Вы находитесь на странице: 1из 54

Джейкоб Нидлман

ПОЧЕМУ МЫ НЕ МОЖЕМ БЫТЬ ХОРОШИМИ?


Посвящается моим студентам
ОБ АВТОРЕ

Автор «Американской души», «Денег и смысла жизни», «Сердца философии», «Новых


религий», а также множества других книг профессор Джейкоб Нидлман уже долгие годы
преподает философию в Университете Сан-франциско. Ранее он возглавлял Центр изучения
новых религий при Обществе выпускников теологической школы в Беркли, штат Калифорния.
Обучался в Гарварде, Йеле и Фрайбургском университете в Германии. Занимался научной
работой в Рокфеллеровском институте медицинских исследований и был соавтором
исследований в Теологической семинарии Юнион. Помимо преподавательства и писательского
труда занимается консультированием в области психологии, образования, медицинской этики,
филантропии и бизнеса. Участвовал в известной телевизионной серии PBS Била Мойера «Мир
идей». Вместе со своей женой Гэйл проживает в Окленде, штат Калифорния, США.
О КНИГЕ

После примерно сорока лет раздумий над глубочайшими человеческими дилеммами, а также
работы в самых различных учреждениях, начиная со школ и университетов и оканчивая
корпоративными офисами и больницами, автор бестселлеров, философ и религиовед Джейкоб
Нидлман предлагает свою самую насущную, проникновенную и получившую широчайший
отклик работу.
В «Почему мы не можем быть хорошими?» Нидлман рассуждает о ключевых вопросах, обычно
выходящих из поля зрения социальных философов и терапевтов. Он описывает человека,
который знает, что такое хорошо, однако таинственным образом оказывается неспособным
следовать своим этическим, нравственным или религиозным представлениям и идеалам.

РЕЦЕНЗИИ

Паблишерс викли (Publishers Weekly)


«Большинство людей имеют большую естественную наклонность к добру, чем ко злу. Однако
мистическим образом практически у всех нас не получается всегда и во всём следовать своей
благой наклонности. Главный вопрос Нидлмана преследовал философов и религиозных
мыслителей еще со времен Сократа. Профессор философии Университета Сан-франциско и
популярный автор «Потерянного Христианства» Нидлман высоким слогом и в развлекательной
форме делится своими мыслями, почему люди оказываются такими растяпами, когда речь
заходит о добродетели. Он обращается к работам многих философов, религиозных мыслителей
и психологов, от Сократа до Будды и Старца Гиллеля, и выясняет, что наша неспособность быть
хорошими имеет простую причину: люди являются свободными существами, и потому
свободны совершать как хорошие, так и дурные поступки. Эта же самая свобода есть «свобода
любить и относиться справедливо к своему ближнему». Из опыта упражнений, проводимых им
во время своих занятий и лекций, Нидлман предлагает одну практику. Суть ее заключается в
том, что необходимо внимательно выслушивать своего оппонента, а затем делать точный
пересказ его основных тезисов. Помимо прочего, это помогает нам совершенствоваться на
длинной дороге добра. Хотя ответ Нидлмана стоит любого другого, его живая речь, дар
прирожденного рассказчика и глубокомысленные наблюдения создают атмосферу
доверительного общения с великолепным педагогом».

Кен Бёрнс (Ken Burns)


«Как обычно, Джейкоб Нидлман красноречиво и со знанием дела зрит в самый корень. Или
лучше сказать – в темную бездну, так как мы подвергаемся испытаниям и несчастьям, которые,
как это ни прискорбно, являются делом наших собственных рук. Как из всего этого выбраться?
Вот дорожная карта с изумительным проблеском света в конце очень тернистого пути. Это
лучшая работа Нидлмана».
Чикаго Трибьюн (Chicago Tribune)
«Невероятно образованный муж, не пасующий перед животрепещущими вопросами, в отличие
от многих своих товарищей по философскому цеху».

Нью-Эйдж ритэйлер (New Age Retailer)


«Эта книга не предлагает быстрых решений или сокращенных путей, но помогает читателю,
который пытается развивать свои этические и духовные свойства, признать, понять и принять
свои человеческие ограничения».
ЭПИГРАФ

О, человек! сказано тебе, что – добро и чего требует от тебя Господь: действовать
справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом твоим.
Михей 6:8

Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю.


Рим 7:19
БЛАГОДАРНОСТИ

Хочется поблагодарить так многих, в первую очередь, тех, кто на протяжении долгих лет
создавал ничем не заменимую атмосферу человеческого тепла, в которой рождалась эта книга.
Своим временем, вниманием и благожелательным настроем щедро делились: Тоня Даффилд
Блексли, Мэрил Бленчад, Кристина Флорковски, Ричард Ходжес, Марк Лиотта, Дин Оттати,
Джон Пьязза, Грегори Портер, Таня Сильва, Шивани Сингх и Фрэнк Кордес, Сара Свон и Бэн
Блэнкиншип, Джордан Суди, Дэвид Тан и Алексис Винсент. Также выражаю особую
признательность Рабби Джеку Бемпораду, Эдварду Гриву, Барбаре Харт, Ненси Ларсон, Джонну
Миллеру и Денису Пенсу за их неоценимую поддержку, советы и замечания на разных стадиях
подготовки этой книги.
Благодаря самоотверженности Фрэнка Гати, а также Дэвида Тана получился замечательный
видеоматериал на основе наших школьных лекций и обсуждений.
Я также глубоко признателен Стиву Билеку, Полу Друзински, Питеру Эсти и Стиву Хенриксону.
Наша совместная работа с учащимися Брэнсонской школы в местечке Росс, штат Калифорния,
помогла значительно углубить наши познания этики и человеческой жизни. Было настоящим
откровением наблюдать за духовными порывами этих студентов, а также тем, насколько это
поощряются в этой удивительной школе.
Хотя имена студентов и библиотекарей в той или иной степени вымышлены, я попытался как
можно точнее передать суть того, что происходило между нами. Могу лишь надеяться, что мое
учительство хоть как-то сопоставимо с тем, что я получил от учеников благодаря их неизменной
интеллектуальной честности и жажде познаний.
Мой редактор и друг Митч Хоровиц находился рядом со мной на каждом этапе рождения этой
книги. Что такое хороший редактор? Непредвзятый критик, приятель-заговорщик, тихая гавань,
камертон, огонь реальности. И, что важнее всего – повитуха, для которой процесс рождения
книги начинается с момента ее зачатия и даже еще раньше. Спасибо, Митч.
Что касается моей жены Гэйл, здесь приходит на ум мудрое высказывание Людвига
Виттгенштейна: «То, что нельзя выразить словами, да останется неизречённым». Еще больше
здесь подошли бы слова музыковеда Виктора Цукеркандла: «Если невозможно что-то сказать –
пойте это!». Вряд ли я смогу воздать всё должное ее благородному сознанию, сердцу и уму. И
если я – автор, то она изо дня в день была автором автора. Если бы я мог петь на этой странице,
то посвятил бы эту песню Гэйл.
ОДИН ВОПРОС

Это было вопросом Сократа.


Это было вопросом апостола Павла.
Этот вопрос взывает к нам со страниц великих священных писаний и лежит в основе всякого
серьезного произведения искусства и литературы. Это колодец, откуда черпали свое
вдохновение все великие реформаторы человечества.
И сегодня он взывает к нам столь же громогласно и торжественно, как и Премудрость Божия в
давно минувшие дни:
«Она взывает у ворот при входе в город, при входе в двери...»
«Научитесь, неразумные, благоразумию, и глупые – разуму». Кн. Притчей Соломоновых 8:3,5
Этот вопрос на протяжении столетий принимал те или иные формы, но суть его, проходя
красной нитью через все миры и эпохи человеческой истории, осталась неизменной:
Почему мы не следуем своим нравственным идеалам?
Почему мы ненавидим?
Этот вопрос мы никогда по-настоящему не задаем, хотя именно он способен что-то изменить.
Несмотря на обширную литературу по этике и религии, доступную нам сегодня; вопреки
очевидной тщетности насилия и ненависти в наших жизнях и окружающем нас мире; не взирая
на всё наше страстное стремление быть мужчинами и женщинами, способными любить, вопрос
остается неизменным:
Почему мы не можем быть хорошими?
I.

ПЕРВЫЙ ШАГ

В богатейшем предании и фольклоре еврейского народа наряду с разветвленными генеалогиями


семей, королей и наций, жестокими военными драмами и страстями, а также сокрушительным
Божественным правосудием существует один милый и причудливый образ, чью значимость
можно легко упустить из виду.
Двое мужей, молодой и пожилой, стоят друг напротив друга. Молодой балансирует на одной
ноге. Пожилой, его можно представить с маленькой шапочкой на макушке головы, прижимает
правую руку к сердцу, а его левая рука наполовину протянута молодому ладонью вниз.
Пожилой муж – Старец Гиллель, величайший среди патриархов-раввинов. Место действия –
Иерусалим приблизительно между 30 г. до н.э и 10 г. н.э., период царствования ненавистного
Ирода Великого и его сына Ирода Антипы.
Описываемая история взята из Талмуда. Пересказать ее можно в нескольких словах:
Молодой человек подходит к Гиллелю и возбужденно, с вызовом ему бросает: «Я приму
Иудаизм на том условии, если ты научишь меня всей Торе, пока я буду стоять на одной ноге».
Гиллель не замедляет с ответом: «Не делай ближнему того, что ненавистно тебе. В этом суть
всей Торы. Всё остальное – комментарии. А теперь иди и учись». 1
Вот и всё. История умалчивает о дальнейшей судьбе молодого человека. Возможно, задумчиво
опуская ногу, он спрашивает у самого себя: «Что означает это «учись»? Разве ему только что не
передали суть всего учения одной простой директивой: «Не делай ближнему того, что
ненавистно тебе?» О чем тут еще можно разговаривать?
То же самое можем спросить и мы: разве может быть что-либо проще? Мы тоже слышим эти
слова или что-то наподобие и готовы, даже стремимся принять это как свой нравственный
ориентир. Сознательно или полусознательно мы верим, что внутренне имеем представление о
добре. И нашим единственным вопросом остается, будем ли мы действовать согласно этому
представлению, сможем ли мы применить его на практике. И это уже кажется не столько
вопросом «учебы», а исключительно зависит от наших реальных поступков. Чему еще можно
учиться? И зачем?
Конечно, в некоторых вопросах этики без специального знания обойтись непросто, скажем, без
научной или медицинской информации или, к примеру, деталей чьей-то личной жизни. Однако
изучив что-то, мы сразу же чувствуем, что можем просто действовать, просто совершать
правильные поступки. Нравственный принцип кажется таким простым и ясным, будь-то в
форме, в которой его преподал кроткий Старец Гиллель, либо как это сформулировал его
младший современник Иисус несколькими годами позже: «Возлюби ближнего своего как самого
себя».2
Или же дело обстоит несколько иначе? Не требуется ли какая-то особая подготовка ума, особый
вид обучения перед тем, как воплощать в жизнь какое-либо серьезное намерение, не говоря уже
о нравственных поступках? И если так – каким должно быть это образование или обучение?
Мы задаем фундаментальный вопрос о мире идей. Мы пытаемся выяснить всё по существу,
поскольку от этого зависит наша способность быть хорошими.
Часто можно услышать, что знание само по себе нравственно нейтрально, и всё зависит от того,
как и в каких целях оно используется. Но возможно и обратное. Нельзя ли допустить, что
абсолютно всё знание, будь-то универсальные идеи или просто материальные «факты»,
пронизано этическими силами, этическими предположениями, этическим контекстом? Что, если
сама концепция «нейтрального» знания и «простых» фактов неверна?
Вероятно, мы вообразили себе, что «узнав» что-то, мы можем прямиком использовать это
знание. Но что, если «знание», как мы его понимаем, на самом деле не позволяет нам
действовать в каком-либо человечески значимом смысле этого слова? Что, если идеи в нашем
уме и информация, расцениваемая нами как «факты», фактически удерживают нас в тюрьме
воображения и дают лишь иллюзию свободных и нравственных действий? Ведь нельзя
исключить, что наши отношения со своим умом, а также с идеями, которым мы позволяем там
укорениться, прямо-таки гарантируют, что мы никогда не будем действовать из подлинно
человеческого центра нашего существа. И если действие не исходит из нашего подлинного «я»,
может ли оно быть нравственным? Если мы хотим быть хорошими, если мы желаем исполнить
свое истинное предназначение, у нас нет иного выбора, кроме как подвергнуть глубокому
анализу наши отношения с умом и всем его содержимым.
Полагаем ли мы, что наш молодой человек, который явно олицетворяет нас самих, опустив ногу
сразу же примется совершать благие дела? Или вначале он всерьез обдумает полученное
наставление и возьмется за изучение Торы?

МИР ИДЕЙ

Что такое «Тора»? Технически говоря, это первые пять книг Ветхого Завета, известные также
как Пятикнижие Моисеево: Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие. В более широком
контексте она подразумевает целую Библию, целую духовную традицию. В этом смысле она
лежит в основе иудейской религии, включающей в себя как наиболее фундаментальные и
универсальные представления о Боге, нравственном законе и природе реальности, так и
детально расписанные правила поведения в повседневной жизни; многие из этих правил
считаются актуальными лишь при определенных социальных и культурных условиях.
Если рассматривать это еще шире, за пределами конфессиональных рамок, Тора указывает
всему человечеству на его место во вселенной, а также предлагает каждому, кто желает стать
«слугой Бога», высокоразвитое учение о структуре человеческой психики и природе внутренней
духовной борьбы. В этом смысле Тора представляет из себя великое собрание идей,
всеобъемлющее видение реальности. Такое всеобъемлющее и уникальное мировоззрение может
стать надежной основой, а также поддержкой в нравственном развитии личности.

ОДНИХ ИДЕЙ НЕ ДОСТАТОЧНО

Однако понимать эти идеи только интеллектуально недостаточно. Они должны проникнуть в
сердце и душу, дойти до самого мозга костей. Благодаря внутренней борьбе с самим собой
человек открывается тому, что мы называем Богом, единственной силе, способной внушить
чувство ответственности по отношению к своему ближнему. Именно это делает возможным
подлинные нравственные поступки. К примеру, согласно Десяти Заповедям, нравственному
учению в основе Торы, помнить о Едином Боге есть наипервейшее условие и обязанность
человека. Лишь после подготовки ума и сердца к восприятию Бога человек и общество в целом
должны приступать к исполнению нравственных заветов по отношению к своему ближнему.
Однако, снова-таки, просто услышать «Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим» само
по себе недостаточно. Необходима подготовка ума, должный уровень понимания того, что
называется «Богом». И одна из главных целей Торы – предложить человеку подобную
информацию и побудить его тщательным образом ее изучить.
Возвращаясь к внутренней борьбе, в которой совершенствуется дух, один современный
комментатор предлагает следующую интерпретацию сказанного Гиллелем:
«В первой части ответа [Гиллеля] – пишет он, – как бы... дается сокращенный путь к самим
основам религии, к подлинной нравственности и благоденствию. Но всё не так просто. Довесок
«Иди и учись» означает долгий путь, а также упорство и терпение. Чтобы признать своего
ближнего равным и подобным себе, грубое, необузданное «я» должно радикально
преобразиться. Тренировками воли, самоотречением, практикой сопереживания расчищается
внутреннее пространство для другого. Эти практики – часть обучения, и этим невозможно
заниматься, стоя на одной ноге».3

ИДЕИ ЯВЛЯЮТСЯ ПЕРВЫМ ШАГОМ

Главная наша мысль заключается в следующем: перед тем, как приступить к этой «тренировке»,
этой неизбежной внутренней борьбе, необходима должная подготовка ума. Нравственное
действие не может совершаться механистически; оно подразумевает внутреннее устремление и
свободу. А внутреннее устремление, как ни крути, либо рождается в уме, либо рано или поздно
должно быть через него пропущено. Иначе говоря, ум должен выдать свою санкцию, чтобы
действие могло стать по-настоящему свободным.
Конечно же, иногда наши поступки правильны и хороши без каких-либо предварительных
согласований и умствований. Но для большинства из нас, за исключением каких-то кризисных
или драматичных ситуаций, когда наше глубинное «Я» волной интуиции и нравственной силы
выносится на поверхность и заслоняет нашу повседневную, привычную индивидуальность,
такое «спонтанное» поведение, как правило, механистично. Его нельзя назвать нравственным.
Это не то, к чему мы в действительности стремимся, когда желаем быть хорошими. Для
большинства из нас именно добровольное согласие ума позволяет нашим поступкам стать
нравственными. И это добровольное согласие, в свою очередь, возможно благодаря логике и
идеям. Для большинства из нас и, в особенности, для тех, кто рожден и воспитан в современном
мире с его идеалами научного, т.е. интеллектуального познания, становится абсолютно
необходимым оценивать этическую подоплеку всего, что мы называем «знанием». Это
справедливо как для отдельно взятой личности, так и для жизни всего общества.
Поощряет ли наш ум нравственные действия? Позволяют ли наши идеи о природе, человеческой
душе, вселенной, истории, языке, истоках религии, человеческом теле, времени и пространстве,
войне и мире творить добро или хотя бы иметь какое-то о нем представление? Можем ли мы
назвать наш ум со всеми его убеждениями, мнениями и «несомненностями» чем-то
нравственным, безнравственным или нравственно нейтральным?
Перед нами стоит ряд фундаментальных и нелегких вопросов: какие идеи и мнения укоренились
в наших головах? Как они там оказались? Чего они стоят в действительности?
Чтобы более или менее представлять, что творится в нашем уме, вообразите антикварную лавку,
где выставляется на продажу, а также скупается без разбора всё, что бы туда не приносилось.
Помещение завалено старыми предметами быта и мебелью, по большей части, обветшалыми
или поломанными и покрытыми толстым слоем пыли; всё это находчивый менеджер выдает за
«предметы старины». Чуть далее возвышается груда самых различных электроприборов –
старинные радио, тостеры, музыкальные проигрыватели, которые не работают и, вероятно,
никогда не были исправными. Дальше идут старые лампы без абажуров или потемневшие от
времени абажуры без светильников. В стеклянных ящичках – «драгоценности», по большей
части, дешевая, тусклая бижутерия. На стенах висят сотни самых разных картин, начиная с
гигантских аляповатых пейзажей, которые можно перевозить только на грузовиках, до покрытых
рябью миниатюр, на которых сцены из жизни или лица людей словно бы изображались косыми
или слепыми художниками. Что касается зачитанных до дыр старых книг и журналов,
граммофонных пластинок, старых открыток, взятых в рамочку фотографий кинозвезд и членов
семьи каких-то незнакомых людей – всё это напоминает сумасшедший дом или темную палату,
где душевнобольные пытались хоть как-то себя развлечь.
Таковы идеи, концепции, взгляды и мнения, гнездящиеся в нашем уме – идеи, взгляды и мнения
о чем бы то ни было во вселенной. С чем бы мы ни столкнулись, кого бы ни повстречали, что бы
ни услышали или увидели даже мельком, у нас мгновенно возникает об этом мысль, мнение,
«точка зрения», как мы это порой самонадеянно называем. Наш старьевщик-ум непрерывно
поставляет нам свою мебель, картины, приборы во всем их разрозненном и несколько
потускневшем от пыли блеске. Но лишь немногие из этих идей, взглядов и мнений,
окрашивающих и обуславливающих наше восприятие и диктующих саму нашу жизнь, когда-
либо проверяются на предмет своей подлинности или ценности. Очень редко мы их осознаем, а
чаще вообще не даем себе такого труда. Вероятно, мы даже не подозреваем, что та или иная
страсть, выбор, беспокойство или устремление вовсе не являются «нашими». Вполне может
быть, что они порождаются какой-то бессвязной мыслью, взглядом или мнением, застрявшем в
нашем уме и прочно удерживающим вожжи нашей умственной «активности». Это совсем не то
«я», которое, к примеру, страстно отстаивает свою нравственную позицию и готово
пожертвовать ради этого чем угодно; это некий подменивший меня«прибор» в моем уме,
поскольку сам я не удосужился его как следует рассмотреть и оценить, а также принять
решение, насколько он пригоден для хранения и использования.
И всё же в этой антикварной лавке изредка попадаются какие-то ценные вещи: старинный
изумруд среди стекляшек и пластмассовых жемчужин; первое издание великого произведения;
уникальная мейсеновская статуэтка среди дюжины дешевых подделок; роскошный домотканый
персидский ковер под стопкой невзрачных фабричных копий. Таковы великие идеи,
принесенные в нашу жизнь умами гораздо более великими, чем наши. Их оставили мужчины и
женщины, способные прозревать истину о человеке и мире. Они посвятили свои жизни передаче
знамений и знаков этой истины, а также практических способов их реализации последующим
поколениям. Но в наших умах-старьевщиках даже эти великие идеи теряют свою ценность и
нравственную силу из-за ассоциаций с дешевым, выставленным на продажу ширпотребом.
Великие идеи не должны входить в умы без сопровождающей их свиты. Они будут всегда
вплетены в некий больший клубок идей, некое общее целое. Ни одна идея не может
существовать сама по себе. Если какая-то идея не связана с другими идеями, составляющими
некое целостное, живое учение, она неизбежно сцепится с какими-то ложными или даже
опасными их пародиями, идеями из «антикварной лавки» – концепциями, «взглядами» и
мнениями, паразитирующими на наших умах. Мы должны четко проводить различие между
двумя жильцами нашего ума: идеями из некоего высшего источника, отличными от нашего
бытового, повседневного мышления; а также концепциями и мнениями, обусловленными нашим
образованием, обществом, средствами массовой информации и принимаемыми безоговорочно и
слепо как свои собственные взгляды и мысли.
Мы должны осознавать влияние наших мыслей и суждений, поскольку это определяет нашу
способность быть хорошими. Их влияние, по крайней мере, настолько же важно, как и качество
нашей пищи. Только от идей, мнений, полученного опыта и впечатлений зависит качество пищи
нашего ума. Иными словами, наши поступки, т. е. наше нравственное здоровье, зависят от этой
пищи не меньше, чем наше физическое состояние от того, что попадает в наши желудки.

БЛАГАЯ ВСЕЛЕННАЯ

«Благая вселенная», как бы странно ни прозвучала эта фраза, выражает одну из центральных
идей, с которой первым делом ознакомится наш молодой скептик при изучении Торы. И здесь
нам нужно кое-что прояснить. Хотя мы говорим о Торе, т.е. квинтэссенции иудейской традиции,
с таким же успехом мы можем выбрать любое другое великое духовное учение, предложенное
человечеству. В конечном итоге, к тем же самым выводам и истинам мы сможем прийти при
внимательном, глубоком изучении Христианства или Буддизма, или Ислама, или любого другого
великого кладезя мудрости. Любое духовное учение приносит с собой великое множество идей,
хотя далеко не всегда они выражаются в абстрактной форме. Чаще всего положения того или
иного духовного учения передаются в символах, предназначенных для более глубинных слоев
нашего существа – инстинктов, интуиции, чувств. Для этого используются мифы и сказания,
образы, архитектура, музыка, танец, ритуалы. Но в том или ином виде, рано или поздно в
процессе нравственного и духовного развития независимый человеческий интеллект с его
функцией абстрактного, логического мышления должен быть полностью задействован и
нуждается в том, чтобы требования и положения учения пребывали с ним в согласии. В такой
культуре как наша, где интеллектуальное знание идет вразнобой с импульсами тела и чувствами
и доминирует в наших жизнях и нашем представлении о самих себе, изучение великих идей
играет важнейшую роль в нравственном развитии. Это справедливо даже для тех счастливцев,
которые с детства воспитывались в нравственно здоровой среде и впитали в себя подлинные
нравственные ценности. Однако почти все взрослые люди подвержены влиянию современного
мира и нуждаются в поддержке и сверке своих нравственных ориентиров.
И здесь снова появляется наш «одноногий» ученик. Он знакомится с иудейской версией
Творения.
С самого начала он сталкивается с великим противоречием, как и большинство из нас, когда мы
только приступаем к изучению Библии. И это противоречие есть ни что иное, как существование
зла и человеческого непослушания – эти вещи словно встроены в корневую структуру
вселенной, самые основы бытия. Перед нами вселенная, творение в своем необъятном величии и
бесконечности смыслов и красоты; вот райские светила, солнце, луна и звезды; вот жизнь и
великое движение стихий, «вод» выше и ниже небес; вот всё, созданное Творцом – бурлящая
жизнью вселенная, мир Бытия. Здесь мы имеем и «дни» творения, указывающие на процесс
перехода Вечного во временное поле – «день» как этап или очередность. Творение
продолжается, и начиная с третьего дня Бог неоднократно «отступал» и осматривал свое
творение, «и видел Бог, что это хорошо». Но создав мир и природу, Бог словно бы делает паузу и
говорит самому себе: «Надобно сотворить человека». «И сотворил Бог человека по образу
Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (Бытие 1:27). И
теперь Бог показывает и предлагает мужчине и женщине весь сотворенной Им мир. А поскольку
человек создан по образу и подобию Бога, творение, которое само по себе есть Божий труд, в
каком-то смысле также становится и трудом человека.
Вместе с тем начинает разворачиваться драма в мире природы, времени и свободы выбора. И в
самом начале этой драмы Бог благословляет свое творение более полным благословением: «И
увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестой»
(Бытие 1:31) С появлением человека во вселенной Бог может теперь сказать, что она весьма
хороша, исключительно хороша, и это означает завершенность. В то же время – это драма,
событийность; это борьба, которой вот-вот суждено начаться. В мире возникает
неопределенность, в мире появляется свобода выбора. Кто-то, возможно, представляет, как,
вероятно, это представил себе наш молодой ученик, что мир стал чрезвычайно хорош, поскольку
в нем возникло человеческое сознание. Но вскоре он узнает, как и мы вскоре узнаем, читая
Библию, что Бог позволяет появиться в этом мире и злу. Вместе с событийностью и, в
особенности, сознательностью человека глубочайшая драма, непостижимая тайна добра и зла
проникает в мир.
Теперь перед нами развернулась полная картина вселенной: история Бога, так сказать,
осуществляемая в форме и через посредство человека, существа, которым являемся мы, хотя и
не знаем самих себя. Тора говорит о человеке не просто как о некоем существе, живущем на
крошечной планете во вселенной. Она также говорит о человеке как и о центре мироздания.
Конфликт двух противоречащих друг другу идей! Как говорится в Талмуде: «Каждый человек
должен носить с собой две записки и каждый день заглядывать в них. На одной пусть будет
написано: «Я пыль и прах». На другой: «Для меня была создана вселенная».
Вселенная заботится о человеке, нуждается в человеке, нуждается в подлинной сути человека,
его истинном предназначении. Мужчина или женщина, которые в изумлении смотрят на
усеянное звездами ночное небо, должным образом воспринимают реальность. В такие моменты
человек в равной степени испытывает смирение как из-за открывшейся бездны над головой, так
и от осознания своего присутствия в этом необъятном мире. В этом чувстве первозданного
восторга, благоговейного трепета мы одновременно бесконечны и конечны, вечны и преходящи,
как и Бог, который, творя мир, ограничивает самого Себя временной шкалой. Я здесь, это
крошечное создание, исполненное величием, этот мужчина или женщина, живущие обычно под
гнетом сомнений и страхов. Но сейчас, в этот момент подлинного восторга я осознаю, что
принадлежу святой целостности бытия, и если я буду достаточно внимателен, то также смогу
осознать свой долг по отношению к своему истинному «Я» и своему Творцу.
Но этот восторг, зачастую, длится считанные мгновения. В следующую секунду я поворачиваю
голову, трогаюсь с места и затем внезапно осознаю, что больше не воспринимаю свою
божественную сущность. Я больше не Человек, а желание, страх, импульс, реакция. Мне что-то
нравится либо не нравится; я, возможно, украду или даже убью, если не по-настоящему, то в
своих помыслах. Что мне выбрать? Быть Человеком? Или оставаться этим издерганным
мужчиной или женщиной?
Принцип выбора заложен в самом сердце мироздания. Вместе с этим принципом во всей своей
полноте проявляется проблема добра и зла. Ничто не нейтрально; ничто не существует без
выбора между добром и злом, а также последствий этого выбора. Действительность заряжена
этическими силами. Всё имеет смысл. Человек, наблюдающий или действующий без
изначального волевого импульса или намерения, по сути, не является человеком.
Представьте теперь нашего молодого ученика, сидящего у стоп великого Гиллеля. Почему,
спрашивает он, Тора так полна противоречий? Почему первые вещи, о которых он узнает,
настолько обескураживают? Бог создает Человека – очень хорошо. Он также помещает Человека
в Эдемский сад, рай, и показывает ему древо жизни – прелестно. И потом Бог ему показывает
древо познания добра и зла. А это уже не совсем хорошо; здесь уже возникает какая-то
неразбериха.
И потом появляется зло. Но зачем? Для чего нужен этот змей? Разве не Бог собственноручно
поместил этого змея в сад? И разве Бог не знал, что этот змей собирается совторить? И почему
ослушалась Ева и вслед за ней Адам? И почему Бог запретил им вкушать плоды с древа
познания добра и зла?
Наш молодой человек задает все эти вопросы не из праздного любопытства. Он – серьезный
искатель. Его стояние на одной ноге, которое может показаться некой блажью, является
насущной потребностью. Давайте попытаемся увидеть наше с ним сходство, когда мы
напряженно ищем ответы о самых важных в жизни вещах.

УЧИТЕЛЬ ЖДЕТ

Учитель неторопливо изучает стоящего перед ним ученика. Он ждет. Он не дает ответа
подобного тому, что в самом начале произвел необходимую встряску в дерзновенном и
нетерпеливом, но вместе с тем искреннем ученике.
Учитель прислушивается, какими отголосками отзывается этот вопрос у него внутри. Учитель и
ученик пребывают в изначальном, сакральном формате передачи истины. Из века в век это
происходит при личном контакте между наставником и учеником.
Учитель ждет и затем начинает идти по ассоциациям – всем изученным и освоенным им идеям.
Всё это только предстоит изучить стоящему перед ним ученику. Учитель не желает бросаться
словами; он не хочет оскорбить священное ожидание задавшего вопрос ученика своим
«ответом». Помимо прочего, он желает помочь ученику подготовиться к идеям, с которыми ему
только предстоит познакомиться, а также научить его ценить в себе эту жажду познаний.
Благодаря этому идеи будут усваиваться должным образом, как свое личное открытие. Он хочет
помочь ученику извлечь всю пользу из учения на глубинном уровне, открыть в себе энергию,
благодаря которой учение войдет и в его ум, и сердце.
Учитель ждет – до тех пор, пока не освобождается от своей собственной «мудрости». Пока его
самого этот вопрос не озадачит еще больше, чем ученика. И затем, вероятно, внутри учителя
вызреет ответ, поскольку он сам теперь оказался в роли искателя.
А вопрос таков: почему Адам и Ева послушались змея, а не Бога?
Гиллель, воображаемый нами Гиллель, отвечает: «А кого ты слушаешься сам?»
Ответ повисает в воздухе. Как и предполагал учитель. Подобный вопрос застигает врасплох
серьезного искателя. Он не ответит легко и поспешно. Даже сейчас, вероятно, он ощущает
весомость этого, на первый взгляд, неудовлетворительного, почти неуместного ответа. Как бы
там ни было, ученик готовится в своем сердце и уме получить часть великого ответа на вопрос о
существования добра и зла: человек рожден с двумя натурами, двумя силами, находящимися в
постоянном противоборстве; и цель жизни – добровольное принятие этой борьбы, чтобы затем
всепримиряюшая сила Бога смогла проявиться в сообществе людей.
В этом требовании к человеку – вся мировая история; истинное зло (не посланное Богом)
возникает из-за внутреннего отказа принять борьбу, которая, в противном случае, помогает
выявить эти внутренние силы, а также нежелания идти на какие-то жертвы, без чего служение
Всевышнему невозможно.
«Кого ты слушаешься сам?»
Появляется ли у этого ученика внезапная мысль, что его потребности, его человеческая
ситуация, смятение и глубокая неудовлетворенность в жизни – не просто какие-то личные его
недостатки, но недостатки Человека? Великое изначальное непослушание Адамы и Евы есть
история Человека. Наша индивидуальная история отражает ситуацию всего человечества; это не
просто моя проблема, мое затруднение; это проблемы и скорби всего рода людского. Слышит ли
это ученик? Вероятно, пока что нет. Ему предстоит узнать больше, ему необходимы другие идеи
о Божественных законах и требованиях, он хочет постичь, что «замышлял» Бог, создавая
Человека. Наш юный ученик пока не может всего этого знать. Никто об этом не знает, кроме тех,
кто благодаря долгой и упорной внутренней борьбе пробуждается к истине.

ИДЕИ ЖИВУТ В ЛЮДЯХ

Вся Тора, весь этот огромный источник идей разворачивается перед учеником, ждет его, манит.
Будет, или должно быть так, чтобы всё его обучение проходило в контексте служения Вечности.
Мир сейчас наполняется этическим смыслом.
Но сперва должны быть усвоены фундаментальные положения учения. Они должны быть
допущены в хранилище ума, и там благодаря логике, размышлениям и неизменной помощи
наставника постепенно извлекут на свет Божий все мнения, идеи-имитации и бессознательно
принятые концепции, которые загромождают ум и обуславливают отношение ученика к миру и
своему ближнему. Он начнет осознавать, что почти всё в его жизни и мире до сей поры
воспринималось предвзято. Как только он начинал о чем-то думать, пытался что-то сделать,
мнения в его уме-старьевщике тут же прописывали сценарии и, сами оставаясь в тени,
режиссировали его действия.
Но сейчас положения учения уже начали свою работу. Сама природа и существование мира
становятся для него или, лучше сказать, для нас новым вопросом и новой идеей.
Мир? Вселенная? Существует ли она без причины? Появилась ли просто из ниоткуда?
Собираются ли вещи сами по себе в таком невообразимо сложном порядке – жизнь на жизни,
жизнь внутри жизни, цель внутри цели на протяжении всего пространства-времени? Не
является ли сам факт существования не просто тайной, но тайной, которую нельзя
игнорировать? Иными словами, не становится ли это вопросом, требующим самого
пристального к нему внимания?
Мы не можем просто отмахнуться от этого вопроса. Более того, мы не должны от него
отмахиваться. Перед тем, как сформулировать для нас любую заповедь свыше, великое учение
требует, чтобы наш ум изумился самой тайне бытия. Душа каждого мужчины и женщины
устроена таким образом, что, входя в «храм ума», она начинает размышлять над этим вопросом.
Чем больше мы объясняем мир через научную или какую-либо иную призму, тем более
непостижимой становится великая тайна творения.
Мы рождаемся на свет, чтобы рассматривать, оценивать, объяснять. Но наряду со всеми нашими
объяснениями сложных взаимосвязей в этом мире, в самой глубине нашего мозга пульсирует
бесконечная тайна происхождения вселенной, истоков и смысла самого бытия, порядка,
космоса, и, наконец, мистерия существования самого ума, который всё это видит и осязает –
вопрос и тайна сознания.
Бог создал мир! Внезапно, слова звучат по-другому. Внезапно, мир наполняется тайной – тайной
интеллекта выше интеллекта, порядка выше порядка, который я не могу пока объяснить, но
обязан это сделать.

БОГ ЕДИН

Вот, что узнаёт ученик о главном качестве этого сотворившего мир Бога:
Услышь, Израиль, Господь наш Бог, Господь един.
Господь един. Что же означает этот монотеизм, ниспосланный человеку в виде одной из
основных заповедей, или, если несколько иначе это сформулировать, в виде возможности видеть
и уважать единство Бога и единство мира? Как легко он становится просто концепцией. Или
объектом слепой веры. Или воинственным кличем. Иными словами, он превращается в идею-
имитацию или сентиментальную мечту, или пламенный лозунг.
Существует один и только один Бог. Почему это так важно? Или, лучше сказать, почему
несмотря на столь простую формулировку эта идея становится заповедью или священным
призывом, ради которых нам нужно внутренне готовиться и в чем-то себя пересиливать?
Теперь рассмотрим еще один эпизод, две тысячи лет спустя после Гиллеля. В этот раз перед
нами другой учитель и другой ученик, и снова животрепещущий вопрос, чему учит Тора о
единстве Создателя.
Услышь, Израиль, Господь наш Бог, Господь един.
«Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всею крепостию
твоей.
И да будут слова сии, которые Я заповедую тебе сегодня, в сердце твоем:
И внушай их детям твоим и говори о них, сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась и
вставая...» 4
Теперь, если представить, что эти строки из Второзакония были сказаны на древнем иврите, т.е.
языке оригинала, ученик спрашивает рабби: «Что означает «положи слова сии на сердце твое?
Почему не в сердце?»
На самом деле, вопрос уже возникает из-за неточности в переводе. Древнееврейское ал-левавеха
означает «на твое сердце», но в большинстве случаев оно переводится как «в сердце твое».
Словно переводчики как и наш ученик не способны уразуметь, как можно положить слова себе
«на сердце».
Почему не говорится, чтобы мы приняли основные положения учения в сердца наши?
Рабби отвечает: «Потому, что мы не можем принять эти слова в наши сердца. Всё, что мы можем
– это положить эти слова себе на сердце».
УЧЕНИК ЖДЕТ

Ученик ждет. Он уже понимает, что в этом учении речь идет о нем, о чьей-то жизни, чьем-то
существовании. Эти идеи – обо мне, и я уже встаю сам перед собой вопросом. После ответа
рабби с уст ученика готовы сорваться новые вопросы: «Что же мне делать? Что нам делать?» Но
перед тем, как они раздаются, рабби отвечает:
«Наши сердца закрыты. Всё, что мы можем сделать – положить эти слова себе на сердце. И
они будут лежать там...»
«...до тех пор, пока сердце не откроется... и слова не проникнут внутрь».

ОДИН БОГ. ДВА СЕРДЦА

Идея единобожия помогает ученику осознать одно из главных свойств человеческого сердца –
одновременно желать предложенного и противиться ему. Здесь, пред лицом этого противоречия,
ученик, т.е. мы сами, постигает идею «двух сердец» человека, его двух натур или, как это звучит
на иврите, йетцер тов и йетцер ха-ра, благого импульса и склонности ко злу. Тора призывает
нас поведать своим «обоим сердцам» о единстве и величии Бога. Она призывает нас служить
Богу и через благой импульс, и склонность ко злу, так же, как в основе мироздания добро и зло,
ангел и дьявол служат инструментами Неназываемого, Бога за пределами Бога, который в
тайной неназываемой традиции именуется Непостижимым Ничто, Эйн-Соф.
Два сердца человека должны проникнуться Божественной истиной и найти в ней свое
примирение. Однако сейчас – что принимается одним импульсом, отвергается другим. Благодаря
практике этого учения мы приводим оба эти движения души в гармонию, отдавая себя на
милость Неназываемому внутри нашего собственного существа.
Бог един. Но что еще более важно: сам Бог есть Единство. Ученик должен осознать значение
этих слов. Но ученик или человек не может постичь эту идею, если сам не движется по пути к
своему собственному внутреннему единству. Не ощутив вкус этого состояния, посредством
своего благого побуждения он будет принимать эту идею как высокий идеал, величественную
концепцию, как это и подобает «смиренному» последователю, «доброму иудею» (христианину,
мусульманину и т.д.) Но быть «добрым иудеем» (или кем бы то ни было) недостаточно. Более
того, невозможно быть «добрым иудеем», добрым человеком, не включив в свое сознание то, что
противится Добру.

ПРОБЛЕМА ЗЛА

И здесь снова ученик сталкивается с вековечной проблемой зла: Зло существует не только в нем
самом и во всем человечестве, но и во всем творении. И не смотря на это – Бог един. Бог есть
Единство. Как это понять? Как даже начать это понимать? Перед учеником раскрыта Тора. Вот,
положено начало истории человечества. Всё в ней пронизано борьбой между добром и злом.
Везде и всегда Бог повелевает, а человек Ему противится. Кто же он, этот Человек? Кто он или
что он? Иногда, это фараон, тиран, черпающий свои силы от идолов и обративший в рабство
народ Израиля. Иногда это Моисей, постигающий истину в секретных храмах фараона; Моисей,
которого посетил Бог; Моисей, который вывел из рабского повиновения народ Израиля,
Человека, такого многоликого и безвольного, ложному властителю, фараону. Да, здесь
коллективный Человек – израильтяне, блуждающие по пустыне, идущие по суровому пути
освобождения от рабства и унижений туда, «где течет молоко и мед», в земли, где пища для
Человека приготовлена самим Создателем. Человек-в-пустыне, Человек в пути: Человек,
отказавшийся от рабской похлебки, отказавшийся от жизни раба, но пока не достигший свободы
и сознательности в служении, своего подлинного предназначения и права. И это – тоже Человек,
Человек меж сном и явью, Человек, в котором противоположные силы бьются со всё большим
ожесточением, Человек между йетцер тов и йетцер ха-ра. На этом пути Человек подкрепляется
манной, ниспосланной с неба. Бог позаботится. Эта забота выражается по-разному; в данном
случае, это означает, что Человек получит всё необходимое от Бога для развития своей души.
Здесь мы пока оставим нашего «одноногого» ученика. Мы увидим его позже за изучением Торы,
когда он будет пытаться постичь ее великие идеи и положить их себе «на сердце». Обширность
того, что ему предстоит изучить, не поддается описанию – это одно из наиболее
фундаментальных представлений о вселенной и человеке с момента его появления на Земле.
Каждое слово, каждый образ, каждая история будет сопровождаться внутренней остановкой
мысли, новым взглядом на мироздание. Раз за разом ему будут напоминать, что он, Человек,
создан для правильных действий, что ему предназначено вступить в поток человеческой жизни,
порождать причины, вызывать следствия: быть, знать, любить и действовать в человеческом
мире, точно так же, как и Бог есть Причина Причин, Существование, Мудрость, Милость и
Закон в жизни вселенной.
Если вкратце, он узнает, что его подлинной сущностью является сила сознательного действия и
все по-настоящему сознательные поступки – нравственны. Он – не камень, дерево или
животное, а Человек. Камень существует, растение живет и осязает, животное передвигается и
чувствует и может даже «думать». Но только человек может действовать в подлинном смысле
этого слова.
Он – Человек. И в то же самое время – еще не Человек. Он еще не установил связь со своей
сокровенной сущностью.
Моисей ведет народ Израиля в земли обетованные, но сам не сможет туда проникнуть. Ученик
не найдет каких-либо указаний на место погребения Моисея – одного из величайших людей.
Значит ли это, что даже Моисей не удостоился стать Человеком? Или же смысл в том, что никто
из нас никогда не найдет скрытого Моисея, скрытую истину?
Ученик узнает, что внимание Бога к Аврааму, Исааку, Иакову было настолько велико, что Он
связывает свое Имя с именами этих людей. Открывая Себя Моисею, Бог определяет Свою
сущность таинственным и, одновременно, предельно ясным ЭХИЕ-АШЕР-ЭХИЕ, «Я есть Тот,
Кто есть». Эта фраза имеет множество толкований, одно из них: «Я есть мои действия, когда
существует святая необходимость во Мне». Итак, назвав себя Первопричиной, действующей во
Времени (человеческой жизни), обозначив себя Богом, чья суть – Действие, Он далее говорит
Моисею: «Так скажи сынам Израилевым: Господь, Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Исаака и
Бог Иакова послал меня к вам. Вот имя Мое на веки, и памятование обо Мне из рода в род».5
Он узнает, что в то же самое время он бесконечно далек от своей внутренней сущности и
непостижимо близок к ней. Что раз за разом он предает свою истинную природу и вместе с тем
ощущает внутри себя и в возложенных на него обязательствах, что он – сын Творца. Что
существует разрыв между тем, кем он является в действительности, и тем, чем ему
предначертано стать; что этот разрыв преодоляется долгим и упорным трудом и, одновременно,
за одно мгновение. Что это подобно вольтовой дуге между настоящим и будущим, между мною
сегодняшним и Мною вечным. Вечное и преходящее, бесконечное и конечное, прошлое и
будущее, сам смысл времени и истории простираются перед взором ученика, перед Человеком,
передо мною, перед вами.
И соединительным мостом становится действие, внешнее проявление, поступки – действие, в
чьей основе лежит созерцание Существования, внутренняя тишина, внутренняя отдача на
милость, внутренняя внимательность к истине и мудрости, которые берут начало в уме, в мысли.
Самый насущный его вопрос принимает форму Самый насущный наш вопрос облекается в
слова. Это вопрос Человека нашей эры, живущего в этом тяжело больном мире: Какая
активность ума позволяет нам быть хорошими?
Человеку предназначено действовать, но, одновременно, он не способен действовать.
Современный человек живет в темнице своего ума, не подозревая о своих реальных
возможностях. Но в этой темнице заложена сила, благодаря которой завязываются отношения со
своим ближним, а затем возникает к нему любовь. Сам по себе ум не может сделать нас
хорошими. Но только через его посредство мы получаем эту силу.
Великие идеи указывают нам на эту возможность; они вызывают глубинный отклик в нашем
существе. Они – инструменты, и благодаря им мы знаем, где мы находимся и где пункт нашего
назначения. Однако сами по себе они не могут нам дать силу, в который мы нуждаемся, силу
сознательного действия, силу любви.
Великие идеи не призывают нас к действию, поскольку они сообщают нам, что действовать мы
пока что неспособны. Однако они побуждают нас к другому виду действия, и оно нам вполне по
силам. Это действие – активность ума, работа мысли.
Какие мысли, какое отношение к великим идеям поможет нам найти согласие со своим ближним
и человечеством в целом? Ответ перед нами. Ответ – в тебе, мой ближний. Первым шагом к
нравственному действию становится нравственное мышление. Но это вовсе не означает
размышление над какими-то конкретными этическими вопросами. Скорее, это означает
совместное размышление со своим ближним, с ним, с ней, с вами о каком-либо
животрепещущем вопросе сердца и ума. Возникает новый смысл в человеческих
взаимоотношениях, хотя на самом деле – это извечный, древний смысл дружбы и любви. И
смысл этот – в совместном размышлении.
Это означает совершать совместные усилия, чтобы говорить что-то от сердца и выслушивать с
любовью и вниманием. Это позволяет находить общий язык, настоящий язык, несущий
вибрацию мысли.
И здесь идет речь о совершенно новом мире этики – пред-этическом мире, если можно так
выразиться. Он является ступенью на пути к сознательному нравственному действию. Но этот
вид этики мы можем начать практиковать прямо сейчас, выслушивая наставления и искренне
пытаясь их выполнить. Нам это вполне по плечу. Благодаря этому мы можем приблизиться к
столь желанной, но пока недостижимой для нас цели. Речь идет об этике совместного
размышления, философской любви. На сцене появляется Сократ.
II.

СЕКРЕТ СОКРАТА
ИЛИ СОВМЕСТНОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ
КАК ТВОРЧЕСТВО ЛЮБВИ

Зримые объекты видны, когда на них падает свет;


истина же познается, когда освещается идеей добра.
РЕСПУБЛИКА, КНИГА VI6

Давайте, наконец, посмотрим на этого мужа в другом свете. Наше отношение к нему стало
слишком вальяжным, даже к окруженному учениками в последние, самые известные минуты его
жизни, когда он тихо пригубил чашу с изготовленным для него смертоносным напитком. Не
говоря уже о его привычном образе ловца пытливых душ, избравшем себе рынок местом для
ловли. Или, к примеру, представляя его божественно ясные рассуждения о мистицизме любви в
то время, как его собеседники погружались в навеянную вином дремоту.
Настолько стал нам комфортен этот образ, что мы называем «сократовским» почти любое мало-
мальски интеллектуальное обсуждение – будто бы понимаем, что он подразумевал под
«диалогом», и словно сами способны в нем участвовать!
Нам нужно ясно себе представлять, кем он был на самом деле, и кем он может стать для нас –
разрушителем «мысли» и оплодотворителем ума, для которого любовь была актом совместного
размышления людей, а истина рождалась не в самих ответах, а во всё большем углублении
вопросов – в обмене между умами и сердцами ученика и учителя, а также внутри самого
ученика.
Платон, великий ученик Сократа, сберег его наследие в достаточной мере для того, чтобы на
западном полушарии Земли оно стало самой влиятельной системой философской мысли –
мысли, изменившей жизнь на Земле, озарившей своими формулировками иудейские откровения
при помощи присущей ей логики и языка. Это позволило их донести до всех умов на всех
континентах. Благодаря этому бракосочетанию Иудаизма и греческой философии христианская
и исламская традиции, каждая на своем собственном наречии, смогли довести свои откровения
до понимания масс. Но центральной фигурой здесь остается Сократ, таинственный незнакомец у
всех на виду, который «ничего не знает», а также демонстрирующий всем желающим их
собственное невежество. Который шепчет нам, что подлинное размышление должно
освободиться от так называемой «мысли».
Основные положения его ученика Платона вплелись в ткань нашей культуры, стали
неотъемлемой ее частью. Идея мира реальности за покровом зримого мира, реальности,
воспринимаемой только душой; идея уровней ума, соответствующих уровням реальности; идея
мудрости как добродетели и добродетели как мудрости; различие между мнением и
пониманием, равно как и идея истинного обучения как глубинного внутреннего «воспоминания»
– всё это пришло к нам от Платона. Идея стремления к истине как естественной потребности
человека – снова Платон. Но самое главное, от Платона к нам пришла удивительнейшая мысль,
что источником всего сущего во вселенной является сияющий свет Добродетели, глубоко
сокрытый в зримом мире – этом шатком, неспокойном мире, где человечество живет в темнице
«забытья», мире, из которого, тем не менее, можно пробудиться, совершая усилия на пути
самопознания. Все эти идеи и многое, многое другое пришло к нам от Платона.
Но предтечей Платона был Сократ.

ЯВЛЕНИЕ СОКРАТА

Сократ символизирует и воплощает на практике творчество совместного размышления. Об этом


творчестве не знали его сограждане в Афинах. Сказать по правде, с этим творчеством мы
незнакомы и по сей день.
Размышление – это этический акт. Таково послание Сократа всему миру. Размышление есть
этический акт, и здесь идет речь о подлинном размышлении, размышлении человека как
существа, рожденного для нравственных поступков, но пока что неспособного на них,
неспособного быть хорошим.
Сократ говорил об особой активности ума, и это было подготовкой к нравственности,
репетицией добродетели. То, что происходило между Сократом и его учениками, было
переходным состоянием между нравственной немощью и нравственной силой. То, что он
предлагает нам – сделать шаг от эгоизма к жизни, отмеченной сознательностью.
Мы не знаем, что значит быть нравственными – таково его послание к нам из античных глубин.
Мы не понимаем, что такое добродетель, или справедливость, или любовь и красота, или
дружба, или ответственность перед своим ближним или Богом, а также по отношению к самому
себе. Мы не разумеем, что есть истинная свобода или мужество, или сострадание; мы не имеем
представления об истинном счастье. И, что важнее всего, мы не понимаем самих себя. Не знаем
своей собственной души.
Поскольку мы не понимаем всех этих вещей и не осознаем своего собственного невежества,
наша жизнь хаотична и несчастна. Мы верим, что должны быть хорошими, но не можем стать
хорошими. Этому противится наше естество. Наш ум и сердце находятся во власти желаний,
нашими действиями управляет тиранический и, одновременно, тиранизируемый ум. Глубоко в
нас кроется сила разума, души, высшее «Я», способное по-настоящему привести нас в порядок и
показать нам, что есть добро и истина. Но в нас, какие мы есть на данный момент, этим
возможностям не удается расправить своих крыл.

СЕКРЕТ СОКРАТА

Подходите, говорит Сократ, в чем заключается ваш вопрос? Что бы вы хотели прояснить?
Решите сперва, над чем бы вы хотели поразмыслить?
Уже с самого начала встает очень важный и глубоко этический вопрос: над чем стоит
размышлять? Куда следует направлять энергию нашего ума, этого определяющего человеческого
свойства? Это становится первым вопросом Сократа и первым вопросом человека, существа,
перед которым само существование встало вопросом. И то, как мы на него ответим,
чрезвычайно важно. Этот ответ определит курс всей нашей дальнейшей жизни.
В чем ваш вопрос? Что бы вы хотели обсудить? О чем нам нужно вместе поразмыслить? Ведь
только в совместном размышлении мы можем разрешить вопрос нашего существования. Только
благодаря живому обмену между умами и сердцами людей и внутри них самих можно
воспринять требования Добра, услышать призыв Добра, отважиться на борьбу со всем, что
противится Добру и мешает полностью Ему подчиниться. Совместное размышление – это
подготовка к совместной жизни. Совместное размышление – это школа сознательности,
«академия», где человеческие существа, на самом деле, только пробуют свои силы в
нравственности, как если бы они уже стали нравственными и могут следовать гласу своей
совести.
Размышлять вместе – это еще не значит быть хорошими; но, в то же время, это шаг вперед от
кромешного эгоизма и мнимой нравственности нашей повседневности. Совместное
размышление – это вход в мир промежуточной нравственности, и это то, что мы действительно
можем практиковать в отличие от некоего нравственного суррогата. Творчество совместного
размышления – лишь шаг навстречу добродетели, но это реальный шаг, и потому он
представляет собой невероятную ценность. Это шаг, который мы можем, обязаны совершить. В
этом и заключается секрет Сократа.

ВКУС РАЗМЫШЛЕНИЯ

Я называю это «тайной у всех на ладони». Позвольте мне объяснить, что я хочу этим сказать.
Я очень хорошо помню день, когда впервые открыл эту «тайну». Это было в начале первого
моего учебного года в колледже. Всего неделю назад я стоял у окна в своей комнате общежития
в Гарвард-ярде и махал на прощание матери и отцу, которых увозил прочь наше Шевроле 1950
года выпуска. Но в тот день я шел на свою первую лекцию большого гуманитарного курса
«Общее образование». Я просидел полночи за нашим первым заданием – Апологией Платона,
где Сократ выступает со своей знаменитой защитной речью перед афинским судом. Суд обвинял
его в совращении молодежи и подрыве традиционных религиозных устоев, что было тогда
серьезным обвинением, сопоставимым с государственной изменой.
Я не считал Платона и Сократа такими уж незнакомцами. И направляясь в аудиторию под сенью
огненной листвы, я рассеянно размышлял о своей любви к философии в старших школьных
классах.
Примерно с пятнадцати лет я прочитывал каждую книгу по философии, что попадалась мне в
руки. Зачастую, я мало что понимал, порою осиливал всего одно-два предложения. Но когда я
действительно что-то понимал, пусть и совсем немножко, скажем, из восхитительных эссе
Бертранда Рассела или Медитаций Марка Аврелия, у меня возникало очень комфортное
внутренне ощущение: «Ага! Значит, не меня одного волновали эти вопросы!»
Это ощущение было сложно облечь в слова – словно в кругу повседневности я находил себе
товарищей из другой жизни, другого мира. Можно даже сказать, я полюбил само слово
«философия». Само по себе оно вызывало ассоциацию какого-то внутреннего погружения,
позволяло ощутить «вкус» ума.
Я помню, как в моих книгах раз за разом мне попадалось слово «ум». И когда я читал аргументы
и вопросы философов, делая остановки, когда чего-то не понимал, и делая еще более длинные
паузы, когда что-то понимал – я видел, что в промежутках между глубокими мыслями, в паузы
между глубокими вопросами и предложенными на них ответами, в эти паузы, возникающие во
мне автоматически, я видел, я знал, что в тот момент я переживаю, ощущаю ум. Я думал. И это
размышление имело совершенно иной смысл, иной вкус, иное качество. Оно отличалось от
мыслей, как сделать домашнее задание или решить алгебраическое уравнение, или какой
посмотреть фильм, или почему я кому-то не нравлюсь, или как обратиться с какой-то просьбой к
отцу.
И в то же время я очень точно подметил, будучи всё еще неспособным выразить это словами или
увидеть это во всей полноте – тем же самым «вкусом», тем же самым внутренним движением
была отмечена моя любовь к природе и науке: когда я смотрел на ночное небо или муравья,
пробирающегося сквозь лес волосков на моей руке; когда я изучал закон химического
равновесия или аксиомы и доказательства эвклидовой геометрии, или закон распространения
грибных спор, или, в особенности, когда я восхищался устройством человеческого тела.
Я ощущал тот же самый вкус, когда слушал некоторые музыкальные произведения – что-то
словно замирало у меня внутри, даже когда меня одновременно захлестывал восторг, к примеру,
от седьмой симфонии Бетховена или симфонии ре-минор Франка. Что-то замирало внутри, и
мне было непонятно, как та или иная последовательность звуков могла переносить меня в иную
реальность, реальность, чье имя мне подсказала философия – ум.
Таким образом, моя юношеская любовь к философии позволила мне увидеть нечто общее в
каких-то особых моментах моей жизни, когда я что-то видел, слышал, за чем-то наблюдал или
обдумывал что-то. Сюда можно также отнести и особую, тихая грусть или тихую радость – всё
это было активностью и содержимым моего ума. И всё это вызывало тишину, внутреннюю
тишину. Нет, это не принимало форму какой-то новой мысли или озарения, или великого ответа.
Скорее, в такие моменты происходила остановка мысли. По крайней мере, так мне это виделось
– даже эта формулировка пришла ко мне гораздо позже, когда мне помогли осознать, что эта
внутренняя тишина открывает врата для иной мысли, иной возможности для действия и заботы
о своем ближнем.
Философия помогла мне осознать, что я чего-то ищу в своей жизни. Но что именно? Без
сомнения, мне хотелось многого, но это было чем-то совершенно иным. Это не было «успехом»,
которого я определенно хотел, или признанием, которого я страстно желал, или хорошей
физической формой, или «развлечением», или покоем, или возбуждением... Ничто из этого не
могло удовлетворить более глубинную мою потребность. Это было «чем-то», связанным с умом.

НЕПРИСТУПНЫЙ ПЛАТОН

Но что я мог поделать с Платоном? Речь шла о двух массивных томах с названием настолько же
интригующим, насколько неудобоваримым было их содержимое: «Диалоги Платона». Я,
вероятно, раз тридцать продлевал эту книгу в нашей школьной библиотеке, пока, наконец, наша
библиотекарша, миниатюрная, седовласая, эльфоподобная мисс Йодер (я так и не узнал ее
имени, и мне даже не приходило в голову, что оно у нее есть), к моему изумлению, не разрешила
оставить их у себя. Позже я узнал, что по ее запросу библиотека заказала новый двухтомник –
настолько ее тронули мои многочисленные попытки одолеть эту книгу. Дай нам Бог побольше
таких библиотекарей.
Дело было не просто в том, что я не понимал Платона. Мне было совершенно невдомек, почему
я его не понимал. И это было невыносимо. Со всех сторон я слышал о важности и величии
Платона. Я понимал, конечно, что он жил примерно 2500 лет назад в древних Афинах,
происходил из аристократического рода и в юности стал преданным учеником Сократа. Я
понимал, что его философия была изложена в форме интеллектуальной драмы под названием
«диалоги», в большинстве из которых Сократ рассматривал глубокие философские вопросы, а
также критически оценивал мнения и убеждения своих собеседников. Всё это было хорошо и
даже замечательно, но в чем же была суть?
Легче всего было понять, и то до определенной точки, последние дни Сократа. Я более или
менее себе представлял, что его несправедливо обвинили и приговорили к смерти из-за его
влияния на молодых афинских аристократов и его манеру всё подвергать сомнению, что
угрожало тогдашней политической группировке, захватившей власть в Афинах. Я мог с
некоторым интересом читать знаменитую речь Сократа на суде, хотя и без реального понимания
того, что же там в действительности стояло на кону. Должна ли была меня как-то внутренне
покорежить несправедливость происходящего? Каким образом? Ведь аргументы, с которыми он
обращался к суду, были такими непротиворечивыми, а сам он казался таким невозмутимым
несмотря на нависшую смертельную угрозу!
Вновь и вновь я брался за увесистый том и пытался прочесть те или иные «диалоги» со странно
звучащими красивыми именами – многие из них звучали словно таинственные имена далеких
звезд и созвездий в ночном небе: Парменид, Менос, Федр, Тимей, Гиппий, Филеб...
На полях переводчиком были отмечены главные темы диалогов, и эти маленькие столбцы вместе
с греческими подзаголовками делали их еще более привлекательными и тем более внушали
надежду, что я мог в них отыскать буквально всё. Даже просто перечисление некоторых из этих
подзаголовков вызывает во мне отголоски того трепетного чувства, с которым я подступался к
этим произведениям пятьдесят лет назад: «Бессмертие души», «Смысл дружбы», «Мудрость и
Наслаждение», «Что есть знание?», «Сотворение вселенной», «Счастье и справедливость»,
«Истинное мужество».
Но увы и ах! Отдельные предложения, а иногда даже целые страницы я буквально проглатывал,
часто с большим интересом. Но что же всем этим хотел сказать автор? Меня это сильно
раздражало. Не потому, что слова там были какие-то непонятные или специфические, или
цепочка аргументов выстраивалась по какой-то непонятной схеме; я привык к подобным вещам,
изучая труды других философов – Спинозы, Канта, Юма и т.д. Там специальные термины и
сложность языка были для меня примерно на одном уровне с терминологией и объяснениями
научных работ. В обоих случаях, это было выше моего понимания. Но с Платоном всё как раз
было наоборот! Я понимал все слова и с легкостью, даже с наслаждением читал, как Сократ
обменивался фразами со своими собеседниками. Но после двух-трех страниц я неизменно
начинал осознавать, что не имею понятия, о чем идет речь. В такие моменты я разочарованно
откладывал книгу и, бывало, позже начинал с того же самого места, словно бы надеясь на какое-
то чудо. Но чуда не происходило. Это как если бы с вами говорили на иностранном языке, и все
слова по отдельности были ясны, но не возникало ни малейшего представления о смысле
сказанного!

НЕДОСТАЮЩАЯ СТРАНИЦА

Однажды моему терпению пришел конец. Я сидел за столом в большом, залитом солнечным
светом читательском зале школьной библиотеки. Занятия уже завершились, на улице стоял
прекрасный, весенний денек. Библиотека почти опустела, если не считать двух-трех студентов и,
конечно же, двух наших библиотекаршей: маленькой седовласой Мисс Йодер и ее
заместительницы из совершенно другого эльфийского племени – долговязой, возвышающейся
надо всеми седоволосой мисс Клариссы (у нее была длинная польская фамилия, которую никто
не мог запомнить). Мисс Кларисса была почти вдвое выше Мисс Йодер, а по своей дотошности
в соблюдении всевозможных правил и инструкций превосходила ее раз в десять.
Уже более часа я неподвижно сидел на гладком библиотечном стуле. Передо мной лежал первый
том, открытый на диалоге Менон. Его темой было: «Можно ли научить добродетели?» Меня эта
тема нисколько не занимала. Слово «добродетель» было совершенно чуждым для моего слуха –
кажется, к тому моменту я еще ни разу его не использовал. Н в другой книге я прочитал, что это
было самым главным вопросом Платона и Сократа. И если так, для меня всё это превращалось в
ужасную бессмыслицу. Конечно, намного позже я осознал, что в этой сухонькой фразе кроется
важнейший вопрос, как стать нравственным самому и как помочь в этом другим.
Но здесь переводчик отметил на полях еще одну важную тему, и она чрезвычайно меня
заинтересовала, а именно идея о том, что подлинное знание приходит не извне, а кроется внутри
и должно «вспоминаться». Как это было связано с добродетелью, я не имел ни малейшего
понятия, и мне это было как-то безразлично, хоть речь и шла о фундаментальнейшем вопросе.
Но меня привела в восторг сама идея, что внутри меня заложен глубинный пласт великого
знания и мудрости; внутри меня было нечто, называемое «душой», и эта душа знала, понимала,
обладала мудростью. Мне не было никакого дела до добродетели; мне хотелось знаний и
понимания. О душе и добродетели я уже успел начитаться и наслушаться из скучных книг и
проповедей религиозных авторитетов и писателей, мол, что душа отправляется в рай или ад из-
за так называемых благих или дурных деяний и помыслов. Кто мог верить в это всерьез? Разве
что несколько моих одноклассников католиков, которые, по их словам, действительно в это
верили, хотя затем стыдливо и вполголоса добавляли, что, возможно, они были неправы.
Но от этого знака равенства между умом и душой я просто ликовал! Это было моим «я»! Это
было моей истинной сущностью. Именно с этим я соприкасался, переживая внутреннюю
тишину!
Или всё было иначе? Понимал ли я на самом деле, о чем говорил Сократ с такой кажущейся
простотой, но в такой последовательности аргументов, что я утрачивал всякую связующую их
нить? Мои пальцы ухватились за край стола. Моя голова медленно склонялась над страницами,
пока мой нос не оказался в нескольких сантиметрах от того места, где Сократ, находясь в доме у
своего знатного собеседника Менона, демонстрирует тому, что человеческое существо в своей
бессмертной душе и разуме уже обладает истинным пониманием вещей.
В ставшем одним из наиболее цитируемых сочинений Платона7, Сократ просит Менона выбрать
для эксперимента одного из своих слуг, не имевшего никакого образования. Вперед выступает
юный мальчик. «А теперь внимательно смотри – говорит Сократ, – что будет: сам ли он станет
вспоминать или научится от меня».
«Смотрю внимательно» – отвечает Менон.
Далее Сократ чертит простую геометрическую фигуру, квадрат, поделенный на четыре меньших
квадрата, и очень простым языком спрашивает мальчика, какой, по его мнению, будет площадь
квадрата, вдвое большая, чем у начертанного им. Мальчику кажется очевидным, как, вероятно,
показалось бы многим из нас, что увеличенная вдвое площадь получается от удвоения длин
сторон. Но, конечно же, это не так. Площадь полученного квадрата, у которого стороны в два
раза длиннее, будет в четыре раза превосходить первоначальную площадь.
Сократ своими вопросами постепенно подводит необразованного мальчика-служку к тому
понимаю, что у квадрата с удвоенной площадью стороны не будут в два раза длиннее, и что на
самом деле у второго квадрата сторона будет равняться длине диагонали первого.
Диалог Сократа и мальчика занимал в книге несколько страниц и сопровождался простыми,
доходчивыми диаграммами. Но несмотря на это я перечитывал этот диалог раз за разом, и это
требовало самого пристального моего внимания, не говоря уже о терпении – я пытался понять,
на самом ли деле Сократ задавал мальчику только лишь наводящие вопросы, а мальчик всё
постигал самостоятельно, своим умом, своим собственным разумением. Но даже после
множества прочтений я никак не мог избавиться от мысли, что Сократ «водил меня за нос»,
практически вкладывая в рот мальчика готовые ответы. Возможно, я был неправ. Возможно, в
этом примере Сократ действительно выступал «перстом, указующим на луну», не более того. И
такое происходило сплошь и рядом в диалогах Платона! Действительно ли целью «диалога»
являлось то, что он под собой подразумевал? Или это было спектаклем, этаким
интеллектуальным комиксом, где супергерой Сократ всегда выходил победителем, только
прикидываясь, что «задает вопросы»?
В то же время, я ощутил что-то очень родственное себе в эпизоде с мальчиком-служкой. Что-то
подобное я сам испытывал на уроках геометрии в десятом классе школы. Каждый день мы
разбирали эвклидовы теоремы и доказательства, чертя диаграммы с площадями, углами и
отрезками. И почти каждый день на уроках или во время выполнения домашнего задания меня
пьянила красота этих доказательств, красота и чистота геометрии. Я испытывал восторг от
определенности, чистоты и абсолютной реальности мира, а также ощущения, знания того, что
мой ум мог двигаться, танцевать, видеть законы, отслеживать закономерности и линии в основе
всего в мироздании, в каждом живом существе, каждой звезде, каждой галактике. Всё было
пронизано геометрией! Геометрия служила каркасом Божьего мира! И мой ум не должен был
напрягаться и пыхтеть, чтобы всё это понимать, не нужно было что-то учить, пичкать голову
словами и скучными фактами. Занятие геометрией не было занятием как таковым; усилия
сводились к тому, чтобы позволять уму танцевать! И танцующий ум, радостный и свободный ум,
был чистой геометрией. Это было эвклидовым танцем – танцем точным, выверенным,
неопровержимым, совершенно определенным, и происходил он в реальном мире, во всём
сущем! Помогало ли это мне вкусить мудрость? Становилось ли это наглядным примером того,
каким должно быть знание? Было ли это умом? И да, и нет. Могло ли это чем-то реально помочь
в жизни? И да, и нет.
Я всё продолжал вчитываться в диалог, замерев на своем стуле. Мое дыхание раздавалось всё
громче в библиотечной тиши. Сократ поворачивается к Менону, и снова они берутся обсуждать
знание, мудрость, душу. Никому уже нет дела до мальчика! Теперь мы снова возвращались к
мудрости и душе и собирались узнать, способны ли красота и танец, и любовь, которые ум
находит в доказательствах и углах, вызвать такую же ясную мудрость и знание у меня внутри.
Но теперь уже эта мудрость и знание касались всего мира, жизни, вселенной и, если угодно, так
и быть, «добродетели». В общем, мудрость и знание всего, что есть. Я собирался выяснить, кем
я был на самом деле, я собирался познать самого себя!
Мне нужно было себя сдерживать, чтобы не слишком стремительно переворачивать страницы.
Аргументов было довольно много, но при достаточной внимательности я легко отслеживал их
цепочку. Так что я продолжал свою «погоню», хотя осторожно, но всё сильнее и сильнее сжимая
краешки стола.
И снова, но на этот раз словно ударом под дых меня постигло разочарование! Я не мог в это
поверить! Внезапно, текст подошел к концу! Внезапно, это оказалось последней страницей!
Какие-то секунды я просто сидел в остолбенении, уставившись на страницу. В порыве отчаяния
я стал перелистывать страницы назад – вдруг я что-то где-то пропустил! Безрезультатно.
Я был слишком возбужден, чтобы даже прочесть последние два параграфа. Именно там Сократ
говорит, что мы узнаем, как быть добродетельными, лишь осознав, что есть сама добродетель, и
тот, кто помогает стать добродетельным другому, подобен живому человеку в Аиде, мире теней.
Там же он говорит, что живой человек – это тот, кто помнит свой разум в мире иссякающей
жизни... Эти последние магические параграфы дают внимательному читателю сокровенный
ключ ко всем сочинениям Платона, раскрывают секрет Сократа и творчества совместного
размышления...
Но в тот момент я был неспособен оценить подобные тонкости. Меня обуревало негодование, я
видел лишь то, что диалог подошел к концу. Или нет? Как бы по-идиотски это ни звучало, я был
уверен, что отсутствовала последняя страница! И, что стало еще более идиотическим решением,
я встал, сжимая книгу в руке, подошел к регистратуре в центре большого читательского зала и
обрушился на нее шквалом обвинений. Из-за библиотечной стойки виднелись лишь плечи и
голова Мисс Йодер. Ее мягкий, теплый взгляд лучился пониманием в то время, как я нападал на
нее словно разъяренный бык.
Она и бровью не повела, когда я с размаху хлопнул перед ней томом Платона. И уже сделав это,
я осознал всю глупость своего положения. Я понял, что, конечно же, все страницы были на
месте.
И вот я стою там как полный идиот, вдобавок, еще и раздраженный. Мисс Йодер продолжала
сиять на меня своими глазами. Это было тяжело переварить. По крайней мере, она могла сделать
вид, что сочувствует мне. Хуже того, немного позади нее за канцелярским столиком сидела Мисс
Кларисса и смотрела на меня с явным неодобрением. Сидящая Мисс Кларисса как раз равнялась
по росту стоящей Мисс Йодер. Поседевшая голова и белая голова. Сердитый, мрачный вид Мисс
Клариссы и всепонимающее, невыразимое материнское тепло Мисс Йодер. Я мог иметь дело с
одной из них по отдельности, но не с двумя сразу.
Какие-то мгновения я стоял с открытым ртом, не в силах произнести ни слова, попеременно
переводя свой взгляд с одной пары глаз на другую, с угольно черных, буравящих меня глаз Мисс
Клариссы на сияющие, теплые, голубые глаза Мисс Йодер.
И затем произошло нечто. Внезапно, не знаю почему, внутри меня всё затихло. И чем более
плотной становилась эта тишина, тем более теплыми и ласковыми казались глаза Мисс Йодер.
Через несколько секунд Мисс Кларисса развернулась к своему столику, и я остался один на один
с Мисс Йодер. И я стоял так, может, секунд десять или пятнадцать, хотя казалось, прошел уже
целый час, и внутри меня разлилась полная тишина от макушки головы до кончиков пальцев.
Всё мое тело вибрировало той же радостью, что и от занятий геометрией или вида ночного неба,
только еще на более глубоком уровне.
Я не имел ни малейшего понятия, знала ли Мисс Йодер, что со мной происходило, имела ли
сама к этому какое-то отношение. Хочется думать, что в какой-то мере она осознавала, как на
меня действовало ее общество. Так или иначе, вне всякого сомнения она видела, что со мной
что-то происходило. Потому что в какой-то момент она просто взяла со стола книгу Платона и
вручила ее мне таким властным жестом, что я никогда этого не забуду, затем развернулась и
снова занялась своими библиотечными делами.
Теперь, спустя множество лет у меня есть подходящие слова, чтобы описать произошедшее.
Мой ум вошел в мое тело, и мое тело с благодарностью его приняло.
Понимает ли кто-либо из нас, насколько ум нуждается в теле, чтобы по-настоящему думать, по-
настоящему осознавать, что значит действовать, существовать, служить добру? Осознаем ли мы,
насколько человеческие существа нуждаются друг в друге, чтобы отыскать своей настоящий ум,
способный любить мудрость и служить источником добродетели?
Теперь нам нужно глубже осознать секрет Сократа, это совместное размышление как подготовку
к добродетели. И секрет заключается в том, что своей манерой задавать вопросы Сократ
фактически учил людей, как быть добродетельными.
Но давайте будем здесь ступать осторожно. Мы на пороге чего-то нового, способного изменить
наши жизни.

ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ ВОПРОСОВ

После общения с Мисс Йодер я ощутил себя другим человеком. Это уже был не юный эгоист,
только что пытавшийся взять на приступ библиотечную регистратуру. Его ум был умиротворен.
Его тело, вибрирующее жизнью, обрело весомость и внимательность. Что касается эмоций,
внезапно он раскрылся окружающему миру, иначе и не скажешь. Это было совершенно иное
качество восприятия, которое не описано в наших учебниках по психологии. Или же оно
настолько разбавляется теориями и предположениями, что это не позволяет увидеть его
невероятную значимость. Суть в том, что в эти несколько мгновений я воспринимал мир вне
себя. Вне своих мнений или проблем, или мыслей и, что крайне важно, вне своих эмоций. Мое
восприятие освободилось из-под спуда эмоциональных реакций.
Это было проблеском чего-то настолько великого, что Платон раз за разом, в той или иной форме
возвращается к этому в своих великих философских драмах. Это было проблеском, мимолетным
проблеском реального мира. Проблеском, открывающим секрет Сократа: Когда ум и тело
обретают друг друга, в человеке открывается новое качество восприятие, восприятие всего
сущего посредством идеи Добра. Это проблеск объективности, подлинной объективности,
способной видеть реальное и благое. Не может быть объективности без восприятия Добра. В
этом суть революции Сократа.
Вероятно, это мало нам о чем говорит. Но позвольте этим мыслям немного «настояться». Скоро
это станет более очевидным. И когда это произойдет, мы начнем осознавать, почему
человеческие существа должны усердно трудиться над развитием своей способности
полноценно воспринимать внешний, объективный мир, особенно мужчин и женщин в
непосредственной от нас близости Мы осознаем, почему наша культура и ум заражены
этическим релятивизмом, который превращается в тюрьму для наших душ и сердец. С другой
стороны, в виде ответной реакции мы имеем фанатичный абсолютизм, сравнимый разве что с
нервной горячкой.
Может ли это новое чувство, соприкосновение с источником любви, а, следовательно, и
добродетели, произошедшее с благородным Меноном благодаря диалогу с Сократом, когда его
исходный вопрос «Можно ли научить добродетели?» значительно углубился, освободился от
всего наносного и открыл тем самым возможность для новой жизни – может ли это хоть на
мгновение преобразить чью-то душу и сердце? Знаем ли мы, что испытал Парменид? Горгий?
Лисий? Ион? Федр? Теэтет? Знаем ли мы, что ощущал каждый из них, когда на них
воздействовал Сократ благотворной силой своих диалогов? Всякий раз в конце диалога
повторяется исходный вопрос, однако уже лишенный каких-либо ассоциаций и «ответов».
Нас интересует внутреннее состояние тех, кто участвовал в диалоге от начала и до конца и
позволял его благотворной силе очистить их умы. Существует множество упоминаний о тех, кто
не смог выдержать этого испытания. Таким был Фрасимах в первой книге «Государства», нервно
хлопающий за собой дверью, когда тому была показана вся противоречивость его циничных
представлений о справедливости. Таким был и Калликл из диалога «Горгий», яростно
отстаивающий свое представление о счастье как об удовлетворении желаний в противовес
определению Сократа – самообладанию и стремлению к мудрости. Сократ завершает этот
диалог следующими словами:
«Давай же изберем в наставники то суждение, которое открылось нам сегодня и которое
показывает, что этот путь в жизни — наилучший: давай и жить, и умирать, утверждаясь в
справедливости и во всякой иной добродетели. Последуем сами призыву этого наставника и
позовем за собою других, но не станем прислушиваться к тому суждению, к которому склонился
ты и склоняешь меня: оно ничего не стоит, дорогой Калликл».8
Да, Платон показывает нам, как часто сопротивляются творчеству совместного размышления,
творчеству, в котором Сократ отсекает все ложные предположения и предпосылки ради
проявления нового ума, подобного «проявлению» ребенка из чрева матери. Но обнаруживает ли
Платон внутренний мир его участников, добровольно принимающих страдания ради
освобождения от всего лишнего и наносного благодаря «повитухе» и «разрушителю мнений»?
На вопрос о том, каково это было участвовать в диалоге с Сократом, напрашивается очевидный
ответ. В первую очередь – это свидетельство любви, которую ученики испытывали к Сократу.
Уже более двух тысяч лет одно из таких свидетельств разбивает сердца практически всех
читателей диалога «Федон», в котором мастерски описаны ясные рассуждения Сократа в кругу
друзей за час перед его смертью. Завораживающее и величественное тому свидетельство мы
также находим в одном из наиболее «оживленных» диалогов «Пир», в самом конце блестящего
рассуждения Сократа о сознательной любви, когда отчаянный искатель приключений Алкивиад
делится об испытанной им смеси радости и муки – таково было воздействие Сократа на его
сердце и ум. И эта радость и мука возникают из-за колебания между двумя противоположными
движениями души: движением к правде и Существованию с одной стороны и убаюкиванием
себя ложью, потворствованием своим похотям с другой. Это радость и мука подлинной
сознательности – единственного источника нравственной силы в человеке.9

КАМНИ И ХЛЕБ

Но довольно комментариев. Нам следует обратиться к творчеству совместного размышления в


наших собственных жизнях.
И здесь добро пожаловать в мой класс, где я собираюсь сделать несколько собственных
открытий в отношении этого творчества.
На дворе середина декабря, последний день школьных занятий. Небо затягивается пеленой
темных туч. Оконные стекла немного подрагивают от ветра.
Название предмета – «Природа религиозного опыта». Мы читали Упанишады, Жизнь Будды,
дзен-буддистскую Сутру Шестого Патриарха, Дао де цзин, Книгу Иова, Исаю, Матфея,
проповеди Майстера Экхарта и поэзию величайших мастеров исламской духовности, Руми и
Хафиза. Мы говорили о религиозном опыте – мы не пытались получить религиозный опыт. Хотя,
несомненно, в течение семестра студенты задавали замечательные, глубокие вопросы. Я же
пытался сохранять баланс между своими обязанностями преподавателя, а также своим личным
ощущением метафизических потребностей студентов и их фундаментальными вопросами о
жизни и поиске истины, вопросами, естественно возникающих при ознакомлении с подобным
материалом.
Я пообещал студентам, что на последнем занятии после сдачи финальных сочинений они смогут
задать мне любые вопросы, буквально на любую тему, не заботясь о своих оценках, экзаменах
или успеваемости. Предполагалось, что посещение этого занятия было делом сугубо
добровольным, и, как правило, после сдачи всех экзаменов приходило около половины класса.
Сегодня, вероятно, из-за дождливой погоды собралась примерно дюжина студентов. Я
предложил им сесть поближе, в самых первых рядах, образовав полукруг.
Издалека то и дело доносились раскаты грома.
Преподавая подобный материал в течение многих лет, я ощущал своим долгом даже чисто
символически предоставлять студентам своего рода дискуссионную площадку, и это до
определенной степени выходило за рамки учебной программы. Мне это позволяло, так сказать,
напрямую ощутить личные метафизические искания своих студентов. Собственно, именно эти
искания и побуждали этих юношей и девушек выбирать мой предмет, и их интерес неизменно
стимулировался нашими классными чтениями и обсуждениями.
Во время таких «неофициальных» сессий всегда всплывал один и тот же вопрос, на который я
никогда не мог толком ответить. И сейчас этот вопрос был задан в первую очередь.
Внутренне я застонал, услышав его:
«Как распознать истинного духовного учителя? В чем разница между кем-то действительно
знающим и шарлатаном?»
Как известно, район залива Сан-франциско десятилетиями служил нерестилищем для
множества новых религиозных движений. Всё хорошее и плохое, что существует в
распространенной сейчас культуре «Нью Эйдж», своими духовными корнями уходит в этот
район, начиная от истинных мастеров, представителей древних традиций Востока и Средней
Азии и заканчивая духовными фантазерами со всех уголков мира. В ту пору была шутка: если
вы выбросите кирпич из любого окна в Сан-франциско, то, вероятнее всего, попадете в гуру.
Среди учителей и приверженцев христианских и иудейских мистических традиций, мастеров
Дзен, тибетского буддизма и Випассаны, суфиев, йогов и святых, целителей и терапевтов на
любой вкус и стоимость услуг, среди мужчин и женщин с их методами, отражающими глубокую
эзотерическую истину, и проходимцев, торгующими вразнос психодуховными cуевериями и
умело замаскированными формами манипуляции и самовнушения, кто бы не растерялся?
Конечно же, студенты имели полное право задавать подобный вопрос!
И, само собой, я должен был что-то ответить. Благодаря мне они познакомились с учениями,
дающими надежду, что, вероятно, в этом скорбном мире существует Истина, а также пути,
которые приводят к Ее постижению. И теперь, раз встал такой вопрос, моим нравственным
долгом было предложить любую посильную помощь.
С течением лет у меня мысленно сложилась одна формулировка, которая, в общем, могла дать
вполне удовлетворительный ответ. Но каждый раз я не мог избавиться от ощущения, что у меня
просили хлеба, а я взамен предлагал камни. И каждый раз я пытался оправдаться перед собой,
что, мол, в действительности у меня не могло быть какого-то «хлеба», т. е. достаточной
компетенции чему-то их учить. Также я не считал себя в праве высказывать свое личное
отношение к тому или иному духовному учителю, течению или группе. Я – профессор
философии, а не проповедник или гуру. Но эти самооправдания, хотя и довольно внушительные,
только увеличивали ощущение моего фиаско перед этим искренним, настоящим вопросом.
Кроме того, за возникновение самого этого вопроса я нес и какую-то личную ответственность.
Да, я профессор, не проповедник и не гуру, но также я – человек, человеческое существо. И
просто как человек я морально обязан достойно ответить на этот искренний вопрос. Но как?
ЭТИКА КОЛЛЕКТИВНОГО МЫШЛЕНИЯ

Как обычно, я начал с того, что признал серьезность этого вопроса и привел цитаты из мировой
литературы, из которых складывалось представление об истинном духовном учителе. Духовный
учитель, как нам о том говорят, желает лишь блага своему ученику; он не использует никаких
методов обольщения или трюков, играющих на таких человеческих слабостях, как внушаемость,
гордость и эмоциональная ранимость. Настоящий учитель должен быть «авторизован» своим
собственным духовным мастером или, по крайней мере, находиться в цепочке духовной
преемственности, через которую передается мистический поток божественной силы, именуемый
барака в Исламе, ци в китайской традиции или «благодатью Духа святого» в Христианстве. Этот
поток и определяет подлинность учителя и его методов. Что касается личных духовных качеств
истинного учителя, то здесь мы имеем умиротворенность, скромность, непривязанность к
материальным благам, как-то деньги, и, самое важное, чистое сострадание и любовь, не
замутненные мелочной раздражительностью или чисто субъективными эмоциями.
Но на этот раз, вероятно, из-за гула приближающейся грозы, я не мог из себя выдавить всех этих
слов. По правде говоря, я никогда не верил в этот ответ. Мне он всегда казался довольно
бессмысленным, хотя я никогда не мог сказать почему.
Всполох молнии на мгновение осветил наш класс, но мне этого было достаточно, чтобы словно
впервые увидеть лица своих студентов, достаточно для того, чтобы испытать стыд. Я отвечал на
этот животрепещущий вопрос так, что практически это им ничего им не давало, а лишь
создавало видимость ответа. Я их водил по кругу своими пустыми словами и академическими
абстракциями, и делал это потому, что сам толком не знал, как ответить на этот вопрос. Я давал
им какие-то заготовки ответа несмотря на их возможную затертость временем и традицией. Но в
их внимательных, устремленных на меня взглядах читалось ожидание моего собственного
ответа.
На каким был этот мой ответ? Ответ возник внезапно, подобно другому всполоху молнии, в тот
момент словно озарившему всю мою дальнейшую работу учителя идей. Этот ответ, насколько
мне видится, предлагает настоящую подготовку для сознательной жизни.
Я стоял у доски, повернувшись лицом к своим студентам. Я положив мел и немного
прислонился к доске. Мне казалось, что вопрос об истинном учителе уже давно витал в воздухе,
хотя озвучен был только сейчас Тимоти Грэттином, своенравным старшеклассником, который в
течение всего семестра одновременно раздражал и радовал меня своим нежеланием участвовать
в классных обсуждениях.
Казалось, прошло уже довольно много времени, а я всё медлил с ответом. Ничто не приходило
мне в голову. Но что в этой ситуации было для совершенно новым для меня – я не испытывал
никакой внутренней паники. Я не тужился отыскать слова или мысли, или цитаты. Сложно
сказать, как это выглядело со стороны, но внутренне я совершенно опустошился от мыслей. И
это ощущение пустоты было подобно дару. Я принимал этот дар, и в этом заключается главная
моя мысль: я получал этот дар благодаря им. Наконец, я осознал, что находился в этическом
поле, этическом поле коллективного мышления. С полной верой я искренне признал свое
собственное невежество, как сердцем, так и умом. И сейчас я нисколько не сомневался, что вел
себя правильно по отношению к своим студентам.
ТРАНСФОРМАЦИЯ ВОПРОСА

«Я не знаю, как ответить на этот вопрос» – сказал я. – Давайте подумаем вместе».


Так прозвучали мои слова, но дальше я попытался позволить этому вопросу как бы
«проникнуть» мне в самую глубь.
Я продолжил: «Все эти качества истинного учителя, разумеется, могут быть сымитированы.
Каждый может сказать, что он авторизован; каждый может заявить, что он божественный
посланник; каждый может прикинуться умиротворенным и сострадательным, по крайней мере, в
какой-то степени и до определенной поры».
Все глаза вперились в меня.
«Что же нам делать? – сказал я. «Что мы должны делать? Нам нужна помощь и истинное
руководство, но мы не хотим остаться в дураках. Мы хотим быть открытыми, но без излишней
доверчивости. Хотим оценивать критично, но без цинизма».
И внезапно я ощутил этот вопрос как свой собственный; я обдумывал его и одновременно
воспринимал на уровне чувств; я был тем, кто нуждался в ответе, ради себя самого и ради них. Я
тоже нуждался в мудрости и руководстве.
Но сейчас другой вопрос громко прозвучал во мне: насколько я в действительности нуждаюсь в
мудрости и руководстве? Насколько сильна во мне эта потребность или в любом из
присутствующих здесь? Вопрос об истинности учителя трансформировался в другой вопрос:
что означает по-настоящему искать мудрость и руководство?
Все глаза по-прежнему следили за мной.
Сейчас всё встало на свои места. Я остановился перед Тимоти. «Все мы задаем этот вопрос, –
сказал я, отчетливо осознавая, что все ловили каждое мое слово. «Но насколько интенсивно
сами мы ищем учителя или мудрость? Настолько ли сильна в нас эта потребность, как мы о том
полагаем?»
Почему мне раньше не приходило это в голову? Ведь нужно было лишь заглянуть себе внутрь и
там в тишине созерцать действие этого вопроса – в мире моих собственных впечатлений и
воспоминаний; в мире моих сомнений и несомненностей; а также, разумеется, в мире моих
собственных ассоциаций и каких-то более ранних озарений. Стоило лишь позволить функциям
моей психики, моему уму и чувствам вызвать все необходимые ассоциации с этим вопросом,
теперь уже и моим вопросом, а не только тех, кто его изначально задал. Их потребность, а также
мое чувство долга по отношению к ним сделали для меня невозможной ложь или лицедейство, и
в то же время позволили бесстрашно признать свою собственное невежество пред лицом такого
важного вопроса. Достаточно было лишь осознать свое единство со студентами, чтобы
позволить моему чувству долга повлиять на содержимое моего ума, и уже это, в свою очередь,
позволило моей психике, так сказать, автоматически выдать всю необходимую информацию.
Если вкратце, мне нужно было не только получить от них вопрос, но также получить, принять в
себя их души – их индивидуальности, глаза и внешность, одновременно отбрасывая все
интеллектуальные «ответы» и чутко внимая тому, что глубоко резонировало с вопросами моего
собственного сердца и ума. Я выбирал этот подход в отличие от своей привычной манеры
«автоответчика». И разве это не является вопросом этики, этики коллективного мышления? И
разве это не приводит к более объективным осознаниям и, что более важно, не служит всему
хорошему, что есть в моем ближнем? Не становится ли совместное размышление платформой,
где сходятся истина и нравственность, или чем-то вроде сценической площадки, где происходит
репетиция сознательной жизни?
Однако, я забегаю вперед.
Я стою перед студентами и отвечаю им в состоянии глубокого созерцания, и внезапно мне
приходит на ум давнишняя моя мысль об одном важном философском вопросе. Эта мысль
предстает сейчас в совершенно ином свете.
Но это требует некоторого предварительного разъяснения.

ЗРИМЫЙ МИР

Много-много лет, со времен моего юношества, когда несколько не по годам я начал увлекаться
философией, меня интриговала и одновременно ставила в тупик одна мысль, которую можно
найти практически во всех великих философских и духовных учениях: человек живет в
иллюзорном или зримом мире. Хотя я относился с уважением ко всем великим учителям
прошлого, я никак не мог взять в толк, что же они подразумевали под этой зримостью мира, в
котором я живу. Разве этот стакан в моей руке не реален? Возможно, я не так много знал об этом
стакане, вероятно, мне не хватало научных или каких-то других данных, но это никак не было
иллюзией в обычном смысле этого слова. Этот стакан, как бы мало я о нем ни знал, так же
реален, как и этот карандаш, тот дом, тот человек, эта моя зубная боль, отец и мать, солнце и
луна на небосклоне, этот факт смерти....
Однако, столько древних мудрецов говорили о нашем мире просто как о пелене, заслоняющей от
наших взоров истинную реальность. Они также утверждали, что никакие знания или великие
научные теории не могут хоть как-то нас приблизить к этому истинному миру, недоступному
обычным органам чувств. В отношении же того, как можно попасть в этот мир, они были, к
моему большому сожалению, довольно туманны и часто догматично «метафизичны».
И хотя мне никогда не удавалось понять эту идею, я никак не мог выбросить ее из головы. Я
также не мог принять умствования столь многих современных философов и писателей, которые
просто отмахнулись от этой проблемы. Их утверждения сводятся к тому, что поскольку нет
опыта (по крайней мере, ни у одного из них этого опыта не было точно) этого пресловутого
реального мира за покровом иллюзий, то единственно здравое, почетное и мужественное
решение – это сосредоточить наши силы и внимание на жизни в мире, который мы
непосредственно видим и осязаем, объявив зримый мир единственным реально существующим.
Все идеи об иной реальности, если дальше следовать этой логике, становятся просто аберрацией
сознания или имеют в своей основе нежелание жить в этом мире, или есть просто какое-то
косноязычие.
И после многолетнего непонимания мне наконец-то представился случай разрешить эту
дилемму. И, по правде говоря, снова это произошло во время одной лекции, когда другая
своенравная ученица, в этот раз черноглазая молодая девушка с обманчиво ангельским именем
(то ли Анжелика, то ли Селестина) и хрипотцой в голосе упрямо продолжала задавать вопрос,
который я сам никак не мог для себя разрешить. Так получилось, что всего час назад во время
предыдущей лекции я обсуждал другую ключевую идею древних традиций, а именно, что наше
обычное восприятие себя, то, что мы называем индивидуальностью, не является нашей
подлинной сущностью. К примеру, согласно индийской философии внутри нас сокрыто
Божественное «Я»; оно является нашим истинным «Я» или «домом» на языке древней
мифологии. Лишь соприкасаясь на практике (а не в теории) с этим глубинным «Я» человеческие
существа могут познать истинный смысл своей жизни и достичь состояния нерушимого покоя,
освобождающего от страха смерти и утрат.
На разных языках та же самая идея обговаривается во всех великих духовных традициях и
философиях – в Буддизме, иудейском, христианском и исламском мистицизме, учении Платона и
сочинениях великих стоиков-мыслителей Рима. Эта идея получила распространение
практически в каждой культуре, и без преувеличения можно сказать, что наравне с достаточно
развитым представлением о Боге она являет собой главную человеческую мудрость, и все
великие духовные традиции вращаются вокруг нее подобно планетам вокруг солнца.
Я очень хорошо помню, что произошло, когда раз за разом я пытался объяснить концепцию
иллюзорности мира, чтобы удовлетворить настырную черноглазую студентку. Стоит сказать, что
я высоко ценил ее ум, какой бы дискомфорт не вызывала у меня ее настойчивость. И затем, как и
в случае с вопросом об истинном учителе, мой ум остановился, исчерпав все возможные
«ответы». Единственное отличие заключалось в том, что тогда я не принял добровольно свою
внутреннюю растерянность. Наоборот, я сильно переживал из-за своей неспособности ответить
на вопрос и бубнил какие-то первые приходившие на ум слова и фразы, выдернутые из
бесчисленных книг по сравнительному религиоведению и философии – слова и фразы, которые
скорее на разный лад формулировали вопрос, чем давали сколь-нибудь внятный ответ. Снова я
водил по кругу искреннего студента через вращающуюся дверь своего академизма.

ДВЕ ПОЛОВИНКИ ВЕЛИКОЙ ИДЕИ

Но внезапно я осознал и глубоко прочувствовал, чем я занимался на самом деле. Я смотрел на


себя с несвойственной мне беспристрастностью, и в этом новом состоянии мое смятение
мгновенно улеглось и уступило место непривычно тихой смеси живейшего любопытства и
искреннего сожаления, глубочайшего горько-сладкого соединения радости и грусти – всё это
сопровождалось очень интенсивным осознанием моего присутствия в настоящем моменте, я
наблюдал за всем, что происходило внутри и вокруг меня. Одним словом, на какой-то момент, на
довольно долгий момент я испытал состояние «Я есть». И на фоне этого «Я есть» казалось, что
всё мое смущение и хаотичные поиски «ответа» принадлежали кому-то другому. Они нисколько
меня не затрагивали и не отвлекали.
И внезапно я понял, как ответить на ее вопрос, который, как уже было упомянуто, не давал мне
покоя на протяжении многих лет. Это было так очевидно! Почему мне раньше не приходило это
в голову? Внезапно я осознал, что древняя идея о зримом мире, заслоняющем собой мир
реальный, была лишь половинкой идеи. И как таковая, она не имела никакого смысла. Без
второй ее половинки все «ответы» неизбежно принимали форму раздутых метафизических
спекуляций, которые, в свою очередь, легко сводились на нет позитивистским «реализмом» в
том или ином виде.
И что же представляла из себя эта вторая половинка идеи, которая словно один фрагмент
мозаики четко подходил другому? Ответ очень простой: как и огромный окружающий нас мир
человеческое «я» также является неким эфемерным образованием, скрывающим истинное «Я».
Только благодаря соприкосновению с этим реальным «Я» под социально обусловленной
поверхностной индивидуальностью можно постигнуть и увидеть реальный мир снаружи!
Только реальное глубинное «Я» может воспринимать реальный мир сквозь зримую пелену!
РЕАЛЬНЫЙ МИР ПОСТИГАЕТСЯ ЛИШЬ РЕАЛЬНЫМ «Я»

Иначе говоря – наряду с нашими или моими мыслями, чувствами и восприятием; под спудом
наших идентичностей, которые формируется стихийно благодаря воспитанию, социальному
статусу, образованию, книгам, средствам массовой информации, рекламе и сверстникам, т. е. из
нашего отождествления с тысячею внешних воздействий, существует другое сознание, наше
истинное сознание, в то время, как наше обычное, будничное сознание, трагично
воспринимаемое нами как истинное и единственное возможное, на самом деле есть временное,
искусственное образование, которое ни в коем случае нельзя считать нашей подлинной
сущностью. Можно называть его «эго» или «самостью». Реальное же «Я» можно так и называть
реальным «Я», и только оно имеет право заявить «Я есть». Именно это реальное «Я» обладает
интеллектуальной и интуитивной способностью постичь идею реального мира за покровом
иллюзий. Именно реальное «Я» способно видеть в истинном свете внешний мир, понимать его
и, в конечном итоге, слиться с ним. Удел поверхностного «я» – поверхностная реальность.

ВОПРОС ИЗ СЕРДЦА КАК НРАВСТВЕННАЯ ПОТРЕБНОСТЬ

Такова или, по крайней мере, приблизительно такова половинка великой идеи о мире за
пределами зримого мира. Однако, и здесь это является наиболее ключевым моментом, я смог
прийти к этому глубокому осознанию лишь под давлением нравственного долга, когда я был
обязан дать честный ответ на наболевший вопрос искреннего и серьезного ученика.
Это была фундаментально нравственная, этическая трансакция, в этом не может быть никакого
сомнения. Это было действием ума, а также его собственной интеллектуальной жертвой,
который по-настоящему откликнулся на нужды другого. Этот краткий миг совместного
размышления вызвал нравственное действо в обоих умах. В этом смысле, это стало областью
промежуточной нравственности между этическим действием по отношению к другому
человеку и личным отношением к своему собственному, привычному «я».
Перед тем, как прояснить это, по крайней мере, лично для меня глубокое открытие, следует
учесть еще один момент, еще один результат совместного размышления. Это обладает
исключительной важностью для нравственного развития. Этот же результат должен был
получить наш «одноногий» юноша по благословению великого Гиллеля; он озаряет метод, если
это можно назвать методом, сократовских бесед; и только он по-настоящему оправдывает то, что
для многих из нас дорога к нравственности начинается с интеллектуального изучения великих
идей. Суть в том, что принимая и претерпевая свою полную неспособность ответить на
искренний вопрос другого; признавая никчемность своих собственных «ответов» и страдая от
этого; наконец, пойдя на риск выглядеть растерянным в глазах своего невежественного ума,
можно найти ответ, прийти к осознанию, позволить родиться мысли, которая одновременно
глубоко чувствуется сердцем и легко укладывается в голове! Иными словами, в какой-то
степени, но достаточной для того, чтобы иметь смелые упования и придать этому огромное
значение, идеи ума сливаются с интуицией и энергией сердца. В какой-то степени, человек
чувствует, что он знает. И значение этого, каким бы оно ни казалось пустячным или
мимолетным, как мы еще увидим, сложно переоценить. Это сложно переоценить потому, что
только когда мы чувствуем свое знание, появляется хоть какой-то шанс действовать в
соответствии с этим знанием. В противном случае, мы не способны делать то, что, как мы
полагаем, должны делать, поскольку не достигли своего внутреннего единства.

ИСТИННЫЙ УЧИТЕЛЬ И ИСТИННЫЙ ИСКАТЕЛЬ

Мы снова переносимся к Тимоти Грэттину и его вопросу, как распознать истинного духовного
учителя. Всё чаще сверкают молнии под аккомпанемент громовых раскатов. За окном
непрерывно барабанит дождь. По оконным стеклам стекают размашистые водяные струи.
Я тихонько расположился у своего стола, пытаясь найти ответ на вопрос Тимоти. Внутренне
перебрав все варианты ответа и отказавшись от них, я намеренно продлеваю тишину. Мне
совсем не страшно, что класс может увидеть растерянность своего «мудрого» профессора. Меня
начинает наполнять уникальное ощущение свободы. Прошло уже много секунд; минута, две
минуты. Грохот грозы, кажется, только усилился, еще более подчеркивая тишину. Я четко
осознаю, что весь класс, все двенадцать юношей и девушек, усевшихся полукругом, в некоторой
степени разделяют со мной покой этой тишины.
Если бы я просто тихонько завершил лекцию, никого бы это не разочаровало. Если бы я сам был
духовным наставником, возможно, именно так бы я и поступил, позволяя этому вопросу как
следует настояться у них внутри. Но со мною что-то происходило; это было подобно акту веры.
Где-то внутри моего ума и сердца я тихонько наполнялся верой в возможность одновременного
принятия своего невежества и обязанности честно ответить другому человеческому существу,
удовлетворяя тем самым его насущную интеллектуальную потребность. И сейчас верить в это
было совсем не трудно; не нужно было бороться с какими-то искушениями; никакие новые
«ответы» не выныривали из моей профессорской памяти. Я словно говорил самому себе или,
если быть более точным, я будто говорил своей внутренней тишине: «Такие дела. Я не знаю, что
ответить. Но я должен узнать». Никогда прежде я не чувствовал в себе такую бдительность,
будто меня отовсюду подстерегали опасности, и, одновременно, расслабленность, словно я был
полностью застрахован от каких-либо потерь и невзгод.
Если я скажу, как, в конечном итоге, я ответил, то ответ мой может показаться весьма
уклончивым. Но, по правде говоря, даже сейчас, спустя много лет это кажется единственно
честной и стоящей попыткой ответить на этот вопрос, конечно, при условии, что сам вопрос был
задан искренне.
Я спросил: «Как именно ты ищешь?»
Класс выжидающе на меня смотрел.
Я продолжил, излагая все мысли так, как они ложились мне на душу:
«Мы хотим знать, как нам распознать истинного учителя, но никогда не задаем себе вопрос – как
именно мы ищем наставника, каким образом стараемся отыскать истину? Что, если мы
способны распознать учителя лишь в состоянии нужды, когда насущная потребность
переполняет наше существо и обостряет наше восприятие? Голодный ищет себе пропитание
иначе, чем сытый. Нужда мобилизует интеллект.
Мы говорим, что мы ищем. Это очень великая вещь – поиск истины. Но что мы делаем в
реальности? Мы читаем книги – изредка, когда нам хочется, или, что тоже нечасто, слушаем
какие-то лекции. А так, мы вполне можем проживать свои дни без тени этого вопроса, без тени
нужды в чем-то более глубоком, для чего мы далеко не всегда можем найти подходящие слова. В
этом смысле, мы лишь льстим себе, утверждая, что ищем истину. Это не так. Мы ее ищем
иногда, от случая к случаю, в зависимости от настроения или в какие-то редкие моменты, когда
нам действительно об этом что-то напоминает, будь-то чья-то смерть или вопиющая
несправедливость, или личная утрата, или звездное небо над головой. Но когда эти моменты
проходят, наш «поиск» также уходит вместе с ними. Было бы не совсем мудро и честно называть
такой беспорядочный процесс поиском.
Как истинное «Я» способно видеть реальный мир за покровом иллюзий, так и истинный
искатель может распознать подлинного мудреца».
«Устраивает ли тебя этот ответ?» – спросил я Тимоти. И затем я повернулся к остальным
студентам. Они пристально на меня смотрели, хотя мне сложно было сказать, о чем они думали
или какие при этом испытывали чувства. Но что сразу же бросалось в глаза – хотя все они были
очень внимательны, в них не чувствовалось волнения или возбуждения. Их взгляды не блуждали
по потолку, что обычно указывало на поиск контраргументов или желание что-то уточнить.
Я продолжил: «Представьте заключенного в тюрьме. Ничто так не важно для него, как
возможность сбежать. Эта потребность всегда при нем, чем бы он ни занимался; она живет в его
уме словно голодный зверь. Люди приходят к этому заключенному с планом побега, или он сам
слышит от кого-то об этом плане. Он выслушивает их всех. Он открыт ко всем. Он оценивает
эти предложения с величайшей осмотрительностью. Он изучает пришедших к нему людей. Кто
они? Насколько надежны? Может, они просто сумасшедшие? Могут ли они себя
контролировать? Или же дадут слабину при первой опасности? Является ли план разумным? Всё
ли он учитывает, в том числе неизбежные потрясения и опасные сюрпризы? Или же они просто
выдают желаемое за действительное? Может, это просто фантазия, зависящая от воли случая?»
В какие-то моменты он сразу видит, чего стоят эти задумки, но в отношении остальных
сомневается, не принимает и не отвергает их – в конце концов, на кону стоит его собственная
жизнь. Его потребность позволяет ему быть открытым и скептичным в одно и то же время. Его
нужда настолько велика, что делает его хладнокровным и терпеливым, но также при первой
необходимости она способна мгновенно его мобилизовать».
Внезапно я почувствовал, что начинаю заговариваться, чересчур увлекшись своей метафорой в
ущерб своей изначальной мысли. Я сделал паузу и усилием воли на какое-то мгновение прервал
свои мысли, чтобы направить свое внимание внутрь. Ощущение тишины, ушедшее куда-то на
задний план, снова возвратилось вместе со звуками бури. Оттуда же вернулась и непонятная
вера. Но вера во что? Уж точно не в мой уже полностью истощенный ум. Я понимал, что должен
был говорить больше, думать больше, дать нечто большее, но был ли я способен на это?
Не было ли плодом моей фантазии все эти идеи об этическом мышлении? В моей голове больше
не осталось никаких слов. Обманывался ли я всё это время? Моя новая вера поколебалась. Я
почувствовал уныние, как бы говорящее мне: «Послушай, всё это не так уж важно, ты слишком
много придаешь этому значения. Чего ты ждешь? Это всего лишь классная комната. И то, что ты
уже сказал, вполне разумно. Не бери в голову!»
Тем не менее, внутренняя потребность говорить нарастала во мне всё больше. Было сказано еще
недостаточно, нет. Но откуда должен был взяться этот трамплин для следующего скачка?
РАЗНОВИДНОСТЬ ЛЮБВИ

Ответ не заставил себя долго ждать и, конечно же, он пришел не от меня. Он пришел от них, от
студентов, от другой стороны этической трансакции. Как я мог об этом забыть? Как я мог
увлечься своими речами настолько, что это не оставляло места для других, моих «ближних»!
Я чуть радостно не рассмеялся от этой мысли.
Не Тимоти, а другая ученица по имени Адриана Вотерс, изумительная девушка с кристально
голубыми глазами и лбом, подобным белому парусу, просто сказала:
«Но, предположим, мы не ощущаем эту потребность. Скажем, она слишком глубоко запрятана у
нас внутри. Что нам делать? Вопрос остается тот же – как мы узнаем, кому можно доверять?»
Прошло мгновение. Я начал расхаживать по классу, затем остановился.
Единственное, что я ощутил – это веру, что разумные решения приходят не сами по себе и уж
точно не по моей указке, а лишь при столкновении лицом к лицу с истинной и насущной
потребностью. Вернулась моя вера, вера во внимание, а не в слова или концепции. Мне
предстояло испытать то, что в последствии я испытывал множество раз: когда мы стоим перед
этической дилеммой, когда мы исчерпываем все свои этические ресурсы, лишь тогда в нас
зарождается сознательность и мы выбираем правильное действие – в данном случае,
правильную мысль:
«Можем ли мы дальше отталкиваться от этого?» – спросил я у нее.
«Что вы имеете в виду?» – сказала она.
«Я хочу сказать, можешь ли ты, можем ли мы исходить из того, что имеем на данный момент? А
имеем мы следующее. Предположим, есть некто, предлагающий или, по крайней мере,
делающий вид, что предлагает, духовное учение, мудрость, путь, называй это, как угодно.
Скажем, я очень заинтересован в этой личности; допустим, в нем или в ней есть нечто очень
особенное. Но я не уверен – либо в этой личности, либо в самом себе. Я не знаю, является ли эта
личность тем, чем кажется с виду. Я не хочу отказываться от своих стремлений; но также не
желаю слепо доверять кому или чему бы то ни было».
«И что тогда делать?»
«Я в нерешительности, и сейчас начинаю остро это ощущать как свою потребность. Речь сейчас
идет не только о личности, в отношении которой у меня могут быть какие-то сомнения, но я сам
превратился в вопрос. Мою потребность, возможно, нельзя сравнивать с великой жаждой,
которая смогла бы стимулировала мой интеллект и позволила мне сделать правильный выбор.
Но всё же и эта потребность имеет какую-то силу и разумное начало...
Но, предположим, невозможно терпеть, давят какие-то обстоятельства, и это вынуждает меня
разобраться во всем и расставить все точки над «i», вынести окончательное суждение о
личности передо мной.
Однако, если я не буду уклоняться от истины, а истина состоит в том, что я не знаю, могу ли
доверять этому человеку и настолько ли сильна ли моя жажда, чтобы обострились мои
инстинкты – если я нахожусь в таком состоянии, что из этого следует?»
Адриана ответила необычайно расслабленно: «Мне кажется, я поняла, куда вы клоните».
Я продолжил: «Значит, ты хочешь оценить качество мужчины или женщины, человека, который
может быть, а может и не быть истинным духовным светочем. Ты хочешь знать, но твоя желание
не достаточно велико; в тебе нет обостренной интуиции истинного искателя. В то же время, в
тебе есть некая неудовлетворенность, хотя по привычке ты можешь в любой момент просто
отказаться от своих поисков. Что тогда происходит у тебя внутри?»
Весь класс позволяет идти этому странному диалогу. Никто не перебивает, даже задира Тимоти
Грэттин.
В общем, это действительно уникальный диалог. Его нельзя назвать академическим, но он также
не совсем выходит за академические рамки
В действительности, Адрианна и я размышляем вместе.
По правде говоря, одни и те же мысли неожиданно приходят к нам в головы. Я задал ей вопрос,
на который сам искренне не знал ответа. Это было вопросом, адресованным к нам, не к ней. К
нам, к нам двоим, поддерживаемым благожелательным вниманием одиннадцати других
студентов.
И ее ответ, одновременно возникший и в моей голове, прозвучал так:
«Мне кажется... я буду просто выжидать. Мне не нужно будет сразу принимать решение. Я буду
дальше общаться с этим человеком, наблюдать за ним, делать какие-то выводы. Я не обязана
решать сразу!»
Я кивнул – не ей, нам обоим. «И что дальше?»
«Мой Бог!» – воскликнула она и остановилась.
Какое открытие она сделала? Теперь наступила моя очередь теряться в догадках.
«Что? – спросил я, – что такое?»
«Боже мой! – повторила она и затем продолжила, – теперь мне уже интереснее, насколько на
самом деле открыт мой ум, а не то, является ли этот человек истинным учителем!»
Длинная пауза. Звуки дождя. Тишина.
Конечно – я не сказал это, а почувствовал – вот и ответ. Наш диалог подвел ее и нас к вере в
ум, вере в разумность. Был задан настоящий вопрос – не просто переливание из пустого в
порожнее, а нечто, что рождается изнутри и разделяется двумя человеческими существами. Это
было чем-то вроде любви, разновидностью любви. Творчеством.
Вот в чем заключался секрет Сократа!
III.

БЕЛЫЙ ГОЛУБЬ

На чем мы остановились? Мы говорили о «репетиции» нравственности – творчестве любви,


возникающем в совместном размышлении. Мы узнали, что размышление, серьезное
размышление о серьезных вещах, возможно, является сугубо социальным актом. Вероятно, мы
нуждаемся друг в друге, чтобы целенаправленно размышлять о наиболее важных вопросах в
нашей жизни, на которые, в противном случае, мы не можем получить ответа – лишь сердце ума,
совместное пробуждение через общую потребность в истине предоставляет такую возможность.
И в этом творчестве совместного размышления мы желаем или действительно способны в
некотором смысле возлюбить своего ближнего, разделяющего наш вопрос. Мы даже можем
возлюбить своих врагов, особенно врагов, тех, кто противоречит, спорит, не соглашается с нами.
С этими врагами мы можем «репетировать» необходимость в человеческих различиях и
благодаря этому осознать нашу взаимодополняемость, необходимость в силе сопротивления как
важном условии подлинного единства.
Я бы хотел это продемонстрировать при помощи одного эксперимента или упражнения. Его
могут провести два любых человека и тем самым убедиться в действенности совместного
размышления, его невероятно значимой, однако почти незнакомой нам этической подоплеке.

РЕПЕТИЦИЯ НРАВСТВЕННОСТИ

Я нисколько не приписываю это упражнение себе – психологи, педагоги, консультанты знают о


его существовании уже давно. К тому же, я слышал, что нечто очень похожее составляло часть
ритуального диалога у некоторых племен американских индейцев. Также, вероятно, оно лежало
в основе ритуального обсуждения, существовавшего в Тибетском Буддизме, а также многих
других мировых религий на протяжении веков. Мы также вполне можем допустить, что
талмудическая диалектика своими корнями уходит в это упражнение. Наконец, и здесь это
выражено наиболее явственно, уже столетиями в христианской живописи существует образ двух
беседующих друг с другом монахов, на которых снисходит белый голубь, символ Святого Духа,
либо возникающий из их уст.
Нас интересует этот голубь, поскольку в нем заключен секрет этого упражнения, и это, без
сомнения, признавалось великими духовными традициями мира. До нас же дошел лишь слабый
его отголосок в современном переложении психологов. И, наверняка, о его форме,
предназначении и даже самом существовании уже давно позабыли в наших религиозных
институтах, либо всё это оказалось до неузнаваемости искажено.
А само это упражнение достаточно простое. Два человека, придерживающихся диаметрально
противоположных взглядов, должны встретиться лицом к лицу и поочередно высказывать друг
другу свои мысли. Давайте назовем этих людей «Мэри» и «Джоном». По правилам, если говорит
Мэри, Джон может отвечать, лишь предварительно пересказав тезисы Мэри. И здесь только
Мэри определяет точность и аккуратность пересказа. Лишь выполнив это условие, Джон может
изложить свою точку зрения. И после, перед тем, как право голоса снова перейдет к Мэри, она
также обязана повторить тезисы Джона, и ее пересказ также должен его удовлетворить. И так
происходит раз за разом, один отвечает другому, предварительно как можно точнее изложив
точку зрения своего оппонента.
Моя первая полноценная попытка провести это упражнение принесла много сюрпризов и
показала мне, насколько мало мы понимаем о роли мышления в человеческих конфликтах и
возможности их решать благодаря созданию определенных интеллектуальных предпосылок. Я
говорю о специальных условиях, в которых возникает эмоциональная непринужденность,
нормальное, человеческое отношение к своему ближнему, каким бы оно ни было хрупким, и
одновременно создается атмосфера «репетиции». Но насколько замечательна эта «репетиция
нравственности»!

ЖИЗНЬ БЕЗ ЭТИКИ?

Я не помню, в каком именно классе я впервые решил попробовать это упражнение. Возможно,
это было «Введение в философию и религию» или семинар по Платону, или углубленный курс
по Эмерсону и Торо, или, быть может, предмет под названием «Современная религиозная
мысль». Мне лишь вспоминается, что я знакомил студентов с общим предметом этики,
предполагая, что каждый студент в классе более или менее понимал значение этого слова и имел
какой-то личный, этически окрашенный опыт. И вот, когда я попросил студентов привести
примеры каких-то личных этических дилемм или конфликтов (не слишком углубляясь в детали),
меня поразило, что не только ни один из них не вызвался отвечать, но, казалось, вообще никто
не имел представления, о чем шла речь. Казалось, никто не понимал, что означает само слово
«этика»!
Как это было возможно? Очевидно, подобные ситуации не раз возникали в их жизнях, как и в
жизни любого из нас: необходимость выбрать правильный курс действий в обстановке
нравственной неопределенности; или достаточно ясно осознавая, как стоило бы в поступить, но
будучи искушенным чем-то еще; или сталкиваясь с кем-то, кто придерживается других
представлений о добре и зле, в экстренной жизненной ситуации. Тогда почему эти студенты
сидят, слово набрав в рот воды, что для них было весьма нехарактерно? Я ведь не просил их
выдать какие-то личные секреты, а просто рассказать о чем-то в общих чертах. В чем состояло
их затруднение? Неужели они не осознавали этического аспекта своей жизни?
Внезапно, я начал кое-что припоминать о своих студентах. В течении многих лет, когда бы ни
затрагивался вопрос этики, вопрос добра и зла, правильного и неправильного, почти всегда они
говорили, что нечто воспринимается ими как правильное или неправильное или вызывает у них
чувство вины. Никто не говорил «я виноват»; они просто «чувствовали вину». Никто не
говорил, что то-то и то-то правильно или неправильно – оно лишь казалось им правильным или
неправильным.
Я не придавал большего значения этим особенностям речевых конструкций. О да, меня всегда
поражал поголовный нравственный релятивизм юношей и девушек, с которыми мне
приходилось сталкиваться. Во многих уголках современного мира уже стало нормой отрицать
существование абсолютных этических ценностей, и на каждого, кто осмеливается всё-таки
заявить о такой возможности, тут же навешивать ярлык наивного простачка или фанатика. Мол,
кто в праве решать, что есть добро и зло, что есть правильно или неправильно? Что хорошо в
одном месте или для одного человека будет плохо в другом месте или для другого человека –
таковы «этические» нормы нашей эры модернизма, и так много наших детей, а также почти все
студенты подобные сидящим в моем классе принимают как данность, что нравственные
ценности зависят от эпохи, географического расположения, этноса, религии, социального
класса, национальности и т. д. Этот нравственный релятивизм даже не вызывает вопросов, и
множество учителей и инструкторов вдалбливают его в головы детям с таким яростным
доктринерством, что это мало отличается от религиозного фундаментализма.
Вот такая у меня сложилась картина о нравственных ценностях моих студентов. Но мне до сих
пор не приходилось наблюдать, что частично из-за своей релятивистской установки они,
вероятно, никогда по-настоящему не испытывали этическую составляющую своей жизни! Или,
лучше сказать, им не раз приходилось что-то выбирать или следовать чему-то, как и всем нам,
что подразумевало некий выбор: сказать правду или солгать; сдержать или нарушить данное
обещание; украсть ли, причинить другому вред, пожертвовать чем-то или извлечь выгоду,
смошенничать, предать и т. д. Несомненно, им приходилось сталкиваться с подобными
ситуациями, но в их сознании они просто «казались хорошими» либо «казались плохими».
В тот день с такими тревожными мыслями в голове я в первый раз решил попробовать это
упражнение. У меня ум заходил за разум. Мне непременно хотелось куда-то выйти и в более
спокойной обстановке поразмыслить над тем, что, как мне казалось, я узнал о своих студентах.
Я хотел подумать об этом более взвешенно, более обстоятельно. Внезапно, мне словно бы
открылся мощный, неизведанный пласт нашей интеллектуальной жизни – вопрос уже стоял не о
правильности или неправильности того или иного философского положения или мнения в
отношении того или иного этического вопроса; речь уже шла о наличии либо отсутствии
непосредственного этического переживания. Исчезало ли этическое переживание из нашей
повседневности подобно какому-то вымирающему биологическому виду?
Конечно, я не мог просто куда-то уйти и тихонько там предаться размышлениям. Я был обязан
продолжать урок, и благодаря тому, я что остался, хоть и находился почти на грани отчаяния из-
за очевидного дефицита этических переживаний у этих юношей и девушек, я получил важное
откровение об истинных причинах, вызывающих этические разногласия у людей. А также о том,
над чем именно мы должны работать, если хотим наладить наши человеческие отношения. Это
помогло мне осознать, хотя это и было чем-то вроде театральной репетиции, что наша хрупкая
повседневность нуждается в подлинном контакте, каким бы он ни был предварительным и
условным, со всепримиряющей силой безличностной любви.

ЧЕРЕПАХИ

«Возьмите любую этическую проблему, которую никто из нас не может разрешить, проблему,
которую не способно разрешить наше общество, весь наш мир» – произнес я, расхаживая по
классу. «Возьмите аборт – совершенно неразрешимая этическая диллема. С логической точки
зрения, каждая сторона имеет свои собственные доводы, свои благие намерения, и дошло уже до
того, что сам вопрос аборта на сегодняшний день стал символом множественной
метафизической противоречивости современного мира, мира, который существует и стремится
продлить свое существование во вселенной с ее универсальными законами природы и жизни,
часто противоречащими его аномальным ценностям. В любом случае, ни один разумный
человек, принимающий ту или иную сторону в вопросе аборта, не может просто отмахнуться от
доводов противоположной стороны. В то же самое время, нигде, даже в самых здравомыслящих
индивидах вам больше не найти такой страстности, неистовости и «убежденности» каждой из
сторон».
Студенты кивнули в согласии.
«В нашем обществе не существует какого-то общего согласия по этическому вопросу аборта» –
сказал я, снова остановившись перед классом.
Затем я присел на краешек металлического стола.
«Вот для вас задание. Это этика. Перед нами болезненный и насущный вопрос, что есть
хорошо, а что есть плохо. Как нам вместе поразмыслить, именно поразмыслить об этом, а не
увязнуть в спорах?»
Класс всё еще хранил молчание, когда я как мог доходчиво объяснил основные правила
упражнения, в том числе требования к каждому из его участников внимательно выслушивать
своего оппонента.
Я спросил у класса: «Кто из вас твердо убежден, что женщины имеют право на аборт?»
Как я и предполагал, почти все руки сразу же взметнулись вверх. В классе было примерно
пятьдесят студентов.
«Кто хочет обосновать эту точку зрения?»
К моему удивлению, постепенно, одна за другой руки опустились вниз, кроме трех-четырех. Я
это объяснил для себя «боязнью сцены», хотя позже осознал, что тому были более глубокие
причины.
«Кто имеет противоположную точку зрения и хочет высказаться против аборта?»
Ни одна рука не шевельнулась. Меня это не особенно удивило, если учесть общий состав
студентов и политический климат в Сан-франциско. Но это было проблематично с точки зрения
эксперимента, который я пытался провести.
«Есть ли здесь такие, кто считает, что аборт – это плохо?»
Я заметил легкий мандраж у трех или четырех студентов.
«Если кто-то так считает, не побоитесь ли вы это признать?»
Мандраж на мгновение усилился, и потом всё стихло.
«В таком случае – сказал я, – мы не сможем провести упражнение».
На что Жанет Холкомб, сидевшая по правую руку от меня рядом с высокими окнами, сказала,
что хотя она и выступает за аборт, ради эксперимента она согласна принять противоположную
точку зрения.
«Нет, это должно быть искреннее убеждение» – сказал я. «Обе стороны должны одинаково
верить в свою собственную правоту и придерживаться противоположных взглядов, как это
бывает в нашем реальном мире, в наших жизнях».
Я подождал, но больше никто не вызывался. Я был уверен, что один или двое студентов считали
аборт чем-то безнравственным, но боязливо предпочли отсидеться. В классе воцарилась
гробовая тишина. Представители мужского пола, казалось, находились в особом оцепенении.
«Почему бы нам не выбрать другую тему?» – сладко пропел Элиху Эндрюс, широкоплечий
чернокожий парень.
«Ладно» – ответил я. «Например?»
Через несколько секунд одиночные предложения последовали одно за другим, и каждое из них,
словно оглянувшись по сторонам, растворялось в мертвящей тишине.
«Война в Ираке» – предложил Бернардо Ди Джорджо.
«Брак геев» – сказала Агнес Хунг.
«Глобализация».
«Израиль и Палестина».
Однако всё это снова сменились безмолвной, глухой отстраненностью. Я наблюдал за
пятьюдесятью черепахами, выглядывающими из своих панцирей. Но почему? Откуда у этих
обычно оживленных и даже непоседливых студентов такая пассивность?
Но вот одна из черепах высунула голову и мягко произнесла: «Поздние аборты!»

СТРАСТЬ И ВНИМАНИЕ

И тут словно черно-белое кино заиграло всеми цветами радуги. В миг наэлектризовалась
атмосфера. Руки взметались вверх словно растревоженные птицы. Это было поразительно.
Каждый начал что-то говорить: мне, своему соседу, самому себе. Начали спорить и мужчины, и
женщины. Именно сюда, по всей видимости, перешла линия баталий в вопросе аборта. Разве не
стоял этот вопрос очень остро на повестке дня, пусть и короткое время, в нашем глобальном
нравственном кризисе?
Здесь в добровольцах уже не было недостатка. Проблемой, скорее, стало, кого из них выбрать
для представления каждой из конфликтующих сторон. И выбрать я должен был
незамедлительно. Должен ли я был выбрать мужчину или женщину? Или двух женщин?
Рассматривать это как сугубо «женскую» или, скорее, более широкую, общечеловеческую
проблему?
Но почему на это нужно было смотреть именно под таким углом? Возможно, участников нужно
было выбирать исключительно исходя из того, насколько глубокой была их забота о
человеческой жизни и благополучии, а также насколько велико было их стремление к истине,
куда бы, в конечном итоге, оно их ни привело. Что было действительно важно – страстная
убежденность наравне с решимостью подняться выше своих страстей, не оправдывая и не
отрицая их, и даже не думая этого делать. Бог мой! Прямо здесь, на сценических подмостках
ума уже возникал фундаментальный этический императив, а именно попытка в самой гуще
страхов, гнева и страстей освободиться от тотальной и полной «идентификации» или
«растворения» в неизбежно, автоматически возникающих эмоциях. Конечно, это было всего
лишь театральной репетицией ума, но разве суть этого упражнения не состояла в изучении, в
рамках конкретных благоприятных условий, правил и законов ведения этой борьбы за
возможность стать хорошим, борьбы, которая кажется практически неосуществимой в
конкретных, тяжелых условиях повседневности?
Но не обманывался ли я, ожидая от своих студентов подобной мотивации? Не было ли глупо с
моей стороны видеть всё в таком свете?
Однако, к моему удивлению, мои ожидания совпали с реальностью. Не было никакого сомнения
в том, что у выбранных мною студентов присутствовало это мистическое свойство: слияние
страстной убежденности и равной ей по силе самокритичности – убежденности, не переходящей
в «категоричность», иными словами, фанатизм; и самокритичности, лишенной робости или
неуверенности в себе.
Я не могу должным образом описать это качество. Над сильным противоречием между их
личными убеждениями и самокритичностью парило другое, третье качество, или же
находилось внутри него. Оно проявлялось, если можно так выразиться, в окружающей их
атмосфере, озаряла мягким светом их кожу, неуловимо преображала их лица, делая их такими
же прекрасными, настоящими и естественными как на египетских фаюмных портретах. Это
качество физически проявлялось в том, что внезапно их движения становились живыми и
непосредственными как у детей – признак того, что тело и ум пришли в гармонию. Я знал, кого
выбрать.
Это были две женщины – Дженис Эберхарт и Арлин Харрис. Обе сидели в первом ряду.
Дженис было немногим за двадцать. Невысокая и юркая как маленькая птичка, с роскошной
копной огненно рыжих волос, заплетенных сзади в косу. У нее было привычкой сидеть,
несколько наклонив голову вперед и оперевшись подбородком о кончики пальцев, которые
увенчивали сложенные словно в молитве ладони, особенно, когда она пыталась очень четко или
искренне сформулировать свою мысль.
Возраст Арлин Харрис определить было трудно; возможно, ей было около тридцати пяти. Ее
кожа была очень темной, до блеска, так же, как и ее большие, неподвижные глаза. Высокая и
статная, с короткой стрижкой и высокими, широкими скулами она иногда посещала мои лекции,
расточая вокруг улыбки и красуясь в нигерийской рубашке «бу-бу», что делало ее похожей на
королеву африканского племени. Она была круглой отличницей.
Сегодня на ней были более привычные глазу джинсы и кофточка.
По обе стороны металлического стола я поставил стулья и жестом пригласил обеих женщин
занять места. «Помните, – сказал я им, – вы должны очень серьезно отнестись к этому условию.
Ваша собеседница должна точно пересказать, не обязательно дословно, все основные ваши
тезисы. Только после этого она имеет право отвечать. Иногда вам захочется сделать ей поблажку,
но не стоит этого делать. Пересказ должен быть аккуратным, без серьезных упущений».
Затем, пока эти женщины рассаживались и поворачивали друг к другу стулья, я обратился к
классу:
«В этом упражнении вам отводится важная роль. Вы должны сохранять тишину и быть очень
внимательными; вы должны внимательно выслушать всё, что будут говорить эти две леди. Все
студенты обязаны поддерживать их своим вниманием. Иначе, упражнения не получится».

ШОК ВОПРОСА

«Тема нашего обсуждения – поздний аборт», – сказал я, всё еще стоя лицом к классу. «И чтобы
всем было ясно, о чем идет речь, не мог ли кто-то дать определение позднего аборта?»
Мужчина с задних рядов сказал что-то неразборчивое, и сразу за ним четверо или пятеро
студентов стали предлагать свои собственные варианты. Вместе с ними и Дженис, которая во
время упражнении должна была занимать позицию против абортов, сдержанно и четко дала свое
собственное определение. С некоторой эмоциональной затрудненностью, крепко сжимая ладони
и касаясь кончиками пальцев подбородка, она произнесла:
«Поздний аборт – это процедура... при которой врач принимает роды... вплоть до того момента,
пока лишь головка плода не остается внутри матки... и затем он протыкает череп... и вынимает
мозг».
Все сидели, словно оцепенев. Казалось, часы на стене вдруг затикали оглушительно громко.
После длинной паузы я дал знак Дженис начинать. Не долго мешкая, она начала и, как это стало
привычкой у многих молодых женщин, говорила с восходящей интонацией, что придавало ее
фразам вопросительные нотки.
«Я против поздних абортов. Вначале, я думаю, нужно понять, почему женщина решила так
поздно прервать свою беременность? Есть случаи, когда продолжение беременности может быть
опасным для здоровья, и здесь я еще рассматриваю аборт как вариант. Но если это не вопрос
личной безопасности, личной жизни, здесь, я бы сказала, существует много семей, которые
хотят, но не могут завести детей, и могли бы кого-то усыновить – дело ведь не в том, что ребенок
нежеланный. Конечно, это становится тяжелым эмоциональным испытанием, но так же
эмоционально болезненно... в другом смысле... будет сделать аборт, как и отдать кому-то
ребенка. Это всё же... Я хочу сказать, ребенок был бы жив, а так его нет».
Она продолжила, и ее фразы словно наскакивали одна на другую:
«Иногда ребенка называют зародышем, но мы не можем точно сказать, является ли он живым
ребенком? И я считаю, что, называя ребенка зародышем, мы просто уходим от проблемы? Так
нам легче с этим согласиться. И здесь, скажем, если ребенок рождается преждевременно,
недоношенным, и они пытаются спасти жизнь этому ребенку... но тут мать решает, что она не
хочет этого ребенка, и существует некий срок, в течение которого вы просто можете называть
его зародышем? И вы можете просто убить его».
«Я смотрела видео, как это делают, они ставят камеру так близко, что вы видите все детали, и вы
видите, что он... живой! Он выглядит как... маленький ребенок».
Я прервал ее.
«Очень хорошо» – сказал я в профессиональной манере, надеясь, что это поможет каждому
сосредоточиться на интеллектуальной стороне вопроса; кроме того, мне не хотелось с самого
начала эксперимента перегружать память Арлин. «Очевидно, многое еще можно сказать;
попридержим это до следующего раза. Сейчас выслушаем Арлин. И запомни – она должна
достаточно точно пересказать все твои тезисы».
Арлин заговорила ровным голосом, словно констатируя факты: «Кажется, твое главное
беспокойство состоит в том, что женщина слишком поздно решается на аборт. Она должна была
сделать это раньше. Помимо того, существует много семей, которые хотели бы усыновить
ребенка, они могли бы взять его себе и дать ему должное воспитание» – Арлин сделала паузу.
«Всё верно?» – спросила она с несвойственной ей робостью.
Дженис быстро и тепло откликнулась: «Да, всё верно».
«Нет» – сказал я Дженис. «Есть еще кое-что. Кое о чем она умолчала. Скажи, что Арлин
оставила за скобками».
Дженис послушно повторила пропущенную часть, в этот раз уже менее эмоционально – о живом
ребенке и лицемерии, с которым ребенка иногда называют «зародышем».
Арлин пересказала и это.
«Теперь ты достаточно удовлетворена?» – спросил я Дженис. «Сделала ли Арлин достаточно
точный пересказ твоих слов?» Дженис кивнула. «Тогда продолжим».
Я дал знак Арлин.
Со скрещенными руками, неподвижно лежащими на откидной письменной полочке стула,
Арлин подалась вперед. «Сама лично я никогда бы не стала этого делать, – сказала она, – но
считаю, что право на этот выбор должна иметь каждая женщина, даже если это...». Она искала
слово «неправильно». Она взглянула на меня своими неподвижными черными глазами и спустя
мгновение продолжила необычно монотонно: «Я смотрю на это с точки зрения потребностей
нашей планеты. В мире так много людей, так мало места и так мало еды – всё это вышло из-под
контроля. Если бы речь шла о бедной стране Третьего мира, другой нации, здесь вопросов бы не
возникало. Они не могут себе позволить подобную процедуру. Но здесь в Америке, где мы
потребляем непропорционально большую часть мировых ресурсов, мы можем себе это
позволить. Поэтому в Америке, хотя такой вид аборт, возможно, неприемлем с точки зрения
морали, женщины должны иметь эту возможность».
Говоря теперь плавно и без усилий, Дженис ответила:
«Значит, ты хочешь сказать, что право на этот выбор должны иметь все женщины, что сама ты
никогда бы этого не сделала, но все женщины должны решать это для себя, и что это очень
важно сейчас, особенно в Америке, поскольку в мире такая проблема перенаселенности и такое
неравномерное распределение ресурсов, и что, возможно, это не совсем хороший выбор, но,
вероятно, он соответствует реалиям нашего современного общества».
Пауза. «Является ли это точным пересказом?» – спросил я у Арлин. Она кивнула, но как-то
робко.
«Ты уверена?» – она ничего не ответила.
Я начал замечать какое-то более глубокое взаимодействие в этом подозрительно спокойном
диалоге двух женщин. В большинстве случаев, когда я пытался провести этот эксперимент,
обсуждая вопросы политики, расизма, религии, а также аборта, студентам было намного
сложнее контролировать свои эмоции. Здесь же сложность возникла в самом начале, когда
Дженис дала определение позднего аборта. После это перешло в достаточно теплое общение, и я
уже начал сомневаться, выбрал ли я правильных людей.

НРАВСТВЕННАЯ СИЛА ВЫСЛУШИВАНИЯ

Но очень скоро этому суждено было измениться, как это происходило всякий раз благодаря
искренним попыткам участвовать в этом упражнении, в котором изучается нравственная сила
выслушивания. То, что на какой-то миг показалось просто дружеским общением, на самом деле
говорило о совершенно иной работе внимания, когда каждый оппонент в несвойственной ему
манере старался внимательно выслушать другого, без суждений и реакций, без мыслей о
поражении или победе. И эти совместное стремление к беспристрастности приносило один из
удивительнейших и зримых плодов этого упражнения – это позволяло обоим участникам
внутренне отделиться или отрешиться от своих взглядов, а не удерживать их внутри себя словно
цепных псов. Более того, эти искренние попытки отрешиться от своих собственных
эмоционально заряженных мнений, чтобы проникнуться точкой зрения другого человека,
ощущались всеми студентами в классе, хотя, возможно, они сами не смогли бы объяснить, что
было такого необычного в этой с виду милой и тихой беседе.
«Арлин, – сказал я, – ты уверена, что Дженис пересказала всё точно? Как насчет стран третьего
мира?»
«Да, верно – ровно ответила Арлин, – она об этом не упомянула».
Но перед тем, как Арлин успела повторить пропущенную часть, Дженис тут уже включилась:
«Ладно, – сказала Дженис, – в странах третьего мира у них просто нет возможности делать
аборт. Но поскольку в Америке у нас так много денег и вещей, которые мы получаем со всего
остального мира, мы можем себе позволить такие решения».
«Теперь всё в порядке?» – спросил я Арлин. Она ответила утвердительно. «Хорошо, – сказал я
Дженис, – теперь твоя очередь говорить. Можешь пока подумать». Но ей не понадобилось и
секунды:
«Ладно, – сказала она с живостью, – в странах третьего мира, где аборт не входит в число
возможных решений, большинство женщин не контролируют рождаемость и потому имеют так
много детей, что потом не могут о них заботиться – и это правда, что мы не хотим воссоздать
подобную ситуацию в нашем обществе при таком обилии ресурсов. Мне просто интересно,
только из-за того, что мы такие сильные, мы должны иметь на это право? То есть, чем мы
сильнее, тем больше у нас должно быть возможностей, неважно, приносят они благо людям или
нет? И еще, мне интересно, есть ли другие решения кроме позднего аборта, которые люди не
рассматривают лишь потому, что аборт кажется таким доступным? Скажем, в других странах
они были бы вынуждены искать какой-то положительный выход из этой негативной ситуации.
Мы же здесь привыкли решать всё быстро, выпили что-то вроде волшебной пилюли и дело в
шляпе? Именно такое отношение, возможно, уже долгое время не позволяет решить эту
проблему, потому что в Америке оно очень распространено».
И теперь Арлин: «Она говорит, что мы здесь в Америке очень сильные, и чем мы сильнее, тем
больше открывается возможностей и тем более это доступно. Но из-за того, что это становится
таким доступным, люди не думают своей головой и не ищут альтернативных путей, которые...
которые сохранили бы... которые... были бы лучше?» Арлин замолчала. Что-то явно
происходило.
«Вы следите за обсуждением?» – обратился я к классу, тем самым позволяя двум женщинам
немного перевести дух.
Дженис уперлась подбородком о кончики пальцев, кивнула головой и сказала, что пересказ был
точен. В этот момент Арлин внезапно выпрямилась на стуле во весь свой высокий рост,
расправив широкие плечи. Ее неподвижные глаза светились.
«Отвечай» – сказал я ей почти шепотом.
«Я согласна с Дженис, – сказала она, – в нравственном отношении американцы ленивы, и если
бы не доступность аборта людям пришлось бы об этом думать. И, возможно, это было бы
хорошо, очень хорошо!» Она выждала мгновение и продолжила уже громче:
«Но я всё равно считаю, что такой вариант должен быть. Это просто неправильно, – говорила
она, всё больше повышая голос, – указывать кому-то, что они не могут распоряжаться своим
собственным телом. У них что-то происходит внутри, и у них должен быть над этим контроль!
Теперь, я не говорю, что вы никогда не можете кому-то что-то запретить; есть сложные вопросы,
они касаются определения понятия «зародыш», когда рождаются или не рождаются люди и так
далее – я не собираюсь сейчас это обсуждать. Поэтому, да, есть какие-то недопустимые вещи.
Очевидно, что неправильно кого-то убивать. Но это также неправильно указывать женщине, что
нужно делать с ее телом, и это всё еще не могут уяснить себе доминирующие силы в нашем
обществе. Мне, женщине, права моего тела, мои права...»
Здесь Арлин замолчала. Снова громко затикали часы.
Я обернулся к классу. «Пожалуйста, заметьте – сказал я, – при обсуждении возник новый
вопрос».
ДВИЖЕНИЕ К СОЗНАТЕЛЬНОСТИ

Но это был не просто новый вопрос; обнаруживался новый, более глубинный психический пласт
ума и инстинктов Арлин, и это мгновенно ощутили все в классе. И дело было вовсе не в том,
насколько это было правильно или неправильно в привычном смысле. Речь шла о человеческом
сердце, личном самовыражении, личных взглядах, личных чувствах. Слова Арлин обрели новый
вес, новую силу, благодаря движению к сознательности. К сознательности, не больше, не
меньше. Движению, не больше, но и не меньше. Она совершала усилия на пути к большей
сознательности. Годами создавая условия, при которых юноши и девушки обязаны были честно
мыслить, я развил особую чувствительность, возможно, излишне обостренную, к тем моментам,
когда они отбрасывали всё «общепринятое» или какие-то поверхностные «прогрессивные» идеи
и начинали говорить просто от самих себя, не задумываясь о правильности или неправильности
сказанного. И когда бы это ни происходило, никогда не было агрессивности или резких
выражений, и всегда это сопровождалось атмосферой покоя.
Арлин продолжила: «Это тело принадлежит мне до того дня, пока я не умру, а до тех пор оно не
должно регулироваться какими-то непонятными законами. Речь идет не только о зародышах, а
обо мне самой и о каждой женщине, требующей своих прав. Веками мы боролись за те же права,
которыми пользуются мужчины. В Роу («Роу против Уэйда», прим. ред.) Верховный Суд решил,
что родитель должен иметь самый высокий уровень конституционной защиты. Вот о чем я веду
речь. Женщин нужно уважать, они должны обладать такими же правами, как и мужчины, и по
своему усмотрению распоряжаться своими жизнями, своими телами, быть равными, чувствовать
отношение к себе как к равным. Конечно, поздний аборт – это кошмар, но осознают ли
мужчины, сочиняющие эти законы, каким кошмаром порою может оказаться нежелательная
беременность? Они когда-нибудь сами менструировали? Или опасались забеременеть? Или
имели матку? Или делали тест на беременность? Они хоть раз вынашивали детей или
чувствовали, как что-то растет в их организме? Знают ли они, каково это женщине оказаться
один на один с этим ужасным выбором аборта? Которая совершенно не может позаботиться о
своем здоровье и сама вынуждена взваливать на себя эту ответственность? Как они могут
издавать законы о том, о чем никогда не будут иметь ни малейшего представления? Как те, кто
никогда не жил в женском теле, могут выдумывать для моего тела какие-то правила?... и никогда
не учитывать мнений и голосов большинства женщин, которых эти решения непосредственно
коснутся?»
Дженис продолжала сидеть в своей «молитвенной позе» с наклоненной головой, прижатыми
друг к другу ладонями и подбородком, едва касающимся кончиков пальцев. Изменилось лишь
одно: ее глаза были плотно закрыты, пока она с величайшим вниманием ловила каждое слово
своей собеседницы.
Что мы сейчас наблюдали, всегда рано или поздно происходило во время этого упражнения, и
каждый раз это было подобно чуду. Это происходит всякий раз, когда более глубокие чувства
выходят на поверхность – не какие-то хаотичные эмоциональные выплески, которые всем нам
очень хорошо знакомы, но более глубинные отголоски возникающей сознательности. Я говорю о
чуде, хотя это, скорее, закономерность, и заключается она в следующем: чем сильнее и глубже
человек испытывает какие-то искренние эмоции, тем с большим спокойствием он может
наблюдать за собой, т. е. находиться в динамичном покое. И этот акт беспристрастного
наблюдения за собой затем распространяется или отзывается эхом в другом участнике диалога, а
также, в какой-то мере, во всех остальных студентах в классе. Как при взаимодействии людей
эмоциональное возбуждение одного нередко вызывает возбужденность другого, так и
устойчивость внимания, внутренний спутник глубокого нравственного чувства, вызывает нечто
похожее у ближнего.
Все головы в классе были повернуты в сторону Дженис. Чем она будет крыть этот могучий
довод Арлин?
Всё еще держа свои глаза прикрытыми, Дженис подытожила сказанное Арлин:
«Женщины должны иметь право распоряжаться своими телами по своему усмотрению так же,
как и мужчины. И зародыш внутри женщин также подпадает под эту категорию. Еще, должно
быть такое определение безнравственности, что каждый бы с ним мог согласиться.
Следовательно, мы должны разрешить аборты – поздние аборты должны быть разрешены
потому, что все люди должны иметь право полностью распоряжаться своими телами».
«Это точный пересказ?» – спросил я у Арлин. Конечно, он был и точен, и нет. С точки зрения
содержания всё было «корректно». Но в пересказе Дженис отсутствовала страстность Арлин,
что было неизбежно и оправдано – оправдано потому, что то же самое качество переживания
охватывало теперь и Дженис, правда, оно собиралось выразиться в другой форме. И я могу
совершенно уверенно сказать, что чувство, с которым каждая женщина относилась к аборту,
сопровождалось или соизмерялось, или, лучше сказать, странным образом усиливалось другим
одинаково глубоким чувством, другим одинаково глубоким предвестником сознательности, а
именно – стремлением к истине, куда бы оно ни привело. Любовью к истине. Нужно однажды с
этим столкнуться, чтобы поверить и узнать, что это чувство представляет из себя на самом деле.
Любовь к истине – это не то, что мы думаем, когда начинаем о чем-то размышлять или
обсуждаем что-то. Обычный интеллект сам по себе не может любить истину. Он может
«интересоваться» истиной, но на самом деле он любит, как правило, нечто совсем другое,
зачастую не самое прекрасное, что у нас есть. Как показывает нам Сократ благодаря
художественному гению Платона, любовь к истине возникает, если только за это заплачена
внутренняя цена, лишь когда преодолевается внутреннее сопротивление уже укоренившихся
взглядов. Лишь когда человек сталкивается с подобным сопротивлением и всё же продолжает
двигаться вперед, отказываясь от привязанности к своим собственным мнениям, внутри
начинает свершаться некое действо, о котором Сократ говорил как о предчувствии «смерти».
Истинный философ, как он учил, рассматривает смерть и умирание как отказ от привязанности к
«важной» мысли при ее возникновении в уме.

НЕЧТО НЕВЕРОЯТНО ВОЗВЫШЕННОЕ

И теперь Дженис, чьи закрытые веки легонько подрагивали и затем, наконец, открылись,
повернула голову к Арлин. Каждому было ясно, что между этими двумя женщинами
происходило нечто невероятно возвышенное:
«Арлин очень хорошо высветила один из главных моментов во всём этом вопросе», – сказала
она, глядя прямо на Арлин, однако всё еще сжимая свои руки. «Является ли зародыш частью
женского тела или это отдельное существо у нее внутри? И... у нас действительно есть права, но
также и обязанности по отношению к своему телу. Однако, я думаю, что по отношению к детям,
нашим собственным детям существует другой вид ответственности. Интересно, осознаем ли мы
разницу между этими двумя видами ответственности – и понимаем ли вообще само слово
«ответственность»? И если у меня есть ребенок, я хочу сказать, уже прошло шесть месяцев
беременности и женщина решает по какой-либо причине ее прервать, тогда возникает вопрос:
поступает ли она безответственно по отношению к своему телу или чьему-то другому... телу.
Когда именно возникает материнская ответственность? Я думаю, это главный вопрос, и еще я
думаю, что люди пытаются уйти от этого вопроса разговорами про зародыш, мол, какое это
имеет отношение к материнству, мол, никакого материнского инстинкта нет или что-то в таком
роде.
Очевидно, неправильно говорить о том, что материнства или материнского инстинкта не
существует. Вопрос в том, когда он возникает? Когда на самом деле возникает эта связь между
матерью и ее ребенком? Я знаю людей, у которых был выкидыш, и они чувствовали, что была
разорвана связь; когда она успевает завязаться? И это, как я считаю, уже становится
ответственностью за нечто другое, а не просто свое тело...»
Дженис прервалась на середине фразы. Медленно, в несвойственной ей манере она положила на
колени свои руки и тихонько посмотрела на Арлин. Арлин, со своей стороны, тоже приняла
нехарактерную для нее позу, хотя, в отличие от Дженис, это изменение было более неуловимым.
Ее широкие, гордые плечи расслабились и округлились словно сложенные сзади крылья. Она не
отводила от собеседницы своих блестящих черных глаз.
Остальные студенты, гадая, кто сейчас начнет отвечать, медленно вращали свои головы из
стороны в сторону. В какой-то момент я сам уже хотел нарушить тишину. Но уже почти открыв
рот, я осознал, насколько это было бы глупо с моей стороны. Что бы сейчас ни происходило
между этими двумя женщинами, это становилось всё более и более осязаемым. Этот
взаимообмен был очень утонченным и интенсивным – слово «сакральным» будет здесь не таким
уж неуместным. И наблюдая за всем этим, ощущая всё это, я внезапно вспомнил, что именно в
этом и заключался смысл этого упражнения. Я поразился самому себе: как я мог об этом забыть
даже на секунду?
Наконец, Арлин ответила: «Ты говоришь, что... здесь мы проводим различие между
ответственностью женщины за свое собственное тело и ее ответственностью за тело, растущее у
нее внутри. Говоришь, мы должны четко определить, где заканчивается ее ответственность за
свое тело и начинается ее ответственность как матери. Говоришь, она должна решить, когда ее
плод становится ребенком».
Не дождавшись меня, Дженис подалась вперед и странно резонирующим мягким шепотом,
слышимым в т. ч. в самых задних рядах, ответила Арлин: «Всё верно».

ЛЮБОВЬ И ВЫСЛУШИВАНИЕ

То, что произошло затем, стало одним из наиболее волнительных моментов, которые я когда-
либо наблюдал у себя в классе. Арлин просто сидела и, по всей видимости, обдумывала ответ.
Ни у кого не было даже поползновения нарушить эту тишину. С Арлин происходило нечто, что
другим студентам было совершенно незнакомо. Пыталась ли она отчаянно найти
контраргумент? Может быть... а может и нет. Чувствовала ли она, что ее «победили»?
«Уделали?» Не было ни малейшего тому признака. Хотя было очевидно, что у нее внутри шла
борьба.
Что, в конечном итоге, она сказала, удивило нас всех.
Была произнесена лишь одна фраза:
«Я не могу с этим спорить», – почти прошептала она.
Все затаили дыхание, когда эти слова словно повисли в воздухе. Я видел, что Дженис готова
была сорваться со стула, чтобы, скорее всего, обнять Арлин. Класс не знал, что делать. Казалось,
даже Арлин не осознавала произошедшую с ней перемену и благодаря ей – со всеми нами.
Возможно потому, что мне уже доводилось наблюдать нечто подобное, хотя и при других
обстоятельствах, я с полной ясностью видел, что на мгновение Арлин покорилась этому другому
качеству энергии в своей душе. В то же время, я ощутил, как это внутреннее действо отразилось
и во мне самом. Во мне отразился ее свободный дух, ее любовь к истине – любовь не на словах,
а на деле, сознательная энергия, объединяющая противоборствующие стороны, связующая
людей в единое целое, любовь как истина. И это возможно благодаря тому, что искренний
нравственный акт в одном человеке вызывает нечто похожее в другом – именно поэтому мы
просто не можем не чувствовать искреннее уважение и любовь к хорошему человеку. Мы сами
становимся хорошими, когда ощущаем чью-то добродетель. И в такие моменты мы знаем, что
нам действительно этого хочется, мы просто не может этого не хотеть. Что именно в этом
заключается наше истинное предназначение.
Конечно, необходимы специальные условия, чтобы эта сила могла активно проявляться в
человеческом сообществе, как и внутри самих людей. При обычных внутренних и внешних
условиях повседневности либо наш эгоизм блокирует подобные восприятия, либо нас
обманывает чья-то искусственная добродетельность, либо, в конечном итоге, мы получаем
шизофреническое раздвоение личности, когда наша глубокая любовь к добру отходит куда-то на
задний план, и мы сохраняем «добренькую» личину, пока это служит нашим корыстным
интересам. В итоге, мы становимся либо сентиментально наивными по отношению к себе самим
и другим людям, либо развиваем ужасно циничный («реалистичный») взгляд на вещи. Или хуже
того, и это, к сожалению, происходит сплошь и рядом – рост зла и жестокости пробуждает в нас
мистические силы субъективного страха и ненависти, что всегда и и во всём служат благодатной
почвой для человеческого зла.
Мы говорим сейчас о конкретном нравственном триумфе этой женщины Арлин, а также
триумфе обеих женщин, пытающихся размышлять вместе и выслушивать друг друга, и
благодаря им – триумфе всех остальных. В классе недоуменно перешептывались, проиграла ли
Арлин «спор»? Если так, почему всеми это воспринималось как победа... в которой не было
проигравших? Почему все испытывали такой душевный подъем? Почему в классе воцарилась
такая праздничная атмосфера? И это при всём при том, что мнение ни одного из участников, как
и сами участники никем не воспринимались как «правильные» или «неправильные».
Да, это была всего лишь театральная репетиция ума, но какая! Верно было и то, что этот краткий
миг, возможно, никак не повлияет на чью-то дальнейшую жизнь. Но какой это был проблеск
человеческого потенциала, какой проблеск величайшей потребности, называемой нами «этика»!
Подобный момент, называйте это, если угодно, моментом нравственного мистицизма или
коллективной нравственной силы, не только позволяет нам лучше осознать значение этики. В
равной степени благодаря этому мы осознаем, насколько далеки мы от добродетели в нашей
повседневной жизни, с нашим привычным внутренним состоянием и взаимоотношениями.
«Мы можем зайти здесь с другой стороны», – произнес я, наконец.
Обращаясь к обеим женщинам, я спросил: «Что вы можете сказать об этом опыте взаимного
выслушивания? Что вас больше всего впечатлило – необходимость делать усилия, чтобы
выслушать другого, или личное восприятие своих взглядов на этот вопрос? Изменилась ли как-
то ваша позиция, ваше мнение? Если да, то как?»
«Это очень сильное упражнение» – сказала Арлин; в тембре ее голоса все еще чувствовалось ее
возвышенное внутреннее состояние. «Если вы должны в точности пересказать всё то, о чем
говорит ваш собеседник, вы обязаны очень внимательно его слушать».
«И что это тебе дает, что это означает, что это требует от тебя?»
«Это требует большой концентрации» – сказала Арлин. «Это означает, что я действительно
должна понять, о чем говорит другой человек...» Обычно неподвижные глаза Арлин искали
Дженис. Было ясно, что хоть она и обращалась ко мне, сердцем она была вместе с Дженис.
«И это действительно меняет отношение».
«Как именно?»
«Я не могу с той же силой цепляться за свои убеждения, поскольку постоянно приходится
ослаблять самоконтроль, чтобы ее выслушать».
Здесь я чуть не потерял дар речь. «Прекрасно!» – сказал я. «Мы проживаем свои жизни,
разговариваем, спорим о чем-то, и нам никогда даже не приходит в голову кого-то выслушать
подобным манером!»
Затем я повернулся к Дженис. Ее руки теперь расслабленно лежали на коленях, а взор был
устремлен к Арлин.
«Хотя Арлин сдала свои позиции, – сказал я ей, – уверен, внутренне ты испытывала примерно то
же, что и она».
Дженис посмотрела на меня и после безотчетного порыва сжать свои ладони снова мягко
опустила руки на колени.
«Абсолютно!» – сказала она. «Очевидно, нам обеим пришлось высказать намного больше, чем
это изначально предполагалось, но я обнаружила, что слушаю человека, а не его аргументы...»
В порыве восторга я снова вмешался:
«Это самый главный урок во всем этом упражнении. Повтори, что ты только что произнесла».
«Я слушала человека, а не его аргументы».
Я повернулся к классу. «Вы слышите это?» – сказал я. « Вы понимаете, что они открыли для
себя? Вы можете вечно с кем-то спорить и не соглашаться. Ваша точка зрения может быть
диаметрально противоположной. Вы можете яростно отстаивать свои взгляды. Но если вы
признаёте и чувствуете, что слушаете человека, не будет никакого насилия, не будет войн».
После долгой паузы я обратился к этим двум женщинам: «Спасибо! Вы обе прекрасны!»
Арлин поднялась и направилась к своему месту в аудитории, однако Дженис всё еще не
двигалась. «Но постойте», – сказала она, сложив ладони и оперевшись подбородком о кончики
пальцев. «Что всё это будет значить, когда возникнет реальная необходимость принять какое-то
решение? Сделать реальный выбор? Что тогда? Обсуждения – это здорово, но как насчет
реальных действий?»
В одно мгновение стихли все шумы и разговоры. Арлин уже было подошла к своему сиденью в
переднем ряду у окна, но так и осталась там стоять.
Профессор, т. е. я, тоже словно окаменел. Вопрос, Один Вопрос опустился в нашу классную
комнату и парил в ней как большекрылая птица-жизнь. Во многом благодаря только что
проведенному упражнению вопрос о том, что же нужно делать в реальной жизни, проникает в
каждого и доходит до самого «нутра», вызывая что-то между удивлением и отчаянием. Тем же
самым удивлением, с которым смотрят на бескрайнее небо, усеянное мириадами звезд; тем же
самым отчаянием, с которым обозревают человеческие преступления на Земле, а также
внутренний разброд и нравственную слабость, в той или иной степени присущие каждому из
нас.