Вы находитесь на странице: 1из 253

========== Часть 1 ==========

1 августа, 1998

Дорогой дневник,

Это блядски глупо, на самом деле. Кто сказал, что это должно начинаться так? Ты мне
не дорог. Я не знаю тебя. Я не нуждаюсь в тебе. Я — я делаю это, потому что они
сказали я должен. В лечебных целях. Если честно, я ненавижу тебя, дневник. Точно
так же как я ненавижу все вещи вроде тебя. Несерьёзные и ненужные вещи вроде тебя.
Ты блядски бесполезен. И к тому же уродлив. Ёбаная уродливая тетрадь. У тебя даже
нет линий. Что это за блядски бесполезный вид тетрадей — тетради без линий? А, ну
конечно, «линии будут мешать искренности». Ёбаный в рот. Ёбаное стадо баранов. Как
насчет Прытко Пишущего Пера? Нет, конечно, блядь, нет! Зачем упрощать мне жизнь? И
что в итоге? Теперь я разговариваю с тобой так, будто ты реально существуешь —
будто ты, блядь, человек! Они превращают меня в ёбаного безумца. Отлично!
Наслаждайтесь, ёбаные идиоты. Только для вас! Небольшой идеально естественный, не
продуманный заранее поток-ёбаного-сознания. Вы этого хотели, правильно? Держите. О,
вы, блядь, пожалеете об этом. Я об этом позабочусь. Вы будете мечтать о том, чтобы
сжечь эту идиотскую, уродливую, ёбаную фиолетовую тетрадь дотла. Я не нуждаюсь в
этом.

Идите нахуй.

Драко Малфой

1 сентября, 1998

Она цепляется за ниточку около дырки на своих джинсах, на колене — смотрит, как та
натягивается, захватывая за собой другие нитки. Дырка расширяется. Растягивается.
Гарри и Рон уже переоделись, и Гермиона безучастно задаётся вопросом о том,
насколько это делает их сильнее неё. Она не может надеть эту форму. Пока нет. Даже
когда поезд проходит через последний из туннелей перед Хогсмидом и у них остается
десять минут — наверное — до того, как они доберутся до станции. Даже когда Рон
зовёт: «Гермиона» — тихо, почти умоляюще, решив, что ему нужно напомнить ей об
этом. Она не может. Она не может.
Её рука зудит. Больше чем обычно. И Гарри странно смотрится в своих гриффиндорских
одеждах. Смотрится… неправильно. Словно его запихнули в костюм ребенка, которым он
больше не является.
Появление продавщицы сладостей заставляет её подпрыгнуть — заставляет её
позвоночник так стремительно распрямиться, что она почти ударяется головой о заднюю
стенку купе.
Колдунья тормозит свою тележку перед раздвижной стеклянной дверью.
— Хотите что-нибудь, дорогие? — ее пухлое, розовое, улыбчивое лицо выглядит как
всегда, — немного сладостей, чтобы продержаться до ужина?
— О, я сыт.
— Нет, спасибо.
Гарри и Рон отвечают вежливо, как обычно; к тому моменту, когда Гермионе удается
хотя бы сформулировать нужные слова в своей голове, в коридоре уже никого нет. И,
отвернувшись от двери, она сразу ловит обеспокоенные взгляды друзей.
— Гермиона, — Гарри говорит мягко. Слишком мягко. — Всё… всё будет хорошо.
Это должно здорово успокаивать — то, что он говорит это ей. Он ведь прошел через
всё самое худшее. Тем не менее — почему-то это не успокаивает. Однако она кивает,
проглатывая, судя по ощущениям, камень, застрявший в ее горле.
— Я, ну, хорошо — я, наверное, пойду переоденусь.
И она поднимается на ноги, делая вид, что не чувствует, как кровь приливает к
голове, игнорируя головокружение.
Она бы хотела быть такой же сильной, как Гарри. Хотела бы знать, как с этим
справляться.
Хотела бы дышать.

Вероятно, было бы лучше, в каком-то больном, извращенном смысле, если бы всё не


выглядело точно так же, как раньше. Если бы дорога не была такой же, если бы мост
не был восстановлен так, чтобы внешне не отличаться от того, что был здесь прежде.
Может быть, если бы они оставили на земле несколько пятен крови.
Это та часть её мозга. Странный, новый клубок эмоций, которые она пока не вполне
понимает. Он заставляет её время от времени думать о тёмных вещах, думать о них
равнодушно. Черный юмор. Наверное, это её способ справляться со всем этим.
Гарри и Рон идут впереди, когда они все входят в замок впервые после войны. Опять
же, она бы хотела быть такой же смелой как они. Хотела бы не видеть эти пятна
крови, тем более что их здесь больше нет. Но она видит.
Она видит их все.
Это на самом деле худшая из всех идей, когда-либо предложенных Министерством —
вернуть их и принять магглорождённых, которых не взяли в прошлом году. Это,
конечно, еще один способ справиться. Сделать вид, будто ничего не было. Двигаться
дальше — продолжить там, где все оборвалось. Но ей кажется, что этот способ даже
хуже, чем её собственный.
Она слишком много пережила, слишком много увидела — слишком много сделала, чтобы
просто вернуться в повседневность и закончить свой последний год. Чтобы скользнуть
обратно в этот поток и позволить ему нести её вперед. Это неправильно. Она не может
быть единственной, кто чувствует что-то подобное, верно? Она ловит себя на том, что
следит за тем, как остальные заходят в Большой Зал; целое море знакомых лиц,
немного слишком хорошо знакомых лиц. Шерсть её одежды колет слишком чувствительную
кожу, галстук на шее кажется затянутым слишком туго. Она отчаянно ищет кого-то, кто
выглядит — чувствует себя — не на своем месте, так же как и она. Но шансы не в её
пользу, если даже Гарри так хорошо справляется — ведет себя так естественно. Рон
это Рон, до сих пор. Всегда. Даже после смерти Фреда. Дальше её глаза находят
Джинни, которая улыбается этой редкой, очень настоящей улыбкой, наслаждаясь
общением с кем-то из своих старых друзей. Гермиона не помнит их имена. Интересно, а
она должна? Интересно, она вообще разговаривала с ними, хоть когда-нибудь? Дальше
она находит Невилла, который как-то умудрился расцвести после войны. Он стал на
пару дюймов выше и в сотню раз увереннее в себе; они с Луной практически не отходят
друг от друга. Его голос заглушает остальные, как никогда прежде, когда он
рассказывает какую-то историю, которая приводит Луну в полнейший восторг.
Гермиона уже почти уверена, что она — что она единственная, кто не может двигаться
дальше, кто не может пройти через —
Ох.
Ох.
Её душа уходит в пятки. Внезапно она чувствует омертвевшую кожу на своих сухих
губах и непрекращающийся зуд в руке. Яростно чешет её, пока смотрит на него,
спотыкается — замирает.
Он наполовину в форме, наполовину нет, его светлые волосы почти полностью спрятаны
под чёрной вязаной шапкой. Она никогда раньше не видела его в шапке. Это так
сбивает с толку, что ей приходится моргнуть — один раз. С усилием. А ещё он в
шарфе, несмотря на теплую сентябрьскую погоду, и ей кажется, что она видит под этим
шарфом полоски его слизеринского галстука, но это не точно.
Нет — нет, он вообще не в форме. Теперь она в этом уверена. Ей просто нужна была
ещё одна секунда, чтобы осознать это. Он в пальто. В длинном черном пальто, похожем
на мантию. Он одет по-зимнему, и это не галстук, это часть его шарфа, у него, как
всегда, бледное лицо, а его губы обрели какой-то болезненный красно-оранжевый
оттенок. Кожа вокруг его глаз впала и потемнела, и теперь он похож на какого-то
странного енота-альбиноса. Он стоит, прислонившись к каменной стене, и ждет, пока
большая часть толпы пройдёт сквозь золотые двери, и он такой высокий, что
выделяется на фоне остальных. Смотрит сверху-вниз на своих старых сверстников и
легкомысленных первокурсников, словно предвестник смерти.
Он выглядит не очень хорошо.
Он — он выглядит ужасно.
И она думает, что та самая часть её мозга находит в этом какое-то успокоение.
Драко Малфой выглядит ужасно. Так же плохо — нет, хуже, чем она. Для него война
тоже не закончилась. И да, это успокаивает. Это чертовски успокаивает. Потому что,
даже если это он, это означает, что она не совсем сошла с ума. Это означает, что
она не самая слабая из всех просто потому, что она не может двигаться дальше.
Это означает, что кто-то чувствует это. Кто-то будет страдать так же, как она.
Даже если это он. Даже если это он.
И тут его глаза вспыхивают — их взгляды вдруг встречаются. Лобовое столкновение.
Кажется, она даже делает шаг назад.
И эти пустые серые пропасти наполняются чем-то. Его взгляд становится не таким
безжизненным. Она видит, как он прищуривается — совсем немного, так, что это почти
невозможно заметить. Затем он приподнимает подбородок, немного выпрямляет спину,
полностью прислоняясь к стене, так, что теперь он смотрит сверху-вниз и на нее,
даже несмотря на разделяющее их расстояние. Его длинная, худая рука скользит по его
предплечью — ещё одно крошечное движение, которое она едва замечает. Она видит, как
его пальцы щелкают — постукивают — чешут кожу сквозь ткань какие-то доли секунды.
Это последнее его движение, которое она замечает, прежде чем он отводит взгляд и
стекает со стены — проскальзывает у самого края двери и исчезает, словно призрак.
И на мгновение она почти расслабляется.
Потому что эта война сломала Драко Малфоя, потому что он здесь не на своем месте,
точно так же как и она, и — да, у него тоже есть шрамы. Даже большие, чем её.
Ей становится интересно, смогут ли они однажды помериться размерами.
Хах, и снова он.
Черный юмор.

========== Часть 2 ==========

4 сентября, 1998

Дневник,

Они говорят мне не ругаться так блядски много. Я думаю, они больно много хотят, а
ты? Я думаю, что это просто, блядь, смешно. Нельзя придумать правила для
записывания потока-ёбаного-сознания, но это именно то, чем они занимаются, не так
ли? Если им не нравится, как выглядит моё сознание, они могут занять свои сраные
девственные глаза чем-нибудь другим. Я скажу это ещё раз. Мне не нужна, блядь, их
помощь. Эй! Да! Я разговариваю с вами. Мне не нужна ваша сраная помощь. Вообще. Я
не хочу, блядь, этим заниматься. Мне это не нужно. Я не —
Сука. Сломал чёртово перо. И ещё раз спасибо! Надеюсь, вы испачкаете в чернилах
свои сраные больничные халаты. Ёбаные мудаки.
Ничего не забыл? А, да — сегодняшний ёбаный вопрос. Ещё больше правил для
записывания потока-ёбаного-сознания. Имбецилы. Так вот.

«Какие изменения вы замечаете в себе после вашей травмы?»

Кто написал этот ёбаный вопрос? Моя травма? Я абсолютно, блядь, уверен, что это
было нечто большее, чем просто моя травма. Вы имеете в виду войну? Ёбаную войну,
которая разрушила Волшебный Мир? Которая убила несколько тысяч человек и
травмировала даже больше? Эта травма? Она должна была травмировать и вас тоже! Что,
блядь, с вами не так, люди?
Я ебал это всё. Но хорошо. Я подыграю.
Я здесь, в сраном Хогвартсе, из всех возможных мест, по приказу Министерства, хожу
на ёбаные уроки, и, чтобы выдержать всё это, я, скажем так, несколько пристрастился
к огневиски. Оно сжигает всё к чертям, и это просто охуенно.
А, и я вообще не сплю, я похудел где-то на пятнадцать фунтов, и на моей сраной руке
красуется Метка. Так, несколько небольших изменений. Ничего особенного. Вы
довольны?
Нахуй нахуй идите нахуй.

Драко Малфой

7 сентября, 1998

Неделя проходит перед её глазами. Гермиона как будто смотрит на неё из-за стекла.
Снаружи.
Да, вот как она себя чувствует. Как посторонняя. Аутсайдер. Потому что они
продолжают смеяться.
Смеяться, улыбаться и говорить ни о чём, передавать на уроках записки, как на
втором курсе, шутить, дразнить друг друга, сидеть допоздна и смеяться. Смеяться
так, будто ничего не случилось. Будто они все воссоединились после какого-то
длительного отпуска.
Не после чёртовой войны.
Она едва может находиться в гостиной Гриффиндор. Находиться среди всего этого. Она
сидит в стороне, достаточно далеко, чтобы свет, исходящий от камина, не доставал до
неё, и пытается игнорировать это. Может быть, это зависть. Она признает, что
частично да. Она бы хотела чувствовать себя так же. Вести себя так же. Видеть мир
так же. Но кажется, что война привнесла во всё какой-то особенный оттенок, и теперь
всё стало немного более серым. Немного более тёмным.
Симус насылает Летучемышиный сглаз на мирно пьющего чай Дина. Это катастрофа. И это
что-то, над чем она бы посмеялась ещё пару лет назад.
Она бы много чего сделала пару лет назад. Улыбнулась бы Рону. Поговорила бы с Гарри
о книге, которую читает. Просидела бы в гостиной допоздна, обсуждая с Джинни и
Парвати то, как неожиданно вырос Захария Смит.
Но не сейчас.
Она просто хочет сбежать от всего этого. Просто хочет сфокусироваться на занятиях —
учиться ещё более яростно, чем раньше. Хочет пройти через всё это и убраться
отсюда. И тем не менее, последнюю неделю она пыталась заставить себя проводить
вечера в гостиной. Быть хоть сколько-нибудь социальной. Но сегодня её рука ужасно
чешется — почти горит, и каждый раз, когда кто-то смеётся, у неё сжимается всё
внутри, и, после того, как она в течение получаса то и дело отвечает «Нет, спасибо,
всё в порядке» всем, кто просит её присоединиться к ним — снова и снова и снова
— становится просто невозможно это терпеть.
Она убегает. Уносится. Позорно капитулирует.
Она так быстро уходит, что даже не успевает запомнить, как именно это происходит.
Просто выхватывает боковым зрением стремительно раскачивающийся портрет Полной
Дамы. Она прижимает свою книгу к груди — «Магические Советы Для Тех, Кто Хочет
Двигаться Дальше» Мериды Своглот. Она заставляет себя читать эту книгу. Пытается
логично подойти к проблеме, изучить известные стратегии, способы справляться. Но
сейчас ей приятно ощущать в руках вес книги, особенно такой. Целого тома. Большого,
тяжелого набора знаний, удерживающего её на земле, словно якорь.
Она не замечает, как пробегает несколько лестничных пролётов, и вскоре оказывается
в пустынном коридоре, ведущем в Большой Зал. Факелы зажжены, и здесь так же уютно и
красиво как раньше, но она не может — она не может оставаться здесь, ей нужно идти
дальше.
И в следующее мгновение она уже на улице, здесь прохладно, но ей нравится. Она
может этим дышать. Воздух здесь не горячий и влажный, как в гостиной, и он легко
течет по её горлу.
И тем не менее, она бросается вниз по склону, спотыкается один или два раза, когда
он становится круче, стискивает зубы, когда в её висках расцветает головная боль, и
останавливается только когда оказывается всего в нескольких дюймах от берега
Чёрного Озера.
Она замирает. Делает глубокий, глубокий вдох. Ждёт.
Либо пока её сердце не перестанет биться как сумасшедшее, либо пока она не придёт в
себя.
Она слушает, как волны набегают на берег и отходят назад, наблюдает за тем, как
вода впитывается в покрытую мхом землю у самого берега. Убывающий месяц — одинокое
бледное пятно на чистом чёрном небе. Она смотрит на него, наслаждаясь первым
моментом покоя после возвращения в Хогвартс.
А потом она слышит всплеск. Слишком громкий для того, чтобы считать это нормальным.
Опускает взгляд и охает — начинает паниковать и отшатывается назад, чуть ли не
падает, всё ещё не сводя взгляд с фигуры, замершей в нескольких метрах от неё,
наполовину скрытой тенью.
Она находит в кармане палочку. Её руки дрожат.
— Люмос!
Широко раскрытые бледные глаза смотрят на неё как-то удивлённо и незаинтересованно
одновременно. Он совершенно промокший и полностью одетый. А, нет. Не полностью. Он
в чём-то похожем на пижаму — в футболке и боксерах, она видит только резинку, все
остальное скрыто под водой. Его футболка, прилипшая к телу, абсолютно прозрачная,
кажется сшитой из папиросной бумаги, и его волосы торчат во все стороны, колючие и
мокрые, вода с них капает ему на лицо. Его белая кожа отражает лунный свет, словно
зеркало.
— Малфой?
Это в какой-то степени вопрос. В какой-то степени утверждение. И она шепчет это,
словно проклятие.
— Грейнджер, — он скрещивает руки на груди, и в его голосе есть издевка, ей
следовало это ожидать. — а где остаток Золотого Трио? Решила выбраться на
полуночную прогулку в одиночестве?
Она думает о том, что видит перед собой. О том, сколько сейчас времени. О том, как
он выглядит. О том, как он выглядел в первый день.
Он вошёл в воду в одежде.
— Ты — ты пытаешься утопиться? — спрашивает она прежде, чем успевает осознать это.
Огонёк её палочки дрожит вместе с её рукой, погружая Малфоя в мигающий,
психоделический свет, похожий на свет стробоскопа.
Он криво усмехается. Убирает мокрые волосы с лица.
— Грубо с твоей стороны отвлекать меня, не думаешь?
Она запинается. Делает лишний резкий вдох, застигнутая врасплох.
— Ты — я — что? Ты…ты что?
Неожиданно образ Малфоя в кризисе без спроса проникает в её сознание. Сначала это
сложно представить, а потом он начинает собираться по частям у неё в голове, словно
мозаика, и вот она уже совершенно точно видит, как он оказался здесь. Он Пожиратель
Смерти. Навсегда. И его сторона проиграла. Его семья проиграла. Она не в курсе, что
произошло с их богатством и его, несомненно, огромным наследством. Может,
Министерство забрало всё, чтобы частично покрыть нанесённый стране урон? Или деньги
на месте и пострадала только их репутация? Малфои стали изгоями. Это она знает
наверняка.
И теперь он здесь — окружённый членами Ордена, теми, кто сражался на стороне Света,
и... странно думать об этом.
О Малфое. В кризисе. Без отца, который может решить все его проблемы.
Она так увлекается этими мыслями, что почти пропускает его ответ.
— Отвали, Грейнджер, а? — это всё тот же язвительный тон, в котором он всегда
разговаривал — и тем не менее, теперь в его голосе есть что-то ещё. Это не скука,
но что-то вроде того. Может быть, усталость. И это возвращает её обратно в
реальность. — я тут немного занят. И хотел бы остаться один.
Она злится. Смотрит на него в изумлении. Да что — что за чёрт?
— Я — нет, Малфой, я не могу просто отвалить —
— Конечно, ты можешь. — он отворачивается — теперь стоит лицом к тёмной поверхности
озера.
— Ты пытался утопиться. Я не могу просто...
— О, ради всего святого, Грейнджер.
— ...бросить тебя в такой момент. Тебе — тебе нужна —
— Не надо, — и его голос такой резкий, что он разрезает воздух, словно нож —
мгновенно заставляет её замолчать. — говорить слово «помощь».
Теперь она видит его в профиль, он смотрит не то чтобы на неё, но и не то чтобы в
сторону. Огонёк её палочки подсвечивает одинокую каплю воды, стекающую по его шее —
исчезающую под воротом футболки.
Она опускает руку, и свет исчезает, погружая их в темноту.
— Хорошо, — невозмутимо проговаривает она; теперь она едва видит его силуэт. — я не
буду.
Он такой же. Тот же Малфой, что и раньше, только выглядит немного хуже. Ей
становится немного интересно, ожидала ли она вообще, что он изменится. Ожидала ли,
что война истощит часть его, кажется, бесконечного запаса злости и жестокости.
Нет. Это было бы глупо, да? Люди не меняются.
— Мне плевать, что ты с собой сделаешь. — теперь она звучит надменно. Озлобленно. —
развлекайся.
Она разворачивается на каблуках, её покой отобрали, и она начинает долгий поход
обратно в гору — в ярости. На себя и на Малфоя. И на Министерство, на своих друзей
и на всю эту отвратительную ситуацию.
Ей стоило остаться в гостиной.
Она где-то в тридцати шагах от Чёрного Озера, когда он говорит это. Почти кричит,
но не совсем. Она задумывается о том, хотел он вообще, чтобы она это услышала, или
ему просто нужно было оставить за собой последнее слово, пусть даже только для
себя.
— Ты ничего не знаешь, Грейнджер.
Она замирает — едва удерживает равновесие и останавливается всего на мгновение.
Думает о том, чтобы сорваться назад. О том, чтобы сбежать обратно вниз и
потребовать, чтобы он выбрался из воды. Потребовать, чтобы он перестал вести себя
как трус. Чтобы он встретил это лицом к лицу, как это приходится делать ей.
Потому что если он исчезнет, она останется единственным аутсайдером.
Она задаётся вопросом о том, действительно ли это единственная причина, по которой
ей не плевать. О том, беспокоит ли её по-настоящему мысль о том, что Малфой может
утопиться.
Что-то вроде инстинкта самосохранения заставляет её кровь закипеть, и она застывает
— напрягается. Срывается с места и продолжает свой путь.
Нет. Её не беспокоит.
Не беспокоит.

========== Часть 3 ==========

8 сентября, 1998

Дневник,

Чёртова сука.
Не ты. Во всяком случае, не в этот раз — разве это не удивительно? У меня появился
новый объект, блядь, моего яростного гнева. Но ты тоже не расслабляйся.
Это Грейнджер. Ёбаная Грейнджер. Ты её не знаешь, но если бы знал, то жалел бы об
этом. Она — она, блядь, просто ненормальная. Просто, сука, невыносимая. Адское
слияние всего, что я, блядь, терпеть не могу. Охуенно мерзкая, отвратительная
всезнайка, сраная зубрила. Я так надеялся, что во время войны мне прикажут убить
её. Так надеялся. (Только, блядь, не напрягайся, окей? Я исправился.)
Но ты бы тоже убил её, если бы у тебя была возможность. Ты бы сломал эту её нелепую
птичью шею, прежде чем она бы смогла договорить, что бы она там тебе ни говорила.
Скорее всего, она говорила бы, что ты неправ. Заставляла бы тебя чувствовать себя
так, будто твоя голова находится у тебя же в заднице, хотя проблема как раз в её
сраной голове, похожей на метлу.
И что ещё хуже, она теперь угрюмая. Угрюмая. Кто, блять, придумал это наказание? Я
хочу пожать ему руку, потому что это просто охуенный метод пыток.
Грейнджер и так уже всезнайка. Я не могу представить ничего хуже, чем угрюмая
всезнайка. Прибавь к этому это ебанутое вьющееся гнездо у неё на голове, и ты
получишь полный комплект.
Я ненавижу это. Ненавижу её. Ненавижу их всех.
Я просто хочу, чтобы меня, блядь, оставили в покое. Это так сложно? Это запрещено?
Очередной вопрос на сегодня. Долбоёбы.

«Какие методы вы используете, чтобы привнести баланс в вашу повседневную жизнь?»

Думаю, огневиски может быть ответом на все подобные вопросы. И, время от времени,
Жалящее заклинание в лицо. Я применяю его самостоятельно. Отлично помогает с
балансом.
Так что да.

Пошли нахуй.

Драко Малфой

8 сентября, 1998

Она может только ковырять вилкой перчёную итальянскую колбаску, хотя та пахнет
божественно. Это всё, что лежит у неё на тарелке, и она не может заставить себя
съесть ни кусочка. Её аппетит совершенно исчез что-то около недели назад. Примерно
когда она вернулась в Хогвартс.
И инцидент с Малфоем, произошедший прошлой ночью, как-то не поспособствовал его
возвращению.
Что ещё хуже, в первые полчаса завтрака его нет за слизеринским столом, и в течение
двадцати девяти минут она думает, что он действительно умер.
Гарри и Рон не раз интересуются, почему она сидит с таким безумным лицом, но она
отмахивается от них — сваливает все на боль в животе и продолжает пялиться то на
стол, то на двери, ведущие в Большой Зал. Иногда ещё на окна. На те, что выходят на
Чёрное Озеро.
Изображение бледного тела, плывущего по воде, словно отпечаталось на обратной
стороне её век, и она видит его каждый раз, когда моргает.
Возможно ли, что это произошло?
Она думала, что решила этот вопрос. Вопрос о том, имеет ли это для неё значение.
Решила, что, безусловно, нет.
Но теперь она уже не так уверена. Она, мягко говоря, смущена. Она думает о том,
стоит ли ей винить себя за произошедшее.
На улице ужасная среда. Солнце обжигает землю, и нет облаков, чтобы задержать его
горячие лучи, и свет, проникающий сквозь окна, вызывает у неё головную боль. Она
думает о том, чтобы отдать то, что осталось от её колбаски, Рону — придумать что-
нибудь в духе того, что ей нужно вернуть книгу в библиотеку. И она действительно,
действительно думает о том, не стоит ли ей пропустить первый урок и ещё на час
спрятаться под одеялами. Это невероятно чуждая ей мысль. Было время, когда её
ужасно тошнило, но она всё равно заставляла себя идти. Использовала Маховик
Времени, чтобы сбегать в туалет каждые несколько минут. Но сейчас кажется, что это
было несколько веков назад. И, возможно, сейчас ей действительно нужно прогулять.
Её вилка с наколотой на её зубцы колбаской уже на полпути к тарелке Рона, когда
невозможно блондинистая голова появляется в дверном проёме.
Она роняет колбаску — немного промахивается мимо тарелки Рона, но он всё равно
выдаёт короткое «Спасибо» и подбирает её со стола. Отправляет её в рот. Не
замечает, на что она переключает своё внимание.
Ублюдок.
Это первое слово, которое приходит на ум. Единственное, которое кажется уместным в
данный момент. И она пялится на Малфоя, больше всего мечтая о том, чтобы заколоть
его своим взглядом. Распотрошить, как эту несчастную колбаску.
Жестокий, бесчувственный ублюдок.
Ему хватает наглости зевнуть, стоя в дверях; полуприкрытые глаза привычно,
равнодушно осматривают четыре стола. Гермиона придаёт своему лицу самое
раздражённое, яростное выражение, которое только может себе представить, а затем
фиксирует свой взгляд на нём. Ждёт, пока эти серые глаза — эти пустые,
безжизненные, равнодушные дыры в его лице — посмотрят на неё.
И они смотрят. Они замирают, жмурятся, а потом он дважды моргает. Смотрит на неё и
немного выпрямляется, когда полностью ощущает вес её враждебного взгляда. Он
фыркает — кривит губы, как он всегда это делает, и она поджимает свои, не замечает,
как втыкает свою вилку в мягкую древесину стола, пока Гарри не берёт её за
запястье.
— Гермиона?
Он говорит осторожно, словно работает с напуганным животным, и это на мгновение
привлекает её внимание. Даёт Малфою шанс сбежать. Он быстро направляется к
слизеринскому столу и садится с краю.
Она вздыхает. Ссутуливается.
— Это просто Малфой, — говорит Гарри, и она понимает, что их переглядывания были
немного более заметными, чем ей казалось. — Не трать на него энергию.
Но она — нет. Она — она не тратит энергию, это что-то гораздо большее. Она просто
смотрела, как минуты её жизни разбиваются о каменный пол, потому что ей приходилось
мириться с возможностью того, что она позволила кому-то умереть. Что достаточно
утомительно. Тридцать минут её жизни. Разбились. Так что это не просто Малфой.
Это больше, чем просто Малфой.
Джинни садится напротив них, ярко-рыжие волосы затянуты в высокий хвост. Она
выглядит свежей и хорошо отдохнувшей, и на какое-то время Гермиону поглощает
зависть. Она смешивается с её злостью на Малфоя и ещё больше искажает её лицо, и
она смотрит, как улыбка Джинни исчезает с её лица.
— Что такое?
Гарри отвечает за неё. Говорит это снова, чёрт возьми.
— Просто Малфой.
И Рон, наконец, отвлекается от своей колбаски.
— Чё такое?
— Нет — ничего. Ничего, — говорит она, роняя вилку и стирая злость со своего лица.
Старается превратить его в чистый лист. — проехали. Всё хорошо.
И это, видимо, было не лучшим ответом.
— Что-то случилось? — спрашивает Джинни, наклоняясь ближе. Гарри следует её
примеру. Рон всё ещё жуёт, спасибо Мерлину.
— Что происходит? — давит Гарри.
— Ничего, — и её голос звучит слишком оборонительно. Она понимает это, когда видит,
как глаза Гарри и Джинни немного темнеют — с подозрением. Иногда она ненавидит то,
как они похожи.
— Ничего, — она повторяет уже спокойнее. — Это просто… странно видеть его здесь.
Это тяжело. Я не знаю, зачем он вернулся.
— Ну, он должен был вернуться, — Рон всё-таки принимает участие в разговоре. — как
и все мы.
Он ныряет своей ложкой в банку с джемом и начинает размазывать его как по тосту,
так и по колбаске.
— Нет, я знаю это, я… — она запинается, и её взгляд невольно скользит обратно к
слизеринскому столу. — я просто думала, что его отец найдет для него способ
избежать этого, как и всегда.
Он снова надел эту вязаную шапку, и он одет в толстый вязаный свитер цвета морской
волны. Свитер ему большой — его тонкие руки тонут в слишком длинных рукавах. Он
подпирает щеку ладонью, и он даже не потрудился взять себе тарелку, и в этот раз
то, как похожи их ситуации, скорее беспокоит, чем успокаивает её.
Она отводит глаза. Переводит взгляд на Джинни, которая всё ещё смотрит на неё
подозрительно.
— Я в порядке, Джинни. Правда. — а потом она говорит что-то честное, впервые за
несколько недель. — просто… мне немного сложно приспособиться.
И она сразу же ненавидит себя за то, что сказала это вслух. Пусть даже все это,
конечно, заметили. Пусть даже это очевидно.
Но она просто ненавидит то, как они теперь смотрят на неё.
Джинни тянется к ней — сжимает её ладонь, и это мило — да, правда — но она рада,
когда та отпускает её. Жалость ужасна. Она ненавидит её почти сильнее всего на
свете. Почти сильнее, чем Драко Малфоя.
Она смотрит на него снова, и, честно, это получилось совершенно непроизвольно, но
на этот раз её внимание привлекает неожиданный цвет.
Фиолетовый.
Яркий, необычный и кричаще-яркий оттенок. У Малфоя в руках — фиолетовый, и через
мгновение она понимает, что это книга. Нет — не книга, тетрадь. Он не читает, он
пишет, и он делает это с таким измученным, с таким взволнованным лицом, что ей
неожиданно становится ужасно, невероятно любопытно.
Некоторым другим слизеринцам тоже, кажется, любопытно, они пихают друг друга
локтями и шепчутся — указывают на него. Пристрастие к особенным цветам — реальность
Хогвартса, и это не так просто, как «розовый для девочек, синий для мальчиков».
Цвета твоего дома практически священны. Проигнорируйте это — носите зеленый, учась
на Хаффлпафф, носите красный, учась на Слизерин (не дай бог), и вы нарушите
негласный кодекс поведения.
Дом Слизерин особенно строг в этом отношении. На самом деле, любые цвета, кроме
приглушенных нейтральных оттенков и святых зеленого и серебряного, обычно не
одобряются.
Малфой сейчас нарушает множество социальных правил. Но, к его чести, ему, похоже,
все равно. Кажется, он даже не замечает все эти взгляды и шепотки — эти шутки. Он
действительно сконцентрирован, крепко сжимает перо, хмурит брови — они то немного
выпрямляются, то сгибаются снова, пока он пишет.
Она не знает, почему, но ей отчаянно хочется узнать, что он пишет. Он не похож на
журналиста-любителя — вообще нет. А если даже да, то у Малфоя есть сторона, которую
она никогда не видела. И это — тревожит.
Она опускает взгляд. Чуть не опрокидывает чашку, когда хочет схватиться за неё —
разом выпивает половину. Она направляет всё свое внимание на вкус Эрл Грея и ванили
и решает никогда больше не думать об этом, каким бы интригующим всё это ни было.
Любопытство ни к чему хорошему не приведёт.

10 сентября, 1998

— Милисент говорит, что он сошел с ума. Видимо, он уже несколько недель посещает
психиатра-целителя.
Она слышит это по дороге в больничное крыло. Она показывает свой шрам раз в неделю,
и она надеется попросить у мадам Помфри мазь против зуда — ни одно из ее заклинаний
не сработало.
Но она забывает обо всём этом, потому что две девушки — слизеринки — судя по всему,
пятого года обучения — шепчутся так, будто обсуждают что-то до ужаса постыдное.
Это останавливает её, и она неожиданно для самой себя отступает в сторону.
Проскальзывает в нишу в стене, чтобы послушать. Она вообще не любительница
подслушивать. На самом деле, вообще нет. Но она догадывается, о ком они говорят, и
это редкий шанс услышать подробности из внутреннего источника.
— Да, и я слышала, что это по приказу Министерства, — говорит вторая девушка.
Гермиона не вполне видит её лицо, но, судя по всему, она крутит одну свою косу и
пожёвывает другую. — ему предложили либо это, либо Азкабан.
Её подруга усмехается.
— Это похоже на слух.
— Но это правда. Говорят, что на самом деле это он убил прошлого директора.
— Вы действительно должны обсуждать вещи, о которых ничего не знаете?
Она не хотела говорить это, но оно всё равно вырывается из её рта — и ей приходится
действовать в соответствии со своими словами. Она выходит из ниши и подходит ближе
к ним. Она не уверена, злится она просто из-за того, что они оскорбляют память
Дамблдора, или здесь есть что-то ещё. Но в подобные моменты она жалеет о том, что
не стала толком думать о предложении МакГонагалл — о предложении занять место
старосты. Было бы очень приятно забрать баллы у этих девушек.
Но такие вещи — снятие очков и дежурство в коридорах — все они кажутся такими
бессмысленными сейчас. Она не могла согласиться.
Девушки смотрят на неё широко раскрытыми глазами, на их щеках выступает румянец, а
потом они начинают шептаться друг с другом о ней, словно она не стоит точно перед
ними.
— Убирайтесь, пока я не нашла старосту, — резко говорит Гермиона. — и начните вести
себя в соответствии со своим возрастом.
Они хихикают и убегают, и она закатывает глаза, поправляет сумку на плече и
поворачивает за угол, направляясь в больничное крыло.
Она знает, что слухам нельзя доверять — просто посмотрите, что они говорят о
Дамблдоре. Но одна часть разговора всё никак не покидает её голову.
Целитель-психиатр.
Ей интересно. Серьёзно.

========== Часть 4 ==========

11 сентября, 1998

Дневник,

Пусть я и рискую походить на Хаффлапаффца, я всё равно скажу это. Мне снова плохо.
Заклинание заканчивает действовать раньше времени, что бы я ни делал, и моя рука
горит. Не то чтобы это много для тебя значило. Ещё раз, как вы там сказали?
Ситуация не «подходит» для более интенсивного лечения?
Она заражена, ёбаные идиоты. Вы не видите? Мне охуеть как больно.
И если вы считаете это извращённым способом ещё раз наказать меня за всё, то это не
я должен вести этот дневник. Мне просто нужны таблетки. Что-нибудь другое. Что
угодно. Заставьте это пройти. Я не против того, чтобы умолять — как вы уже знаете.
Но вам плевать, не так ли?
Я думал, на вашей стороне все должны быть сострадательными. Добрыми. Что ж,
поздравляю, вы всех наебали. Вы точно такие же злые, как я. Примите к сведению.
И ради Мерлина, дайте мне таблеток.
Дайте мне таблеток дайте мне таблеток дайте мне таблеток дайте мне ёбаных таблеток.
Или мне придется прибегнуть к более отчаянным мерам.

Драко

14 сентября, 1998

Она не знает, что случилось. На самом деле, нет. В конце концов, она даже не любила
Лаванду.
Но они на Зельеварении со Слагхорном, работают над Бодроперцовым зельем. Парвати и
Падма сидят за столом рядом с ней, суетятся над своим котлом, и Гермиона, занятая
нарезанием имбирного корня, просто поднимает голову в самый подходящий момент.
Или в самый неподходящий.
Поднимает голову, когда Парвати шутит о запахе зелья — судя по всему, это какая-то
шутка для своих — и, когда Падма смеётся, Парвати чуть-чуть поворачивается.
Нормальный человек даже не заметил бы этого. Но Гермиона знает. Знает, что она
повернулась, чтобы рассказать Лаванде. Она видит, как Парвати замирает — видит, как
подрагивает её улыбка. Она чуть встряхивает головой и поворачивается обратно к
Падме. Прочищает горло и продолжает работать.
Потому что Лаванды больше нет.
И что-то в этом тревожит Гермиону — острыми шипами втыкается куда-то ей в живот.
Она чувствует себя плохо. Неожиданно ей ослепительно, головокружительно плохо. Её
рука разжимается, и она раньше времени роняет корень в котёл — зелье шипит и
дымится. Она едва замечает это. Её нож звенит, ударившись о пол, и взгляды
нескольких пар глаз устремляются на неё. Их становится больше, когда она
поворачивается и бросается к двери.
— Мисс Грейнджер? — зовёт Слагхорн, но она уже бежит по коридору. И, стоит ей
добраться до уборной, как она теряет контроль. Кренится. Её тошнит.
Её тошнит в ближайшую раковину.
Возможно, это было из-за выражения лица Парвати. Или из-за пустого места рядом с
ней, там, где должна была быть Лаванда. Была бы.
Нет, это вся идея происходящего. Вся эта концепция потери. Лицо Парвати и глаза
Рона, когда они сидят в гостиной и он бросает взгляд на то место, где Фред и Джордж
продавали свои контрабандные сладости. Даже Малфой, который бродит сам по себе, и
Забини с Гойлом, которые ходят по отдельности после того, как Крэбба не стало.
Рабочий стол в классе Защиты от Тёмных Искусств, за которым профессор Люпин однажды
пил чай. Весь класс Зельеварения.
Всё это.
Ещё одна судорога пронизывает её внутренности, и её снова тошнит, она наклоняется
ниже — пытается собрать волосы и убрать их назад. Её то и дело тошнит в течение
добрых пяти минут — она совершенно опустошает свой живот. И, когда она наконец
оказывается в силах поднять голову, она видит в зеркале своё лицо.
Бледное — влажное. У неё усталые глаза и впалые щёки, и она ненавидит то, как она
выглядит. Ненавидит войну, отпечатавшуюся у неё на лице. Она не может спрятать это.
Ни с помощью заклинания, ни с помощью маггловской косметики. Оно всё равно
просвечивает.
Она чувствует тошноту. Старается стерпеть. Выдергивает палочку из кармана юбки.
— Редукто, — говорит она, её голос почти равнодушный — тихий. Но звон стекла
невероятно громкий. Эхом проносится по уборной.
А потом она разбивает остальные. Все. Она идёт вдоль раковин, разбивая в осколки
каждое зеркало, что появляется перед ней. Она поворачивается. Взрывает деревянную
дверь одной из кабинок. Уничтожает другую. Оставляет на плиточном полу чёрную
зияющую трещину, протянувшуюся до дальней стены. Вода из туалетов брызжет
фонтанами, и в голове возникают неприятные воспоминания из первого года — в данный
момент совершенно ненужные.
— Прекрати! — кричит она неизвестно кому. Самой себе. Она разбивает фарфор
туалетов, один за другим, стекло хрустит под её ногами каждый раз, когда она делает
шаг. — Прекрати! Прекрати! Прекрати это! — и её голос и хруст стекла эхом
отражаются от стен, погружая уборную в хаос.
Она промокла насквозь, и сломанные раковины и унитазы шипят по-змеиному, и она
просто запрокидывает голову назад и кричит. На потолок. На мир, что за ним. Она
выпускает последнее заклинание — ломает единственную уцелевшую раковину — прежде
чем упасть на колени.
Стекло врезается в её кожу, погружается глубоко внутрь. Она едва чувствует это.
Красный растекается по воде, разлитой на полу вокруг неё — медленно, красиво. Она
смотрит на это. Наблюдает за тем, как он скручивается, медленно растворяется.
И когда она оглядывается, он смотрит на неё.
Малфой.
Ну конечно.
Он стоит в дверях, держа палочку в руке, равнодушно глядя на неё, несмотря на всё
это. Он выглядит почти так же как раньше, на шестом курсе — теперь, когда он в
школьной форме. Белоснежная рубашка. Зелёный галстук. Светлые, почти белые волосы.
Но теперь он выше, тоньше и какой-то менее живой. Похожий на привидение. И он
просто смотрит на неё. Молча. Она не может понять, о чём он думает.
И она не поднимается с колен. Не пытается запоздало скрыть или исправить что-то из
произошедшего. Не пытается убрать с лица мокрые волосы или вытереть кровь. Она
просто смотрит на него, её грудь тяжело вздымается, слёзы, которые она прежде не
замечала, стекают по её щекам, и она говорит первое, что приходит ей в голову.
— Это женская уборная.
Малфой отвечает не сразу. Он делает медленный, осторожный шаг внутрь. Осколок
фарфора хрустит под каблуком его ботинка.
— Была, — выдыхает он.
Он всё ещё смотрит на неё этим равнодушным взглядом. Её раздражает то, что она не
может прочитать его. Не может расшифровать его. Она всегда ненавидела нерешаемые
головоломки.
— Что ты хочешь, Малфой?
Он пожимает плечами, оглядывая разрушенную уборную. Изучает её взглядом так, будто
он видит что-то подобное каждый день.
— Подумал, что сюда мог забраться очередной тролль — судя по шуму. — он снова
устремляет свой взгляд на неё. — и, вижу, я не так уж и ошибался.
Гермиона мгновенно вскакивает на ноги, направляет палочку вперёд — целится точно
между его глаз.
— Только попробуй, Малфой.
И её ужасно злит то, что выражение его лица не меняется — оно остаётся таким же
холодным и собранным. Почти скучающим, как и всегда.
— Мне понравилось больше, когда ты просто ударила меня, — говорит он. — так
сказать, сразу к делу.
Рычание вырывается из её горла. Она сокращает разделяющее их расстояние, по пути
поскальзываясь на воде и стекле. Всё-таки добирается до него, оказывается ближе к
нему, чем, как она думает, когда-либо была, и утыкается кончиком палочки в нежную
кожу под его подбородком.
— А если я убью тебя? — шипит она. Она сама пугается собственных слов. Но она
чувствует удовлетворение, когда видит, как меняется выражение его лица — совсем
немного. Ей достаточно этой небольшой трещины в его равнодушной маске.
Он выдыхает — она чувствует его дыхание кожей, холодное и пахнущее мятой. Он сосёт
мятную конфету. Теперь она видит, видит, как он катает её на языке. А она думала,
что он стискивал зубы от волнения.
Внезапно он протягивает руку — обхватывает пальцами её палочку, прежде чем она
успевает отвести её. Но он не пытается её забрать. Просто крепко сжимает её и
сильнее прижимает к собственному горлу.
— Вперёд, — говорит он. — сделай это.
И воспоминания о том, что случилось на Чёрном озере, встают у неё перед глазами.
Конечно, он сказал это.
Малфой хочет умереть.
Она ахает. Короткий, рваный вздох. И она отшатывается назад, выдергивая палочку из
его руки. Горячая кровь струится по её ногам. Её слезы высохли. Его глаза пусты.
И они просто смотрят друг на друга. И всё это длится, судя по ощущениям, несколько
часов.
А потом он говорит:
— Видишь? — и его губы изгибаются в кривой, тёмной улыбке. — ты не можешь.
Его слова из той ночи всплывают у неё в голове. Она бросает их ему обратно.
— Ты ничего не знаешь, Малфой.
И она снова чувствует удовлетворение, когда по его маске идёт новая трещина. Его
челюсть двигается — он жуёт мятную конфету. А потом его губы приоткрываются, словно
он собирается сказать что-то, оно уже скользит по его языку, готовое сорваться.
Звук шагов. Что-то останавливается позади Малфоя. Кто-то.
И они оба поворачиваются, чтобы увидеть в дверях Мэнди Броклхерст и Дафну
Гринграсс. Их глаза широко распахнуты, рты приоткрыты. И Гермиона неожиданно
осознаёт, как это всё выглядит.
Уборная в руинах.
Их палочки подняты.
Вскоре девушек заслоняет профессор. Это Хавершим, новый преподаватель
Трансфигурации. И она видит их палочки, прежде чем они успевают спрятать их.
— Профессор, — выдыхает Гермиона. — Это не —
— Мисс Грейнджер, мистер Малфой, — Хавершим обрывает её. — срочно пройдите со мной.
Малфой разворачивается на каблуках. Выходит из уборной, не говоря ни слова. Но
Хавершим приходится позвать её снова:
— Сейчас, Мисс Грейнджер, — и только это заставляет её сдвинуться с места.
Она нервно выдыхает. Торопливо сглатывает. Ещё раз оглядывается, оценивая
нанесённый ущерб. А затем выходит из уборной.
Она следует по коридору за Хавершим — идёт рядом с Малфоем — которая ведёт их в
кабинет директора. Детские головы высовываются из кабинетов, провожают их
взглядами. Они слышали шум, скорее всего. И теперь они шепчутся.
Она видит рыжие волосы Рона — просто яркая вспышка, которую она ловит, когда
проходит мимо. Она не хочет смотреть на его лицо.
Но Дафна и Мэнди следуют за ними, пытаясь собрать по максимуму информации. И она не
может не услышать слова Мэнди — услышать то, что, несомненно, станет тем самым
слухом, который вскоре распространится по Хогвартсу со скоростью Адского Пламени.
— Малфой пытался убить её.
МакГонагалл сохранила большую часть кабинета Дамблдора нетронутой, поэтому он
выглядит почти как раньше. Фоукс сидит там же, где и всегда, спит, укрыв голову
крылом. Положение портретов на стенах изменилось, но совсем немного, так, чтобы
освободить место в центре для портрета Дамблдора. И она даже оставила на столе его
блюдо с лимонными дольками.
Только несколько мелких изменений указывают на то, что директор сменился. Ваза с
бессмертными цветами на постаменте у двери. Фиолетовые подушки на креслах. Чашка с
цветочным рисунком на блюдце, обрамлённом золотом. Небольшие перемены.
Они входят в кабинет вслед за Хавершим, и МакГонагалл, одетая в красивую бархатную
мантию, появляется из-за угла. Её волосы заплетены в длинную косу, маленькие очки
сидят у неё на переносице.
— Добрый день, директор, — говорит Хавершим, выпрямляясь и поправляя свою зелёную
остроконечную шляпу. — мне жаль, что мне пришлось зайти к Вам в связи с подобными
обстоятельствами.
Внимательный взгляд МакГонагалл скользнул мимо неё — он остановился на Гермионе и
Малфое, слегка изогнутая бровь — единственное, что изменилось в выражении её лица.
— И что же это за обстоятельства? — она садится за свой стол, высокая спинка стула
заканчивается заметно выше её головы, а не совсем рядом, как это было в случае с
Дамблдором. Гермиона удивлена, что она замечает это.
— Боюсь, что... Я столкнулась с этими двумя в женской уборной, в подземельях. Она
разрушена до основания. Раковины и унитазы повсюду — и эти двое стоят в центре
этого хаоса. Похоже, у них была дуэль.
Услышав это, МакГонагалл недовольно хмурится. Она двумя пальцами подзывает их к
себе и спрашивает у Хавершим:
— Мы знаем причину?
Гермиона открывает рот, чтобы ответить, но Хавершим опережает её.
— Кажется, мистер Малфой искал неприятности.
Из горла Гермионы вырывается короткий звук. Что-то вроде тихого недовольного писка.
Она поворачивает голову, чтобы посмотреть на Хавершим — та выглядит довольной своим
заключением — и затем на Малфоя, который даже не пытается защищаться. Даже не
выглядит разозлённым или удивлённым. Он просто стискивает зубы и смотрит прямо
перед собой.
— Я думаю, мисс Грейнджер действовала в порядке самообороны, судя по…
— Профессор, нет, — наконец выдыхает Гермиона. — нет. Вы не правы.
И она поворачивается — подходит ближе к столу МакГонагалл.
— Пожалуйста, директор, она не права.
Макгонагалл смотрит на неё внимательным, пристальным взглядом.
— Это не была самооборона, мисс Грейнджер?
— Нет, директор.
— Значит, это Вы напали на мистера Малфоя?
Она не может поверить в то, насколько запутанным всё стало за какие-то полчаса.
— Нет, я — нет, директор, это совсем не то, о чём Вы подумали, — раздражённо
говорит Гермиона. Она оглядывается на Малфоя — тот выглядит немного растерянным.
Тем не менее, он продолжает молчать.
Гермиона вздыхает. Поворачивается обратно к МакГонагалл.
— Это была я, директор. Я разрушила уборную. И — и Малфой просто наткнулся на меня.
— Вы? — изумляется профессор Хавершим. — с какой вообще стати?
Гермиона не отвечает ей. Просто смотрит на МакГонагалл — надеется, что та как-то
поймёт, что это не то, что она может объяснить. Что нет руководства по решению
подобных проблем. Что в её голове полнейший беспорядок и её действия — естественное
следствие этого.
— Я всё исправлю, — говорит она. — назначьте мне наказание, сколь угодно долгое.
— Мисс Грейнджер...— начинает МакГонагалл, и её глаза начинают наполняться той
жалостью, которую Гермиона просто не может вынести.
— Пожалуйста, директор, — выдыхает она.
МакГонагалл делает паузу. Поджимает губы. Она смотрит на Гермиону, потом на Малфоя,
а затем откидывается на спинку стула.
— Тогда неделя, — мягко говорит она. — отправлю Вас варить противоядия с Горацием.
Это вряд ли можно назвать наказанием. Все, кто сейчас находится в кабинете, знают
это. Но решения принимает МакГонагалл, вне зависимости от мнения Хавершим. И, когда
её и Малфоя отпускают, она слышит, как Хавершим начинает тихо спорить с ней.
Но большая часть её внимания сосредоточена на Малфое.
Он быстрый. К тому моменту, как она спускается по лестнице, он проходит уже
половину коридора. Она гонится за ним — зовёт его по имени, прежде чем решает, что
вообще собирается сказать. И зачем.
Ей приходится ещё дважды позвать его, чтобы он остановился, и когда он
останавливается, она видит, как напряжена его спина. Он не поворачивается к ней,
даже когда она замирает в шаге от него.
— Мне — мне жаль, — проговаривает она, толком не понимая, зачем ей вообще это
нужно.
— Какое тебе до меня дело? — холодно отвечает он.
— Мне — мне просто жаль. Это было несправедливо, — она чувствует себя неловко.
Кажется себе смешной и неуклюжей.
— В этой жизни вообще мало справедливого, Грейнджер.
— Нет, я знаю, я просто... — почему она запинается? — Я не знаю, почему Хавершим
подумала —
Он обрывает её, поворачивается голову так, что она видит его лицо в профиль.
— Она подумала. МакГонагалл подумала. Завтра они все подумают, — он поворачивается
ещё, чтобы встретиться с ней взглядом, его глаза горят. — это называется предвзятое
отношение, Грейнджер.
Она вздрагивает.
— И ты должна об этом знать.
А потом он уходит.

========== Часть 5 ==========

17 сентября, 1998

Дневник,

Святой Поттер точит на меня зуб. Я пишу это, чтобы вы знали, кто убил меня, когда
это в конце концов произойдет, окей? Так что записывайте.
Он смотрел на меня во время еды всю эту неделю, и я буду честен — если бы не эти
нелепые очки, это выглядело бы намного более пугающе. Я без идей, что Уизлетта
нашла в нём. Квадратоголовый пидор в круглой оправе. Удивлён, что он не поехал в
тур по Европе в честь своей победы. Купался бы в славе.
Но он здесь, и он попытается убить меня, понимаете? И он сделает так, чтобы это
было похоже на несчастный случай. Он думает, что я напал на Грейнджер, что просто —
Мерлинов правый сосок, не заводите меня. Как будто я бы стал тратить своё время на
что-то подобное. Мне бы даже не хватило сраной энергии. Проявите хоть немного
понимания.
Короче, вот ваш вопрос.

"Подумайте о каких-нибудь мантрах, которые помогают вам держаться на плаву.


Перечислите их."

1. Таблетки были бы очень кстати.


2. Как насчёт таблеток?
3. О — я знаю! Таблетки.
Я надеюсь, что вы их уже отправили, просто сова всё никак не может долететь.
В ваших интересах чтобы это оказалось правдой.

Драко

19 сентября, 1998
Это плохой день. Она чувствует это уже когда просыпается. Надвигающееся чувство
страха. Как тяжелый черный занавес, падающий сверху. Для неё это не первое такое
утро.
Поэтому она принимает меры.
У неё осталось ещё одно наказание со Слагхорном после обеда, а вообще сегодня
суббота, и она уже давно закончила со своим домашним заданием.
Рассеянный свет, проникающий в окно рядом с её кроватью, намекает на то, что сейчас
что-то около шести часов утра. И тем не менее, она больше не может спать. Она
садится. Берёт палочку с тумбочки и накладывает заклинание, чтобы привести в
порядок свои кудри, чувствует, как они устраиваются у неё на голове.
Она тихо движется по комнате, обходя кровати, забирается в толстый вязаный свитер —
засовывает ноги в сапоги. Дни ещё тёплые, но сентябрьские утра — вообще нет. А она
хочет оказаться на улице. В подобные дни ей это необходимо.
По утрам Хогвартс более спокойный. В нём менее жутко, чем поздно вечером, но так же
пусто. Так же спокойно. Даже привидения отдыхают, и тишина приносит облегчение. А
на улице даже лучше. Там даже тише, и только приятные звуки всё-таки прорываются
сквозь тишину: пение птиц, плеск воды, трава, шуршащая на ветру.
Её снова тянет к озеру. Не смогла по-настоящему насладиться им в последний раз,
тогда, с Малфоем...
Размышления о нём заставляют вспомнить о том, что он сказал неделю назад. О
предвзятом отношении. Она до сих пор не уверена, обвинял он её в чем-то, или это
был просто равнодушный едкий комментарий.
В любом случае, они оба оказались правы. Версия Мэнди Броклхерст пришлась всем по
вкусу, и уже к среде вся школа считала, что Малфой пытался убить Гермиону. Впрочем,
это не особенно повлияло на его репутацию. Его семья опозорена. Точно так же как
семьи Гойла и Паркинсон. Люди будут говорить вне зависимости от того, какой повод
ты им дашь.
Это не помогает ей почувствовать себя лучше — но она подавляет желание пожалеть его
сразу же, как оно рождается внутри неё. Напоминает себе, что он Пожиратель Смерти.
Он выбрал эту жизнь. Он вырос в семье убийц, и если бы ему чуть больше повезло, он
бы стал таким же. Вот и всё.
Она чешет свой шрам — затем вспоминает, что ей говорила Мадам Помфри, и с силой
хлопает по нему. Рука начинает гореть. Но резкое давление немного отвлекает от
боли.
Она останавливается на берегу озера, трава у неё под ногами влажная от росы,
солнечные лучи пробиваются сквозь далёкие горы, словно яркий глаз вглядывается в
дверную щель. Она произносит высушивающее заклинание. Вытаскивает из сумки
шерстяное одеяло и раскладывает его на траве. Садится, скрестив ноги, и глубоко
вдыхает свежий воздух.
Вдалеке Гигантский кальмар взмахивает одним из своих щупалец — ударяет по
поверхности воды и посылает в её сторону небольшие волны.
Да. Это то что ей нужно.
Какое-то время она практикует чары. Создаёт кольцо из цветов и грибов пастельных
цветов вокруг своего одеяла. У одуванчиков зевающие львиные головы, они лениво
огрызаются друг на друга, а розы постоянно меняют свой цвет. Она создаёт небольшой
водоворот в озере перед собой. Посылает лепестки цветов кружиться в нём. Создаёт
склонившееся к воде вишнёвое дерево немного в стороне.
Постепенно птицы обнаруживают её маленький оазис. Они парят над цветами.
Рассаживаются на ветвях дерева и поют ей.
У неё в сумке лежит маггловский термос. Она не знает зачем, но она привезла его с
собой. Что-то осязаемое, напоминающее о доме. От...от её родителей. На нём есть
вмятины и трещины, он выгорел до бледно-коричневого цвета, но его наличие как-то
успокаивает.
Она взмахивает палочкой, и термос наполняется сладко пахнущим кофе, пар от него
растворяется в холодном воздухе, согревая кончик её носа. Она отпивает немного, и
это приятно — это вкусно. Но этого недостаточно. Именно поэтому она также взяла с
собой Ирландский крем Бейлис.
И вот в каком состоянии он находит её. Подливающую ликёр в свой кофе в половине
седьмого утра.
Она слышит его прежде чем видит — слышит шелест травы под его ногами. Знает, что
это он. Кто бы ещё это мог быть? В такое время и с её полным отсутствием удачи? Кто
еще?
— Малфой, — говорит она — в знак того, что заметила его — продолжая смотреть прямо
перед собой и поднося термос к губам.
— Пьём с утра, Грейнджер? — лениво тянет он. Его голос ещё немного сонный.
Она пьёт. Глотает. Ждёт пока он уйдёт.
И после минуты тишины трава снова начинает хрустеть. Но уже громче. Он садится на
одеяло рядом с ней, и она не знает, почему, но он здесь, и под влиянием его веса
одеяло немного выскальзывает из-под неё, и она не может удержаться от того, чтобы
взглянуть на него краем глаза.
Он снова в вязаной шапке и в тонком длинном свитере цвета тёмного шоколада. А ещё
он почему-то босиком, и кожа на его ногах приняла светло-голубой оттенок.
— Где твои ботинки? — пренебрежительно спрашивает она, делая ещё один глоток.
Он не отвечает. Наклоняется вперёд и поддевает пальцем один из фиолетовых грибов.
Стучит и щёлкает по нему, пока тот не ломается пополам.
Она вздыхает.
— Что ты хочешь?
— Озеро не принадлежит тебе, Грейнджер.
— Да, но мне точно принадлежит... — она резко дёргает за одеяло, но безрезультатно;
недовольно рычит. — это — одеяло, так что не мог бы ты, пожалуйста—
Малфой откидывается назад. Вытягивает ноги и скрещивает их в лодыжках. Он сгибает
пальцы ног перед самыми её цветами и усмехается.
— Что это такое?
— То, что я сделала для себя.
— Грейнджер, Бог велел делиться, — он криво ухмыляется. — разве вы, магглы, так не
считаете?
Она шипит.
— Я не—
— О, прости — я хотел сказать гряз—
Она бросает бессловесное Акцио. Выдёргивает одеяло из-под него, и он скользит —
немного съезжает вниз с холма, пока его ноги не оказываются в воде.
А потом он смеётся. Вытягивает ноги вперёд, пока концы его штанин не намокают.
— Ты всегда была хороша в заклинаниях.
Она делает большой глоток кофе, чтобы больше ничего не говорить. Решает, что он не
заслуживает ответа. Расстроенно смотрит на своё кольцо цветов. Они начинают
увядать, когда её настроение портится. Грибы теперь вырастают деформированными.
Сколько ещё моментов он планирует разрушить?
Он не может даже позволить ей устроить погром, не появившись из ниоткуда и не взяв
на себя всю ответственность. Она разрушила эту уборную. Она.
Чёртов ублюдок.
Он не пытается снова сесть рядом с ней, вместо этого спускается ещё ниже. Она
смотрит, как он закатывает свои брюки до самых колен. А потом он опускает обе ноги
в воду.
Вода должна быть ужасно холодная.
Но Малфой ведёт себя так, будто он засунул их в ванну. Она видит, как он
расслабляется.
А потом наступает тишина.
Долгая тишина. Достаточно долгая, чтобы один из цветов снова ожил. Малфой закрыл
глаза, его дыхание — медленное и ровное, и она рассеянно думает, что — когда
оскорбления не сыпятся из его рта каждые полсекунды, когда на его лице нет этой
усмешки — про его присутствие можно даже забыть. Его можно терпеть.
Она накладывает на термос согревающее заклинание, потому что он старый, и,
серьёзно, он вообще не работает. Тем не менее, она оставила его. Использует его
всегда, когда только может.
Глядя на медленный рассвет, она пьёт и думает. Думает и пьёт. Много думает. Не
может не думать о Малфое. Он и так был босиком, но сейчас она видит, что его колени
посинели от переохлаждения. Его губы фиолетовые.
Но он не дрожит.
Его вообще ничего не смущает?
— Что ты туда налила? — спрашивает он, и она отводит глаза. Знает, что он заметил,
как она смотрела на него.
— Куда?
— В кофе.
— Ох, — она поспешно делает ещё один глоток, как будто это может помочь. — это, ну,
Бэйлис. Что-то вроде виски со сливками.
И неловко добавляет:
— Это вкусно.
— Это маггловский виски. Насколько он может быть хорош? — его знакомый тон
вернулся.
Её следующий глоток получается злым. Возмущенным.
— Ты никогда его не пробовал.
Он оглядывается на неё. Кажется, какое-то мгновение рассматривает её, а затем
достает что-то из кармана брюк. Фляжку. Показывает ей.
— Я пью только один сорт виски.
Он открывает её, и Гермиона чувствует резкий запах корицы. Запах дыма. Когда он
делает глоток, она говорит:
— Ты не можешь налить Огневиски в кофе.
— Не могу?
Она смотрит, как он производит достаточно впечатляющие магические манипуляции.
Создаёт прямо в воздухе френч-пресс, из которого кофе льётся в заранее
материализованную кружку. Он берёт её. Чокается с кем-то невидимым перед собой. А
потом заливает в неё где-то один-два шота Огневиски.
Это приятно — смотреть, как он страдает. Нет, серьёзно.
Он морщится после первого же глотка — стремительно краснеет. А потом он давится и
глотает воздух раскрытым ртом, и горячий кофе вытекает из его рта. Капает ему на
брюки. Он подносит руку к лицу. Прикрывает ею свой нос, пока продолжает кашлять,
проливает ещё немного. Он отпускает кружку, и она растворяется в дымке, прежде чем
успевает упасть на траву.
— Нет, ты не можешь, — победоносно проговаривает она. Это легко — и даже приятно —
быть с ним грубой. Это освежает, когда ты постоянно поддерживаешь образ золотой
девочки. Потому что Гермиона Грейнджер не грубая. Не злобная. Она та, кто помог
Гарри уничтожить семь крестражей. Та, кто остановил Тёмного Лорда. Она не получает
удовольствие от злости.
Но она получает. Если бы они только знали, сколько она сейчас получает
удовольствия.
К тому моменту, когда Малфой приходит в себя, его глаза слезятся — они налились
кровью. Он отбрасывает фляжку в сторону, словно она раскалена докрасна, и умывает
лицо водой из озера. И он делает всё возможное, чтобы не смотреть на неё.
— Это кофеин, — говорит она наконец. Смягчается. — его не стоит смешивать с
Огневиски. Получается достаточно отвратительно.
— Как думаешь, насколько мне не плевать? — он вытирает рот. Смотрит прямо перед
собой.
Кое-что она всегда знала о Малфое. Его эго очень чувствительное. Хрупкое. И она не
винит его за это.
Это, несомненно, следствие того, что он рос с таким отцом как Люциус. Это причина,
по которой он не мог показаться на тренировке по Квиддичу на втором курсе с обычной
метлой. По которой он не мог проиграть Гарри в Дуэльном Клубе. По которой он
вызвался подойти к Клювокрылу.
И она думает, что он именно поэтому никогда не поправляет тех, кто называет его
убийцей. Потому что он не смог убить Дамблдора, и это было позором для него. Для
его семьи.
Малфой ненавидит позориться.
Неожиданно для себя она протягивает ему термос.
Заметив это, он сначала дёргается в сторону. Смотрит на неё шокировано, затем
подозрительно. А потом он, конечно, усмехается. Выпускает немного яда.
— Я не собираюсь пить это. Не после того, как там побывал твой грязный рот.
Она стискивает зубы. Глубоко вдыхает.
— Да, и я предлагаю это Пожирателю Смерти — можешь себе представить?
Она протягивает руку дальше. Недовольно хмурится. Настаивает.
Это один из немногих раз, когда она видит Малфоя абсолютно ошеломленным. Он смотрит
на неё широко распахнутыми глазами, его бледные губы чуть приоткрываются. Но он
ничего не говорит.
Он закрывает рот. Его Адамово яблоко перекатывается, когда он сглатывает. А потом
он прочищает горло и забирает термос у неё из рук.
— Будь по-твоему. Поднимем бокалы, Грейнджер.
И он делает глоток.

========== Часть 6 ==========

21 сентября, 1998

Дневник,

Не то чтобы это имело значение, но маггловский виски не так уж и плох с кофе.

Вопрос: Какое Ваше любимое счастливое воспоминание?

Видите? Я ненавижу это дерьмо. Почему вас это беспокоит? Вас не беспокоит — это
очевидно. Я знаю, что вас не беспокоит. И, кстати, я вообще не чувствую себя
исцелённым. Ничего из этого мне не помогает. Боли не становится меньше. Так в чём
смысл?
Моё любимое воспоминание теперь даже не назвать счастливым. Оно не может быть
счастливым благодаря людям вроде вас. Благодаря вашей стороне. Потому что моё
любимое воспоминание — о том, как моя мама приготовила для меня лимонный пирог,
когда мне было восемь, когда Отец был на работе и шёл дождь. Она сидела со мной на
диване в гостиной и позволяла мне часами играть с моими самыми шумными игрушками,
потому что, когда Отца не было, некому было настаивать на тишине. На соблюдении
приличий. И — и потом мы пошли гулять. Под дождём. Промокли. Испачкались в грязи.
Притащили её в холл и не заботились об этом. Мама была счастлива. Я был счастлив.
А теперь она на домашнем аресте, а Отец в тюрьме.
Так что у меня нет любимого счастливого воспоминания, ясно? Надеюсь, это вас
повеселит.

Драко

26 сентября, 1998

Маленькие радости.
Они всё еще существуют, пусть их теперь гораздо меньше. И сегодня их источником
становится мадам Помфри.

Мисс Грейнджер,

Профессор Слагхорн проинформировал меня о том, что это Вы ассистировали ему в


изготовлении противоядий для моих запасов на прошлой неделе, и я должна сказать,
что я была приятно удивлена их действенностью. Если Вас это заинтересует, я была бы
рада предложить Вам временную позицию в больничном крыле. Вы могли бы работать со
мной, каждый второй день на неделе после уроков, ассистируя мне с противоядиями,
исцеляющими заклинаниями и экспериментальными проектами.
Директор МакГонагалл поддерживает эту идею, и, на всякий случай, она сказала, что
будет рада освободить Вас от уроков в случае повышенной загруженности в больничном
крыле.
Подобная позиция могла бы положить начало Вашей успешной карьере в св. Мунго, если
Целительство представляет для Вас интерес.
Надеюсь, что Вы рассмотрите моё предложение.
Искренне Ваша,
Поппи Помфри

Письмо было у неё на подоконнике, когда она проснулась, скорее всего, его доставили
совой ночью — и это первая хорошая новость где-то за месяц. Первая с того момента,
как она вернулась в Хогвартс.
Она читает его дважды. Трижды. Делает небольшую паузу и читает его в четвёртый раз.
Мадам Помфри известна тем, что она очень ответственно относится к своей работе.
Гермиона никогда раньше не видела, чтобы студенты ассистировали ей в больничном
крыле.
Это комплимент — большой комплимент и невероятная возможность. Но, кроме того, для
неё это способ отвлечься. Способ сбежать.
Это возможность находиться в Хогвартсе, не пытаясь жить как раньше. Возможность
заниматься чем-то значимым, а не учиться тому, о чём она уже давно прочитала —
проверять на тестах то, что она давно уже знает. Это что-то новое. Это другое.
Её ответ — это беспорядочная смесь волнения и предвкушения, она чуть не забывает
спросить, когда ей следует начать. Она практически летит в совятню, чтобы отправить
его, топотом ног вырывая портреты, висящие по стенам, из объятий утреннего сна.
Это возможность. Возможность снова почувствовать себя нормальной. Возможность,
которую она не может упустить.
Она поднимается по лестнице, ведущей в совятню, в этот раз действительно
наслаждается — в кои-то веки — ветром, дующим ей в лицо. Но это ненадолго. Потому
что, стоит ей шагнуть в дверной проём, как она сталкивается с ним. Узнаёт его голос
в приглушённом "—ёбаный в рот—" которое вырывается из его рта в процессе их
падения.
Они сильно ударяются о камень, приземляются в перья и совиный помёт, но в следующее
мгновение Малфой уже вскакивает на ноги. Он вытирает свои брюки, паникуя как
истинный аристократ в дорогой одежде — потому что, в сущности, он таковым и
является — но её внимание привлекает фиолетовая вспышка в его руке.
— Что с тобой, блядь, не так, Грейнджер? — огрызается Малфой, опуская руки и глядя
на неё, сидящую на полу.
Но её глаза следят за тетрадью, которую он держит в руке. Как выясняется,
любопытство, которое она почувствовала тогда, на завтраке, не умерло, как ей
сначала казалось. Потому что оно снова здесь, и она подавляет странное желание
выхватить тетрадь у него из рук.
— Эй, Грейнджер. Что, ударилась головой? — Малфой машет свободной рукой перед её
лицом.
В последний раз она видела его в свободное от занятий время на Чёрном Озере. Он
сделал пробный глоток её Бейлис и не смог спрятать небольшую удивлённую — или
заинтересованную — усмешку, проскользнувшую на его лице. А потом он отдал ей
термос. Вытер рот. Зачем-то едва заметно кивнул ей, поднялся на ноги и направился
обратно в замок.
Ничего не сказав.
Она не может не подумать о том, что сегодня он выглядит хуже, чем обычно. Кожа под
его глазами приняла более тёмный оттенок фиолетового, чем раньше, и он просто — он
кажется холодным. Он практически излучает холод. На каждом выдохе из его рта
вырывается пар, больше, чем у неё, его губы голубые, и его нос не более чем бледно-
розовый.
Он отвлекает её от её мыслей, опускаясь на корточки — сжимая письмо, о котором она
уже забыла, своими бледными пальцами. Пару секунд она не делает ничего, смотрит,
как он ломает печать и разворачивает его. Но затем, по мере того, как его глаза
скользят вдоль строк взад и вперёд, она приходит в себя.
Выдернув письмо у Малфоя из рук, она вскакивает на ноги.
— Ты не можешь просто читать чужие письма, Малфой, — она смахивает с одежды совиные
перья. — это грубо.
— Не знал, что у тебя такой плохой почерк, — ухмыляется он. — это неожиданно.
Значит, будешь стажироваться у мадам Помфри?
— Какая тебе разница?
Каждый раз, когда они разговаривают, она обнаруживает, что он заставляет её
отчаянно защищаться. Она чувствует, что ей нужно спрятать всё, что только возможно.
Спрятать все секреты и неприятные истины, потому что иначе он найдёт их и
использует против неё. Каждый раз, когда они разговаривают, это похоже на битву.
Вот их тактика.
Промах.
— Никакой, — говорит он.
Смена цели.
— Что ты таскаешь с собой? — Гермиона скрещивает руки на груди. Задирает нос. — Я
не знала, что фиолетовый — твой любимый цвет.
Защита.
— Он не любимый, Грейнджер. Я не выбирал его, — издёвка в его голосе внезапно
растворяется. Исчезает.
Идиотское, бесполезное, отвратительное любопытство.
— Тогда кто это сделал?
Больше защиты.
— Это не твоё дело, Грейнджер.
Запугивание.
— Просто позволь мне.., — она шокирована своей собственной смелостью, но она
тянется к тетради, и её пальцы едва касаются её фиолетового угла.
Атака.
Рука Малфоя сжимает её руку так сильно, что на мгновение у неё всё белеет перед
глазами. У неё в ушах звенит. Её голова кружится. И она едва слышит свой
собственный крик. Потому что приходит боль. Невероятно сильная жгучая боль пронзает
её руку, начиная со шрама, который он сжимает пальцами. Гораздо более сильная боль,
чем все последние месяцы. Мучительная. Она чувствует, что у неё дрожат колени.
Думает, что её ноги могут отказать.
А затем Малфой отпускает её.
И через несколько секунд зрение возвращается к ней — белый туман перед глазами
постепенно растворяется.
Она отступает назад, прочь от него, прижимая руку к груди. Шрамы раскрылись, и она
чувствует горячую кровь, просачивающуюся сквозь её рукав. Её глаза наполняются
слезами, и она поднимает взгляд. Пытается разглядеть лицо Малфоя.
И он потрясён. Потрясён, кажется, до немоты. Пока не —
— Грейнджер...
Злость исчезла с его лица, оставив после себя только какое-то смущение.
— Грейнджер... Я.., — он делает шаг ей навстречу.
— Не смей, — огрызается она. Её голос полон злости, полон яда. — Не смей, чёрт
возьми, никогда больше меня трогать.
— Грейнджер, я не знал...
— Никогда, — шипит она.
Но она знает. Даже когда она разворачивается на каблуках и уносится вниз по
лестнице, прочь из совятни. Даже когда она врывается в общежитие, пугая ещё сонную
Парвати, и горячие слёзы текут по её щекам. Даже когда она сует свою руку под
холодную воду в уборной и лихорадочно смывает кровь, Гермиона знает, что она
слишком остро реагирует.
Она спровоцировала испуганное животное. И оно укусило её. Вот и всё.
Тем не менее, было приятно кричать на него. Честно. Словно она за пару секунд
выпустила всю боль и смущение, которые поднялись внутри неё, когда он схватил её за
руку. Это было почти так же приятно, как тот удар на третьем курсе.
Она выключает воду. Смотрит на кровоточащие царапины на внутренней стороне её
предплечья и начинает осторожно обводить их кончиком пальца.
ГРЯЗ...
Это должно быть что-то либо очень важное, либо очень личное — то, что он хранит в
этом дневнике.
Но совятня — очень необычное место для подобного, думает она. Там пахнет грязью, а
совы шумные и беспокойные. Там даже нет чистого места, чтобы посидеть. Чтобы
подумать. Зачем ему туда идти?
Хотя, конечно, если он хотел спрятаться от всех, то он выбрал очень хорошее место.
Правда, она нашла его. Она нашла.
...НО...
В тот день на Озере...
Она думала, что как-то смогла достучаться до него. Правда, она не уверена, в каком
смысле. Она даже не уверена, что она вообще хотела достучаться до него. Что она
пыталась сделать именно это.
...КРОВ...
Но, по крайней мере, она чувствовала, что поняла его немного лучше. Возможно, они
даже достигли своего рода взаимопонимания. У них есть общая потребность в тишине и
одиночестве. Потребность в скорби. И свои собственные очень странные способы
справляться.
Было даже приятно какое-то время иметь компанию. Но затем это закончилось — и он
вернулся в замок. И теперь они вернулись туда, откуда начали. Вернулись к
ненависти.
...КА
Но она понимает, что не ненавидит его. На самом деле, нет. Уже нет.
У неё нет энергии на это.
И, возможно, он больше не стоит её ненависти. Он — он подлый, высокомерный и ужасно
вспыльчивый. Упрямый и грубый. Но он не пытается притворяться, что войны никогда не
было. И не пытается притворяться, что он не был на неправильной стороне.
Она отпускает свою руку и опускается на плиточный пол уборной.
Трудно осознать тот факт, что Малфой, кажется, честнее, чем все они.
Парвати выглядывает из-за угла, её коса за ночь совершенно растрепалась.
— Гермиона? Ты в порядке?
Она быстро поднимается. Натягивает окровавленный рукав на свой шрам.
— Я, это — прости, Парвати. Я в порядке. Прости, что я напугала тебя.
— Ты ранена?
Она натягивает рукав дальше.
— Просто старая рана, — она неожиданно ощущает ужасный, глубочайший стыд за то, как
вела себя последние десять минут. — покажу её мадам Помфри.
И только после того, как Парвати уходит и она поворачивается, чтобы посмотреть на
себя в зеркало, она осознаёт, что оставила своё письмо на полу совятни.

========== Часть 7 ==========

1 октября, 1998

Дневник,

По крайней мере, стало холоднее. Чары не рассеиваются так быстро.


Это единственная хорошая новость на сегодня, так что наслаждайтесь. Начинается
очередной месяц этой пытки. Это как смотреть на петлю, на которой тебя повесят. Как
быть приговорённым к смерти. Эти стены слишком толстые, и в них заточено слишком
много воспоминаний, и я чувствую себя как в сраной тюрьме.
Формально, это и есть тюрьма. Я здесь не по собственной воле. Я не могу уйти. Если
задуматься об этом, магический контракт очень похож на тюрьму. Только тут на меня
смотрит больше народу.
Почему вы не посадили на домашний арест и меня? С моей мамой? Мне плевать на школу.
На продолжение моего образования. Никто в любом случае не возьмёт на работу бывшего
Пожирателя Смерти, так в чём смысл? Или вы думаете, что мы вместе с ней сговоримся
против Министерства? Придумаем какой-нибудь план по спасению Отца и сбежим на
другой конец этой сраной Земли?
Как я уже говорил, у меня нет на это энергии.
Думаю, вы тоже это знаете — что позволяет мне прийти к выводу о том, что это всё-
таки наказание.
Ну, флаг вам в руки. Вы сделали правильный выбор. Я чувствую себя как в аду. И если
я получу еще один злобный взгляд от этих ёбаных сестёр Патил или услышу еще одно
ёбаное слово от этого ирландского идиота, мое терпение кончится.
А до сих пор я был очень, очень терпеливым.
Вопрос: Кто может заставить Вас улыбнуться?

Пришлите мне новый вопрос, я даже не собираюсь тратить своё время на этот.

Драко

2 октября, 1998

В тот день она потом вернулась за письмом — и не нашла его. И это только усложнило
всё. Потому что уже на следующий день Мадам Помфри ответила ей. Прислала ей рабочий
график, начиная со следующей недели.
Что означало, что он послал его за неё.
Малфой.
И это вообще ничего не объясняло.
Она думала об этом несколько дней — до сих пор думает об этом, даже сейчас, держа в
руке полупустую кружку со сливочным пивом, сейчас, когда Гарри обнимает её за
плечо. Они поют песню в гриффиндорской гостиной. Какую-то неистовую пьяную
бессмыслицу, она не знает слов, но весь седьмой курс присоединился к ним, даже кто-
то с шестого курса, и это вечер пятницы, и Гарри как-то удалось убедить её
остаться. Насладиться этим.
Она знает, что способна на это только потому, что завтра начинает работать у мадам
Помфри. Знает, что это единственная причина, по которой она сейчас не видит эту
всепоглощающую тьму.
Но она не поёт.
Она просто качается вместе с остальными и пьёт своё сливочное пиво, и в этот раз
это приятно — забыть обо всём. Игнорировать тот факт, что это просто притворство.
Что ничего из-за этого не исчезнет. Что война всё ещё была. Что люди — друзья,
члены семьи — всё ещё мертвы.
Она делает ещё один глоток сливочного пива, чтобы прогнать эти мысли. Рон улыбается
ей с противоположной стороны их круга. Она отвечает ему полуулыбкой — пьяной,
кривоватой, не совсем улыбкой.
— Так, вы все! — кричит Симус. — Настало время для традиционной Правды... — он
взмахивает своей бутылкой Огневиски, проливая немного на красные вельветовые
подушки. — или Вызова!
И Гермиона неожиданно осознаёт, что ей давно стоило распланировать свой побег.
Потому что они играют в Правду или Вызов с Веритасерумом, и — ну, для начала, она
ненавидит эту игру. Не может даже представить, каково это — когда тебя заставляют
говорить правду, потому что она бы никогда не выбрала Вызов.
Поэтому сейчас, сидя среди этих тел, переходящих с места на место, среди этого
хаоса воплей и криков, приправленных алкоголем, она решает сбежать. Выбирается из-
под руки Гарри, проходит мимо Дина и Невилла и скрывается за портретом.
Тихий воздух коридора ей нравится — она делает глубокий вдох, приятно удивлённая
тем, что кружка сливочного пива всё ещё у неё в руке. Она хихикает. Приподнимает
её, чтобы посмотреть на неё при свете, наблюдает за тем, как жидкость золотистого
цвета кружится за стеклом.
Это заставляет её слишком далеко отклониться назад — заставляет её споткнуться и
слегка потерять равновесие. Она удерживается на ногах. Восстанавливает равновесие и
принимается ходить по ковру, словно по канату, всё время смеясь над собой. Одна
нога впереди другой. Руки в стороны. Шажок правой. Шажок левой.
Она давно не чувствовала себя так расслабленно.
И она не знает, как ей удаётся спуститься по лестнице. Но каким-то образом она
продолжает играть в канатоходца, пока не оказывается в одном из коридоров первого
этажа. Продолжает ходить на цыпочках, пока не замечает свет из-за двери, ведущей в
библиотеку.
И вот она входит, всё так же на цыпочках — накреняется в сторону, переступая порог,
и проливает немного сливочного пива на свои джинсы. Смеётся, потому что ей весело.
То немногое, что осталось от рациональной части её сознания, напоминает ей, что
библиотека закрыта — или должна быть.
Но впереди, у дальних стеллажей, горит свет. Секция, посвящённая Тёмным Искусствам.
Она любит эту секцию.
Она двигается по плиточному полу так, словно играет в классики, понемногу попивая
сливочное пиво. Она почти всё время держит кружку у своих губ. Самостоятельно
сортирующиеся книги пролетают мимо неё и у неё над головой. Одна чуть не отправляет
её в нокаут.
Но она уклоняется, прыгает на следующую клетку, спотыкается и как бы вваливается в
тот самый угол, из которого исходит свет, и громкий смех вырывается из её горла.
Рядом скрипит кресло, но она тут чуть не свалилась на стол, так что ей надо сначала
немного прийти в себя, прежде чем интересоваться, что происходит вокруг. Она
выпрямляется. Восстанавливает потерянное равновесие и отбрасывает назад мешающиеся
кудри.
— Я знала, что это будешь ты, — прямо говорит она, указывая на него пальцем.
Малфой, конечно, был источником того света. У него на столе стоит фонарь,
проливающий свет на достаточно большую стопку книг. Даже в таком состоянии она не
пропускает всполох фиолетового немного в стороне. Та самая таинственная тетрадь
здесь. И он здесь.
Он всё ещё в школьной форме. Белая рубашка. Зелёный галстук. Если бы сейчас был
день, всё было бы вполне нормально.
Но сейчас уже далеко за полночь.
Она испугала его, и он поднялся со своего места, пряча одну руку в кармане —
очевидно, сжимает свою палочку. И она действительно не может понять, что означает
выражение его лица, но, возможно, всё дело в сливочном пиве.
— Вы преследуете меня, мистер Малфой? — спрашивает она. Ей нравится, как это
звучит, но она понимает, что она сейчас не в лучшем виде. И, возможно, на самом
деле звучит соответствующе.
— Грейнджер, — говорит он. Это звучит как констатация какого-то факта. Зачем он так
произносит это? А затем, — какого хуя?
Её пошатывает. Она решает снова немного облокотиться на стол. И она делает ещё один
глоток сливочного пива, прежде чем поставить на него кружку.
— Библиотека закрыта, — коротко говорит она. Официально. Но затем она икает — и
снова смеётся. Весело хихикает, потому что, серьёзно, так здорово вот так вот
смеяться. Она скучала по этому. По этой своей стороне. Знает, что уже завтра ничего
подобного у неё не будет.
— Грейнджер, что за хуйня с тобой происходит?
Она вздыхает, когда приступ хихиканья заканчивается, вытирает глаза, позволяя
Малфою вновь попасть в зону её внимания.
— Я первая спросила.
— Что спросила? — его брови очень смешные, когда он вот так вот хмурится. Они
немного подрагивают, когда его замешательство усиливается. И это довольно весело —
приводить его в замешательство.
— Ты... — её рука снова находит чашку, и Гермиона подносит её ко рту. —
преследуешь... — она немного отпивает, не разрывая зрительный контакт — глотает. —
меня?
Малфой, кажется, всё ещё в замешательстве. Но вот его рука выскальзывает из
кармана. Значит, она не кажется ему угрожающей? Интересно.
— Ты... я — это ты возникаешь везде, куда бы я не пошёл.
Она цокает на него языком.
— С чего ты взял, что не наоборот?
— Грейнджер, ты уже вообще не соображаешь?
Она снова поднимает свою чашку и делает ещё один глоток, бросая на него недовольный
взгляд.
— Какое грубое соображение. — впрочем, после ещё одного глотка, она добавляет, — и
да. Возможно. — затем она протягивает ему кружку. — вот. Попробуй.
Малфой изучает её взглядом — косится недовольно, а затем морщит нос, когда
переводит взгляд на кружку.
— Сливочное пиво для детей.
Она фыркает. Громко. Очень не по-Гермионски.
— Кажется, со мной оно работает отлично.
Выражение его лица ещё пару секунд остаётся напряжённым, подозрительным — но затем
он расслабляется. Откидывается на подоконник позади него, ромбовидные стекла
закручивают его отражение, словно в калейдоскопе, когда он двигается.
— Я вижу, — он засовывает руки в карманы. — очень в твоём стиле. Запьянеть от
сливочного пива.
Она презрительно шмыгает носом. Ставит чашку и упирается обеими ладонями в
столешницу, чтобы приподняться. А затем она садится на стол, скрестив ноги,
опираясь на ладони. На мгновение поднимает голову, наслаждаясь тем, как это
заставляет мир начать вращаться вокруг неё.
— Я решила не обижаться на тебя сегодня, Малфой. Вообще.
— Мудрое решение, — лениво тянет он.
И она слишком резко запрокидывает голову — на мгновение у неё перед глазами
темнеет. Она тихо смеётся, комната переворачивается у неё перед глазами, и она
вытягивает обе руки вперёд, чтобы восстановить равновесие. Чашка со сливочным пивом
шатается, но Гермиона спасает её. Спасает заметно быстрее, чем она спасала себя.
— Вау, — она широко улыбается ему. — это было близко.
— Что ты здесь делаешь, Грейнджер? — теперь его голос звучит серьёзно.
Она пожимает плечами.
— Я увидела свет.
— Ты не следила за мной?
Она качает головой. Хихикает — кажется, не хихикала столько с самого детства.
— Знаешь, Малфой, мне кажется, мы просто постоянно оказываемся в одном и том же
месте в одно и то же время. Знаешь? Просто, — она икает. — совпадение. Или, — снова
икает. — судьба.
— Судьба? — его голос полон скепсиса. То же можно сказать о его лице, когда она
оказывается в состоянии посмотреть на него. Но, кроме него, есть что-то ещё — что-
то вроде намёка на улыбку. Совсем чуть-чуть. Она не уверена. — сколько ты выпила,
Грейнджер?
Её взгляд устремляется от его рта к его глазам, и она пару секунд тупо смотрит на
него. Затем она улыбается. Широкой, озорной улыбкой. Она поднимает кружку, в
которой осталось несколько сантиметров жидкости, и победоносно взмахивает ею перед
собой.
— Ты будешь ненавидеть себя завтра утром, — говорит он.
— Я ненавижу себя каждое утро.
А затем они погружаются в тишину. В такую мутную и густую. Она осознаёт, что
смотрит вниз, на столешницу, и её щеки порозовели — не только из-за алкоголя. Она
не знает, зачем сказала это. Она не хотела говорить это.
Когда она снова смотрит на него, выражение его лица снова становится напряжённым.
Она видит что-то вроде смеси непонимания и чего-то ещё. Беспокойство? Нет, это
снова сливочное пиво.
— Грейнджер... — начинает он.
— М-м, — она качает головой. Открывает рот, чтобы сказать я не это имела в виду, но
вместо этого, — Я не хочу говорить об этом, — и она откидывается назад, недовольная
собой, хмурит брови. — это не... — она пытается снова. — Мне — мне стыдно за это. —
а потом она соскакивает со стола, потому что это вообще не то, что она хотела
сказать.
Всё это время Малфой смотрит на неё так, будто перед ним не она, а какая-то
безумная цирковая палатка, которая внезапно начала разваливаться на части.
— Что ты пытаешься сказать, Грейнджер?
И у него этот тон. Этот чёртов тон, в котором её друзья любят разговаривать с ней.
И даже некоторые профессора. Тон, нужный для разговоров с кем-то ненормальным. С
кем-то ранимым, с кем-то, кого легко спровоцировать. Она ненавидит этот тон.
— Я пытаюсь сказать, что я не в порядке, — бормочет она. Удивленно охает. — Нет — я
имею в виду... нет, я — я не в порядке. — она запускает пальцы в волосы, прижимает
их к вискам. — Какого чёрта? Какого чёрта? — шепчет она. А потом, — я пытаюсь
сказать, что хочу извиниться.
Всё это вырывается из её рта быстро, словно одно длинное слово, и, когда она
замолкает, она в ярости на себя. Но она уже сказала это, и она не может забрать
это назад, и ей приходится заставить себя посмотреть на него.
Она собирается с силами и отрывает свой взгляд от стола. Переводит его на Малфоя.
Его брови поднимаются к линии роста волос.
— Хочешь... извиниться? — повторяет он.
— Да — и? Что с того? — огрызается она, протягивая руку к кружке. Она чувствует,
как пылают её щеки. Чувствует, как начинает потеть от волнения.
— За что?
— Боже, — раздражённо говорит она. — просто — прекрати задавать мне вопросы, я — я
извиняюсь за то, как повела себя с тобой... в тот раз. За своё поведение.
И затем ей внезапно кажется, что какой-то груз, который давил на неё всё это время,
растворяется. Она немного выпрямляет спину. В голове всё как будто немного
проясняется. Она ставит кружку обратно на стол. Бросает на него ещё один взгляд. И
его брови всё ещё невероятно высоко, но теперь в его глазах есть какая-то мягкость,
которую она никогда прежде не видела. Это немного потерянная мягкость. Мягкость, с
которой он не знает точно, что делать. Но, тем не менее, она есть.
Ну, пока он не прячет её. Прячет за своей обычной равнодушной маской.
— Это неважно, Грейнджер.
— Это важно, — возражает она, внезапно обнаруживая, что она сделала шаг вперёд. Шаг
к нему. — Я — я была неправа. Я — я просто... это было больно. — она неосознанно
цепляется за своё предплечье.
Он немного наклоняет голову, так, что светлые волосы частично закрывают его глаза.
— Я не хотел сделать тебе больно, — говорит он. И это потрясающая фраза. Фраза,
которую она никогда не планировала услышать из его уст.
Это удивляет её.
— Я знаю, что ты не хотел, — говорит она, её голос стал тише. Стал менее живым.
Менее игривым. Возможно, действие сливочного пива заканчивается.
Наступает долгая тишина. Всё, что она слышит — это шуршание книг, устраивающихся на
полках. Они не смотрят друг на друга. Вернее, демонстративно не смотрят друг на
друга, но время от времени кто-то из них допускает ошибку, замешкавшись, и они
ненадолго ловят взгляды друг друга.
Они играют в эту игру не меньше пяти минут.
А потом Малфой нарушает тишину.
— Пила с гриффиндорцами?
— Ммм? — пару секунд она просто не может осознать его вопрос. — О — о, ну, скорее,
пила сама с собой, среди гриффиндорцев.
Он кивает.
И она просто не может держать свой рот на замке.
— Ты знаешь? Кажется, это первый раз, когда мы разговариваем дольше десяти минут и
всё ещё не спорим.
И она оказывается абсолютно шокирована, когда он тихо смеётся.
— Значит, рекорд, — говорит он.
— Точно.
После еще одной короткой паузы она снова протягивает ему кружку, делая ещё пару
шагов к нему. Он открывает рот, очевидно, для того, чтобы сказать что-то ещё о том,
что это всё для детей, но она опережает его.
— Просто выпей. Тебе же понравился мой маггловский виски, так что выпей это.
И тут она неожиданно осознаёт, как близко она оказалась к нему. Почти так же
близко, как в тот день, в уборной, но без враждебного настроения между ними
кажется, что сейчас они гораздо ближе. Она держит кружку в двух вытянутых руках, и
та касается своим боком его груди.
Отойди, говорит она себе.
Малфой вопросительно изгибает бровь. Она вдруг осознаёт, что у него очень красивые,
аристократические брови, и они неожиданно тёмные, учитывая цвет его волос. Она
наблюдает за тем, как его бровь опускается обратно, когда он немного расслабляется,
и переводит взгляд на его глаза, когда он забирает кружку у неё из рук.
Отойди.
Он делает большой глоток. Она ловит себя на том, что наблюдает за его горлом, когда
он глотает. А когда он возвращает ей кружку, она спрашивает:
— А ты? Почему ты не пьёшь со слизеринцами? — она отпивает немного. — я так
полагаю, что вечера пятницы так же священны и в Подземельях.
— Я думаю, даже более священны, — он пожимает плечами. — но я люблю пить в
одиночестве.
— Прямо сейчас ты пьёшь со мной, — замечает она.
— Хорошее замечание, — он снова забирает у неё кружку.
— Ну и что же тогда?
Он снова пожимает плечами. Отводит взгляд, когда делает второй глоток и допивает
пиво.
— Меня не очень любят, Грейнджер.
Она слишком потрясена, чтобы вспомнить о том, что ей надо забрать у него кружку.
— Но — я...
Он снова приподнимает эту чёртову бровь.
— Даже в Слизерин? — проговаривает она наконец. — Но... в прошлые годы...
— Даже тогда, — говорит он. — думаю, они, скорее, боялись моего отца. Боялись его,
и поэтому дружили со мной.
Она задаётся вопросом о том, почему мысль об этом заставляет её грустить. Почему
она ощущает необходимость в том, чтобы —
— Я уверена, что это неправда.
— Ну, знаешь...
— Нет, я уверена, что это неправда, — настаивает она. — Ты нравился куче народу.
Например, Крэ... — она замолкает. Подбирает другое имя. Пэнси. Ты нравился Пэнси.
Малфой смеётся. Густым, хриплым смехом, который она вряд ли слышала раньше.
— Пэнси нравилось моё наследство — как и достаточно высокая вероятность заключения
договорного брака, по крайней мере, тогда.
— Нет, не только это, — говорит она и ставит кружку на стол позади него. — Ты
красивый и умный, и я уверена, что ты нравился ей и за это тоже.
Когда она поднимает взгляд, то чувствует себя довольной своими выводами.
Пока не замечает, как он смотрит на неё, и осознаёт, что именно она сказала.
Его удивление не выглядит очевидным — он не смотрит на неё широко распахнутыми
глазами, его рот не открыт нараспашку. Оно глубже. Его можно заметить в лёгкой
дрожи его бровей. В мерцании его бездонных глаз. В том, как он облизывает губы —
нервно обводит их языком.
Она чувствует, как румянец распространяется по её лицу со скоростью лесного пожара,
и пытается как-то исправить сказанное.
— Я — я, ну, понимаешь, я имела в виду — я имела в виду, что ты привлекательный. Не
— не как все, по-особенному. Не — что? Нет. Я просто имела в виду, что ты красивый,
и — о боже — какого чёрта — нет. Малфой. Драко. Боже. Я — я просто имела в виду,
что я всегда думала, что ты... — и, тихо пискнув, она закрывает свой рот ладонью.
Останавливает этот поток сознания, чувствуя, как горят её щёки.
Какого — чёрта?
Теперь удивление Малфоя очевидно. Теперь оно написано у него на лице.
И она отводит глаза, потому что она не может смотреть на него, пялится на кружку на
столе и пытается как-то прийти в себя, и милостивый боже, что это —
Она замирает. Делает медленный, глубокий вдох. Наступает долгая тишина.
И её голос низкий и озлобленный, когда она наконец выдыхает:
— Я убью его.
Это резко вырывает Малфоя из оцепенения.
— Како — кого?
Она утягивает кружку со стола — в процессе хлопает ею по своей руке, но не замечает
этого. И она поднимает её к своему носу. Вдыхает.
В следующее мгновение она бросает её на пол, и та разбивается с приятным,
оглушительным треском.
— Чёртов Симус! — кричит она. Она кружится по полу — перешагивает через осколки,
когда от них начинает исходить характерный запах Веритасерума. — Я его...
Его рука вдруг оказывается на её запястье. Его ужасно холодная рука, и она не
понимает, и в следующее мгновение он дёргает её назад. Он разворачивает её одним
сильным рывком, и другая его рука, такая же холодная, вдруг касается её щеки, и все
слова застревают у неё в горле, и он —
Он здесь.
Его губы на её губах. Его холодные, замёрзшие губы. На её губах. Вытягивают из них
тепло. Холодные, словно лёд. Неподвижные. Просто его губы, касающиеся её губ,
выжидающие.
У неё что-то не так с сердцем. Оно то практически останавливается, то снова
начинает отчаянно биться. Биться слишком быстро.
Губы Малфоя на её губах. Он — он не то чтобы целует её, но он здесь. Он прямо
здесь, и это не поцелуй. Не совсем, пока нет, но —
Она делает это. Вздыхает, приоткрывая рот.
И вот тогда он целует её.
Его ладони скользят вдоль края её челюсти, и он наклоняет её ближе к себе, и его
губы заставляют её губы раскрыться, и — и он глотает этот вздох. Глотает его сразу
с её следующим вдохом, а затем его собственное дыхание растворяется у неё на губах
— дрожащее, холодное, пахнущее мятой — и его пальцы зарываются в её кудри, и его
нос прижимается к её коже, сразу под скулой, в месте, которое до этого момента
никогда не казалось ей особенным, и он целует её.
Что... что это такое?
Её разум затуманивается. Её пальцы дрожат, замершие на полпути к тому, чтобы
остановить его. На полпути к тому, чтобы оттолкнуть его — и сделать что-то ещё.
Она... она не знает. Не понимает. Не —
Ох.
Его язык скользит по краям её зубов. Делает это каким-то эротичным, удивительным
образом, заставляя её сердце биться быстрее. Она чувствует как тугой узел сжимается
внизу её живота, нет — ниже — и напряжение нарастает. И он издаёт этот звук. Этот
тихий, мягкий, едва слышный звук — она даже не знает, как это назвать. Не вздох и
не стон. Что-то посередине.
И он что-то делает с ней. Включает какой-то нервный центр, который контролирует её
руки, а не голову, и она вдруг цепляется пальцами за его рубашку. Наматывает на
руку его галстук. Притягивает его ближе. И она словно одновременно засыпает и
просыпается.
Она издаёт свой собственный звук — какой-то отчаянный стон, она даже не знала, что
способна на что-то подобное, и она хочет его ещё ближе, хотя и не знает, почему, и
их языки встречаются, заставляя его крепче сжать пальцы в её волосах. Крепко
ухватиться за них, притягивая её так близко к себе, как это только возможно.
Усилить это напряжение между ними.
И именно тогда она понимает, как сильно она этого хочет. Где-то между его языком,
изучающим её рот, и его ресницами, касающимися её. Между хрустом стекла под их
ногами и холодом его прикосновения. Она — она хочет этого.
Её дрожащая рука отпускает его галстук. Скользит по его шее. Он вздыхает.
Выпутывает пальцы из её волос. Обнимает её за талию, прижимая ближе.
Он холодный. Он такой холодный. Почему он —
Он разворачивает их. Прижимает её спиной к одному из книжных шкафов. Притягивает её
ближе и снова толкает назад, пока целует её снова и снова. И ей становится тепло,
неожиданно — жарко — и он на вкус как — как что-то очень хорошее — и её сердце
бьётся в безумном темпе, и её мозг уже совершенно не работает, и какой-то жар
пульсирует внутри неё, и она не — она не — она не может принять это ощущение его
тела так близко к её. Это удивительное ощущение чего-то твёрдого, прижимающегося к
внутренней стороне её бедра, и быстрое биение его сердца совсем рядом с её грудью,
и —
Он отрывается от её рта, его губы ищут что-то другое, что-то новое, и её точно
никогда так не целовали. И вот он уже там, где бьётся её пульс — совсем рядом с
яремной веной, и она лениво думает, что он бы сейчас мог разорвать её горло зубами,
если бы захотел. Но это его язык — ох — его язык проскальзывает вдоль вен на её
шее, сначала вверх, а потом снова вниз, то и дело останавливаясь, чтобы согреть её
кожу губами — всосать её. Она чувствует, как на коже остаются следы. Чувствует, как
растворяются остатки рациональных мыслей. И звуки — влажные и пошлые, и его губы
совсем рядом с её ухом, его бёдра прижимаются к её, и она не может, она не может,
она не может, она —
Одна из летающих книг промахивается мимо полки и врезается в стену.
Малфой, испугавшись, отшатывается назад, и ей приходится схватиться за один из
шкафов, чтобы не упасть, оставшись без опоры в виде его тела. У неё по спине бегут
мурашки. Кожа кажется слишком чувствительной. Её губы дрожат. Её грудь часто
вздымается.
И она просто смотрит на него, потому что слова отказываются формироваться у неё в
голове.
Он проводит рукой по растрёпанным волосам — это она сделала? Поправляет галстук и
выправляет рубашку. Немного подтягивает её вниз — ох.
Какое-то время он просто стоит, восстанавливает дыхание. Но когда он открывает рот,
чтобы заговорить, окончательное осознание произошедшего сваливается на неё, и она
оказывается просто не в состоянии слушать его, что бы он там ни хотел сказать. Не в
состоянии разбираться в том, что произошло за последние десять минут.
Поэтому она убегает.

========== Часть 8 ==========

3 октября, 1998

Дневник,

Я...
Ну, это так-то не ваше дело, правильно? Что касается вашего вопроса: "Перечислите
какие-нибудь запахи, которые успокаивают Вас. Подумайте над тем, чтобы расставить
их около Вашей кровати перед сном."
Не говорите мне, как мне организовывать своё спальное место. Но, если вам так
интересно — ромашка, тиковое дерево и сосна. Я бы назвал мяту, но она мне надоела.
На сегодня всё. Я уверен, что потом вы отчитаете меня за это.

Драко

3 октября, 1998

Это похмелье.
Не худшеё в её жизни — но прямо сейчас оно точно кажется худшим. Она просыпается в
липких от пота простынях, её волосы — влажные и спутавшиеся, боль пульсирует в её
висках.
На улице пасмурно, спасибо Мерлину, но даже бледного света, проникающего сквозь
шторы — слишком много. Он заставляет её щуриться.
Она хочет остаться в кровати. Лежать в ней весь день и навсегда отказаться от
сливочного пива. Хочет собрать воедино свои воспоминания о вчерашней вечеринке и
понять, сколько точно она выпила. В любую другую субботу она могла бы так и
сделать.
Но мадам Помфри ждёт её — на самом деле, меньше чем через час — и когда она
выбирается из кровати, с её животом что-то идёт не так. Она срывается в уборную,
врезаясь в углы и держась за голову.
Она, на самом деле, начинает работать в больничном крыле только на следующей
неделе, но сегодняшний день был указан как тренировочный. Она не позволит себе
пропустить его из-за заработанной по собственной глупости мигрени.
Избегая зеркал всеми возможными способами, она использует свою палочку, чтобы
умыться, одеться и привести в адекватный вид свои волосы, которые сейчас,
несомненно, представляют из себя что-то вроде совиного гнезда. Справиться с
лестницей, ведущей в гостиную, сложнее, и ей приходится всё время держаться за
стену, чтобы удержать равновесие.
Гостиная находится в полнейшем беспорядке. Конфетти и ленты валяются по полу.
Пустые бутылки загромождают решительно все горизонтальные поверхности. На рубиново-
красном ковре — всевозможные пятна. И всё же, большинство гриффиндорцев уже
проснулось; они сидят среди этого хаоса, разговаривают, попивая чай, и наслаждаются
тягучим субботним утром.
Она вздыхает, взмахивая палочкой, чтобы привести комнату в нормальный вид, и
проходит к пустому дивану в углу, чтобы выпить пару чашек эспрессо.
Она смотрит на свои колени, подпирая лицо рукой, и одна чашка уже выпита, когда она
начинает чувствовать на себе чужие взгляды.
Она поднимает взгляд — быстро, планируя сделать вид, что ничего не заметила. Но они
все смотрят на неё. Все. Дин, Симус, Парвати, Гарри... каждый уже проснувшийся
гриффиндорец. Они даже не пытаются это скрыть.
Она напрягается, усаживаясь прямее. Они никогда раньше не видели её пьяной? Прошлой
ночью не случилось ничего скандального. Ничего такого, чтобы она заслужила это.
Каждый из них выглядит примерно поровну озадаченным и шокированным.
— Что? — огрызается она. — у меня что-то на лице?
Достаточно долго никто не говорит ни слова, но им хватает смелости продолжать
смотреть на неё, совершенно не смущаясь. Наконец, Гарри нарушает тишину.
— Чуть ниже... — бормочет он.
Это удивляет её. Так вот, в чём дело? Что-то у неё на подбородке или на шее? Что,
пятно? Рвота, не дай бог? Даже если она, это не стоило бы того, чтобы они смотрели.
Чтобы они так смотрели. Она недовольно фыркает, поднимаясь на ноги, и осушая ещё
одну чашку горького эспрессо.
Она подходит к длинному наклонному зеркалу над камином, бормоча:
— Судя по выражению ваших лиц, у меня там какая-то зияющая ра...
Она чувствует себя так, будто на неё переворачивают ведро с ледяной водой. Нет —
это словно её бросили в ледяной бассейн. Ощущение падения и шок от холода, всё
сразу.
Она думала, что это сон.
Унизительный, неприемлемый, странный, неизвестно откуда взявшийся сон, который она
решила похоронить глубоко в себе, о котором она решила никогда больше не думать.
Игнорировать.
И всё же, вот оно — доказательство того, что она не просто не может спрятать это,
но что это... реально. Это произошло.
Доказательство в форме тёмно-синих засосов, красующихся по обе стороны её шеи.
Она охает. Роняет свой эспрессо и пятится назад, автоматически применяя маскирующие
чары, прежде чем хоть одна мысль проникает в её затуманенный разум. Прижимает
ладонь к горлу, прикрывая его на всякий случай.
Но они уже видели.
Она бросает на них испуганный взгляд, и её щёки вспыхивают, когда она видит, как
Симус смеётся и пихает Дина локтем.
— Отлично сработано, Грейнджер — наконец-то и ты повеселилась, — и это заставляет
Дина засмеяться, и теперь эти двое совершенно бесполезны.
Она переводит взгляд широко распахнутых глаз на Гарри, её рот открывается и
закрывается, пока она отчаянно пытается придумать хоть какое-то оправдание. Часть
её ненавидит себя за то, что раньше она была такой правильной. Иначе бы это не
привлекло столько внимания.
Иначе они бы не ожидали ответов.
По крайней мере, Рон не был —
Дверь комнаты мальчиков распахивается, и сонный рыжеволосый дьявол собственной
персоной заходит в гостиную. Кажется, сердце Гермионы вываливается из её грудной
клетки, падает прямо к её ногам.
— Доброе, — он зевает и трёт глаза слишком длинным рукавом свитера, связанного
миссис Уизли. Через несколько секунд он ощущает особую атмосферу в комнате,
моргает, переводит взгляд на Гермиону, затем на остальных, и снова на неё. — чё
происходит?
Пожалуйста, не надо, пожалуйста, не надо, пожалуйста, не надо, пожалуйста —
— Гермиона получила пару засосов, — у Симуса уже лицо бордовое от смеха, и Гермиона
вдруг вспоминает, что это всё его вина. Она крепче сжимает свою палочку, и она уже
готова проклясть его на сто лет вперёд, когда Рон — Рон-с-которым-был-её-чертов-
первый-поцелуй — "это-просто-не-сработает-мне-жаль"-Рон — задаёт вопрос, которого
она так боялась.
— От кого?
— Расскажи нам, Гермиона, — это первое, что Джинни произносит за утро, и Гермиона
ловит лёгкую обиду в её голосе. Видимо, она считала, что Гермиона должна была в
первую очередь рассказать всё ей.
Но в её животе поднимается паника, и её сердце бьётся как сумасшедшее, и её щеки
такие красные, что, кажется, вот-вот взорвутся. Но вместо этого она взрывается
криком, громким и неубедительным:
— Никто! Это ерунда — это ни от кого.
И она в несколько секунд скрывается за портретом и уносится в коридор.
Она не может — она не —
Она чувствует, что ей нужно спрятаться.
Нет.
Нет.
Спокойная, рациональная Гермиона выходит на первый план её сознания, отодвигая в
сторону беспорядок, в который она успела превратиться. Что ей нужно, так это
сфокусироваться.
Она встречается с Мадам Помфри, теперь уже менее чем через двадцать минут. Эспрессо
течёт по её венам, и она будет слушать и учиться — она будет занята. Это лучший
способ отвлечься — заняться чем-то подобным.
Поэтому она глубоко вздыхает и настраивает себя. Настраивает всё. Свою осанку,
сердечный ритм. Направляется в больничное крыло, намереваясь не пускать в голову
ничего лишнего.

Прошло уже полтора часа, и она старательно измельчает Абиссинскую смоковницу, пока
мадам Пофмри варит противоядие, когда она впервые соскальзывает.
Она думает об этом.
Это первый раз с того ужасающего момента перед зеркалом, когда она позволяет себе
вспомнить об этом. Столкнуться с осознанием того, что это действительно произошло.
Это.
В смысле, поцелуй с Малфоем.
Малфой поцеловал её.
Даже когда она чуть-чуть поддевает это воспоминание, ощущения и звуки вновь
накрывают её с головой. Тонкий запах его одеколона. Вкус перечной мяты. Его руки —
холодные, длинные и слишком настоящие, слишком низко на её бедрах. Его рот,
холодный снаружи и обжигающе горячий внутри — его губы везде.
Её пальцы невольно скользят по коже её шеи, нежной на ощупь. У неё перехватывает
дыхание, и она отдёргивает руку, возвращаясь к Абиссинской смоковнице, пусть даже
низкий стон Малфоя эхом звучит у неё в ушах.
Как она могла подумать, что это был сон?
Как она могла забыть, что это произошло?
Она не может вспомнить ничего из того, что было дальше. Не может даже вспомнить,
как добралась до гостиной. И её воспоминания о том, что произошло перед этим, в
лучшем случае туманны. Но то, что произошло в библиотеке...
Его...
Это она прекрасно помнит.
Её пальцы дрожат. Она понимает, что должна испытывать отвращение к себе. Она
ненавидит его. Она должна ненавидеть себя уже за то, что они оказались так близко.
За то, что позволила ему прикоснуться к себе.
Его родная тётя отвечает за её руку — за эти шрамы. Его родная кровь.
И он, и то, что произошло, должно казаться ей отвратительным.
Но её предательский разум занят чем-то другим. Заставляет её вспомнить все те
несколько поцелуев, что были в её жизни.
Первым был Рон. И она всегда думала, что это будет Рон. Надеялась, что это будет
Рон. Так сильно, что в итоге это было почти предсказуемо.
И разочарующе. Влажно, неаккуратно и торопливо. По-детски.
Потом был маггл по имени Дэвид, во время одной из её пьяных послевоенных атак на
верхний Лондон. Это было достаточно хорошо. Он хорошо целовался. Но больше ничего
не было. Не было отношений. Не было даже второго свидания. Это было бессмысленно.
Потом снова Рон, чтобы проверить, не стал ли он лучше в этом.
Он не стал.
Потом был кто-то, чьего имени она даже не знала. В другом баре. Так же
бессмысленно.
А потом... Малфой. Её пятый поцелуй.
Она думает о том, что её губы кажутся припухшими. Ей интересно, заметила ли мадам
Помфри. Ей интересно, держатся ли её чары, хотя она никогда раньше не сомневалась в
своих чарах.
Она не позволяет себе задаться вопросом о том, был ли это её лучший поцелуй, потому
что она знает, что да, и не хочет принимать это.
Так что вместо этого она задаётся вопросом о том, где он сейчас. О чём он думает.
Малфой, который ненавидит её так же сильно, как она ненавидит его, если не сильнее.
Малфой, испытывающий отвращение к её грязной крови.
Малфой, чьи пальцы не раз игрались с пуговицей на её джинсах, если ей не изменяет
память. Малфой, который так хотел попробовать её на вкус.
— Мисс Грейнджер, Вы дрожите, — мадам Помфри вырывает её из оцепенения, и она
осознаёт, что разрывает несчастную смоковницу. — Я думаю, на сегодня мы поработали
достаточно. Вы неплохо справились, — Поппи успокаивающе похлопывает её по плечу. —
А теперь отдохните немного.
И уже потом, по пути из больничного крыла, она осознаёт, что остаться наедине со
своими мыслями — это последнее, что ей сейчас нужно.

========== Часть 9 ==========

4 октября, 1998

Дневник,

Я ничего не скрываю. Я всё ещё имею право на секреты, да? Не надейтесь, что я
вывалю всё, что у меня внутри, на эти уродливые фиолетовые страницы. Этого не
произойдёт.
Давайте договоримся, что я записываю сюда вещи, которые вам обязательно-нужно-
знать.
И есть определённые вещи, которые вам не нужно знать.

Вопрос: "Вы храните какие-то секреты?"

Хорошая попытка.

Драко

4 октября, 1998

В ту субботу она целый день не возвращалась в крыло Гриффиндор, вместо этого


бесцельно блуждая по территории школы и избегая других гриффиндорцев всеми
возможными способами. Она пропустила все приёмы пищи, уклонилась от всех "приветов"
и вернулась обратно в общежитие уже далеко за полночь.
Но ничто не могло остановить ход её мыслей.
И сейчас, в воскресенье, она знает, что не может избежать того, что, несомненно,
ждёт её сразу за пологом её кровати.
По крайней мере, сегодня у неё нет похмелья.
Она молча садится, убирая с лица взлохмаченные кудряшки и цепляя с тумбочки
маленькое зеркальце. Судя по тому, что она слышит, все девушки ещё спят, поэтому
она использует эту возможность проверить напоминание о том, что произошло в
пятницу, не привлекая к себе внимания.
Она наклоняет шею туда-сюда и старается не морщиться, изучая следы. Чары давно
растворились, и метки в тех местах, где побывали его зубы, губы и язык, теперь
выглядят слишком очевидно. Она практически помнит, с каким из поцелуев он оставил
каждую из них.
Это абсурдно.
Она закрывает зеркало и на мгновение роняет голову на колени, пытаясь организовать
в своей голове какие-то предложения. Оправдания. Алиби. Она не сомневается, что
старая-добрая "я упала" схема здесь не сработает. И часть её действительно не хочет
врать Джинни.
Другая часть знает, что она должна.
Она сидит в тишине еще несколько минут, прежде чем смириться со своей ужасной
судьбой. Один из её главных страхов — это быть пойманной на лжи, и прямо сейчас она
оказалась в ситуации, когда у неё нет другого выбора.
Никто в Гриффиндор не поддержит то, что она сделала. Что они сделали. Предубеждение
слишком сильно. Она не может рассказать им. Не Гарри. Не Джинни. Совершенно точно
не Рону.
Неожиданная, нежелательная картина того, как определённый разгневанный рыжий
бросается на поиски определённого блондина, всплывает в её голове, и она сжимает
свою переносицу, чтобы прогнать это наваждение.
Нет, правда причинит слишком много боли — как эмоциональной, так и физической.
И, приняв решение, она отодвигает полог.
Она была не права. Джинни не просто не спит, она сидит на соседней кровати, и вид
Гермионы заставляет её подняться на ноги.
— Гермиона, — начинает она, но Гермиона поднимает руку, останавливая её, прежде чем
она сможет произнести ещё хоть одно слово.
И выдаёт заготовленную ложь. Большую ложь. Такую, которую она не сможет забрать
назад.
— Я не знаю, кто это был. Я была пьяна, было темно, и теперь всё кончено.
Сделано.
Джинни делает паузу, чтобы подобрать слова, прежде чем ответить, но Гермиона видит,
что она немного разочарована. Ей интересно, на что она надеялась. На подходящего
человека, которого Гермиона могла бы использовать как способ отвлечься после войны?
На кого-то в духе Захарии Смит или Майкла Корнера?
Точно не на кого-то ослепительно светловолосого, с зелёным шёлковым галстуком и
губами, которые изгибаются с одной стороны, когда он собирается сказать что-то
жестокое — точно так же, как когда его язык обводит её нёбо.
Внизу её живота что-то начинает пульсировать, и она чувствует, как на её щеках
проступает румянец. Ей нужно подумать о чём-то другом, срочно.
— Мне жаль, Джин, — говорит она. — Я бы рассказала тебе, но тут особо нечего
рассказывать.
Джинни быстро прячет своё разочарование.
— Ну — предположим, что я рада, что ты смогла повеселиться, — это почти то же
самое, что сказал Симус, и это заставляет её задуматься о том, действительно ли они
все видят её как такую ходячую трагедию. Ей противна даже мысль об этом, но это
идеальный выход из ситуации.
— Да, — она заставляет себя улыбнуться. — я тоже.
Они говорят о других вещах, пока одеваются, и какое-то время Гермиона испытывает
облегчение благодаря тому, что проблема, кажется, решилась без особых усилий с её
стороны. Но они уже на полпути к двери комнаты девушек, собираются отправиться на
завтрак, когда Джинни бесцеремонно заявляет:
— Знаешь... мы всегда можем использовать Омут памяти.
Гермиона останавливается на первой ступеньке лестницы.
— Что?
— С твоей памятью, — говорит Джинни. — чтобы мы смогли выяснить, кто это.
— О... я... — дерьмо. — я не особо думала о —
— ГЕРМИОНА! ДЖИННИ! — это Рон кричит с подножия лестницы, спасибо ему большое. —
идём, мы пропустим завтрак!
И она хочет броситься в его объятия, она так благодарна. Но, пока они идут по
коридорам, ей приходится напомнить себе о том, что она в безопасности только на
какое-то время.
Джинни ещё вернётся к этому разговору.
Ей приходится повторить это снова за завтраком в Большом Зале, в этот раз с дюжиной
нетерпеливо глядящих на неё гриффиндорцев.
Они тоже разочарованы, явно надеялись на сплетню получше.
Если бы они только знали, думает она. Это было бы лучшей сплетней в жизни
большинства из них.
— Вот и всё, — она пожимает плечами. Некоторые из них сразу отворачиваются и
начинают говорить о чём-то другом, и она выдыхает с облегчением.
Гарри улыбается ей.
— Молодец, Гермиона.
Значит, он тоже. По крайней мере, ей сочувствуют.
Рон — единственный, кто находит для неё какую-то колкость, и, наверное, она ожидала
этого.
— Тебе стоит быть осторожнее, — говорит он, жуя варёную картошку и как бы
демонстративно не глядя на неё. — кто-то мог воспользоваться этим.
— Рон! — Джинни хлопает его по руке.
Он, впрочем, не забирает это назад, и Гермиона не спорит с ним, как она сделала бы
это в другой ситуации. Что угодно, чтобы закрыть эту тему.
Она напряжена, пока Дин не начинает разговор об их с Симусом последнем пранке над
Пивзом — они как бы назначили себя новыми Фредом и Джорджем. Это хорошо. Хогвартс
отчаянно нуждался в беззаботности.
Тем не менее, мысль о Фреде заставляет сжаться что-то у неё внутри.
Она уделяет всё свое внимание стоящей перед ней тарелке со шпинатом и яйцами,
тянется за солью, отпивая из своей чашки немного тыквенного сока.
Чуть не давится им.
Малфой. Он стоит у входа в Большой Зал, и она потратила всё это время, готовясь ко
встрече с друзьями и их вопросам, и у неё вообще не осталось времени на то, чтобы
подготовиться к нему.
Её взгляд прилипает к нему, словно муха к сахару, она смотрит, как он идёт, спрятав
руки в карманы брюк — она теперь знает, каково чувствовать эти руки на себе, хотя
совершенно не планировала этого. Он садится с краю стола Слизерин, как обычно.
Он не смотрит на неё. Ни на кого не смотрит, на самом деле, просто подтягивает к
себе одну из тарелок и снова достаёт эту смехотворно фиолетовую тетрадь.
И она понимает...
Словно молния, ударившая точно ей в голову, к ней внезапно приходит осознание того,
что вне зависимости от того, сколько времени и сил она потратит на то, чтобы правда
никогда не увидела свет, она — всего лишь половина уравнения.
Липкое ощущение беспомощности разливается у неё внутри.
Что если он расскажет кому-то? Что если он уже рассказал кому-то? Что если — что
если он пишет об этом в своей чертовой фиолетовой тетради?
У неё внезапно совершенно пропадает аппетит. Она сообщает об этом друзьям, когда
выходит из-за стола, чувствуя, что вот-вот упадёт.
Она должна что-то сделать.
Она должна.
Она не может просто сидеть и ждать, пока её мир развалится на кусочки.
Разглаживая свою юбку, она меняет направление так, что теперь она идёт по главному
проходу к золотым дверям, заставляя себя проглатывать свою панику. Малфой примерно
на полпути между ней и выходом, и у неё есть половина этого пространства, чтобы
поймать его взгляд.
Она тормозит. Идёт расслабленно — изо всех сил старается не выглядеть странно.
Шаркает ногами, чтобы произвести побольше шума.
Но только когда у неё остаётся около полуметра, он наконец поднимает взгляд.
И, глядя ему в глаза, она так поражается, что почти забывает, что она вообще
делает. Его
веки полуопущены. Его взгляд тяжёлый. Острый. В нём — всё, но ничего из того, что
она может понять, и по выражению его лица невозможно угадать его эмоции, как
обычно.
Она колеблется. Нарушает свой осторожный ритм и останавливается, только на
мгновение. И затем она собирает все свои силы и старается как можно незаметнее
кивнуть в сторону выхода.
Малфой изгибает свою тёмно-русую бровь, и она кивает ещё раз, на всякий случай,
прежде чем пройти мимо него к выходу из Большого Зала.
Её нервы напряжены, и, когда она оказывается вдали от воскресной толпы, она делает
вдох, а затем три быстрых выдоха, словно рожающая женщина. Всё, что она осторожно
планировала, свелось к нескольким потрясающим секундам паники, и всё потому что она
не планировала его.
Чёрт её побери, почему она не подготовилась к нему? Любой логичный человек сделал
бы это. И ей всегда нравилось считать себя логичной.
Чёрт.
Каким-то образом она оказывается во дворе, в котором практически никого нет, хоть в
чём-то ей повезло. Впрочем, она не доверяет своей удаче, поэтому она проходит
вперёд и заворачивает за угол к скрытой нише в стене, в которой она часто замечает
целующиеся парочки.
Это иронично.
Опустившись на мраморную скамейку, она ждёт.
Конечно, вполне возможно, что он не придёт. Вполне возможно, что он находит её
смехотворной и жалкой и что он всё ещё сидит там, наслаждаясь своим беконом, и —
— Я могу дать тебе совет, Грейнджер?
Она вздрагивает, когда его тень падает на неё. Сегодня он в джинсах — она не
помнит, чтобы когда-либо видела его в джинсах. В джинсах и тёмно-синем вязаном
свитере. На этот раз он одет по погоде.
Она прочищает горло. Скрещивает руки на груди.
— Если хочешь.
Уголок его губ приподнимается в кривой ухмылке, точно так же, как в тот раз, и она
старается подавить этот трепет в животе — пообрывать крылья этим бабочкам — когда
он говорит:
— Если твоя цель — незаметность, тогда это... — он подражает тому, как она кивнула
ему минуту назад, но с заметным преувеличением, — ...возможно, не лучший вариант.
Она щурится на него, улыбается совсем недружелюбно.
— О, спасибо, я буду иметь это в виду.
Как же легко оказывается вернуться к их обычным спорам после —
После того, что произошло.
Она стирает фальшивую улыбку со своего лица, молча двигается, освобождая для него
место на скамейке и избегая его взгляда. И Малфой не торопится садиться. Ну
конечно. Тратит достаточно времени на то, чтобы обдумать это, сканирует её взглядом
— она чувствует это, пусть даже не смотрит. И когда он всё-таки садится, он делает
это так расслабленно, что ей хочется пнуть его по голени.
Он должен быть так же напряжён как и она, это было бы справедливо. Но, конечно, это
не так. Это Малфой.
Она не может позволить себе упустить из виду этот факт.
— Ну что, Грейнджер? — он закидывает одну ногу на другую, лодыжкой — на колено. —
почему мой завтрак стынет? — это немного смущает — то, что он разговаривает так,
будто ничего не произошло. Она задаётся вопросом о том, планирует ли он отрицать
это, и эта мысль выводит её из равновесия.
Тем не менее, она игнорирует это, начиная свою даже не до конца распланированную
речь.
— Знаешь, надо признать, что мы оба просто люди.
— Отлично подмечено —
— Всё пройдёт гораздо более гладко, если ты не будешь говорить, пока я не закончу,
— говорит она, глядя вдаль. Оказывается, она здорово придумала со скамейкой. Ей не
приходится смотреть на него, пока она говорит.
Малфой усмехается, но затем замолкает, и она делает совсем небольшую паузу, прежде
чем продолжить.
— Мы оба люди, и мы оба были немного пьяны в пятницу вечером. Можно с уверенностью
сказать, что люди склонны поддаваться легкомысленным желаниям, когда пьяны, и я не
думаю, что есть какая-то польза в том, чтобы переживать о том, что произошло. Тем
не менее, ради нас обоих, я думаю, что очень важно, чтобы мы никому об этом не
говорили, и даже между нами, чтобы мы никогда больше об этом не говорили. И,
конечно, это никогда больше не повторится, хотя это и так понятно. Можем
поклясться, если хочешь.
Она очень гордится собой, когда заканчивает говорить. Думает, что она предоставила
очень дипломатичное и спокойное решение этой ситуации. Но Малфой продолжает
молчать, и это истощает её гордость, заставляет её начать горчить.
Так горчить, что она в конце концов сдаётся, бросает на него косой взгляд.
Выражение его лица, как всегда, невозможно прочесть.
— И?... — спрашивает она через несколько секунд.
— Что "и", Грейнджер? — говорит он наконец, и по его тону тоже ничего не понятно. —
ты притащила меня сюда, чтобы выяснить, болтаю ли я о том, с кем целуюсь?
Она немного удивлена. Не уверена насчёт того, оскорблён он или находит это в какой-
то степени забавным.
— Ну, нет, я просто —
— Хотела повторить? — их взгляды встречаются так неожиданно и так резко, что она
вздыхает.
— Что?
Снова эта кривая ухмылка.
— Вот почему ты привела меня на скамейку для обжиманий, да, Грейнджер? Чтобы
повторить?
Она ошеломлена, мягко говоря, путается в словах.
— Я — как ты смеешь —
Но Малфой тут же встаёт со скамейки, и вот уже его ладони — по обе стороны от того
места, где она сидит, и он нависает над ней. Немного под углом. Так, будто он
сейчас собирается отжаться. И их лица разделяют какие-то сантиметры.
— Ты могла просто попросить, Грейнджер, — бормочет он, и его голос звучит низко и
смертельно, до такой степени, что она даже не уверена, пытается он соблазнить её
или угрожает.
Её сердце яростно стучит в её груди, и она забывает, как дышать. Он так близко, что
она чувствует запах всего, что она помнит с той ночи, и это возвращает ощущения и
другие напоминания обо всём, что он делал. Обо всём, что он трогал.
Это, очевидно, демонстрация силы. Она знает, что он не идиот, чтобы считать, что
она привела его сюда для чего-то большего. Но она невольно дала ему лучшее оружие
из всех, что он когда-либо имел против неё.
И теперь он точно знает, как дёргать её за ниточки. Точно знает, как заставить её
чувствовать себя некомфортно.
Малфой всегда любил заставлять её чувствовать себя некомфортно.
— Шаг назад, — требует она, но это выходит только шёпотом. — тебя могут увидеть.
— Это пугает тебя? — спрашивает Малфой, наклоняясь до невозможного близко. — что
тебя увидят со мной? — его дыхание, пахнущее мятой и холодом, обдаёт её лицо. — Что
тебя увидят — вот так... — он наклоняется ещё немного, так, что кончики их носов
касаются друг друга, и это слишком знакомо. — ...со мной?
Гермиона задерживает дыхание. Не знает, что ещё ей делать. Её нервные окончания
горят, и её мысли растворились. Всё, что у неё осталось, это её грохочущий пульс и
её онемевшие руки, бесполезно висящие по бокам.
— Да, — наконец признаётся она, зажмуриваясь как настоящая трусиха и пытаясь
успокоить каждое невесомое существо, парящее внутри неё.
Малфой снова смеётся — глубокий, хриплый смех — над тем, как она скрипит зубами.
Над тем, как напрягаются её мышцы.
— Что ты делаешь?
— Обрываю крылья бабочкам, — выдыхает она, зная, что он не поймёт.
Тем не менее, он снова смеётся, и этого достаточно, чтобы его верхняя губа
коснулась её. Она распахивает глаза и шумно втягивает воздух.
— Пожалуйста, остановись, — почти беззвучно хрипит она.
И его глаза полуприкрыты, и его холодное дыхание скользит по её зубам, и она
смотрит, как его губы вновь изгибаются с одной стороны, когда его язык показывается
из приоткрытого рта. Всего на мгновение. Но этого достаточно, чтобы он успел
коснуться её нижней губы.
Этого достаточно.
Достаточно для того, чтобы она потянулась к нему. Чтобы она притянула его ближе и
приоткрыла рот. Достаточно для того, чтобы она совершенно потеряла контроль, в этот
раз без помощи алкоголя.
Но он отстраняется.
Он выпрямляется, словно ничего не произошло. Словно он не был на волосок от того,
чтобы снова поцеловать её. И он так спокоен, равнодушен и собран, что ей хочется
бросаться вещами.
— Не беспокойся о своей репутации, Грейнджер, — он уходит. Вот так. Бросает
последнюю фразу через плечо. — Как ты уже сказала, это больше не повторится.
И она остаётся сидеть там, чувствуя, как холод мрамора проникает сквозь её юбку —
разъярённая и дрожащая. Сосуд с перемешанными эмоциями, катастрофа...
Сидит, сжимая эту уродливую фиолетовую тетрадь, вытащенную из его кармана, словно в
тисках.

========== Часть 10 ==========

5 октября, 1998

Он знает.
Сейчас он уже должен знать. Точно так же, как она знает, что это последнее, что она
должна была сделать. Линия, которую она не должна была пересекать.
Она провела всю ночь, листая его тетрадь, и уже к третьей странице она знала, что
это не то, что она должна была читать. Это слишком личное. Слишком.
И это слишком много всего объясняет.
Изучив первые несколько пастельных лавандовых страниц, она нашла алкоголизм, плохое
обращение, причинение себе вреда и сожаление. Очень, очень много сожаления.
Жестокие родители. Передозировка наркотиков. Смерть.
Она собрала это всё воедино: это не так уж и отличалось от маггловской ситуации с
условно-досрочно освобождёнными. Он должен посылать свои записи еженедельно — или,
возможно, даже ежедневно — психиатру. Эти идиотки с пятого курса не были так уж
неправы.
Но теперь она в ловушке.
Она не может отдать ему тетрадь. Он будет знать, что она украла её. Она не может не
отдавать её. Его арестуют за то, что он не посылает свои записи. Она не может
развидеть то, что уже увидела.
Это слишком, слишком личное.
То, что было просто ничего не значащей попыткой отомстить, имело жестокие
последствия.
Я бы хотел исчезнуть. Я бы отдал всё за то, чтобы исчезнуть. Дайте мне исчезнуть.
Его почерк похож на тот, который часто можно увидеть у психопатов. Чернила
разбрызганы всюду. Внутри эта тетрадь почти такая же грязная, как его жизнь, и она
наполнена вещами, которые она бы никогда не узнала, просто глядя на него.
Она также наполнена мнениями о ней — мнениями, к которым она не была готова.
...сука...
...грязнокровка...
Нет, она была готова к этому. Но не к тому, что было дальше, вроде путает... и
заставила меня передумать... и куда бы я ни посмотрел, она там...
Эти записи носили более редкий характер, и их становилось больше ближе к концу. Она
заставляла его менять своё мнение о ней.
Но она несколько раз перечитала запись от 3 октября, и — ничего.
Ничего о поцелуе.
Это было очень по-детски с её стороны — рассчитывать, что он напишет что-нибудь об
этом. В конце концов, это ничего не значило, правда? Но размышления об этом
заставляют её задуматься о его выходках на скамейке для обжиманий, и незваная толпа
мурашек пробегает по её спине.
Она ненавидит головоломки, которые не может решить.
Фиолетовая тетрадь обжигает её руки — заставляет их гореть от чувства вины. Она
позволяет ей упасть на простыни между её коленями. Использует свою палочку, чтобы
проверить время. Шесть утра.
Она не спала.
А как она могла? С прошлым и будущим, сталкивающимися у неё в голове? С
прикосновениями, которые она уже получила от него, и со всей ненавистью, которую
получит, когда он узнает?
Это первый раз, когда она признаёт, что не хочет, чтобы он ненавидел её.
И это первый раз, когда она признаёт, что поцелуй с ним был... другим. Ничего
торопливого и липкого, как с Роном. Никакой неуклюжести, никакого стука зубов о
зубы. Поцелуй с ним был чистым — свежим и лаконичным, и у каждого мгновения было
своё значение, каждое прикосновение было именно таким, как он хотел — и в то же
время совершенно грязным. Тёмным. Требовательным. Чувственным. Его наглые губы и
собственнические прикосновения — она никогда не думала, что Малфой может целоваться
так.
Она вообще никогда не думала о том, как целуется Малфой.
А теперь не может понять, почему.
Она откидывается на подушки, нервно накручивая на палец одну из своих кудряшек, и в
этот раз позволяет его образу беспрепятственно проникнуть в её разум. Не отторгает
его. Почему она никогда не смотрела на Малфоя с этой стороны? Несмотря на его
отвратительный характер, его внешность никогда нельзя было назвать средней. Он
высокий — выше, чем большинство знакомых ей парней, и хоть она никогда не считала
рост чем-то важным, есть что-то в этом ощущении погружения в темноту его тени. У
него длинные... нежные руки. Аристократичные во всех смыслах. Раньше у неё не было
возможности узнать, насколько гладкие подушечки его пальцев, но после того, как она
чувствовала, как они скользят по её тазовым косточкам, проникнув под пояс её
джинсов, она знает. О, она знает.
Она не ожидает, что внутри неё загорится искра возбуждения, но когда та приходит,
поспешно тушит её, прогоняя его образ из головы, словно какое-то наваждение, и
заставляет себя подняться на ноги. Вылезти из кровати, со всеми её простынями,
подушками и двойными смыслами.
Её глаза снова находят ярко-фиолетовый дневник, и всё, что осталось от её
возбуждения, растворяется в страхе и чувстве вины.
Она ещё не решила, что ей делать. Часть её хочет просто действовать по
обстоятельствам, но это слишком непредсказуемо. Слишком авантюрно для рационального
человека вроде неё. Она знает, что он не поверит, что уронил свою тетрадь — ей было
достаточно сложно вытащить её из его чертовски глубокого кармана, пока он стоял,
склонившись над ней.
И даже если он поверит в это, он ни за что не поверит, что она не стала читать её.
В подобные моменты она жалеет о том, что у неё больше нет её Маховика времени.
Прямо сейчас она не может сделать ничего. Может только ждать. Но сегодня
понедельник, и она не может провести весь день в постели, избегая его. У них есть
совместные уроки. Чёрт.
Новая волна паники поднимается у неё в груди, и она так чертовски зла на себя из-за
того, что попала в эту ситуацию. Старая она — довоенная Гермиона — никогда бы не
сделала ничего подобного. Она бы занималась своими делами и училась... много. Она
бы не позволила Малфою вот так зажать себя у стеллажа с книгами.
Старая Гермиона не была такой.
Теперь она задаётся вопросом: а теперь она — такая? Потому что вне зависимости от
того, сколькими слоями отрицания она накроет его, внутри неё живет, и жило с самой
пятницы, осознание того, что она больше всего хочет снова почувствовать эти
холодные, грубые губы.
Одна из девушек ворочается в постели — Парвати. Это приводит её в движение,
отвлекает от лишних мыслей, и она прячет тетрадь под подушку, в спешке заправляя
кровать. Ей уже не удастся поспать этим утром.
Она первой спускается в Большой Зал на завтрак, и она вооружена книгами, которые на
несколько недель обгоняют то, что они сейчас проходят. Это всё ещё помогает ей
чувствовать себя похожей на старую Гермиону. И она делает всё, чтобы преследовать
эту тень.
У этого утра есть всё, чтобы стать хорошим. Тёплая каша. Рядом с её открытыми
книгами стоит чашка горячего чая с молоком. Тишина. Нет никого, кто мог бы
потревожить её.
Но в последнее время всё хорошее заканчивается очень быстро.
Удар сумки с книгами о скамейку пугает её. Она проливает чай на руку и шипит от
боли.
И, из всех возможных людей, за стол садится слизеринец. За её стол. Не привычный
слизеринец. Не тот, от одного взгляда на которого её нервы начинают плавиться.
Это Теодор Нотт.
И он приходит со своим набором сложностей. Теодор, который был объектом её
влюблённости на первом курсе. Был её главным соперником во всём, что касалось
учёбы, все последующие годы. Он — саркастичный и скользкий, одет, как всегда, в
идеально выглаженную рубашку, в то время как его галстук завязан показательно
небрежно.
Они не разговаривают.
Ну, до настоящего момента.
— Это стол Гриффиндор, — это звучит по-детски, и она сразу жалеет о том, что
сказала это.
Нотт усмехается, и, в отличие от случая с Малфоем, это не особенно редкое зрелище.
Он регулярно посылает ей победоносные улыбки с тех самых пор, как обогнал её на
финальном тесте по Зельям на втором курсе.
— Я в шоке, Грейнджер. Разве ты не должна знать всё о маггловской сегрегации?
Насколько это было неправильно?
Она бросает на него раздражённый взгляд.
— И ты будешь рассказывать мне про сегрегацию, Пожиратель Смерти? — и даже она
понимает, что это было слишком. Она сглатывает и немного съеживается, краснея. —
прости, — бормочет она. И когда она перестала думать перед тем, как говорить?
— Обидно, обид-но, — он цокает языком. Его эго никогда не было хрупким. Оно просто
было большим. За все годы, что она его знала, она никогда не видела, чтобы Теодор
Нотт терял хладнокровие.
Убрав каштановые волосы с лица, он поворачивается и принимается копаться в своей
сумке, и вдруг он начинает раскладывать на столе пергамент, перья и учебники, прямо
напротив неё.
— Что ты делаешь?
— Учусь.
— Не здесь, ты не можешь учиться здесь.
— Факультетские столы — не ваша частная собственность. Люди часто сидят за своими,
но это не обязательно, — он опускает перо в чернила и начинает писать, игнорируя
ошеломлённое выражение её лица.
— Нотт, — огрызается она, и он наконец смотрит на неё со скучающим выражением лица.
— Почему ты сидишь здесь?
Он кусает кончик своего пера — отвратительная привычка.
— Война закончилась, Грейнджер. Я могу сидеть где хочу. Сегодня мне захотелось
сесть здесь.
Она усмехается. Злится. Открывает рот, чтобы поспорить. Не может ничего придумать.
Она не идиотка. Он сидит здесь не просто потому, что ему захотелось. Но это Теодор
Нотт, и потребовать у него объясниться — всё равно что потребовать у травы, чтобы
она росла зимой.
Всё, что ей ясно — что он не уйдёт.
И она чувствует себя так, будто упала в яму со змеями. Так много змей. Слишком
много чёртовых змей.

Трансфигурация — это урок, наступления которого она боялась весь день. Единственный
в понедельник урок, общий с ним.
Её шрам начинает зудеть, когда студенты набиваются в класс, и она ёрзает на своём
месте. Зудит не просто её шрам, зудит вся её кожа. Каждый дюйм. Она не может
успокоиться. Не может перестать думать о том, что прямо сейчас лежит у неё под
подушкой.
Она даже не может вспомнить, что они сегодня будут проходить.
Волна холода проходит по её спине, когда она ловит в дверях светлую вспышку его
волос. Он идёт с Ноттом, и это заставляет её нервничать вдвое больше. Она начинает
думать о том, не связан ли как-то Малфой с их встречей этим утром.
К счастью, их взгляды не встречаются, и когда эти двое садятся за парту позади неё,
она немного расслабляется.
Он не подозревает её. Если бы подозревал, то сразу подошёл бы к ней. Малфой не
очень стеснительный.
Хавершим выходит из своего кабинета. Начинает писать на доске своей палочкой.
Парвати входит через минуту или что-то около того и улыбается Гермионе, опускаясь
на сиденье рядом с ней и доставая свои книги. Всё кажется абсолютно нормальным.
Пока —
— О, Гермиона, — говорит Парвати, принимаясь ещё яростнее копаться в своей сумке. —
чуть не забыла.
До вчерашнего дня фиолетовый цвет никогда не ассоциировался у Гермионы с паникой и
отчаянием. Это был просто фиолетовый. Не её любимый цвет. Не худший цвет. Как
фиолетовые сливы. Как фиолетовые конфеты.
Но теперь — теперь фиолетовый — это паника. Фиолетовый — это страшный сон и
электрический разряд. Фиолетовый — это то чувство, которое разливается внутри,
когда родители ловят тебя на лжи. Как фиолетовые синяки. Как фиолетовые потрясающе
— просто потрясающе.
Фиолетовый — это цвет, который Парвати протягивает ей.
Тетрадь Малфоя.
— Сегодня утром один из эльфов поправлял кровати и нашел её у тебя под подушкой. Он
беспокоился, что она может понадобиться тебе на уроке. Я сказала, что отнесу её
тебе.
Она дрожит. Парвати всё ещё протягивает ей тетрадь.
Ей не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать его жгучий взгляд — словно
раскалённая кочерга, прижатая к её шее. Она не хочет забирать тетрадь. Просто молча
смотрит на Парвати, пока та не начинает меняться в лице.
— Гермиона, ты —
Её рука сжимает переплёт, и она понимает, что определила свою судьбу.
— Спасибо, — говорит она, все ещё немного ошеломлённая.
Ей нужно посмотреть. Она просто не может удержаться. Боковым зрением она видит, как
Малфой смотрит на неё — его глаза похожи на дула пистолетов. Видит, как он сжимает
край парты.
Тугой узел затягивается у неё в горле.
— Конечно — да, не за что, — говорит Парвати, удивлённо глядя на неё ещё какое-то
время, прежде чем повернуться лицом к доске. Гермиона едва ли слышит её. Всё, о чем
она может сейчас думать — это как сильно она сожалеет о Г.А.В.Н.Э.
Чёртов эльф. Чёртов предатель.
Урок проходит как в тумане. Она ни разу не поднимает руку. Проваливается оба раза,
когда её просят продемонстрировать заклинание. Чувствует, что в любой момент её
может стошнить.
Она больше не оборачивается. Тетрадь лежит на её парте, постоянно бросается в
глаза, излучает опасность. Насмехается над ней со всей своей яркостью. То и дело
она слышит звук, раздающийся сзади. Малфой постукивает своим пером по краю парты.
Он мог бы, наверноё, заколоть её им.
— Урок окончен.
Её душа уходит в пятки. Самое идиотское слово заполняет весь её мозг. Беги, беги,
беги, беги, беги…
Это идиотизм.
Она пытается вернуть рациональную Гермиону на первый план. Пытается ясно мыслить,
когда люди вокруг неё встают со своих мест. Чего она так боится? Малфой не опасен.
Он вредный, напыщенный, упрямый, да. Возможно, даже в какой-то степени психически
неуравновешенный. Но опасный?
Она принимает это слишком близко к сердцу. Она может просто рассказать ему правду.
Затаив дыхание, она медленно поднимается. Она пойдёт в Большой Зал — соберётся с
мыслями, немного успокоится. А потом она найдёт его и вернёт ему тетрадь. Как
взрослая.
Она решительно выдыхает, берёт тетрадь, вешает свою сумку на плечо и уверенно
выходит из класса. Она смотрит, как каменные плиты сменяются под её ногами, пока
идёт. Проводит пальцем по текстурированной обложке тетради.
Она принимает это слишком близко к сердцу. Вот и всё.
Она небрежно бросает взгляд через плечо. Не ожидает увидеть то, что она видит.
Малфой идёт за ней.
Нет, он не просто идёт за ней. Он преследует её. Шагает быстро, целеустремлённо,
одна рука играется с узлом его галстука — ослабляет его — другая сжата в кулак. И
его глаза — его глаза горят. Он задевает плечами других учеников, проходя мимо них,
и даже когда они оборачиваются и говорят что-то в духе: "Эй, смотри куда идёшь", он
ни на мгновение не отводит от неё взгляда.
Она спотыкается. Чуть не падает, когда пытается ускориться. Отводит взгляд,
чувствуя, как учащается её дыхание.
Она делает это. Делает то, что её глупый мозг велел ей сделать всё это время. Она
бросается бежать.
Трусиха, думает другая часть её мозга. Но она никогда раньше не видела такого огня
в чьих-то глазах. Нет — нет, она ошибается. Один раз, в глазах Беллатрисы.
Её сумка соскальзывает с её плеча и падает на каменный пол, перья и чернила
разлетаются по всему коридору, но Гермиона бросает её, свободной рукой цепляется за
палочку, лежащую в кармане её юбки.
— Гермиона? — это Гарри — выходит из другого класса. Она не видит его, но узнаёт
его голос. Это не останавливает её.
Люди смотрят отовсюду, но она уже бежит со всех ног. Её сердце начинает биться как
безумное, потому что она слышит шаги Малфоя, тяжелые и частые, позади неё. Он тоже
бежит.
Он на самом деле преследует её.
Чёрт, чёрт, чёрт...
Это худший сценарий, о котором она могла подумать.
Его ноги длиннее её. Он быстрее.
Она добирается только до статуй у входа в Большой Зал, когда он догоняет её, и её
палочка застревает в кармане, когда она разворачивается, пытаясь вытащить её.
И его рост, которым она восхищалась ещё с утра, неожиданно становится невыносимым
недостатком. Он толкает её к стене, заставляет пятиться, пока её спина не
прижимается к жесткому камню.
Её рука так и остаётся в кармане, и прежде, чем ей удаётся сказать хоть что-то,
одна из его длинных, тонких рук, которым она однажды позволила ласкать себя,
сжимается вокруг её горла. Другой он держит свою палочку, и её чёрный кончик
оказывается слишком близко к её шее, и дерево впивается в её плоть.
Даже если бы он позволил ей двигаться, она бы не смогла. Она не может даже
говорить. Не может дышать.
И она понимает, что ошибалась. Так, так ошибалась.
Малфой очень опасен.
— Грязнокровка, ёбаная сука, — рычит он, встряхивая её. Она ударяется головой о
стену. И когда она видит звёзды, то думает о том, что так он её ещё не называл.
Её взгляд снова фокусируется на Малфое, его ладонь сильнее давит на её горло. Он
так же близко, как был в пятницу, и её измученный мозг почти теряется между
интимностью и опасностью этого момента.
Кончик его палочки напоминает ей.
— Ты хотя бы, блядь, догадываешься? — он снова встряхивает её. — Хотя бы
догадываешься, куда они меня отправят? Что они, блядь, сделают? — он роняет палочку
и вырывает тетрадь из её ослабевшей руки. — ты знаешь, как это, блядь, важно? — он
трясёт тетрадью у неё перед лицом, и его взгляд совершенно безумный.
Она видит из-за его плеча быстро приближающиеся фигуры. Она знает, что они бегут.
Как бы то ни было, она видит их как будто в замедленной съёмке. Её
расфокусированный взгляд скользит обратно к Малфою, его взгляд — острый, словно
осколки льда. Она знает, что она в состоянии шока. Знает, что она была бы в
состоянии освободиться, если бы только смогла стряхнула это онемение со своих рук.
Но она не может.
И она просто тихо выдыхает, наблюдая за тем, как её дыхание обдаёт его губы. Его
пальцы немного расслабляются вокруг её горла. Немного. Ей становится интересно,
перекроют ли новые синяки старые.
Тёмно-русые ресницы Малфоя вздрагивают, когда он моргает.
Но его рука едва ли отпускает её, когда другая рука обхватывает его сзади.
— Чувак, чувак, чувак — что ты делаешь? — это снова Нотт, отрывает Малфоя от неё, и
когда его тело перестаёт прижимать её к стене, её колени подгибаются.
Она падает, как и Малфой, которого Нотт рванул на землю и оттащил назад. Следующая
мутная фигура, на которую она обращает внимание, это Гарри. Он как будто
сомневается, стоит ему присоединиться к Нотту, чтобы удержать Малфоя, или помочь
ей.
Она праздно думает, что ей не нужна помощь.
Ей даже не больно. Она просто шокирована. Вот и всё.
Гарри у её ног, сидит, широко распахнув глаза.
— Гермиона — Гермиона, ты ранена? Ты —
— Успокойся, Драко — прекрати, — слышит она из-за его спины. Нотт всё ещё крепко
держит руки Малфоя.
Всё, что говорят люди вокруг неё, сливается в одно. Её дыхание всё ещё не
восстановилось, и всё, что она может делать, это смотреть на Гарри; его рот
двигается, но она не слышит ни слова. Она переводит взгляд на Малфоя, его лицо
покраснело, челюсть плотно сжата, он пытается вырваться из хватки друга, всё ещё
пристально глядя на неё.
Он сжимает дневник так крепко, что, кажется, на нём останутся следы от его пальцев.
Теперь она знает.
Знает, что этот дневник — его второй шанс. Тот, который она чуть не украла у него.
Хавершим — третья фигура, которая подходит к ним. Кажется, она увидела достаточно,
чтобы быстро принять решение, потому что она тут же оглушает Малфоя.
Последнее, что видит Гермиона перед тем, как мир погружается в темноту — это
Малфой, обмякающий в руках Нотта.

========== Часть 11 ==========

Октябрь, какое число?.. Шестое? Седьмое? Скорее всего, это октябрь, 1998

Грубые простыни. Вот что заставляет её проснуться. Грубые простыни и тошнотворное


чувство внутри — такое приходит, когда ты слишком долго спишь.
Её веки липкие. Тяжело открыть глаза. Но когда она всё-таки собирается с силами и
делает это, то сразу узнаёт этот белоснежный потолок. И запах целебных трав, что
висит в воздухе. Больничное крыло.
Это не похоже на тот раз, когда она проснулась с похмельем. В этот раз она всё
помнит. Очень хорошо.
Её горло пересохло, и она тяжело сглатывает. Её губы тоже слипаются. Это занимает
какое-то время, но ей всё-таки удаётся наклонить голову, чтобы увидеть остальную
часть больничного крыла. Три кровати рядом с ней пусты и заправлены, но на
четвёртой кто-то лежит.
Её тошнота усиливается при виде светлых волос. Интересно, она всегда будет узнавать
его по ним?
Сначала она думает, что он здесь, потому что ещё не очнулся после оглушающего
заклинания. Но затем ей удаётся сфокусировать свой взгляд, и она видит очень много
красного.
Он весь в крови.
Почему он весь в крови?
Она видит только одну его сторону, но на этой стороне она видит фингал под глазом,
разбитую губу и всё ещё кровоточащую рану у него на виске. Его белая рубашка стала
алой. И ему холодно.
Она вспоминает, как его ледяная рука сжимала её горло, и понимает, что она не
должна беспокоиться о нём. Она должна быть в ярости. И должна быть счастлива, что
он так сильно ранен.
Но нет.
Она садится.
Уже через несколько секунд пара рук пытается заставить её лечь обратно, но она
борется с давлением, испуская неожиданный вопль неодобрения. Руки отпускают её, и в
поле её зрения появляются очки Гарри.
— Гермиона, тебе не стоит так резко садиться, — говорит он.
— Я хочу — я хочу сесть, — хрипло отвечает она, путаясь в словах.
Гарри осторожно откидывается назад. Он сидит, скрестив ноги, в ногах её кровати, с
обеспокоенным выражением лица — впрочем, он почти всегда смотрит на неё с похожим
лицом.
— Что произошло? — спрашивает она, массируя внезапно начавшее пульсировать место
под подбородком.
Гарри прикусывает губу, поправляя очки на носу.
— Ну, хм — Малфой напал на те—
— Нет, нет, — отмахивается она. — Это я знаю. Потом. Что произошло потом?
Кажется, он немного удивлён её реакцией. Он прочищает горло и взъерошивает свои и
без того взъерошенные волосы.
— О, эм...
Именно тогда она замечает Рона за его плечом.
Рона, который сидит на краю другой кровати, пока мадам Помфри перебинтовывает его
руки. Мадам Помфри качает головой и что-то бормочет себе под нос, но Рон смотрит на
Гермиону. Его губы растягиваются в мальчишеской улыбке, и он машет ей своей
полуперебинтованной рукой.
У него разбиты костяшки. Они в крови.
Она понимает всё прежде, чем Гарри удаётся сказать ещё хоть что-нибудь.
— Скажи, что он не, — выдыхает она.
Гарри немного морщится.
— Ты абсолютный осёл, Рональд Уизли! — она швыряет в него подушку, не успев даже
подумать о том, что та может попасть в мадам Помфри. Впрочем, тут же оказывается,
что у Поппи отличные рефлексы, потому что она спокойно уклоняется, позволяя подушке
ударить Рона прямо в лицо.
— Держите себя в руках, мисс Грейнджер, — просто говорит она.
Когда подушка падает на пол, Рон выглядит растерянным.
— Гермиона, я —
—Не... — она поднимает руку, её резкий голос эхом отражается от стен. — говори ни
слова. Ни одного чёртового слова. — и она выбирается из кровати, поправляет свою
юбку и закатывает рукава.
— Гермиона, тебе действительно не стоит —
— Тихо, Гарри.
Кажется, Поппи не особенно беспокоится о её маленькой истерике, потому что она
продолжает перебинтовывать руки Рона, даже когда он хочет подняться.
— Мадам Помфри? — спрашивает Гарри. — может, ей не стоит —
— Она упала в обморок, мистер Поттер. Я уверена, что она может ходить
самостоятельно.
Короткая благодарность Поппи проносится в голове у Гермионы, словно весенний бриз,
который тут же поглощается тем, что больше похоже на торнадо. Гермиона быстрым
шагом пересекает больничное крыло, слишком хорошо чувствуя пульс в своём запястье.
Она останавливается рядом с кроватью Малфоя.
Он окружён сдерживающими чарами. Она с трудом видит их свечение, когда
прищуривается.
Значит, она не может его коснуться. Она может только смотреть.
Где-то в глубине души ей интересно, почему она вообще думает о том, чтобы коснуться
его.
Он в ужасном состоянии. Его подбитый глаз распух, и по его щекам и шее разбросаны
синяки, словно где-то рядом с его лицом взорвалась чернильница. Рана на его виске
выглядит так, будто она получена от удара камнем, и Гермионе легко представить Рона
— Рона, который думает, что он такой смелый, такой рыцарь, думает, что он защищает
её — избивающего и так уже потерявшего сознание Драко Малфоя до полусмерти.
Она задаётся вопросом о том, как этому вообще позволили произойти в присутствии
Хавершим.
Но, опять же, Хавершим никогда не любила Малфоя.
А потом она замечает смутное присутствие Нотта в углу. Он стоит далеко позади
кровати Малфоя, но он всё ещё достаточно очевидно следит за ним. На его форме тоже
есть кровь — на его идеально выглаженной белой рубашке — но он не ранен.
Значит, это кровь Малфоя.
— Грейнджер, — говорит он. В его голосе слышны язвительные нотки.
Она не тратит время на приветствия.
— Кто оттащил Рона от него?
Нотт скрещивает руки на груди.
— Я.
Она бросает взгляд на Малфоя, рассматривает синяки.
— Спасибо, — неожиданно для себя говорит она.
— И за что же, блядь, ты благодарна?
Его враждебность немного удивляет её. Она отступает на шаг назад, шире раскрывает
глаза, встречая острый взгляд Нотта.
— Это моя вина, — говорит она. Это тоже удивляет её. Правда, которую она озвучивает
после череды лжи. — всё, что произошло.
Нотт закатывает глаза.
— Ёбаные гриффиндорцы. Так жаждете внимания. Всегда готовы забрать всю славу... —
он подходит к столу, стоящему у кровати Малфоя — бросает что-то на него. Чёртову
фиолетовую тетрадь. — ... и принять всю вину на себя.
Она неожиданно чувствует присутствие Гарри у себя за спиной.
— О, теперь твоя очередь защищать её честь, Поттер? — усмехается Нотт.
— Отойди, Гарри.
— Малфой хотел, блядь, задушить её —
— Леди и джентльмены, представляю вам белых рыцарей Гриффиндорской Принцессы. Как
романтично —
— Он грёбаный психопат —
— Отойди, Гарри, — снова огрызается она, в этот раз достаточно громко, чтобы
заткнуть их обоих.
— Гермиона...
Она поворачивается к нему, гнев в его глазах сменяется обидой. Она вздыхает.
Говорит:
— Всё хорошо, Гарри. Я разберусь. Пожалуйста... пожалуйста, просто не вмешивайся.
Он долго колеблется, затем молча кивает, отступая на несколько шагов, прежде чем
развернуться и направиться обратно к Рону.
Гермиона оглядывается на Нотта. Он приподнимает бровь. Выглядит, кажется, немного
удивлённым.
— Они всегда делают то, что ты говоришь? — он делает небольшое движение рукой,
пародируя удар кнутом.
— Сейчас всё ещё понедельник?
Он снова закатывает глаза. Усмехается.
— Такая, блядь, королева драмы. Конечно, сейчас всё ещё понедельник. Ты была в
отключке всего — сколько, может, час? Достаточно долго, чтобы твой веснушчатый
мудацкий бойфренд успел сделать всю грязную работу. Ты просто потеряла сознание,
Грейнджер. Прими это. — затем он указывает на Малфоя. — А вот что будет с ним? Кто
знает.
Она злится. Тоже хочет бросаться оскорблениями. Но у неё всё не получается
подобрать слова.
— Скажи мне, Грейнджер — что за Гриффиндорец избивает человека, потерявшего
сознание?
— Я не просила его —
— Это не имеет значения. Как ты уже сказала, это твоя вина, правильно?
Она прикусывает губу. Выдыхает через нос, стараясь сохранять спокойствие.
— Правильно, — с трудом проговаривает она. Между ними повисает напряжённая тишина.
Дыхание Малфоя на мгновение прерывается во сне, и они оба переводят свои взгляды на
него. Замирают на секунду.
И когда Нотт снова встречается с ней взглядами, враждебность возвращается.
— Зачем ты, блядь, его взяла?
— Откуда ты вообще знаешь об этом? — спрашивает она.
Нотт запрокидывает голову назад. Оглядывает её с головы до пят. Затем он достаёт
что-то из своего кармана. Светло-зелёная тетрадь, такого же размера, как у Малфоя.
Её сердце пропускает удар.
— Оттуда, что я его Опорный.
— Его что?
— Мерлин, Грейнджер, я думал, ты умная — его Опорный. Это медицинский термин. Мы в
одной сраной программе. Я слежу за тем, чтобы он отправлял свои письма. Он следит
за тем, чтобы я отправлял свои. Вот и всё.
Одна и та же программа...
Они с Ноттом состоят в аналоге Общества Анонимных Алкоголиков для Волшебного Мира,
только вместо алкогольной зависимости они лечат несколько другую травму. Она думала
о том, какой ущерб Война нанесла их стороне, но что-то подобное ей бы и в голову не
пришло.
У неё, кажется, немного разбивается сердце, и она ощущает резкий прилив чувства
вины.
Гарри с Роном спорят о чём-то у них за спиной. Ей практически не слышно, что они
говорят.
Она не хочет знать, но всё равно спрашивает:
— А что происходит... если вы ничего не пишете?
Нотт горько усмехается.
— Мы отправляемся в тюрьму, Грейнджер. — и после тяжелой паузы он добавляет, —
поздравляю, вы выиграли войну.
Она могла бы ответить на это. Могла бы напомнить ему о том, что если бы его сторона
выиграла, она бы, наверное, была мертва. Нет. Она бы определённо была мертва.
Уничтожена, словно насекомое. Как и полагается мерзкой грязнокровке. Но, опять же,
она держит рот на замке. Бросает взгляд на фиолетовую тетрадь.
— Вам нужно писать каждый день?
Нотт не удосуживается сказать "да". Он просто говорит:
— Скорее всего, Дементоры уже в пути.
У неё внутри всё сжимается. Её глаза снова находят фиолетовую тетрадь.
И она тут же принимает решение.
— Какого хуя ты делаешь? — шипит он, когда она обходит кровать и тянется к тетради.
Её палочка оказывается направлена ему в лицо до того, как он успевает подойти к
ней. Он останавливается.
— Я исправляю свою ошибку, — тихо проговаривает она. — отойди.
Он кажется сбитым с толку. Это первый раз, когда она видит его на грани.
— Если ты уничтожишь тетрадь — у него даже не будет суда, — и это первый раз, когда
она слышит отчаяние в его голосе.
Рон и Гарри прекратили спорить. Больничное крыло погружается в тишину. В
напряжённую тишину.
— Я не собираюсь её уничтожать.
Её рука накрывает переплёт. Она забирает тетрадь и пятится из больничного крыла,
всё так же направляя палочку на Нотта и прекрасно видя удивлённые лица мадам
Помфри, Гарри и Рона.
Она уносится в бешеном темпе.
На полпути по коридору она превращает кончик своей палочки в перо, переворачивая
страницы тетради одной рукой; отыскав первую пустую страницу, она удерживает её
большим пальцем.

5 октября, 1998, записывает она, и это практически невозможно разобрать.

Дневник,

Она забрала её у меня. И она была неправа. Так неправа.


Она забрала её, потому что чувствовала себя беспомощной. Потому что хотела
получить... контроль? Силу? Оружие против меня? Она даже не знает, что именно.
Но ей не стоило этого делать. И ей жаль.
Ей правда жаль.
Потому что она видит, что я пытаюсь. Что я разбираюсь с последствиями своих прошлых
действий и принимаю их. Она видит, что я борюсь. Она видит, что я этого не
заслуживал.
Она видит, что я не тот, кем был раньше.
И она прощает меня. Даже если я никогда не смогу извиниться. Она прощает меня.

Драко

Когда она заканчивает писать, её рука дрожит, и она поднимает голову, чтобы
обнаружить себя перед дверью, ведущей в совятню. Она заходит внутрь, и несколько
сов поворачивают головы, чтобы посмотреть на неё.
Она знает, как выглядит сова Драко. Ждёт не меньше получаса, пока та появится.
Когда она приближается, та подозрительно смотрит на неё, наклоняя свою белую голову
в золотую крапинку.
— Сигнус, — мягко говорит она — она вполне уверена, что сову зовут именно так. —
Можешь отнести это туда, куда нужно?
Когда она протягивает дневник, птица пронзительно кричит, узнавая его. Один раз
щёлкает клювом, прежде чем сомкнуть его вокруг края переплёта.
И только когда её золотые крылья исчезают за горизонтом, Гермиона позволяет себе
сесть — свалиться прямо на пол, посреди совиного помёта и оборванных перьев — и она
плачет.
Она, чёрт возьми, плачет.

========== Часть 12 ==========

Комментарий к
Ужасно извиняюсь за такой перерыв, но не обещаю, что больше так не буду. Сессия
— дело такое.
6 октября, 1998

Дневник,

Я, очевидно, в сознании.
Я также, очевидно, не в Азкабане. Пока. Мне кажется, это может измениться в любой
момент.
Она...
Блядь, она отправила ёбаный дневник. Вместо меня. Ради меня. После того, как она,
блядь, украла его. После того, как я, блядь...
После того, как я напал на неё.
Мерлин, я, блядь, напал на неё — чем я вообще, сука, думал?
Помнишь, как я писал о том, как абсурдно было бы хотеть чего-то подобного? Да — я
знаю. Ирония на вкус как мышьяк.
Она просто — она, блядь, сводит меня с ума. Я говорил. Я предупреждал. Я, блядь,
предупреждал. Всё записано. Грейнджер. Ёбаная, ёбаная Грейнджер. Это всегда
Грейнджер. С её ебанутыми безумными, блядь, волосами, и с этими ёбаными веснушками,
которые похожи на корицу, и с этими ёбаными карими глазами.
Я назвал её ёбаной сукой. Грязнокровкой и ёбаной сукой.
Я никогда даже Пэнси так не называл.
Она просто — она просто, блядь —
Пиздец.
Я хочу убить ее почти так же сильно, как и поцеловать ее.
Нет. Нет, я хочу сделать не это. Я не хочу целовать её. Я хочу, чтобы на моём
матрасе остался отпечаток её тела. Я хочу снова услышать эти ёбаные звуки, которые
она издавала тогда. И я хочу разрушить её жизнь.
То, что она, блядь, написала — ёбаный Мерлин.
Мне стоит вырвать эту страницу. Это просто какое-то дерьмо.
Но мне нравится смотреть на её хреновый почерк.
Не спрашивайте. Я, блядь, не знаю, почему.

Драко

6 октября, 1998

Девушки в общежитии смотрят на неё.


Они смотрят на неё, пока она одевается — смотрят на неё, пока она чистит зубы.
Выражения их лиц пропитаны той самой жалостью, которую она ненавидит. Но они не
смотрят ей в глаза. Они смотрят на её шею.
Она задаётся вопросом о том, почему не наложила чары на всё это. Думает, что и не
будет.
В том, чтобы прятать эти следы, смысла нет.
Прошлым вечером Хавершим и МакГонагалл нашли её в совятне, свернувшуюся калачиком
среди помёта и перьев, спящую — грязную. С засохшими слезами на щеках.
Она всё ещё расстраивается из-за того, как жалко это выглядело. Ей всё ещё стыдно
за всё, что произошло вчера. Нотт был неправ. Она не жаждет внимания, она ненавидит
его. И она не планирует привлекать его к себе, поддаваясь этим жалостливым взглядам
и плача на чьём-то плече.
Она даже не собирается признаваться, как сильно болит ее горло.
Она собирается расправить плечи и двигаться дальше. У неё это отлично получается.

— Гермиона, пожалуйста — просто выслушай меня. Выслушай мою сторону —


До сих пор она молча игнорировала его, но чаша её терпения переполнилась.
— Нет, Рональд — у тебя нет стороны, — огрызается она, до того пугая Дина, сидящего
рядом с ней, что он проливает яблочный сидр себе на колени.
Рон донимал её в течение всего обеда, пересел со своего места рядом с ней на место
напротив, просто чтобы ей приходилось смотреть на него. К его чести, он, кажется,
искренне не понимает, как она может злиться на него.
Он спас её, правильно?
Она фыркает, шумно хлебая свой собственный сидр, чтобы заглушить его оправдания.
Гарри, который, кажется, жалеет его, говорит:
— Серьезно, Гермиона, это была просто глупая ошибка. Он хотел сделать как —
Она взмахивает своей вилкой, словно оружием.
— Гарри Джеймс Поттер, не смей говорить, что он хотел сделать как лучше. — и когда
Гарри послушно закрывает рот — она сразу вспоминает, как Нотт показывал этот удар
кнутом — она направляет свою вилку на Рона, который кажется совсем отчаявшимся.
— Ты. Тебе следует начать задумываться о том, какие последствия несут за собой твои
действия. И ты должен начать вести себя в соответствии со своим возрастом. Ты
поступил как трус, и ты сделал это, чтобы привлечь к себе внимание. И я прошу тебя
не спасать меня, когда я в этом не нуждаюсь.
Пару секунд он молчит, ошарашенный её речью. Но затем он выдаёт:
— Мерлин, Гермиона — это просто Малфой —
И она мгновенно поднимается со своего места и выходит из-за стола, вешая на плечо
свою испачканную чернилами сумку.
— Я собираюсь поучиться какое-то время. — говорит она. — приятного аппетита.
Уходя, она не может не скользнуть взглядом к столу Слизерин. Она знает, что его не
арестовали. Знает, что его даже не наказали, потому что вчера вечером она сделала
всё возможное, чтобы как-то убедить МакГонагалл в том, что это было просто
недоразумение.
Но его нет.
Она пытается не позволить себе ощущать разочарование. Пытается заставить себя
увидеть, насколько это смехотворно. Она должна как минимум чувствовать облегчение.
Он вообще-то должен пугать её.
Но она явно окончательно сошла с ума — потому что он не пугает.
Примерно на полпути в библиотеку она понимает, что Рон может пойти искать её. И он
уже достаточно унижен, чтобы очень долго торчать там, пытаясь извиниться.
Поэтому она меняет направление. Разворачивается на каблуках и отправляется обратно
вниз по лестнице. Выходит через парадные двери замка, направляясь к тому, что стало
её любимым местом.
Она не признаётся себе в том, что надеется, что он тоже может быть там — но без
этого никак не объяснить трепет в её животе. Крылья бабочек, которых ей пока не
удалось убить.
На улице холоднее, чем она думала, и она создаёт толстый вязаный кардиган,
закутывается в него, спускаясь вниз по травянистому холму. Огромная бледная луна
наблюдает за замком, словно белый глаз, и освещает землю почти так же хорошо, как
солнце — днём.
Она смотрит, как её дыхание горячим паром поднимается в воздух. Обхватывает себя
руками. Сглатывает — морщится от боли — когда замечает его очертания на берегу
Чёрного Озера. Трепет в её животе превращается во что-то, больше похожее на
безумный вихрь.
Это, наверное, ужасная идея.
Она знает, что он знает, что она здесь. Между ними что-то около пяти футов, и она
видит, как напрягаются его плечи. Но она не позволяет себе затормозить, не
останавливается, пока не оказывается совсем рядом с ним.
Ни один из них не хочет посмотреть на другого первым.
Они смотрят в темноту озера, слушая шум воды. Она знает, что должна заговорить
первой, но ей оказывается нужна как минимум целая минута, чтобы решиться. Чтобы
решиться сказать хоть что-нибудь.
— Привет, — говорит она. Чёрт возьми, это просто смешно. Глупая, глупая —
— Опять ты, — отвечает он. Это утверждение, не вопрос. И это всё, что он говорит.
Она смотрит на свои ноги. Шевелит пальцами внутри своих ботинок. А потом сдаётся и
смотрит на него первой.
Он всё ещё смотрит прямо перед собой, поэтому она изучает его профиль. Его лицо
исцеляется, но медленно. Мадам Помфри сделала всё возможное, чтобы ослабить
результат действий Рона — опухоль спала, исчезли ярко-красные следы засохшей крови.
Но синяки остались. Один глаз обведён чёрным, как у енота. Его губа разбита.
Но чем дольше она смотрит, тем лучше осознаёт, что в действительности её интересуют
не синяки. Она прослеживает взглядом острую линию его челюсти. Любуется ей. Изучает
изгиб его ресниц.
Она прочищает горло и отводит взгляд.
— А — эээ... запись пришла вовремя?
— Ты за этим пришла? — Малфой звучит недружелюбно. Напряжённо. — за благодарностью?
Она злится.
— Это не — нет. — она замолкает. Делает небольшую паузу, чтобы не позволить себе
накалить атмосферу. — я не хочу, чтобы ты меня благодарил.
— Я и не собираюсь.
— Ну... хорошо.
— Хорошо, — говорит он.
Она открывает рот. Закрывает его. Они действительно будут вести себя так — так по-
детски?
— Слушай, Малфой — я пришла сюда, чтобы —
— Забей.
На этот раз она не может унять волнение.
— Ты — я...
— Тебе стоит уйти.
И тут её дипломатичность заканчивается.
— Малфой, — огрызается она. — я пришла сюда не для того, чтобы терпеть твоё
высокомерие. А теперь перестань дуться и начни, чёрт возьми, вести себя как
мужчина! Я тут пытаюсь исправить ситуацию.
И Малфой поворачивается к ней, демонстрируя все свои синяки. Прищуривается.
— Вести себя...как...мужчина? — шипит он, в его голосе до ужаса много сарказма. Она
жалеет о том, что выразилась именно так, но теперь уже поздно отступать.
— Да, — уверенно отвечает она, расправив плечи. — тебе пора вырасти.
Какое-то время он вовсе не двигается — единственное, она замечает, что его
выражение лица немного меняется. Совсем чуть-чуть. А потом он полностью
разворачивается к ней, наклоняясь так, чтобы компенсировать восьмидюймовый разрыв
между его и её ростом.
— Знаешь, я был прав насчёт тебя, Грейнджер, — бормочет он, и его губы изгибаются с
одной стороны, пока его взгляд изучает её губы. Исследует их. А потом он улыбается.
И это грубая, злая, совсем недружелюбная улыбка. — ты действительно сука.
Между тем, как её глаза удивлённо расширяются, и тем, как её кулак встречается с
его лицом, разрыв примерно в полсекунды.
Боль взрывается в её костяшках, и она отступает на пару шагов, ругаясь, пока Малфой
делает то же самое, прижимая ладонь к своему кровоточащему рту. Она не знает, как
правильно бить — делала это только один раз, так получилось, что с ним же — но в
этот раз она уверена, что сломала большой палец.
— Какого хуя, Грейнджер? — рычит он, сгибаясь пополам и выплёвывая кровь на траву.
Гермиона держится за свою руку, наполовину разозлённая и наполовину напуганная,
когда он снова поднимает голову и несколько раз вытирает кровь ладонью. Теперь его
губа разбита с обеих сторон, и его взгляд, острый, словно удар молнии, встречается
с её взглядом.
— Думаешь, блядь, мне этого не хватало? Ещё одного, блядь, удара по лицу?
Она думает только о том, что ей нужно защитить себя.
— По крайней мере, в этот раз ты был в сознании! — кричит она.
— Блядь, ёбаный в рот, Грейнджер! Блядь! — он выплёвывает больше крови, двигаясь
нервными полукругами, словно стараясь удержать себя от того, чтобы выбросить её в
озеро.
— Ты назвал меня — сукой! — это слово кажется ей непривычным. — снова! — добавляет
она на всякий случай.
— Ты, блядь, вела себя как сука! — он поворачивается к ней, приближается так
быстро, что она пятится назад, неожиданно для самой себя заходя в ледяную воду
Чёрного Озера. Малфой следует прямо за ней, с плеском двигается вперёд, и вдруг они
оказываются совсем близко, и вода достаёт им до колен.
— И ты до сих пор ведёшь себя как сука! — кричит он прямо ей в лицо. Ему нужно
оставить за собой последнее слово.
Кровь капает с его губ, стекает по его подбородку. Она блестит в лунном свете. И он
стоит, выдыхая сердитые клубы пара, пока её ноги постепенно немеют.
Они молчат целую минуту. Просто смотрят друг на друга.
И когда тишина нарушается, это происходит благодаря ей. Она чувствует, что они
начали что-то вроде игры в шахматы и что сейчас её ход.
— Ты гордишься этим? — тихо спрашивает она, проскальзывая пальцами вдоль синяка на
своей шее — след его руки.
Малфой опускает глаза. Они вспыхивают какой-то новой эмоцией, но она исчезает
слишком быстро, чтобы успеть проанализировать.
— Нет, Грейнджер, — отвечает он наконец, и в его голосе ещё остаётся немного
злости. — Я, блядь, не горжусь этим, — он снова перехватывает её взгляд. — но я и
не жалею об этом.
Её рот наполняется слюной. Она дрожит от холода, но едва ли замечает это.
— Значит, ты из тех, кому нравится бить женщин?
Малфой прищуривается. Его челюсть дергается — и он вдруг делает шаг в её сторону,
заставляя маленькие волны плясать вокруг неё. Она с шумом втягивает воздух, но не
двигается. Не знает, почему, но она не двигается.
— Не думаю, что когда-либо бил тебя, Грейнджер, — тихо проговаривает он. А потом
его губы снова делают это — изгибаются с одной стороны, и она не понимает, почему
её не раздражает это движение. — но тебе стоит воспринимать это как комплимент.
Даже она не может представить, к чему он ведет. Она приподнимает бровь, её лицо
краснеет от холода. Она ждёт, пока он продолжит.
— Ты достаточно похожа на угрозу для меня... — ещё один шаг ближе — теперь между
ними недостаточно пространства, чтобы чувствовать себя в безопасности, — ...чтобы я
ощущал потребность в том, чтобы применить силу.
Она смеётся, снова обнаруживая, как они близко, когда её дыхание приподнимает прядь
волос, свисающую с его лба.
— На угрозу? — повторяет она.
Выражение его лица не меняется, и она слишком поздно понимает, что он говорит
серьёзно.
— Да, — говорит он. — на угрозу.
— Чему?
— Всему, что я есть. Всему, во что я верю. Каждой молекуле и каждой частице,
которая делает меня мной. — его дыхание окутывает её лицо, в этот раз тёплое, но,
как обычно, с оттенком мяты, и она чувствует, что замерзает. — Да, Грейнджер... ты
блядская угроза.
Сначала всё, что она может понять — это плеск воды. Громкий — такой неожиданно
громкий.
Остальное она осознаёт медленно. Как-то рассеянно.
Его рука, проскальзывающая под её волосами, обвивающаяся вокруг её шеи, грубая, как
и он сам. Его решительный, уверенный выдох. Последний вдох, который она успевает
сделать, прежде чем его рот находит её.
И всё, о чём она может думать, это...
Этот поцелуй — ненависть.
Этот поцелуй — это насилие, боль и травма, тщательно завернутые в ленты и банты в
виде его губ. Этот поцелуй — это его рука, сжимающая её горло, и удар её головы о
каменную стену. Этот поцелуй — это тупая боль в животе, которую он чувствует, когда
засовывает руку в карман и обнаруживает, что у него украли его второй шанс.
Этот поцелуй — агония. Он на вкус как кровь, всё ещё капающая с его губ — острый и
металлический. Почти болезненное давление. Его зубы прорывают плоть её губ. Его
пальцы оставляют синяки. Он хочет сделать ей больно.
И она хочет отстраниться. Она хочет. Она знает, что она должна.
Но пока он показывает ей свою злость — свои боль и разочарование — самым
неожиданным для неё способом, она осознаёт, что у неё есть выбор.
Она может оттолкнуть его. Уйти, стереть его кровь со своего рта и никогда его не
понять. Повернуться спиной к нерешаемому пазлу и оставить кусочки валяться на полу.
Вымыть имя Малфоя из своей жизни — отбеливателем и предвзятостью.
Или она может поцеловать его в ответ.
Просто чтобы проверить, не подойдут ли кусочки вот так, если их перевернуть вверх
ногами.
В её первом прикосновении нет уверенности. Она осторожно касается его щеки.
Неловкими пальцами по ледяной коже. Но этого достаточно, чтобы остановить суровый
ритм его губ. Чтобы вызвать запинку в этой жестокости.
Он издаёт звук — невыразительный и хриплый. Тихий удивлённый вдох. Потому что он
думал, что она остановит его. Он пытался заставить её сделать это.
Но на этот раз ему не удастся выиграть.
Она протягивает руку. Набирается смелости. Другая её рука скользит мимо его уха в
обманчивую мягкость его волос. Её рука болит после удара. Но она притягивает его
ближе, несмотря на боль.
И вдруг кусочки подходят.
Его давление ослабевает — он немного отстраняется. Его зубы отпускают её
истерзанную нижнюю губу. И его рука отпускает её затылок. Находит её поясницу,
неожиданно мягко и неуверенно. Едва касаясь. Словно доктор Джекил, управляющий его
пальцами, забрал контроль у мистера Хайда.
И он становится податливым. Позволяет ей сделать ход, который она заработала.
Гермиона встаёт на цыпочки на онемевших от стояния в воде ногах, заставляя его
опустить голову вниз, чтобы встретить её на полпути. Она слизывает кровь со своих
губ, а потом ищет его. Находит их неожиданно робкими. Неподвижными.
И она целует его со всей нежностью, которую, она знает, ему никогда не давали.
Обнимает его за шею и тонет в нём, отпуская запреты, предубеждения и инстинкт
самосохранения. Она проскальзывает языком по гладкой линии его зубов, прося
разрешения — ожидая, когда он откроется для неё и их языки встретятся, словно
старые друзья.
И когда Малфой отходит от шока, он целует её в ответ без жестокости. Целует совсем
по-другому. Со страстью, но сдержанной. С желанием.
Его руки сжимают толстую ткань её кардигана, и он прижимает её к себе. Приятное
тепло посреди этого холода.
Он никогда не чувствовал тепла. До этого самого момента.
Вода шумит под ними. Он поднимает её — неожиданно, легко. Поддерживает её, когда её
ноги инстинктивно обвивают его талию. Она вздыхает. И трение — коварное.
Мучительное. Чистое.
Теперь они на ровном игровом поле. И когда он накрывает её губы своими, она
забывает вкус крови и боль в синяках у себя на шее. Забывает о прошлом, пусть даже
совсем ненадолго.
Забывает ненавидеть его.
Его щёки влажные. Она пробует на вкус соль его слёз и впервые осознаёт, что Малфой
может плакать.
И она знает: что бы он с ней ни сделал...
Она никому не расскажет.

========== Часть 13 ==========

7 октября, 1998
Дневник,

Это ничего не значит.

Драко

9 октября, 1998

Синяки наконец исчезают.


Она смотрится в зеркало рядом со столом Мадам Помфри по пути из больничного крыла
обратно в общежитие. Обнаруживает, что от них практически ничего не осталось. Следы
его пальцев пожелтели, а засосы уже совершенно растворились.
Теперь единственные следы, что ещё не зажили, остались на её губах, с того вечера у
озера.
Она спешит сбежать от этих мыслей. Пытается отбросить этот вихрь воспоминаний,
когда поднимается по первому лестничному пролёту, но не справляется. Совершенно не
справляется.
Так трудно не думать об этом. Каждый раз, когда она говорит или шевелит губами,
боль возвращается, и она вспоминает это давление, сначала такое неприятное, а потом
такое нежное. Вспоминает оцепенение и боль в ногах — жёсткую, неприятную боль,
которую приносит с собой холод воды. После того, как она вернулась с озера, они ещё
долго оставались сине-фиолетовыми. Ей потребовалось провести ночью несколько часов
в общей душевой, чтобы снова почувствовать их.
Она осознаёт, что Малфой вообще не дрожал. Ни капли.
К третьему пролёту она уже думает о том, как он дышал. Длинный, ровный выдох,
согревающий её рот — так он выдохнул сразу перед тем, как отступить назад. Перед
тем как отойти. Не говоря ни слова, он развернулся и ушёл, оставив её ни с чем,
кроме новых следов, к которым она сможет возвращаться мыслями. С тех пор она не
разговаривала с ним, и каждый раз, когда она бросает на него взгляд, он отводит
глаза.
Она задаётся идиотским вопросом о том, всегда ли это будет так. Идиотским — потому
что нет никакого всегда. Нет никакого этого. Это просто случайность. Закон Мёрфи на
практике. Случайный научный феномен. Хаотичные столкновения двух тел среди ещё
большего хаоса, окружающего их. Это просто случайность — что она жаждала
прикосновения Малфоя — и наоборот.
Малфой — это просто способ справиться со всем этим.
И тем не менее, к пятому пролёту эти мысли исчезают, и она снова начинает тонуть в
воспоминаниях.

17 октября, 1998

Квиддич.
Есть ли в этом вообще смысл?
Честно говоря, она никогда его не любила, но сейчас он и вовсе кажется ей
совершенно бессмысленным. Это как наложить повязку на огромную резаную рану —
теоретически, могло бы сработать, но с гораздо более скромным повреждением.
Но квиддич — это повязка на трупе Хогвартса. Если даже Гарри не может заставить
себя играть — зачем тогда вообще устраивать какие-то матчи?
Тем не менее, сегодня днём она как-то оказывается на трибунах. Джинни заставила её
прийти, объяснив это тем, что "Ты просто, кажется, не... пришла в себя. Ты знаешь —
после..."
После инцидента с Малфоем. Если бы Джинни только знала, сколько у них было
инцидентов.
В любом случае, она хотела сменить тему, поэтому согласилась.
И теперь она сидит на холодной, обдуваемой всеми ветрами трибуне Гриффиндор, на
левой стороне поля, наблюдает достаточно скучный матч между — в основном,
студентами четвёртого и пятого курса. Большинство старших студентов отказались,
последовав примеру Гарри. Кажется, они могут пить, смеяться и веселиться, но
квиддич — это уже слишком.
Пока всё, что Гермиона выучила за этот год — это то, что механизмы, которые
помогают справляться, на самом деле не особенно помогают.
Она равнодушно сидит среди большой группы семикурсников, зажатая между Джинни и
Симусом — которого она не простила. Но она не могла проклясть его, не объяснив, из-
за чего, а объяснить тем более не могла.
Поэтому она злится молча, бросая на него недовольные взгляды.
Она вздыхает, наблюдая за тем, как игра снова приостанавливается из-за фола — эти
четверокурсники действительно ужасны в квиддиче. Тем более если даже она это
замечает, а она не знает правил. Она осознаёт, что раньше квиддич казался ей
терпимым только благодаря тому, что она болела за Гарри.
Ну, благодаря этому, и ещё потому что было забавно смотреть, как близнецы Уизли то
и дело сбивали Малфоя с метлы.
Её сердце раздувается, поймав сразу две эмоции — мучительно, потерянно. Болит при
мысли о Фреде, и в то же время неожиданно согревается и возбуждается при мысли о
Малфое. И она настолько разочаровывается в себе, что выбирает сконцентрироваться на
боли.
Она опирается подбородком на кулак, чуть не засыпая, и снова фокусируется на
вялотекущем матче. Размытые синие и красные цвета формы игроков проносятся перед её
глазами, и её взгляд медленно перемещается на темные очертания крыш Хогсмида,
виднеющихся вдалеке.
Она занята подсчётом дымоходов, когда впервые замечает это.
Это заставляет её моргнуть — чтобы получше сфокусироваться, и на мгновение она
думает, что видела клок пыли или что-то вроде того, что-то, застрявшее между её
ресниц. Но уже в следующую секунду она видит это снова.
Вдалеке, прямо перед Хогсмидом — где-то рядом с границей территории школы — она
видит рябь в воздухе. Словно мираж. Она волнуется, как это делает вода, когда в неё
бросаешь камушек. Небольшой контролируемый участок атмосферы.
Она садится прямо. Смотрит.
У неё перехватывает дыхание.
Это охранные заклинания.
Уже в следующую секунду она извиняется и сообщает, что у неё заболела голова.
— Только не опять, Гермиона, — Джинни кричит ей вслед, но она уже идёт по трибунам
к лестнице.
Пока она спускается и выходит с поля, спотыкаясь о собственные ноги, она пытается
вспомнить всё, что когда-либо слышала об охранных заклинаниях. Вспоминает уроки
Флитвика и Королевский лес Дин.
Не то чтобы она отлично разбиралась в защитных чарах. Но она знает достаточно.
Неповреждённое заклинание точно не будет так волноваться.
Она отправляется в кабинет МакГонагалл.
Через пару месяцев после войны она как-то прочла в Пророке, что МакГонагалл сама
заново наложила все защитные заклинания в процессе реконструкции Хогвартса. И если
это так, их было бы нелегко одолеть.
Внутри неё вспыхивает очень специфический страх — тот, который она не чувствовала с
того момента, как Гарри произнёс своё последнее заклинание в тот день. Это тот
страх, который заставлял её держаться, пока они были в бегах. Тот страх, который
удерживал её в живых, заставлял её ожидать опасности на каждом шагу.
В течение долгого времени она чувствовала его каждый день. Как голод, усталость или
любое другое естественное ощущение.
Это не может быть хорошим знаком — то, что он вернулся.
Домашние эльфы и профессора украшают стены замка хэллоуинскими декорациями, но она
едва замечает это, когда проносится мимо них. Она не останавливается, чтобы
задуматься о том, является ли этот адреналин, который она чувствует сейчас, таким
необходимым. Возможно, это та жалкая радость, которая приходит, когда ты чувствуешь
себя нужной — чувствуешь, что делаешь что-то хоть сколько-нибудь полезное.
После войны в её повседневной жизни не было ничего подобного. Есть подозрение, что
у неё может быть какое-то перманентное влечение к опасности.
Это объяснило бы Малфоя.
Она отбрасывает эти мысли и ускоряет темп, её сердце бьётся как сумасшедшее. Но её
недолгое возбуждение обрывается, когда она обнаруживает, что охранные заклинания
перед кабинетом МакГонагалл сияют золотом.
Она общается с кем-то другим.
Гермиона тормозит перед статуей грифона; для энергии, бьющей ключом внутри неё, не
находится выхода.
Она добрых десять минут шагает по фойе перед статуей, сжимая руки в кулаки,
чувствуя беспокойство — тревогу. Ослабленное защитное заклинание может разрушиться
в любой момент. Всё то, что пытается проникнуть сюда, уже могло сделать это.
Эта мысль вызывает новую вспышку знакомого страха, и в следующую секунду она уже
уносится обратно; каблуки стучат по каменным плитам, она нащупывает в кармане свою
палочку. Она переросла тот возраст, когда ей нужны были взрослые, чтобы решать
проблемы.
Она прошла войну. Она справится сама.

Гермиона проходит что-то около тридцати ярдов вдоль поля для квиддича примерно за
полчаса. Следует за тем, как двигался её взгляд — с трибун и до того места, где она
увидела этот мираж перед Хогсмидом.
И она ничего не находит.
Но она не сумасшедшая. Ей не привиделось.
Она знает, что она видела.
И это её так сильно беспокоит, что она остаётся там до наступления темноты.

31 октября, 1998

Она не хотела приходить.


Как оказалось и Гарри тоже, но, спасибо Джинни — они оба здесь. Среди всего этого
блеска и колдовства, в Большом Зале на ежегодном хэллоуинском балу. Зал погружен в
полумрак, парящие фонари в форме тыкв скрашивают таинственное очарование ночного
неба. Факелы висят вдоль стен, время от времени мистически мерцая. Пахнет тыквой и
пряным сидром, и у МакГонагалл не возникло никаких проблем с тем, чтобы привезти
Ведуний в качестве развлечения.
В конце концов, какая группа отказалась бы сыграть спасителю Волшебного мира?
Их музыка — громкая и энергичная, все вокруг танцуют, прыгают и сталкиваются друг с
другом. Гарри и Гермиона стоят среди всего этого, словно каменные колонны. Это один
из его худших дней — она видит. Его шрам то и дело начинает болеть, во всяком
случае, он ей так сказал, точно как и её собственный, и она уже несколько раз за
этот вечер видела, как Гарри потирал его.
На самом деле, Гарри проделал огромную работу, поддерживая всех остальных —
особенно Рона. Ему удалось не зацикливаться на прошлом и сохранять хорошее
настроение, но это тяжёлая задача. Задача, с которой он не может справляться каждый
день. Поэтому она не спрашивает, почему он не хотел идти сюда. Почему он не
улыбается.
Они позволяют друг другу не говорить об этом.
Она никогда не притворялась, что наслаждается послевоенными праздниками, а потому
достаточно очевидно планировала пропустить этот бал. Но Джинни — упрямой Джинни —
оказалось достаточно разложить костюм на её кровати в комнате девочек и посмотреть
умоляюще.
И теперь она здесь, со стаканом сидра в одной руке, стоит, прислонившись к Гарри.
Считает минуты до конца. Джинни одела её в кого-то вроде арлекина; короткое платье
с корсетом и ромбовидными узорами, со смехотворными маленькими колокольчиками,
свисающими по краям складок. Она отказалась от шляпы, поэтому Джинни достаточно
дико начесала её волосы, а затем завязала их в пучок, оставив пару свободных
кудряшек по краям её лица. Кроме того, Джинни настояла на макияже, растушевала
темноту вокруг её глаз и нарисовала какие-то узоры по краям. И, конечно, чёрные
губы.
Она чувствует себя идиоткой.
Но способ справляться, который использует Джинни — это шумное веселье, и она не
собирается ей мешать.
Чтобы соответствовать Джинни, Гарри оделся в принца, он в жилете и потрясающем
пиджаке. Конечно, это не его выбор, но судя по тому, как он смотрит на Джинни,
которая великолепно смотрится в своём длинном платье принцессы, оно того стоит.
Вскоре она приходит, чтобы утянуть его танцевать, и Гермиона теряет своего брата по
несчастью.
Она ни в коем случае не хочет, чтобы подобные события прекратились. Война не должна
обрывать человеческое счастье.
Но для неё — оборвала, и ей кажется нечестным то, что её заставляют принимать в
этом участие. Ей всё это кажется искусственным.
Она вздыхает, отступая обратно в нишу рядом со спящим призраком, смотрит на
танцующих, попивая свой сидр.
"Их воля поглотит тебя. Не двигайся — не двигайся", — кричат Ведуньи со сцены, эти
стихи ей знакомы, но она точно не помнит, откуда.
Она вспоминает времена, когда она любила Хэллоуин. Это был её любимый праздник в
Хогвартсе. Декорации. Призраки, часами танцующие в коридорах, никого не стесняясь.
Она особенно любила бал. Мечтала о том, чтобы Рон пригласил её на танец.
Она смеётся над собой. Сложно поверить в то, что она была таким ребёнком.
И она видит его сквозь дно своего стакана, когда допивает сидр — размытого и
искажённого.
— Кажется, теперь ты пьёшь больше, чем я, — говорит он.
Что-то внутри неё сжимается. Это сложное чувство — она не уверена, можно его
назвать неприятным или нет. Но, в любом случае, это отчасти волнение. Она не
разговаривала с ним уже несколько недель.
Она убирает стакан и вздрагивает, когда видит его по-настоящему.
Малфой никогда особенно не наряжался. Тем более теперь — во всяком случае, ей так
казалось.
Но сегодня он полностью скрыт под нарядом трупа: рваный вечерний костюм, чёрные
кожаные перчатки, лицо, выкрашенное в черное и белое, как у скелета. На самом деле,
она бы, вероятно, не узнала его, не заговори он первым. Не раньше, чем она бы
обратила внимание на его светлые волосы, зализанные назад почти так же, как на
младших курсах.
Она не знает точно, что она чувствует.
Контраст между тёмной краской и его бледно-серыми глазами подкупает. Полосы в форме
зубов на его губах только привлекают к ним больше внимания. Его костюм и перчатки —
Она врёт, она прекрасно знает, что она чувствует. Просто не хочет признавать это.
Собравшись с силами, она приподнимает свой стакан и взмахивает им.
— Это сидр. Я бросила пить, — она отпускает стакан, и на полпути к полу он исчезает
в маленьком облачке дыма.
— Да ну? — лениво спрашивает Малфой.
— Да, — говорит она. Но нет, она не бросила. Она выпила два или три шота
маггловского виски, прежде чем прийти сюда. И сейчас она жалеет об этом, потому что
она без идей, как разговаривать с ним.
Она не знает, какие у них отношения.
В последний раз, когда они общались, её ноги обвивали его талию. Мысль об этом
запускает волну электричества по её позвоночнику, и она неосознанно делает полшага
назад.
— Всегда была высокоморальной, — говорит он, отпивая из своего стакана что-то, что
почти наверняка здесь не наливают. — молодец, Грейнджер. — его тон пронизан
сарказмом. Насмешкой.
Как ни странно, это почти приносит облегчение. Разве все не говорят, что близость
меняет людей?
В последнее время она сталкивается с таким количеством перемен, что ей приятно
иметь что-то, на что можно положиться, а сарказм Малфоя так же неизменен, как
океан. Близость не повлияла на это.
Тем не менее, она всё не может ответить. Не может сформировать в голове хоть какое-
нибудь предложение. И какое-то время он просто изучает её своими ледяными глазами.
Ей интересно, поднимет ли он эту тему. Интересно, будет ли он злорадствовать.
Напомнит ли ей о том, как она говорила, что "это не повторится". Она не сможет
винить его, если он сделает это.
Не то чтобы в последнее время её действия были достойны восхищения.
Хотя он ведёт себя не лучше.
Тишина, повисшая между ними, становится слишком напряжённой, и она выдавливает из
себя какие-то слова.
— Что ты такое, кстати? Мёртвый аристократ?
Он покачивает своим стаканом. Смотрит на неё слишком серьёзно и поводит плечом.
— Что-то вроде того. Отдаю должное своей натуре Пожирателя Смерти.
Она знает, что он говорит это, чтобы разозлить её. Она выхватывает новый стакан с
парящего в воздухе подноса и осушает его, просто чтобы не разговаривать.
— Что насчёт тебя? Клоун? — он усмехается. — если честно, я ожидал увидеть что-то
чуть менее банальное.
— Я арлекин, — шипит она из-за своего стакана. — и меня одевала Джинни. Если бы у
меня был выбор, меня бы здесь не было, — ей самой не вполне понятно, почему она
решила быть честной. Зачем с ним откровенничать?
— А — Уизлетта. Стоило догадаться.
— Тебе что, больше нечем заняться? Не с кем пообщаться? — это не очень красиво с её
стороны, учитывая, что он уже говорил, что у него не слишком много друзей.
Но Малфой не обращает на это внимания, оставаясь всё таким же спокойным и
собранным.
— Нет.
Исчез тот мальчик, которого она видела в тот день, когда он оставил эти синяки,
способный на такой всепоглощающий гнев. Его место занял хитрый, равнодушный Малфой,
который всегда добивается своего — знакомый и в то же время совершенно незнакомый
ей.
— Раздражать тебя в любом случае интереснее, — говорит он, и она, разозлившись,
проглатывает остатки горячего сидра так быстро, что он обжигает её горло.
Поморщившись, она проталкивается мимо него.
— Разве мы не сделали друг для друга достаточно?
И прежде, чем он успевает ответить, она выходит на танцпол, позволяя потоку
движущихся тел захватить себя.
Она закрывает глаза, и вспышки света вспыхивают за её веками. Она не танцует, но
покачивается вместе с остальными и слушает музыку. Пытается вспомнить время, когда
это было не так трудно. Быть такой расслабленной. Свободной.
Теперь это требует определенных усилий.
Ей становится жарко. Она чувствует, как течет макияж, когда она начинает потеть. И
вдруг музыка меняется.
Эту они все знают.
Самайнская кадриль. Танец в стиле регентства, который они учили на первом курсе,
когда готовились к своему первому хэллоуинскому балу. Ведуньи отошли в сторону,
чтобы пропустить вперёд оркестр под управлением Флитвика.
Тела быстро перемешиваются, все на танцполе выстраиваются в две длинные
параллельные линии, лицом друг другу. На мгновение Гермиона застревает посередине —
потерянная. Она не хочет. Даже не знает, сможет ли вспомнить шаги.
Но Гарри ловит её взгляд и машет рукой.
— Давай, Гермиона, — говорит он, хватаясь за Руки с Дином и Роном, стоящим по бокам
от него. — ради былых времён.
Увертюра кадрили почти закончилась — тихая воздушная композиция. Она оглядывается,
девушки выстроились за её спиной, и Джинни с Луной протягивают ей руки.
И она решает, что сделает это.
Ради себя.
Проскользнув между ними, она берёт их за руки за пару секунд до того, как
начинается танец. Затем вступают скрипки, и люди в обеих линиях одновременно
поднимают свои переплетённые руки и делают несколько шагов вперёд. Опускают их,
когда две линии сходятся, затем возвращаются в исходное положение, и Гермиона
обнаруживает, что её мышечная память работает заметно лучше, чем она думала.
Когда линия девушек бросается вперёд, мальчики поднимают руки, и девушки,
разделившись и проскочив под их поднятыми руками, разворачиваются и снова находят
друг друга, а затем это повторяется.
Она забыла, как это было весело.
Люди смеются, когда делают ошибки. Когда линии разбиваются на кружащиеся пары, Дин
и Симус устраивают беспорядок, случайно образовав пару друг с другом. Они так и
продолжают танцевать, и Симус хлопает ресницами лучше, чем любая из знакомых ей
девушек, когда пары кланяются друг другу. Гермиона оказывается в паре с Роном, и
она замечает опасение на его лице.
Они мало разговаривали после инцидента с Малфоем.
Но сегодня — благодаря этому танцу — всё складывается лучше, чем она ожидала,
лучше, чем она надеялась. Она не хочет испортить это. Поэтому она улыбается ему, и
его глаза тут же загораются.
Постепенно пары замедляются. Каждая из пар встречается в центре круга, соприкасаясь
ладонями и вращаясь вокруг друг друга, прежде чем вернуться обратно в круг. После
каждого хода они все хватаются за руки и скачут галопом по кругу, против часовой
стрелки — раньше эта часть невероятно её смешила.
Симусу удаётся заставить её засмеяться и сегодня, поспешно ускорившись и превратив
их вращающийся круг в некое подобие сумасшедшего вентилятора.
После того, как все пары встречаются в середине, множество кругов объединяются в
один, и они повторяют ту часть с линиями. Она смеётся вместе с Джинни и Луной,
когда они отступают от оригинальной хореографии и выдают что-то вроде
беспорядочного пьяного канкана.
Первокурсники путаются в собственных ногах, пытаясь вспомнить шаги, и старшие
студенты не особенно помогают. Пары перемешиваются, когда они снова разбиваются на
круги, и в этот раз Дин исчез, а Рон оказался в паре с Луной. Гарри смеётся так же,
как в прошлом, когда вдруг оказывается в паре с Симусом, и это заставляет сердце
Гермионы сжаться. Джинни и Невилл пропускают часть с касанием ладоней и хватаются
за руки, чтобы закружиться в танце.
И Гермиона расслабленно смеётся, когда она бросается вперёд в свой ход, и вдруг
осознаёт, что если Рон оказался в паре с Луной, то —
Чёрно-белая маска заполняет её поле зрения, когда Малфой делает шаг ей навстречу.
Ещё недавно рвущийся наружу смех куда-то пропадает из её горла.
Она нервно смотрит по сторонам, видит на лицах удивление, но не видит отвращения.
Они не узнают его.
Малфой берёт её за руку, прежде чем она успевает подготовиться к этому, и он
вращает её, один раз — два раза. Она упирается пятками в землю, останавливаясь,
чтобы прошипеть ему шёпотом:
— Что ты творишь? — а потом они отступают на шаг друг от друга и снова объединяются
в круг.
Его лицо, как всегда, равнодушно, раскрашенные губы изогнулись в одну сторону —
единственное доказательство того, что он этим наслаждается. Она смотрит на него
через плечо Луны, когда они с Роном сцепляются локтями и делают круг.
Он заходит слишком далеко. Он играет с ней.
И такими темпами их поймают.
Круги снова разбиваются на линии перед финальной частью танца, и ей кажется, что
она сделала всё, чтобы в итоге оказаться в паре либо с Роном, либо с Гарри.
— Всё в порядке, Гермиона? — мечтательно спрашивает Луна, заметив, что её улыбка
исчезла. Она поворачивается, чтобы ответить, но прежде, чем она успевает сказать
хоть что-то, танец продолжается.
Две линии встречаются в центре, и совершенно невозможно, чтобы она это неправильно
просчитала. Невозможно. Значит, Малфой в последний момент проскользнул между Роном
и Гарри.
Чтобы стать её партнёром.
Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но он заставляет её замолчать, проводя
пальцами по затянутой передней части её корсета и притягивая её к себе. Она охает и
прижимает ладони к его груди, инстинктивно пытаясь отстраниться.
— Ты сумасшедший? Что ты творишь?
Другая его рука скользит к нижней части её спины, прижимая её ещё ближе, и она
резко замирает.
— Насчёт твоего последнего вопроса, — тихо говорит он, начиная вращать её под
финальные аккорды, — нет.
— Что нет? — выдыхает она, теряясь в его объятиях, забывая все шаги. Она переводит
взгляд на другие пары, пытаясь понять, смотрят ли на них.
Но Малфой вскоре останавливает их, вновь притягивая её до невозможного близко. Она
забывает, как дышать, смотрит на него, её губы приоткрыты, щёки горят, а сердце
стучит как безумное.
— Нет — я думаю, что мы даже близко не сделали достаточно друг для друга.
А потом его руки опускаются ниже, к её бёдрам, и он наклоняется, чтобы накрыть её
губы своими. Ей удаётся только выдать беспомощный протестный писк.
А потом, из всех возможных вещей, она задумывается о том, не зачаровал ли он свои
губы.
Потому что это похоже на наркотик.
Её протесты растворяются у неё во рту, её руки обмякают только для того, чтобы,
ожив, скользнуть вверх к его плечам. Она прикрывает глаза, всё, что она помнит —
это его вкус. Мята и горький привкус белого макияжа на его губах — чёрного на её
губах.
Одна из его рук скользит ниже по её бедру. Подтягивает его к своему. Она вздыхает,
и он пользуется этой возможностью соединить их языки. Знакомые старые друзья.
Она забывается в оставшейся части танца и приходит в себя, только когда музыка
затихает, как и шум шуршащих юбок и стук каблуков. Всё закончилось.
Оторваться от его губ — как оторваться от магнита. Гравитация против неё. Но когда
она справляется и смотрит на него, покраснев и тяжело дыша, его рука всё ещё крепко
сжимает её бедро, и ей хватает одного взгляда через его плечо, чтобы понять, что
они оказались в центре внимания.
Она быстро отстраняется от него, чувствуя, как чужие взгляды заставляют её краснеть
ещё сильнее.
Она помнит, что должна быть в ярости. Но стоит ей сделать недовольное лицо и
открыть рот, как Малфой обрывает её.
— Не надейся, что я извинюсь.
И он снова подаётся вперёд, чтобы потереться носом о её шею — чтобы при всех сжать
зубы на её нежной коже, вырывая из её губ тихий хриплый стон.
А затем он отступает.
— Мне не жаль, — чётко проговаривает он.
И он исчезает в темноте Большого Зала, растворяется в толпе — оставляет её одну,
оставляет её десяткам изумленных глаз.

========== Часть 14 ==========

31 октября, 1998

Она вытирает рот. На её губах и подбородке — мазки чёрного и белого. Другие


студенты смотрят на неё тяжёлыми взглядами — до боли тяжёлыми — и она чувствует,
что единственное, что она может сделать, это прочистить горло, поправить свой
корсет и быстро выйти из зала.
Холодный воздух по ту сторону золотых дверей запускает стайку мурашек по её спине,
и она, дрожа, направляется к Парадной лестнице. Её щёки горят, её сердце безумно
колотится. Она слышит шаги за спиной.
Кто-то идёт за ней.
— Джинни, пожалуйста, — она разворачивается, затаив дыхание, только чтобы увидеть,
как Теодор Нотт поднимается по ступенькам следом за ней.
— Какого хуя ты устроила, Грейнджер?
Она не ожидала, что это будет он, и она совершенно не готова.
— Нотт? — просто спрашивает она, едва соображая.
Он останавливается на ступеньку ниже неё, он не в костюме и пахнет алкоголем. Его
лицо немного порозовело — от выпивки и от злости.
— Отвечай, — огрызается он. Получается, он достаточно трезв для того, чтобы
говорить внятно.
Она делает вдох. Отвечает просто, но более уверенно:
— Я не понимаю вопроса, — и она благодарна за то, что её голос звучит твёрдо.
Развернувшись, она продолжает свой путь вверх по лестнице, пытаясь унять дрожь в
кончиках своих пальцев, которой она, естественно, обязана Малфою.
Но Нотт следует за ней, держась её ритма, и звуки их шагов раздаются одновременно.
— Не притворяйся идиоткой, Грейнджер — ты никогда ею не была.
— И ты тоже, поэтому, мне кажется, ты должен быть в состоянии понять, что я говорю
правду, — усмехается она, отказываясь смотреть на него. Она не знает, какое ему до
этого дело. Очевидно, он знал, в каком костюме Малфой будет сегодня вечером, но она
не думала, что он попадёт в топ-десять наиболее огорчённых их действиями.
Ему придётся встать в очередь.
— Какую бы чёртову игру ты ни вела с Малфоем, лучше остановись сейчас.
— А ты кто? Его отец? Какая тебе разница? — она делает пару лишних шагов, чтобы
оторваться от него, но он быстро догоняет её. Она осознаёт, что должна беспокоиться
из-за того, что он знает, даже если пока он, кажется, один такой. Ещё один рот,
который нужно держать закрытым.
Внутри неё накапливается тихая злость на Малфоя. В следующий раз, когда она увидит
его, она клянётся, она —
— Как я уже сказал, Грейнджер — я его Опорный. И я не хочу, чтобы ты больше ебала
его голову. Я не знаю, что ты там делаешь, пытаешься заставить его довериться тебе
или что, но покончи, блядь, с этим. Сейчас же.
Она тут же останавливается, так быстро, что Нотт чуть не спотыкается.
— Заставить его довериться мне? — она надеется, что у неё получается бросить на
него злобный взгляд.
— Да, Грейнджер. Мне кажется, ты, блядь, пытаешься сделать именно это. Или это
какой-то твой жалкий проект по реабилитации Пожирателей Смерти. В любом случае, я
знаю, что ты выйдешь из этой ситуации героиней, а он в итоге окажется в Азкабане,
если не хуже.
Речь Нотта удивляет её. Ей требуется пара секунд, чтобы сформулировать хоть какой-
то ответ, и когда ей это удаётся, его получается выдать только очень раздражённо и
немного заикаясь.
— Я — ты... о чём ты вообще? Азкабан? Чёртов поцелуй вряд ли приведёт человека в
Азкабан.
Нотт хмурится, его взгляд темнеет.
— Это был не просто поцелуй, Грейнджер. Мы уже выяснили, что мы оба не идиоты.
Она фыркает. Старается притвориться равнодушной, хотя его слова заставляют её
задуматься.
— Ты пьян, — говорит она. — Отоспись. И если ты так расстроен, почему бы тебе не
поговорить об этом со своим сраным Опорным? Это он всё это устроил.
Она уходит вперёд, но он не следует за ней. Но он говорит ей вслед:
— О, Грейнджер, я с ним поговорил.
Это заставляет её остановиться.
— И он уже у тебя под каблуком.

Слова Нотта отдаются эхом у неё в голове, пока она пытается смыть со своего лица
остатки этого кошмарного макияжа. Она оттирает его по-маггловски — не хочет
пользоваться магией. Хочет занять чем-то руки и голову. Но это не работает.
Он уже у тебя под каблуком...
Нет, он, конечно, не мог говорить это серьёзно. Единственный человек, под каблуком
у которого она может представить Малфоя, это его отец. Предположение о том, что она
может оказывать на него подобное влияние... нет, это просто смешно.
Малфой оставил белые пятна на её верхней губе. Она яростно трёт их, пока её лицо не
начинает зудеть.
Комнаты девушек и так остаются пусты слишком долго, поэтому когда она, наконец,
слышит звук открывающейся двери, это не становится для неё неожиданностью, хотя
густой страх и разливается по её венам.
— Гермиона?
Она слышит — это Джинни.
— Я здесь, — смиренно отвечает она, выключая воду.
Джинни появляется в дверном проёме, и на её лице нет осуждения, которое Гермиона
ожидала увидеть. Зато есть беспокойство. Его заметно больше, чем обычно.
— Ты в порядке? — спрашивает она, теребя свою очаровательную рыжую косу.
Гермиона молча кивает. Она как будто оцепеневает. Рано или поздно они должны были
поговорить об этом, и хотя она неделями репетировала этот разговор, она всё ещё не
готова.
Очевидно, она не готова, потому что первое, что она выдаёт, это:
— Ты меня возненавидишь.
А потом она начинает плакать — громко, жалко всхлипывает, и слёзы текут по её
щекам, а всё внутри сжимается от страха. Нет, она не оцепенела — но это гораздо
хуже.
Но Джинни тут же оказывается рядом, обнимая её и прижимая её мокрое лицо к своему
плечу.
— Чёрт, Гермиона, — говорит она, — я в жизни не слышала ничего глупее.
И, невесело усмехнувшись, Джинни уводит её из ванной в их комнату.
Она усаживает Гермиону на свои подушки и садится, скрестив ноги, в ногах кровати,
задвинув занавеску. Она быстро наколдовывает "Оглохни", откладывает свою палочку, а
затем переводит взгляд своих огромных темно-карих глаз на Гермиону и ждёт.
Гермиона ничего не говорит.
— Хорошо, — говорит Джинни где-то через минуту. — ладно, кто он?
Гермиона издаёт какой-то отчаянный звук и прячет лицо в ладонях, оно всё ещё зудит,
а теперь ещё и опухло из-за слёз.
— Это самый худший вопрос.
— Всё не может быть настолько плохо —
Гермиона так часто кивает, что это заставляет её замолкнуть.
— Гермиона, — уверенно проговаривает Джинни. — все будут только рады, что ты кого-
то нашла. Я знаю, Рон может быть —
Теперь она яростно качает головой.
— Ты не права. Ты очень, очень ошибаешься.
— Ну, Рону придётся как-то смириться с этим.
— Дело не в Роне. Вы все... Поверь мне, пожалуйста. Поверь мне, — она звучит более
невротично, чем когда-либо. И она немного покачивается взад-вперёд.
— Ладно, — Джинни поднимает руки в знак того, что она сдаётся. Она берёт свою
палочку и быстро наколдовывает довольно внушительную чашку чая, которую затем
протягивает Гермионе. — тогда мы начнём с более простых вопросов.
Гермиона делает небольшой глоток, чай слишком горячий.
— Как это началось? И когда?
Она говорит, держа чашку у своего рта, её дыхание смешивается с поднимающимся
паром.
— Вскоре после начала семестра, — она отстранённо думает о том, как они похожи на
двух девушек, разговаривающих посреди какого-нибудь девичника, спрятавшись под
одеялом.
Если бы всё было так просто.
— И всё началось случайно, правда, — продолжает она, глядя на свой чай. Она боится,
что если она посмотрит на Джинни, то начнёт нервничать ещё больше.
— Как что-то подобное может начаться случайно?
Она начинает защищаться — она не может с этим ничего поделать.
— Ни один из нас не хотел, чтобы это произошло — мы не... мы не... подходим друг
другу.
Джинни ничего не отвечает. Ждёт, пока она закончит.
— Мы просто... — Гермиона вздыхает и ставит чашку на тумбочку, — так получилось,
что у нас много общего. И как-то вечером мы слишком много выпили —
— Та ночь, когда у тебя появились засосы, — говорит Джинни — или, скорее,
подтверждает.
Она кивает.
— Прости, что я соврала тебе. Я не знала, как объяснить.
— Но кто он, Гермиона? Ты серьёзно так боишься рассказать мне?
— Да, — признаётся она.
— Почему?
Она ощущает тяжесть в животе — как будто в нём что-то лежит. Что-то вроде шара для
боулинга. Она думает, что, возможно, это именно то чувство, которое приходит к
человеку за пару мгновений до того, как он теряет друга. Но она приняла решение, и
сейчас — лучшее время. Она заставляет себя начать говорить.
— Потому что это —
Дверь комнаты распахивается, и они слышат смех. Тени двигаются по ту сторону
занавесок, окружающих кровать.
— Гермиона Джин Грейнджер! — кто-то пьяно напевает — возможно, Парвати. —
шалунишка, ты где?
Джинни сжимает переносицу и недовольно стонет. Она отодвигает в сторону одну из
занавесок, и её "Оглохни" рассеивается.
— Пав, чёрт возьми —
Парвати идёт за руку с Элоизой и Ромильдой, немного покачивается и широко
улыбается.
— Ты! — слишком громко объявляет она, когда видит Гермиону, хихикает и чуть не
падает — Элоиза удерживает её. — Почему ты не рассказала нам про вас с Захарией?
Гермиона моргает. И ещё раз. Открывает рот и захлопывает его, когда Джинни бросает
на неё взгляд.
— Захария? — повторяет Джинни.
— Я чувствую себя преданной! — вопит Парвати, и Элоиза с Ромильдой пытаются
успокоить её и заставить прекратить хихикать, отводя её к её кровати. — А как же
наша дружба?
— Ой, заткнись, корова, — Джинни бросает подушку в её направлении. Немного
промахивается. Но когда она снова переводит взгляд на Джинни, в её глазах горит
любопытство — и что-то ещё.
— Так это он? Захария Смит?
Какое-то время Гермиона просто молча смотрит на неё.
Она осознаёт, что это облегчение. Вот что написано у Джинни на лице.
Она почувствовала облегчение, услышав это имя. Смит — один из немногих блондинов
среди их ровесников, и для Джинни, Парвати и остальных он является единственным
логичным ответом. Единственный блондин, с которым Гермиона могла общаться.
И это так заставляет Гермиону паниковать, так накрывает её чувством вины, что, как
бы она ни пыталась остановить себя, она всё равно говорит это.
— Да... да, это Захария Смит.

========== Часть 15 ==========

1 ноября, 1998

Дневник,

О, лучше бы это было ёбаной шуткой.


Это была бы очень плохая шутка, но я не знаю, как ещё объяснить то, что я только
что услышал.
Пэнси смотрит, как я пишу. Она испортила мой завтрак своими сочными утренними
сплетнями, и теперь смотрит на меня так, будто ожидает, что я вот-вот вспыхну или
что-то вроде того.
Но —
Ёбаный Захария?
Я всегда знал, что Грейнджер может быть чёртовой трусихой со своими любимыми
гриффиндорцами, но ЗАХАРИЯ?! Меньшее, что она, блядь, могла сделать, это сказать,
что я был ёбаным МакЛаггеном — или просто кем-нибудь чуть менее отвратительным, чем
этот ёбаный слащавый мудак с Хаффлпафф.
Я хочу вырвать её ёбаные волосы.
Я хочу сделать даже больше.
Прежде чем сообщить мне, что это "выбило меня из колеи", сделай одолжение и подумай
о том, что бы ты, блядь, сделал, если бы твоя ёбаная девушка говорила всем, что ты
с ёбаного Хаффлпафф, чтобы сохранить лицо.
Почему эта ёбаная тетрадь больше не даёт мне ничего вычеркивать?
Она не моя девушка. Это была грамматическая ошибка. Но ты знаешь, что я, блядь,
имею в виду.
Я чувствую, как закипает моя кровь.
Я думаю сделать что-то глупое.
Драко

1 ноября, 1998

Она понимает, что никогда не обращала на него особого внимания.


Но теперь она ловит себя на том, что где-то раз в минуту кидает на него косой
взгляд, словно надеясь увидеть в его лице что-то, что поможет понять, слышал он уже
об этом или нет. Она понимает, почему Парвати думает, что это он.
Он почти такой же высокий. Блондин, но его волосы немного темнее.
Но он далеко не такой угловатый, как Малфой — у него почти детское лицо — и он
более приземистый. Менее аристократичный.
Захария Смит не в её вкусе.
Это неудачная цепочка умозаключений. В её конце она падает в заячью нору
предположений. Предположение о том, что Малфой в её вкусе. О том, что другие люди
начинают бледнеть на его фоне.
А это — это просто абсурдно.
Она просто чёртова идиотка. Она знает это. И каждую секунду с того момента, как она
сказала им, она жалеет об этом.
Ей каким-то образом удалось погрузиться ещё глубже в этот кратер лжи.
Джинни и остальные девушки были слишком рады за неё — они шутили, дразнили её.
И чего ты так боялась?
Он милый — хорошо целуется?
То, что Парвати была пьяна, тоже, конечно, не помогло. Гермиона, естественно,
попросила, чтобы они никому не говорили. Она надеялась, что состояние Парвати
поможет ей — надеялась, что она забудет об этом к утру и что доказательство её
трусости не распространится по всей школе.
Она зря надеялась, понятное дело.
Почти все знают.
Она надеется, что не Захария Смит.
И надеется, что не —
Она совершает ошибку, позволяя своему взгляду скользнуть в другом направлении. Мимо
стола Хаффлпафф в знакомый угол стола Слизерин. Малфой занят своим дневником, что-
то яростно записывает.
Она кусает губу изнутри.
Это не обязательно означает, что он знает. Его могло разозлить что угодно.
Но она смотрит на него достаточно долго, и в какой-то момент его холодный взгляд
скользит в ту сторону, в которую она смотрела всё утро.
Он стреляет в счастливого в своём незнании Захарию взглядом, который мог бы
заморозить ад. Он знает.
— Чёрт возьми, — бормочет Гермиона. Но когда она переводит взгляд на своих друзей,
они смотрят на неё.
— Что? — спрашивает Джинни.
— Не — ничего. Забыла про домашнее задание, вот и всё. — скорее всего, ей не верят.
Её глаза продолжают изучать открывающиеся перед ней виды, следующим они находят
Рона. Он расстроен — это заметно. От его обычной беззаботности не осталось и следа,
и, что хуже всего, он не ест. Это никогда не было хорошим знаком.
Джинни говорила, что он так и не смирился.
И если он так переживает из-за Захарии Смита, то она даже не представляет, как бы
он отреагировал на правду. Её начинает подташнивать от одной мысли об этом.
Впервые за последние несколько дней её шрам начинает зудеть.
Она несколько раз пытается сменить тему разговора, вспоминает об изломе в охранных
заклинаниях, который она увидела на поле для квиддича — это до сих пор беспокоит её
— но они не задерживаются ни на одной новой теме дольше пары минут.
Все слишком очарованы идеей о том, что Гермиона Грейнджер, одинокая, повреждённая
частичка Золотого Трио, наконец решила оставить войну позади.
А это, конечно, ни на йоту не является правдой.
Малфой здорово помогает отвлечься, но это всё. Война всё ещё с ней. Каждый день.

2 ноября, 1998
Она знала, что это только вопрос времени — и это происходит по пути на Защиту От
Тёмных Искусств.
— Эй! — кричит кто-то, шаркая ногами позади неё. — Гермиона!
Она поворачивается — вздыхает, когда видит Захарию. Он догоняет её бегом, сумка с
книгами качается у него на плече.
— Привет, — говорит он, задыхаясь, его детское лицо немного порозовело.
— Привет, — повторяет она. Её внутренности стягиваются в тугой узел. Она не
представляет, куда их заведёт этот разговор, но она думает, что он, наверное, зол.
И имеет на это полное право.
— Я — эм... — его рука поднимается к его затылку, растрёпывает волосы, превращая их
в пушистый беспорядок, пока он пытается что-то сформулировать. Он наклоняется в
одну сторону, затем в другую, неловко и неуверенно.
— Извини, — выпаливает она.
— Я — нет, нет, не извиняйся — всё в порядке, эм — я имею в виду, я... мне кажется,
что до меня оно дошло в несколько искажённом виде. Но да, эм — просто... я имею в
виду, это всё очень мило, и, честно, я польщён — честно. Я просто, я, эм...
— Захария —
— Я гей, — выдаёт он.
Гермиона разом проглатывает всё, что она хотела сказать. Лицо Захарии бледнеет, и
он нервно оглядывается на пустой коридор.
Она открывает рот. Закрывает. Как рыба.
Она не знала, куда их заведёт этот разговор, но точно не рассчитывала на это
направление. Она разрывается между облегчением и растерянностью — облегчением,
потому что он, кажется, достаточно любезен с ней, и растерянностью, потому что —
ну, зачем он говорит ей это?
— Хорошо, — это первое, что ей удаётся сказать.
— Я просто — эм, я подумал, что это будет нечестно, если я тебе не скажу, учитывая
твои чувства ко мне —
— Захария —
— Как я уже сказал, я польщен. И, честно говоря, может быть, если бы я не...
— Захария —
— Но я гей, и я в некотором роде смущен всеми этими слухами, и я просто…
— Захария! — огрызается она, и его карие глаза наконец фокусируются на ней, и его
рот захлопывается. Она планирует сказать это резко и сухо. Сжато. Что-то в духе
"это всё большая ошибка, никаких особых чувств, давай забудем об этом и разойдёмся
друзьями." Она планирует сказать это — но в итоге не справляется.
Вместо этого она говорит что-то совершенно другое — швыряет это в него, словно
бладжер.
— Эти истории не о тебе, это Малфой.
Она чувствует, как сжимается её сердце. Её накрывает волна паники, когда она
осознаёт, что говорит, но обнаруживает, что не может остановиться на полпути.
— Мои друзья увидели нас — на балу. И сделали свои выводы. Я просто сказала, что
это был ты, чтобы защитить себя.
Захария словно окаменевает. Она чувствует себя ненамного лучше. Чувствует себя
идиоткой, потому что она даже не знает, может ли доверять ему.
Из всех, кому она могла рассказать...
Она проклинает себя — мысленно, чтобы не нарушать тишину.
Затем Захария оживает.
— Эм... — говорит он. Отличное начало. — Хорошо, да — окей.
Потом он ещё немного размышляет. Хмурится.
— Подожди, нет — ты и...
— Малфой, да, — выдыхает она. Выдыхает впервые почти за минуту. Ей неожиданно
становится легче. Но, возможно, это только потому что он пока не унёсся, хохоча,
чтобы рассказать её секрет всей школе.
Нет, он только потирает переносицу, словно у него мигрень.
Могло быть и хуже.
— Малфой? — снова говорит он, и его тон где-то на грани ужаса и недоверия. —
Серьёзно?
Она поджимает губы. Снова шумно выдыхает. Смотрит на свои ноги.
— Очаровательно.
Она снова поднимает взгляд. Захария выглядит неожиданно взволнованным, хотя она не
может понять, почему.
— Что?
— Прости, прости, — он прищуривается, смеясь, и как будто пытается сформулировать
ещё что-то. — Я просто — вау. Потрясающе. Мне бы даже и в голову не пришло —
— Да, я знаю.
— Что за странная пара —
— М-хм.
— Я имею в виду, после всего —
— Захария, я уже подумала об всём этом самостоятельно. Пожалуйста.
Его взгляд снова фокусируется, и она разговаривает с ним меньше пяти минут, но уже
начинает понимать, что он из себя представляет. Он рассеянный. Застенчивый.
Несосредоточенный и непостоянный. Безобидный. На самом деле, немного напоминает
Луну.
— Хорошо, да... прости.
Она задаётся вопросом о том, сколько бы разбилось гриффиндорских сердец, если бы
выяснилось, что он гей. Прямо сейчас ей в голову приходят как минимум три.
Но Захария сильно отличается от того, каким она его себе представляла.
Он извиняется за свою реакцию, его щёки снова розовеют, и она думает, что, возможно
— возможно — он окажется достаточно добр и сохранит это в тайне.
Что ж, время покажет.
Она ощущает потребность в том, чтобы по-быстрому сбежать. Не хочет стоять и ждать,
пока что-то пойдёт не так.
— Я — ну, мне пора, — говорит она, поворачиваясь — крепче цепляясь за ремень своей
сумки.
Но он зовет её. Ну конечно. Иначе это было бы слишком просто.
— Подожди — Гермиона!
Она оборачивается. Задерживает дыхание.
И он говорит:
— Может, мы сможем помочь друг другу.

========== Часть 16 ==========

9 ноября, 1998

Она согласилась.
Делает ли это её идиоткой? Она всё ещё падает всё глубже в этот кратер?
Это ужасная идея, но, так же как она не нравится логичной части её мозга, она
нравится всем остальным её частям, которые так отчаянно хотят скрыть правду. Она
даже нравится её совести, потому что она не может смириться с наличием у себя
чувств к Малфою.
Нет. Она не может.
План Захарии далёк от идеала. Их общая неопределённая и неуклюжая попытка скрыть
то, что, возможно, не стоит скрывать.
Она осознаёт, что не удосужилась спросить, почему Захария так отчаянно пытается
сохранить свой секрет. Чистый. Безобидный. Этот секрет не является ни следствием
выбора, ни предательством по отношению к себе и ко всем его близким.
В отличие от её секрета.
Но, опять же, люди жестоки. Она понимает. Конечно, она понимает.
На выходных она послала Захарии сову с пергаментом, на котором нацарапала всего
одно слово.
Окей.
В конце концов, это всё равно что получить ложное алиби. Неважно, насколько это
неправильно, у неё нет другого выбора, кроме как принять это. Это спасательный
круг. Единственный, на который она может рассчитывать.
Но сегодня она должна сыграть свою роль, и она даже не знает, сможет ли она. Она
никогда не пробовала что-то подобное.
И она очень плохая актриса.
Она пытается успокоиться. Пытается собраться. Она делала и более опасные вещи — и
гораздо более пугающие. Это ерунда. Полнейшая ерунда. Поэтому она глубоко дышит и
фокусируется на том, как колючие швы её юбки скользят по её бёдрам, когда она
встречает Захарию в коридоре неподалёку от класса Защиты От Тёмных Искусств.
Он поднимает брови, когда видит её — невербальное общение. Это его ты готова?
Она задирает подбородок в качестве ответа. Тянется к его руке, как они и
договаривались. Они переплетают пальцы и вместе входят в класс. Ещё одно решение,
которое она не сможет забрать назад.
Остальные замечают их, начинают шептаться, и она отстранённо задаётся вопросом о
том, сделает ли она однажды хоть что-нибудь, о чём потом не будет жалеть. Каждое
утро она жалеет о том, сколько зубной пасты выдавливает на свою щётку, всегда
немного больше, чем ей нужно. В течение дня жалеет о том, какую выбрала обувь.
Жалеет о том, как она начинает предложения и заканчивает эссе.
Но это что-то большее, чем перфекционизм. Большее, чем простое желание быть
безупречной в каждой мелочи.
Дело в том, что она найдёт недостаток, даже когда его нет. Обязательно. Она должна.
Когда между дверью и партой, которую она займёт вместе с Захарией, остаётся десять
метров, она осознаёт, что не верит в совершенство.
И она должна быть удовлетворена, потому что взгляд Малфоя даёт ей понять, что она и
сейчас далека от совершенства. Он за последней партой, там, где сидит всегда, с
Ноттом. Ей, к сожалению, хорошо его видно. Она замечает, как новая эмоция
зажигается на его лице. Она ожидает злость, но перед ней на секунду вспыхивает что-
то другое. Что-то похожее на боль. Доказательство того, что его эго задето.
Она почти забыла о том, насколько он чувствительный. В последнее время он в
основном выбирал что-то между насилием и равнодушием.
Но Малфой не состоит из камня.
Как и она, очевидно, хотя она старается — потому что этот взгляд, пусть и короткий,
заставляет её сердце сжаться. Она быстро отводит глаза.
Они садятся.
Гестия выходит к ним из своего кабинета. Она отлично справляется с ролью профессора
Защиты От Тёмных Искусств, учитывая всё, что произошло. После войны этот предмет
сложно назвать самым простым для преподавания.
Она стучит палочкой по столу, и класс погружается в тишину. Больше никто не
шепчется, но Гермиона всё ещё чувствует множество взглядов на своём затылке.
— Хорошо, — сухо, как и всегда, говорит Гестия, — сегодня у нас дуэли, но я бы
хотела напомнить вам, что в следующий раз у нас будут Боггарты. Я говорила об этом
в начале семестра, однако скажу ещё раз: если кто-то из вас пожелает освободиться
от урока, вас отпустят, без вопросов. Он предназначен для того, чтобы побороть свой
страх, и я знаю, что многие из вас извлекли из этого пользу в прошлом. Тем не
менее, я не хочу травмировать вас, если вы не чувствуете, что готовы. Всё ясно?
У Гермионы сжимается всё внутри, когда в классе поднимается согласное бормотание.
Она забыла про этот урок. Забыла сделать выбор.
Она до сих пор не уверена, что сможет справиться. И теперь у неё меньше двух дней
для того, чтобы принять решение.
В любой другой год она была бы первой в очереди. Она так расстроилась, когда не
смогла встретиться с Боггартом на третьем курсе — ей было так любопытно. Она была
так уверена, что она могла бы сделать из этого невероятно полезные выводы. Больше
всего на свете хотела узнать свой самый большой страх.
Теперь она уже не так уверена.
Раньше это мог быть провал на экзаменах, теперь это может быть смерть друга.
Она дрожит. Игнорирует вопросительный взгляд Захарии.
— Теперь разбейтесь на пары, — говорит Гестия. — Я хочу, чтобы вы попрактиковали
защитные заклинания и взрывающие чары, и через пару минут мы соберёмся все вместе
для демонстрации. Хорошо?
Стулья со скрипом отодвигаются назад. Затем растворяются парты. И она неожиданно
дуэлирует с Захарией, с которым никогда раньше не практиковала магию.
Это странно — то, как мало места он раньше занимал в её жизни и то, как он сейчас
оказывается буквально везде.
Ты могла сказать нет, напоминает она себе.
Да, она могла. Она должна была. Не сказала. Как обычно.

10 ноября, 1998

Дневник,

Кто-то должен сказать Грейнджер, что никто, блядь, не держится за руки. Если бы у
неё хоть однажды были настоящие отношения, она бы знала об этом.
Не могу поверить, что вы, идиоты, до сих пор посылаете мне эти вопросы. Ничего из
этого мне не помогает. В чём сраный смысл?
Кроме того, я вообще не рад тому, что благодаря вам Нотт следил за мной на прошлой
неделе. Хватит рассказывать ему о моих записях. Это не его дело. Мне достаточно
того, что вы лезете в это.

Вопрос: Как вы успокаиваетесь в моменты особенно сильного стресса?

Я кусаю свой язык, пока он не начинает кровоточить.


А потом, как только смогу, бросаю себя в ледяную ванну. Вы же так и не прислали мне
ёбаные таблетки.
Садисты.

Драко

11 ноября, 1998

Её любопытство побеждает. Оно всегда побеждает.


И теперь она стоит в очереди к тому самому шкафу, стараясь не обращать внимания на
звук голоса Ремуса в своей голове. Ей не нужен ещё один повод для грусти.
Гестия ещё не открыла дверь. Она объясняет, как работает Ридикулус, тем, кто ещё не
пытался его использовать, и Гермиона ужасно скучает по весёлому звуку граммофона,
который звучал здесь при Люпине. Все эти годы этот урок был захватывающим —
увлекательным и весёлым. Теперь она чувствует только напряжение.
В классе царит беспокойство. Гестия это чувствует. Она подготовилась, и её стол
заставлен лакомствами и успокаивающими зельями — на всякий случай.
— Напоследок я напомню ещё раз — вы можете в любой момент покинуть занятие, если
почувствуете себя некомфортно.
Класс отвечает молчанием.
— Очень хорошо, — говорит она, поправляя свою мантию. — Вперёд, Парвати.
Это особенно плохое начало. Дверь шкафа открывается, и безжизненное тело Лаванды
Браун вываливается на пол. Парвати кричит. Класс охает.
Гермиона отводит взгляд.
Чуть позже она услышит, что труп Лаванды поднялся на ноги и двинулся на Парвати,
которая не смогла наколдовать Ридикулус. Когда её выводили из класса, она сжимала в
дрожащих руках два пузырька с успокаивающим зельем.
Падма уходит с ней, и Гестия, заметно обеспокоенная, колеблется, прежде чем
пригласить следующего ученика. Гермиона видит сомнение в её глазах, когда та
оглядывается на остальных — она явно не уверена в том, что ей стоило проводить этот
урок.
Следующим идёт Дин, и его вполне обыкновенный страх приносит всем облегчение. На
пол высыпаются тараканы, которые принимаются стремительно размножаться и собираются
в огромную волну. Дин отступает назад на пару шагов, но ему удаётся превратить их в
бабочек, которые довольно красиво кружатся в воздухе, пока следующий в очереди не
занимает его место.
Гермиона на секунду оборачивается. Гарри стоит через несколько человек от неё,
разговаривает с Симусом. Она ловит его взгляд. Приподнимает бровь в молчаливом
вопросе.
Как и на третьем курсе, она не уверена, что ему стоит встречаться с Боггартом. Но
выражение лица Гарри спокойное — даже безмятежное — и он просто дарит ей легкую
успокаивающую полуулыбку.
Почему он всегда должен быть настолько храбрее неё?
Она глубоко вздыхает, поворачиваясь обратно — смотрит, как Захария разбирается с
достаточно убедительной иллюзией падения с тысячи футов. Вот оно что. Страх высоты.
Ей интересно, как Боггарту это удаётся.
Ридикулус превращает Боггарта в достаточно убогий фон для съемочной площадки, и
студенты отстранённо смеются, когда Захария отходит в сторону.
И вдруг наступает её очередь.
Ей стоило быть внимательнее. Она не думала, что это будет так скоро.
Она выходит вперёд, пытаясь вытащить из кармана палочку, и комната погружается в
тишину. Несомненно, некоторые из студентов всё ещё думают о том, будет ли это
работа, которую оценили на Удовлетворительно, а не на Превосходно.
Фон для съемочной площадки жутковато покачивается, словно от лёгкого ветра. Боггарт
думает. Изучаёт её. Она практически может представить, как он рассматривает её,
пусть даже она никогда не узнает его лица.
А потом фон падает, словно соскользнув с невидимой вешалки, и растекается на полу,
чтобы затем собраться в какую-то полупрозрачную фигуру. Её сердце пропускает удар.
Она чувствует, как потеет её ладонь, сжимающая палочку.
И вдруг эта фигура становится слишком знакомой. Вся тёмная. Чернеющие кудри.
— Привет, дорогуша, — шипит Беллатриса, и студенты испуганно охают. Она в том же
чёрном кружевном платье, что и в тот день, у неё такие же дикие волосы, так же
блестят её жёлтые зубы. И она сжимает в руке всё тот же нож.
Гермиона в первую очередь ужасно зла на себя. Как это может быть её самым большим
страхом? Женщина, которая давно умерла? Как она может быть такой жалкой?
Но вскоре она осознаёт, что её страх — не Беллатриса Лестрейндж.
Это боль.
Беллатриса выхватывают свою палочку и кричит:
— Круцио!
И Гермиона тратит драгоценные мгновения перед тем, как заклятье попадает в неё, на
то, чтобы подумать о том, что она никогда не читала ничего о Боггартах,
использующих заклинания.
Это не избавляет ее от мучений.
Она мельком видит испуганное лицо Гестии, прежде чем белая горячая боль ослепляет
её. Она не слышит собственный крик. Не чувствует свои пальцы. Не может
воспользоваться палочкой.
Она застывает в мучительной агонии, чувствуя, как множество ножей пронзает ее кожу,
как её кости сгибаются сразу во всех направлениях.
Ей кажется, что она вернулась на холодный чёрный каменный пол поместья Малфоев.
Боль такая же. Её раненая рука пульсирует, её голова совершенно опустевает, и всё,
что она видит — это холодные бездонные глаза Беллатрисы.
Кажется, это длится вечно. Но, скорее всего, проходит всего пара секунд.
А потом боль прекращается, и ей требуется пара секунд, чтобы понять, что
происходит. Угол обзора поменялся. Она на полу.
Её затуманенный разум подозревает, что Гестия выпрыгнула перед ней, как Люпин делал
это с Гарри, чтобы отвлечь внимание Боггарта.
Но это не Гестия.
Это Малфой. Конечно, это Малфой.
Его длинные чёрные брюки частично закрывают обзор, но она всё равно видит его
Боггарта.
Это его отец. Или, вернее, это отражение Люциуса в огромном зеркале, которое стоит
перед Драко. Она пытается осмыслить это, пока Гестия загоняет Боггарта обратно в
шкаф.
— Тишина, вы все, — резко бросает Гестия, и Гермиона только сейчас осознаёт, какой
шум стоит в классе.
Малфой отступает к столу, когда Гестия бросается к Гермионе.
— Мисс Грейнджер, вы в порядке? Я прошу прощения — я и не думала, что...
Но её взгляд прикован к нему, она не может больше ни на чём сосредоточиться, и она
смотрит, как он берёт со стола два пузырька с успокаивающим зельем. Он осушает один
из них и равнодушно бросает ей второй. Он со звоном ударяется о пол и катится к
ней, останавливается у её ног.
— До дна, Грейнджер, — говорит он и уходит.

========== Часть 17 ==========

11 ноября, 1998

Дневник,

Я не знаю, почему я это сделал.


Нет, может, я и знаю.
Но это ещё хуже. Это гораздо хуже.
Я не знаю, о чём я думал, я просто —
Ёбаный в рот, она здесь.

11 ноября, 1998

После абсурдного выступления Захарии, в процессе которого он симулирует невероятные


привязанность и беспокойство, Гестия говорит ей, что она освободит её от оставшихся
занятий. Чтобы она смогла отдохнуть и съесть что-нибудь сладкое.
Но ноги Гермионы даже и не думают двигаться в сторону гостиной Гриффиндор. Вместо
этого они поворачивают и несут её на улицу.
Её разум в лучшем случае затуманен. Это последствия боли. Её кожу немного
покалывает, точно так же, как это было в тот день, когда они аппарировали в
безопасное место после всего, что произошло; тогда это длилось несколько часов.
Словно она пытается восстановиться после того, как на ней оставили невидимые раны.
Поэтому она позволяет своим ногам нести себя куда угодно. Доверяет им. У неё есть
предчувствие насчет того, куда она направляется.
В последнее время, когда она идёт куда глаза глядят, то обязательно находит Малфоя.
Этот раз не становится исключением. Она спускается по знакомому холму к Чёрному
Озеру и уже на полпути замечает его силуэт — чернильное пятно на фоне поверхности
воды, переливающейся в лучах солнца, что опускается за холмы.
Он сидит на коленях, сгорбившись, и где-то секунду она думает, что он, кажется,
плачет.
Но нет — он яростно что-то записывает. Ей стоило догадаться.
Замёрзшая трава хрустит у неё под ногами. Она видит, как он напрягается. Он
захлопывает дневник.
Если бы она не находилась в таком оцепенении, она могла бы отрепетировать какие-то
слова в своей голове. Могла бы попробовать побыть хоть сколько-нибудь тактичной. Но
вместо этого она, совершенно не соображая, что творит, делится с ним своими мыслями
самым холодным и грубым образом.
— Значит, ты боишься стать своим отцом.
Примерно с минуту он ничего не говорит, просто смотрит на воду. Она плещется,
борясь с тишиной. Затем он отвечает, тихо, отчётливо.
— Как всегда наблюдательна, Грейнджер. Десять очков Гриффиндор.
Она злится, хотя и знает, что заслужила это. Она заворачивается в мантию, чтобы
спастись от холода, и думает о том, стоит ли ей сесть.
Ей не стоит здесь находиться. Она должна соответствовать своей лжи — должна
притворяться, что наслаждается вниманием Захарии, и играть безнадёжно влюблённую.
Это её часть сделки.
Но её ноги привели её сюда, и все её нервы раскалены, но она не может спорить. Она
опускается на колючую мёртвую траву. Говорит то, что думает, потому что каждый раз,
когда она пытается как-то отфильтровать свои слова, всё равно проваливается — так
зачем вообще пытаться?
— Зачем ты это сделал?
Малфой не отвечает. Смотрит прямо перед собой, рассеянно тянется одной рукой, чтобы
потереть глаза.
— Я могла справиться сама.
— Не всегда дело должно быть в тебе, Грейнджер, — резко говорит он, и его тон
холоднее, чем ноябрьский воздух. Затем, прежде чем она успевает ответить, он издаёт
низкий сердитый рык, вытаскивает из кармана палочку и тихо бормочет заклинание.
Гермиона смотрит, как матово-белое одеяло укрывает его тело, чтобы уже через
секунду раствориться. Плечи Малфоя расслабляются.
Она знает, что он не ответит, если она спросит. Поэтому вместо этого бормочет
"Специалис ревелио". Малфой не реагирует, когда его заклинание открывается ей.
Наверное, ожидал, что она это сделает.
Это охлаждающие чары — и достаточно сильные. Он немного изменил заклинание, чтобы
оно работало ещё лучше.
Неудивительно, что он всегда такой холодный.
— Зачем ты вообще это делаешь? — она снова сначала спрашивает, а потом думает.
Его ответ равнодушный. Невозмутимый. Он всё ещё не смотрит на неё. На самом деле,
она удивлена, что он вообще решил ответить.
— Притупляет боль.
— Какую бо...
Она чувствует на себе его тяжёлый взгляд, смотрит, как он закатывает свой левый
рукав.
Ей не удаётся удержаться от вздоха. Она не видела её. Нет, она видела, как он тёр
её. Как чесал её сквозь ткань своего рукава. Но с момента возвращения в Хогвартс
она не видела его Тёмную Метку. Не видела, в каком состоянии та находится.
Она гноится.
Кожа вокруг пятнистой серо-зелёной змеи шелушится — она приняла нездоровый
красноватый оттенок, покрылась пузырями с одной стороны, корками — с другой. Сама
метка, кажется, поблекла. Ну нет, не поблекла. Скорее, как-то смазалась. И в то же
время по её виду понятно, что она здесь навсегда.
Гермиона не замечает, что тянется к ней, пока он не отдёргивает руку. Она тоже
убирает свою, пряча её за спину на случай, если ей в голову придёт ещё какая-нибудь
идиотская идея.
Часть её думает о том, как это глупо.
Что-то около двух недель назад он оставил на её шее новые следы — сказал что-то в
духе мне не жаль и заставил её чувствовать странные вещи — а теперь она боится
прикоснуться к нему?
Это просто идиотизм.
Тем не менее, она больше не тянется к нему.
— Только холод помогает, — говорит он.
Гермиона рассеянно играет с шерстью собственного рукава. Закатывает его, чтобы
посмотреть на буквы, на которые она смотрела уже тысячу раз.
— Раньше я просто накладывала Жалящие Заклинания на свои ноги. Или на другую руку,
— зачем-то говорит она. А потом вдруг начинает смеяться. Громко. В голос.
Боковым зрением она замечает, как Малфой как-то странно смотрит на неё. Она не
может понять, с отвращением или смущением.
Но сквозь смех ей удаётся сказать:
— Знаешь, что? Это, чёрт, просто абсурд — просто смешно, но знаешь? Когда я только
вернулась сюда, — она пинает траву ногой, — когда я снова увидела твоё чертово
помпезное лицо, знаешь, о чём я в первую очередь подумала? — она решается бросить
на него короткий взгляд, он смотрит на неё — внимательно. Лучше отвести глаза. — Я
подумала о том, как мы похожи — наши шрамы.
И неожиданно для себя она показывает ему свою руку — угасающий дневной свет
освещает её шрам. Глаза Малфоя фокусируются на нём, а потом он осторожно переводит
взгляд обратно на её лицо.
— Я подумала, — продолжает она, невольно усмехаясь, — чёрт, я подумала, что, может,
мы однажды сравним их.
Она смотрит на его серьёзное лицо, и её невесёлая улыбка растворяется. А потом он
вдруг касается её руки, ледяной ладонью подхватывает под локоть. Она невольно
охает, беспомощно наблюдая за тем, как он подтягивает её руку ближе к себе. Он до
конца закатывает её рукав, и она морщится — готовится к боли.
Вот только никакой боли нет.
Он держит её руку до невозможности аккуратно, приподнимает немного, чтобы поднести
её ближе к глазам. Она чувствует кожей его холодное дыхание. Видит, как её рука
покрывается гусиной кожей. Она краснеет, понимая, что он тоже это видит.
А потом он проскальзывает пальцем вдоль вырезанной на её коже буквы "Г", едва
касаясь.
Гермиона снова охает. Ничего не может с собой поделать. Ей больно, даже когда она
сама касается шрама — так почему сейчас не больно?
— Что ты... — начинает она, но он перебивает её.
— Почему Захария? — спрашивает он, всё ещё глядя на её шрам. — Из всех, блядь,
возможных людей?
Его мягкий тон не соответствует его словам.
Она удивлена, что он спрашивает. Немного удивлена, что его вообще это интересует.
Она тихо фыркает.
— Ты знаешь, что это не по-настоящему, верно?
— Ты думаешь, я идиот? — опять же, его тон как-то не стыкуется с его словами;
касаясь буквы "К", он небрежно замечает, — Захария Смит не смог бы найти твою
пизду, даже если бы ты села ему на лицо.
С раздражённым писком она отдёргивает свою руку.
— Ты отвратителен, — огрызается она.
Он встречается с ней взглядами, смотрит равнодушно. Пожимает плечами.
— Это так.
Она мимоходом замечает, что он знает, что Захария гей, но прямо сейчас она слишком
обижена, чтобы задумываться над этим.
— Ты не ответила на мой вопрос, — добавляет он, оглядываясь на воду. Солнце
садится.
— Твой — я... — бормочет она.
— Почему он?
Она изо всех сил пытается сказать хоть что-то. Снова выбирает правду, старается
быть лаконичной.
— Он был самым безопасным вариантом. Я должна была что-то им сказать... после того,
что ты сделал на Хэллоуин.
Малфой фыркает. Молчит какое-то время. Затем он говорит:
— Мой больше.
Гермиона давится воздухом.
— Я извиняюсь —
Он задирает рукав и снова показывает ей заражённую метку.
— Мой шрам. Он больше... — он пристально смотрит на неё, ловит лёгкий румянец,
выступивший на её щеках, — чем твой.
Она сглатывает. Обхватывает себя руками, почувствовав, что начинает холодать, и
отводит взгляд.
— Да, я думаю, да.
Она чувствует зуд и дискомфорт. Поднимается на ноги.
Малфой не сводит с неё взгляда.
— Я... — она колеблется, смотрит на свои ноги. Она не уверена насчёт того, что она
хочет сказать, но в то же время чувствует, что что-то сказать нужно обязательно.
— Спасибо, — это всё, что ей удаётся выдавить из себя после продолжительной паузы,
и это звучит как-то неловко. Кажется, что этого слишком много. Она даже не уверена
в том, что она благодарна. — За то, что ты сделал.
— Так тяжело было сказать это? — усмехается он. Наверное, её выдало выражение её
лица.
— На самом деле, да.
— Не заставляй себя, Грейнджер, — он тоже поднимается, отряхивает свои брюки.
— Ты всё ещё не сказал, зачем ты это сделал.
Малфой снова не отвечает. Прячет руки в карманы и смотрит на неё искоса.
— Захария Смит, — снова говорит он. — безопасный вариант?
Она поднимает подбородок.
— Да.
— Потому что он не я.
Её сердце пропускает удар.
— ...Да.
Он делает шаг к ней навстречу, и угасающие солнечные лучи путаются в его светлых
волосах — освещают его голову, словно нимб. Она думает о том, стоит ли ей отступить
назад. В любом случае, у неё это почему-то не получается, даже после того, как он
подходит так близко, что ей приходится смотреть прямо вверх, чтобы встретиться с
ним взглядом.
— Кто угодно, но не я... — бормочет он, глядя ей в глаза. — правильно, Грейнджер?
Она чувствует знакомый запах мяты — слишком сильный.
— Правильно, — выдыхает она.
Его рука проскальзывает вдоль её линии челюсти, холодная, словно лёд. Её суставы не
работают, мышцы отказываются слушаться. И тем не менее, она не думает, что
отступила бы, если бы могла.
Его рука двигается выше, его пальцы касаются её губ.
— Тогда иди нахуй, — шепчет он — и наклоняется, их губы оказываются в дюймах друг
от друга. У них одно дыхание на двоих, их носы едва касаются.
— Ты тоже, — говорит она. Говорит едва слышно, и её голос дрожит. Их губы
оказываются ещё ближе, и до ужаса знакомое чувство оживает внизу её живота.
Его рука обвивается вокруг её затылка, он сжимает в кулак её кудри.
— Я, блядь, терпеть тебя не могу, — шипит он.
Она закрывает глаза.
— Я знаю.
Она не хочет это признавать, но больше всего ей сейчас хочется его поцеловать. Она
облизывает губы. Запрокидывает голову. Его хватка становится крепче.
— Эй, Драко — оу.
Они отшатываются друг от друга. Ее пульс подскакивает, и на мгновение она думает,
что всё кончено.
Но это Нотт — на холме. Он стоит на месте. Бросает на неё злобный взгляд, когда она
бросается поправлять свою одежду, а потом смотрит на Малфоя.
— В чём дело? — удивительно спокойно спрашивает Малфой.
Нотт достаёт ту зелёную тетрадь из своей сумки и взмахивает ею.
— Меньше получаса. Просто проверяю, — он снова переводит взгляд на Гермиону.
Прищуривается.
— Встретимся в совятне.
Нотт фыркает.
— Хорошо, — он убирает тетрадь обратно в сумку, — тогда увидимся.
А потом он разворачивается на каблуках и направляется обратно вверх по холму.
Гермиона прочищает горло. Поправляет на плече свою сумку и поворачивается, чтобы
направиться к замку вслед за Ноттом.
— Мне нужно —
Рука Малфоя находит её руку. Удерживает её на месте. Их глаза встречаются, и что-то
непостижимое проходит между ними.
А потом он, кажется, передумывает — и отпускает её.
Она делает глубокий вдох, колеблется всего мгновение, прежде чем продолжить свой
путь.
— Грейнджер, — зовёт он её. Она оборачивается. Он играет со своим кольцом, похожим
на семейную реликвию — не смотрит на неё. — Я не мог просто стоять там... как в тот
раз. Не снова.
Она открывает рот. Издает слабый звук, отражающий её замешательство, хмурится.
Он поднимает взгляд.
— Ты спросила, зачем я это сделал.
Она собирает это воедино. Какое-то тёплое незнакомое чувство разливается в её
груди.
— Потому что я не мог стоять там и смотреть, как ты кричишь. Не снова.
Она выдыхает.
Этой ночью он ей снится. И ей не стыдно.

========== Часть 18 ==========

13 ноября, 1998

Дневник,
Я не могу поверить, что кто-то ведётся на это. Это выглядит так фальшиво. И я не
могу это терпеть.
Каждый раз, когда он целует её в щёку, и каждый раз, когда она, блядь, берёт его за
его ёбаную руку, я хочу по-маггловски выколоть свои ёбаные глаза. И я, блядь, не
понимаю этого.
Но он не в её ёбаном вкусе.
Я почти ожидаю, что вы реально ответите на это, просто чтобы посмеяться надо мной.
Что бы вы написали? О, наверное, что-то в духе: "И что, Малфой? Ты думаешь, ты в её
вкусе?"
Нет, я не в её ёбаном вкусе.
Она — она, наверное, точно знает, каким он должен быть. Держу пари, что это должен
быть парень, который постоянно носит жилеты и вязаные джемпера и пьёт чай с тремя
ёбаными кусочками сахара. Парень, который будет целовать свою жену, когда приходит
домой. Вероятно, он прочёл все книги этих её любимых сраных маггловских авторов —
ёбаного Шекнайфа* и остальных. А ещё он, наверное, знает ёбаную Историю Хогвартса
наизусть. Мерлин знает почему, но она постоянно пиздит об этой книге.
Да, это обязательно.
Ставлю на то, что он любит бальные танцы и шахматы, и он наверняка любит котов. Он
любит искусство, и он будет, типа, готовить для неё и учить её любимые стихи, и я
абсолютно, блядь, уверен, что он из тех, кто занимается любовью.
Я не этот ёбаный парень.
Я ношу дорогие костюмы, сшитые эльфами, и это явно расходится с её моральным
кодексом. Я пью чёрный крепкий чай, и если бы у меня была жена, мы бы уже были в
разводе. Я ничего, блядь, не знаю, о её любимых маггловских книгах, и я делал из
страниц своей Истории Хогвартса зачарованных бумажных драконов. Мать позаботилась о
том, чтобы я умел танцевать, но она никогда не говорила, что это должно мне
нравиться — и мне не нравится. Я жульничаю, когда играю в шахматы, и я, блядь,
ненавижу котов, и я в жизни ничего, блядь, не готовил. Я считаю поэзию жалкой.
И я бы не стал заниматься любовью с Грейнджер.
Что за концепт.
Нет — с ней я хочу делать вещи, о которых в приличном обществе не говорят и не
пишут. Я мечтаю сделать их. Когда я вижу её, у меня чешутся руки. Я так, блядь,
сильно хочу сделать их.
И часть меня хочет сделать ей больно в процессе.
Нет.
Нет, я совсем не в её вкусе.

Драко

23 ноября, 1998

Захария доволен.
После почти двух недель демонстрации своих фальшивых отношений всей школе он
говорит ей, что слизеринские парни успокоились. Они больше не дразнят его. По
крайней мере, не по поводу того, кем он мог быть.
И хотя она рада за него, она больше всего хочет закончить это.
Она чувствует, что это всё неправильно. Чувствует что-то... липкое, если в этом
есть какой-то смысл. На самом деле, каждый раз, когда они целуются перед Гарри и
Роном или перед кем-то из студентов, она ощущает потребность в том, чтобы принять
душ. Это всё неправильно.
И это полностью её вина.
Поэтому она провела последние несколько дней, пытаясь изобрести какой-нибудь
креативный и правдоподобный способ закончить всё это. Она обсудит это с Захарией.
Может быть, они устроят яростную и тщательно продуманную ссору на глазах у всех.
Так его репутация не будет испорчена, и она спокойно сможет —
Она резко тормозит свои мысли.
Спокойно сможет сделать что?
Она отказывается позволять своим мыслям двигаться в этом направлении. Она закончит
всё ради себя. Чтобы ей больше не пришлось врать. Только для этого.
Она снова фокусируется на своём котле. Сегодня на Зельварении они готовят
Амортенцию — первый раз в этом году — и она специально постаралась сесть как можно
дальше от Захарии, чтобы никто не заметил, насколько отличается то, что они
чувствуют. Она расположилась рядом с Луной, и это кажется достаточно безопасным
местом.
Единственное, Малфой за перпендикулярным к ним столом, рядом с Забини, и в этом
вообще нет ничего безопасного.
Со своего места она видит, как пар поднимается из его котла — наблюдает за тем, как
он окутывает его лицо, заставляет капли пота выступить на его бледном лбу.
— И помните, друзья, — говорит Слагхорн, и она невероятно благодарна ему за то, что
он заставляет её отвлечься от этого. — Сконцентрируйтесь, — настаивает он, словно
читая её мысли. — Я не могу в должной степени описать силу и деликатность этого
зелья.
Её зелье почти готово.
Но в этом и проблема. До конца осталась всего пара шагов, и она уже должна
чувствовать свои любимые запахи. Книги, скошенная трава и всё такое. А пока она
чувствует только мяту. Сильный запах мяты.
Она практически задерживает дыхание, когда бросает в зелье последний ингредиент,
жутко боясь последовать примеру Симуса и взорвать это всё.
Он уже успел сделать это. И ей придётся сесть вместе с ним за знаменитый стол
Слагхорна для отличившихся, и её волосы тоже будут дымиться.
Последний ингредиент недолго шипит и, к счастью, ничего не взрывается. Но запах
мяты остаётся сильным, и когда она принюхивается, нахмурившись, то один за другим
появляются и новые запахи. Один из них похож на дым. Как у горящего дерева, дым от
костра. Потом что-то ещё, насчёт чего она не вполне уверена — кажется, чистые
простыни. А затем...
Её пульс учащается. Она чувствует, как румянец распространяется от её шеи к щекам.
Что бы это ни был за запах, он оказывает эффект на устойчивость её ног. Она
цепляется за стол, ища поддержку, в тот самый момент, когда Луна говорит этим своим
музыкальным голосом:
— Очень интересно, Гермиона.
Её разум разделяется на две борющиеся части, одна из которых настаивает на том,
чтобы отступить назад, а другая предлагает нырнуть в этот котёл — потому что то,
что пахнет так хорошо, не может быть опасным.
Это... это что-то мускусное. Пахнет дубом. А ещё она чувствует цитрус. И что-то
водное. Свежее. Как дождь.
— Эй, приятель, — вдруг говорит Забини, и это заставляет её отвлечься от своего
зелья. Он машет ладонью перед своим носом и смотрит на Малфоя. — как насчёт
брызгаться поменьше, м? У меня уже голова болит.
Её душа уходит в пятки.
Малфой выглядит озадаченным. Она видит, как морщится его нос, и когда он вдыхает,
то смотрит прямо на неё.
Так вот что это. Это его одеколон.
Гермиона срывает крышку с баночки с обрезанными мушиными крыльями и бросает их в
котёл, отступая как раз вовремя, чтобы её не задело взрывом.
Ученики охают и смеются, Луна с любопытством поглядывает на неё. Сквозь дым ей не
видно Малфоя.
— Ну, что ж, мисс Грейнджер, — объявляет Слагхорн, — я разочарован. Идите за стол.
Запах исчез. Вот, что важно.
Она обходит другие столы, чтобы составить компанию Симусу, не может посмотреть на
него, но чувствует на себе его взгляд.

24 ноября, 1998

Она узнаёт, что была совершенно неправа насчёт него.


Захария Смит не хороший парень.
И требуется всего одно предложение, чтобы её мнение о нём совершенно изменилось.
— Если ты закончишь это, я расскажу всем.
Она уже на пути к выходу — замирает в двух шагах от двери в ванную старост, где они
обсуждали это всё.
Захария почти сразу же сдаёт позиции — бормочет что-то вроде:
— Я имею в виду — я, эм... просто, пожалуйста, — но она уже успела поймать
мстительное выражение его лица. Потрясающе... настоящий волк в овечьей шкуре.
Она разочарована в себе за то, что не заметила это раньше.
— Ты мне угрожаешь? — бормочет она.
— Я... нет, Гермиона. По крайней мере, я не пытаюсь, — бормочет он, убирая с лица
грязного светлого цвета волосы. Она понимает, что это вообще не похоже на платину.
Даже рядом не стоит с платиной. — я просто...
— Ты просто сдашь меня, если я разорву нашу сделку.
Он ничего не говорит. Даже не мигает.
— Я бы сказала, что тоже могу тебя сдать, — говорит она, удивляясь спокойствию
своего пульса — силе своего голоса. — но я бы предпочла остаться выше этого.
— Попытайся понять, в каком положении я нахожусь, — говорит он ей вслед, но дверь
уже закрывается.
И когда она идет по пустынному мрачному коридору, она совершенно неожиданно
проникается уважением к прошлому Драко Малфою — к тому, который называл её
грязнокровкой и ухмылялся вместо того, чтобы улыбаться.
Он никогда не притворялся хорошим парнем, как Рон или Захария.
Он решил быть кем угодно, но не хорошим парнем.
И на мгновение эта честность поражает её. Эта старая поговорка звучит в её голове.
Малфой никогда не пытался привлечь никого мёдом. Он никогда не обещал ничего
подобного. Он всегда обходился дёгтем.
Она задаётся вопросом о том, всегда ли ей больше нравился дёготь.

25 ноября, 1998

— Ты понимаешь, сколько сейчас времени, Грейнджер?


Её сердце пропускает удар, и она отстранённо задаётся вопросом о том, когда она
начала так на всё реагировать. Повернувшись, она видит его, стоящего в дверях
Визжащей хижины. Необычное место для встреч, но оно кажется ей безопасным.
Она смотрела на то место у окна, где однажды лежал истекающий кровью Снейп. Не
думать об этом невозможно, и прибытие Малфоя — хорошая возможность отвлечься.
— Да, — отвечает она наконец. У него в руке письмо, которое она отправила ему совой
меньше часа назад, и если теней под его глазами недостаточно для того, чтобы
понять, что она его разбудила, то его одежда позволяет в этом убедиться. Он... ну,
он в спортивных штанах — она в жизни не смогла бы представить Малфоя в них, и уж
точно не собиралась увидеть. Они тёмно-серые, заправлены в коричневые ботинки, а
ещё на нём нет пальто. Только чёрный джемпер, который, как ей кажется, не очень
помогает от ноябрьского холода.
— Что было такого важного, что не могло подождать до утра?
Она полностью поворачивается к нему — откидывается на подоконник и пожёвывает свою
нижнюю губу.
— Я попыталась закончить свою... историю с Захарией Смитом, — говорит она после
небольшой паузы. — и он — ну, ему это не очень понравилось.
Какое-то время они стоят в тишине.
Выражение лица Малфоя сложно прочесть.
— Не очень понравилось, — повторяет он, и по его голосу тоже невозможно понять хоть
что-нибудь.
— Он сказал, что расскажет им всем — о… — она слабо взмахивает ладонью между ними,
и его бровь изгибается, когда она делает это, — …если мы не продолжим.
Малфой пару секунд размышляет, задумчиво глядя на неё. Но когда он начинает
говорить, в его голосе легко услышать насмешку.
— И тебя это так напугало, что ты ощутила потребность в том, чтобы организовать
встречу поздней ночью?
— Ранним утром, — говорит она, прежде чем успевает подумать, и морщится, когда
понимает, что сказала это. — Сейчас... сейчас раннее утро, а не поздняя ночь, —
жалким голосом добавляет она.
— Можешь выключить эту ёбаную часть своего мозга?
— Смотри, Малфой, я просто хотела предупредить тебя, — поспешно проговаривает она,
прежде чем он успевает продолжить. — я не думаю, что он будет долго ждать, прежде
чем разыграть эту карту.
— У него одна карта, Грейнджер — и это я, — Малфой скрещивает руки на груди. Её
взгляд предательски, по-идиотски скользит вдоль привлекательного изгиба его
бицепса, худого, но при этом достаточно мужественного. — Тебя это так беспокоит?
— Нет — я... да. Я — я не знаю, — она неуклюже подаётся назад, снова отворачивается
от него к окну. Она делает глубокий вдох. Приводит в порядок свои мысли. Сложно
заниматься этим, когда смотришь на него. — Тебе это тоже вряд ли понравится.
— Хоть я и Пожиратель Смерти, — он заканчивает её предложение по-своему, — что
делает тебя лучшей половиной ситуации, — он звучит холодно.
— Я не говорила этого.
— Иди нахуй, Грейнджер, — рычит он, не обращая внимания на её слова. Она бросает на
него взгляд через плечо. — Думаешь, ты ёбаный приз?
— Нет.
— Ты думаешь, если бы мне предложили сто человек на выбор, я бы выбрал тебя?
— Я бы выбрала тебя.
— Ведь ты не поверишь, но я бы, блядь, выб—
Он резко замолкает, словно в него запустили соответствующее заклинание.
Она снова смотрит в окно. Не хочет смотреть на него. И тем не менее, она хотела
сказать это. Могла остановить себя, но не стала.
Во всяком случае, она рада, что сказала это осознанно.
— Ты бы что? — едва слышно спрашивает он.
— Я бы выбрала тебя.
Малфой раздражённо фыркает.
— Не играй в святую, Грейнджер. Это работа Поттера.
Она снова поворачивается лицом к нему, но не поднимает глаза. Не уверена, что
хочет.
— На самом деле, я веду себя очень эгоистично, — сообщает она земле у себя под
ногами. — очень, очень эгоистично.
Какое-то время они молчат. Когда он заговаривает, его голос звучит мягче. Она
продолжает смотреть на свои ноги.
— И как это?
Её ответ оказывается неожиданно простым. Он легко вырывается из её рта, так, будто
уже давно должен был стать известен миру за пределами её глотки.
— Мне нравится то, как я себя чувствую рядом с тобой. Тебе не нужно, чтобы я была
счастливой, или дружелюбной, или хотя бы... или хотя бы вежливой. Ты относишься ко
мне так же, как и до войны. Ты грубый и самолюбивый и — и чертовски жестокий, и ты
не осторожничаешь со мной — ты называешь меня сукой и толкаешь в стены. Ты ужасен.
Ты ужасен, и я ненавижу тебя так же, как и ты меня. А когда я с остальными, я
чувствую себя пятном на белой скатерти. Словно я всё порчу. Я не — я не могу это
нормально объяснить. Я просто... с тобой я могу — я могу злиться так сильно, как
хочу. Ты такой угрюмый и грубый, что я не чувствую, что всё порчу. Всё уже
испорчено.
Она поднимает глаза и сразу же жалеет об этом, когда видит, как он смотрит на неё.
— Ты права. Это эгоистично, — говорит он.
— Это далеко не всё, — она отталкивается от стены. Делает два шага к нему и
чувствует, как холодок пробегает по спине. Вздрагивает. Малфой стоит, не двигаясь,
словно статуя. — Я... — выдыхает она, и её голос теряет силу когда она вытягивает
свою руку. Она дважды отдёргивает её, прежде чем позволить ей коснуться его груди
сквозь мягкий джемпер. — Мне ещё нравится чувствовать это. Тебя. — другую её руку
тянет туда же, словно магнитом, и вскоре обе её ладони покоятся на его груди. Она
не представляет, как это смотрится со стороны. В любом случае, он не отстраняется,
и она осознаёт, что никогда не касалась его так. Так медленно. Так осторожно. Она
больше не понимает, что она говорит. Слова льются из неё неконтролируемым потоком.
— Я... мне нравится касаться тебя, и мне нравится, когда ты касаешься меня. Только
в эти моменты я чувствую, что могу спастись от всего этого. — она, набравшись
смелости, опускает руки немного ниже, и теперь кончики её пальцев касаются его
грудной клетки. — Ты такой холодный и грубый и такой... не как Рон.
Она осознаёт, что в этот раз она не может свалить это на какой-нибудь Веритасерум.
Она не сможет забрать это назад. У неё нет никаких оправданий.
Малфой, в свою очередь, внешне никак не реагирует на её слова, но она чувствует его
пульс сквозь джемпер. Его сердце пропускает удары, словно сломанный проигрыватель.
— Мне нравится то, как ты одинок, — выдыхает она. — потому что это означает, что
мне не нужно ни с кем тобой делиться. Ты так же одинок, как и я, и ты — ты мой
секрет... даже если ты не мой. Хотя иногда я думаю о том, можешь ли ты быть моим.
Иногда я думаю, что мне бы хотелось.
Она сжимает ткань его джемпера, и у него перехватывает дыхание. Его первая
действительно заметная реакция. Это заставляет её поднять глаза, и их взгляды
встречаются.
— В этом есть какой-то смысл? — выдыхает она.
Он смотрит ей в глаза — матовое стекло напротив грязно-коричневого.
— Никакого, — бормочет он, а затем наклоняется ближе.
Сначала это просто прикосновение губ. Без движения. И тем не менее, в этом что-то
есть. Есть что-то успокаивающее и расслабляющее, но в то же время захватывающее в
том, как его губы застывают на её губах. Даже несмотря на то, что он заставлял её
чувствовать и больше. Даже несмотря на то, что они уже делали это.
Это ощущается по-другому. Так происходит каждый раз. Это ощущается по-новому.
Но в этот раз — особенно, и она осознаёт, что это потому что она не чувствует вину.
Она не борется с неуверенностью и боязнью последствий. Если Захария поступит по-
своему, к завтрашнему дню, наверное, уже все будут знать.
В этом есть какое-то ощущение свободы, и какое-то мгновение ей совершенно плевать
на то, что подумают остальные. Скорее всего, утром ей будет не плевать. Или даже
через пять минут.
Но в этот момент, с его холодными, неподвижными губами на её губах, она может
думать только о том, насколько правильным это кажется. Правильнее, чем большинство
вещей во всей её жизни.
Вскоре это превращается в нечто большее, чем прикосновение. Он подаётся ближе,
приподнимает её подбородок, и его язык уже готов попробовать её на вкус.
Но затем он отстраняется, и она замирает.
Когда он так близко, его глаза кажутся темнее.
— Что насчёт Уизлби? — тихо спрашивает он.
Забавное старинное прозвище заставляет её усмехнуться.
— Что, Рон? Что насчёт Рона?
— Разве вы двое не созданы друг для друга, какая-нибудь такая хуйня? — он всё ещё
не отпустил её подбородок. Он так близко, она чувствует каждое его слово на своей
коже.
Она ищет его глаза. Осознаёт, что он абсолютно серьёзен.
— У нас с Роном примерно столько же общего, сколько у книги и чайника, — говорит
она.
— И что? — тихо спрашивает Малфой. — У нас с тобой больше?
— Общего? — она снова усмехается. Немного отстраняется, чтобы закатать свой рукав,
а потом осторожно потянуться к нему и сделать то же с его рукавом. Она показывает
ему их шрамы, один рядом с другим, как она и представляла. — Да.
Малфой встречается с ней взглядом. Между ними проходит что-то, что она не вполне
может объяснить. Он поспешно возвращает свой рукав на место. Но затем он берёт её
руку в свою, как и в тот раз. Смотрит на её шрам, мягко проходясь пальцем по чистой
коже рядом с вырезанными буквами.
Она вздыхает, когда он вдруг поднимает её руку выше и наклоняется, чтобы мягко
поцеловать буквы 'Г', 'Р' и 'Я'. Он бросает на неё взгляд сквозь ресницы, его губы
всё ещё на её коже, и он словно спрашивает разрешения.
Она не знает, на что.
Она всё равно даёт его. Кивает, едва дыша.
Но она не ожидает, что он откроет рот — пройдется языком вдоль чувствительной кожи
её шрама. Негромкий писк вырывается из её горла, и она вздрагивает всем телом.
Малфой только крепче цепляется за её локоть. Оставляет ещё один поцелуй в районе
последних трёх букв.
А потом он вдруг приподнимает её — прижимает её к подоконнику.
— Не двигайся, хорошо? — бормочет он, выпрямляясь, чтобы найти её шею — пройтись
поцелуями вдоль линии её челюсти и затем опуститься обратно вниз, чтобы всосать
кожу около пульсирующей венки на её шее.
Она не может ответить. Все мысли стёрлись из её разума, словно с меловой доски.
Холодные руки Малфоя исследуют её фигуру, скользят вверх и вниз по её талии и
ласкают её ребра сквозь толстую ткань форменного джемпера. Это одновременно
согревает её и заставляет дрожать. Он выцеловывает её горло, находит её подбородок
и затем наконец возвращается к её губам.
Она страстно целует его в ответ, удивляясь самой себе, и их тихие вздохи заполняют
пустующую хижину. Он на вкус как мята из Амортенции. Пахнет как слабые нотки его
одеколона после того, как он почти полностью развеялся.
Она теряется в этом. Теряется, кажется, на часы, хотя всё это, скорее всего, длится
какие-то минуты.
Но затем она чувствует, как его пальцы проходятся по коже под подолом её юбки.
Начинают скользить выше.
Она приходит в себя.
Напрягается и отстраняется от него, неожиданно ярко чувствуя холод мраморного пола
поместья Малфоев своей спиной. Кажется, она издаёт какой-то странный звук, потому
что Малфой немедленно отпускает её.
И она вспоминает, кто она такая и кто он такой, и вдруг осознаёт, что то, что она
сказала, было чем-то большим, чем просто красивыми словами.
— Грейнджер? — осторожно спрашивает он.
— Я... — она сглатывает. — Мне нужно...
Она даже не может закончить предложение. Она не знает, что хотела сказать.
Остановиться? Уйти?
Но её ноги принимают решение за неё, и вскоре она обнаруживает себя на полпути к
замку, с нечитаемым выражением лица Малфоя, отпечатанным на обратной стороне её
век.
Комментарий к
*Тут имелся в виду Шекспир = Shakespear, spear = копьё. Удобно запоминать, но у
Малфоя не сложилось, и копьё превратилось в нож = knife, получился Shakeknife =
Шекнайф

========== Часть 19 ==========

Комментарий к
Всем, кто беспокоился на тему продолжения оригинального фанфика: не
беспокойтесь, на днях вышла новая часть, так что мы продолжаем)

25 ноября, 1998

Дневник,

Эта ёбаная хуйня на моей руке.


Разрушает мою жизнь.

Драко

30 ноября, 1998

Шесть дней.
Прошло шесть дней, и ничего.
Даже от Паркинсон, которая настолько талантлива во всём, что касается сплетен, что
у неё обычно есть вся информация ещё до того, как кто-то решает её распространить.
Что означает, что Захария ничего не сказал.
Гермионе это не нравится. Это заставляет её чувствовать себя некомфортно. Потому
что она уже сказала Гарри и Рону, Джинни и Парвати, и всем, кто заметил, что они
отдалились друг от друга, и догадался спросить, что они расстались, что означает,
что он может разыграть свою карту в любой момент.
Но, как сказал Малфой, у него всего одна карта.
У неё в животе затягивается морской узел. Она добавила Визжащую хижину в постоянно
растущий список мест, в которые она больше не может возвращаться. И хотя она может
объяснить это смертью Снейпа, если кто-то вдруг спросит, в действительности она
знает, что это не имеет никакого отношения к Снейпу.
Она заметила, что Малфой отсутствовал на занятиях — как в последние дни прошлой
недели, так и сегодня. И он отсутствует на приёмах пищи. Она беспокоится почти так
же сильно, как в то утро, когда думала, что он утопился, хотя у неё нет на это
никакого права.
Ей не стоило говорить то, что она сказала ему. Ей не стоило поощрять их глупое
влечение друг к другу — и то, что в любом случае должно было произойти, произошло
через пару минут после того, как она сделала это.
Не считая того, как она в детстве упала на детской площадке — увидела, как её
собственная кость прорвалась сквозь кожу её ноги — Малфой связан с каждым страхом
из её прошлого. Поместье Малфоев живёт в его глазах, в его прикосновениях и его
голосе, и было глупо с её стороны думать, что это не так.
Тем не менее, даже подобные рассуждения не мешают ей беспокоиться.
Джинни — ещё одна проблема.
Гермиона подозревала, что она не особенно верила в их с Захарией отношения, и
теперь, когда они оказались столь недолговечными, в её взгляде стало вдвое больше
подозрения. Во время еды Гермиона периодически замечает, как та следит за ней, и
это заставляет её осторожничать с каждым укусом.
Ей нужно залечь на дно. Ей нужно держаться подальше от Захарии — и от Малфоя, любой
ценой. Нет, на самом деле — она думает, что какое-то время ей лучше держаться
подальше ото всех. Всё было проще и безопаснее в начале года, когда она в основном
выбирала одиночество.
Несомненно, её друзьям это покажется регрессом. Но это необходимо. Гермиона, к
которой они привыкли — разбитая, неинтересная и пустая, словно яичная скорлупа —
ну, это такое себе, но так она точно будет в безопасности.
Да, возвращение к своему старому поведению кажется отличным планом.
Секунд двадцать.
Она готовит Костерост для мадам Помфри, немного потерянная во всех этих мыслях,
когда это начинается. Постепенно разрастающаяся суматоха, рождающаяся где-то у
входа в больничное крыло. Крики, шум, звуки шагов нескольких ног. Они с Поппи
одновременно поднимают взгляд, и каким-то образом, инстинктивно, Поппи догадывается
освободить ближайшую койку.
В следующее мгновение толпа студентов собирается за углом, в прихожей.
— Помфри, Помфри — помоги! — кричит Нотт.
Гермиона роняет колбу, которую держала в руке. Та разбивается о каменный пол.
— Положи его сюда! Сюда! — тут же отзывается мадам Помфри. Она закатывает рукава,
пока ведёт студентов к пустой койке.
Гермиона замирает.
— Мисс Грейнджер, быстро, — Поппи машет рукой, привлекая её внимание, но когда
Гермиона не реагирует, она разворачивается. Щёлкает пальцами в воздухе. — Сейчас
же, девочка — милостивый, иди сюда!
Гермиона спотыкается о собственные ноги. Наступает на стекло, когда заставляет себя
подойти к Поппи.
Малфой всегда бледный.
Но не настолько. Сейчас он такого же цвета, как и простыни, на которые его
положили, буквально сливается с ними. Все его вены видны — он полупрозрачный — и
она практически видит, как они пытаются удержать то небольшое количество крови,
которое в них осталось. Но вся она — вся она — льётся ничем не сдерживаемым потоком
из его левой руки, и яростно окрашивает простыни в красный цвет.
Участок кожи, на котором находится Тёмная Метка, истерзан. Изрезан, словно кусок
мяса. Кровь стекает на пол с той стороны, где его рука свисает над кроватью — течёт
по его предплечью к ладони и вниз, протекая между его пальцев.
Она чувствует, как у неё внутри всё сжимается. Переводит взгляд на его лицо.
И он просто смотрит. Прямо вверх, на потолок. Его глаза налились кровью —
стеклянные, полуприкрытые. Удивительно равнодушные. Если бы не вся эта ситуация, он
бы казался ужасно скучающим.
Он моргает. Медленно. Он в сознании.
Он в сознании.
— Мисс Грейнджер!
Резкий голос мадам Помфри действует на неё, как удар тока, и в следующее мгновение
она пропитывается тёплой кровью, зажимая его руку. Она размазывает её по
прикроватной тумбочке, пока роется в ней в поисках экстракта бадьяна. Мадам Помфри
сместила с полдюжины слизеринцев, собравшихся вокруг них, чтобы встать в ногах
кровати и поднять ноги Малфоя.
— Что случилось? — спрашивает она резко, но спокойно, как и всегда. Гермиона не
представляет, как ей удаётся оставаться спокойной.
— Я — я не, я не знаю, я нашёл его в таком состоянии, — торопливо отвечает Нотт. —
Должен быть какой-то несчастный случай.
Кто-то усмехается.
Это Малфой. Он говорит нерешительно, всё ещё глядя на потолок:
— Нет нужды в том, чтобы врать ради меня, приятель.
— Мистер Малфой, не разговаривайте, — настаивает Помфри.
Гермиона дрожащими руками наносит бадьян, но рана сопротивляется ему.
— Не работает, — выдыхает она, впервые услышав, как странно она звучит.
Нерешительно. Расстроенно.
— Это Тёмная Магия, я сомневаюсь, что что-нибудь сработает, — огрызается мадам
Помфри, и боковым зрением Гермиона видит, как она готовит жгут.
— Что вы делаете? — спрашивает Нотт, но одна из медсестёр Помфри отталкивает его
назад, когда он пытается забрать его. — Вы не можете отрезать ему руку!
— Здесь ничего не поделаешь. Тёмная Метка сопротивляется лечению.
— Вы даже ничего не попробовали!
Пока они спорят, Гермиона прижимает руки к ране, пытаясь остановить поток крови.
— Что ты натворил? — шепчет она. — О чём ты думал? Что ты натворил?
И Малфой поворачивается, его голова слабо наклоняется на подушке, усталые глаза
находят её.
— Теперь она выглядит лучше, не так ли? — шипит он.
Она резко выдыхает, и затем мадам Помфри отталкивает её в сторону и с помощью
палочки завязывает волшебный жгут над его локтем.
— Эй! Нет! — Нотт теперь забаррикадирован уже несколькими медсёстрами.
Малфой следит взглядом за Гермионой, когда она отступает обратно в толпу; её мышцы
не работают, разум вертится в каком-то бесполезном водовороте.
Мадам Помфри берёт Малфоя за запястье и направляет свою палочку туда, где
собирается резать. Нотт швыряется ругательствами. Несколько других слизеринцев
брезгливо отвели взгляды — другие повернулись спиной.
Помфри открывает рот, заклинание уже зависает на кончике её языка.
— Подождите!
Сначала Гермиона не понимает, что она сказала это. Но все повернулись, чтобы
взглянуть на нее, и мадам Помфри вопросительно изогнула бровь.
— Мисс Грейнджер, сейчас не время для —
Она действует импульсивно.
— Нет. Подождите.
И она проталкивается обратно сквозь толпу медсестёр и учеников, чтобы встать рядом
с Поппи и достать из кармана свою палочку.
— Мисс Грейнджер, у нас не очень много —
Она делает это, прежде чем её успевают остановить. Забирает руку Малфоя из рук
мадам Помфри и наводит кончик своей палочки примерно на дюйм выше раны.
— Империо, — выдыхает она.
Все охают.
— Мисс Грейнджер!
Но она не сводит глаз с раны — чувствует на себе взгляд Малфоя.
— Исцеляйся, — приказывает она.
Сначала нет ничего, кроме тяжёлой тишины. Мадам Помфри ловит её за руку, утягивает
в сторону.
Но когда она отступает назад, она смотрит. И все снова вздыхают, когда раны на руке
Малфоя начинают неохотно сшиваться.
Уже через тридцать секунд линии Тёмной Метки снова выглядят нетронутыми, и она
смотрит на них сквозь блеск засыхающей крови. Смотрит на них со всем своим
постоянством.
Лицо Малфоя неподвижно, словно маска. Гермиона оцепеневает.
И в следующее мгновение Авроры уже врываются в больничное крыло.

========== Часть 20 ==========

30 ноября, 1998

Макгонагалл уверяет её, что это просто формальность.


Тем не менее, её руки замерзли и дрожат, они покрыты засохшей кровью — все её руки
ниже локтей окрашены в красный цвет. И перед её блузки.
Она не знает, что овладело ею в тот момент. Какое абсурдное, неосторожное,
безрассудное существо захватило контроль над её разумом и вытолкнуло заклинание
Империус с её языка. О чём она думала?
Правда в том, что она не думала. Она смотрела — на него. Смотрела, как он с каждой
секундой становился всё бледнее, и представляла его без одной конечности.
Представляла, как он теряет ещё что-то в результате этой войны.
А потом всё, что мадам Помфри говорила о Тёмной Магии, вдруг всплыло у неё в
голове. Тёмное для тёмного, светлое для светлого.
Это было вполне логично.
Но Министерство моментально отследило Непростительное, и теперь, несмотря на то,
как активно Макгонагалл защищала её действия — несмотря на свидетельские показания
мадам Помфри, Забини и даже чёртовой Паркинсон — её ведут через атриум Министерства
с Ноттом, из всех возможных людей, в качестве её компаньона.
— Вам нужно будет сделать заявление, — объясняет сопровождающий из Министерства, —
а потом на вашу палочку наложат запрет на использование магии на двадцать четыре
часа.
Она не реагирует на это. Ни на что из этого.
Она не может отвлечься от мыслей об этой ужасной ране.
"Нет смысла в том, чтобы врать ради меня", — сказал Малфой. Что означает, что это
не был несчастный случай.
Ещё одна попытка самоубийства.
Это запирает её в водовороте вины, непонимания и яростного беспокойства. А если
дело в хижине? В том, что она сказала, хотя не должна была?
Что если это была её вина? Опять? Опять? Опять?
— Эй, Грейнджер, — говорит Нотт, дёргая её в сторону, прежде чем она успевает
врезаться в одну из стен, выложенных чёрной плиткой. — хоть немного следи, куда
идешь.
Нотта отправили сюда как представителя нейтральной стороны — как кого-то, кто не
будет слепо защищать её, как МакГонагалл, но и кто не презирает её, как Паркинсон,
хотя на этот счёт у Гермионы есть сомнения. Его неприятие того, что происходило
между ней и Малфоем, было достаточно очевидно.
Тем не менее, он здесь, чтобы говорить в её защиту, и поэтому по пути на слушание
она позволяет ему при каждом удобном случае разговаривать с ней как с идиоткой.
Небольшая бесполезная часть её мозга беспокоится о том, что она, кажется,
уничтожила все свои шансы устроиться на работу в Министерстве. Стать Аврором или
Колдомедиком.
Ради Малфоя.

Новости слишком быстро распространяются по Хогвартсу. Опять же, ей стоит


поблагодарить за это Паркинсон.
Тем не менее, возвращаясь из Министерства, она наивно надеялась на то, что ей
удастся проскользнуть в свою кровать незамеченной. Поймать на себе десятки тяжелых
изучающих взглядов утром, когда голова уже перестанет болеть.
Удача не на её стороне. Не была и никогда не будет.
И когда она входит в дыру за портретом и оказывается в гостиной, на неё смотрит как
минимум дюжина глаз.
— Гермиона?
— Гермиона?
— Что случилось?
— Гермиона, чёрт возьми...
Её плечи опускаются. Она вздыхает и падает в одно из кресел у камина. Гарри, Рон,
Джинни, Дин, Симус, Невилл, Парвати... все гриффиндорцы, каких она только может
представить. Они все собрались вокруг неё, словно дети, ожидающие сказку на ночь.
И сначала ей кажется наиболее безопасным просто смотреть на свои руки.
Но они всё ещё в крови Малфоя.
— Я уверена, что вы уже знаете, что произошло, — проговаривает она наконец. Она
достаёт свою палочку, чтобы наколдовать заклинание от головной боли — машет ей,
пока не вспоминает.
Джинни быстро осознаёт, в чём дело.
— Они наложили на тебя остановку?
— Что? — спрашивает Рон, не прекращая жевать рахат-лукум, который он ест прямо из
коробки.
— Остановку — запрет. Она не может пользоваться магией, — объясняет Джинни, когда
Гарри наклоняется вперёд. Вытаскивает свою палочку, зелёные глаза смотрят тепло и
внимательно.
— Гермиона, — тихо говорит он, — могу я..?
На мгновение она замирает, не понимая. Но он указывает кончиком палочки на её руки,
и она тут же вспоминает о том, насколько Гарри на самом деле добрый.
Кровь Малфоя исчезает.
— Спасибо, — бормочет она.
— Так что — что случилось? — спрашивает Симус, и Дин тут же шипит на него.
— Чёрт, чувак, дай ей минуту.
— Нет, нет... всё в порядке, — негромко говорит она — поправляет теперь уже чистыми
руками свою юбку. — Это было предупреждение. Министерство сделало мне
предупреждение. Вот и всё.
— Это не может быть всё —
— Заткнись, Симус.
— С другой стороны, в этом есть смысл, — подаёт голос Парвати. Гермиона
поворачивается, чтобы посмотреть на неё, наблюдает за тем, как она накручивает на
палец свою косу, когда говорит. — Я имею в виду... ты герой войны, Гермиона. Малфой
— Пожиратель Смерти...
— Бывший Пожиратель Смерти, — неожиданно для себя бормочет она. Она чувствует
облегчение, когда осознаёт, что, кажется, никто не услышал её.
Парвати продолжает.
— Никто, на самом деле, не может обвинять тебя в том, что ты сделала это, чтобы
защитить себя.
— Да, ну, это было Непростительное, поэтому есть определённые процедуры, которые —
Она останавливается, когда осознаёт, что именно сказала Парвати. Сначала решает,
что ослышалась.
— Защитить себя? Что ты имеешь в виду?
Они обмениваются непонимающими взглядами. Гарри неловко ёрзает на своём месте.
— Мы слышали, что у вас с Малфоем была ещё одна, эм... — он пытается подобрать
подходящее слово, — ссора. И ты использовала Империус. Но мы знаем, что это была
самооборона, Гермиона — не бес...
— О, чёрт возьми, — резко бросает она, вскакивая на ноги, и все они испуганно
подаются назад. Рон слишком быстро сглатывает и немного давится своим рахат-
лукумом.
— Гермиона —
— Это невероятно, — она бросается ко входу в комнату девушек, но когда Джинни
бросается за ней, она разворачивается. — Малфой не нападал на меня. Разве вы не
видите? Разве вы не понимаете, насколько это несправедливо? Это предубеждение. Это
чёртово предубеждение. Разве вы не видите?
— Гермиона, о чём ты вообще? — Джинни говорит мягко, осторожно. Она тянется к ней,
словно чтобы взять её за плечи и успокоить. Словно она психически больная.
Остальные смотрят из-за её спины.
Гермиона тяжело дышит — шумно выдыхает носом, неожиданно не уверенная в том, нужна
ли эта злость.
— Рука Малфоя, где Тёмная метка, была ранена, — выдаёт она наконец. — его привели в
больничное крыло. Он не нападал на меня, он был чуть живой. Я использовала
Империус, чтобы мадам Помфри не ампутировала его руку, — и она снова отворачивается
от их удивлённых взглядов, поднимается вверх по лестнице. — хватит слушать чёртову
Паркинсон.

Она держит шторы плотно закрытыми до тех пор, пока не слышит, как другие девушки
ложатся спать — слушает шаги каждой из них, скрип каждой кровати.
Она чувствует беспокойство. Уже знает, что не будет сегодня спать. И последний час
она занималась тем, что мысленно перечисляла все те причины, по которым ей не стоит
идти в больничное крыло. Этих причин слишком много. Может быть, бесконечное число.
Но она продолжает видеть последний взгляд Малфоя, когда закрывает глаза, и это само
по себе оказывается достаточно весомой причиной.
И как только она слышит по изменившемуся дыханию Джинни, что та засыпает, она
свешивает ноги с кровати. Она не тратит время на то, чтобы переодеться. Пробирается
к двери из комнаты в своей пижаме в лавандовую полоску.
Это плохая идея. Она знает.
Она прекрасно знает, что во многом похожа на наркоманку. Снова думает об этом, пока
идёт по тёмному замку, легко обходя выученные маршруты старост.
Она не получила ничего хорошего из общения с Малфоем. Он вреден для её здоровья —
регулярно заставляет её просыпаться посреди ночи после очередного яркого сна. Он
напоминает ей о поместье. Он грубый, высокомерный, и он просто безнадёжен. Он плохо
влияет на её дружбу с остальными.
И всё же она продолжает возвращаться к нему.
Серьёзно, в чём разница между Малфоем и героином?
Они похожи на два разрушенных корабля, застрявших в одном шторме. Чертовски
поэтично.
Она уже в одном зале от больничного крыла, когда слышит голоса. На мгновение
думает, что это может быть мадам Помфри, и прижимается к стене рядом со входом.
Но голос слишком молодой. Слишком высокий.
— Я вернусь утром, — слышит она и сразу распознаёт мягкий тон Паркинсон. —
составить тебе компанию.
Гермиона заглядывает в арку. Здесь темно, но она видит Пэнси рядом с койкой Малфоя
— смотрит, как она наклоняется и целует его в лоб.
И она неожиданно чувствует неприятную горечь на языке.
Малфой молчит, Пэнси направляется на выход и заворачивает за угол, прежде чем
Гермиона успевает спрятаться.
Она вздрагивает, издавая смешной короткий писк, увидев её. Затем на её лице
появляется неприятная усмешка.
— Что ты здесь делаешь, грязнокровка?
Пэнси вообще не изменилась, даже после всего, что произошло. На самом деле, это в
каком-то смысле потрясающе.
— Мадам Помфри попросила меня вечером проверить, как он.
А вот она изменилась. Теперь ей легко даётся враньё.
— Неправда, — огрызается Пэнси.
И Гермиона просто проходит мимо неё, задевая её плечом.
— А откуда бы тебе знать?
Она чувствует, как Пэнси следит за ней взглядом — слышит, как та негромко сердито
фыркает, прежде чем уйти.
Малфой не выглядит удивлённым, когда замечает её. Он лежит на покрывале, немного
неловко опираясь на жёсткие подушки, койки вокруг него пусты. Здесь царит тишина,
не считая тихого дыхания лежащего без сознания игрока в Квиддич в дальнем углу — он
из Рэйвенкло, лежит здесь уже несколько дней.
— Помфри не посылала тебя, — хрипит он; звучит скучающе, как обычно. — она отпустит
меня завтра днём. У тебя нет причин быть здесь.
Гермиона останавливается у его койки, равнодушная к его холодному обращению. Она не
садится рядом с ним. Это кажется слишком интимным. Вместо этого она опирается на
решётку в ногах его койки.
— А у Паркинсон была причина?
Малфой медленно моргает. Он кажется уставшим, его глаза полуприкрыты, обрамлены
фиолетовым, и он всё ещё бледный из-за потери крови.
— Она пришла поддержать меня, очевидно.
— Не думала, что тебе нравится Паркинсон, — Гермиона копирует его скучающий тон,
хотя его слова обжигают что-то внутри; она не знает, почему.
— Я ей нравлюсь.
— Естественно.
Малфой напрягается. Он двигается, поправляя перевязанную руку.
— Собираешься обвинить меня в том, что я ищу внимание и участие, Грейнджер?
— Нет.
— Людям это, блядь, нужно, ты знаешь? — он разочарованно фыркает, снова пытается
устроиться поудобнее. Не приходит к успеху. — Даже Пожирателям Смерти, — бормочет
он, глядя на простыни — запоздалое замечание.
— Как твоя рука? — спрашивает она, потому что эта тема кажется слишком опасной.
— Всё ещё приделана к моему телу.
— Не за что.
Малфой вдруг садится — так резко, что она немного пугается.
— Я бы предпочёл, блядь, остаться без неё, — говорит он сквозь стиснутые зубы — то
ли с болью, то ли со злостью. Она не уверена. — Ты даже, блядь, не спросила.
И на секунду она не может поверить в то, что слышит.
— Ты шутишь, — уверенно говорит она.
Он выразительно смотрит на неё.
— Ты неблагодарный ублюдок, — огрызается она, неосознанно наклоняясь вперёд. — Я
спасла твою руку — твою чёртову жизнь. Которой, кстати, ты пытался лишиться. Снова.
На лице Малфоя вспыхивает какая-то новая эмоция. На мгновение он кажется
растерянным, удивлённым и рассерженным одновременно.
— Мерлин, ты ничего не знаешь, чёрт возьми, не так ли? — наконец проговаривает он.
— Что? Что я не знаю?!
Их крики отражаются от высоких потолков. Она удивлена, что они не разбудили
портреты.
— НИЧЕГО! Ты ничего не знаешь!
— Ты пытался убить себя!
— Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!
Она слышит, как его крик эхом отражается от стен, ещё, кажется, целую вечность.
Замирает, не зная, что сказать.
И Малфой смеётся, жалко, невесело.
— Тупая, тупая сука. Ты ничего не знаешь. Нихуя не знаешь. Я не пытался убить себя.
Я не хочу умирать. Я боюсь. Я так, блядь, боюсь умереть.
Гермиона с такой силой сжимает прутья кровати, что её костяшки белеют.
— У озера... — бессильно шепчет она.
Малфой выдавливает из себя ещё один смешок, этот больше похож на всхлип.
— Мерлин, ты серьезно думала..? Чёрт возьми, Грейнджер, ты знаешь, как сильно она
горит? — и он срывает с шеи тонкую ткань перевязки, прежде чем она успевает хотя бы
подумать о том, чтобы остановить его. Выдергивает из неё руку, явно старается не
морщиться от боли, когда показывает ей медленно заживающую метку. — Ты знаешь,
какой горячей она становится? Я чувствую себя так, будто я закипаю. Я горю. Я
постоянно, постоянно горю.
Она осознаёт это достаточно быстро, но он всё равно успевает озвучить это раньше.
— Мне нужно было охладиться. Ночью озеро чертовски холодное.
— Не ври мне, — автоматически отзывается она.
— Я не вру, Грейнджер.
— А вчера? — огрызается она, неожиданно чувствуя, как слёзы копятся в уголках её
глаз. Они смущают её. Злят. — Как ты объяснишь вчерашнее?
Малфой тяжело вздыхает. Грубо падает обратно на подушки, морщится.
— Я не хотел больше на неё смотреть, — говорит он потолку. — Мне было плевать,
насколько это будет больно. Я не хотел на неё смотреть. — затем он опускает глаза и
резко ловит её взгляд. — И знаешь? На одну ёбаную секунду, я подумал — может быть.
Может быть, мне не придётся. Когда Помфри подготовила этот жгут.
Тяжёлый страх распускается у неё в животе, тянет её вниз.
— Но ты должна была, блядь, испортить и это.
А потом он качает головой и закрывает глаза, словно забывая о ней.
Она стоит неподвижно, словно статуя, минуту или две, просто не может пошевелиться.
Не может сформулировать свои мысли в слова. Не может заплакать. Её разум отчаянно
пытается переосмыслить последние недели, месяцы, с учётом этой новой информации.
Пытается увидеть всё это в новом свете.
Прутья решётки согреваются в её руках.
Слова извинения лежат у неё на языке. Но она проглатывает их, и когда она все-таки
двигается, то не чувствует, что контролирует это. Она чувствует себя
загипнотизированной. Не борется с этим.
Отпустив решётку, она обходит кровать и садится точно там, где недавно не хотела
садиться. Глаза Малфоя распахиваются — он резко переводит на неё недоверчивый
взгляд.
Она отодвигает полосатый атлас своего рукава. Берёт его за запястье его раненой
руки, так, чтобы он видел оба шрама.
— Если я должна жить со своим, то и ты должен жить со своим, — и по её щеке
скатывается слеза. Только одна. В итоге та падает на оголённую кожу её бедра.
— Иди нахуй, Грейнджер, — выплёвывает он, но в его голосе почти нет яда, и она
отвечает ему мягко. Почти равнодушно.
— Прекрати это, — она позволяет себе разглядывать его, скользит взглядом вдоль
пятен крови на его рубашке — к нескольким дюймам алебастровой кожи его груди, над
верхней пуговицей. — Прекрати.
— Прекрати что? — а теперь яд полностью исчез, осталась только неуверенность.
Она осторожно проводит пальцем по расплывшейся краске Чёрной Метки. Он вздрагивает,
едва заметно, но она всё равно ловит это.
— Притворяться жестоким.
— Я не при—
И вдруг её настигает какой-то глупый прилив смелости. Она быстро сдвигается, и вот
уже её колено оказывается между его колен, другое касается его бедра — и она
наклоняется ближе к нему, и её ладони у него на плечах. Всё, что он хотел сказать,
умирает у него в горле.
Обычно у неё нет времени на то, чтобы думать об этом. На то, чтобы вот так
принимать его. Его холодные голубые глаза смотрят в её неуверенно, даже как будто с
лёгким страхом. Её тёмные кудри щекочут его кожу возле челюсти.
— Тебе не нужно делать это со мной, — шепчет она.
Мышцы его горла сокращаются, когда он сглатывает. Она наклоняется ближе. Достаточно
близко, чтобы почувствовать запах мяты. Это всегда мята.
Он так похож на героин.
И она забывает, что тоже должна бояться. Забывает все свои правила. Забывает о том,
что случилось в хижине.
Специально забывает.
Она говорит:
— Я вижу тебя насквозь.
И она целует его.
Его губы сухие, потрескавшиеся. Она чувствует языком сладость мятной конфеты,
которую он сосёт, прежде чем он глотает её.
— Прекрати делать это со мной, — выдыхает он ей в губы, хотя и запускает руки в её
волосы — сжимает их в кулаки. — прекрати, — его зубы прикусывают её нижнюю губу —
ловят её. — прекрати, прекрати, — бормочет он, притягивая её ближе, и когда её тело
прижимается к его, это кажется до невозможности правильным. Слишком правильным.
Какая-то лишняя часть её мозга пытается вызвать в ней тревогу. Пытается напомнить
ей, почему она поклялась никогда не делать этого. Но в остальном она плавно сдаётся
ему. Тонет медленно. Радостно.
Малфой переходит в сидячее положение, его хватка становится крепче; он высвобождает
одну руку из её волос, чтобы дёрнуть её к себе за талию. Скрепляя их вместе. Эта
чужеродная, запретная дрожь просыпается внизу её живота — ниже. Та самая, которую
она чувствовала всего пару раз. Та, которую она впервые ощутила на третьем курсе,
под своим одеялом, с помощью своих пальцев. Та, которую она никогда не чувствовала
с Роном.
Малфой тянет её за волосы — заставляет её запрокинуть голову, открывая шею.
Мгновение она смотрит на перевёрнутое больничное крыло позади неё, но затем он
выбирает идеально подходящее место на её шее и кусает её, и она зажмуривается,
выпуская сквозь зубы какой-то незнакомый ей звук.
Другая его рука заставляет её бёдра плавно скользить вдоль его, и это заставляет её
щёки загореться. Та дрожь превращается в постоянную пульсацию, и она запускает свои
дрожащие руки в его платиновые волосы, влажные от пота. Рот Малфоя движется вдоль
её горла, оставляя следы — она чувствует их. Его рука покоится на её затылке —
крепко держит её голову, когда его губы находят её ухо.
— Я ненавижу тебя, — хрипит он, посасывая её мочку, проводя языком вдоль ушной
раковины. — Я, блядь, ненавижу тебя.
— Неправда, — выдыхает она, её сердце пытается вырваться из груди, кровь шумит у
неё в ушах. Она отстраняется — находит его грубые, бесстыдные губы. — Неправда, —
говорит она, замолкая, когда он проводит языком по её нёбу.
Он вдруг толкает её назад — и её голова на доли дюйма промахивается мимо решётки
кровати, когда он грубо роняет её на матрас. Тот сердито скрипит под ними, когда он
наклоняется к ней, подтягивая её за бедра к себе.
На мгновение он замирает, просто смотрит на неё. Они часто, шумно дышат. Он
встречается с ней взглядом. Вздыхает, словно сдаваясь.
— Неправда.
Он опирается на одну руку, чтобы провести пальцами по её челюсти — по её губам.
Раскрывая и запечатывая их. Она чувствует, как усиливается эта пульсация в её
животе, но не может не заметить, как дрожит его раненая рука.
— Тебе не больно? — шепчет она его пальцам.
— Конечно, блядь, мне больно, — шипит он и раздвигает её губы большим пальцем.
Низко наклоняется, чтобы грубо поцеловать её. — будь тихой.
Он отстраняется достаточно медленно, чтобы успеть поймать её взгляд. К её
удивлению, тихо смеётся. Настоящим смехом. Таким, что её сердце теплеет, как только
она его слышит. Он слегка откидывается назад, опираясь на колени. Он смотрит ей в
глаза, и обе их улыбки растворяются, пока он внимательно рассматривает её.
Продолжает смотреть, когда проводит рукой по ряду пуговиц на её ночной рубашке,
заставляя её вздрогнуть.
Он ждёт, пока она начнёт паниковать.
Она достаточно быстро осознаёт это — даже берёт небольшую паузу, чтобы проверить,
не чувствует ли она что-то вроде паники на самом деле, прислушивается к своим
нервным окончаниям, но они, кажется, наконец сдались. Она задумывается о том, что
успело измениться с той встречи в хижине, но когда он двумя пальцами расстёгивает
нижнюю пуговицу, она совершенно об этом забывает.
— Такая ебанутая пижама, Грейнджер, — говорит он, принимаясь за следующую пуговицу.
— Ты понимаешь, что сам вообще весь в крови?
Его губы изгибаются с одной стороны — она уже призналась себе в том, что ей
нравится, как это выглядит — и резким рывком распахивает её рубашку. Пуговицы
разлетаются в разные стороны, она охает и прижимает руки к груди, инстинктивно
пытаясь прикрыться.
— Не надо, — говорит он тихо, снова наклоняясь к ней. — не надо, — он тянет её за
руки, потирается своим носом о её. Целует её один раз. Два раза. — покажи мне.
Он открывает глаза, он в нескольких дюймах от неё, и они снова смотрят друг на
друга. Своим взглядом он словно бросает ей вызов, и она поражается тому, как хорошо
он, кажется, знает её. Достаточно хорошо, чтобы знать, что она не может не принять
вызов.
Она позволяет ему развести свои руки. Позволяет ему прижать их к кровати по бокам
от её головы.
И он смотрит.
Смотрит на её обнажённую грудь, пока её щёки не начинают гореть так сильно, что ей
приходится бороться с желанием снова прикрыться. Она плоская. Она знает это. Всегда
знала. Фактически, сам Малфой в прошлом не раз давал ей понять это.
Она думает напомнить ему об этом, когда он говорит:
— Ёбаный в рот, посмотри на себя, — так тихо, что, возможно, он говорит это самому
себе.
И он больше ничего не говорит, но она забывает о стыде, когда его язык
проскальзывает между её грудями. У неё перехватывает дыхание. Он смотрит ей в глаза
сквозь ресницы и корректирует свой курс, обхватывая губами её левый сосок.
Она вздыхает — резко дёрнувшись, пихает его коленом в бедро.
— Блядь, Грейнджер — охх, — шипит он, на секунду опуская голову на её грудь.
— Прости, прости, прости, — бормочет она, пытаясь сесть, но его хватка остаётся
такой же крепкой, и он удерживает её на месте. Он отвлекается от боли. Усмехается,
снова устраиваясь удобнее и прижимаясь к ней бёдрами. Она чувствует что-то твёрдое,
и у неё снова перехватывает дыхание. Её щёки начинают гореть ещё сильнее.
— Можно подумать, никто раньше этого не делал, — бормочет Малфой, кусая её губу.
— Н-никто не делал, — выдыхает она, слишком поздно осознавая, в чём она только что
призналась.
Он делает паузу. На мгновение совершенно замирает. И теперь она чувствует панику.
Она распространяется со скоростью лесного пожара по её внутренностям вместе с
неуверенностью и сомнением. Она чувствует неловкость. Страх.
Он отстраняется от её губ, и она решается посмотреть на него — открывает глаза,
ожидая увидеть на его лице разочарование или что-то подобное.
Но выражение его лица спокойное. Серьёзное. Задумчивое. Она бы отдала что угодно,
чтобы узнать, о чём он сейчас думает.
Она хочет спросить.
Но прежде чем слова успевают покинуть её горло, его рука начинает скользить вверх
по её бедру. Он продолжает смотреть на неё, почти не моргая, с нечитаемым
выражением лица, пока его пальцы невесомо, словно пёрышком, проходятся по передней
части её сатиновых шорт.
— Как насчёт этого? — тихо спрашивает он.
Она чувствует, как дрожат её колени. Её сердце вот-вот остановится, и у неё ужасно
сухо во рту.
— Что? — говорит она шёпотом, едва слышно.
Он поворачивает руку — проскальзывает пальцами по ткани между её ног, и ей
оказывается очень сложно не сжать свои бёдра, такое это яркое ощущение.
— Кто-нибудь делал это? — он кусает её нижнюю губу. — С тобой?
Гермиона закрывает глаза.
— Нет, — хрипло отзывается она.
— Нет? — он усиливает давление. Осторожное, отработанное давление.
— Нет, — вздыхает она, пытаясь смириться с тем, что ей говорит её тело. Смириться с
тем фактом, что она никогда ничего не хотела так сильно. Никогда не ощущала такого
голода. Такого отчаянного голода.
Её бёдра приподнимаются, чтобы встретить его, без разрешения.
Это должен был быть Рон. Она должна была почувствовать это с Роном. Хотела этого с
Роном.
Или с Гарри.
Или с Дином.
С Симусом, с Кормаком, с Виктором.
С кем угодно, кроме него.
— А это?
Он резко обрывает её мысли, ныряя пальцами в её шорты — проскальзывая под бельё и
дальше, туда, где её ещё никогда, никогда не трогали.
— Никогда, — отвечает она, и её голос дрожит.
Его рот снова находит её ухо, нежно посасывает его, удваивая ощущения,
разливающиеся по её венам.
— Только я? — его пальцы скользят вперёд-назад, ритмично, уверенно, задевая точки,
о которых она никогда прежде не знала. О которых она никогда не читала. Никогда не
думала.
— Только ты, — выдыхает она.
Малфой стонет, и этот звук запускает электрические разряды точно туда, где его
пальцы продолжают дразнить её. Это мучительно. Этого недостаточно. Это нечестно.
— Пожалуйста, — слышит она собственный шёпот. Не может поверить, что говорит это.
Не может поверить в то, что он превратил её в это за считанные минуты — а ей
казалось, что она держалась уверенно.
Он смягчается. Немного. Запускает палец внутрь, но только на долю секунды, прежде
чем достать его. Это заставляет её застонать — ещё одно "пожалуйста". Она никогда
не думала, что будет издавать подобные звуки.
— Я плохой выбор, — говорит Малфой ей на ухо и проскальзывает пальцем внутрь.
Держит его там. — Чёрт, ты узкая. Ты реально никогда — я охуенно плохой выбор.
Блядь, Грейнджер. Самый хуёвый. — говоря это, он изгибает палец, заставляя её
прогнуться в спине, заставляя её мысли помутнеть.
— Мне всё равно, — шипит она, а затем отчаянно всхлипывает, когда он добавляет
второй палец. — Это мой выбор. Это мой выбор. Пожалуйста.
И она неожиданно для себя тянется к пряжке его ремня. Малфой вырывает палочку из
своего кармана, пока она пытается что-то сделать, и она видит, как дрожит его рука.
Можно порадоваться тому, что происходящее оказывает на него такое же влияние, как и
на неё.
Он накладывает противозачаточное заклинание, и пару секунд её голый живот светится
розовым. Свет отражается от его глаз, когда он смотрит на неё с неуверенностью во
взгляде.
— Это мой выбор, — твёрдо повторяет она, прежде чем он успевает сказать хоть что-
то.
Он с тяжёлым вздохом бросает палочку на пол, зацепляет большими пальцами её пояс и
срывает с неё шорты вместе с бельём — бросает их куда-то. Он так же быстро
стягивает с себя рубашку и брюки, и, к её удивлению, она слишком смущена, чтобы
смотреть. Не сводит взгляда с его глаз.
Малфой нависает над ней — медленно, чувственно. Какой-то частью своего мозга она
осознаёт, что он хорош в этом. Наверное, практиковался. Думать об этом почти
больно.
Но как только она чувствует его у своего входа, он останавливается. Касается её
носа своим, прикрыв глаза.
— Как я могу тебе доверять? — шепчет он. — Как я могу быть уверенным в том, что ты
не пожалеешь об этом?
Её сердце сжимается. И это чертовски тяжело, но она говорит ему правду.
— Ты не можешь.
Он выдыхает. Короткий, рассерженный выдох.
А потом он толкается внутрь.
Белая горячая боль пронзает её живот. Слёзы скапливаются в уголках её глаз. Она
тихо вскрикивает, сжимая в кулаках мятые простыни.
Он не нежен. Он пытается сделать ей больно. Он толкается в неё со злостью.
Рассерженно. В том, что он делает — годы боли и злости, и ему плевать на её
неопытность, и слёзы катятся по её щекам, когда она видит его лицо. Видит его
нахмуренные брови и плотно сжатые глаза. Видит боль. Всю её.
Она всхлипывает.
— Нет.
Его болезненный ритм останавливается. Он медленно, неуверенно открывает глаза,
оставаясь внутри неё, и сначала она не может думать ни о чём, кроме боли.
— Что? — спрашивает он тихо, холодно — делает вид, что не знает, что он делает.
Это пробуждает её собственную злость. Заставляет её почувствовать уверенность, и
она подаётся ближе, чтобы сжать в руке его волосы.
— Нет, — резко повторяет она, дёргая за них. — Я не позволю тебе это сделать. Я не
позволю тебе специально испортить это. Ты не сможешь заставить меня пожалеть об
этом. Ты не сможешь.
— Я...
— Заткнись, — огрызается она и целует его, чтобы заставить замолчать. Сначала этот
поцелуй полон ярости. Но она заставляет его стать мягче. Заставляет его челюсть
разжаться, нежно скользнув языком вдоль его нижней губы. Прикусывает её.
— Не делай этого, — шепчет она. — Потому что это? — и она напрягает мышцы живота —
сжимается вокруг него. Он тихо шипит, и его отрезвевшие глаза находят её. — Я хочу
этого. С тобой.
Что-то ломается в его взгляде. Падают какие-то стены.
И наблюдать за тем, как они рушатся, так же интимно, как и то, как связаны их тела.
— Сделай это правильно, — требует она. — я знаю, что ты можешь.
Он ничего не говорит. Его глаза говорят за него, эмоции в них сменяют друг друга,
когда он смотрит на неё, более потерянный и более отчаявшийся, чем она когда-либо
видела его.
— Покажи мне.
Его рот сталкивается с её — обрушивается на её. Его мышцы расслабляются, когда он
глубоко и голодно целует её, и он растворяется в ней так, как ещё никогда не
позволял себе. Уязвимо.
Он начинает двигаться. Медленно. Ловко.
Он прижимает свои бёдра к её — толкается внутрь и наружу, внутрь и наружу, и боль
растворяется. Вместо неё внутри начинает гореть что-то новое. Напряжение.
Единственное знакомое ей напряжение, которое ощущается так невероятно, необъяснимо
хорошо.
Лучше, чем хорошо.
Но эти звуки, которые он издаёт — тихие стоны и сбившееся дыхание, то, как он
целует её — лениво спутывая их языки и вздохи, то, как его рука прижимает её ладонь
к простыням. Именно это начинает опрокидывать эту башню ощущений, накопившихся
внутри неё — и та колеблется, готовая упасть.
— Малфой, — выдыхает она, свободной рукой сжимая его волосы, притягивая его ближе.
Внезапно он с силой толкается в неё, заставляя её ахнуть, и её глаза тут же
распахиваются.
— Это не моё имя, — рычит он. Он снова толкается внутрь — сильно, глубоко. Это
потрясающе, и при этом не так больно, как сначала. — назови моё ёбаное имя.
Её губы сжимаются. Она не знает, почему. Бесконечно малая её часть пока не хочет
полностью поддаваться ему.
Малфой снова рычит и запускает руки ей за спину. Дёргает её наверх, откидываясь
назад и удерживая её на коленях. Трение в два раза сильнее под таким углом, и пару
секунд она видит белые пятна. Теряет свою концентрацию, когда он врезается в неё.
— Назови его.
Она качает головой, запрокидывает её, её глаза закрыты. Эта башня внутри неё опасно
покачивается.
Малфой сжимает её кудри в кулаке и прижимает свой лоб к её.
— Пожалуйста... пожалуйста, назови его.
Внутрь и наружу, внутрь и наружу...
— Нет, — слабо шепчет она.
— Пожалуйста. — он кусает её губу. — назови его. Назови его, пожалуйста.
Она может только тихо хныкать.
Он бросает её обратно, старый матрас возмущённо скрипит, и он подтягивает её за
бёдра к себе, вбиваясь глубже, запуская электричество по её телу.
— Признай это. Назови его. Блядь, назови его. Назови его.
— Драко.
Башня обрушивается.
Её тело дёргается, и она цепляется за него в поисках поддержки, когда это ощущение
проникает сквозь неё, её бедра дрожат, руки трясутся. Её глаза закатываются.
Он вздыхает — одобрительно стонет, и затем он теряется в ней, выдыхая ей в губы,
когда с ним происходит то же самое.
А потом весь его вес опускается на неё, он тяжёлый и тёплый, в кои-то веки, пот их
тел смешивается. Неожиданная тишина тоже тяжёлая — она прогибается под весом того,
что они сделали, наполненная только звуками их постепенно успокаивающегося дыхания.
— Блядь, — бормочет он ей в шею, но этого не хватает, чтобы описать эту ситуацию.
Это не до конца объясняет то, что она потеряла себя в парне, который годами мучил
её просто ради развлечения, здесь, в больничном крыле, на койке, пропитанной его
собственной кровью.
Не объясняет.
Она смотрит в потолок.
Они явно разбудили портреты. Боковым зрением она видит, что большинство покинуло
свои рамы. Все, кроме одного. Это горничная, которая поглядывает на них из-за своих
пальцев, краснея.
— Блядь, — отзывается Гермиона, переводя взгляд обратно на потолок.
Потому что то был он. Это произошло с ним, и это последнее, что ей стоило делать.
Последнее, что могло стать результатом её сегодняшнего визита сюда. Это самое
глупое, самое безрассудное, самое идиотское из всего, что она когда-либо делала.
И это казалось правильным.

========== Часть 21 ==========

1 декабря, 1998
Она уснула.
Она понимает это посреди своего сна, в котором она сидит в эпицентре торнадо из
бабочек, и паника моментально заставляет её проснуться.
Настолько моментально, на самом деле, что она падает с койки — пару секунд лежит на
холодном каменном полу больничного крыла, совершенно голая и немного потерянная.
А потом всё это обрушивается на неё с ужасающей скоростью, и её тело тоже
напоминает ей о произошедшем. Болезненные ощущения между ног, следы на шее,
припухшие губы.
Сонное лицо Малфоя показывается из-за края койки.
— Ты спала на полу? — бормочет он хрипло.
Она вспыхивает, когда его глаза немного расширяются — когда его взгляд скользит по
её обнажённому телу, теперь, когда она полностью на виду при дневном свете. Но
прежде чем она успевает что-то сказать, из коридора раздаются голоса.
— О нет, — выдыхает она. Она так резко вскакивает, что чуть не пихает Малфоя локтём
в лицо. — О нет, о нет, о нет. — она в отчаянии ищет свою одежду и, найдя то, что
осталось от её ночной рубашки, вспоминает, что он порвал её. Её щёки загораются, и
она срывает с него простыню, чтобы обернуть её вокруг себя. — Чёрт возьми, что нам
делать?
Малфой не особенно проникается. Он подтягивает колени к груди, обнажённый, не
считая пары боксеров. Расслабленный. Всегда такой чертовски расслабленный.
— Не знаю. Ты могла бы уйти.
— Тут только один выход!
Он показывает на одно из окон и зевает.
— О, чёрт возьми, Малфой — помоги мне! — она ударяет его набором сложенных
простыней.
— Мерлин, женщина, просто наколдуй себе одежду!
— Я не могу! Моя палочка не работает.
Голоса звучат громче. Ближе.
— В смысле твоя палочка не —
— Драко!
Он преувеличенно вздыхает, двигается слишком медленно. Но в итоге он достаёт свою
палочку и наколдовывает ей форму.
— Спасибо, — выдыхает она. — спасибо. — впрочем, её пульс только начинает
замедляться, когда она замечает. — Что — нет, Малфой, это Слизеринская форма.
Он пожимает плечами.
— Предположительно.
— Ох, ты мерзавец, — она складывает простыню и бросает ему в лицо, лихорадочно
подтягивая к себе ближайший стул и запихивая то, что осталось от её пижамы, под
одеяло. — дай мне свою руку.
Он поднимает бровь. Голоса звучат сразу за углом.
— О, ты шутишь — пожалуйста. Пожалуйста, дай мне свою руку.
— Очень мило, Грейнджер. Манеры очень важны.
Он даёт ей свою руку, и она специально дёргает за неё. Усмехается, когда он
вздрагивает. Часть её не может поверить, что они уже вернулись к ссорам, после —
Поппи и её старшая медсестра выходят из-за угла.
— Да, будут шрамы, будет болеть некоторое время, но в целом она неплохо заживает, —
Говорит Гермиона немного громче, чем следовало бы, делая вид, что изучает его
Метку.
— Тонко, — бормочет Малфой.
Она сильно сжимает его руку. Заставляет его дёрнуться.
— Мисс Грейнджер, — мадам Помфри кажется удивлённой; она останавливается рядом с
ними, и её проницательный взгляд заставляет Гермиону нервничать. — Я не думала,
что Вы придёте так рано. Не после вчерашнего.
— Я просто хотела проверить, как он, — говорит она, чувствуя, как колотится её
сердце. Она пытается спрятать серо-зелёный галстук, наклоняясь ближе к руке Малфоя.
Мадам Помфи издаёт тихое "хммм" и качает головой. Обращается к нему.
— И как вы себя чувствуете, мистер Малфой?
— Возбуждённо, — говорит Малфой, и Гермиона давится воздухом. — Знаете — даже
мужественно. Я имею в виду, как после секса.
Мадам Помфри выглядит шокированной, и Гермиона думает, что ей просто стоит выбрать
вариант с окном, но Малфой продолжает.
— Естественно, потому что эта штука так и застряла у меня на руке. Меня просто
выебали, так сказать.
Она не может ничего предпринять и просто стремительно краснеет.
— Но я наслаждаюсь результатами удивительно потрясающих целительных способностей
Грейнджер. — и Малфой криво усмехается ей, явно довольный собой.
Она вонзает ногти в его кожу и улыбается мадам Помфри.
— Кто бы мог подумать.
Но Поппи, конечно, не идиотка, и даже когда она кивает и уходит к своему столу
вместе со старшей медсестрой, Гермиона чувствует её подозрение.
— Мерлин, Грейнджер, — Малфой вырывает свою руку, как только Поппи оказывается
достаточно далеко, массирует маленькие следы в форме полумесяцев, которые она
оставила ему.
— Что с тобой не так? — огрызается она, стараясь не повышать голос. — Ты сошёл с
ума? Не отвечай. Не надо. Просто — чёрт возьми, исправь мою форму. Исправь её.
— На самом деле, я думаю, что зелёный идёт тебе больше.
— Малфой.
— Драко, — напевает Пэнси из-за дверей.
Гермиона смотрит, как он бледнеет. Бледнеет ещё сильнее. Всё веселье соскальзывает
с его лица, и они одновременно поворачиваются, чтобы посмотреть на неё.
Паркинсон, в свою очередь, становится фиолетовой. Словно свёкла. И даже с такого
расстояния Гермиона видит, как она собирает это всё воедино. Соединяет точки,
вспомнив о том, что видела Гермиону здесь этой ночью, и обнаружив, что она всё ещё
здесь.
В слизеринской форме.
Пэнси моргает один раз и разворачивается на каблуках.
Гермиона медленно поднимается на ноги. Шумно выдыхает.
— Все узнают, — бормочет она.
Малфой находит свою испачканную в крови рубашку на полу возле кровати, надевает её
через голову, не расстёгивая пуговицы. Точно так же, как он снял её...
— Никто не узнает, — говорит он, подбирая свои брюки. — её гордость этого не
позволит.
Она смотрит на него, но его взгляд опущен, его недавняя игривость совершенно
растворилась. Это поразительный контраст. Заставляет её напрячься.
— Что такое? — спрашивает она. Скрещивает руки на груди.
Он не смотрит на неё, раздражённо разбирается со своим ремнём.
— Какое такое?
— Что не так?
Его глаза на секунду вспыхивают, но он быстро прячет эмоции за своим привычным
скучающим выражением.
— Ничего, Грейнджер.
— Ты думаешь, что я жалею об этом, — уверенно говорит она.
Он свешивает ноги с кровати, подтягивает к себе одну из своих модных чёрных туфель.
Он так тянет за шнурки, словно хочет порвать их.
— Это достаточно, блядь, очевидно, — он пародирует её, завязывая первый узел. — все
узнают.
— А что ты хотел, чтобы я сделала? — она показывает рукой на дверь. — поцеловала
тебя перед Паркинсон? Перед Мадам Помфри?
Закончив со шнурками, он опускает ноги на пол и внезапно встречается с ней
взглядом.
— Может быть, Грейнджер. Да, блядь, может быть. — он поднимается на ноги. — Помфри,
я могу идти?
Помфри стреляет в него раздражённым взглядом, недовольная его грубостью.
— Да, мистер Малфой, — отмахивается она. — идите.
Он проходит мимо Гермионы, слабый запах того, что осталось от его одеколона,
окутывает её. Напоминает ей о том, как близки они были всего несколько часов назад.
— Драко, — говорит она, прежде чем он успевает уйти, и, должно быть, звук его имени
останавливает его.
Он не оборачивается. Просто стоит. Ждёт.
— Я не жалею об этом, — тихо, но уверенно говорит она. — честно.
Сначала он ничего не делает. А потом он поворачивается — одаривает её видом своего
профиля. Стоит, не двигаясь. А затем уходит.
Она сжимает и разжимает кулаки, глядя ему вслед, кажется, несколько минут, пока
Мадам Помфри не вырывает её из оцепенения.
— Идите на занятия, мисс Грейнджер, — коротко говорит она, и когда Гермиона
поворачивается к ней, она занята тем, что пишет что-то у себя за столом.
Но когда она покидает крыло, то осознаёт, что ей не нужно было целовать Малфоя у
Поппи на глазах.
Та бросает ей вслед пару слов, когда она уже проходит под аркой.
— И я хотела бы поговорить с Вами о противозачаточных чарах, когда вы вернётесь.
Слишком занятая паникой, она забыла про следы на шее.

1 декабря, 1998

Дневник,

Вопрос: Что является наиболее важной частью вашей повседневной жизни?

Сидеть у озера. Утром. На холоде.

Драко

1 декабря, 1998

Она не знает, почему, но она сразу решает пойти к Джинни.


Она ещё недалеко от больничного крыла, когда что-то внизу её живота сжимается и тут
же принимает решение. Решает, что уже пора.
Может быть, раньше. Может быть, до прошлой ночи она могла справляться с этим
самостоятельно.
Но не сейчас.
Слишком много эмоций, они слишком запутанные и противоречивые, они закипают внутри
неё, словно в котле. Их слишком много, чтобы разбираться в них самостоятельно.
Слишком много, чтобы прятаться от них.
И она заставляет себя признать, что часть её просто хочет, чтобы кто-то знал. Хочет
поговорить об этом с кем-то. Хочет попытаться выразить словами то, как последние
несколько часов изменили её физически. Химически.
Сначала она задумывается о Гарри. Она действительно, действительно задумывается. Он
её лучший друг. Она знает, что он не осудит её.
Но он слишком презирает Малфоя.
Она не хочет разбивать его сердце.
Ну — это действительно так, и мысль о том, чтобы описывать Гарри события этой ночи
заставляет её чувствовать себя неловко.
Джинни... безопаснее. Спокойнее. Нейтральнее.
И вот она здесь, прячется в нише у Большого Зала, одетая в слизеринскую форму,
снова вся в засосах, с бесполезной палочкой, ждёт её. Ещё на прошлой неделе такой
сценарий показался бы ей бредовым.
Она смотрит, как Рон и Гарри идут на завтрак, и её нервы начинают бить тревогу. Её
ладони начинают потеть. Джинни скоро должна показаться.
Пожалуйста.
Пожалуйста, пойми.
Пожалуйста.
Вид рыжих волос Джинни так пугает её, что она чуть не вываливается из ниши.
— Джинни! — шумно шепчет Гермиона, видя, как она идёт от лестницы.
Она поворачивается, её алые волосы развеваются, и на секунду она прищуривается.
— Джинни! — снова зовёт она, теперь немного громче, прячась в тени, когда Дин и
Симус проходят мимо неё в Большой Зал. Джинни отходит в сторону, с любопытством
следуя за звуком, пока не подходит достаточно близко, чтобы Гермиона смогла утянуть
её в нишу.
— Что за —
— Это я, это я — Гермиона, — торопливо говорит она.
— Гермиона, что —
— Пойдём со мной, пожалуйста. Пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить.
К счастью, Джинни больше не задаёт вопросов, пока они не уходят достаточно далеко
на улицу, и позволяет Гермионе решительно тащить её за собой.
— Гермиона, куда мы идём? — спрашивает она наконец, и Гермиона слышит в её голосе и
другие вопросы, оставшиеся без ответа. Та, понятное дело, уже заметила, что она в
слизеринской форме, и Джинни Уизли явно не идиотка. Она не уверена, что та уже
увидела засосы, держась всё время за её спиной, но это в любом случае неизбежно.
Она не может спрятать их с помощью палочки. По крайней мере, не в ближайшие
несколько часов.
— В Хогсмид, — отвечает она после долгой паузы. — мне нужно Сливочное пиво.
— Гермиона, сейчас девять утра. Тут холодно. У нас занятия.
— Мы не идём.
Это сразу заставляет её замолчать — и остаток пути она держит язык за зубами.
Внутренне она устало вздыхает, потому что, конечно, единственный признак того, что
у Гермионы Грейнджер действительно не всё в порядке — это то, что она отвлекается
от учёбы.
Даже после чёртовой войны она навсегда осталась всезнайкой.
— Ты сжимаешь мою руку слишком сильно, — говорит Джинни.
— Прости.
Когда они проходят через деревню, практически пустую так рано утром, припорошённую
снегом, Джинни накладывает на них обеих согревающие чары. И Гермиона обнаруживает,
что когда она больше не может думать о холоде — думать о том, как она дрожит, её
внимание возвращается к неописуемой боли между её ног.
Она думала, что это будет не так. Ей казалось, что это должно быть очень
болезненно. Неприятно. Словно кто-то вторгся в её тело.
Но её мышцы чувствуют себя так, как всегда после того, как растягиваются впервые за
долгое время. Это та приятная боль, которая как бы говорит тебе, что ты становишься
сильнее.
Если она не придумала это всё.
Три Метлы практически пусты — только открылись, и мадам Розмерта делает недовольное
лицо, увидев их. Осознаёт, кто они, и, порозовев, убегает вверх по лестнице.
Кажется, у героев войны есть определённые привилегии.
— Два Сливочных пива, пожалуйста, — говорит она пьяному бармену.
— О, нет, я и так... я не... — начинает Джинни, но Гермиона перебивает её.
— Два сливочных пива, — и она оборачивается на неё, когда он взмахивает своей
палочкой и с ворчанием принимается за дело. — поверь мне, оно тебе понадобится.
— Объясни мне, что происходит, — просит Джинни, и теперь Гермиона видит, как её
взгляд скользит вверх и вниз от её глаз к следам на шее и обратно. Её беспокойство
очевидно.
Бармен неохотно сообщает им, что напитки готовы, и она, повернувшись обратно,
протягивает ему несколько сиклей. Забрав тёплые бокалы, она ведёт Джинни к
укромному месту в углу и двигает одну к ней.
— Объясни мне, — снова говорит Джинни.
— Сначала сделай пару глотков.
Она недоверчиво фыркает, но подносит бокал к губам, глядя на Гермиону, и пьёт, пока
пива не становится меньше где-то на дюйм — пока Гермиона не кивает.
— Довольна?
— Да, — и Гермиона выпивает как минимум вдвое больше, прежде чем вытереть губы и
прочистить горло. — ты должна поклясться, что никому не расскажешь. Даже Гарри.
Джинни выглядит обиженной.
— Так вот что ты обо мне думаешь?
— Нет, нет, — Гермиона сжимает свою переносицу. — Джин, ты знаешь, что нет. Я
просто — мне нужно сказать это в любом случае, для... для себя. Просто чтобы знать,
что я сказала это.
— Тогда ладно. Я никому не скажу. Расскажи мне, Гермиона, ты пугаешь меня. Ты в
слизеринской форме, Мерлина ради. — она отставляет Сливочное пиво в сторону.
Наклоняется ближе, смотрит мягко — снова ведёт себя с ней как с испуганным
животным.
Гермиона больше не хочет, чтобы на неё так смотрели.
Она не какой-нибудь раненый олень.
Она выдаёт:
— Я никогда не встречалась с Захарией.
Джинни медленно моргает. Сжимает губы.
— Думаю, я знала это, — говорит она после напряжённой паузы, — чувствовала это,
наверное. Я имею в виду, мне не кажется, что он в твоём вкусе. Да?
Это на мгновение заставляет её отвлечься, и она задумывается о том, осознаёт ли
Джинни, что Рон тоже не в её вкусе. Что вся эта сладость, и веселье, и тепло — это
не её. Что в её вкусе теперь почему-то холод, и глубина, и совершенное отсутствие
ощущения безопасности, и ослепительно платиновые волосы.
— Мне жаль, — проговаривает она наконец, возвращаясь к реальности. — Я не хотела
врать тебе.
— Тогда зачем ты это сделала?
— Ты... я... — она пару секунд борется с собой. Делает ещё один отчаянный глоток
Сливочного пива, тёплая сладость разливается в её животе. — мне казалось, что я
должна была. Парвати была так уверена. Так уверена, что это был он, и ты — я
видела, как ты почувствовала облегчение, когда услышала его имя. Я просто... — ещё
один большой глоток. — это было лучше, чем правда.
На лице Джинни читаются самые различные эмоции, пока она думает об этом. Она
приподнимает рыжую бровь.
— Теперь собираешься рассказать мне правду?
Она держит стакан у губ из соображений безопасности. Чтобы чувствовать себя
комфортнее. Отпивает и говорит:
— Думаю, да, — она отводит взгляд от лица Джинни, вместо этого смотрит на тёмно-
коричневый стол. Рассеянно рассматривает следы засохшего пива. — Пожалуйста,
постарайся не возненавидеть меня. Я не знаю, что буду делать, если ты возненавидишь
меня.
— Гермиона.
Тон Джинни заставляет её поднять взгляд.
— Я не возненавижу тебя.
Гермиона делает неуверенный вдох.
— Я клянусь.
Она заканчивает своё Сливочное пиво. Отодвигает стакан в сторону и сцепляет свои
пальцы. Смотрит на кутикулу.
— Кто он? — спрашивает Джинни. —...Или она? — добавляет она после небольшой паузы.
Гермиона усмехается.
— Дело не в этом. Чёрт возьми, я бы хотела, чтобы дело было в этом.
— Расскажи мне.
Она не может заставить себя сказать это. Пытается, чувствуя, что давится этим.
Джинни пытается помочь ей.
— Это он сделал? — она указывает на россыпь засосов на её шее.
Гермиона кивает.
— Когда?
При мысли об этом у неё перехватывает дыхание.
— Вчера вечером. Или сегодня рано утром, — и она закрывает глаза, сжимает руки в
кулаки, пока вся кровь, кажется, не уходит из них. — в больничном крыле.
Наступает оглушительная тишина.
Она решается взглянуть на Джинни, и та, кажется, в абсолютном замешательстве, её
брови сдвинуты. Она задумчиво щурится.
— В больничном крыле... — повторяет она. А затем, резко, как вспыхивает спичка —
как щёлкают пальцами, как один шар для бильярда с треском ударяется о другие — она
осознаёт это.
Это очевидно, потому что в следующую секунду она хватает свой стакан и разом
осушает его. Кашляет, когда ставит его на стол.
И она фиксирует мучительно нечитаемый взгляд на Гермионе.
— Малфой? — спрашивает она, но это больше похоже на утверждение.
Гермиона кусает нижнюю губу. Отпускает её.
— Малфой.
В следующую секунду Джинни выбирается из-за стола. Вскакивает на ноги.
Паника с безумной скоростью разрастается в груди Гермионы, и она тянется за ней.
— Нет — нет, пожалуйста. Подожди, Джин. Куда ты —
Она сжимает плечо Гермионы.
— Я возьму нам ещё выпить.

========== Часть 22 ==========

1 декабря, 1998

Джинни возвращается с двумя пинтами огневиски, и если это не объясняет, что она
чувствует по этому поводу, то ничего не объяснит.
Они не завтракали, поэтому он быстро действует на них, и рассказывать правду
становится гораздо проще.
Гермиона обнаруживает, что слова просто льются из неё, словно чернила из разбитой
чернильницы.
— Это...трудно объяснить. Это как — ты знаешь, что такое льющаяся техника? Это
маггловская вещь, она странная. Абстрактная. Ты берёшь краску и просто
разбрызгиваешь её по холсту. И всё в пятнах. Просто позволяешь ей попасть туда,
куда она попадает. И это жестоко и грязно, и у этого нет никаких правил или
моделей, ничего запланированного. Яркие, грязные цвета разбрасываются повсюду.
Некоторые думают, что это просто катастрофа на бумаге. Что это акт создания
искусства путём разрушения искусства. Другие это обожают. Но это — ты просто не
можешь отменить это. Знаешь, ты не можешь ничего стереть после того, как оно
оказывается там. Не можешь даже попробовать прицелиться или заставить это выглядеть
определённым образом. Это просто столкновение — столкновение краски и холста,
которое каким-то образом что-то порождает. И это...это и произошло с Малфоем.
Драко. Мы просто как бы столкнулись друг с другом — испачкали друг друга своими
проблемами и просто кровоточили вместе. Но мне...мне нравится, как это выглядит?
Наверное? Я не знаю, Джин. Я не знаю. Я вообще не знаю. Я не знаю, ошибаюсь я, или
понимаю что-то неправильно, или причиняю людям боль, но я не чувствую себя
нормальной, когда я не с ним. Это началось на озере. Я то и дело случайно встречала
его там, или это даже не было случайно, я не знаю, но я то и дело встречала его
там, и он просто такой мудак. Всё время. Ему плевать. Он говорит что хочет, не
проглатывает это, не видоизменяет и не удерживает внутри. И я знаю, я знаю, кто он,
и что он сделал, и кем он был раньше. Я помню, как он называл меня. Я помню всё
это. Но потом он просто — он сидит там и говорит мне, что не мог смотреть, как я
кричу, как в тот раз. И он постоянно что-то пишет в этой ярко-фиолетовой тетради и
просто кажется настолько лишним. Как я. Точно как я. Мы — мы так похожи. И я
провела столько времени, думая, что это должен быть Рон. Росла, думая об этом.
Ждала, когда почувствую это. Когда это проснётся внутри меня. Но это неправильно.
Это так, так неправильно, и когда Рон поцеловал меня, я оцепенела. Я ничего не
почувствовала. А потом — потом чёртов Малфой целует меня, и это просто уничтожает
все те надежды, которые я записывала в своём дневнике, когда мне было тринадцать, и
мне приходится просто сидеть и пытаться понять это. Понять, как могло так
получиться. Как могло так получиться, что единственный человек, которого я
безоговорочно ненавижу — единственный, кому я хочу позволить прикасаться к себе. И
мои мысли были такими невозможно громкими, запертые в моей голове, я ругалась и
спорила с собой и постоянно переходила с одной стороны на другую. Потому что я не
могла просто рассказать тебе, как я могла бы, если бы это был кто-то другой. Я не
могла сидеть с тобой, Луной и Парвати и обсуждать то, что я чувствовала и где он
меня трогал, потому что это чёртов Малфой, и мне нельзя так относиться к нему —
и...и потому что каждый раз, когда кто-то видит, как он касается меня, этот кто-то
решает, что он хочет убить меня. Это чёртово предубеждение. И оно слишком сильное.
Слишком свежее. Поэтому я позволила вам поверить, что это был Захария, потому что
это, как минимум, было безопасным вариантом, но это ранило его. Чёрт, это ранило
его. И это ранило меня, и я так хотела рассказать вам правду. Так хотела, чтобы вы
все знали. Но как я могла? Как я могла? Зная, что вы подумаете? Зная, что кто-то из
вас может сделать? Что Рон может сделать? Поэтому я соврала. Я соврала. Я
чувствовала, что должна это сделать. Я врала месяцами. Но потом — прошлой ночью,
я...мы...это зашло слишком далеко. Это зашло слишком далеко, и я больше не могу
врать тебе об этом. Мой первый раз должен был быть с Роном. Все говорили мне об
этом. Я говорила себе об этом. Но нет — нет, мой первый раз — мой, я, чёртова
гриффиндорская принцесса, или как они там называют меня в Пророке — была с Малфоем.
С Пожирателем Смерти. С отверженным военным преступником. С чёртовым опальным
слизеринским принцем. Это было с ним, на больничной койке, и я хотела этого. Это
было не зря. В глубине души я знаю, что это было не зря. И я должна была рассказать
тебе об этом, потому что это было до смешного правильно. Он и я — краски,
разбрызганные повсюду, и мы всё пачкаем, и, может, мы вообще не подходим друг
другу, но для меня — для меня мы чёртов Джексон Поллок.
Ей кажется, что она не сделала ни единого вздоха с того момента, как начинает
говорить. Задыхается и глотает воздух, слёзы льются по её щекам. Она топит все
оставшиеся слова в Огневиски и ждёт, пока Джинни заговорит. Она молчала всё это
время. Слушала. Смотрела.
Неожиданная тишина давит. Заставляет пальцы Гермионы дрожать.
Джинни потягивает виски.
А потом она спрашивает, тихо и спокойно, как и всегда:
— Кто такой Джексон Поллок?
— Известный маггловский художник, использующий льющуюся технику, — бормочет она,
держа свой стакан у рта, не зная, что ещё сказать.
Джинни кивает, словно запоминая это. Отпивает ещё виски.
— Пожалуйста, скажи что-нибудь.
Она глотает виски, ставит свой стакан на стол и начинает накручивать прядь волос на
палец. В случае с Джинни это плохой знак.
— Тебе не понравится то, что я скажу.
Гермиона усмехается. Торопливо отвечает:
— Я — мне всё равно. Всё равно. Я знала это ещё до того, как рассказала тебе. Я
хочу знать, что ты думаешь. Что ты действительно думаешь.
Джинни вздыхает. Наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол.
— Я думаю... — она делает паузу, снова вздыхает, смотрит Гермионе в глаза. — я
думаю, он сделает тебе больно.
Она кивает, чувствует, как сильно нервничает.
— Он сделает. Он сделал. Но — я...я тоже сделала ему больно. Я не...я не бессильна
в этой ситуации. Я не боюсь. Я тоже могу сделать ему больно.
Джинни прищуривается. Не со злостью, но достаточно внимательно. Словно оценивая её.
— Звучишь как настоящий слизеринец, — говорит она, опуская взгляд на её серо-
зелёный галстук.
Гермиона нервно усмехается. Не может прочесть её. Не уверена насчёт того, что
именно она имеет в виду.
— Кстати говоря... — Джинни достаёт свою палочку. За десять секунд успевает
применить заклинание, исправляющее её форму, и наложить чары на её шею. Её
магические навыки всегда впечатляли.
— Спасибо, — тихо говорит Гермиона. Она всё ещё не уверена насчёт того, о чём та
думает. Что она чувствует.
Нечитаемое выражение лица Джинни тоже впечатляет.
— Джин, — просит она после ещё одной долгой паузы. — пожалуйста.
— Что?
— Просто скажи это. Всё, что ты думаешь. Скажи это.
Джинни допивает свой виски. Подпирает щёку рукой.
— Гермиона, я... я действительно не знаю, что я могу сказать, чтобы ты
почувствовала себя лучше. Я ненавижу его. Мне жаль, но я ненавижу его и, думаю,
всегда буду ненавидеть. Он плоть от плоти женщины, которая убила моего брата. Из-за
его отца я... — она замолкает. Прочищает горло. — первый курс. Его отец виноват в
том, что произошло на первом курсе.
— Я знаю, — выдыхает Гермиона, мысленно проклиная себя. Как она могла быть такой
глупой и эгоистичной, чтобы не вспомнить о Джинни и дневнике Тома Реддла? Насколько
сильно это может задеть её? Она не нейтральная сторона. Точно нет.
Но Джинни продолжает.
— Впрочем, то, как ты говоришь о нём...это беспокоит меня. Это звучит так, будто ты
зашла очень далеко, Гермиона. Ты зашла очень далеко. Что будет, если в какой-то
момент тебе придётся покончить с этим? Ты покончишь? Ты сможешь?
Гермиона усмехается. Отводит взгляд. Не смотрит на неё.
— Нет, наверное.
Джинни ничего не говорит.
Постепенно Три Метлы наполняются посетителями. Гермиона наблюдает за тем, как её
виски постепенно темнеет. Она покачивает стакан из стороны в сторону, когда Джинни
снова заговаривает.
— Итак... той ночью? — ей не нужно продолжать.
Гермиона пожёвывает свою губу, не поднимая взгляда. Кивает.
— Ты в порядке?
Теперь она всё-таки встречается взглядом с Джинни, чувствуя, как её щёки начинают
краснеть.
— Лучше, чем в порядке, — признаётся она. — хотя я знаю. Я знаю, что ты не хочешь
слышать это.
— Гермиона, — Джинни звучит неожиданно строго, и она как будто начинает казаться
старше своих лет. Мудрее. — Я могу ненавидеть его. Но это не моё дело, с кем ты
встречаешься. Я не могу влиять на это, да и не должна. Мне жаль, что я не могу
говорить за остальных...
Она имеет в виду Рона.
—...но ты всегда можешь поговорить со мной. И даже если я могу осуждать Малфоя —
буду, буду обсуждать Малфоя — я никогда не буду осуждать тебя.
Гермиона чувствует, как слёзы снова собираются в уголках её глаз.
— Понимаешь?
Она кивает, и это освобождает несколько слезинок, заставляя их струиться по её
лицу. Джинни создаёт ей салфетку.
— Спасибо, — говорит она сквозь тонкую ткань, вытирая глаза. Надеется, что Джинни
поймёт, насколько много всего она имеет в виду.
Джинни заказывает ещё один раунд Сливочного пива и несколько тыквенных пирожков на
закуску. Они сидят вместе до обеда, обсуждая всё это. Гермиона рассказывает ей об
угрозах Захарии и о Пэнси. Рассказывает ей о том, как украла тетрадь Драко, и о
Теодоре Нотте.
В свою очередь, Джинни рассказывает ей о том, что она не видела. Рассказывает ей о
том, как это выглядит со стороны.
И она слегка в ужасе, потому что со стороны она кажется абсолютным социопатом.
— И мы скучаем по тебе, Гермиона, — также говорит Джинни. Мы хотим помочь тебе, но
ты нам не даёшь. С этим, я понимаю. Но со всем остальным — мы можем тебе помочь.
Тебе не нужно делать это в одиночку.
Она обнаруживает, что готова совершенно расплакаться, и борется с этим.
— Я знаю. Я знаю, прости. — но она может пообещать только одну вещь. — я
постараюсь.
Впрочем, выходя из Трёх Мётел... она чувствует себя так, словно с неё сняли
невероятно тяжелые кандалы. Словно она стала на пятьдесят фунтов легче.
Она должна была рассказать Джинни с самого начала.

Ночью она забирается в кровать, так и не сходив ни на один урок и чувствуя себя
совершенно не собой.
Это приятно.
Мадам Помфри не сказала ей ни единого слова о Драко, когда она вернулась. Просто
попросила её три раза продемонстрировать ей противозачаточные чары, раз уж её
палочка снова работает, сказала хмммм, когда всё было выполнено правильно, и больше
не возвращалась к этой теме.
Поппи никогда не любила поддевать других.
Сейчас, на самом деле, она впервые за день осталась наедине сама с собой. Она
смотрит на ярко-красные занавески своей кровати и впервые с того момента, как она
сегодня проснулась, открывает шлюзы для своих мыслей.
Они заполоняют её голову. Её ноги теряют покой. Она позволяет себе изучить все свои
воспоминания, и это начинает казаться реальным. Словно это действительно произошло.
Её немного шокирует то, как она вела себя той ночью. Она удивляется своей наглости
и напористости. Конечно, она нередко проявляла эти качества в повседневной жизни,
но она не думала, что они понадобятся ей в постели.
Никогда не думала, что она может быть настолько прямолинейной в отношении того, что
она хочет.
И что более того, кто бы мог подумать, что Драко, чёрт побери, Малфой будет её
слушать?
Она делает пометку в своём воображаемом блокноте — надо узнать его второе имя. Ей
неожиданно становится ужасно любопытно, она удивлена, что до сих пор его не знает.
Но ей вдруг хочется его узнать. Она, наверное, должна его узнать, учитывая то, что
происходит между ними. Она не знает, как это назвать, но, во всяком случае, она
уверена, что хочет узнать его получше.
Она составляет по-детски глупый воображаемый список — двадцать один вопрос Драко
Малфою.
И задаётся вопросом о том, сможет ли она когда-нибудь задать ему эти вопросы.

2 декабря, 1998

Дневник,

Блядь, почему вы считаете, что моя последняя запись была слишком короткой?
Я ответил на ваш еженедельный вопрос, вы ёбаные идиоты. Что ещё, по закону — если
вы вообще ознакомились с моими ёбаными обязанностями — я ещё должен сделать?
Ответ — ничего нахуй.
Я умею читать. Я ознакомился с ними.
Я знаю все лазейки.
Приятного вечера,

Драко

4 декабря, 1998

Джинни впервые заговаривает об этом в пятницу вечером.


В гостиной Гриффиндор спокойнее, чем обычно, и Гермиона работает над эссе, сидя в
кресле у камина, пока Гарри и Рон заполняют форму для Предварительных Курсов
Авроров на полу у неё в ногах.
Рон не хотел быть Аврором. Он хотел играть за Пушки Педдл. По крайней мере, в
последний раз она слышала именно это.
Но она не разговаривала с Роном несколько месяцев — не так, как раньше, и, кажется,
кое-что изменилось.
Джинни работает над тем, чтобы вернуть её в их круг общения, достаточно
расслабленно и без всяких нелепых грандиозных жестов, спасибо большое — но она всё
равно чувствует, как та корректирует её действия.
Она пытается вспомнить, когда они в последний раз вот так вот сидели втроём. Тихо
работали в компании друг друга. Думает, что ни разу с начала войны.
С того утра она толком не видела Малфоя. Только замечала, как он проходил мимо. Он
пропустил несколько их общих занятий. Это заставляет её напрячься, хоть она и не
знает, почему.
Джинни сидит напротив неё в другом кресле, читая, и в какой-то момент она говорит,
не поднимая глаз:
— Как дела с Джексоном Поллоком?
Перо Гермионы скользит, и она проводит широкую чёрную линии по чистой четверти
своего листа. Портит его. Она бросает на Джинни испуганный взгляд, но та продолжает
смотреть в свою книгу.
— Кто такой Джексон Боллокс? — спрашивает Рон, зевая.
— Поллок, — автоматически поправляет Гермиона. Она ёрзает в кресле, её пульс
неожиданно подскакивает.
Но Джинни объясняет, прежде чем её утягивает в водоворот своих мыслей.
— Известный маггловский художник — абстракционист. Гермиона готовит
исследовательскую работу о нём на Маггловедение.
Её пульс замедляется... совсем немного.
— Да... — бормочет она после небольшой паузы, неуверенно и подозрительно. — Я...
готовлю.
— Достаточно глубокое, насколько я слышала. Много работы, — Джинни переворачивает
страницу, всё ещё не поднимая глаз.
— Да, — снова говорит она, подыгрывая.
Гарри смотрит на неё сквозь завесу своих растрёпанных волос. Весело улыбается.
— Гермиона, наверное, уже закончила её.
И Джинни наконец поднимает глаза. Смотрит на Гермиону каким-то сложным взглядом.
Та, кажется, понимает.
— На самом деле, нет, — говорит она и продолжает, когда Джинни незаметно кивает. —
Я думаю, мне понадобятся месяцы.
Рон уже потерял интерес. Он морщится, когда царапает что-то в своей форме. Гарри
слушает вполуха.
— Так что? — снова спрашивает Джинни. — Как там дела?
И она осознаёт.
Джинни действительно потрясающая ведьма. В две минуты она разработала идеальный
способ говорить о Малфое прямо перед Гарри и Роном. Перед кем угодно, на самом
деле.
Она прячет улыбку.
— Никакого продвижения. Пока только предварительные исследования.
Джинни подмигивает, когда никто не смотрит.
— Хорошо, дай мне знать, если тебе понадобится помощь.
И всё её напряжение тут же растворяется.
Наконец-то. Наконец, у неё есть союзник.

========== Часть 23 ==========

Комментарий к
Страшно извиняюсь за такую безумную задержку. Немного отвлеклась на всякие
дела, но теперь снова в строю!
7 декабря, 1998

Дневник,

Непостоянство — хорошее слово.


Оно как-то чертовски здорово отражает, насколько люди нестабильны. Ненадёжны. Это
жалкое слово — оно даже звучит жалко, и это так уместно. Люди непостоянны. Всё
непостоянно. Каждый аспект моей жизни.
Даже я сам. Я уверен.
Но если реально, блядь, об этом подумать, можно ожидать от людей, что они будут
непостоянными, и это сделает их менее непостоянными. Я могу рассчитывать на то, что
на них нельзя рассчитывать. Контрмеры.
Да, это может показаться ерундой, но это успокаивает меня.
Мне нравится знать, чего ожидать, хотя бы, блядь, раз в жизни, и в данный момент я
могу спокойно ожидать, что как только представится возможность, земля уйдёт у меня
из-под ног.

Вопрос: если бы вы могли изменить один выбор, который вы сделали за последний год,
что бы это было?

Слишком просто. Моё выступление в суде. Мать настояла на этом, но если бы я мог
вернуться назад, то я бы признал себя виновным и принял все эти первоначальные
обвинения.
Азкабан кажется мне раем для одиночки.

Драко

12 декабря, 1998

Прошло больше недели.

Больше недели, и они не обменялись ни единым словом. Даже ни разу не встретились


взглядом, не дышали одним и тем же воздухом. Мало того, что он пропустил большую
часть их общих занятий, так ещё и в те редкие моменты, когда он всё-таки появлялся,
то вёл себя так, словно ему было физически больно даже смотреть в её направлении.
Она заставляет себя верить в то, что чувствует только что-то вроде раздражения. Да,
она раздражена из-за того, что он ведёт себя как один из типичных глупых парней,
которых она обычно не подпускает к себе.
Единственное, несмотря на всё это, она знает, что она чувствует.
Она чувствует себя ущемлённой. Раненой. Использованной.
И также чувствует, что оказалась права, и она ненавидит оказываться правой в
подобных ситуациях. Но всё это время в её голове звучал этот тихий голос, едва
слышно бил тревогу в глубине её разума — говорил, что Малфой должен был это
сделать.
Не просто должен был.
Практически нуждался в этом.
Всё, что она знала о его старой натуре, доказывало то, что ему нужно было это
сделать, и всё же... дело именно в этом.
Его старая натура. Последние несколько недель она с каждым днём всё больше
убеждалась в том, что его старая натура умирала. Давала путь чему-то новому, чему-
то большему.
Но, кажется, после всего, что случилось, единственное постоянное в Малфое — это его
непредсказуемость.
И девяносто пять процентов её не ожидали этого.
Всё было впустую. Всё было впустую.
Всё, в чём она призналась Джинни в пьяном тумане, сейчас кажется глупым
ребячеством.
Всё было впустую.
— Гермиона, твой чай, — говорит Луна спокойно, в своём стиле, и Гермиона опускает
взгляд, чтобы увидеть, как тот закипает в её маленькой аккуратной чашечке.
Она немного успокаивается, и пузырьки растворяются. Когда она поднимает взгляд, то
видит, что Джинни обеспокоенно смотрит на неё. В её глазах — очевидный вопрос, но
Гермиона отказывается отвечать на него, вместо этого заставляя себя улыбнуться
Луне.
— Прости. Кажется, я немного отвлеклась.
Они пьют чай в Астрономической башне; как выяснилось, Луна организовывает это
каждые выходные. Джинни уговорила её прийти, и, к счастью, сегодня здесь только они
трое, хотя Луна уже дважды упомянула, что обычно здесь также появляются Парвати и
Падма.
Гермиона равнодушно задаётся вопросом о том, могла ли она отпугнуть их.
Кто захочет пить чай с угрюмой Грейнджер?
Они переходят к обсуждению последнего выпуска Придиры, но Джинни всё равно то и
дело поглядывает на неё, пока Луна говорит.
— Всё ещё ничего? — спрашивает она позже, когда они спускаются по лестнице.
Гермиона молча качает головой. Боится, что если она откроет рот, то вся её боль и
злость вырвется наружу.
Они проходят в один из главных коридоров, наполненный студентами, как это всегда
бывает зимой в выходные дни.
— Может, тебе стоит подойти к нему первой? — предлагает Джинни. — может, он ждёт...
— Я не подойду, — тут же отрезает она. — Мне плевать, насколько это старомодно.
Хоть один раз, я хочу, чтобы у меня всё было так же, как у всех остальных. Я не
собираюсь бегать за —
Она замолкает.
Не может понять, что она видит.
Но она чувствует, как Джинни бросает на неё взгляд, пытаясь понять, почему она
остановилась, а потом смотрит в том же направлении.
Малфой идёт под руку с Пэнси Паркинсон.
Они находятся в дальнем углу, то теряются в толпе, то снова появляются, но она
везде узнает его светлые волосы, как и её смех.
— Гермиона... — говорит Джинни мягко. Предупреждает.
Кто-то отходит в сторону, и она видит, как Пэнси поднимается на носочки и целует
его в щёку.
— Гермиона —
Она бросается вперёд, сжимая руки в кулаки.
— Гермиона, не — о, чёрт, — бормочет Джинни из-за её спины, но не следует за ней.
И Гермиона пробирается сквозь толпу, тысячи различных проклятий готовы сорваться с
её языка, она сжимает палочку, лежащую в кармане её юбки.
Никто не удивится, если она проклянёт Драко Малфоя.
Это — это то, что она должна делать. То, чего от неё ожидают.
Она примерно на полпути к нему, когда он замечает её, и она видит, как дёргается
мышца в его челюсти. Видит, как он напрягается, словно ребёнок, которого поймали
после полуночи за пределами дома. Он говорит что-то Пэнси — она не может прочитать
по его губам — а затем быстрым шагом направляется прочь по перпендикулярному
коридору.
И Гермиона проносится прямо сквозь ядовитое облако парфюма Пэнси, заворачивая за
угол вслед за ним.
Она держит глаза низко. Фокусируется на блестящих чёрных каблуках его заострённых
классических туфель, следуя за ними по коридорам и поворотам, спускаясь вслед за
ними на несколько лестничных пролётов. Следует за ними, пока поблизости не
оказывается ни одной другой пары ботинок.
Пока коридоры, по которым они идут, не оказываются совершенно пустынными.
Она понимает, что он направляется в подземелья. В гостиную Слизерин. Его темп
заметно ускорился, но он не бежит. Ещё нет.
Она поднимает глаза — видит, как он бросает на неё взгляд через плечо, и когда он
видит, как она близко, то, кажется, осознаёт, что вход в гостиную Слизерин станет
для него тупиком. Он начинает паниковать и резко сворачивает в другой коридор, а
затем спускается ещё на два лестничных пролёта.
Она сжимает основание своей палочки.
Малфой в последний раз поворачивает за угол, бросает ей отчаянное "Отвали,
Грейнджер", а затем дёргает за железо настенной лампы, открывая потайную дверь.
Он бросается внутрь так стремительно, словно думает, что она не успеет перескочить
через порог вслед за ним.
Но она успевает. Конечно, она успевает. Это было даже слишком просто.
И дверь закрывается за ней, и он оказывается в худшем положении из возможных.
— Что это такое? — спрашивает она, доставая палочку из кармана. Малфой
поворачивается к ней лицом. Отступает назад и упирается в стол.
Воцаряется тишина.
— Это кухня, — говорит он.
Гермиона колеблется — прокашливает и выплёвывает:
— Нет, конечно, я знаю, что это — что это такое, Малфой? Что за игру ты ведёшь?
Малфой проводит рукой по волосам, облокачивается на стол, смотрит куда угодно, но
не на неё. Как он и сказал, они, действительно, на кухне. Здесь пусто. До ужина ещё
несколько часов, и домашние эльфы, конечно, разбрелись по другим делам. Посуда
разложена по рядам позади него — тарелки, кубки и сервировочные блюда — в
соответствии с материалами, из которых они изготовлены. Здесь есть бронза, есть
фарфор, есть хрусталь.
Она на самом деле никогда здесь не была. Студенты не должны знать об этом месте,
потому что иначе они бы наверняка пытались пробраться сюда для полуночного
перекуса.
Она задумывается о том, откуда Малфой знает дорогу сюда.
Ей стоит задуматься о более важных вещах. Она собирается с силами и фокусирует на
нём свой проницательный взгляд, надеясь вытянуть из него ответы.
— Грейнджер, мы играем в какую-то игру, а я не в курсе? — спрашивает он в этом
скучающем тоне.
Она видит красный.
— Не смей стоять здесь и играть в равнодушного — как будто ты не убегал от меня
меньше минуты назад.
— Я не убегал —
Она поднимает свою палочку. Направляет точно ему в лицо.
Он временно замолкает, но затем скрещивает руки на груди и отвечает:
— Ты вообще представляешь, как охуенно пугающе ты выглядишь, когда гонишься за кем-
то? Мерлинов правый сосок, Грейнджер, ты как ёбаный Гиппогриф! — но даже когда он
якобы просто искренне возмущается, в нём остаётся немного нервозности. Она видит
это в его глазах. Слышит это в его голосе. — и теперь ты направляешь мне в лицо
свою сраную палочку.
Гермиона не опускает её.
— Вы с Паркинсон выглядели очень мило, — говорит она.
И Малфой, словно дикая змея, отскакивает назад, а потом кусает, стараясь
использовать как можно больше яда.
— А, я понял. Ясно, понятно, ну конечно, Грейнджер. Ну конечно. Ты ревнуешь. Ты
думала, что это будет что-то грандиозное — когда ты лишишься девственности. Что-то
чертовски значительное. Так думают гриффиндорские девчонки? Что — ты думала, я
появлюсь на пороге твоей комнаты с цветами? Приглашу тебя на прогулку? Напишу тебе
пару любовных записочек? Ты реально рассчитывала на это, когда решила потрахаться
со мной?
Проклятье беззвучно вылетает из её палочки, разбивая полдюжины хрустальных кубков
на тонких ножках примерно в дюйме от его локтя. Он отскакивает в сторону. Шипит и
смотрит на своё предплечье, вытаскивает попавший в него осколок.
— Ты снова это делаешь, — спокойно говорит она. Отказывается показывать свои
эмоции, хотя они пульсируют прямо у неё под кожей.
— Делаю что? — он усмехается, но она не смотрит на его лицо — не может. Вместо
этого она смотрит, как рубиновая струйка крови стекает вниз к его запястью.
— Играешь в жестокость, — бормочет она. — притворяешься.
И когда она наконец, поднимает взгляд, его губа изгибается — по-злому.
— Всегда так уверена в себе, Грейнджер? Всегда так уверена в своей правоте, — он
отталкивается от стола, делает два уверенных шага ей навстречу. Её рука, держащая
палочку, напрягается. — Когда-нибудь думала о том, что ты можешь ошибаться насчёт
меня? Может быть, всё-таки так получилось, что я гнию внутри точно так же, как и
снаружи.
Она прищуривается, и ещё одно бессловесное проклятье уничтожает фарфоровое
сервировочное блюдо сразу у него за плечом.
Он фыркает.
— Да, очень хорошо, Грейнджер. Разбей ещё одну.
Её глаза распахиваются. Она шумно выдыхает. А потом взмахивает своей палочкой,
уничтожая стопку прозрачных стеклянных тарелок.
— Не так, — говорит Малфой, и прежде чем она успевает как-то отреагировать, он
обхватывает её палочку.
— Как ты сме—
Он вытаскивает её у Гермионы из рук, словно нож из тёплого масла. Её пальцы
вздрагивают.
— Не так, — снова говорит он. Отбрасывает её палочку в сторону — она слышит полый
стук, но не видит её. Она смотрит прямо на него, и в его взгляде кроется что-то
непостижимое. Неизвестное. Загадка, которую нужно разгадать.
Малфой делает несколько шагов назад. Приподнимает брови, словно бросая ей вызов,
прежде чем отвернуться к столу.
— Смотри. Вот так.
А потом он берёт большую хрустальную чашу и запускает её в стену.
Гермиона вздрагивает. Поднимает руку, чтобы прикрыть свои глаза, когда
микроскопические осколки разлетаются по комнате.
— Видишь? — с гордостью в голосе говорит Малфой. Он берёт сразу три фарфоровые
тарелки и быстро бросает одну за другой на пол, рядом с её ногами.
Она подпрыгивает. Отступает от разлетающихся осколков, её плечи напряжены, руки
сжаты в кулаки. Она дрожит, но совсем немного.
Их взгляды снова встречаются.
Малфой утягивает с угла стола широкую фарфоровую миску. Подходит к ней, стекло
хрустит у него под ногами. Он суёт миску ей в руки.
— Попробуй, — командует он.
Она неуверенно выдыхает. Её пальцы сжимаются вокруг холодного закруглённого края
миски.
— Ты знаешь, что хочешь этого, Грейнджер. Вперёд. Сделай это.
Он наклоняет голову, совсем немного, заставляя их взгляды встретиться. Лёд и земля.
Он прищуривается, и эта недавняя едкая улыбка исчезает, её сменяет нахальная
усмешка.
— Сделай это.
Она раздражённо рычит. Стискивает зубы и швыряет миску в пол. Что-то почти
эротичное распускается в её напряжённых мышцах, когда она слышит, как та
разбивается, когда видит осколки, разбросанные вокруг их ног.
Губы Малфоя растягиваются в широкой улыбке, подчеркивающей остроту его подбородка.
Он не говорит ни слова. Зато берёт её за запястье и тянет её вперёд — к столу.
Он проскальзывает ей за спину, и по её коже пробегают мурашки — то ли из-за
беспокойства, то ли из-за чего-то ещё. Она не уверена.
Но её мысли дрожат и путаются, когда его свободная рука находит второе её запястье,
подбородок упирается в изгиб её шеи; у него холодная кожа. Он подаётся ближе, его
грудь прижимается к её спине. У неё перехватывает дыхание; он направляет её руки к
другой стопке фарфоровых тарелок. Управляет ею, словно марионеткой, заставляя её
пальцы коснуться гладкого стекла и отпуская её, только увидев, как она сжимает их.
Он отступает назад, когда она запускает две или три в стену справа от них.
Она охает, когда они разлетаются на части. Прячет улыбку.
Малфой низко смеётся у неё за спиной. Затем он уходит прочь вдоль стола, собирая
кубки, держа их за ножки. Он вертит один в руке — швыряет его в потолок, отходя из-
под дождя из осколков. Смеётся громче. Начинает жонглировать ими, разбивая их друг
о друга.
Гермиона неожиданно для себя поднимает оставшиеся тарелки — прижимает тяжёлую
стопку к груди и отступает назад, чтобы позволить им лениво выскользнуть из её рук,
создавая гору из расколотых четвертей и половин у неё под ногами.
Она смеётся. Смотрит на Малфоя, раскрасневшаяся; он вытягивает руки перед собой.
Три раза хлопает ей в ладоши. Коротко. Резко. Аплодирует.
Теперь она не может остановиться. Она направляется в дальний угол, находит шкаф с
фарфором — распахивает его дверцы, чтобы вышвырнуть из него аккуратные ряды
соусников и чайных чашек, слушает, смеясь, как они разбиваются.
— Блестяще, Грейнджер — охуеть, просто блестяще, — хрипло кричит Малфой, выбирая
очередную стопку тарелок и по очереди разбивая их о край стола.
Она опустошает шкаф и принимается за стоящий рядом с ним, разбивая кубки и миски
всеми возможными способами.
— Грейнджер, вот — вот эту, — Малфой привлекает её внимание, манит её видом большой
хрустальной вазы. Он бросает её ей через стол.
— Как я должна..? — спрашивает она.
— Смотри, — он указывает на небольшую люстру у них над головами. — вот так.
Она снова смеётся и берёт вазу за тонкую шейку, замахивается, чтобы швырнуть её в
хрупкую люстру. Они смеются вместе, когда та опасно кренится в сторону. Смещается и
падает на стол.
У Малфоя горят глаза.
— Иди сюда, — говорит он и затем смахивает со стола не меньше пятидесяти чашек с
блюдцами, чтобы запрыгнуть на него. Протягивает ей руку.
Она даже не колеблется. Берёт его за руку и позволяет ему усадить её рядом с собой.
Они вместе смотрят на длинное пространство стола, всё ещё заставленное уцелевшей
посудой.
— Кто первый до конца? — выдыхает запыхавшийся Малфой.
Она смеётся. Кивает.
— На счёт три! Один—
Она бросается вперёд на "один", смеясь и прорывается сквозь ряд кубков, когда он
кричит ей вслед:
— Ты жульничаешь, стерва!
Но он смеётся и быстро догоняет её. В абсурдном унисоне они проносятся по
оставшейся части стола, пиная тарелки и миски в стены. Ободряюще прикрикивая друг
на друга. Смеясь так, как она вряд ли когда-то смеялась.
Пол покрывается крошечными осколками хрусталя и большими осколками фарфора, на нём
вовсе не остаётся свободного места.
И в какой-то безумной лихорадке они оба спрыгивают со стола. Смеются, кричат и
прыгают вокруг, словно плещутся в лужах под дождём. Прыгают, пока практически не
теряют возможность дышать.
Пока они не останавливаются, запыхавшиеся и покрасневшие.
Гермиона закрывает глаза. С улыбкой выдыхает воздух куда-то в потолок. Потом она
пробирается сквозь весь этот беспорядок, чувствуя, как острые края осколков
задевают её лодыжки, и совершенно об этом не беспокоясь. Она пинает в сторону те из
них, что лежат у стены, и садится на пол, съезжая вдоль неё.
Малфой вскоре присоединяется к ней, садится рядом и откидывается на холодный
камень.
Постепенно их дыхание успокаивается. Становится тихим, синхронным.
— Это приятно, да? — бормочет он, играет ногой с половиной разбитой чашки. — ломать
вещи.
— Да, — тут же отвечает она. Она не может ясно мыслить в данный момент. Не хочет.
Она не чувствовала себя такой свободной уже очень долго.
И примерно десять минут они сидят в полной тишине. И чувствуют себя комфортно. Не
чувствуют потребность в том, чтобы разрушить её, как и всё остальное.
А затем она смотрит, как Малфой наклоняется вперёд. Берёт что-то из одной из гор
стекла.
Это каплевидная хрустальная подвеска с люстры, разбитая пополам, так что теперь она
больше похожа на полумесяц. Он какое-то время крутит её в руках, изучая. Затем он
достаёт из кармана свою палочку, и она смотрит, как он превращает этот осколок в
подвеску для ожерелья, создавая прикреплённый к нему соответствующим образом чёрный
кожаный шнур.
Он снова откидывается на стену. Ещё какое-то время крутит подвеску в руке, прежде
чем протянуть ей.
— Держи.
В её груди пульсирует что-то приятное и чрезвычайно болезненное.
— Разве ты не должен отдать это Паркинсон? — спрашивает она холодно, не пуская
эмоции в свой голос.
Малфой усмехается. Совсем не так, как они смеялись вместе. Холоднее.
— Думай обо мне что хочешь, Грейнджер. Я не могу тебе помешать.
Он замолкает.
А затем он добавляет:
— Но представь, ненадолго, каково это — быть мной. Если у тебя вообще получится, —
ещё один смешок, этот — тёмный, удручённый и жалкий. — Представь, что ты проебалась
так сильно, что теперь ожидаешь провала буквально во всём. Представь, что каждое
утро ты просыпаешься, зная, что когда ты выйдешь из спальни, люди будут смотреть на
тебя так, словно они хотят тебя убить. Будут искать тебя и повторять имена людей,
которых, по их мнению, ты убил. Просто повторять их снова и снова, при каждой
возможности, даже если ты вообще, блядь, никак не относишься к смерти Лаванды
Браун. Или Фреда Уизли. Или Криви, или Боунс. Представь, что это преследует тебя
каждый ёбаный день. А потом представь, что ты как-то совершенно случайно
сталкиваешься с чем-то, что, может быть, может быть, может облегчить для тебя выход
из комнаты по утрам.
Она обнаруживает, что затаила дыхание.
— Да? Чувствуешь? А теперь представь, что ты очень сильно нуждаешься в этой вещи.
Так, блядь, сильно. Представь, что ты так охуенно горда, что тебё удаётся получить
эту вещь. Выиграть её. Представь, что ты так горда, что просто не можешь, блядь,
дождаться, пока весь мир об этом узнает.
Капелька пота скользит вниз по её шее.
— А потом представь, что эта... вещь чувствует что-то похожее по отношению к тебе.
Только вместо того, чтобы гордиться, она стыдится. Ей так стыдно, и она так сильно
жалеет о тех же вещах, благодаря которым ты ещё в состоянии подниматься с кровати
по утрам.
Она сильно прикусывает губу. Чувствует, как его взгляд перемещается на неё.
— Теперь посмотри мне в глаза и скажи мне, что ты бы винила себя за желание
получить чьё-то внимание. За желание выглядеть так, будто кто-то всё ещё любит
тебя, или хотя бы просто хочет быть рядом.
Она неохотно переводит на него взгляд; слёзы, стоящие в глазах, размывают его
образ.
— Про Пэнси много чего можно сказать. Но она не стыдится.
А потом он роняет кулон ей на колени.
— А это... — он указывает на него. — это для той, кто сказала, что выбрала бы меня
из сотни. Если она однажды решит, что действительно имела это в виду.
Стекло звенит — скользит по каменной плите, когда он поднимается на ноги.
— А до тех пор, — говорит он, — прости, что я впитываю всё внимание Паркинсон до
последней капли. Ты не представляешь, насколько я в этом, блядь, нуждаюсь.
А затем он взмахивает палочкой, заставляя горы осколков стекла и фарфора
раствориться в воздухе, и уходит, оставляя её одну в пустой комнате.

========== Часть 24 ==========

18 декабря, 1998

Дневник,

Я никогда раньше не оставался здесь.


Это чертовски странно. Я имею в виду, на первом и втором курсе мне буквально
снились кошмары о том, что я опоздал на поезд и застрял здесь.
И теперь я —
О, просто охуенно...

18 декабря, 1998

— Ты же не серьёзно, Гермиона.
— Я серьёзно, Рональд, — она размазывает масло по своему тосту, не смотрит на него,
изо всех сил старается звучать спокойно. — мне нужно немного побыть одной.
Подумать. Расслабиться.
Со всех сторон вокруг них люди обнимаются на прощание и протаскивают чемоданы по
проходам между столами. Поезд отъезжает от Хогсмида примерно через час.
Она остаётся.
— Да ладно тебе, Гермиона, будет весело. Мама хочет тебя увидеть, — настаивает Рон.
— и ты всегда одна.
— Рон... — начинает Гарри.
— Но это правда! — Рон практически кричит. — Я имею в виду, чёрт, Гермиона. Ты как
будто не хочешь, чтобы всё снова было нормально.
— Успокойся! — огрызается Гарри, и Гермиона немного подпрыгивает на скамейке. Гарри
очень редко теряет самообладание.
Она поднимает взгляд, чтобы увидеть, как он наклоняется прошептать что-то Рону, и
тщетно пытается скрести ножом по тосту достаточно громко, чтобы ничего не услышать.
Но она слышит.
— Её родители, Рон.
Гермиона прочищает горло, поспешно выдаёт:
— Луна, какие у тебя планы на каникулы? — и поворачивается к ней. Старается
изобразить улыбку.
Луна лучезарно улыбается, как и Невилл рядом с ней.
— Невилл приедет встретиться с папой.
— Это замечательно, — говорит Джинни, поддерживая смену темы, и Гермиону накрывает
ещё одной бесконечной волной благодарности. — Ты следишь за Придирой, Невилл?
Он немного краснеет.
— Я, эм — может быть, не знаю, отстаю на пару номеров...
Но когда они начинают смеяться, Гермиона слышит разговоры на повышенных тонах в
дальней стороне Большого Зала. У стола Слизерин.
Малфой — Драко — сидит, как обычно, с краю, со своей фиолетовой тетрадью, а над ним
возвышается Кормак МакЛагген с группой поддержки в виде двух гриффиндорцев, имён
которых она не знает.
— Что, дома никто не ждёт, Хорёк? — издевается Кормак.
У Гермионы сжимается всё внутри.
— Что? Мамочка больше тебя не любит? Или Мамочка теперь убирается вместе с другими
Домашними Эльфами, потому что денег больше нет?
Теперь все смотрят на них. Студенты остановились на полпути со своими сундуками.
Кормак устроил настоящую сцену, и Гермиона уже практически поднялась со своего
места, когда Джинни утягивает её обратно.
Драко смотрит на Кормака так, будто только что заметил его. Его лицо принимает
классическое скучающее выражение.
— Засунуть палочку тебе в задницу, МакЛагген? Мне не сложно.
— Ооо, — Кормак изображает страх, и двое позади него смеются. — видишь, как раз в
этом и проблема, Хорёк. Чтобы нормально угрожать людям, ты должен хорошо уметь
обращаться с палочкой. Когда ты в последний раз был в чём-то хорош?
Гермиона достаёт палочку, осторожно направляет на него под столом. Но она не
успевает даже придумать подходящее проклятье, когда вдруг раздаётся приглушённый,
отвратительный звук удара и Кормак растягивается на земле; перед ним стоит, тяжёло
дыша, Теодор Нотт, его кулак в крови. Друзья Кормака разбегаются, словно паразиты,
когда Нотт хватает его за воротник рубашки и бьёт его снова, и снова, и снова.
После каждого удара раздаются вздохи. Двое старост убегают, чтобы позвать
профессоров.
И, наконец, Драко встаёт, громко вздыхая.
— Нотт, мне кажется, ты сломал ему челюсть. Оставь его, м?
Тео делает паузу, его рука поднята, у него сбилось дыхание и он испачкан в крови.
Он поднимает взгляд на Драко.
— Ещё один удар?
Драко раздраженно усмехается, закрывает свою тетрадь.
— Да, хорошо.
Нотт получает свой последний раз, и раздаётся ещё один удар, Кормак бьётся головой
о камень. Гермиона слышит несколько негромких возмущённых вскриков; скорее всего,
это девушки, которым всегда нравилось "ангельское" лицо Кормака.
— Почему бы тебе не порадовать этим кривым носом свою Мамочку перед Рождеством, а?
— выплёвывает Нотт в сторону бессознательного тела. — Хороших каникул, ёбаный
идиот.
— Мистер Нотт, боже милостивый! — кричит от дверей только прибывшая Хавершим, и все
резко поворачиваются в её сторону, словно зрители на теннисном матче.
Нотт выпрямляется и вздыхает. Молча кладёт свою палочку в её протянутую руку,
готовый к наказанию.
Но затем Хавершим требует:
— Мистер Малфой, Вашу палочку.
Гермиона громко вздыхает.
И когда Драко не отдаёт её сразу, Хавершим кричит:
— Прямо сейчас!
Она выхватывает его палочку, прежде чем он успевает полностью вынуть её из кармана,
и Гермиона смотрит, как его лицо сменяет несколько сложно трактуемых выражений,
пока Хавершим уводит их.
— Чёрт возьми, — смеётся Рон, поворачиваясь обратно к своей тарелке. — вот это шоу.
И Гермиона вскакивает со своего места, уклоняясь от руки Джинни, прежде чем он
успевает закончить предложение.
— Достаточно.
— Гермиона? — спрашивает сразу несколько человек.
— Всем прекрасного Рождества. Мне нужно кое с чем разобраться.
И, не говоря больше ни слова, она направляется вслед за Хавершим, оставляя их в
недоумении.

Ей повезло, что охранные заклинания у кабинета МакГонагалл неактивны. Это позволяет


ей совершить своё драматичное появление, которое она распланировала по пути сюда.
Она врывается внутрь и поднимается вверх по лестнице, глядя на разворачивающуюся
перед ней сцену.
Драко и Нотт сидят в креслах перед МакГонагалл, которая обеспокоенно разглядывает
рубашку последнего, забрызганную кровью. Хавершим стоит рядом со столом
МакГонагалл, безумно машет руками, широко раскрыв рот — наверняка несла какую-то
чушь.
Но Гермиона входит с шумом — отвлекает её, переключает всеобщее внимание на себя.
— Директор, — говорит она, немного запыхавшаяся, стараясь не терять ход своих
мыслей, когда Драко переводит взгляд на неё.
Макгонагалл вопросительно приподнимает бровь.
— Мисс Грейнджер...
— Я не знаю, что она Вам сказала, — Гермиона указывает пальцем на Хавершим. — но я
могу Вас заверить, что она врёт.
На мгновение кабинет погружается в тишину.
А затем Нотт фыркает, закусывает губу и отводит взгляд, чтобы не рассмеяться в
голос.
— Прошу прощения! — возмущается Хавершим.
— Мисс Грейнджер, это едва ли уместно—
— Извините, директор, но я подумала, что Вы хотели бы, чтобы Вас ставили в
известность о любых актах предубеждения на территории школы.
— Предубеждения? — Хавершим рассерженно взмахивает своей юбкой. Упирает руки в
боки. — и против кого, позвольте поинтересоваться, я проявляла это предубеждение?
Гермиона не отступает. Говорит даже спокойнее, чем обычно.
— Против них, — она кивает в сторону Драко и Нотта.
Хавершим фыркает.
— И где Ваши—
— Доказательства? — Гермиона делает шаг вперёд. — Хотите, я покажу директору все
свои записи? Обо всех случаях, когда Вы несправедливо наказывали студентов
Слизерин? Или о разнице в оценках между их факультетом и остальными? О потрясающей
череде обвинений, которые Вы выдвинули против студентов, переживших войну? Пять
отдельных случаев с участием Драко Малфоя? В конце концов, директор присутствовала
при одном из них.
У Хавершим довольно комично дёргается глаз. Она открывает рот. Закрывает его. Потом
снова открывает.
— А теперь посмотрите сюда—
— Профессор Хавершим, — спокойно говорит МакГонагалл. — Вы извините нас на минутку?
Хавершим переводит взгляд на директора. Выглядит точно как рыба, выброшенная на
берег и пытающаяся вдохнуть.
— Я вскоре к Вам подойду, — добавляет МакГонагалл, когда та не двигается. Больше
она не говорит ни слова, пока Хавершим, совершенно ошарашенная, не уходит, закрыв
за собой дверь.
Затем она бросает проницательный, пытливый взгляд на Гермиону.
— Я уверена, Вы понимаете, что это очень серьёзные обвинения, мисс Грейнджер.
Гермиона набирает в грудь воздуха.
— Да, директор. Они также правдивы.
— И что Вы можете предложить в качестве доказательства? — МакГонагалл аккуратно
складывает руки на столе.
— Вы можете посмотреть мои воспоминания. Но, директор, дело не только в профессоре
Хавершим.
В ответ она получает ещё один вопросительный взгляд.
— Боюсь, это стало чем-то вроде эпидемии.
А затем она, кажется, на одном дыхании объясняет, что на самом деле успело
произойти за последние полчаса. Описывает все прошлые случаи, какие только может
вспомнить. Говорит и говорит, не прекращает говорить, пока не замечает лёгкое
мерцание в глазах МакГонагалл. Пока не осознаёт всю его серьёзность.
МакГонагалл ненадолго задумывается. Сжимает пальцы в замок. Затем она
поворачивается к Нотту с таким кошачьим выражением лица — почти как в анимагической
форме.
— Мистер Нотт, я прошу Вас не забывать о том, что насилие никогда не является
правильным решением проблемы. — она делает небольшую паузу, а потом добавляет, —
вне зависимости от того, насколько жестокой может быть ситуация. Минус двадцать
очков Слизерин, и Вы получите два наказания у профессора Стебль. — она откидывается
назад. — можете идти в общежитие.
Нотт встаёт, он кажется немного смущённым. Он коротко кивает МакГонагалл, но
задерживает взгляд на Гермионе, когда проходит мимо неё к выходу.
Ей интересно, будет ли он всегда ненавидеть её так сильно.
Когда дверь закрывается, МакГонагалл переводит взгляд на Драко.
— Мистер Малфой, Вы тоже можете идти. — но когда он поднимается, она говорит, — и я
извиняюсь за поведение мистера МакЛаггена.
Если Нотт выглядел удивлённым, то Драко кажется совершенно шокированным. Он
поворачивается к выходу, взглянув на Гермиону так, что её щеки сразу розовеют.
Она изо всех сил старается спрятать свою до нелепого широкую победоносную улыбку.
Но когда она направляется вслед за ним, МакГонагалл останавливает её.
— Мисс Грейнджер. На пару слов?
Её душа уходит в пятки. Улыбка стирается с её лица. И на секунду, падая на
бархатное сиденье, она возвращается на первый курс. Вспоминает, во сколько всего
влипали они втроём.
Она готовится к лекции.
— Мисс Грейнджер, — снова говорит МакГонагалл, и по тому, как она меняет позу,
Гермиона может понять, что она пытается придумать, как лучше сформулировать то, что
она хочет сказать. Плохой знак. — я думаю, что знаю Вас достаточно долго, чтобы
говорить с Вами прямо.
Гермиона сглатывает. Кивает.
— Мне кажется, у Вас возникла привязанность к мистеру Малфою.
Она чувствует, что распахнула рот. Тут же захлопывает его, все ожидания от этого
разговора мгновенно испаряются. Как она —
— Поппи упомянула об этом, — отвечает МакГонагалл, прежде чем она успевает
спросить. — она озвучила свое беспокойство. Но даже если бы она этого не делала,
мисс Грейнджер, я боюсь, что это достаточно очевидно для таких старых глаз, как
мои.
Её щёки раскаляются, словно два утюга. Выглядят, наверное, так же. Она пытается
сформулировать какой-то ответ, но МакГонагалл продолжает, прежде чем она успевает с
этим справиться.
— Как Ваш профессор, а теперь ещё и директор, я считаю своим долгом—
— Я знаю противозачаточное заклинание, — выдаёт она. Так быстро, что это звучит как
одно слово. Она прикусывает свой язык, как только договаривает, злится на себя, и
когда она решается взглянуть на МакГонагалл, та выглядит обеспокоенной.
Она хмурится и поджимает губы.
— Да, в этом я не сомневаюсь.
Становится до ужаса очевидно, что она имела в виду совсем не это.
— Извините, директор, — бормочет Гермиона, переводя взгляд на собственные колени,
потому что смотреть куда-то ещё для неё сейчас не представляется возможным.
Долгую секунду они сидят в оглушительной тишине.
Затем МакГонагалл поднимается. Молча обходит свой стол, и когда Гермиона набирается
смелости поднять взгляд, та держит миску с лимонными дольками Дамблдора.
Она говорит хриплым голосом, словно что-то застряло у неё в горле:
— Альбус... всегда чувствовал лучшие моменты для того, чтобы предложить их.
Казалось, точно знал, когда требовалась капелька сладости. Мне кажется, это может
быть один из таких моментов.
Что-то болезненно пульсирует внутри грудной клетки Гермионы. Она осторожно тянется
к миске, почти боясь нарушить положение сладостей, когда достаёт одну. Отвлекает
себя на её терпкий аромат.
МакГонагалл отставляет миску в сторону, прислоняется к краю стола, скрестив руки на
груди.
— Честно говоря, мисс Грейнджер, я не удивлена. Вообще нет. Заблудшие души умеют
находить друг друга. — она прочищает горло. Разглаживает складки шёлка на своей
бордовой мантии. — я не в состоянии судить это — и не стала бы, даже если бы могла.
У мистера Малфоя было более сложное и нестабильное взросление, чем, я думаю, кто
угодно в этих стенах может представить.
Гермиона с усилием сосёт лимонную дольку, внимательно глядя на неё. МакГонагалл
смотрит вперёд.
— Я также не удивлена, что Вы так быстро поняли это. Что увидели это. И, должна
сказать, я очень горжусь, что могла наблюдать этот процесс.
Теперь её взгляд соскальзывает вниз и в сторону. Находит её.
— Но я чувствую, что должна предупредить Вас, мисс Грейнджер. Как Вы могли сегодня
наблюдать, многие этого не видят. Кто-то никогда не увидит. Для Вас это будет
непросто. Мистеру Малфою придётся столкнуться с чем-то гораздо большим, чем обидные
прозвища и мелкие обвинения... как и Вам, если Вы решите связать себя с ним.
Она кладёт тёплую обветренную руку на плечо Гермионы.
— Я знаю, как тяжело Вам было. Это ожидаемо, учитывая то, через что Вы прошли. Но
Вы уверены, что можете с этим справиться? Прямо сейчас, на пути к восстановлению?
Вы уверены, что готовы к осложнениям? К последствиям?
Гермиона долго смотрит на неё после того, как она замолкает. Осторожно обдумывает
её слова, всё время чувствуя странное ощущение, поднимающееся в её груди.
Затем она прочищает горло, медленно поднимается на ноги. Ощущает неожиданную
решительность.
— Я понимаю, директор. Спасибо за Вашу заботу.
Она отходит от кресла, поправляет юбку, пока МакГонагалл с любопытством смотрит на
неё.
— Я просто только что поняла, насколько неважно, что думают остальные.
А затем она опускает голову и прощается, и МакГонагалл смотрит ей вслед, пока на её
строгих губах рождается что-то немного напоминающее улыбку.
На полпути к выходу из кабинета Гермиона выуживает из кармана юбки подвеску с
осколком стекла.
Закрепляет застёжку на шее.
Комментарий к
вы думали, что он умер?
а он не умер

========== Часть 25 ==========

19 декабря, 1998

Дневник,

Есть ли какое-то заклинание, которое поможет мне разобраться в этом?

Драко

24 декабря, 1998
Она целыми днями пытается всё распланировать.
Прилагает столько же усилий, как когда работала над эссе на первом или втором
курсе. Вот только это даже сложнее, потому что она не может рассчитывать на
"Превосходно". Она может проявить максимальные внимание и осторожность, но всё
равно не будет уверена в успехе.
Она даже не уверена, что он позволит ей закончить предложение.
Но это канун Рождества. Она не может больше ждать. Это должно произойти сегодня.
Она минут двадцать стоит перед своей кроватью, глядя на три четверти своего
гардероба, вываленные на покрывало. Сейчас её не может проконсультировать Джинни
или Парвати. Она единственная из седьмого курса решила остаться.
И игнорировать эту ворчливую часть своего мозга, которая продолжает настаивать, что
это всё максимально нелепо, оказывается достаточно сложно.
В конце концов она останавливается на бледно-голубом свитере — зелёный, о котором
она думала сначала, в итоге показался слишком претенциозным. Она надевает джинсы,
повязывает вокруг шеи белый шёлковый шарф и натягивает ботинки.
Только когда она пытается с помощью магии заколоть свои волосы, спрятанные под
вязаной шапкой, то осознаёт, что никогда не делала этого для Рона.
Конечно, она очень постаралась впечатлить всех на Святочном Балу. Но это было
другое. Момент, который она выбрала, чтобы показать, что она что-то большее, чем
просто утомительная всезнайка. И это было для всех. Для неё.
Но это — она никогда не делала это для одного специального человека.
Это... по-странному волнующе.
И настолько же пугающе.
Каждый раз, когда ей кажется, что её наконец-то устраивает, как она выглядит, что-
то переворачивается внутри неё, и она решает, что выглядит по-идиотски. И в какой-
то момент это так расстраивает её, что она хлопает ладонью по зеркалу, хватает свою
сумку и уносится прочь из комнаты.
Она тщательно всё рассчитала. Она не может позволить себе тратить драгоценные
минуты на бессмысленную суету.
Но, идя по пустынным коридорам, украшенным к Рождеству, она действительно начинает
волноваться. Она даже не представляет себе реакцию Малфоя, и она провела последние
несколько дней, стараясь обдумать все варианты развития событий. Но решимость не
покидает её. Она справится, даже если в какой-то момент её колени начнут дрожать.
И они начинают.
К тому моменту, когда она спускается в подземелья — добирается до места, в котором,
как Гарри и Рон однажды сказали ей, скрывался вход в гостиную Слизерин — она
практически уверена, что её волнение будет очевидно.
Тем не менее, она поправляет подвеску под шарфом и достаёт палочку. Три раза
касается ею стены — раздаётся громкий стук.
В ожидании ответа она равнодушно размышляет о том, стучался ли вообще кто-нибудь в
гостиную Слизерин. Она вытаскивает подвеску из-под шарфа и крутит её в пальцах.
А затем удивлённый и подозрительный Теодор Нотт неожиданно материализуется в
нескольких дюймах перед ней, словно шагнув сквозь стену.
Она отскакивает назад. Выдыхает тихо.
— Грейнджер? — его тёмные брови изгибаются, напоминая маленькие горы.
— Эм — привет, — проговаривает она наконец, собравшись с силами. — здравствуй.
— Ты только что... постучалась? — протягивает он, словно отвечая на её недавние
размышления.
— Да, я, я.., — она цепляется большим пальцем за ворот свитера, — я надеялась
поговорить с Драко.
Паника начинает разрастаться внутри неё. Она как-то не рассчитывала, что Нотт будет
играть роль привратника. Она была слишком занята тем, что радовалась, что Паркинсон
уехала домой на каникулы. И очень вероятно, что он просто посмеётся над ней и
захлопнет дверь — ну, стену — у неё перед носом.
— Зачем? — спрашивает Нотт, и она вытягивает себя из пучины мыслей.
Сейчас, конечно, не лучший момент для того, чтобы возмущаться, но бороться со
старыми привычками оказывается сложно.
— Это не твоё дело, м?
Нотт напрягается. Он поправляет ворот своего свитера, осматривая её.
— На самом деле, моё, Грейнджер, и я объяснял тебе это тысячу раз. Но мне это
надоело, так что я не собираюсь повторяться.
А затем, к её совершенному удивлению, он отступает назад — исчезает, и через
несколько секунд на его месте возникает Драко.
Он во всём черном. Чёрный вязаный джемпер. Чёрные брюки. Это резко контрастирует с
его бледной кожей и платиновыми волосами. Но, впервые за долгое время, он кажется
отдохнувшим. Глубокие, резко очерченные фиолетовые круги под его глазами, к которым
она так привыкла, немного уменьшились.
И его взгляд моментально устремляется на её шею. Туда, где её пальцы все еще нервно
играют с подвеской.
Слова, которые она так тщательно готовила, вылетают из её головы.
— Грейнджер, — говорит он, и она не может ничего понять по его тону.
— Сейчас канун Рождества, — это всё, что приходит ей в голову.
— Неплохо подмечено.
Она прочищает горло. Пытается как-то организовать свои мысли. Пытается вспомнить,
почему она вообще здесь.
— Это... ну, это канун Рождества, — снова говорит она, — а я... ну, я подумала, у
тебя есть какие-нибудь планы? — Она переступает с ноги на ногу. Потирает подошвой
ботинка свою лодыжку.
— Планы? — он повторяет это слово так, будто слышит его впервые в жизни.
— Да. Ты не занят сегодня вечером? — ей кажется, что всё это звучит по-детски. Она
не помнит, что вообще планировала сказать и как оно должно было звучать.
— А что? — впервые на его лице проявляется какая-то эмоция. Он изгибает тонкую
бровь.
Она медленно выдыхает.
— Я бы хотела пойти с тобой на свидание.
Наступает долгая, болезненная тишина. Она скользит по нему взглядом, просто чтобы
не смотреть в глаза.
— На... свидание?
Она ненавидит, когда он повторяет за ней.
— Да, — говорит она. Скрещивает руки на груди, заставляя себя встретиться с ним
взглядом.
Теперь другая бровь тоже изгибается, и он меняет позу, вяло прислоняется к стене.
— Ты понимаешь, Грейнджер, что слово "свидание" обычно несёт в себе романтический
подтекст?
Гермиона чувствует, как колотится её сердце. Она практически уверена, что это
движется к его отказу.
— Да, — говорит она в любом случае. — и поэтому оно... подходит.
И наконец-то — наконец-то — она видит эмоции в его глазах. Видит слабый проблеск
удивления.
Но затем, менее через секунду, он вновь пропадает за стеной.
Её грудь пульсирует, болезненно, словно по ней ударили молотком. Она опускает
взгляд. Неожиданно чувствует себя идиоткой в этом своём свитере, одергивает его,
поворачиваясь, чтобы уйти.
Логичная часть её мозга, конечно, осознавала возможность такого финала.
Но эмоциональная часть — нет.
Она выдыхает рвано. Ускоряет шаг. Хочет побежать. Убежать и спрятаться.
Вот только есть ещё пара шагов, созвучных с ней — догоняющих её. И она
оборачивается, чтобы увидеть Драко, что сокращает разделяющую их дистанцию,
параллельно натягивая длинное чёрное пальто; в руке он сжимает перчатки.
Её пульс сбивается. Сердце пропускает пару ударов.
— Судя по твоему виду, мы идём куда-то, где холодно, — его взгляд скользит по ней,
задерживаясь на её шокированном лице. — веди, Грейнджер.

Они аппарируют из Хогсмида, держась за руки — и, даже сквозь ткань перчаток, этот
контакт заставляет её вздрогнуть.
Когда они прибывают, оказываются в тёмной занесённой снегом аллее, он тут же
отпускает её руку. Выдыхает облачко пара, поворачивается, пытаясь понять, где они
находятся.
Она набирается храбрости. Снова тянется к его руке, крепко сжимает её. Не хочет
смотреть на его реакцию — столько храбрости в ней нет, ещё нет — и сразу тянет его
за собой.
Вскоре они уже лавируют по тротуарам, пробираясь сквозь толпы людей.
Она привела его в Лондон.
Он сжимает её руку почти нервно.
— Мы идём в Косой Переулок?
Она сжимает его ладонь в ответ — наконец, бросает на него короткий взгляд.
— Нет.
Облегчение в его глазах несложно заметить.
Она думала отвести его туда. Думала о правильном магическом свидании. А потом
подумала о том, что большая часть магического общества едва ли отнеслась бы к нему
с большим теплом.
И это должно было стать спасением. Для них обоих.
Видя его взгляд, она становится вдвойне рада, что спланировала всё именно так.
— А куда? — спрашивает он.
— На Трафальгарскую площадь. Там рождественский базар.
Она внимательно анализирует его реакцию, пока они идут; видит лёгкую неуверенность.
Сомнение.
— Маггловский рождественский базар? — бормочет он.
— Да.
Они всего в одном квартале оттуда. И никто из них не произносит ни слова, пока они
не выходят за угол и не оказываются на яркой залитой светом площади с огромной елью
возле фонтана, сверкающей, словно маяк. Гирлянды над ними сияют яркими звёздочками;
маленькие палатки, раскрашенные как бревенчатые домики, стоят, выстроившись в ряды,
наполненные сладостями, подарками и чудесами.
Здесь очень многолюдно, парочки и семьи с маленькими детьми суетятся вокруг них,
все находятся в отличном настроении.
— Это тест? — тихо спрашивает Драко, смотрит строго вперёд, когда она косится на
него.
— Что? — она почти смеётся.
— Тест, — невозмутимо повторяет он. — ты меня проверяешь?
Пару секунд она молчит. Потом усмехается.
— Да. Это тест. Я хотела посмотреть, устроишь ли ты тут массовое убийство магглов.
— она отпускает его руку. Обводит площадь широким жестом. — вперёд.
Драко приподнимает бровь, глядя на неё. Фыркает.
И она снова смеётся, качает головой.
— Знаешь, ты смешной. Ужасно смешной. Нет, это не тест. Я хотела отвести тебя куда-
нибудь, где нас не стали бы беспокоить. Куда-нибудь, где всё миленькое и
рождественское. Я привела тебя сюда, потому что подумала, что тебе понравится, — и
она довольна тем, как просто ей удалось это выразить.
Она ещё более довольна, когда морщинка между его бровей разглаживается и он снова
берет её за руку.
— Сарказм — это самая низкая форма остроумия, Грейнджер.

Они проводят там несколько часов.


Сначала она отводит его к небольшой стойке с горячим шоколадом, закатывает глаза,
когда он жалуется на необходимость стоять в очереди.
— В Сладком Королевстве есть очереди. В Трёх Мётлах. В магическом мире тоже нужно
ждать, — возражает она, отворачиваясь, чтобы сделать заказ, когда наступает их
очередь.
— Да, но их горячий шоколад топится и мешается вручную Эльфами! И его подают в
серебряном флаконе, а не в какой-то паршивой бумаге—
Она пихает паршивый бумажный стаканчик ему в руки, эффективно затыкая его.
— Это швейцарский горячий шоколад, — говорит она, уводя их в сторону от очереди. —
не говори ничего, пока не попробуешь.
Драко прищуривается, подозрительно заглядывая в свой стаканчик. Он снимает одну
перчатку зубами — неожиданно увлекательное зрелище — и затем опускает свой мизинец
во взбитые сливки, осторожно кладёт его на язык.
— О да, обязательно проверь, не отравлено ли, — фыркает она, поднося свой стакан к
губам. И, наконец, он следует её примеру, делает небольшой глоток.
Очень приятно наблюдать за тем, как распахиваются его глаза. Наблюдать за тем, как
он тут же отпивает ещё и обжигает язык.
Она не говорит "я была права". Ничего не говорит. Просто изгибает бровь и
торжествующе улыбается, прежде чем повернуться и повести его к следующей палатке.
Они нюхают ароматические свечи и изучают сделанные вручную рождественские украшения
— ну, она изучает, он критикует. Его невероятно удивили и восхитили заводные
игрушки, ведь все его игрушки были зачарованы.
Она замечает, что он обращает особое внимание на маленькую механическую карусель.
— Нравится?
— Она бессмысленная, — говорит он слишком громко, стоя прямо перед владельцем
магазина. Но его глаза прикованы к ней, он наблюдает за тем, как она крутится. Как
вращаются маленькие шестерёнки, играющие какую-то рождественскую мелодию, как в
музыкальной шкатулке.
— Она тебе нравится, — повторяет она, в этот раз уже утвердительно.
Драко фыркает и расправляет плечи, удаляется вместе с тем, что осталось от его
гордости, и Гермиона покупает карусель, пока он не смотрит, прячет её в сумку.
— Знаешь, нам надо будет сходить в Косой Переулок, — говорит он, когда они
осматривают выставку пряничных домиков — там идёт какое-то соревнование.
— Зачем? — в ней просыпается лёгкая неуверенность. Неужели ему настолько
некомфортно среди магглов?
Но затем он говорит:
— Сходить в Гринготтс. У меня нет маггловских денег, я хочу ещё этого паршивого
горячего шоколада, а ты больше ни за что не будешь платить.
Неожиданно ей чертовски сильно хочется поцеловать его. Она отворачивается, чтобы
спрятать свою широкую улыбку, цепляя его за руку и разворачивая их обратно к стойке
с горячим шоколадом.
— Я позвала тебя на свидание. Ты, конечно, должен уважать традиции. Сегодня плачу
я.
— Традиции? — усмехается он. — если хоть сколько-нибудь уважать традиции, то
мужчина — это я, если ты ничего от меня не скрываешь, Грейнджер — должен платить за
всё. Но ты подставила меня.
— Потрясающий сексизм — два горячих шоколада, пожалуйста.
Он продолжает спорить с ней, даже когда нетерпеливо хватает предложенный ему стакан
и они садятся на край фонтана, пьют и рассеянно наблюдают за людьми.
— Что думаешь? — спрашивает она, немного боясь узнать ответ, и обводит базар
широким движением руки.
Драко делает большой глоток из своего стакана, незаметно для себя оставляет над
губами белые усы из взбитых сливок.
— Многолюдно и странно... но не то чтобы совсем отвратительно, — он поворачивается
к ней лицом, сверкает этой полуулыбкой, которую она не может выкинуть из головы по
ночам. — и этот паршивый горячий шоколад—
Она целует его. Хочет поцеловать его быстро, стереть взбитые сливки с его губ, но
он на вкус как сахар и шоколад, с этим вечным оттенком мяты, и она просто не может
остановиться. Она разворачивается к нему всем телом, холод его кожи просачивается
сквозь шерсть её перчаток, когда она притягивает его ближе.
Она не осознавала, как сильно соскучилась по этому. Не осознавала, насколько она
была голодна с той ночи в больничном крыле.
И если она хоть что-то понимает в языке тела, то он, кажется, чувствует то же
самое. Он накрывает ладонью её бедро, подаваясь ближе, горячий шоколад остаётся
забыт, когда пальцы другой его руки сжимаются в её волосах.
Кто-то присвистывает.
Драко мгновенно отстраняется, ругаясь себе под нос, и она смеется, чувствуя, как он
тянется к своей палочке. Целует его снова, пока ему не становится плевать на всё
остальное.
Позже он спрашивает о возможности взять третий горячий шоколад, но вместо этого она
ведёт его ужинать. В один из её любимых ресторанов, в детстве они с родителями
заходили туда после театра.
Она думала не идти туда. Думала, что это может быть слишком тяжело.
Но потом она подумала, что там можно будет создать новые счастливые воспоминания, и
это перевесило.
Они говорят о своём детстве. Говорят о том, что они любят больше всего и меньше
всего, о том, что они делают в свободное время — обо всём, что они бы узнали друг о
друге гораздо раньше, если бы не были так заняты взаимной ненавистью. Она выясняет,
что Драко — сладкоежка, и прячет очередную улыбку, когда видит, как он доволен
пирогами на десерт.
Он любит квиддич, а она терпеть его не может.
Она может приготовить обед из четырёх блюд, а он не знает, что такое дуршлаг.
Он освоил все зелья из учебной программы Хогвартса, как и она.
Она боится змей... как и он.
Они похожи во всём и ни в чём одновременно.
На протяжении всего ужина она то и дело замечает, как его взгляд соскальзывает на
подвеску на её шее.
— Что это значит? — спрашивает он, играя ложкой с подтаивающим фисташковым
мороженым, которое они взяли на двоих. Он указывает свободной рукой на себя, а
потом на неё. — это.
Она подпирает щёку рукой и чуть ли не впервые за вечер говорит то, что
действительно планировала — и хотела — сказать.
— Это значит, что я хочу повзрослеть — и начать выбирать то, что хорошо для меня.
Драко позволяет ложке погрузиться в мороженое. Откидывается назад, задумчиво глядя
на неё.
— Я не хорош для тебя.
Она играет с подвеской, не сводя с него глаз.
— На самом деле, мне так не кажется.
Он шумно выдыхает, и она продолжает, пока ей ещё хватает самообладания.
— Я упрямая и эгоистичная, и моя гордость не позволяла мне признать это, но,
кажется, я давно нуждалась в тебе.
Его глаза темнеют, сереют, словно сталь. Его нога под столом скользит вверх вдоль
её лодыжки.
Она просит счёт.

========== Часть 26 ==========

25 декабря, 1998

Уже половина третьего утра, и она даже не пытается направиться в сторону башни
Гриффиндор, когда они пробираются обратно в замок.
Он не пытается отпустить её руку.
Но он также не ведёт её в подземелье — и она, на самом деле, немного разочарована.
Ей всегда было интересно, как выглядит гостиная Слизерин.
— Там будет Нотт, — говорит он, когда она упоминает это, и тянет её за собой по
тёмным коридорам.
Азарт пузырится у неё в груди. Будучи главной гриффиндорской всезнайкой и,
следовательно, главной ханжой, она редко чувствовала эту весёлость от совершения
чего-то запрещённого.
И это — на цыпочках, рука об руку с Малфоем, пробираться по замку посреди ночи,
отчаянно ища место, где можно было бы остаться вдвоём — совершенно точно запрещено.
Её щёки болят от улыбки, розовеют при мысли о всех тех возможностях, которые она
видела в глазах Малфоя за ужином.
Она так устала от самоконтроля.
Сейчас ей хочется просто отправиться в свободное падение.
Вскоре Драко утягивает её вверх по слишком знакомой винтовой лестнице; они оба уже
запыхались.
— Ты же не серьёзно, — выдыхает она, подавляя смех, когда они останавливаются
наверху перед дверью.
— Алохомора, — шепчет он, после чего отодвигает тяжёлую задвижку и втаскивает её
внутрь за талию.
— Класс Прорицаний?
Она делает небольшой круг, осматривая тёмную пустынную комнату, когда он
поворачивается, чтобы запереть дверь изнутри.
— Нужно было место с подушками, — отвечает он и, взмахнув палочкой, зажигает все
свечи в классе, освещая подушки, что лежат на полу возле столов.
Она вопросительно изгибает бровь.
— Я не уверена, что Трелони уезжает домой на каникулы. Что если она где-то в замке?
Драко снимает своё пальто — подходит к ней.
— Тогда она знала всё заранее и переместилась куда-нибудь.
Гермиона смеётся.
— Я никогда ей не нравилась.
— Делает это абсолютно, блять, поэтичным, — и он завладевает ею с какой-то
неожиданной простотой. Словно они занимались этим годами. Словно он точно знает,
где коснуться её и какое давление оказать.
Он целует её — сладко, томительно — прежде чем толкнуть на кучу напольных подушек.
Она снова смеётся, отбрасывая в сторону свою сумку, когда он нависает над ней.
Замирает. Смотрит.
Отблески свечи мерцают на его лице, как маленькие золотые волны, и она понимает,
что всегда именно так представляла свой первый раз. Как это будет ощущаться. Скорее
всего, не в классе Прорицаний, и совершенно точно не с Драко Малфоем, и это второй
раз, но... свечи, подушки, то, как он смотрит...
Это словно ожившая фантазия.
Интересно, стоит ли ей бояться проснуться.
Он очень надолго замирает, склонившись над ней, просто смотрит на неё. Как будто
впитывает всю эту ситуацию — и, наверное, её абсурдность. В первый раз у них особо
не было времени, чтобы подумать.
Она тянется к нему. Проводит пальцами по холодному изгибу его губ. Чувствует, как
он прижимается к ним в поцелуе.
А потом он садится — стягивает свитер через голову, растрёпывая волосы.
Она тоже садится, позволяет своему пальто соскользнуть с плеч, пока он расстёгивает
рубашку. Они не сводят взгляда друг с друга, пока раздеваются.
Он... похож на скульптуру.
Она не знает, как ещё это описать. Он стройный, но высокий и широкоплечий, с
красивыми резкими чертами.
Но он также покрыт шрамами.
В больничном крыле было так темно, что она вообще не обратила на это внимание. Но
сейчас, при свете свечей и луны, заглядывающей в окна, это даже слишком просто.
И она вздыхает. Прекращает возиться с молнией на своих джинсах и подаётся ближе,
чтобы прижать ладони к его груди.
Сначала он кажется удивлённым, но затем немного напрягается, когда осознаёт.
— А, да... — бормочет он с фальшивым равнодушием. — Святой Поттер практически
распилил меня на мозаику.
Она проводит пальцами по тёмно-фиолетовым следам, таким длинным и широким — раны,
наверное, были ужасно глубокими. Гарри не врал о том, что произошло в тот день, но
он точно не описывал это так.
— Откуда ты знаешь, что такое мозаика? — неожиданно спрашивает она. Не знает, что
ещё сказать.
— Я не безмозглый, Грейнджер. Я знаю, что такое магглы. Все мы должны были ходить
на маггловедение.
Она вздыхает с облегчением, услышав знакомую усмешку в его тоне — боится, что иначе
могла бы заплакать. Но вместо этого она прижимает голову к его груди, прикрывая
глаза и тихо, медленно выдыхая. Ей нужно, чтобы он знал, что она понимает. Чтобы он
знал, что они пройдут через это, так или иначе — они оба. Но она не может выразить
это словами, поэтому просто прислоняется к нему на несколько бесконечных минут.
Вздыхает, когда он запускает руку в её волосы.
Драко Малфой никогда не будет гладить её по голове и шептать на ухо милые глупости,
но она обнаруживает, что предпочитает резкое давление пальцев, запутанных в её
кудрях. Словно он пытается удержаться за неё.
А затем она чувствует, как его свободная рука играет с кружевом её бюстгальтера, и
её грусть стремительно растворяется, а на её месте разгорается тот запретный огонь.
Она отстраняется — обнаруживает, что его взгляд скользит от её шеи вниз, и как же
хорошо, что она догадалась одеться соответствующе.
— Это весело, — тихо говорит он, обводя грубыми подушечками пальцев кружевные края
её лифчика. По её коже пробегают мурашки.
— Я не всегда скучная, — бормочет она, лениво улыбаясь, когда он поднимает на неё
острый взгляд. — это часть образа.
Он коротко фыркает, эмоция, напоминающая боль, на секунду вспыхивает в его глазах.
В следующее мгновение он толкает её обратно на подушки.
— Двигайся, Грейнджер, — и он тянет за нижние края её джинс, пытаясь стянуть их с
неё.
Она смеётся. Никогда бы не подумала, что сможет смеяться в подобной ситуации.
Чувствовать себя настолько комфортно.
Но затем он расправляется с её джинсами, и всё сразу становится очень серьёзно.
Он кажется почти диким, когда оглядывает её розовое кружевное бельё, практически
прозрачное. Выставляющее всё напоказ. Ей становится жарко.
Драко издаёт звук, который она не может точно описать, а потом цепляет её за бёдра
и дёргает к себе. Она осознаёт, что ей не должно нравиться то, как он постоянно
дёргает её, но ей нравится, ей нравится — и прямо сейчас ей некогда это
анализировать, потому что он наклоняется к ней, намереваясь сделать то, что она
совершенно точно не планировала.
— Малфой, подожди—
Он замирает, держа голову между её колен, сжимая пальцами её бедра — цокает языком.
— Я говорил тебе, что меня не так зовут.
И она благодарна за поднимающееся внутри раздражение — это успокаивает её.
— Я не буду называть тебя по имени, пока ты не будешь называть меня по имени.
Его голова задевает её бедро, и он раздражённо стонет.
— Столько ёбаных слогов...
— О, бедняжка.
— Гер-ми-о-на, — тянет он, и его голос отдаётся вибрацией по её коже. — серьёзно,
оно безумно длинное.
— Да, ну, а в "Драко" есть этот совсем не классный твёрдый согласный. Очень
утомительно произносить.
— Мы действительно сейчас спорим о фонетике?
— Ты начал — о, Господи!
Она подавляет вскрик, когда он ныряет вниз и накрывает губами кружево её белья. Её
бедра вздрагивают, и по её позвоночнику проходится разряд электричества. Она
сжимает пальцы в его волосах, отчаянно пытаясь оттянуть его назад, когда он
проскальзывает по ткани неожиданно горячим, влажным языком.
— Хватит, хватит, — вздыхает она и тянет его за волосы так сильно, что это точно
должно быть больно.
Он отстраняется, но только для того, чтобы запустить пальцы под кружево и
совершенно стянуть с неё бельё, успевая нырнуть обратно между её ног, прежде чем ей
удаётся свести их.
— Нет, подожди — нет, — нервно бормочет она, пихая его и извиваясь.
Он с силой дёргает её за бёдра. Разводит их так широко, что это больно — напрягает
мышцы. Она вздыхает и цепляется взглядом за его черты, а он просто смотрит на неё,
находясь в паре сантиметров от места, в котором совершенно точно не должно было
оказаться ни одно мужское лицо.
— Гермиона? — говорит он, вскидывая брови, и впервые услышать, как он произносит её
имя, оказывается достаточно — она замолкает.
Несколько секунд они напряжённо смотрят друг на друга.
— Да? — выдавливает из себя она. Почти пищит.
— Заткнись нахуй.
А потом его лицо снова оказывается между её ног, и его язык переходит в
наступление, проходится по нервным окончаниям, о существовании которых она и не
подозревала. Она откидывается на подушки, с её губ срывается тяжёлый стон, и всё,
что она может, это беспомощно дёргаться, пока он целует её там с такой же страстью,
с какой раньше целовал её губы.
Её разум предлагает ей выбрать из двух вариантов. Она может либо совершенно
расслабиться и позволить своим мыслям превратиться в кашу, либо начать слишком
яростно анализировать происходящее. Она решает, что первый вариант сделает её
слишком уязвимой.
Так что она думает. Думает, думает и анализирует, пока Драко Малфой ласкает её
языком.
Каждый раз, когда ночные разговоры в комнате девушек касались чего-то подобного,
Парвати обычно поднимала тему орального секса.
Судя по тому, как об этом говорили опытные девушки, всё это состояло из махания
языком, рисования алфавита и большой осторожности. Ромильда говорила, что кончить
таким образом было довольно сложно, так как парни редко оказывали достаточное
давление.
И теперь Гермиона думает, что они оказали ей плохую услугу, потому что она
оказывается совершенно не готова к тому, как выглядит оральный секс в исполнении
Драко Малфоя.
Он до невозможного раскованный.
Никаких мазков и кривых зигзагов языком, на которые она рассчитывала — он целует её
широко, влажно, словно пытаясь достать последние капли из миски с мороженым, не
ищет какие-то особые точки и не рисует буквы. Вместо этого он сосёт. Сосёт. Лижет,
сосёт и плотно прижимается к ней губами, снова и снова, и, Господи, эти звуки.
Она абсолютно не готова. Её бёдра дрожат, дыхание сбивается, и она отчаянно ищет
этот недостаток ощущений, о котором говорила Ромильда, но вместо этого находит
неизменно растущую волну дрожащей энергии.
Её разум сменяет направление движения, и она задумывается о том, какова она на
вкус. Вспоминает, как Парвати говорила о том, как некоторые парни заставляли её
чувствовать себя неуверенно. Говорили, что им не нравится, какова она на вкус.
Гермиона не может представить, чтобы она была хороша. Чёрт возьми, она волновалась
и потела, и она не ожидала, что его язык окажется там. Что если он—
— Гермиона, — неожиданно говорит он, вырывая её из этих мыслей и заставляя подумать
о том, насколько она рада тому, что в её имени целых четыре слога.
— Да? — хрипит она, когда осознаёт, что это был вопрос. Она заставляет себя поднять
голову, и, оказывается, она не была готова к тому, чтобы увидеть его между своих
ног; его губы и подбородок влажно блестят. Её щёки горят.
— Когда я сказал заткнуться нахуй, я в том числе имел в виду твой огромный мозг.
— Я... я просто... — глупо бормочет она, тяжело дыша, — что если я на вкус—
Он снова дёргает её за бёдра — его способ заставить её замолчать.
— Ты на вкус, — начинает он, а потом заставляет её смотреть, как он широко
проходится по ней языком, его глаза закрываются, и он срывается на низкий стон. —
ты на вкус как ёбаный опиум.
Гермиона вздрагивает, подавляя очередной крик, но даже сейчас продолжает думать.
— Опиум горький.
— Перестань воспринимать всё так буквально и не будь ёбаной всезнайкой хотя бы две
сраные секунды, пожалуйста, — говорит он, прежде чем сделать паузу, чтобы всосать
невероятно сконцентрированный комочек нервов. — я употреблял очень много опиума. Я,
блять, обожаю опиум. Ты даже не представляешь, как я люблю опиум. — она не может
поверить, что он разговаривает с ней, пока лижет её вот так. После каждого
предложения он останавливается и сосёт, целует её, пока у неё перед глазами не
проступают белые пятна, а потом продолжает. — но идиоты в психиатрическом отделении
Министерства решили, что я больше не заслуживаю опиум. Ты можешь в это поверить? —
его язык ныряет ниже, дразнит её вход. Она дёргается — скулит. — И я был очень,
очень... — его язык ныряет в неё, а потом выскальзывает обратно, заставляя её
застонать, — очень расстроен, ты представляешь. — одна из его рук отпускает её
бедро и скользит туда же, где находится его рот, играет с ней пальцами так, будто
точно знает, где находятся все её самые сладкие точки. — Но теперь... — ещё один
влажный поцелуй. — мне совершенно плевать, потому что это... — его палец
проскальзывает в неё. Она роняет голову обратно на подушки. — ...ты... — он
добавляет второй палец — начинает ритмично двигать ими, пока его язык работает над
тем же комочком нервов. — ...гораздо лучше. — а потом он добавляет третий палец, с
силой сосёт и давит на точку внутри неё, о существовании которой она не
подозревала, и этого уже слишком много.
Она кричит. Отстраняется, вырывается из его хватки и сворачивается в подушках,
дёргаясь на них и извиваясь, пока её накрывает волнами почти болезненного
удовольствия. Прячет от него лицо.
Она остаётся лежать в позе эмбриона, пока её дыхание не успокаивается, пока она не
прекращает дрожать. Но даже тогда не может заставить себя посмотреть на него.
Она чувствует, как подушки сминаются под ним, когда он подползает к ней. Чувствует,
как его холодная рука обхватывает её подбородок, заставляя её поднять голову и
посмотреть на него.
— Я думал, ты из Гриффиндор, — усмехается он. Затем он показательно облизывает свои
губы. Слизывает с них влагу и довольно улыбается, когда у неё перехватывает
дыхание.
— Ты...ты совершенно точно из Слизерин, — шепчет она дрожащим голосом. Вздрагивает,
когда чувствует, как его рука снова проскальзывает между её ног.
Она наклоняется, чтобы оттолкнуть его пальцы.
— Нет, стой — нет, я... я слишком чувствительная, — и она осознаёт, что это звучит
почти умоляюще. Краснеет.
— Мне плевать, — рычит он, другой рукой надавливая на её бедро, чтобы снова уложить
её на спину. Она слышит характерный звон пряжки его ремня. Видит летящую в сторону
вспышку фиолетового, когда он избавляется от своих брюк, тетрадь, что покоилась в
кармане, шумно ударяется о пол.
Её живот внезапно начинает светиться розовым, пугая её, а потом она слышит, как его
палочка со стуком падает где-то с другой стороны.
— Ты... ублюдок, — слабо бормочет она, и её руки предают её, обвиваясь вокруг его
шеи — приглашая его, прося его оказаться ближе.
Его язык проскальзывает по её губам. Он раздвигает её ноги.
— Я знаю.
А потом он входит.

Они лежат посреди беспорядка из бархатных подушек и разбросанной одежды, потные и


уставшие, и оба не могут уснуть.
Их позиция не совсем романтичная, но в то же время достаточно интимная. Она никогда
не планировала обниматься с ним. Ей это не нужно. Ей плевать. Вот так, лежать к
нему лицом и касаться только лодыжками, ей более чем достаточно. Его влажные от
пота волосы растрепались там, где в них сжимались её пальцы; она чувствует
блаженную боль между ног.
В какой-то момент он усмехается, цепляясь пальцами за одну из её кудряшек и
наблюдая, как та пружинит обратно.
— Счастливого Рождества, кстати.
Что-то тёплое пульсирует в её груди.
— Счастливого Рождества, — тихо отзывается она. Не говорит ему, что это лучшее её
Рождество за последние несколько лет.
А затем она вспоминает.
— О, — выдыхает она и невольно улыбается, когда резко переходит в сидячее
положение. — я почти забыла.
Он лениво наблюдает за тем, как она ищет свою сумку, скользит взглядом по её
обнажённому телу, заставляя её покраснеть. Вскоре она снова ложится рядом с ним,
просто чтобы спрятать себя в подушках.
Выуживает из сумки заводную карусель. Протягивает ему, неожиданно чувствуя себя
неуверенно. Неловко.
— Счастливого Рождества.
Он смеётся.
Неожиданно громко.
Ей становится стыдно, и она начинает отстраняться, думая, что он смеётся над ней.
Но затем он берет игрушку в одну руку и дергает её к себе другой, чтобы поцеловать.
В следующее мгновение он поднимается на ноги, оставляя её совершенно потерянной, и
находит на полу своё пальто, совершенно не стесняясь своей наготы.
А потом падает обратно рядом с ней и вытаскивает из его кармана точно такую же
карусель.
— Счастливого Рождества, — говорит он, смеясь, и протягивает ей игрушку.
— Я — что? — смеётся она. — Как ты — я думала, у тебя не было маггловских денег!
— Не было. Я её украл. Счастливого Рождества.
И он целует её, прежде чем она успевает начать спорить.

Завтрак на Рождество — один из лучших; во всяком случае, так всегда говорили Гарри
и Рон. Своеобразный подарок тем немногим студентам, у которых нет причин
возвращаться домой на каникулы.
Но это даже лучше, чем она представляла, потому что она завтракает рядом с Драко
Малфоем за столом Слизерин, ещё не до конца оправившись после этой ночи, и нет
никого, кто мог бы обнаружить их.
Она время от времени поглядывает на него, пока он сонно пьёт свой чай. Без сахара —
это странно, учитывая то, что она теперь знает, что он сладкоежка. Но его тарелка
заставлена сладостями, такими как имбирные пряники и пирожные с миндальным кремом,
так что этого, наверное, достаточно.
Они едят в приятной, комфортной тишине. Он пишет что-то в своей тетради, и она
старается подавить своё любопытство.
А потом прибывает почта, и он расплёскивает свой чай — ругается и пытается стереть
тёмные пятна с фиолетовой обложки.
Хватает Ежедневный Пророк, чуть не разрывая его.
Гермиона отпивает из своей чашки.
— Ёбаный в рот, — вздыхает он, потирая лицо рукой — гримасничая. С удручённым видом
протягивает ей Пророк, чтобы она смогла увидеть первую страницу.

ГЕРОИНЯ ВОЙНЫ И БЫВШИЙ ПОЖИРАТЕЛЬ СМЕРТИ ПОЙМАНЫ НА РОМАНТИЧЕСКОЙ РОЖДЕСТВЕННОЙ


ПРОГУЛКЕ

Ниже — массивная движущаяся фотография, на которой они целуются, сидя на краю


фонтана на Трафальгарской площади.
— Ёбаная Скитер, — стонет Драко, засовывая в рот очередную конфету. — наверное,
блять, ходила за нами всю ночь.
— Да, — тихо говорит Гермиона, опуская газету на стол. — я ей за это заплатила.
Он давится чаем.
Она переплетает их пальцы. Бросает короткий взгляд на его ошарашенное лицо.
— Подумала, что ты заслужил что-то грандиозное.
Комментарий к
Спасибо за отзывы! А ещё ОЧЕНЬ большое спасибо тем, кто пишет в публичную бету.
Я стараюсь всё вычитывать, но получается не всегда — вы меня категорически
спасаете, ребята <з

========== Часть 27 ==========

25 декабря, 1998

Дневник,

Маггловские свидания — как концепт — это, в принципе, не так уж и плохо.


Очереди ужасны, и в маггловском Лондоне слишком много людей, но у них хороший
горячий шоколад, а игрушки, которые они изготавливают, выглядят... терпимо.
Хотя нет, забудь об этом. Скорее всего, маггловские свидания абсолютно
отвратительны.
Но маггловские свидания с Грейнджер —

Блять.
Отлично, можете приготовиться.
Я в полном дерьме

Драко
3 января, 1999

Она не открыла ни одного письма, кроме короткой записки от Джинни, которая гласила:

Я скоро буду. Не паникуй.

Она была датирована Рождеством, но прибыла только на следующий день, вместе с


большинством других писем. В конверте также была вырезка из Ежедневного Пророка,
которую Гермиона спрятала в тумбочке.
Но она очень старалась не смотреть, кто прислал остальные письма. Увидела одно,
написанное разъяренным почерком Рона, и сразу после этого бросила проверять.
Кажется, там было одно от Гарри — может, даже больше одного. Точно было несколько
от Парвати. Ромильда. Элоиза. Может быть, даже Невилл. Луна, скорее всего, не
писала — она не отличалась любопытством. Мысль о письме от Молли Уизли заставляла
беспокоиться, но нужно было принять тот факт, что оно, скорее всего, тоже было где-
то в этой куче.
К счастью, немногие студенты остались в школе на каникулы, и практически никто из
их года. Первая реакция, полученная ею и Драко после статьи, в основном была от
любопытных первокурсниц — "разве это не романтично?" — плюс некоторое количество
случайного, надменного неодобрения от учеников четверых и пятых курсов, которые
знали больше об их истории.
Драко, тем не менее — она очень боялась его реакции. Не знала, чего ожидать. И он
смотрел на неё этим встревоженным взглядом достаточно долго, чтобы заставить её
беспокоиться. Заставить её сомневаться и винить себя, как и всегда.
Сейчас, однако, его голова покоится у неё на коленях, пока она читает Мериду
Своглот, поэтому она решает, что сделала всё правильно.
Они снова в классе Прорицаний. Теперь это одно из их мест. Пока она читает, он
лениво возводит различные чары над их головами, зевая. За последние несколько дней,
в течение которых они больше не испытывали трудности из-за необходимости прятаться,
они осознали, как сильно им нравится молчаливая компания друг друга.
Не надо говорить. Не надо развлекать друг друга.
Просто комфортная тишина.
Обычно Гермиона не прерывает её. Ненавидит это делать. Но сегодня она чувствует,
что должна.
— Во сколько приходит поезд?
Бумажные драконы Драко зависают в воздухе. Начинают лететь против часовой стрелки.
— В полдень, — говорит он, осматривая свою палочку. — но ты и так это знала.
— Ты обвиняешь меня в том, что я волнуюсь? — она косится на него из-за края книги.
Он не смотрит на неё.
— Нет. Но я не особо хочу об этом говорить.
— Разве нам не нужно — я не знаю, придумать план или что-то вроде того?
А вот сейчас он поднимает взгляд — с тем самым выражением, с которым она уже успела
хорошо познакомиться. Его способ сказать: "Серьёзно, Грейнджер?", не говоря ничего
вообще.
— Что? — она закрывает книгу. — Это не такая плохая идея—
— Люди обычно не репетируют разговоры со своими друзьями, — лениво протягивает он.
— Ой, пожалуйста — как будто ты не продумывал всё перед разговором с Ноттом.
Он поджимает губы и с самым равнодушным видом качает головой.
— Нет. Нет, представляешь, я просто импровизировал. Никакого сценария.
Она фыркает.
— Хочешь сказать, внезапная... терпимость Нотта по отношению к нам — результат
невероятного акта импровизации?
Он сверкает белозубой улыбкой.
— Я в этом хорош.
Большие настенные часы звонят один раз, с какой-то финальной определённостью.
Половина двенадцатого.
Она напрягается, и Драко неловко смещается на её коленях. Вздыхает и позволяет
своим бумажным драконам превратиться в пепел. Затем он садится — поворачивается к
ней лицом.
— Ты сделала сложную часть, — говорит он. — на самом деле, ты перестаралась со
сложной частью. — он поднимается на ноги. Протягивает ей руку. — это просто выход
на бис.
Гермиона засовывает книгу под мышку. Невнятно ворчит себе под нос, позволяя ему
поднять её с пола.
— Я не верю, вот ни капли, что ты не волнуешься, как и я...
Вместе они избавляются от всего, что могло указывать на их присутствие в классе.
— ...и я ненавижу твои метафоры.

Они не держатся за руки.


Словно оба решают, не договариваясь, что это будет слишком.
Нет, они даже не прикасаются друг к другу. Она сидит на углу скамейки стола
Гриффиндор, лицом к дверям в Большой Зал, выпрямив спину. Её руки сложены на
коленях, беспокойные пальцы сжимаются и разжимаются. Драко нависает тенью у неё за
спиной, сидя на столе. Опирается локтями на колени. С этой своей скучающей маской
на лице.
Со стороны может показаться, что они неуклюже позируют для портрета.
Но сейчас не существует мыслимого способа вести себя естественно. И когда ученики
начинают заполнять Большой Зал со своими чемоданами, только вернувшиеся с каникул,
живые и энергичные, она задумывается о том, что, возможно, приняла ужасное, ужасное
решение.
Она бросает нервный взгляд через плечо на Драко. Наблюдает за тем, как он
закусывает губу, снова и снова сдувает с лица мешающую прядь волос.
Нет. Она поворачивается обратно к дверям, немного ободрённая. Нет, не ужасное
решение.
Может быть, просто исполнение было ужасным.
Потому что Гарри, Рон и Джинни показываются из-за угла, и до безумия просто понять,
что они только что говорили о ней. По тому, как Гарри затихает и бормочет себе под
нос какую-то ерунду. По тому, как напрягается Рон. По взгляду, которым в них
стреляет Джинни.
Гермиона старается притвориться, что она этого не замечает. Обращается к старейшему
и худшему защитному механизму, который у неё есть, и делает вид, что всё в порядке.
Она широко улыбается и поднимается на ноги, утягивая Джинни в объятия.
Джинни обнимает её в ответ — неуверенно, нервно. Ну, это всё ещё лучше, чем ничего.
— Привет, привет — как прошло Рождество? — выдаёт Гермиона, бросая короткий взгляд
на Рона и Гарри, прежде чем перевести его обратно на Джинни, с которой безопаснее.
Джинни говорит что-то о кардиганах с узорами и о квиддиче на заднем дворе, но с
рассеянным видом смотрит через плечо Гермионы. На Драко.
Он не сдвинулся со своего места на столе, так и наблюдает за ними — с напряженным,
бесстрастным выражением.
Гермиона тоже смотрит на него, не зная, как поступить. Её пульс шумит в ушах. Драко
изгибает бровь. Слегка.
И она поворачивается обратно. Сжимает руки в кулаки, чтобы спрятать дрожащие
пальцы. Подчиняется судьбе.
— Ладно, я... думаю, вы уже видели Пророк.
Рон бросает свой чемодан. Тот громко ударяется о пол — шумное эхо проходится по
залу, заставляя их подпрыгнуть.
— Ага, — грубо говорит он, проталкиваясь сквозь руки Гарри и Джинни, чтобы встать
перед ней. — мы видели Пророк. Совы перестали доставлять письма на каникулах?
Она чувствует, как начинают потеть её ладони.
— Я хотела поговорить с вами лично.
— Ну, вот они мы, — рявкает Рон, широко раскинув руки. — вперёд.
— Рон, — подаёт голос Джинни, но он отмахивается от неё. Делает шаг в сторону,
чтобы встать точно перед ней, словно зная, что так отрезает от Гермионы
единственную линию поддержки.
— Я не могу разговаривать с тобой, когда ты ведёшь себя так неразумно, — осторожно
проговаривает Гермиона.
Она не удивлена. На самом деле, она думала, что он будет более агрессивен. Если она
сможет успокоить его сейчас, может быть —
Рон внезапно наступает на неё. Шагает в её пространство, раздражённо дыша ей в
лицо, глядя на неё с высоты своего роста.
— Неразумно? — шипит он. — просто представь, на одну секунду, что ты проснулась
рождественским утром и узнала, что твой лучший друг решил бросить тебя на
каникулах, чтобы трахаться с человеком, которого ты ненавидишь больше всего, — он
тычет пальцем ей в лицо. — ты — ты предательница, вот кто ты такая.
— Рон! — в этот раз это Гарри и Джинни, но они не пытаются его остановить.
Нет, вместо этого Гермиона видит, как её накрывает чужая тень. Чувствует его
присутствие за спиной — и вдруг она оказывается в ловушке между двумя высокими
телами. Драко, выше и стройнее. Рон, шире и коренастее.
Ярость в глазах Рона разгорается при виде него, его грудь тяжело вздымается и
опускается.
— Отступи назад прямо сейчас, — говорит Драко, его голос запускает мурашки по её
спине.
— Ой, чёрт возьми, — Рон подходит ближе, упираясь в Гермиону грудью, и в следующее
мгновение она видит, как бледная рука Драко отталкивает Рона на несколько футов
назад. Просто врезается в центр его груди, и он чуть не спотыкается о свой
собственный чемодан.
Драко плавно встаёт перед ней, закрывая обзор, но она все равно замечает, как Рон
достаёт свою палочку, когда восстанавливает равновесие.
— Вперёд, Уизли. Посмотрим, как ты справишься, когда я в сознании, м?
— Клянусь Мерлином, я —
— Остановитесь прямо сейчас.
Это Гарри. Конечно, это он.
Он тоже достаёт палочку и встаёт между ними, направляя её то на одного, то на
другого.
— Прекратите. Мы не будем этим заниматься. Прекратите.
Она не думает, что когда-либо видела Рона таким разъярённым. Он практически рычит,
стоит, сгорбившись, словно может в любой момент броситься на них. Она выходит из-за
спины Драко, чтобы рассмотреть его получше, совершенно ошеломлённая.
И Джинни, кажется, понимает её реакцию. Хватает Рона за воротник свитера с
мастерством, которым обладают только сёстры, и тащит его прочь из зала спиной
вперёд.
— Ты... — выплёвывает Рон, путаясь в собственных ногах. Его ядовитый взгляд
зафиксирован на Гермионе. — ты ничто. Ты ничто.
И он исчезает.
Теперь на них смотрит только Гарри. Он сжимает палочку в руке и опускает её.
Подходит к чемодану, который оставил Рон. Оборачивается, чтобы сказать:
— Я не понимаю, — и его лицо спокойное. Пустое.
А потом он тоже уходит, таща за собой два чемодана.
Она не плачет. Она отключает эту реакцию механически, словно есть какая-то кнопка,
даже если глубоко внутри она чувствует, что в одно мгновение потеряла очень многое.
Она рада, что Драко не пытается утешить её. Думает, что отстранилась бы, если бы он
попытался. Отшатнулась бы.
Но она смотрит, как напряжение в его теле постепенно ослабевает, и так же медленно
отпускает своё собственное, разжимая вспотевшие, побелевшие пальцы.
— Могло быть и хуже, — тихо говорит он.
Она кусает язык, пока не начинает чувствовать вкус крови.
— Думаешь?

Заходя в гостиную Гриффиндор этим вечером, она вспоминает о пятом курсе, когда
Гарри столкнулся со всеобщей реакцией на свои слова о Воландеморте. Но в этот раз
все смотрят на неё.
Она сразу чувствует, что ей не рады.
Это в воздухе.
Их пронзительные взгляды провожают каждый её шаг, и она не может найти Джинни. Не
может даже найти Гарри или Рона, хотя от них было бы мало поддержки.
— Это как исследовательский проект, Грейнджер? — спрашивает Кормак из угла. Она
замечает, что его лицо ещё не до конца исцелилось. — трахнуть Пожирателя Смерти и
написать об этом эссе?
— Во что ты играешь? — Симус перебивает его, и на одну болезненную секунду она
решает, что он защищает её. Но нет — он добавляет, — на чьей ты стороне, Гермиона?
Она чувствует себя так, словно её загнали в угол. Словно с каждой стороны на неё
смотрит ещё одно лицо, которое она не хочет видеть.
— Война закончилась... — тихо проговаривает она. — нет никаких сторон.
И сказав это, она словно смешала Адское Пламя и Напиток Живой Смерти. Происходит
взрыв.
Люди кричат со всех сторон.
— Это полное дерьмо!
— Ты сошла с ума?
— Чёрт возьми, Гермиона!
— Кто ты? Ты себя слышишь вообще?
И она тут же теряет свою смелость. Отступает назад и смотрит на свои ноги, когда
бежит прочь, словно трусиха. Объявленная изгоем своим собственным факультетом.
Она знала, что это возможно.
Что есть вероятность.
МакГонагалл предупреждала её.
Но она так надеялась. Надеялась, что они окажутся выше мелких предрассудков.
Надеялась, что они смогут понять это, как Джинни.
Надеялась, что, может быть, хотя бы Гарри...
Она едва может видеть сквозь слёзы, застилающие глаза. Просто в какой-то момент
осознаёт, что как-то добралась до подземелий — до места, в котором раньше она бы
точно не стала искать поддержки или защиты.
Это единственное место, которое у неё осталось.

========== Часть 28 ==========

3 января, 1998

Дневник,

Ну, оказывается, что Золотое Трио — это не так уж и здорово.


Золото дураков, вот и всё — учитывая то, как легко две его трети кинули третью.
Впрочем, я не чувствую себя виноватым. В основном виновата Грейнджер.
Она нерешительна и импульсивна.
Мне кажется, всё прошло бы гораздо лучше, если бы она сказала им пораньше. Я не
сомневаюсь, что они бы прокляли меня при первой возможности, но зато у них не
получилось бы так легко разыграть эту карту с предательством.
А затем, когда она наконец, блять, собралась, то решила, что лучшим вариантом будет
ёбаная Рита Скитер.
Не пойми меня неправильно, я люблю шокировать — и я бы соврал, если бы сказал, что
мне это не понравилось. Но это было глупо и импульсивно, как и всё, что делает
Грейнджер.
Но нет, она не глупа.
Про неё многое можно сказать, но она не глупа.
Мать не писала, что кажется мне странным. Но, опять же, они могли ограничить ей
доступ к Пророку.
Нет, всё, что я получил, это сова от моего адвоката, сообщившего мне, что это,
возможно, очень полезно для моего имиджа.
Хах. Отлично, Эттлбуш. Если бы ты только видел, как теперь на меня смотрят
гриффиндорцы.

Драко

3 января, 1998

Она снова не готова, хотя это второй раз, когда она стучится в гостиную Слизерин.
Она не думает. Ни о чём, кроме последних слов Рона.
"Ты ничто."
Так что никто, кроме неё, не виноват в том, что из-за стены появляется Пэнси
Паркинсон, потому что любой человек, находящийся в здравом уме, осознавал бы, что
так могло получиться.
Она одета в изысканное чёрное неглиже и, как ни странно, пару пушистых зелёных
тапочек. Её иссиня-чёрные волосы стянуты в пучок, и что-то блестит на её лице —
скорее всего, антивозрастное зелье.
Гермиона невольно думает о том, какая она на самом деле красивая, пока Пэнси не
морщится при виде неё.
— Что ты хочешь? — шипит она.
Что она может ответить? Она сама не знает. Она вообще больше ничего не знает.
Поэтому она просто стоит как дура, заплаканная и растрёпанная, и смотрит на эту
девушку. На девушку, которая так сильно отличается от неё, как это только возможно.
На свою полную противоположность. Смотрит на неё и задыхается, всхлипывая.
Она давно не чувствовала себя такой жалкой. Может быть, вообще никогда.
Но всё это накрывает её с головой. Все эти недовольные взгляды в сочетании со
взглядом Драко — молчание Гарри, отсутствие Джинни. Холодный, тяжёлый запах
поместья Малфой. Зуд её шрама.
Она чувствует себя как котёл, оставленный на пламени, брошенный слишком надолго. И
олово, наконец, плавится. Она закипает.
Здесь, перед Пэнси Паркинсон в её ночной рубашке.
Если это недостаточно плохо, то вскоре она плачет и перед Теодором Ноттом.
Он появляется рядом с Пэнси, принося с собой лёгкий запах огневиски, равнодушно
оглядывает её.
— Я говорил, что это будет Грейнджер, — говорит он. — она единственная стучится.
Она чувствует себя отвратительно. Кажется себе полным посмешищем.
— У неё припадок? — спрашивает Пэнси.
Её колени подкашиваются. Всё становится только хуже. Так плохо, что хуже уже
некуда. Слишком плохо. Она соскальзывает вниз вдоль каменной стены, сильно ударяясь
коленями, но эта боль — ничто по сравнению с пульсацией в её груди.
Шум крови в её ушах заглушает голос Нотта.
— Возможно, — говорит он. А потом она вдруг чувствует на себе чужие руки. — так,
Грейнджер. Поднимаемся, — бормочет он, поднимая её обратно на ноги.
— Тео, нет, — огрызается Пэнси.
— Ты знаешь, что они сделают нас виноватыми, если найдут её, бьющуюся в
конвульсиях, в нашем коридоре.
Гермиона наваливается на него. Она не может думать. Не может ничего увидеть сквозь
слёзы. Не может дышать.
— Мы никогда не пускали гриффиндорцев, — спорит Пэнси. — И она грязнокровка. Это
ужасное решение.
Нотт её не слушает. Это становится ясно, когда Гермиона чувствует, как её проводят
сквозь мутную, едва ощутимую ложную стену.
— Она истечёт кровью на нашем ковре, — слабо протестует Пэнси.
Неясные оттенки проносятся перед её заплаканными глазами. Глубокий изумрудный,
чёрный, оранжевое сияние камина. И даже сейчас, в своём дрожащем, бессвязном
состоянии, она злится на себя за то, что не может разглядеть всё получше.
Она хотела увидеть это целую вечность.
— Так, вот сюда — да, отпускай, Грейнджер. Отпусти меня. Вниз. Я сейчас тебя
посажу, — Нотт изо всех сил пытается усадить её на чёрный кожаный диван; её мышцы
сейчас похожи на желатин, и диван будто поглощает её. Проглатывает.
— Какого чёрта с ней происходит? — Пэнси движется где-то на краю её поля зрения.
Просто проблеск чёрного кружева.
— Думаю, паническая атака, — говорит Нотт.
Гермиона заставляет себя яростно сфокусироваться на дрожи своих пальцев. Использует
этот фокус, чтобы остановить их — заставить их успокоиться. И медленно, мучительно
медленно начинает приходить в себя.
Достаточно для того, чтобы спросить едва слышным шёпотом:
— Где Драко?
Пэнси фыркает откуда-то слева, и Гермиона поворачивается к ней. Медленно
фокусируется на ней, когда слёзы заканчиваются. Она улеглась среди подушек на
тёмно-зелёной бархатной кушетке. Выглядит почти как картина.
— Пошёл плавать, — отвечает Нотт из-за её спины. Вскоре он обходит диван —
протягивает ей чёрный хрустальный кубок.
Идиотка, думает она.
Почему она не пошла к озеру? Почему даже на секунду не задумалась о привычках
Драко, чтобы понять, где его можно найти?
Почему она забросила себя в эту ситуацию без особых на то причин?
Она смотрит в кубок, запутанная в собственных эмоциях — растерянная и злая
одновременно. Огневиски смотрит на неё в ответ, и впервые в жизни она находит его
невероятно привлекательным.
Она делает щедрый глоток. Морщится, когда обжигается. Остро.
— Да, это вернёт тебя к жизни, — Нотт падает на соседний диван.
Он очень... дружелюбен. Уже несколько недель как. Она не знает, почему. Не хочет
сейчас об этом думать.
— Спасибо, — бормочет она, уже поднимая кубок к губам для второго глотка.
— Ты не можешь остаться, — слова Пэнси разрезают воздух. — надеюсь, ты это знаешь.
Гермиона снова переводит на неё взгляд, её щёки горят. Её удручает каждая секунда
последних пятнадцати минут.
— Я знаю, — говорит она.
Ритм её сердцебиения медленно возвращается к норме. Засохшие слёзы липнут к её
щекам, и кожа кажется тугой. Опухшей. Кубок всё ещё немного дрожит в её руке. Но
третий глоток достаточно ободряет её для того, чтобы она смогла сесть ровнее и
осмотреться.
Гарри и Рон говорили, что гостиная Слизерин тёмная и жуткая. Сказали, что там было
холодно и пахло сыростью. Ни света, ни тепла. Никакого комфорта.
Но теперь она думает, что они видели только то, что хотели увидеть. Что ожидали
увидеть. И она выталкивает их из головы, мысли о них слишком болезненные.
Она рассматривает каждый дюйм.
Большие окна с алмазными стёклами окружают каменные стены, освещаемые спокойным
сине-зелёным сиянием Чёрного Озера. То и дело мимо проплывают тёмные силуэты. Рыбы.
Русалки. Рядом с окнами висят нежно пылающие факелы, каждый из которых освещает
какой-то портрет.
Мерлин в своих царственных одеждах возвышается над камином, его картина настолько
велика, что немного походит на святилище.
Она опускает взгляд. Осматривает столы из чёрного мрамора. Доспехи в углу. Вся
мебель здесь разная, нет ничего одинакового. Бархат, кожа, замша, мрамор, дерево,
гранит. И тем не менее, всё это как-то сочетается.
Каменные стены изогнуты, словно в соборе, и колонны соответствуют общей атмосфере.
Здесь теплее и уютнее, чем она могла себе представить. Несмотря на декор, который
явно происходит из Горбин и Бэркес.
Когда она наконец заканчивает осматриваться, то обнаруживает, что Нотт наблюдает за
ней.
— Слишком готично на твой гриффиндорский вкус? — он вопросительно изгибает бровь.
Она фыркает. Вытирает нос рукавом и делает ещё один глоток, наслаждаясь ленивым
жжением где-то внутри.
— Мне нравится, — это всё, что у неё получается сказать.
Пэнси снова усмехается и показательно закатывает глаза. Она стягивает бутылку
огневиски со стола за своей кушеткой — кажется, что бутылки стоят здесь повсюду.
Бесконечный запас.
— Так что такого ужасного с тобой случилось, Грейнджер? — она выдёргивает пробку и
бесстрашно пьёт прямо из бутылки. — тебя обозвал кто-нибудь из Хаффлпаф?
Гермиона ёрзает на своём месте, ей некомфортно. Её ободранное колено болит, на
джинсах остался кровавый след. Она не хочет играть в игру Пэнси. Не сейчас. Не
хочет спорить и перекидываться остроумными замечаниями. Просто переводит взгляд на
гордое, мудрое лицо Мерлина и говорит:
— Нет, мой лучший друг, — она хочет сделать ещё глоток, но обнаруживает, что кубок
опустел.
Нотт указывает подбородком в направлении ближайшей бутылки на столике справа от
неё, и она очень благодарна за возможность занять чем-то руки. За алкоголь, который
может успокоить её.
— Теперь мне не очень рады в Гриффиндор, — мягко говорит она, наливая до краёв.
— С чего ты взяла, что тебе рады здесь? — интересуется Пэнси.
Нотт вздыхает.
— Пэнс...
Но Гермиона только качает головой.
— Не думаю, что мне рады хоть где-нибудь. — и это холодная, тяжёлая правда. Давит
на неё изнутри.
— Вау, это нехорошо, — неожиданно говорит новый голос, и Гермиона подскакивает на
месте. Выплескивает огневиски себе на колени.
Пока их было только трое, но теперь Блейз Забини, зевая, спускается по винтовой
лестнице, которая, наверное, ведёт в спальни. Он босой, в безумно дорогом, кажется,
чёрном бархатном халате.
— Подожди, подожди, — говорит Нотт, вытягивая обе руки в направлении Забини. — не
садись, — он машет рукой, когда Забини касается подлокотника дивана. — захвати мне
коробку с пирожными со стола, м?
Забини потирает лицо рукой и отступает назад — в следующую секунду уже не особо
аккуратно швыряет коробку Нотту в грудь, прежде чем лениво растянуться на диване
рядом с ним. Закидывает ноги Нотту на колени.
Вся эта ситуация кажется абсолютно сюрреалистичной.
— Значит, Грейнджер в подземельях, — говорит он, закидывая руки за голову и сверкая
ослепительно белыми зубами, ярко контрастирующими с его гладкой, тёмной кожей. —
первая из Гриффиндор — вот это да, — он говорит это довольно злобно, словно он
самолично запер её здесь.
— Нет, нет, — равнодушно отзывается Нотт, поедая пирожное. — Ромильда Вейн, на
третьем курсе... хотя вряд ли она помнит.
Они с Забини обмениваются двусмысленными усмешками, Гермиона пытается скрыть своё
удивление.
Зато удивление Пэнси ясно как день, и её щёки принимают тёмно-бордовый оттенок. Она
косится на Нотта.
— Что привело тебя на тёмную сторону? — спрашивает Забини.
— Её выгнали из Гриффиндор, — говорит Нотт, уже принявшийся за следующее пирожное.
— Вау, неплохо. Впечатляюще.
Невозможно понять, сарказм это или нет. Едва ли она вообще хоть когда-нибудь
разговаривала с Забини. Она ничего не знает о его характере. Только знает, что
раньше он был очень твёрд в своих убеждениях относительно чистоты крови, и что,
согласно его уголовному делу, он должен был получить свою Метку уже через несколько
дней после начала Войны.
— Она не остаётся, — подчёркивает Пэнси, скрещивая руки на груди.
— Почему нет? — Забини посылает Гермионе ещё одну тёмную улыбку. — благодаря ей
Малфой не потерял руку. Если бы не она, этого идиота могли бы исключить нахуй, — он
выбивает пирожное из руки Нотта. — полезно иметь такую под рукой. Что если я
случайно поставлю подножку ещё одному первокурснику? Все эти наказания до ужаса
скучные.
— Она не остаётся! — Пэнси практически кричит.
И, возможно, дело в огневиски, но Гермиона неожиданно обнаруживает, что тихо
спрашивает у неё:
— Почему ты меня так ненавидишь?
Пэнси замирает. Все замирают. Серебряные часы на стене громко тикают в
пронзительной тишине.
Гермиона продолжает, решив, что, скорее всего, это алкоголь придал ей смелости.
— Я знаю, что я грязнокровка и член Ордена. Я знаю, что ты презираешь таких как я.
Но я... именно я. Почему ты меня ненавидишь? Мы с тобой ни разу не ссорились.
Пэнси легко морщится — выдаёт свою злость и неуверенность.
— Как ты и сказала, — чопорно отвечает она наконец. — ты грязнокровка. Мне этого
достаточно.
— Почему-то я тебе не верю.
Пэнси поджимает губы.
— Как будто мне не плевать, во что ты там веришь, — сказав это, она перекидывает
ноги через край кушетки. Поправляет подол своей кружевной ночной рубашки и
направляется к лестнице, бросая через плечо, — она не может остаться.
Когда она уходит, Гермиона проваливается немного глубже в диван. Не знает, почему.
— Ей просто обидно, что тебе так повезло с Малфоем, — говорит Забини.
Это заставляет Гермиону поморщиться. Заставляет её почти, почти посочувствовать
Пэнси. Она заканчивает второй кубок.
— На самом деле, я удивлён, — продолжает Забини. — они реально отвернулись от тебя?
Она чувствует, как свежие слёзы скапливаются в уголках её глаз. Заставляет их
испариться, вонзая ногти в свою ладонь.
— Я думал, гриффиндорцы все мудрые и возвышенные. Честь, прощение и вот это всё.
— Я тоже, — говорит Гермиона, уставившись на стену напротив.
Забини откидывается на подлокотник. Прикрывает глаза и довольно улыбается.
— Кажется, мы все любим лицемерие.
И это просто идеально подводит итог всему происходящему. Потрясающе.
Нотт вздыхает.
— Съешь пирожное, Грейнджер — выглядишь так, будто снова собираешься расплакаться.
Она едва успевает поймать его, прежде чем оно прилетает ей в лицо. Чуть улыбается
ему, но не ест. Не думает, что сможет сейчас хоть что-нибудь переварить, и не хочет
ослаблять жар огневиски в своей груди. Она просто крутит его в руках.
На часах половина второго, когда Драко наконец возвращается.
Она больше часа пила с Забини и Ноттом, в относительной тишине.
Драко мокрый, и его кожа немного синеет, признак начального этапа переохлаждения.
Он уверенно двигается в сторону лестницы в спальни, коротко кивая им троим, прежде
чем оглянуться.
Осознаёт, что что-то здесь не так.
— Какого хуя? — спрашивает он почти равнодушно, но весь шок проявляется в его
глазах. Он замирает у самой лестницы, полубоком к ним.
Гермионы хватает только на то, чтобы жалко махнуть ему своим кубком, проливая
виски.
— Ты вовремя, приятель — я думаю, ещё один кубок, и ей станет плохо, — говорит
Нотт, поднимаясь на ноги. Забини зевает и следует его примеру, и Гермиона мутно
осознаёт, что они составляли ей компанию. Не может это понять, хотя это кажется
единственным объяснением.
— Что это? — Драко недоверчиво подходит к ним, взмахивая рукой. Капли воды летят от
неё во всех направлениях.
— Разве мы не проходили заклинание сушки на первом курсе? — спрашивает Забини,
вновь зевая, очевидно, слишком утомлённый, чтобы следить за тем, что произойдёт
дальше. Он уходит вверх по лестнице.
— Нотт, какого хуя? — снова говорит Драко, тихо и ровно. Его фигура немного плывёт
у неё перед глазами. Она прищуривается, пытаясь разглядеть его получше.
Кажется, взрослые разговаривают.
— Её факультет отверг её, — говорит Нотт. — она рыдала снаружи.
— Он дал мне много виски. Он был очень мил, — объявляет Гермиона. Она проливает
немного этого виски на и так уже мокрые брюки Драко и икает, извиняясь.
— Чёрт возьми, — бормочет он.
В следующую секунду Драко приобнимает её за пояс и поднимает с дивана.
— Ты мокрый, — сообщает она, опираясь на него.
— Она будет в порядке, — говорит Нотт, лениво проводя ладонью по своим каштановым
волосам.
Гермиона почти не следит за их взаимодействиями. Только замечает, как Драко хлопает
Нотта по плечу, словно в знак благодарности, прежде чем тот тоже уходит вверх по
лестнице.
Драко с сомнением смотрит на эту же лестницу, перехватывая Гермиону каждый раз,
когда она покачивается. Затем он вздыхает и, кажется, решает вернуть её обратно, в
этот раз укладывая её на большую кушетку.
— О, нет... осторожнее, — тянет Гермиона, когда он устраивает её удобнее, перемещая
её сильными руками. Ей нравятся его сильные руки. — это диван Пэнси.
— Каждый диван — это диван Пэнси, — сурово проговаривает Драко. Почти как родитель,
разбирающийся с непослушным ребёнком.
Это заставляет её нахмуриться. Она отчаянно тянется к нему, когда он отстраняется,
цепляется за его запястья, предварительно промахнувшись несколько раз. Притягивает
его так близко, что ей удаётся сфокусироваться на нём. Вода капает с его мокрых
волос ей на лицо.
— Ты теперь тоже меня ненавидишь? — спрашивает она. Ей кажется, что это очень
логичный вопрос.
Драко фыркает на неё, это действие трудно понять в её состоянии, хотя, возможно, в
любое другое время всё было бы очевидно. Он легко выскальзывает из её хватки и
прижимает пальцы к её губам — такое очень мягкое "заткнись".
Он создаёт одеяло и набрасывает на неё. Немного подумав, создаёт мусорное ведро на
полу возле её головы. Затем он направляется к дивану, на котором сидели Забини и
Нотт, и растягивается на нём.
Она, кажется, ещё раз пытается дотянуться до него, прежде чем истощение накрывает
её с головой. Прежде чем она проваливается во тьму.

Она испуганно пробуждается в темноте под мерное тиканье часов.


Забывает, где она находится.
Её голова болит как никогда прежде — заставляет её тут же выхватить из кармана
палочку. Она накладывает заклинание, чтобы притупить боль; садится, когда её глаза
привыкают к темноте.
Слабое сияние угасающих углей в камине начинает освещать её окружение.
Её сердце наливается свинцовой тяжестью.
Это был не просто яркий кошмар. Она действительно здесь, в гостиной Слизерин, и ей
больше некуда идти.
Единственный источник звука — настенные часы. Они шумно тикают. Она поворачивается
и прищуривается.
Четыре часа утра.
Она тихо выдыхает. Отсюда видны очертания Драко, лежащего на соседнем диване. Его
грудь вздымается и опускается слишком часто. Неровно. Кажется, каждый следующий
вдох застревает в его горле. Рука, которую он закинул за голову, вздрагивает,
пальцы сжимаются и разжимаются.
Она понимает, что он спит так же беспокойно, как и она.
Сглотнув, чтобы увлажнить пересохший рот, Гермиона убирает кудри с лица и с трудом
поднимается на ноги. Остатки огневиски в организме заставляют её покачиваться.
В такое время все в Гриффиндор точно спят. Некому будет высмеять её. Она, наверное,
сможет спокойно пробраться в свою кровать.
А потом она проспит весь день. Проспит все уроки.
Будет спать, пока это всё не пройдёт. Вечно, если потребуется.
Заставляя исчезнуть одеяло, которое он, насколько она помнит, создал вчера, она
пытается осторожно пройти между диванами мимо стола. Переоценивает свои силы.
Она спотыкается, её ноги подкашиваются, и она ударяется о край стола, опрокидывая
кубок.
— Чёрт, — шепчет она, но Драко тут же садится на кровати.
— Какого ху—
— Чшш... — она коротко машет ему. — это я.
Драко тяжело дышит несколько долгих секунд, прежде чем упасть обратно на спину.
— Мерлин, Грейнджер. Ты отбираешь годы моей жизни, — он потирает лицо рукой.
— Прости. Я ухожу. Прости, — шепчет она, чувствуя себя идиоткой.
Она пытается прошмыгнуть к выходу мимо его кушетки и при этом удержать равновесие —
но она подходит к подлокотнику, когда он протягивает к ней руку. Ловит её за бедро.
Она подскакивает. Снова спотыкается, но в этот раз он дёргает её к себе, заставляя
приземлиться сверху. Выбивая из него дыхание с приглушённым "уфф!"
— Прости! — снова шепчет она, пытаясь подняться на ноги, но он только кашляет и
тянет её к себе. Устраивает её так, чтобы она больше не упиралась коленями ему в
живот, а локтями — в плечи.
— Иногда я думаю, что ты не стоишь всех этих хлопот, — бормочет он ей в шею,
поворачивая их на бок, так что теперь она зажата между ним и спинкой дивана.
— Что ты делаешь? — она продолжает сопротивляться, хотя её тело и чувствует себя
комфортно рядом с ним. — мне нельзя здесь оставаться.
— Всем плевать, Грейнджер. Здесь уж точно. Все и так знают.
Она думает, что это потому что он только проснулся. Почти уверена, что днём, когда
на них будет пялиться толпа разъярённых слизеринцев, он будет думать по-другому.
Но то, как его дыхание обжигает чувствительную кожу её шеи, мешает спорить. Мешает
сопротивляться.
Диван всё ещё немного влажный, и он тоже. Она дрожит, когда его холод проникает в
неё. Медленно позволяет себе расслабиться. Сдаётся.
Драко сонно вздыхает, когда замечает это. Он опускается глубже в кожаные подушки и
устраивает колено между её ног так, чтобы оно прижалось к внутренней стороне её
бедра. Слишком близко. Слишком близко.
— Не здесь, — выдыхает она, внезапно снова напрягаясь. Дрожит, но не от холода.
— Я ничего не делаю, — выдыхает он ей в шею. Явно не понимает, что даже если он
вообще не будет двигаться, она никогда не сможет расслабиться в подобной позиции.
Минут пять она просто лежит так, дышит неглубоко, слушая тиканье часов. Не может
понять, уснул он или нет. Сама точно не сможет. Теперь она явно проснулась.
И она думает.
Думает о его колене, которое находится там, где совершенно точно не должно. Думает
об этой комнате, такой незнакомой. Думает о Нотте, о Забини и Паркинсон, а потом о
Роне и Гарри, о Джинни.
Думает слишком много, как обычно.
— Я чувствую запах дыма, — внезапно бормочет Драко; он тянется, чтобы постучать
пальцем по её виску.
— Отвали, — шипит она, бросая на него короткий взгляд. Его глаза всё ещё закрыты.
— Кто-нибудь вообще беспокоится так много, как ты? Где-нибудь платят за
беспокойство? — он говорит медленно и расслабленно — наверное, ещё наполовину спит.
— тебе стоило бы туда устроиться, — но его пальцы соскальзывают с её виска и
начинают рисовать маленькие круги и завитушки на её щеке.
Точно наполовину спит.
— Мне есть, о чём беспокоиться, — шепчет она, игнорируя приятные ощущения от его
прикосновений. — я теряю друзей.
Теперь он открывает глаза. Медленно моргает, проскальзывая взглядом по её лицу. Он
опускает руку — приподнимается на локте.
— Скажу честно, хотя тебе это не понравится. Часть меня кайфует, когда я вижу тебя
такой.
Она морщит брови.
Он уточняет:
— Когда вижу, как ты что-то теряешь. Борешься. Страдаешь. После многих лет
наблюдения за тем, как вы с Чудо-Близнецами постоянно побеждаете, на это очень
приятно смотреть.
— Не сомневаюсь, — говорит она после долгой паузы, чувствуя, как боль распускается
под её ключицами. Пытается понять, почему она не злится на него за эти слова.
Почему они не отзываются звоном в её голове. Всё, что ей удаётся сказать, это, —
Чудо-Близнецы. Ещё одна маггловская отсылка, о которой ты не должен знать.
Драко заглядывает ей в глаза. Легко пожимает плечом.
— Я полон сюрпризов.
Она выдаёт невесёлую улыбку.
— В любом случае, — добавляет он, удобнее устраивая своё колено между её ног. У неё
перехватывает дыхание. — мне кажется, Уизли ждёт очень сложный семестр.
Она щурится на него. Её так отвлекают его слова, что она даже не замечает, как его
рука проскальзывает по её бедру. Обращает на это внимание, только когда он начинает
расстёгивать её джинсы.
Она пытается остановить его, чувствуя, как разгоняется её пульс, но он отпихивает
её руку и тянет собачку вниз. Наклоняется, чтобы скользнуть губами по её шее.
— Мне не понравилось, что он сказал.
Она звучит сбито — растерянно, когда он забирается рукой под край её простых белых
трусов:
— Что... что я предательница?
Драко качает головой, проскальзывая носом вдоль её ушной раковины.
— М-м.
Её голос дрожит
— Что я ничто?
Он неожиданно кусает её за шею. Так сильно, что она вздрагивает от боли.
— Ага, — говорит он, обжигая дыханием её кожу, а затем оглаживает языком
пострадавшее местечко, словно извиняясь. — это.
Она отвечает дрожащим выдохом.
Драко медленно проводит по ней пальцем вверх и вниз, рисует ленивые круги, запуская
электричество по её нервным окончаниям.
— Хуже то, что ты, блять, походу веришь в это, — он резко убирает руку — только
чтобы заставить её смотреть, как он засовывает тот же палец себе в рот. Обсасывает
его.
Задушенный всхлип вырывается из её горла. Её щёки стремительно розовеют.
— Что чертовски абсурдно, — продолжает он, доставая влажный палец изо рта и вновь
проскальзывая ладонью между её ног.
Она охает. Цепляется за его плечи, сминая влажную ткань его рубашки.
— Это бесит меня, — говорит он; его пальцы находят удобный ритм — скользят в ней,
заставляя её бёдра дёргаться им навстречу. — но не так сильно, как он.
Она прячет лицо в его груди. Не может позволить ему смотреть на неё, когда он
делает это с ней.
— Я хочу причинить ему боль, — мурлычет он, его слова не соответствуют его тону. Не
соответствуют ничему, особенно когда он дразнит её вход. Обводит его мозолистым
пальцем. — чёрт, я так хочу причинить ему боль. — а затем он проскальзывает внутрь
двумя пальцами.
Она приглушает свой крик, прижимаясь к нему лицом; впивается ногтями в его плечи.
— Позволишь мне ранить его? — бормочет он ей в ухо, даже когда двигает пальцами
внутри неё, каждый раз находя эту странную, идеальную точку, которую она не может
описать. Ту, что заставляет пальцы её ног поджиматься.
— Не надо, — пищит она — слабо, едва слышно.
— Пожалуйста, пожалуйста, я хочу сделать ему больно, — его голос грубеет. Он
начинает чаще двигать рукой, — позволь мне сделать ему больно.
Это неправильно. Она знает, что это неправильно.
Но знать это недостаточно, чтобы остановить сладкое, ноющее удовольствие,
поднимающееся между её бёдер.
— Нет, — хнычет она, и он вводит в неё третий палец, поворачиваясь так, что теперь
он практически лежит на ней. Нависает над ней. Вбивается в неё.
Так она не может спрятаться от него, и его губы захватывают её, оказывая
болезненное давление. Он кусает. Сосёт. С силой.
— Я хочу, чтобы он истекал кровью. Хочу вспороть его маггловским ножом.
Она хмурится, одновременно в знак протеста и из-за жара, пылающего внутри. Она
жаждет. Нуждается. Боится.
— Скажи, что я могу. Скажи, что позволишь мне.
Она может только покачать головой, зажмурившись, прикусив язык. Она так близко.
Слишком близко.
— Даже если нет, я думаю, я всё равно это сделаю.
И после этого он заканчивает говорить. Он хватает её за талию свободной рукой,
подтягивая её ближе. Наклоняет её так, что угол, под которым входят его пальцы,
становится невыносимым. И они скользят внутрь и наружу, внутрь и наружу, так
уверенно — так беспощадно, что вскоре она сжимает пальцы на его рубашке и крупно
вздрагивает. Вскрикивает, когда оргазм взрывается внутри неё почти яростно.
Мстительно.
Когда ей наконец удаётся отпустить его, её руки дрожат. Его рубашка измята. Его
губы припухли.
И его взгляд — дикий. Довольный. Очень довольный тем, что ему удалось сделать это с
ней.
— Не — не причиняй ему боль. Тебе не нужно.
Он наклоняется к ней. Целует её слишком сладко.
— Не буду ничего обещать.
========== Часть 29 ==========

4 января, 1999

— Кругом валяется этот мусор.


Она вскакивает, охнув, и пихает Драко коленом в бедро, а затем он просыпается и
начинает ругаться, и они принимаются застёгиваться на все пуговицы. Оба пытаются
понять, зачем Теодор Нотт садится на диван между ними.
Гермиона быстро накладывает на себя чары — приводит в порядок свои спутанные волосы
и стирает все доказательства их неподобающего поведения. Она не планировала уснуть
и сейчас нервно осматривается, пытаясь понять, кто ещё на них смотрит.
Но здесь только Нотт, и его, кажется, совершенно не интересует, что происходило
между ними. Он держит в руках Ежедневный Пророк — бросает его на столик перед ними
— и Гермиона цепляется взглядом за один из нижних заголовков.

ОСТАВИТЬ ПРОШЛОЕ В ПРОШЛОМ?


Теории Ведьминого Досуга о Свидании Гермионы Грейнджер с Бывшим Пожирателем Смерти

Она вздыхает, протягивая руку, чтобы обратиться к соответствующей статье, но Нотт


шлепает её по ладони.
— Не эта, — раздражённо огрызается он, а затем распахивает Пророк с такой силой,
что тот разрывается по краям. — это дерьмо.
На этой странице изображена движущаяся фотография Драко и Нарциссы Малфой, которые
выходят из Министерства вместе со своим адвокатом в день апелляции. Затем на ней
появляется Пэнси Паркинсон, что идёт по Косой Аллее, прикрывая лицо рукой, отгоняя
прессу. Затем Нотт со своим адвокатом на апелляции, он сидит, массируя виски. Затем
Блейз Забини, проталкивающийся через других представителей прессы, пытаясь попасть
на Кингс-Кросс.
В заголовке написано:

ПРОШЛО ПОЛГОДА, А ВОЕННЫЕ ПРЕСТУПНИКИ ВСЁ ЕЩЁ СВОБОДНО ГУЛЯЮТ ПО ГОРОДУ

— Ты когда-нибудь слышал об этой чёртовой организации? Или, по крайней мере, так


они это называют, — Нотт спрашивает Драко. — "Борцы за Справедливость"?
Драко качает головой и устало потирает глаза; щурится, наклоняясь ближе, чтобы
рассмотреть всё получше.
— Думаю, что они хотят отправить нас всех в Азкабан.
— Нет, приятель, — Нотт раздражённо тычет пальцем в газету. — они хотят нас, блять,
убить. Я прочитал сраную статью. Вот. Прочитай вот это, — он ещё немного рвёт её,
когда хватает со стола, и протягивает её Драко, указывая на нужное предложение. —
прочти это. Прочти.
Драко зевает и сонно читает вслух:
— "С октября прошлого года организация накапливает значительную поддержку и растёт
в количестве; она выступает за политику абсолютной нетерпимости к обвиняемым
Пожирателям Смерти и их союзникам. Доулиш, бывший Аврор, основатель БС и защитник
дела, призывает пересмотреть приговор, утверждая, что преступники должны получить
наказание по всей строгости закона."
— Прочти эту ёбаную цитату, — Нотт снова тычет в газету.
Драко читает, и его ленивые интонации постепенно растворяются.
— "Кому нужно Министерство Магии, которое не может осуществить правосудие, когда
это нужно? Это ведьмы и волшебники, ответственные за сотни пыток и убийств — вне
зависимости от того, решили они испачкать руки или нет — и их защищают такие
уважаемые учреждения, как Хогвартс, Дурмстанг и Больница Св. Мунго. Они не
заслуживают и никогда не заслужат эту защиту. БС подаст ходатайство о возобновлении
всех закрытых дел против этих лиц в связи с нарушением прав и безопасности
волшебного общества. Мы намерены сделать особенный акцент на том, что мы и
бесчисленные члены этого сообщества считаем истинной справедливостью: Поцелуй
Дементора".
Когда он заканчивает последнее предложение, его голос дрожит; Гермиона поднимает
взгляд и видит, что он побледнел. Видит, как он пытается отшутиться.
Он бросает Пророк обратно на стол.
— Они просто пытаются продать свои газеты. К следующей неделе эта статья будет
похоронена под очередной подборкой лучших манёвров Поттера на квиддиче. — он
массирует затылок, прислоняясь спиной к липкой коже дивана. — в любом случае, это
незаконно.
— Это не так, — бормочет Гермиона, не сразу осознавая, что сказала это вслух. Но
они оба поворачиваются, чтобы посмотреть на нее, и она жалеет о том, что не
прикусила язык. Она вздыхает. Отводит взгляд, вместо них разговаривает с чёрным
мраморным столом. — магглов защищает закон, который не позволяет судить их за одно
и то же преступление дважды. Волшебное общество — нет. Поскольку безопасность и
секретность этого мира имеют наивысшее значение, любой приговор может быть
пересмотрен на основании того, что нынешнее положение представляет угрозу для
волшебного мира.
Гостиная погружается в тишину.
Затем Нотт фыркает. Бросает:
— Ну, блять, — и тянет к себе бутылку огневиски. Сейчас семь утра. — видишь? Мы все
умрём.
— Я не говорю, что им будет легко доказать это. Я только говорю, что… ну, это
возможно, — слабо проговаривает она. Что-то тяжёлое и ядовитое проскальзывает у неё
внутри. Она не уверена, что именно.
Боковым зрением она ловит то, как Драко выхватывает огневиски из рук Нотта. Он
делает большой глоток, и она задумывается о том, бывает ли когда-нибудь кто-то из
них по-настоящему трезвым.
— И что нам тогда делать? — спрашивает он. Её бесит, что он спрашивает. Бесит, что
от неё ожидают наличия всех ответов. Бесит, что прямо сейчас она больше всего
хочет, чтобы у неё был лучший ответ. Другой.
— Вы ничего не можете сделать. Пока не... — она обрывает себя. Ощущает болезненно
сильное чувство вины и быстро поправляется. — Если. Если вас не вызовут в суд.
Они сидят в тишине, все втроём смотрят прямо перед собой. Утренний свет,
проникающий в Чёрное Озеро, отражается в окнах. Парочка второкурсниц шумно сбегает
вниз по лестнице из спальни и проходит мимо, но никто не оборачивается на них.
Она ловит обрывки шёпота девочек, пока они выходят из гостиной, спотыкаясь друг о
друга и пялясь на них. "— Грейнджер делает в Слизерин —" и "— рубашка Малфоя вся
помята —" и "— думаешь, они... —" а затем "— все втроём?"
Их хихиканье затихает, когда они проходят сквозь ложную стену, и всё, о чём она
может думать, это — потрясающе. Больше сплетен.
— Дай мне бутылку, пожалуйста, — говорит она.

Она ждёт, пока не пройдёт половина времени, отведённого на завтрак, прежде чем
пробраться в Гриффиндор, чтобы переодеться —
Пробраться в Гриффиндор.
Что за ужасающая и смехотворная концепция.
Она чувствует себя нежеланной гостьей, даже когда стоит в пустой спальне и
застёгивает пуговицы на своей рубашке. Дрожащими пальцами завязывает галстук, его
красный и золотой цвета как будто насмехаются над ней — всё это кажется идиотской
шуткой.
И когда она, примерно за двадцать минут до конца завтрака, добирается до Большого
Зала, то совершенно не знает, что делать.
Её взгляд неуверенно соскальзывает к столу Гриффиндор, находит Гарри, Рона, Джинни
и остальных на их привычных местах; правда, никаких типичных для них веселых
разговоров там не наблюдается. Они общаются тихо, и их лица совсем не кажутся
довольными. Кажется, они уже знают, где она спала сегодня ночью. Настроение их
небольшой компании мрачное. Тяжёлое.
Она может почувствовать это даже от дверей, возле которых стоит, колеблясь.
И она не может с ними сесть.
Она не может. Она не может.
Она отводит взгляд, когда Гарри замечает её — и, возможно, всё дело в нескольких
глотках огневиски, кружащихся в её пустом животе, но она неожиданно для себя
направляется к столу Слизерин на онемевших ногах.
Нотт и Забини спорят о всё той же статье в Пророке, попивая тыквенный сок. Пэнси
сидит, прислонившись плечом к Забини, со скучающим видом, и заплетает волосы; её
тарелка нетронута. И Драко, как обычно, пишет что-то в своём дневнике.
Она игнорирует до абсурдного шумный стук собственного сердца, устраивается на
скамейке. Садится напротив Драко. Рядом с Ноттом.
И каждая пара слизеринских глаз за этим столом уже смотрит на неё. Она как будто
слышит со стороны голос Рона — "...она что, шутит..." — но, возможно, ей просто
показалось.
Пэнси реагирует первая.
— О, замечательно, — шипит она и бросает косичку, чтобы воткнуть вилку в яичный
белок на своей тарелке. Она яростно жуёт его и не поднимает глаз до конца завтрака.
Нотт поднимает бровь.
— Значит, ты решила сыграть в предательницу по полной, м? — спрашивает он, и его
голос звучит странно. Дразняще. Он не звучит дружелюбно. Но и не то чтобы
недружелюбно.
И Драко...
Драко ничего не говорит, когда отвлекается от своего дневника.
Но выражение его лица — его взгляд — говорит обо всём более открыто, чем когда-
либо.
Она видит яркое, порочное удовлетворение. Победоносное, словно он только что
одержал победу в каком-то очень длительном соревновании. То, как он улыбается,
обнажая зубы — это зло, это зло, вот что это такое.
Потому что теперь она точно знает, что он разрушил все её отношения с друзьями.
Совершенно уничтожил её репутацию.
И он так доволен.
Она так хочет ненавидеть его за это. У какой-то её части это получается. У той её
части, которая всегда была и всегда будет против этого — против того, что
происходит между ними, что бы это ни было.
Но другая её часть не может не заметить честность этого выражения.
Потому что Драко никогда не будет хорошим. Он знает это. Он следит за этим.
Он никогда не попытается быть хорошим
И она вроде как довольна этим. Она почти нуждается в этом. Почти... почти жаждет
этого.
И она не думает, что когда-нибудь поймет, почему.

В течение дня она успевает испачкаться в горячем Бодроперцовом зелье, которое


Парвати проливает ей на рубашку — "Прости, ты меня знаешь. Я такая неуклюжая..." —
и которое продолжает жечься даже после охлаждающих чар; она замечает, как на Защите
от Тёмных Искусств Невилл хочет задать ей вопрос, но в последний момент прикусывает
язык, словно его специально проинструктировали, запретив разговаривать с ней, и он
только вспомнил об этом; кто-то достаточно креативно проклинает её, и следующие
полчаса её суставы не могут сгибаться; кто-то ещё буквально дёргает её за волосы.
Это мелко. По-детски. Всё это.
И она убеждает себя, что не стоит об этом волноваться. В конце концов, именно
Джинни накладывает охлаждающие чары, Джинни расколдовывает её конечности; несмотря
на то, что она остаётся с Гарри и Роном в течение дня, она периодически посылает
Гермионе обнадёживающие взгляды.
Взгляды, которые указывают на то, что она собирается помочь в этом, даже если
сейчас ещё не подходящее время.
Но Гермиона всё равно чувствует себя отвратительно, когда осознаёт, что ей нужно
окружить свою кровать защитными заклинаниями, прежде чем забраться в постель.
И она вообще практически не спит.

7 января, 1999

Дневник,
Видя, что теперь я всё равно могу умереть, я решил больше не отвечать на ваши
глупые вопросы. Вы можете доложить об этом кому, блять, угодно, но я нахуй
отказываюсь, ясно? Я заебался.
Я собираюсь писать о чём мне, блять, хочется.
Мой адвокат вчера прислал мне сову — с ним связались люди ёбаного Доулиша. Миньоны,
скорее. Он сказал, что изо всех сил постарается помочь мне избежать повторного
разбирательства.
Но он чертовски хуёвый адвокат, ясно? Поэтому я полагаю, что попаду на чёртов
процесс, а потом, в конце концов, я, блять, умру.
И вы, наверное, будете рады, что вам больше не придётся разбирать мой хуёвый
почерк.
Рад за вас.
Кстати, могу вам сказать, что мне всё ещё очень приятно наблюдать за тем, как
разваливается жизнь Грейнджер. Практически до ёбаного оргазма.
Я предупреждал её, что я не её тип.
Или, может, я предупреждал только вас.
В любом случае, каждый раз, когда я вижу, как она сдерживает слёзы, я чувствую
себя, блять, замечательно. Я вспоминаю о том, как меня наказывал Отец после того,
как мы проиграли ёбаный Кубок Хогвартса, или когда сраный Поттер обошёл меня на
квиддиче — иногда это заканчивалось тем, что он зашивал мне заклинанием рот на два
дня, как-то даже на три, и я думал, что умру от голода — и я так, блять, рад, что
она тоже пробует на вкус поражение. Надеюсь, оно кислое, как уксус.
Но я также хочу остановить эти слёзы, прежде чем они упадут. Хочу целовать её, пока
её глаза не высохнут. Хочу трахать её, пока единственной болью, которую она
чувствует, не станет эта боль между её ног после того, как я взял её снова, и
снова, и снова и, блять, снова.
Мне всё равно, если она не доверяет мне.
Я ей не доверяю.
Но я в восторге от того, сколько боли она выносит, чтобы заслужить меня.
Никому, блять, раньше не приходилось заслуживать меня.
Мне также стало совершенно ясно, что мне не нужно разрезать Уизли на маленькие
рыжие полоски. То, как разъёбывается его лицо каждый раз, когда она хотя бы говорит
со мной, просто чертовски смешно — кажется, ему очень больно — так что мне придётся
сделать совсем немногое.
Очень, очень немногое.
Драко

========== Часть 30 ==========

9 января, 1999

— И что теперь? Ты теперь здесь, блять, живёшь?


Гермиона отвлекается от своего эссе по Зельеварению. Пэнси лежит на своей привычной
кушетке, огонь камина отсвечивает ярко-оранжевым светом её недовольное лицо,
поджатые губы. Она в очередной модной ночной рубашке с кружевной отделкой, её
волосы затянуты в тугой пучок.
— Привет, Пэнси, — она снова опускает взгляд. Пытается вспомнить, на чём
остановилась.
— Я задала тебе вопрос.
Гермиона пожимает плечом. Не знает, что ещё добавить.
— Большинство из вас, кажется, не против.
В течение последней недели она делала уроки и проводила большую часть свободного
времени в Слизерин и возвращалась в Гриффиндор только на ночь. Она не может
сфокусироваться, когда они все смотрят — шепчутся. Не может ни о чём думать, когда
находится в одной комнате с Роном и Гарри, но чувствует, что они бесконечно далеки
от неё.
Нотт и Забини, кажется, веселятся каждый раз, когда отвечают на её контрольный
стук. Кто-нибудь из них всегда впускает её, и она просто сидит с ними в гостиной —
учится, читает, практикует заклинания.
Когда отвечает Драко, всё становится сложнее.
Она не разговаривала с ним с того самого утра — с того взгляда за завтраком. Не
уверена насчёт того, как ей стоит вести себя с ним.
Но он пускает её, и они тоже сидят вместе в гостиной. Обмениваются сложными
взглядами каждый раз, когда один из них замечает, что другой смотрит на него.
Её великий жест — жест, который в действительности оказался просто ужасным —
оказал... странное влияние на их взаимоотношения. Она доказала то, что он хотел.
Доказала, что ей не стыдно. И она носит подвеску каждый день.
Но они не стали чем-то. Не стали парой.
Их даже сложно назвать любовниками.
На самом деле, кажется, что этот её жест в большей степени покорил Слизерин в
целом, чем конкретно Драко. Нотт и Забини относятся к ней свободнее. Даже люди,
которых она видит редко, такие как Пьюси и Булстроуд, как будто чувствуют себя
комфортно рядом с ней. Они перестали недовольно коситься на неё. Словно поняли, что
она сдалась. Поняли, что она сделала с собой.
Но Драко... Драко, кажется, проверяет её.
Ждёт, пока она вернётся в Гриффиндор в слезах. Ждёт, пока она начнёт притворяться,
что ничего из этого не хотела.
Возможно, он не понимает перманентность этого. Перманентность того момента, когда
его губы коснулись её, увековеченного в чёрно-белой печати.
— Я против, — огрызается Пэнси, и Гермиона отвлекается от своих размышлений. Снова
смотрит на неё, внимательно изучает её взглядом.
— Почему?
И ей действительно, действительно любопытно.
Пэнси Паркинсон — это загадка. Ещё несколько недель назад Гермиона думала, что
знает о ней всё. Она думала, что в Пэнси не было ничего, кроме горькой смеси из
предубеждений на тему крови, соперничества между факультетами и общей зависти,
спрятанной под невозможно симпатичной маской. Думала, что она все эти годы висела
на Драко только ради статуса и возможного наследства, как говорил он сам.
Но теперь она не так уверена. В прошлый раз, задав этот вопрос, она точно не
получила настоящий ответ.
Потому что Пэнси Паркинсон, кажется, ненавидит её так сильно, что ведёт себя
практически как если бы боялась её.
Вот как сейчас, когда она ёрзает на кушетке, бормоча:
— Что значит почему? — и её лицо краснеет, а ноздри раздуваются.
— Как я сказала, — отвечает Гермиона, стараясь звучать равнодушно. Спокойно. —
Конкретно мы с тобой никогда не ссорились. А моя кровь? — она откладывает своё
эссе. Немного подаётся вперёд, чтобы получше взглянуть на Пэнси; её тёмные глаза
кажутся бездонными. — я сомневаюсь, что дело в этом.
Эти глаза тут же широко распахиваются, а затем Пэнси тоже подаётся вперёд.
Выплёвывает:
— Ты отправила моих родителей в Азкабан.
— Ты знаешь, что это не так. Не я. Не лично я, — Гермиона чувствует, как её руки
сжимаются в кулаки. Старается звучать всё так же спокойно. — они просто оказались
не на той стороне.
— Иди нахуй, ты грязная, мелкая... — её резкий голос разносится эхом по пустой
гостиной, но Гермиона обрывает её, прежде чем она успевает закончить.
Спрашивает то, что она действительно хотела узнать всё это время.
— Ты влюблена в Драко?
Пэнси давится словом "грязнокровка", что кажется почти поэтичным. По артериям
Гермионы разливается какая-то глупая радость, которая, впрочем, растворяется, когда
она видит, как Пэнси становится очень, очень бледной.
— Что? — сдавленно спрашивает она.
— Ты влюблена в него? По-настоящему, действительно влюблена в него? — теперь она
уже не может остановиться. Должна выяснить всё до конца. — я долго думала, что это
не так, но теперь я понимаю, что, возможно, была неправа. Это единственная причина,
которая приходит мне в голову — почему ты ненавидишь меня так сильно.
Пэнси застывает, совершенно ошарашенная, кажется, практически на целую минуту, её
идеально симметричное лицо становится совершенно пустым.
Затем выражение её лица меняется, и она фыркает, откидываясь назад — делает это так
неожиданно, что пугает Гермиону.
— Ты же, блять, лучшая ведьма нашего курса. Я думала, ты окажешься более
креативной.
Из уст Пэнси это звучит почти как комплимент.
Но она не может толком на этом сфокусироваться, потому что Пэнси — она сказала нет.
Она сказала нет, и теперь Гермиона запуталась.
А она терпеть не может это чувство.
— Нет? — выдыхает она, нахмурившись так сильно, что от этого может заболеть голова.
Пэнси снова фыркает и устраивается на кушетке поудобнее, вытягивая длинные голые
ноги и скрещивая лодыжки.
— Нет, дурочка. Не-а.
— Тогда почему—
— Я ненавижу тебя, потому что я точно знаю, как легко тебе было бы разрушить их
жизнь. — она обводит широким жестом всю гостиную Слизерин. — мои друзья. За эти
восемь лет они стали моей семьёй. Я ненавижу тебя, потому что ты пробралась к нам,
и они достаточно глупы, чтобы доверять тебе, но я вижу тебя насквозь. И я знаю. Я
знаю. Один неверный шаг от любого из них, и ты используешь этот ебучий золотой
пьедестал, на который волшебное общество вознесло тебя после войны, чтобы
уничтожить их.
Гермиона обдумывает это секунд десять.
А затем качает головой.
— Нет.
— Извини, блять, что?
— Нет. Опять же, я просто не верю тебе. Может, пару месяцев назад это имело бы
смысл. Но ты видела, как я смотрю на Драко. И ты видела, как на меня теперь смотрят
студенты моего факультета. — она уверена, что права, хотя и не понимает, почему. —
ты врёшь. Это что-то большее.
— Иди нахуй.
— Ты влюблена в него, — говорит она снова — словно констатируя факт, и Пэнси
стискивает зубы.
— Иди нахуй.
— Так вот оно что. Ты влюблена в него.
— Заткнись нахуй, грязнокровка! — она поднимается из своего удобного положения,
снова наклоняется вперёд, её лицо покраснело.
— Просто признай это.
— Заткнись! Заткнись!
— Скажи это. Скажи, что ты любишь его—
— Заткнись нахуй!
— Ты почувствуешь себя лучше, когда сделаешь это—
— Клянусь Мерлином, я—
— Скажи это!
— Иди нахуй!
— Скажи это!
— Я ЛЮБЛЮ ЕГО! — кричит Пэнси; она взмахивает рукой, проходясь по поверхности
чёрного мраморного стола, смахивая с него хрустальные бокалы. Разбивая их на тысячи
крошечных осколков.
Гермиона прислоняется к спинке дивана. Тихо выдыхает, стараясь успокоиться.
Гостиная погружается в мёртвую тишину. Сейчас половина двенадцатого. Она
задумывается о том, не разбудили ли они кого-нибудь.
Пэнси дрожащими руками поправляет свой пучок, разглаживает прядки, которые выбились
из причёски во время её яростной вспышки. Почти изящно откидывается назад,
складывает руки на коленях, словно это не она тут только что кричала.
— Мне жаль, — неожиданно для себя говорит Гермиона. — мне жаль, что ты любишь его.
Но я рада, что узнала правду.
Пэнси невесело усмехается.
Так натянуто и, очевидно, едва сдерживая слёзы.
— Ты ничего не знаешь, — говорит она, посмеиваясь, шмыгает носом и осторожно
проводя пальцами по нижнему веку. Стирая всё лишнее. — это не он.
Гермиона удивлённо моргает.
— Я не люблю Драко.
И её растерянный мозг спешит собрать воедино новую информацию, перемешивая и
расшифровывая прошлые мысли, превращая известное в неизвестное. Неизвестное в
известное. Воспоминания о её первой ночи в этой гостиной вспыхивают у неё в голове.
— Я не люблю Драко, — снова говорит Пэнси, сдержанно вытирая новые слёзы. — я люблю

— Тео, — заканчивает за неё Гермиона.
И неожиданно всё это почти, почти обретает смысл.
Пэнси медленно выдыхает через нос, плотно сжимает губы.
— Тео, — наконец выдавливает она. Наконец подтверждает
И Гермиона осознаёт, насколько это на самом деле было очевидно. Взгляды, которые
она бросает на него. То, как она сидела здесь той ночью, с Ноттом и Забини. Ужас на
её лице, когда она услышала о Ромильде Вейн, которую, кстати, на следующий день
кто-то проклял.
Даже в том, как Пэнси висела на шее Драко, есть определённый смысл.
Гермиона провела слишком много ночей в своей спальне, слушая, как Парвати
рассказывает о том, как заставить парней ревновать — о том, что это единственный
верный способ привлечь их внимание. Тогда она думала, что это полная ерунда — и
сейчас так думает, но Пэнси явно придерживалась другого мнения.
И всё это — всё это обретает смысл.
Но...
— Тео не имеет ко мне никакого отношения, — говорит она.
И вот тогда лицо Пэнси в рекордные сроки принимает разъярённое выражение.
— Ну конечно, Грейнджер. Не строй из себя идиотку. Он Опорный Драко. Они
практически срослись друг с другом. А ты уже успела дважды отправить Драко в
Больничное Крыло. Почти отправила его в Азкабан.
Она встаёт. Нависает над Гермионой.
— Но если ты как-нибудь — хоть как-нибудь навредишь Тео, я убью тебя. Ты меня
поняла?
Гермионы хватает только на то, чтобы смотреть на неё.
— Я убью тебя.
И вот сейчас она точно не врёт.

10 января, 1999

Она читает два письма.


Решает, что больше не может это откладывать, и выбирает те два, которые, как ей
кажется, читать будет больнее всего, чтобы сразу покончить с этим.
Письма Гарри и Рона.
Письмо Рона оказывается всего лишь набором разъярённых, неразборчивых каракулей, и
ей удаётся разобрать только несколько слов. А именно, "блять", и "как ты смеешь",
и выделенное ярче остальных "почему?"
Письмо Гарри читать больнее.

Гермиона,
Это не похоже на тебя.
Я не знаю, что случилось или что Малфой заставил тебя думать о нём, но ты должна
понимать, что он тебе не подходит — и дело не только в Роне.
Малфой не очень хороший человек, Гермиона.
Я видел вещи, которые ты не видела.
Это опасно. Ты должна остановиться, пока это не зашло слишком далеко.
Напиши мне. Пожалуйста.
Гарри

Она мучительно прищуривает глаза, сдерживая слёзы — так и сидит, скрестив ноги, на
своей кровати. Занавески опущены — теперь они всегда опущены. И почерк Гарри
смазывается, когда слёзы, которые ей не удаётся удержать, капают на чернила.
Она не знает, чего она ожидала — на что надеялась, особенно после той встречи в
Большом Зале.
Наверное, на какую-то долю понимания. Хоть на какую-то.
Она грубо вытирает щёки и вытаскивает из своей тумбочки чистый лист пергамента.
Прочищает горло и пишет им обоим.
Она пишет только одно предложение.
Пожалуйста, поймите: это не что-то, что я могла выбрать.
И она направляется к спальне мальчиков, пропихивает свёрнутый пергамент под дверью.
Очень надеется на то, что они попробуют — хотя бы попробуют — понять её.
Она ненавидит надежду, на самом деле.
Надежда её погубит.

11 января, 1999

Они продолжают поглядывать на неё, но ей кажется — она надеется — что не с такой


яростью, как обычно.
Сегодня она специально села рядом с Пэнси, чтобы оказаться лицом к столу
Гриффиндор, пусть это заставляет её столкнуться с тяжёлым облаком парфюма и её
очевидным презрением.
С той ночи Гермиона относится к ней спокойнее.
Чувствует, что теперь она знает хоть что-то о том, что делает Пэнси Пэнси. И теперь
Гермиона намного лучше видит, как её глаза следуют за Ноттом. Везде. Как лучи
прожекторов на сцене.
Это странно, просто удивительно, что раньше она никогда этого не замечала.
Но сейчас Гарри и Рон захватили всё её внимание. Они прочитали её записку, и она
думает, что, может быть — может быть — возможно, они захотят поговорить с ней.
Почти незаметные взгляды Джинни и неясные кивки дают понять, что она права.
И когда они поднимаются и выходят из Зала, чтобы отправиться на занятия, она почти
чувствует воодушевление.
Прогресс, пусть и бесконечно малый, всё ещё есть прогресс.
Но она не хочет испытывать свою удачу.
Вечером она, как обычно, возвращается в Слизерин, боясь, что если она отправится в
Гриффиндор сейчас, то разрушит то хрупкое состояние нейтралитета, в котором они
находятся.
Она стучит.
Интересно, дадут ли ей когда-нибудь пароль — и будет ли это считаться чем-то
хорошим, если да.
Она должным образом подготовлена к привычному пламенному взгляду Пэнси или
насмешливой ухмылке Нотта, но это оказывается одним из тех редких случаев, когда
отвечает Драко.
— Грейнджер, — выдыхает он.
Она осознаёт, что он называет её Гермионой, только когда они — когда он...
Она вспыхивает. Пытается скрыть это, почёсывая свою щёку.
— Малфой, — отвечает она, чтобы было честно.
А затем она тратит ещё одну бессмысленную минуту, пытаясь подготовиться к
очередному напряжённому сеансу совместного сидения у камина, прежде чем он удивляет
её снова.
— Мне нужно закончить проект по Астрономии, — говорит он, аккуратно обходя её — и
действительно, она видит свиток пергамента в его руке. Перо в другой.
— О, — тупо выдыхает она, провожая его взглядом. Глядя как он направляется прочь по
коридору. — верно, — и она чувствует, как в её груди поднимается это до смешного
жалкое чувство, которое она отказывается называть унижением.
Он почти исчезает за углом, и она уже почти решает провести следующие несколько
часов, блуждая по школьным коридорам, когда он бросает через плечо:
— Тебе нужно приглашение?
Она резко выдыхает.
Её плечи немного расслабляются.
Она следует за ним.

— Разве его не нужно было сдать тысячу лет назад? — спрашивает она, наблюдая за
тем, как Драко лениво намечает Малого Пса, придерживая телескоп одной рукой. — ещё
до каникул?
Он издаёт низкий гортанный звук — кивает.
— Завтра последний день, когда его можно сдать за частичный балл.
Она обнимает свои колени, подтягивает их ближе к груди. Смотрит в сторону, мимо
перил, возле которых сидит.
Это великолепная ночь.
Небо безоблачное, выразительно чёрное; звёзды блестят на нём, словно светящиеся
веснушки. Иногда её обдаёт холодным ветерком, просачивающимся сквозь согревающие
чары Драко. Это приятный контраст.
Она пытается не испортить настроение мыслями о Дамблдоре.
Впрочем, она не может не задуматься о том, как Драко чувствует себя здесь.
Но говорит:
— Я думала, у тебя всё было в порядке с учёбой, — просто чтобы отвлечься.
Драко отвлекается от телескопа, вопросительно приподнимает бровь.
— Осуждаешь?
Она старается не дать своим глазам задержаться на довольно гипнотическом 'V',
созданном двумя верхними пуговицами его рубашки. Пожимает плечами.
— Просто делюсь мыслями.
Он снова вскидывает брови, затем ещё раз смотрит в телескоп, делает какую-то
короткую пометку в своей схеме. А потом скручивает пергамент. Отбрасывает его в
сторону вместе с пером; она сомневается, что чернила успели бы высохнуть так
быстро.
Затем он приближается к ней, и когда их разделяет всего пара футов, он полностью
скрывается в тени, слабый свет факелов башни не дотягивается до него. Он
останавливается, когда носки его ботинок утыкаются в её. Нависает над ней.
Она смотрит на его тёмное лицо, не в силах погасить неясный огонёк, разгорающийся
внизу её живота.
Он тянется к ней. Цепляет кончик её галстука, наматывает его на руку.
— Да, знаешь, я как-то... — он дёргает, и она резко отпускает свои колени, с трудом
отталкивается от земли, когда он тянет её вверх. — отвлёкся.
Он не отпускает её галстук, даже когда толкает её спиной к каменной колонне возле
перил. Крепче наматывает его вокруг своих костяшек, чтобы притянуть её к себе —
так, чтобы её грудь прижалась к его.
Её дыхание сбивается.
Его свободная рука проскальзывает по её плечу. Сползает к её затылку, чтобы
зарыться в её кудри. И затем он крепко, крепко сжимает пальцы, так, как ей теперь
нравится — почти до боли, натягивая её пряди.
Она издаёт тихий звук, который сама не смогла бы описать, когда его подбородок
соскальзывает в ямку между её шеей и ключицей — подходит так точно, как недостающий
кусочек паззла.
— Это уважительная причина? — шепчет он ей на ухо, и она невольно подаётся ближе.
Её нервные окончания звенят, оголённые.
Прошло слишком много дней с тех пор, как он в последний раз касался её.
Он тихо смеётся над тем, как отзывается её тело, и глубокая вибрация его смеха
заставляет её вздрогнуть.
— Ну? — спрашивает он, проскальзывая языком по её ушной раковине, а затем проходясь
по маленькому хрящику. — подойдёт?
Она шумно выдыхает, невольно прижимая ладони к его груди. Цепляясь за него. Сминая
ткань, отчаянно пытаясь добраться до кожи, что под ней.
— Да, — выдыхает она, потому что он отпустил её галстук и его пальцы соскользнули
ниже, чтобы поиграть с подолом её юбки.
— Мм, — мычит он, обсасывая мочку её уха. Эта пульсация в её животе удваивается.
Утраивается. Она вдруг ощущает внутри прежде не знакомую ей ноющую пустоту.
Догадывается о том, как от неё избавиться.
Её руки, всё ещё работающие почти автоматически, находят пряжку его ремня.
— Кажется, ты чего-то хочешь, Грейнджер, — говорит он. Издевается.
Она дёргает его за пряжку, и их бёдра сталкиваются. Насмешка в его голосе уступает
место низкому стону, и она закусывает губу, когда он прижимается к её бедру сквозь
юбку.
— Чего ты хочешь? — выдыхает он.
Ей удаётся расстегнуть его пряжку — она вырывает его ремень, слышит, как он
ударяется о каменный пол, когда она отбрасывает его в сторону.
Он резко выдыхает, обжигая жарким воздухом её ухо. Эффект домино, который
заставляет её снова вздрогнуть, а затем потереться о него бёдрами.
Он с силой толкает её к стене, забирает всю её силу, её влияние, и уже сам грубо
трётся о неё. Заставляет её всхлипнуть.
— Чего ты хочешь? — снова спрашивает он, отстраняясь, чтобы посмотреть ей в глаза.
Он цепляет её подбородок, с силой сжимает его, заставляя её задрать голову. — скажи
мне, чего ты хочешь.
Она чувствует прилив храбрости. Скорее всего, дело в этой жажде между её бёдер.
Позволяет своей ладони накрыть его пах.
— Это, — выдыхает она.
Её награда — яркая вспышка в его глазах. То, как он улыбается, опасно — хищно.
— Это? — повторяет он, крепче сжимая её подбородок, подаваясь ближе — так близко,
но всё ещё недостаточно. Едва касается её губ своими, поводя бёдрами.
— Тебя, — поправляется она, вздыхая и прикусывая его губу. Пытается вырваться из
его хватки, чтобы нормально поцеловать его.
Он вскидывает брови и прижимается своим носом к её.
— Меня?
— Да, — шепчет она; стонет, когда он ослабляет хватку на ее подбородке. Позволяет
ей открыть рот, проскальзывает своим языком вдоль её, влажно — грязно. Её колени
дрожат.
— Да? — он говорит ей в губы, его руки находят её бедра. Крепко прижимают её к
нему. — что ты хочешь, чтобы я сделал? — но, кажется, он прекрасно знает сам, судя
по тому, как его пальцы сжимают её оголённые бедра. Он заставляет её развести ноги,
и она сбивается на приглушённый стон.
— Пожалуйста.
— М-м... нет, Гермиона, — он качает головой, целует её, и пальцы её ног поджимаются
при звуке её имени на его губах. — я хочу, чтобы ты сказала мне. Чтобы ты сказала,
что я должен с тобой сделать. Я хочу слышать.
Он ещё раз грязно проходится своим языком по её, слюна капает с их подбородков. Она
просто хочет больше. Больше, больше, как можно больше.
— Я хочу услышать, как это звучит в твоём исполнении.
Её щёки горят, и она не думает, что сможет это сказать, но его рука соскальзывает
на внутреннюю сторону её бедра. Проходится между её ног и даёт ей почувствовать,
каково будет снять всё это напряжение.
— Я...я хочу...
— Ну давай, Грейнджер, — рычит он, проскальзывая по ней пальцем. — будь храброй.
Она вздыхает. Касается своим носом его, закрывая глаза. Её голос звучит хрипло и
незнакомо. Словно это вообще не она.
— Я не буду это говорить.
И она гордится собой. Гордится тем, что может сопротивляться, даже если очень
слабо. Гордится тем, что не даёт ему всё, что он хочет.
Он громко стонет, ловит губами её язык.
— Конечно, ты не будешь, — и она чувствует, как его пальцы сжимают её бельё. —
потому что, когда ты вообще не была такой... — он дёргает, — ...блять... — рвёт
его, — ...сложной?
Ткань деформируется. Обжигает болью её бедра, когда щёлкает по ним, и падает.
— Подойди сюда. Раздвинь ноги, — командует он, и яркая волна предвкушения накрывает
её. Она осознаёт, что он не собирается снимать ни свою рубашку, ни её юбку.
Это что-то из тех грязных фантазий, о которых она обычно не позволяла себе
задумываться.
Она делает как он говорит, скорее инстинктивно, чем намеренно, обвивает руки вокруг
его шеи, когда раздвигает бедра, обхватывает ногами его талию. Он прижимает её
спиной к колонне, и она думает, что ей нравится такое положение. Нравится быть
немного выше него — смотреть на него сверху-вниз, прижимаясь губами к его острой
скуле. Её дыхание колышет светлые пряди у него на лбу.
Розовое сияние контрацептивного заклинания окрашивает обратную сторону её век. Она
пытается унять дрожь в предплечьях — знает, что он это чувствует.
— Сделай глубокий вдох, — бормочет он.
Нервный смешок вырывается из её горла.
— Ты говоришь как хирург.
— Да, ну — ты ещё не делала это так. Если, конечно, ты не солгала мне о том, что ты
девственница.
Она снова смеётся, её дыхание совершенно сбилось. Он больше её не предупреждает.
И вдруг он входит.
Она охает. Ударяется затылком о каменную стену, не чувствует боли — не почувствует
до завтра. Потому что он был прав. Так, так прав. Это совсем по-другому. Этот угол.
Глубина. Это всё меняет.
Это больно.
Но это также моментально утоляет жажду, вызванную этой ужасной пустотой. То, что
нужно. Словно идеально выписанное лекарство. И звук, который он издаёт — то, как
его голова опускается на её плечо... это заставляет боль раствориться.
— Блять, — шипит он.
— Пожалуйста, — шепчет она, потому что он не двигается. Не заботится об этом зуде
между её ног. Эта низкая пульсация глубоко внутри неё всё ещё требует внимания.
Его руки дрожат. Они проскальзывают по оголённой коже её талии, забираются под
ткань её рубашки, чтобы схватиться.
И медленно — слишком медленно — он начинает двигать её. Начинает направлять её
бёдра, приглашая его, выгоняя его — снова и снова.
Она издаёт какой-то нелепый звук. Может быть, это было какое-то слово. Или нет. Она
не знает. Всё, что она чувствует — это давление. Жестокое давление на ту точку, в
которую он, кажется, попадает каждый раз.
Это чувство заставляет её напрячься. Она автоматически сжимает какую-то группу
мышц, и что бы это ни было, это выводит его на яркую реакцию. Заставляет его
дёрнуться, сорваться на стон и прижать её крепче к каменной стене, чтобы сменить
ритм. Ускориться. Начать толкаться глубже. Сильнее.
Она вздыхает. Поднимает руку, чтобы запутаться пальцами в его волосах, и почти
одновременно его рука оставляет её талию, чтобы скользнуть по её бедру. Сжимает его
и поднимает выше, вбиваясь ещё глубже.
И его зубы сжимаются на её горле — её ногти царапают кожу его головы — их
разрозненные стоны разносятся по башне — и она чувствует, как разрастается внутри
неё это давление, как оно расходится — и он не останавливается, не замедляется — и
она подталкивает его, подталкивает его — говорит вещи, которые никогда не
собиралась говорить — никогда не говорила — пожалуйста и не останавливайся и вот
так, да, пожалуйста, да, вот так — и он слушает, он невероятен — и его язык
скользит по её коже, и она так —
Что-то громко ударяется о пол. Тяжёлый — глубокий стук, как будто книги. Они оба
вздрагивают. Ритм Драко резко обрывается. Она охает. И его зубы отпускают её, чтобы
она смогла повернуть голову.
Она не может понять это.
Не может.
Не может осознать, что это Рон.
Это Рон.
Стоит у лестницы. Его сумка с книгами на полу, его рот распахнут, и его глаза — они
огромные и испуганные, в них отвращение, неверие и так много всего — слишком,
блять, много всего сразу.
Они замирают. Все трое.
Нет никакого мыслимого способа скрыть, что именно они делали, но она всё равно
рассеянно задаётся вопросом о том, возможно ли это. Может ли она придумать какое-то
оправдание, какую-то ложь.
— Рон... — выдыхает она; её голос звучит прерывисто, хрипло.
Он не поднимает свою сумку. Просто шумно выдыхает, ещё раз оглядывая их. И затем он
уходит вниз по лестнице. Так же быстро, как пришёл. Быстрее.
Их накрывает мучительная, оглушающая, невозможная тишина.
Драко выходит из неё — это странное ощущение, которое не соответствует ничему из
того, что она чувствует. Он опускает её. Держит её, пока не чувствует, что она
может стоять сама.
Она не отрывает глаза от лестницы.
— Боже мой, — шепчет она, и в её голосе нет ничего. Просто воздух.
Что-то пульсирует у неё в груди, и она заставляет себя отвести взгляд — посмотреть
на Драко, надеясь, что у него найдется какой-нибудь совет. Какой-то план. Хоть что-
нибудь.
Но то, что она видит, вызывает у неё тошноту.
Заставляет её почувствовать себя отвратительно.
Она с ужасом оглядывает его равнодушные глаза, каменное выражение его лица. Не
может понять. Не может понять. Не может дышать.
— Ты знал.

========== Часть 31 ==========

11 января, 1999

Он не двигается. Ни на дюйм.
Его глаза холодные, выражение его лица скрыто за маской равнодушия — она не может
его прочесть.
— Ты знал. Ты знал. Ты спланировал это.
Его согревающие чары рассеиваются, и их накрывает ледяной порыв ветра. Она едва
замечает это.
— Спланировал — это слишком сильное слово, — говорит он, и в его голосе нет эмоций,
вообще. Ничего. Пустота. — но всегда можно рассчитывать на то, что Уизли не
закончит свою работу вовремя. — он щёлкает костяшками пальцев. Поводит плечами.
Спокойный. Всегда такой чертовски спокойный. — так что, нет — не то чтобы план, но
правильное предположение.
— Ты уже закончил этот проект, — это всё, что она может сказать.
Ему хватает смелости пожать плечами.
Она думает, что её сейчас стошнит. Прямо здесь. На пол. Чувствует, как желчь
поднимается в её горле. Но нет — нет, она не даст этому произойти. Она не будет
такой жалкой. Она отказывается. Нет, её не стошнит, ей просто нужно...ей нужно —
Гермиона делает шаг вперёд и собирает всю свою силу.
Бьёт его по лицу.
Его челюсть — холодная, твёрдая каменная плита, разбивающая чувствительную, тонкую
кожу её костяшек. Её руку пронзает горячая острая боль. Она слышит оглушительный
треск.
Малфой не издаёт ни звука. Её удар заставил его повернуть голову, и пару секунд он
так и стоит, позволяя ей смотреть, как яростная краснота распускается на коже его
щеки.
Его глаза напряжены, когда он снова переводит на неё взгляд.
— Ты больной, — выдыхает она, чувствуя, как закипает её кровь. — больной и
ненормальный, — она не удовлетворена этим. Она не уверена, что сейчас её хоть что-
то может удовлетворить.
Но лёгкое изменение его выражения — трещина в его каменной маске — это начало.
Тем не менее, ей больно даже просто смотреть на него.
Она не может. Ей нужно уйти. Нужно убежать. Она — Рон. Рон на первом месте.
Рон.
Малфой всё ещё, чёрт возьми, разговаривает.
— Может быть, Грейнджер, — он снова пожимает плечами. Снова.
И яд, закипающий в её венах, прорывается наружу. Заставляет её скривиться и сказать
это.
— Я ненавижу тебя.
И нет. Нет, этого недостаточно. Это недостаточно больно. Должно быть больнее. Так
же больно, как ей.
— Ты ничто.
Вот оно.
Это боль, которую ей нужно было увидеть.
То, как воздух выходит из его рта на выдохе и то, как с ним опускаются его плечи.
То, как приоткрываются его губы и тускнеют его глаза. То, как он моргает.
Это даёт её ногам силы двигаться.
И она бежит.

11 января, 1999

Дневник,

Никто не учил меня.


Никто не усадил меня и не объяснил. Не объяснил, блять, что я должен чувствовать.
Что я должен делать. Как я должен себя вести.
Мать и отец никогда не говорили мне: "Да, Драко, это будет так больно", или
"Доверять будет так сложно", или "Вот что ты никогда не должен делать. Никогда.
Вообще."
Никто не провёл для меня, блять, эту линию.
Никто никогда не готовил меня к тому, каково это будет. К тому, насколько всё это
будет бессмысленно.
К тому, как она начнёт смотреть на меня, и разговаривать со мной, и ждать чего-то
от меня.
Чего-то в духе поддержки. Или безопасности.
Какого хуя я должен был, блять, делать с этим?
Серьёзно. Серьёзно.
Я попросил её, блять, доказать это, а потом она, блять, это сделала.
Здесь две, блять, стороны.
A: Это ёбаная Грейнджер. Грейнджер, которая, которая никогда, блять, не выходит из
своей зоны комфорта, если только не ради Святого, блять, Поттера. Грейнджер,
которая никогда бы не поставила себя или свою репутацию под угрозу ради меня. Я бы
поставил на это деньги.
Но, кроме того, Б: это ёбаный я. Когда, чёрт возьми, за последние восемь лет, нет,
за последние восемнадцать лет, что-нибудь прошло так, как я хотел? Так, как я
просил?
Поэтому нахуй Грейнджер и её ёбаный великий жест. Я думал, что, может быть, я
справлюсь с этим. Я думал, что, может, эти, эти ёбаные близняшки Патил, или
Уизлетта, вернутся с каникул и хотя бы подпрыгнут от радости при виде неё.
Но Грейнджер, блять, распяла себя за меня.
И вдруг настало время для моего хода. Настала моя очередь доказать что-то. Моя
очередь доказать, что я не являюсь тем, кем она считала меня. Моя очередь чем-то
пожертвовать. Что-то потерять.
И я не знал, как. Я всё ещё не знаю.
Поэтому, блять, извините меня за то, что я попытался выбрать что-то удобное. Что-то
знакомое. Что-то из того, к чему я привык.
Во всяком случае, в своих чувствах к Уизли я блядски последователен.
Мерлин, видели бы вы его лицо. Я хочу, чтобы портрет с этим лицом висел у меня в
комнате целую ёбаную вечность. Это было всё, на что я надеялся, и даже больше. Я
помню, "Да, Уизли, смотри на меня. Смотри, как я трахаю её. Смотри, как я трахаю
девчонку, которая, как тебе казалось, должна была вечно быть твоей. Она не твоя."
Это было, блять, безупречно.
Но потом — её лицо.
Она должна была взять и испортить всё своим лицом. Она всегда портит всё своим
ёбаным лицом.
Она посмотрела на меня так, словно вовсе не знала меня.
И я не знаю, что с этим делать. Я ненавижу это.
Я ненавижу это.
А потом она сказала —
Блять, я просто хочу — мне нужно —
Ёбаная мерлинова грудь, нахуя я вообще с вами разговариваю?

11 января, 1999

Посмотрев в Большом Зале, во дворе и даже на чёртовом поле для квиддича, она
решает, что должна принять это.
Он ушёл в худшее место из возможных. Туда, куда она больше всего боится идти.
И когда она, наконец, набирается смелости, чтобы пройти до конца этого коридора,
даже Полная Дама смотрит на неё как-то странно. Хотя, на самом деле, это скорее
связано не со сплетнями, а с её измученным видом, но сейчас Гермиона не в состоянии
это осознать — поэтому первая слеза скатывается по её щеке, ещё когда она выдыхает
пароль.
Она стоит в тёмном коридоре между портретом и гостиной в течение нескольких
невероятно долгих минут. Слышит голоса — голоса Рона и Симуса, но не может
разобрать, о чём они говорят.
Она знает, как это будет больно. Не нуждается в Боггарте, чтобы вспомнить, как
сильно она боится боли.
Тем не менее, она также знает, что чем дольше она будет стоять тут, тем выше
вероятность того, что она потеряет самообладание. Что она потеряет Рона...потеряет
Гарри, навсегда.
И этот страх гораздо сильнее.
Сжав руки в кулаки, она сглатывает ком в горле и делает несколько шагов вперёд.
Тёплое сияние камина кажется ей почти враждебным, потому что оно не даёт ей
спрятаться в тени.
Но её присутствие замечают не сразу.
И она может только смотреть.
Рон...
Рон в слезах.
Он сидит в одном из кресел, запустив руки в алые волосы, и слушает Дина, который
пытается что-то ему сказать. Пытается поддержать или дать какой-то совет — что-то
из этого. Его глаза покраснели, его дыхание частое и прерывистое, а на щеках видны
влажные дорожки.
Она... она видела, как Рон плачет, только один раз.
После Фреда.
Это зрелище выбивает из неё шумный вздох, который выдаёт её присутствие.
Все головы поворачиваются в её сторону — словно стая волков, заметившая угрозу — и
она действительно колеблется. Колеблется. Отступает на шаг назад, испугавшись силы
их взглядов. Выражений их лиц.
Разъярённые. Готовые защищать. Готовые к бою.
Словно она опасна.
Кроме Рона.
Его взгляд сломан. Ушли всё насилие и агрессия, которые она наблюдала в течение
последней недели. Исчезли отвращение и ярость. Но то, что заняло их место, ещё
хуже. Гораздо хуже.
Потому что он выглядит как ребёнок.
Как растерянный, обиженный маленький мальчик, который не понимает. Не понимает, не
может понять, и он выглядит отчаявшимся. Отчаявшимся и преданным.
— Тебе нужно уйти, — огрызается Симус, и неожиданно он закрывает ей обзор. Встаёт
перед Роном. И вот — вот эта гриффиндорская смелость, вот только она никогда не
думала, что эта смелость однажды будет направлена против неё.
— Мне нужно поговорить с ним, — говорит она едва слышно. Шёпотом. Это всё, что у
неё получается.
— Нет. Нет, тебе не нужно. Тебе нужно уйти.
— Симус, пожалуйста... — как она до этого дошла? Почему она умоляет? Умоляет Симуса
Финнегана разрешить ей поговорить с её самым близким и дорогим другом?
— Уходи!
— Симус...
Голос Джинни. Голос Джинни это — это словно целебная мазь против ожога третьей
степени.
— Уйди с дороги, — говорит она. Гермиона не видит её за ним.
— Ты шутишь.
— Да ладно, Симус. Просто... просто отойди.
Симус морщится и ещё пару секунд зло смотрит на Гермиону, прежде чем вскинуть руки
и отойти на несколько футов, к одной из книжных полок.
И она снова видит измученное лицо Рона — а также Гарри и Джинни, что стоят позади
него. На лице Джинни можно увидеть сложную смесь жалости и неуверенности, а лицо
Гарри — оно пустое.
Она знакома с ним достаточно долго, чтобы знать, как хорошо он умеет скрывать свои
эмоции.
В отличие от Рона.
Её глаза снова неохотно находят его — она боится, боится боли, которая расцветает в
её груди.
— Рон... — говорит она. Почти хнычет. Она неосознанно делает несколько медленных
шагов вперёд, но её пульс учащается, потому что она слишком ярко чувствует
недружелюбное настроение собравшихся здесь гриффиндорцев. Как чёрное облако.
Она проталкивается сквозь него.
Встаёт перед креслом Рона. Его руки выскальзывают из волос и проходятся по щекам,
искривляя черты его лица, прежде чем он складывает ладони перед своим носом, словно
в молитве.
— Ты... — начинает она, но её голос ломается. Заставляет её начать снова. — ты
никогда не должен был это увидеть, — она пытается сдержать слёзы, но они
оказываются сильнее. Скатываются по её щекам. — Я...я не хотела, чтобы ты это
увидел.
Рон тяжело моргает, глядя на неё. Один раз. Два раза. Она никогда не видела его
глаза такими.
— Зачем ты это делаешь? — шепчет он в свои ладони. — Зачем? Зачем ты это делаешь?
Зачем?
Она отчаянно качает головой — слёзы скатываются с её подбородка.
— Я не — я не выбирала это. Клянусь, я никогда этого не хотела. Я пыталась...я
пыталась тебе сказать, я не могла выбрать—
— Ты разбиваешь мне сердце, — проговаривает он. Его руки сжимаются в цепкий замок.
И с её губ срывается нервный всхлип. Она давится им. Подавляет другой.
— Нет, я не хотела — мне жаль. Мне так, так жаль. Рон — я не могу, мне очень жаль.
Я никогда не хотела—
Он вскакивает с кресла так