они требуют для
своего удовлетворения, могут быть не только разными, но и противоречивыми, причем
действия, направленные на удовлетворение одной потребности, могут усугублять
другие. Конечно, можно исходить из того, что когда «известная потребность развилась
в человеке так сильно, что удовлетворять ей приятно для него даже с пожертвованием
другими, очень сильными потребностями»64, более сильная потребность будут иметь
приоритет перед теми, которые послабее. Проблемы, однако, появляются в связи с
временным фактором. Как быть, если действия, требуемые для удовлетворения той или
иной потребности, ведут к ее удовлетворению только в отдаленной перспективе, зато
немедленно усугубляют другую потребность? В этом случае ведь более слабая
потребность может получить приоритет перед более сильной. Однако если это случится,
то потребность, более важная и сильная, но требующая продолжительных усилий с
отдаленными результатами, останется неудовлетворенной — со всеми вытекающими
последствиями. Вот тут-то и вступает в действие упомянутый выше специальный
механизм — воля. Следовательно, «то явление, которое мы называем волею, само
является звеном в ряду явлений и фактов, соединенных причинною связью»65.
С этой точки зрения «воля вообще есть, повидимому, просто-напросто способность
удерживать цель, т. е. неуклонно строить свои действия в направлении цели.
Безвольный человек как раз этого-то делать и не умеет: он идет вперед под влиянием
ежеминутно меняющихся обстоятельств — как внешних, так и “внутренних” — и при этом
способен проявлять огромную витальную силу — “эффект”, напористость”.
Соответственно “свобода воли” представляет “способность осуществлять всю
совокупность действий вопреки отклоняющим воздействиям ближайших обстоятельств,
т. е. “свободно” по отношению к ним, сообразуя действия с универсальной
зависимостью (необходимостью), идеально выраженной в форме цели”, а следовательно,
“несвободная воля … есть нонсенс, иллюзия, скрывающая реальную рабскую зависимость
от ближайших обстоятельств»66.
Это, разумеется, не значит, что нарушается принцип, согласно которому человек
делает то, что приносит ему наибольшее удовлетворение. «Собственно говоря, прямым
предметом желания всегда является удовлетворение известной потребности и связанное
с тем удовольствие или освобождение от страдания. Но эта основная цель может в
процессе волевого развития создать и прямую желательность того, что первоначально
являлось лишь средством для достижения этой основной цели … в котором
первоначальная цель — прямого удовлетворения потребностей — вполне отступала на
задний план»67. Очень важно то, что и само по себе волевое усилие в данный
настоящий момент в состоянии обеспечить то удовлетворение, которое может превысить
отрицательные следствия данного действия — в этом и состоит компенсаторная функция
рассматриваемого механизма.
Наконец, следует также иметь в виду и еще одно обстоятельство. Мы уже
неоднократно отмечали, что организм — это не просто элементы, из которых он
построен, это еще и организация, характер связи и взаимодействия между элементами,
обеспечивающие единство, целостность организма. Без организации нет организма. В
биологических объектах, где существует перманентная сменяемость эжлементов, именно
передаваемый характер их взаимодействия, т. е. организация, придает организму
качественную определенность и сохраняет его во времени. Именно организация
передается во времени, обеспечивая непрерывность существования организма в данном
качестве. Изменение характера данного организма — это изменение характера его
организации. Это особенно существенно для «сверхорганизма», где отсутствует
морфологическая специализация и «естественное» структурное единство. Важность
организации в обеспечении целостности общественного организма с одной стороны, и
невозможность изолированного существования индивида с другой закреплялись в
сознании человека как ценность социальной организации самой по себе, как внутренняя
необходимость входить в организованную структуру. В первобытном обществе-организме
каждый элемент общества практически сам без какого бы то ни было внешнего влияния
определял характер своих действий. Конечно, поведение человека первобытного
общества определялось родом, но не в том смысле, что его действия направлялись теми
или иными институтами и установлениями рода. Последние только создавали для этих
действий определенную технологическую канву. Каждый же человек выполнял то, что
нужно роду, только потому, что он сам этого хотел, потому, что таким образом он
удовлетворял свои собственные потребности, т. е. он был при этом полностью
свободен. Только после начала разложения родового строя появляются те или иные
формы принуждения (первоначально морального характера), возникают какие-то
ограничения свободы (например, такие как табу).
Соответственно этому возникают и определенные общественные институты,
предназначенные для этой цели. На тех этапах общественного развития, когда
происходит социальная дифференциация, когда функциональная структура общества
приобретает иерархический характер, поддержание определенной его организации в
значительной степени оказывается функцией некоего управляющего центра, который
стремится поддерживать данную организацию и осуществляет это при помощи особого
общественного механизма — власти.
Воздействия центрального управляющего органа не могут здесь гарантированно
вызывать неизменно адекватные «автоматические» реакции исполнения у физически
отдельных элементов (являющихся относительно самостоятельными организмами по
отношению к внешней среде) или их групп, оказавшихся в положении периферийных (как
это происходит у органов многоклеточных организмов при воздействиях центральной
нервной системы). Поэтому осуществление власти центральным управляющим органом
предполагает — по крайней мере в принципе — возможность применения им с этой целью
насилия, т. е. направленного воздействия на доступные ему процессы удовлетворения
некоторых собственных потребностей этих элементов-индивидов для управления их
деятельностью, связанной с удовлетворением других потребностей, управления таким
образом, который наиболее соответствует достижению целей данного управляющего
органа, в конечном счете детерминированных целью сохранения и развития общества в
его конкретной реализации. В социальном смысле насилие по отношению к человеку есть
организация выполнения им действий, не соответствующих тем, которые он выполнял бы
в данный момент под действием собственной «свободной воли». Осуществляется оно
посредством воздействия на процесс удовлетворения человеком тех или иных
потребностей, переориентирующего волевые импульсы индивида. Другими словами,
насилие есть внешний контрагент внутреннего агента — воли в определении приоритетов
потребностей. Если воля ведет к внутреннему «подавлению» одних потребностей ради
удовлетворения других, то при насилии воздействие на удовлетворение потребностей
осуществляется по отношению к данному человеку другим человеком как органом
общества, но через ту же индивидуальную волю.
С другой стороны, выполнение задач по обеспечению сохранения и развития
общественного организма в условиях отмеченной выше значительной их
неопределенности, при которой ни один человек, ни одна группа людей не может иметь
монополии на истину, требует от каждого индивида в его общественно-значимых
действиях все же руководствоваться прежде всего собственными представлениями о
должном. Это обстоятельство делает такую возможность — свободу — субъективно одной
из высших ценностей для человека, а объективно — важным условием эффективного
развития общества. Противоречивая необходимость входить в организованное целое, в
чем-то детерминирующее действия человека (т. е. подвергаться хотя бы потенциальному
насилию), и в то же время иметь возможность самостоятельно определять характер
своих общественно-значимых действий, становясь сущностной характеристикой человека,
в значительной степени определяет его поступки на всем протяжении существования
общества, когда оно не является целостным образованием. И только достижение новой
целостности, на этот раз в общечеловеческом масштабе, т. е. в коммунистическом
обществе, опять вернет человеку полную и неограниченную свободу — возможность
руководствоваться в своих действиях только и исключительно собственными
потребностями.
Таким образом, выше мы попытались вкратце рассмотреть как те особенности,
которые характерны для человека как элемента общества, так и основные моменты
взаимосвязи этих двух целостностей. Однако все эти факторы, совместно определяющие
поведение индивида как самостоятельного образования и как элемента общества, должны
рассматриваться не абстрактно, а применительно к конкретному характеру развития
общественного организма, и осуществляться в процессе конкретной деятельности
индивида… Причиной же этой деятельности является упомянутая выше движущая сила
любых поступков живого существа вообще, и человека в частности, которая вызывает
необходимость «включения» в работу аппаратов формально-логической и эмоциональной
обработки информации и создает изначальный стимул любого поведения — потребности.
От понимания их природы и характера в значительной мере зависит понимание
функционирования и человека, и общества.

2.3. Потребности человека

Представляя собой необходимую предпосылку общественно-значимого действия,


«социальные» эмоции, как и эмоции «индивидуальные», «биологические», ведут к этому
действию в соответствии с программой, определенной условными рефлексами на
относительно детерминированные воздействия среды, и посредством рационально-
логического мышления. Но движущей силой, внутренним стимулом любого действия, его
так сказать «энергетической базой» является потребность: «Лишенный потребностей
человек не имел бы действенного начала»1.
Любое действие — результат потребности и средство ее удовлетворения. Еще Гегель
писал: «Действия людей вытекают из их потребностей, их страстей, их интересов и
способностей и притом таким образом, что побудительными мотивами в этой драме
являются лишь эти потребности, страсти, интересы и лишь они играют главную роль»2.
Классики марксизма в этом отношении были не менее категоричны: «Никто не может
сделать что-нибудь, не делая этого вместе с тем ради какойлибо из своих
потребностей и ради органа этой потребности»3. Что же представляют собой
потребности человека?
Человек, как биологический организм, как и любая «замкнутая вещественная
система … может существовать до тех пор, пока он каждый данный момент
уравновешивается с окружающими условиями»4. Для нормального функционирования
система нуждается в постоянной корректировке своей деятельности в соответствии с
внешними воздействиями; в организме такая возможность заложена как важнейшее
условие его существования. Организм вынужден постоянно принимать меры к
восстановлению равновесия, нарушаемого воздействием среды.
Мы уже неоднократно отмечали, что общество, сохраняя функциональное единство,
действует не иначе, чем через своих членов — индивидов. Следовательно, и
общественные потребности, потребности общества как некоторого целого, в качестве
психологического феномена существуют также исключительно в виде потребностей
отдельного индивида. Поэтому и об общественных потребностях человека можно говорить
только как о соответствующих его собственных потребностях, в которых, однако,
опосредуются и выражаются нужды общества, а не отдельного индивида. Субъективно же
потребности (нужды) общества для индивидов — внешняя сила, «о происхождении и
тенденциях развития которой они ничего не знают»5.
Для обеспечения равновесия организма со средой существенным является то
обстоятельство, что никакие изменения в самом организме в конечном счете не в
состоянии компенсировать внешние воздействия, как никакие внутренние силы не могут
изменить положение центра тяжести механической системы. Чтобы компенсировать
неблагоприятные внешние воздействия, организм должен организовать с этой целью
другие, но опять же внешние силы. Причем к нужному результату часто невозможно
прийти, просто устранив нарушающие указанное равновесие внешние воздействия. Во-
первых, некоторые воздействия вообще могут оказаться неустранимыми либо по своей
природе, либо по возможностям организма; во-вторых, их может быть значительное
число и они могут выступать в неявном виде; и, наконец, в-третьих, за время от
начала воздействия до его устранения равновесие уже может быть существенным образом
нарушено, так что одно лишь его устранение проблему не решает. Поэтому во всех этих
случаях необходима не ликвидация (или не только ликвидация) воздействий, но их
компенсация, т. е. восстановление равновесного состояния системы воздействием
посредством факторов, в общем случае отличных от тех, которые вызвали нарушение
равновесия. Необходимость в компенсации воспринимается системой как необходимость в
этих факторах (или их носителях), т. е. как потребность. Так что, говоря словами
Гераклита, «природа потребностей суть не только выражение внутренних, естественных
процессов, она в то же время и результат воздействия на живой организм среды
существования»6.
Понятно, что для успешного решения задачи при прочих равных условиях
компенсирующее (регулирующее) воздействие должно быть тем большим, чем больше
отклонение, вызванное вредным (возмущающим) воздействием. В технических системах
такой характер организации регулирующих воздействий называется регулированием по
пропорциональному закону. Это наиболее простой, но не очень эффективный закон
регулирования. Чтобы избежать значительных отклонений, и в то же время не допустить
(вледствие излишнего воздействия) отклонения регулируемого параметра в
противоположную сторону, применяют другие, более сложные законы регулирования, в
частности, такую организацию регулирующего воздействия, при которой величина
последнего зависит не только от величины отклонения параметра, но и от скорости и
направления его изменения (пропорционально-дифференциальный закон регулирования).
Это позволяет усилить регулирующее воздействие до того, как отклонение
регулируемого параметра достигнет значительной величины, и прекратить или уменьшить
его (чтобы избежать перерегулирования) еще до полной ликвидации отклонения.
Аналогичный характер регулирования имеет место и при поддержании гомеостазиса
организма.
Возникшее нарушение вызывает ощущение неудовлетворенности — тем более сильное,
чем больше данное нарушение. Ощущение это негативное, что вызывает стремление от
него избавиться, а еще лучше приобрести позитивные ощущения. Но устранение
возникшего нарушения еще не достаточно для получения ощущений позитивных. Последние
являются следствием самого процесса удовлетворения возникшей потребности. Это
прекрасно выразил Джордано Бруно: «…Что дает нам наслажнение, так это движение от
одного состояния к другому. Состояние любовного пыла мучит нас, состяние
удовлетворенной страсти угнетает, но что дарит нам удовольствие, так это переход от
одного состояния в другое. Ни в одном настоящем положении нельзя было бы найти
наслаждения, если бы нам прошлое не стало в тяжесть»7. Удовлетворение потребности в
результате вызывает чувства удовлетворенности (в чем-то аналогичное чувству от
сброшенного груза) и наслаждения. При этом удовлетворенность определяется степенью,
а наслаждение — скоростью удовлетворения потребности. Полная компенсация приводит к
полной удовлетворенности (своеобразной расслабленности), но наслаждение исчезает. В
процессе удовлетворения потребности его скорость, а следовательно, наслаждение, не
остается постоянным. Скорость удовлетворения определяется прежде всего двумя
факторами: движущей силой, т. е. степенью неудовлетворенности потребности, и
сопротивлением воздействию. Последнее, в свою очередь, зависит от величины
компенсирующего фактора и тех препятствий, которые ему приходится преодолевать.
Удовлетворенность — не только следствие равновесного состяния самого по себе,
она определяется величиной компенсированной потребности, являясь результатом
пережитого наслаждения, а потому простое уменьшение потребности к ней не приводит,
как не доставляет удовольствия пропавший аппетит, даже если это избавляет от гнета
чувства голода. Рассматривая аналогичные вопросы Э.Бёрк писал: «чувство,
проистекающее из прекращения или уменьшения страдания, не имеет достаточного
сходства с положительным наслаждением, чтобы мы могли признать в нем ту же природу
и обозначить его тем же наименованием»8. Повидимому, такой характер чувства
удовольствия связан с его регулятивной функцией. В случае уменьшения потребности
нет необходимости корректировать действия, как это необходимо при ее удовлетворении
(компенсации).
Что же лежит в основе потребностей человека? Как мы видели, в свое время
рассматривая те силы, которые движут поступками человека, Н.Г.Чернышевский приходил
к заключению, что «эгоизм — единственное побуждение, управляющее действиями
каждого». «Но вот именно в том и состояло затруднение, что гипотеза о бескорыстном
стремлении человека служить чужому благу, … повидимому, подтверждалась довольно
многочисленными фактами бескорыстия, самопожертвования и т. д.». Однако это его не
смущало: «Камень падает на землю, пар летит вверх … оба эти движения, происходящие
по противоположным направлениям … происходят от одной причины, по одному закону»;
«надобно бывает только всмотреться попристальнее в поступок или чувство,
представляющееся бескорыстным, и мы увидим, что в основе их все-таки лежит та же
мысль о собственной личной пользе, личном удовольствии, личном благе, лежит
чувство, называемое эгоизмом». Другими словами, в основе данных представлений лежал
своеобразный монизм: «В побуждениях человека, как и во всех сторонах его жизни, нет
двух различных натур, двух основных законов, различных или противоположных между
собою, и все разновидности явлений в сфере человеческих побуждений к действованию,
как и во всей человеческой жизни, происходит из одной и той же натуры, по одному и
тому же закону»9. Однако в том-то и дело, что двойственная природа человека
накладывает отпечаток как на его потребности, так и на характер их удовлетворения,
и не позволяет в определении исходных оснований потребностей базироваться на одном
и том же «законе».
Исследование любого явления предполагает рассмотрение не только его
функциональных, но и структурных особенностей. Это относится и к потребностям.
Потребности человека чрезвычайно разнообразны и не менее изменчивы. Однако это,
конечно, не значит, что нельзя найти такие их черты, которые позволили бы
определенным образом свести в систему и классифицировать эти потребности.
Попыток классифицировать потребности человека существует чрезвычайно много и их
рассмотрение потребовало бы специального исследования10. Однако все они, как
правило, имеют «внешний» характер, когда классификации подлежит тот или иной
достаточно произвольный их набор, который пытаются сгруппировать по некоторым не
менее произвольно определенным разделам. Поэтому «для существующих классификаций
характерны произвольность и отсутствие четко сформулированного принципа их
построения. Стоит ли удивляться, что каждый автор называет свое число потребностей:
американский психолог А.Маслоу — 15, его соотечественник Мак-Дугалл — 18, французы
Меррей и Пьерон — 20. Польский психолог Обуховский насчитал свыше 120 классификаций
потребностей человека, ни одна из которых не стала сколько-нибудь общепринятой»11.
Так что группирование существующих потребностей, как правило, имеет
эмпирический и достаточно произвольный характер. Вот, например, в американском
учебнике «Экономика потребления» потребности человека группируются следующим
образом. Основная часть потребностей — это «индивидуальные физиологические
потребности и врожденные инстинкты, которые принимают форму нужды в: а) пище, б)
защите от внешней среды (кров, одежда), в) половых связях и семье и г) общественной
деятельности. Эта часть потребностей удовлетворяется и в “примитивных обществах”.
Другая часть потребностей, созданных общественным или групповым развитием, состоит
из: а) желаний, порождаемых обычаями; б) желания выделиться среди окружающих
накопленным богатством; в) желаний, порождаемых модой, и г) желаний, внушенных
предпринимателями, т. е. рекламой и технологическими успехами»12. Здесь, как видим,
все же делается попытка выделить коренные, «естественные» потребности человека и
те, которые характерны для определенного общества. С самой идеей такого разделения
нельзя не согласиться, однако характер разделения вызывает существенные возражения.
Здесь мы имеем дело с «открытой системой», т. е. перечень конкретных потребностей
достаточно произвольный, и может быть продолжен без какого-либо ограничения. Не
говоря уж о том, что здесь в потребностях коренных учитываются преимущественно
нужды организма человека, следует отметить, что, как мы постараемся показать ниже,
речь должна идти не о появлении в процессе исторического развития новых
потребностей, отличных от «естественных» или надстроенных над ними, а о проявлении
последних в разных условиях в различных, иногда даже диаметрально противоположных
формах, но неизменных по своей сути, как неизменна сама биологическая и социальная
сущность человека как такового независимо от условий его существования
(противоположная точка зрения приводит к совсем уж абсурдному выводу, что в наше
время «сама физиологическая природа человека имеет иные запросы, чем естественные
потребности первобытного человека»13).
В марксистской литературе принято первичное деление потребностей на
материальные и духовные. Несмотря на множество вариаций, сущность этого деления в
принципе почти не меняется. Поэтому ограничимся его представлением в Большой
советской энциклопедии, из которого видно, что «у человека … потребности
подразделяются на тесно связанные между собой материальные и духовные. Исторически
более ранними являются материальные потребности людей: потребности в пище, одежде,
жилище и т. п. Материальные потребности людей имеют не только биологический, но и
прежде всего социально-исторический характер; они существенным образом отличаются
как по способу их удовлетворения, так и по своей осознанности от аналогичных
потребностей у животных14. У человека в ходе его общественно-исторического развития
«сложились и усовершенствовались не только материальные, но и духовные потребности:
потребность в эстетическом нслаждении, например, в музыке, живописи, художественной
литературе и т. п.; моральные потребности, например в заботе о человеке,
взаимопомощи, дружбе и т. п.»15. Другими словами, здесь мы также имеем некоторый
«открытый», ничем не ограниченный набор отдельных потребностей, которые пытаются
возможно полнее перечислить. Ну, а чем же все-таки различаются между собой
материальные и духовные потребности?
Может ли здесь служить критерием предметность удовлетворения потребности?
Иногда утверждают, что «потребности человека опосредованы процессом его воспитания
в широком смысле, т. е. приобщением к миру человеческой культуры, представленной
как предметно (материальные потребности), так и функционально (духовные
потребности)»16. Но и для поддержания биологического существования индивида, и для
развития общественного человека используются материальные предметы. Чем в этом
смысле отличается, скажем, украшение от одежды? Ведь любой предмет используется
человеком ради его функции, хотя функции при этом могут весьма существенно
различаться. Поэтому «все потребности характеризуются прежде всего предметным
содержанием, т. е. направленностью на определенный объект»17, и «удовлетворение
потребностей человека есть в сущности процесс присвоения им определяемой
общественным развитием формы деятельности, представленной предметно»18. Ясно, что
это отличие нельзя искать также в необходимости (или отсутствии такой
необходимости) значительных затрат на удовлетворение потребности. Нередки случаи,
когда как со стороны общества, так и со стороны индивида материальные затраты на
удовлетворение духовных потребностей существенно превышают таковые на
удовлетворение потребностей материальных. Более того, «чем выше развиты духовные
потребности, тем больше материальных затрат должно иметь общество для их
удовлетворения»19.
Неубедительность деления потребностей на материальные и духовные нередко
вызывала в марксистской литературе попытки найти другие основания для
классификации. Так, например, отмечалось, что «деление потребностей на материальные
и культурные (?) и в терминологическом отношении нельзя считать точным», поскольку
«всякая “материальная” потребность (т. е. потребность в материальных благах)
заключает в себе существенную долю культурных запросов», а «духовные потребности
удовлетворяются с помощью вещей», и со ссылкой на Маркса предлагалось различать
«физические, духовные и социальные потребности»20. Хотя в таком разделении и есть
рациональное зерно, полностью с ним согласиться нельзя. Если «физические»
потребности определяют условия физического существования человека — даже кроме
непосредственного «обмена веществ» он должен «отдыхать, спать, … удовлетворять
другие физические потребности, поддерживать чистоту, одеваться и т. д.», то и
духовные, и социальные потребности уже отражают его общественное бытие, и различие
между ними — в том числе то, входят они в сферу индивидуального потребления или нет
— с этой точки зрения несущественно. Так что о различии «материальных» и «духовных»
потребностей человека никто пока ничего вразумительного не сказал: ведь и то, и
другое — психологический, «духовный» феномен, а затраты на их удовлетворение всегда
«материальны». Дело раньше или позже сводится к перечислению двух достаточно
произвольных наборов потребностей.
Это обстоятельство иногда заставляет приходить к выводу, что вообще
«повидимому, перечисление и классификация всех потребностей человека — дело
совершенно бесплодное, потому что исходные (первичные) потребности (коль скоро их
наличие признается) трансформируются во множество производных и производных от
производных, которые швейцарский психолог Курт Левин назвал квазипотребностями.
Например, биологическая потребность сохранения определенной температуры тела
порождает потребность в одежде; та в свою очередь формирует потребность в
производстве материалов для изготовления этой одежды, в создании соответствующей
технологии, в организации производства и т. п. Значит, классифицируя потребности,
мы должны ограничиться только теми из них, которые не выводятся друг из друга и не
заменяют друг друга, т. е. любая степень удовлетворения одной группы потребностей
не означает автоматического удовлетворения других»21. То, что попытки как-то
организовать в некое структурное целое достаточно произвольно выбранный набор
потребностей, не могут дать положительного результата, совершенно справедливо. Это
же относится и к положению о существовании разных уровней потребностей. Но в то же
время данный отрывок достаточно явно демонстрирует саму суть неверного подхода к
рассмотрению потребностей.
Во-первых, здесь достаточно явственно смешиваются два различных явления — нужда
человека в чем-то как объективная необходимость организма, и его потребность, как
отражающее данную нужду субъективное состояние. Организм действительно нуждается в
поддержании температурного гомеостазиса, а вот потребности человека в «сохранении
определенной температуры тела» не существует — обычно эту температуру человек
вообще не ощущает как таковую. В виде потребности, отражающей эту необходимость, он
ощущает необходимость в определенных внешних условиях, что заставляет его избегать
повышения сверх допустимого подвода или отвода тепла, т. е. жары или холода как
неких комплексных показателей нарушения теплообмена со средой, и стремиться к
комфортным условиям. А потому, во-вторых, «потребность в соответствующей
технологии» на самом деле не является не только «исходной», но и вообще
потребностью конкретного человека. И если какой-то человек стремится все же
создавать эту самую «соответствующую технологию» производства одежды, то можно с
полной уверенностью утверждать, что уж для него-то эта «потребность» никоим образом
не является производной от потребности сохранить определенную температуру своего
тела — он, может быть, и одежды, производимой по этой технологии, носить не
собирается. И все же его действия по достижению данной цели, как и любые другие
действия, несомненно будут направляться именно его собственными потребностями, но
уже совершенно другими, имеющими к поддержанию температуры его тела, как, впрочем,
и вообще к защите от холода кого бы то ни было как нельзя более отдаленное
отношение. Так что «потребность в соответствующей технологии», отражающая
определенную общественную необходимость, не существуют непосредственно в виде
соответствующего психологического феномена, только опосредованно отражаясь в
потребностях отдельного человека, поскольку «потребности социальных групп и
общества в целом, представляя собой особые “системы”, тем не менее не существуют
вне потребностей конкретных людей»22.
Поэтому не дает положительных результатов и классификация потребностей, в
которой к их объектам добавляется еще и субъект, т. е. разделяются потребности
личностные, групповые, общественные — с одной стороны, материальные, нематериальные
(духовные), в деятельности — с другой23. В этом случае исходят из того, что «основу
потребности составляет определенное объективное отношение между субъектом (будь то
биологический организм, личность, социальная группа или общество в целом) и средой,
образующей условия его существования, — такое отношение, которое возбуждает
активность субъекта, направленную на среду или на самого себя»24. Вроде бы все
правильно, но игнорирование вопроса целостности как выхолащивает понятие субъекта
потребности (вводится «коллективный» субъект: группа, общество), так и лишает
определенности цель активности субъекта. В том-то и дело, что субъектом
человеческих потребностей может быть только личность, отражающая нужды индивида,
группы людей или общества, прот