Вы находитесь на странице: 1из 410

Институт славяноведения РАН

Институт востоковедения
им. А. Е. Крымского НАН Украины
Международный Соломонов университет

Хазарский
альманах
Том 17

Хазарский альманах 2020

Москва
2020

17
Институт славяноведения РАН

Институт востоковедения
им. А. Е. Крымского НАН Украины

Международный Соломонов университет

Хазарский
альманах
Том 17

Москва 2020
УДК 94
Х 15

Утверждено к печати
Ученым советом Института славяноведения РАН

Рецензенты:
А. А. Турилов, кандидат исторических наук
Л. А. Беляев, член-корреспондент РАН

Хазарский альманах / Ред. кол.: О. Б. Бубенок (глав. ред.),


В. Я. Петрухин (зам. глав. ред.) и др. – Москва: Индрик, 2020. –
Т. 17. – 408 с.

ISBN 978-5-91674-597-9 DOI: 10.31168/91674-597-9

Настоящий том ежегодника был подготовлен к выпуску в период


между двумя знаменательными датами: 100-летием О. Прицака в
2019 г. и 70-летием В. Я. Петрухина в 2020 г. Оба ученых хорошо
известны научному миру как исследователи истории не только Ха-
зарского каганата, но и Древней Руси. Поэтому и материалы 17-го
тома «Хазарского альманаха» соответствуют исследовательским
интересам ученых.
Тематика публикуемых в этом году статей очень разнообразна.
В альманахе представлены археологические работы, посвященные
изучению памятников салтовской культуры в степном Подонье, в
бассейне Северского Донца и в Крыму. Среди них следует специ-
ально выделить исследования, поднимающие вопросы сохранения
Правобережного Цимлянского городища и Саркела. Особый интерес
представляют статьи по истории хазар, дунайских болгар и печене-
гов. Немало внимания уделено вопросам истории Древней Руси и
контактов восточных славян и скандинавов с населением Хазарского
каганата. Имеется в данном томе также рубрика «Хроника».
Открывает издание статья, посвященная юбилею В. Я. Петрухи-
на, а завершают его материалы к 100-летию О. Прицака.

ISBN 978-5-91674-597-9 © Институт славяноведения РАН, 2020


© Коллектив авторов, 2020
Редакционная коллегия:

О. Б. Бубенок (главный редактор), доктор ист. наук, профессор


(г. Киев)
В. С. Аксёнов, канд. ист. наук (г. Харьков)
К. В. Бондарь, канд. филол. наук (г. Тель-Авив, Израиль)
П. Б. Голден, доктор ист. наук (PhD in History), заслуженный
профессор Ратгерского университета (г. Вест Виндзор, США)
А. Б. Головко, доктор ист. наук, ст. н. с. (г. Киев)
Ю. Н. Кочубей, канд. филол. наук, ст. н. с. (г. Киев)
Т. М. Калинина, канд. ист. наук, ст. н. с. (г. Москва)
В. В. Майко, доктор. ист. наук (г. Симферополь)
В. Я. Петрухин (заместитель главного редактора), доктор ист. наук,
профессор (г. Москва)
Е. Б. Рашковский, канд. ист. наук (г. Москва)
С. Б. Сорочан, доктор ист. наук, профессор (г. Харьков)
Цв. Степанов, доктор (исторических) наук, профессор (г. София,
Болгария)
А. И. Уткин, доктор ист. наук, профессор (г. Киев)
В. С. Флёров, канд. ист. наук, ст. н. с. (г. Москва)
А. А. Хамрай, докт. филол. наук, ст. н. с. (г. Киев)
ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ

17-й том «Хазарского альманаха» был подготовлен в период меж-


ду двух знаменательных дат: в 2019 г. исполнилось 100 лет со дня
рождения патриарха украинского и американского хазароведения
О. Прицака; в 2020 г. исполняется 70 лет со дня рождения заместите-
ля главного редактора «Хазарского альманаха» В. Я. Петрухина. Оба
ученых хорошо известны научному миру как исследователи истории
не только Хазарского каганата, но и Древней Руси. Широта научных
интересов юбиляров (включая и полемику между ними) наложила свой
отпечаток и на содержании 17-го тома «Хазарского альманаха».
Открывает том рубрика, посвященная 70-летию В. Я. Петрухина,
активного члена редколлегии и автора «Хазарского альманаха»
(с первого его выпуска). Хазароведческие интересы В. Я. Петрухина
освещены в статье Б. Е. Рашковского. Так, под редакцией и с ком-
ментариями В. Я. Петрухина увидели свет два издания русского пе-
ревода книги Н. Голба и О. Прицака «Еврейско-хазарские документы
X в.» (1997, 2003). Для ученых Восточной Европы выход этого иссле-
дования на русском языке был крайне важен, так как англоязычная
версия была тогда малодоступна. В этом издании впервые увидел
свет русский перевод уникального документа – письма, характери-
зующего финансовое положение еврейской общины домонгольско-
го Киева и являющегося древнейшим актовым источником по исто-
рии еврейских общин средневековой Восточной Европы.С 2000 г.
В. Я. Петрухин – координатор междисциплинарного «Хазарского про-
екта». Благодаря его участию смогли состояться и получили поддерж-
ку археологические исследования целого ряда важнейших памятни-
ков – городища Самосделка в дельте Волги, гибнущего вследствие
От редколлегии 5

эрозии донских берегов Цимлянской Правобережной крепости (ее ис-


следованиям посвящен раздел настоящего выпуска).
Как всегда, в настоящем томе «Хазарского альманаха» содер-
жатся статьи по салтовской археологии. Так, статья В. С. Аксёнова
посвящена находкам бараньих астрагалов в катакомбных захороне-
ниях Верхнесалтовского археологического комплекса. Автор статьи
анализирует 332 астрагала из 49 катакомб и привлекает также для их
изучения данные этнографии и фольклора осетин. Благодаря это-
му удалось установить любопытный факт: функции астрагалов были
многообразны – они могли использоваться как предмет для игр и слу-
жить деталью одежды («держалка»), а могли наделяться сакральны-
ми свойствами и играть роль амулетов. В статье В. В. Колоды пред-
ставлен богатый вещевой комплекс, выявленный близ с. Варваровка
в Харьковской обл., анализ предметов из которого приводит иссле-
дователя к выводу, что это был клад кузнеца. Находки здесь были
изготовлены как из черных, так и из цветных металлов: мастер, оста-
вивший данный комплекс, владел не только кузнечным ремеслом,
но и бронзолитейным. Автор статьи относит находки к памятникам
салтовской культуры и датирует их серединой VIII – серединой Х в.
Нельзя не согласиться с его мнением, что эта находка – очередное
доказательство высокого уровня развития ремесла у населения ле-
состепной территории Хазарского каганата. Статья Л. Ю. Пономарёва
посвящена локализации памятников салтовской культуры в централь-
ной и северной частях Керченского полуострова. Исследователь от-
мечает, что данная тема недостаточно разработана, так как обычно
акцентируют внимание на памятниках восточной части полуострова.
Автор предлагает свою классификацию исследованной группы памят-
ников, дает их локализацию, проиллюстрированную их расположени-
ем на карте, и выявляет закономерности в их размещении.
Одним из направлений салтовской археологии является сохра-
нение уже известных археологических объектов для будущих иссле-
дователей. В этом отношении весьма показательны такие памятники,
как находящиеся на Нижнем Дону Правобережное Цимлянское горо-
дище и Саркел. Первый памятник разрушается водами Цимлянского
водохранилища, а второй, уже исследованный частично, – ушел
под воду. Поэтому сегодня исследования на этих памятниках очень
актуальны. В связи с этим для будущих исследователей может ока-
заться очень полезной статья В. С. Флёрова, посвященная изучению
Правобережного Цимлянского городища в 2003–2006 гг. и процессам
6 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

его разрушения. За истекший период не только проводились раскоп-


ки, но и определялась скорость обрушения берега водохранилища
у крепости: от 10–20 см до 1,4 м в год. Прогнозы, к сожалению, не-
утешительны: в ближайшие 50–75 лет водохранилище полностью
уничтожит городище.
Эти вопиющие факты должны побудить ученых более активно из-
учать артефакты данных памятников, пока есть такая возможность.
На фоне этого особое значение приобретает статья Д. А. Моисеева,
посвященная черепице с Правобережного Цимлянского городища.
Благодаря анализу технологических и морфологических отличитель-
ных черт материала автором была установлена глубокая взаимосвязь
технологий производства местной черепицы с Юго-Западным Крымом.
Он высказывает предположение, что привнесенная технология обжи-
га оранжевоглиняной и сероглиняной черепицы отражает адаптацию
к местным условиям и традициям. Автор также считает, что черепицу
городища можно разделить на две хронологически группы: раннюю –
времени строительства крепости (оранженвоглиняная) и более позд-
нюю, относящуюся ко времени ее существования (сероглиняная).
Расположенное на другом берегу Дона Левобережное Цимлян-
ское городище – Саркел – было затоплено водами Цимлянского во-
дохранилища. Большой интерес представляет коллективная ста-
тья, содержащая отчет подводного обследования крепости Саркел
в 2019 г. Полученные данные были сопоставлены с картами городи-
ща и отчетами археологов XIX и XX вв. об исследованиях Саркела
и совпали с высокой точностью. Прогнозы обнадеживающие: совре-
менное состояние Саркела позволяет продолжить его археологиче-
ские исследования.
Особым направлением в археологии может являться проблема
культурных связей населения салтовской культуры со славянским ми-
ром и Скандинавией: оно имеет особый смысл, поскольку «Хазарский
альманах» издается последние годы под грифом Института сла-
вяноведения РАН. Ярким подтверждением этого является статья
В. В. Мурашёвой, посвященная находке подвески на городище Супруты.
В IX в. территорию городища занимают славяне – носители роменской
культуры, которые впоследствии попали в подчинение к Хазарскому
каганату. Это и должно было отразиться на материальной культуре.
По мнению В. В. Мурашёвой, свидетельством салтовского влияния яв-
ляется серебряная литая подвеска с нечетким изображением, вариан-
ты интерпретации которого предлагаются в статье.
От редколлегии 7

В статье В. С. Нефёдова рассматриваются предметы салтовского


происхождения и подражания им, найденные в длинных курганах
на территории Смоленского Поднепровья и Подвинья. В хазарский пе-
риод это была территория кривичей. В статье приведен каталог таких
вещей – всего 52 предмета, найденных в смоленских длинных курганах.
В каталоге содержатся краткие сведения о комплексах, из которых про-
исходят артефакты, авторе и годе раскопок. Все это позволило автору
статьи сделать вывод, что салтовские вещи проникали на земли кри-
вичей с середины или 3-й четверти VIII в. по 2-ю четверть или середи-
ну X в., а это указывает на развитый и стабильный характер торговых
связей смоленских кривичей с югом Восточной Европы.
Статья Т. А. Пушкиной поднимает проблему культурного влияния
носителей салтовской культуры на русь эпохи викингов. Поясная гар-
нитура, распространившаяся на Руси и в Скандинавии, – это только
небольшая часть салтовского материала. По мнению Т. А. Пушкиной,
эти вещи могли оказаться на рассматриваемой территории в числе
трофеев военных походов русов и скандинавов, входивших в состав
древнерусской дружины.
И конечно же, центральное место в 17-м томе «Хазарского альма-
наха» занимают статьи, посвященные самим хазарам и их соседям.
Особо следует выделить исследование Т. М. Калининой «Битвы ара-
бов и хазар за Дербент и Баланджар в первой половине VII в.», где сно-
ва поднимается вопрос о достоверности информации арабо-персид-
ских историков IX–X вв. о действиях войск Арабского халифата вокруг
Дербента и хазарского города (или реки) Баланджар в начале – середи-
не VII в. Критический анализ источников позволил автору статьи присо-
единиться к выводу о недостоверности ряда сообщений об этих собы-
тиях. Особенно интересно наблюдение, что упоминание хазар и тюрков
порознь объясняется недостаточными знаниями арабских писателей.
Статья Ю. М. Могаричева и А. В. Сазанова посвящена характеру
хазарского присутствия в раннесредневековой Сугдее (Судаке), а точ-
нее – статусу Сугдеи в хазарское время. Исследователи отмечают,
что по этому вопросу существуют два противоположных мнения: одни
исследователи считают Сугдею хазарским городом, а другие – визан-
тийским. Авторы статьи присоединяются к последнему мнению и счи-
тают, что Сугдея в VIII–IX вв. являлась византийским городом.
Оригинальный подход продемонстрирует статья Цв. Степанова – автор
сравнивает два раннесредневековых государства – Хазарию и Дунайскую
Болгарию в период VIII – начала X в. сквозь призму государственной
8 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

модели и религии. В результате удалось прийти к интересному выводу:


в IX в. Болгария видимо догнала и даже опередила Хазарию в отноше-
нии государственной модели. Причину этого автор статьи видит, в пер-
вую очередь, в принятии болгарами христианства. Это позволило завер-
шить процесс централизации Болгарии и достичь большей – по сравнению
с Хазарией – гомогенизации болгарской народности.
Как известно, непосредственными соседями хазар в IX – первой
половине X в. были печенеги, которые оказали существенное вли-
яние на ход событий как в Восточной, так и в Центральной Европе.
Однако мы мало знаем о происхождении этого народа. Решить эту
проблему на лингвистическом материале попытался в своей ста-
тье О. А. Мудрак. В исследовании анализируется в основном пе-
ченежская лексика из трактата Константина Багрянородного «Об
управлении империей». В результате, О. А. Мудрак пришел к выво-
ду, что на лексику печенегов повлияла осетинская языковая общ-
ность с некоторыми западнокавказскими включениями.
Говоря о соседях Хазарского каганата, конечно же, нельзя обой-
ти вниманием Русь. Непосредственно этим вопросам посвящено не-
сколько статей в настоящем томе «Хазарского альманаха». В своей
статье Е. А. Мельникова поставила вопрос: почему в древнесканди-
навских источниках отсутствуют какие-либо упоминания о торговых
поездках скандинавов через Русь (и Хазарию) в Византию? При этом
известно большое количестве сообщений об их военной деятельности
там в Х–XII вв. Автор статьи предполагает, что после захвата Киева
и консолидации власти киевские князья успешно перекрыли доступ
в Византию независимым от нее скандинавским торговцам.
Тематику Древней Руси продолжает статья А. А. Роменского, где
рассматривается проблема территориального устройства государ-
ства Рюриковичей Х – первой половины XI в. По мнению автора ста-
тьи, держава киевских князей Х в. представляется типичной ран-
несредневековой «варварской» политией, в которой их реальная
власть не выходила за пределы укрепленных протогородских цен-
тров. Исследователь также считает, что этноплеменные общности
восточных славян имели собственную политическую элиту, и их от-
ношения с русью ограничивались лишь некоторыми повинностями.
Однако в Х–XI вв. происходит постепенная инкорпорация элит руси
и славян. Поэтому автор статьи считает, что представления иссле-
дователей об административной реформе или политическом пере-
устройстве на Руси в конце Х в. не находят подтверждения. По его
От редколлегии 9

мнению, изменения в системе родового совладения князей устанав-


ливаются лишь после 1054 г. («ряд» князя Ярослава).
О Древней Руси речь идет также в статье гебраиста Б. Е. Рашков-
ского, посвященной анализу известного фрагмента комментария
Йефета – караимского экзегета второй половины X в. – к 38 гла-
ве книги пророка Иезекииля, которая содержит упоминания о Руси,
Хорасане и Славянах. По мнению автора статьи, с двумя последни-
ми отождествляются, соответственно, библейские Мешех и Тубал.
Арабским ар-Рус при этом переводится еврейское выражение «наси
рош», в данном контексте означающее «главный князь», или «вер-
ховный правитель». Вполне возможно, что это первое свидетельство
средневековой еврейской библейской экзегезы о Руси. Особую цен-
ность представляет полная публикация всего комментария Йефета
бен Эли на первые шесть стихов 38 главы книги Иезекииля.
Раздел «Хроника» содержит информацию, отражающую между-
народное признание деятельности члена редколлегии и постоянного
автора «Хазарского альманаха» Валерия Сергеевича Флёрова: в сто-
лице Болгарии Софии в октябре 2019 г. ему было торжественно вруче-
но удостоверение почетного члена Национального археологического
института (с музеем) при Болгарской академии наук за выдающийся
вклад в развитие археологической науки в Болгарии и за плодотвор-
ное сотрудничество с археологами Болгарии. Эта награда была при-
урочена к 150-летию Болгарской академии наук. Кроме того, в теку-
щем 2020 г. 2 сентября Валерию Сергеевичу Флёрову исполняется
75 лет. Редколлегия «Хазарского альманаха» поздравляет Валерия
Сергеевича со знаменательными в его жизни событиями.
И завершает том рубрика “In memoriam”. Она посвящена 100-ле-
тию известного украинско-американского тюрколога Омеляна Прицака.
Открывает рубрику статья В. Я. Петрухина, в которой, прежде всего, от-
мечается, что ученый «был известен как востоковед, специалист по ал-
тайским языкам, чьи разработки активно использовались при реше-
нии проблем исторической лексикографии, в том числе воздействия
тюркских («восточных») языков на славянские и древнерусский». По мне-
нию В. Я. Петрухина, О. Прицак «унаследовал традиции украинской на-
уки, формировавшиеся М. С. Грушевским». Автор статьи также считает
О. Прицака «евразийцем»; его взгляды существенным образом отлича-
лись от позиций официозной советской исторической науки, в частности
взгляды О. Прицака на скандинавское происхождение термина «Русь».
Но наиболее вызывающей для советских историков стала публикация
10 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

О. Прицаком вместе с Н. Голбом так называемого Киевского письма


(или Письма киевских евреев) в то время, когда в СССР подобные пу-
бликации «ассоциировалось с враждебной пропагандой». Конечно,
В. Я. Петрухин не согласен с идеями О. Прицака, что Киев основал ха-
зарский военачальник, а также c тем, что власть хазар над Киевом про-
должалась и в Х в.; тем не менее это исследование О. Прицака, по мне-
нию В. Я. Петрухина, способствовало дальнейшему развитию науки.
Завершает рубрику и том историографическая статья О. Б. Бубенка
и О. Д. Василюк, специально посвященная хазароведческим иссле-
дованиям О. Прицака. Для украинских востоковедов празднование
100-летнего юбилея О. Прицака имеет особое значение: он является
основателем Института востоковедения им. А. Е. Крымского в системе
Национальной академии наук Украины. В статье отмечается, что на фор-
мирование интереса к хазарам молодого ученого оказал влияние
его учитель академик А. Е. Крымский, который написал монографию
«История хазар». О. Прицак сделал все возможное, чтобы ознакомить
научный мир с этой работой своего учителя. Однако пик хазароведче-
ских исследований О. Прицака пришелся на его послевоенную жизнь
в Германии (ФРГ) и США. С 1964 по 1990 г. он работал в Гарвадском уни-
верситете. За период жизни на Западе Омелян Йосипович успел напи-
сать немало работ по истории и религии хазар.
Среди них особо следует выделить большую статью “The Khazar
Kingdom’s Conversion to Judaism” (1978) и написанную совместно
с Н. Голбом монографию “Khazarian Hebrew Documents of the Tenth
Century” (1982). Новым этапом в жизни ученого стало его возвращение
на Украину еще в советское время – в 1991 г. В результате им был соз-
дан академический Институт, носящий имя его учителя. После этого
не оставлял Омелян Йосипович и занятия хазароведческими иссле-
дованиями. Большим событием в то время стал выход в 1997 г. рус-
скоязычного перевода монографии О. Прицака и Н. Голба «Хазарско-
еврейские документы Х в.». По замечаниям авторов статьи, именно
русский перевод книги вызвал очень бурную критическую реакцию
среди историков Восточной Европы, хотя нашлись у данного иссле-
дования и последователи. В 1998 г. Омелян Йосипович уже навсегда
покинул Украину и провел последние годы жизни в США.
Редколлегия «Хазарского альманаха» выражает надежду, что
17-й том альманаха заинтересует широкий круг читателей, и не толь-
ко из числа хазароведов, ибо затронутые здесь вопросы выходят да-
леко за пределы собственно хазарской проблематики.
I
Юбилеи

Б. Е. Рашковский
К ЮБИЛЕЮ
ВЛАДИМИРА ЯКОВЛЕВИЧА ПЕТРУХИНА

25 июля 2020 года исполняется 70 лет заместителю главного ре-


дактора «Хазарского альманаха» Владимиру Яковлевичу Петрухину.
Юбиляр – историк, археолог, известнейший и авторитетнейший
специалист в области истории и культуры средневековой Восточной
Европы, не нуждается в специальном представлении на страницах на-
шего альманаха: В. Я. Петрухин работает в составе редколлегии аль-
манаха с момента его создания в 2002 г. Однако коль скоро старинный
и почтенный жанр поздравления требует следования определенным
канонам, в дальнейшем изложении мы будем полагаться на них. А да-
лее, как было сказано летописцем: «по ряду положим числа».
Владимир Яковлевич родился в 1950 г. в подмосковном городе
Пушкино в семье, происходившей частью из крестьян Московской гу-
бернии, частью из гильдейских купцов города Брест-Литовска, оказав-
шихся в Центральной России после «Великого отступления» русской
армии с территории западных губерний в годы Первой мировой войны.
Историей и археологией юбиляр был увлечен с ранних лет.
В школьные годы участвовал в работе «Клуба юных археологов»
при Музее истории Москвы, находившемся тогда на Новой пло-
щади в здании церкви Иоанна Богослова под Вязом. Кружком ру-
ководил увлеченный москвовед, позднее – главный археолог
Москвы Александр Григорьевич Векслер. Интерес к истории при-
вел Владимира Яковлевича в 1967 г. на кафедру археологии
12 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

исторического факультета МГУ, где он защитил дипломную рабо-


ту под руководством Д. А. Авдусина (1918–1994) – одного из веду-
щих специалистов по средневековой славяно-русской археологии.
Участие в семинаре Авдусина определило главную тему занятий
Владимира Яковлевича на долгие годы – вопрос о соотношении
письменных источников с археологическими памятниками. Как вспо-
минает об этом сам В. Я. Петрухин, тема была предложена ему
Д. А. Авдусиным во время Смоленской археологической экспедиции
К юбилею В. Я. Петрухина 13

сезона 1969 г. [Петрухин, 2019, с. 8]. Этой теме, рассмотренной


на материалах памятников древнерусского курганного некрополя
IX–X вв. в Гнёздове, были посвящены дипломная работа и кандидат-
ская диссертация молодого исследователя.
В 1972 г., защитив дипломную работу, Владимир Яковлевич по-
ступает в аспирантуру Исторического факультета МГУ по кафедре
археологии. Итогом обучения стала защита кандидатской диссер-
тации «Погребальный культ языческой Скандинавии», также подго-
товленная под руководством Д. А. Авдусина. В этой работе молодой
археолог исследовал языческий погребальный ритуал в Гнёздове
в контексте скандинавской мифологии.
Занятия в семинаре Авдусина и участие в работе Гнёздовской экс-
педиции положили начало формированию В. Я. Петрухина как специа-
листа в подлинно междисциплинарной сфере исследований взаимос-
вязи славянских, скандинавских, финно-угорских, тюркских и иранских
культур Восточной Европы в эпоху формирования Древнерусского
государства. Здесь нельзя не сказать и о том, что само по себе от-
стаивание тезиса о скандинавском происхождении начальной руси
(прослеживаемое на материалах некрополя и поселения в Гнёздове)
в условиях казенной советской борьбы против «норманизма» требо-
вало от исследователей немалого интеллектуального мужества1.
Еще в студенческие годы Владимир Яковлевич стал активным
участником полевых археологических экспедиций. Кроме исследо-
ваний в Гнёздове он получил огромный опыт полевых исследований
в экспедициях на территориях России, Средней Азии (Хорезм) и дру-
гих регионов бывшего СССР.
Участие в археологических исследованиях и изучение истории
Восточной Европы молодой кандидат наук сочетает с работой в из-
дательстве «Советская энциклопедия», где он участвует в подго-
товке и издании энциклопедии «Мифы народов мира» в 2-х томах
(М., 1980–19822). В исследовании проблематики раннесредневеко-
вой истории Восточной Европы В. Я. Петрухин много и плодотворно

1
Показательна в этом отношении судьба одной из первых публикаций Вла-
димира Яковлевича – «Погребения знати эпохи викингов по данным археологии и
литературных памятников» [Петрухин, 1976, c. 153–171]. Редакцией были сняты
первые два слова в заглавии статьи – «Похороны руса», отсылающие читателя к
знаменитому рассказу Ибн Фадлана, хотя дальнейшее ее содержание осталось
неизменным. Подробнее об этой публикации см.: [Петрухин, 2011, с. 73].
2
Неоднократно переиздавалась. Последний раз – в 2008 г.
14 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

сотрудничает с коллегами как из поколения Учителей (Д. А. Авдусин


(1918–1994), А. Я. Гуревич (1924–2006), С. А. Плетнёва (1926–2008),
так и со сверстниками – специалистами по финно-угорским языкам
и культурам (Е. А. Хелимский, 1950–2007), средневековой археоло-
гии (Л. А. Беляев, Т. А. Пушкина, В. С. Флёров), западноевропейской
медиевистике и скандинавистике (Е. А. Мельникова), исторической
поэтике фольклора (О. В. Белова).
В 1980-е – первой половине 1990-х гг. в ходе работы над ком-
ментариями к книге Х. Ловмяньского [Ловмяньский, 1985, с. 230–
290] и сочинению византийского императора Константина Багря -
но родного «Об управлении империей» [Константин Багряно-
родный, 1991, c. 291–332] вышла серия статей, написанных им
в соавторстве с Е. А. Мельниковой, которые кардинально изме-
нили оценку русско-скандинавских отношений периода возник-
новения Древнерусского государства после нескольких десяти-
летий официального «антинорманизма». Важнейшей среди них
была статья обосновывающая и возвращающая в пользование от-
ечественной историографии скандинавскую этимологию названия
«русь» [Мельникова, Петрухин, 1989, c. 24–38]. Немалое значение
имели исследования летописного «Сказания о призвании варя-
гов», выявившие его историческую подоснову – соглашение между
предводителем одного из скандинавских отрядов и местной знатью
[Мельникова, Петрухин, 1991, c. 219–229; Мельникова, Петрухин,
1995, c. 44–57]. Наконец, впервые в международной историографии
им и его коллегами был поставлен вопрос об «обратных» влияниях
восточноевропейского мира на древнескандинавский [Мельникова,
Петрухин, Пушкина, 1984, c. 50–65].
В 1992 г. В. Я. Петрухин становится старшим (ныне – главным)
научным сотрудником отдела Истории средних веков Института сла-
вяноведения РАН. В стенах института Владимир Яковлевич участву-
ет в редактировании и написании статей для словарей «Славянские
древности» (М., 1995–2012) и «Славянская мифология» (М., 1995;
2-е изд. М., 2014), готовит эти издания к печати как член редколле-
гии, много и плодотворно работает над проблемами ранней истории
славян и их соседей, Древней Руси, а также еврейско-славянских ли-
тературных, культурных и религиозных связей.
В 1994 г. Владимир Яковлевич защищает докторскую диссертацию,
на основе которой публикует монографию «Начало этнокультурной
К юбилею В. Я. Петрухина 15

истории Руси IX–XI вв.»3. Становление Древнерусского государства


к началу XI в. представлено в книге как итог сложнейших процессов эт-
нокультурного синтеза, затронувшего в качестве его непосредствен-
ных участников не только восточных славян, скандинавов и хазар,
но и представителей многих других народов Восточной Европы. В ее
первом издании В. Я. Петрухин вводит в научный оборот российской
историографии новый источник – Таблицу народов средневекового ев-
рейского хронографа – книги «Иосиппон», критическое издание которой
в 2-х томах незадолго до того было подготовлено израильскими гебра-
истом Давидом Флуссером [Флуссер, 1978–1980]. Географические пред-
ставления и терминология первой главы средневекового переложения
«Истории иудейской войны» Иосифа Флавия вводятся исследователем
в контекст изучения древнерусской «Повести временных лет».
На переломе 1980–1990-х гг. были сняты многие важнейшие иде-
ологические табу не только со скандинавской, но и с хазарской про-
блематики начальной русской истории, и последующие два десяти-
летия оказались необыкновенно плодотворными для российского
и украинского хазароведения. Деятельность В. Я. Петрухина как ор-
ганизатора науки памятна всем хазароведам, кто в эти годы только
начинал свои исследования, и тем, кто продолжал работать в науке.
В 1999 и 2001 гг. состоялись международные коллоквиумы по хазар-
ской тематике в Иерусалиме (Институт бен Цви) и в Москве (Институт
славяноведения РАН и центр «Сэфер»). Владимир Яковлевич уча-
ствовал в них в качестве одного из активнейших организаторов.
Кроме того, В. Я. Петрухин был постоянным руководителем хазар-
ской секции на московских международных конференциях по иуда-
ике, организованных центром «Сэфер».
Под редакцией и с комментариями Владимира Яковлевича уви-
дели свет два издания русского перевода книги Н. Голба и О. Прицака
«Еврейско-хазарские документы X в.» (Москва–Иерусалим, 1997
и 2003). В этом издании увидел свет русский перевод уникального
документа – письма, характеризующего финансовое положение ев-
рейской общины домонгольского Киева и являющегося (независи-
мо от его датировки, остающейся и поныне дискуссионной) древней-
шим актовым источником по истории еврейских общин средневековой

3
Первое издание – Москва–Смоленск, 1995; значительно расширенные изда-
ния – «Русь в IX–X веках» (М., 2012 и М., 2014 – 3-е издание получило академиче-
скую премию им. Д. С. Лихачева в 2015 г.).
16 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Восточной Европы; его значимости посвящены многие статьи


«Хазарского альманаха».
Благодаря работам в рамках международного и междисципли-
нарного «Хазарского проекта», многолетним (с 2000 г.) координато-
ром которого является В. Я. Петрухин, смогли состояться и были
поддержаны археологические исследования целого ряда важ-
нейших памятников – Самосдельского городища в дельте Волги
и Цимлянской Правобережной крепости, гибнущей вследствие эро-
зии донских берегов, и др. И хотя «Хазарский проект» оказался
в 2010-е гг. в центре интересов ученого, он никогда не оставлял и ар-
хеологический памятник своего «научного детства» – Гнёздово, ор-
ганизуя практику студентов РГГУ и НИУ ВШЭ в сотрудничестве с ар-
хеологическими экспедициями МГУ и Исторического музея, а также
Смоленским университетом, где под его руководством начал дей-
ствовать «полевой» историко-археологический семинар.
Наконец, нельзя не сказать и о том, что Владимир Яковлевич, со-
четая комплексные исследования археологических памятников и сред-
невековых текстов, является также выдающимся преподавателем, чьи
лекции в РГГУ, Высшей школе экономики, на полевых школах по иу-
даике вдохновили множество студентов, аспирантов и магистрантов
на занятие наукой. Владимир Яковлевич воспитал учеников в таких об-
ластях, как история Древней Руси, славяно-русская и хазарская архео-
логия и гебраистика. В. Я. Петрухин получил заслуженную известность
и признание как популяризатор науки. Здесь нельзя не отметить напи-
санных им книг и учебных пособий для школьников [Петрухин, 1998]
и студентов (в соавторстве с Д. С. Раевским) [Петрухин, Раевский,
1998 (2-е изд. – 2004, 3-е изд. 2018)]. Хазарские документы под ре-
дакцией В. Я. Петрухина также включены в хрестоматию «Древняя
Русь в свете зарубежных источников» (М., 2009) (о чем в свое время
мечтал еще А. П. Новосельцев4). Широкому читателю предназначены
его популярные книги по скандинавской, славянской и финно-угор-
ской мифологии.
В заключение хочется пожелать Владимиру Яковлевичу долгих
лет жизни, (закончив этот материал словами тоста): как говорится,
до ста двадцати лет!

Об этом мне рассказывали сам юбиляр и профессор-исламовед Д. Ю. Арапов,


4

ныне, к сожалению, покойный.


К юбилею В. Я. Петрухина 17

Литература

Константин Багрянородный. Об управлении империей / Под ред. Г. Г. Литав-


рина, А. П. Новосельцева. М., 1991.
Ловмяньский Х. Русь и норманны. М., 1985.
Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. Название «Русь» в этнокультурной истории
древнерусского государства (IX–X вв.) // История СССР. 1989. № 8. С. 24–38.
Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. «Ряд» легенды о призвании варягов
в контексте раннесредневековой дипломатии // Древнейшие государ-
ства на территории СССР. 1990 г. М., 1991. С. 219–229.
Мельникова Е .А., Петрухин В. Я. Легенда о призвании варягов и становление
древнерусской историографии // Вопросы истории. 1995. № 2. С. 44–57.
Мельникова Е. А., Петрухин В. Я., Пушкина Т. А. Древнерусские влияния
в культуре Скандинавии раннего средневековья // История СССР. 1984.
№ 3. С. 50–65.
Петрухин В. Я. Погребения знати эпохи викингов по данным археоло-
гии и литературных памятников (Скандинавский сборник. Вып. XXI).
Таллин, 1976. С. 153–171.
Петрухин В. Я. Славяне. М., 1998.
Петрухин В. Я. Русь и вси языцы. М., 2011.
Петрухин В. Я. Д. А. Авдусин и скандинавские древности // Край смолен-
ский. 2019. № 2. С. 8–11.
Петрухин В. Я., Раевский Д. С. Очерки истории народов России в древно-
сти и раннем средневековье. М., 1998 (2-е изд. – 2004, 3-е изд. – 2018).
Флуссер Д. Книга Иосиппон. Т. 1–2 (иврит). Иерусалим, 1978–1980.

B. E. Rashkovskiy
For Vladimir Petrukhin on his 70th Birthday

Summary
This article is dedicated to the 70th Birthday of Deputy Chief Editor of “Khazar
Almanac” – Vladimir Petrukhin, the famous researcher of the Ancient Rus’ and the
Khazar khaganate. Studying the Early Medieval history of Eastern Europe, V. Petrukhin
he stood firm in anti-panslavistic positions. He assigned a leading role not only to the
Slavs, but also to the Scandinavians and the Turks. The Khazars were among of them.
V. Petrukhin is author of many publications on these areas of research.
K e y w o r d s : V. Petrukhin, Ancient Rus’, Khazar khaganate, anti-panslavistic
positions, Scandinavians, Khazars.
II
Статьи и публикации

В. С. Аксёнов
БАРАНЬИ АСТРАГАЛЫ В ПОГРЕБАЛЬНОМ
ОБРЯДЕ АЛАНСКОГО НАСЕЛЕНИЯ
ВЕРХНЕ-САЛТОВСКОГО
АРХЕОЛОГИЧЕСКОГО КОМПЛЕКСА

История открытия и исследования катакомбных захоронений


у с. Верхний Салтов, приведших впоследствии к вычленению памят-
ников салтово-маяцкой археологической культуры из общей массы
древностей последней четверти I тыс. н. э. юга Восточной Европы,
начинается в далеком 1900 г. За более чем столетие исследований
катакомбных захоронений салтово-маяцкой культуры ученым уда-
лось пролить свет на многие вопросы, связанные с материальной
и духовной культурой аланского населения, оставившего захороне-
ния в грунтовых катакомбах на территории верхнего Подонцовья.
Этому способствовал многочисленный и разнообразный погребаль-
ный инвентарь (оружие, орудия труда, личные украшения, металли-
ческие детали одежды, амулеты и т.п.), который сопровождал захо-
роненных в катакомбах людей. Однако вниманием были обойдены
надпяточные кости ноги мелкого рогатого скота – астрагалы, кото-
рые представляют интерес для реконструкции быта и обществен-
ной жизни аланского населения бассейна Северского Донца в эпо-
ху раннего средневековья.
Уже первые исследователи погребальных комплексов Салтова
отмечали присутствие в инвентаре ряда катакомбных захоро-
нений бараньих астрагалов, которые интерпретировались ими
В. С. Аксенов 19

как игральные кости. Так, первые исследователи могильника при опи-


сании захоронений неоднократно упоминали о находке астрагалов,
рассматривая их исключительно как игральные кости [Бабенко,
1914, с. 452, 454, 462–464, 477; Покровский, 1905, с. 483]. Бараньи
астрагалы в захоронениях Верхнего Салтова были обнаружены
и при последующих работах на могильнике в 1946–1948 гг. экспеди-
ций Харьковского госуниверситета под руководством С. А. Семенова-
Зусера [Семенов-Зусер, 1949, с. 118, 122, 132; Семенов-Зусер,
1952, с. 283, рис. 6], и при работах в 1959–1961 гг. на могильнике
Кочетокской археологической экспедиции Института археологии
АН УССР [Березовец, 1959–1961, с. 21, 25–26]. Все эти астрагалы,
по мнению исследователей, применялись для игр, похожих на совре-
менную игру в бабки, а вырезанные на некоторых астрагалах зна-
ки следует рассматривать как знаки собственности отдельных вла-
дельцев [Шрамко, 1962, с. 286].
Возобновление работ на могильнике в 1984 г. экспедицией
Харьковского исторического музея сначала под руководством В. Г. Бо-
родулина, а затем и автора данной работы позволило существенно рас-
ширить наши знания о данной категории погребального инвентаря алан-
ского населения Верхнего Салтова. На сегодняшний день в результате
работ экспедицией музея на главном участке могильника у с. Верхний
Салтов (ВСМ-I) исследовано 76 катакомб и 17 грунтовых захоронений,
на ВСМ-III – 25 катакомбных и 6 грунтовых захоронений и на ВСМ-IV –
150 погребальных комплексов (133 катакомбы, 6 дромосов без камер,
11 погребений в ямах разной конструкции). Астрагалы в количестве
332 экземпляров представлены в 49 погребальных комплексах могиль-
ника (в 48 катакомбах и 1 грунтовом погребении) (см. табл.).
Сохранность найденных астрагалов разная. Одни кости со-
хранились хорошо, другие представляют собой легкую пористую
структуру с частичными утратами. На их сохранность повлияли
условия, сложившиеся в погребальной камере (влажность, нали-
чие кислорода, состав грунта и т.п.) и место их расположения в за-
хоронении (непосредственно рядом с телом человека, в стороне
от тел погребенных людей). В результате этого вес астрагалов хо-
рошей сохранности, в зависимости от размера, колеблется от 5 до
12 грамм, тогда как вес астрагала плохой сохранности значитель-
но ниже – 2,33–4 грамма.
Количество астрагалов в одном погребальном комплексе коле-
блется от 1 до 46 (катакомба № 15 ВСМ-I) (табл.). В 12 катакомбах
20 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Таблица
Астрагалы в погребальных комплексах
Верхне-Салтовского катакомбного могильника

№ Кол- Кол- Расположение Тип I – со следами обработки Тип II


кат./ во во астрагалов без
погр. чел. астра- у у дру- вид 1 – слегка подточенный вид 3 – без следов подточки, следов
галов та- голо- гое но со следами обработки обра-
за вы место А Б В Г Ж А Б В Г Е Ж ботки
не сквоз- граф- утя- «глаз- со сквоз- не- граф- утя- «глаз-
имеет ное фити же- ки» сле- ное сквоз- фити же- ки
др. отвер- лен дами отвер- ное лен
следов стие обра- стие отвер-
отбра- ботки стие
тотки
биток
138 + +
(ВСМ-IV) 2 1 (1)
48 + +
(ВСМ-I) 4 1 (1)
11 + + +
(ВСМ-I) 2 9 (1) (8)
39 + + + + +
(ВСМ-I) 3 14 (1) (13) (3) (1) (10)
погр. 16 + + + + +
(ВСМ-I) 1 3 (2) (1) (1) (1)
астрагал с отверстием
16 3 1 + +
(ВСМ-IV) (1)
60 3 1 +
(ВСМ-I) (1)
51 2 1 +
(ВСМ-I) (1)
75 3 1 +
(ВСМ-IV) (1)
67 3 2 + +
(ВСМ-IV) (1) (1)
7 2 2 + + +
(ВСМ-IV) (1) (1)
17 2 2 + +
(ВСМ-IV) (1) (1)
116 2 3 + + +
(ВСМ-IV) (1) (1) (1)
40 3 3 + + +
(ВСМ-IV) (2) (1) (1)
14 2 2 + +
(ВСМ-IV) (1) (1)
28 4 3 + +
(ВСМ-I) (2) (1)
36 4 3 + +
(ВСМ-I) (1) (2)
72 /1 4 3 + + +
(1) (1) (1)
72 /2 4 + + +
(ВСМ-IV) (1) (2) (1)
140 2 4 + +
(ВСМ-IV) (2) (2)
73 1 4 + + + + +
(ВСМ-IV) (2) (1) (1)
121 3 5 + + + +
(ВСМ-IV) (3) (1) (1)
89 /1 2 1 +
(1)
89 /2 1 +
(1)
запол- 5 + + +
нение (2) (1) (2)
(ВСМ-IV)
В. С. Аксенов 21

10 2 9 + + + + + +
(ВСМ-IV) (2) (1) (1) (1) (1) (3)
73 4 12 + + +
(ВСМ-I) (5) (2) (7)
96 /3 4 4 +
(4)

96 /4 3+9 + +
(ВСМ-IV) (2) (3+7)
29 3 23 + + + +
(ВСМ-I) (1) (1) (1) (20)
30 /1 5 + +
(1) (1)
35 +
30 /3 (1) +
+ (30)
30 /2 (1)
+
30 /5 (1)
(ВСМ-IV)
69 3 36 + + + + + +
(ВСМ-I) (7) (2) (1) (1) (25)
15 4 45 + + + +
(ВСМ-I) (21) (12) (13)
астрагал
76 2 1 + +
(ВСМ-IV) (1)
98 2 1 + +
(ВСМ-IV) (1)
29 3 1 + +
(ВСМ-IV) (1)
95 2 1 + +
(ВСМ-IV) (1)
139 2 1 + +
(ВСМ-IV) (1)
6 2 1 + +
(ВСМ-IV) (1)
99 2 2 + +
(ВСМ-IV) (2)
33 3 2 + +
(ВСМ-IV) (2)
137 5 3 + + +
(ВСМ-IV) (1) (2)
146 1 3 + + +
(ВСМ-IV) (1) (2)
130 2 3 + +
(ВСМ-IV) (3)
3 2 4 + + +
(ВСМ-IV) (2) (2)
51 4 4 + +
(ВСМ-IV) (4)
39 1 5 + + +
(ВСМ-IV) (2) (3) (5)
115 2 5 + + +
(ВСМ-IV) (1) (4)
26 2 4 + + +
(ВСМ-I) (2) (2)
126 2 7 + + +
(ВСМ-IV) (5) (2)
9 3 7 + +
(ВСМ-IV) (7)
2 3 20 + + + +
(ВСМ-III) (5) (1) (14)
39 2 2 + +
(ВСМ-IV) (2)
332 44 26 7 1 50 3 18 4 2 180
22 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

было обнаружено по одному астрагалу, в 7 катакомбах – по два,


в 8 погребальных комплексах – по три, в 5 катакомбах – по четыре
кости, в 3 катакомбах – по пяти астрагалов, в 4 катакомбах – по семи
астрагалов, в двух – по девяти, в одной – 12 астрагалов, в одной –
14 астрагалов, в одной – 16, в одной – 20, в одной – 23, в одной – 35,
в одной – 36, в одной – 46 надпяточных костей барана. При этом надо
учитывать, что катакомба являлась семейной усыпальницей, и коли-
чество погребенных в камере колеблется от одного (кат. № 19, 39, 73
ВСМ-IV) до пяти человек (кат. № 30, 96 ВСМ-IV). Поэтому в катаком-
бах с большим количеством костяков астрагалы могли принадлежать
как одному из погребенных людей, так и сразу нескольким, костяки ко-
торых находились в камере. И установить, кому из погребенных лю-
дей они принадлежали, не всегда представляется возможным.
В зависимости от различных следов искусственной обработки най-
денные в катакомбах Верхнего Салтова астрагалы можно отнести к не-
скольким видам. Для этого мы воспользовались типологией для играль-
ных астрагалов, предложенной Б. Г. Петерсом по материалам античного
времени Северного Причерноморья [Петерс, 1986, с. 81–83].
Так, в исследованных погребальных комплексах представ-
лены пять астрагалов-битков (кат. № 11, 39, 48, погр. № 16 ВСМ-I,
и кат. № 138 ВСМ-IV) (рис. 1). Данные астрагалы отличают от других
просверленные в них отверстия, заполненные свинцом. Вес данных
битков колеблется от 11,55 грамм (кат. № 48 ВСМ-I) до 17,48 грамм
(погр. № 16 ВСМ-I). Четыре из пяти битков относятся к астрагалам
I типа (со следами обработки), вида 3Е (без следов подточки и сто-
ченности, утяжеленных) (по Б. Г. Петерсу) (рис. 1: 1–3, 5). Биток
из грунтового погребения № 16 ВСМ-I относится к I типу, виду 1,
но его одновременно следует отнести к астрагалам нескольких раз-
новидностей: имеющим сквозное отверстие для подвешивания (Б);
имеющим на поверхности граффити (В) и утяжеленным (Г) (рис. 1: 4).
Присутствие в погребальных комплексах Верхнего Салтова астрага-
лов-битков однозначно указывает на существование у данного алан-
ского населения игр в кости на выбивание – типа таких игр, как баб-
ки у русских, альчики у осетин, асык/ашик у казахов и других кочевых
народов [Гагиев, 1980, с. 64–65]. Особенно отчетливо это демон-
стрирует захоронение подростка (№ 1) в катакомбе № 39 (ВСМ-I),
при костяке которого было обнаружено 14 таранных косточек бара-
на. Биток лежал между тазобедренным суставом правой ноги погре-
бенного и кистью его правой руки, тогда как остальные 13 астрагалов
В. С. Аксенов 23

располагались кучкой в районе грудной клетки подростка. В данном


случае логично предположить, что в захоронении находился набор
для игры конкретного индивида.
Поэтому неудивительно, что в погребальных комплексах присут-
ствовали и астрагалы без каких либо следов дополнительной обра-
ботки (тип II по Б. Г. Петерсу), которые могли быть задействованы
как в играх на выбивание, так и в разнообразных играх на ловкость.
Астрагалы без каких либо следов дополнительной обработки были
встречены в 32 погребальных комплексах (всего 180 экз.). Количество
бараньих астрагалов без каких-либо следов обработки в одном по-
гребальном комплексе колеблется от 1 до 30 (табл.).
Эту группу астрагалов дополняют надпяточные кости баранов,
у которых заметны следы незначительной подточенности с одного
или двух боков (тип I, вид 3А). Таких астрагалов в нашей коллекции
насчитывается 44 экземпляра. Подтачивали астрагалы для более
надежного их примыкания к поверхности при падении при проведе-
нии игр на вбрасывание, а также для более устойчивого их положе-
ния при играх на выбивание [Петерс, 1986, с. 81].
Надпяточные кости мелкого рогатого скота типа II и типа I вид 3А
из-за своей многочисленности, по-видимому, следует рассматривать
в качестве основной массы предметов, использовавшихся аланским
населением Верхнего Салтова для разнообразных игр с астрагала-
ми (на выбивание, на вбрасывание, на ловкость).
Остальные найденные астрагалы относятся в основном к двум
видам: астрагалы со следами подточки и со сквозным отверсти-
ем (тип I, вид 1Б) (рис. 2: 1, 3, 4, 9, 13; рис. 3: 6, 12, 13; рис. 4: 14,
15); астрагалы без следов подточки со сквозным отверстием (тип I,
вид 3Б) (рис. 2: 2, 5, 6–9, 11, 12, 14–16; рис. 3: 1–3, 7–9, 11, 14; рис. 4:
1–8, 10, 11–13; рис. 5: 1–4). Астрагалов относящихся к типу I–1Б –
26 экземпляров, а к типу I–3Б – 50 экземпляров. Еще на трех астра-
галах со следами подточки присутствуют незаконченные отверстия
для подвешивания (тип I, вид 3В) – катакомбы № 10 и № 89 ВСМ-IV,
№ 69 ВСМ-I (рис. 5: 5–7).
Имеющиеся на астрагалах отверстия, просверленные в них для
подвешивания, большинством исследователей рассматриваются
как указание на то, что они использовались в качестве подвесок-а-
мулетов. Это было обусловлено распространенным у многих наро-
дов степной полосы Евразии, в том числе и индоиранского проис-
хождения, устоявшимся представлением о том, что баран является
24 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

символом изобилия, благодати, плодородия, могущества, удачи


и славы. Барана связывали с небесной сферой, считалось, что он яв-
ляется воплощением божества Фарна [Чибиров, 1983, с. 98].
В надпяточных костях барана делалось сквозное отверстие, ко-
торое располагалось на одном из продольных боковых гребней кости
и соединяло зачастую извилистую боковую сторону астрагала с его
передней вогнутой стороной (шах – циг)1, у основания одного из рож-
ков. То, что отверстие делалось именно в этом месте, вероятно, объ-
ясняется тем фактом, что здесь сквозное отверстие в кости можно
было сделать относительно легко и быстро, не прилагая больших
усилий. Это подтверждается и наличием астрагалов, которые при до-
статочно хорошей сохранности имеют разрушения именно в месте
нахождения отверстия для подвешивания (кат. № 39, 73 ВСМ-I, № 10,
30 72 ВСМ-IV) (рис. 2: 8; рис. 3: 1; рис. 4: 2, 6). Интересно, что в па-
мятниках других народов и культур сквозные отверстия в астрага-
лах зачастую проделывались в других местах – в центральной их ча-
сти или между рожками [Кызласов, 1960, рис. 53: 1, 3; Петерс, 1986,
табл. XVI: 1–4, 9, 15, 17, 18, 19; XVII: 12–16, 19, 21, 23–25; Стрельник,
Хомчик, Сорокіна, 2009, рис. 1: 3, 7–11; 2: 3, 4; 4: 3, 6]. Возможно, эта
разница в месте расположения отверстия на астрагалах была обу-
словлена разным способом использования или традицией ношения
косточек барана у разных народов и в разное время.
Всего на пяти астрагалах из Верхнего Салтова сквозные отвер-
стия располагались иначе, чем в большинстве найденных надпя-
точных костей. На двух астрагалах (кат. № 69 ВСМ-I, № 121 ВСМ-
IV) сквозное отверстие проходило сквозь тело кости, соединяя ее
лицевую вогнутую и заднюю выгнутую стороны (фир – циг) (рис. 2:
15; рис. 5: 13). Астрагал из катакомбы № 96 ВСМ-IV имел два сквоз-
ных перпендикулярных друг другу отверстия, одно из которых со-
единяло боковые стороны кости (шах – тау), а другое – выпу-
клую и противоположную ей вогнутую стороны надпяточной кости
(фир – циг) (рис. 4: 14). Еще на трех астрагалах (кат. № 51, 69 ВСМ-I,
№ 17 ВСМ-IV) отверстие располагалось в углублении вогнутой сто-
роны и выходило в одну из двух боковых сторон кости (циг – шах
или циг – тау) (рис. 2: 9, 14; рис. 3: 14). Иное расположение отвер-
стия на данных костях позволяет предположить и другое их пред-
назначение, отличное от астрагалов-амулетов. Возможно, данные

1
Здесь и далее используются осетинские названия сторон у астрагала.
В. С. Аксенов 25

косточки барана использовались как детали одежды, аналогичные


известным у хакасов «держалкам», когда в отверстие в астрагале
пропускался и завязывался ремешок, на противоположном конце ко-
торого висел мешочек с огнивом, трутом и кремнем. При этом астра-
гал с прикрепленным на ремешке мешочком затыкался сбоку за опо-
ясок или поясной ремень [Кызласов, 1960, с. 141, прим. 5].
Интересно, что среди астрагалов с отверстием для подвешивания
присутствуют экземпляры, у которых была слегка подточена одна из бо-
ковых сторон. Чаще всего на найденных астрагалах оказывалась подто-
ченной боковая сторона с названием тау (рис. 2: 1, 3, 4; рис. 3: 6, 12, 13;
рис. 4: 15), что должно было, по-видимому, способствовать более часто-
му выпадению при подбрасывании извилистой боковой стороны – шах,
т.е. самого дорогого положения при игре на вбрасывание (если исклю-
чить вставание астрагала на свои рожки) [Гагиев, 1980, с. 66]. Вероятно,
данные кости со слегка подточенной боковой стороной при игре на вбра-
сывание приносили их владельцу выигрыш, что и обусловило их пере-
делку со временем в подвески-амулеты. Данный факт подтверждает на-
личие астрагала с отверстием для подвешивания (кат. № 73 ВСМ-IV),
обе стороны и один бок которого имеют несквозные отверстия – «глаз-
ки», обозначающие цену сторон (1, 2, 4) (рис. 5: 9). «Глазки» (несквозные
отверстия) присутствуют на вогнутой стороне (4) и одном из боков (1)
одной надпяточной кости из комплекта астрагалов, найденных в ката-
комбе № 10 ВСМ-IV (тип I, вид 3Ж) (рис. 5: 8). Астрагалы с «глазками»
рассматриваются большинством исследователей как прообраз играль-
ных костей (кубиков) [Клейн, 1997, с. 53–54], что однозначно указывает
на существование у аланского населения Верхнего Салтова игр на вбра-
сывание. Подтверждается это присутствием в катакомбе № 12 ВСМ-IV
(1984 г.) костяного игрального кубика, на сторонах которого выгравиро-
ваны точки от 1 до 6 [Хоружая, 2009, рис. 6: 31].
Возможно, не случайно, что на семи астрагалах с отверстиями
для подвешивания на их выпуклой стороне присутствовали граффи-
ти (погр. № 16, кат. № 36, 73 ВСМ-I, № 7, 40, 73, 121 ВСМ-IV) (рис. 3:
5, 10; рис. 4: 9; рис. 5: 13), которые могли быть нанесены на астра-
галы, как когда они еще применялись для игры, так и после их пре-
вращения в подвеску-амулет. Вообще же граффити были выявлены
на 21 астрагале из 9 погребальных комплексов Верхнего Салтова
(погр. № 16, кат. № 15, 29, 36, 73 ВСМ-I, № 7, 10, 40, 73, 121 ВСМ-
IV). Зачастую на один погребальный комплекс приходился один
(кат. № 29, погр. № 16 ВСМ-I, кат. № 10, 40, 73, 121 ВСМ-IV), реже два
26 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

астрагала с граффити (кат. № 36, 73 ВСМ-I). И только в катакомбе


№ 15 ВСМ-I количество астрагалов с граффити составляло 9 экзем-
пляров. Набор астрагалов из этой катакомбы был самым многочис-
ленным и состоял из 46 астрагалов, 21 из которых имели отверстия
для подвешивания, т.е. служили подвесками-амулетами2.
Граффити на выпуклой стороне имели и некоторые астрагалы
без отверстий для подвешивания (кат. № 29 ВСМ-I, кат. № 2 ВСМ-III,
кат. № 10, 72 ВСМ-IV) (рис. 5: 10–12, 14–17), один из которых был
слегка подточен с одного бока (кат. № 72 ВСМ-IV) (рис. 5: 11).
Граффити на астрагалах представлены знаками, имеющими самые
широкие аналогии среди знаков, найденных на памятниках не толь-
ко салтово-маяцкой культуры, но и других культур Евразии [Флёрова,
1997, с. 55–59]. Так, на астрагалах нанесены граффити в виде «пря-
мой решетки» (рис. 5: 10), «открытой лесенки» (рис. 5: 12–14), в виде
квадрата (рис. 3: 4; рис. 5: 11), квадрата со вписанным в него крестом
(рис. 5: 16, 17), квадрата с решеткой внутри него (рис. 3: 5), квадра-
та, перечеркнутого крест-накрест диагоналями (рис. 3: 10; рис. 5: 15),
треугольника (рис. 4: 9). Все эти знаки связаны с широко известными
символами, олицетворяющими вертикальное и горизонтальное стро-
ение мира, «мировое дерево» [Флёрова, 1997, с. 58]. И только на од-
ном астрагале из набора, происходящего из катакомбы № 15 ВСМ-I,
нанесен рисунок-граффити в виде «снежинки» [Хоружая, 2009, рис. 12:
28]. Данный знак широко распространен в качестве тамги. Однако та-
кая однозначная трактовка его в данном случае вряд ли правильна,
если вспомнить о семантике других знаков на астрагалах. Вероятнее,
что данный знак, процарапанный на астрагале, символизирует гори-
зонтальное строение мира, не переданное при помощи другого симво-
ла. Нанесение на выпуклую сторону астрагала с отверстием для под-
вешивания указанных выше символов должно было, по мнению его
владельца, только усилить силу уже существующего амулета.
Однако нанесение на астрагалы граффити, по-видимому, могло
производиться и с другой целью. Здесь необходимо вспомнить на-
бор из 67 надпяточных косточек барана из катакомбы № 4 Верхне-
Салтовского могильника, среди которых 8 имели просверленное

2
К сожалению, в настоящее время в коллекции Харьковского исторического
музея им. Н. Ф. Сумцова данный набор астрагалов не был обнаружен, поэтому
описание и рисунки граффити на астрагалах приводятся по отчету автора раскопок
В. Г. Бородулина.
В. С. Аксенов 27

отверстие, а на 14 были зафиксированы различные знаки [Семенов-


Зусер, 1952, с. 283, рис. 6]. На части этих астрагалов, по мнению
Г. Ф. Турчинова, присутствовали меты, в которых исследователь ви-
дит осетинские слова (из дигорского и иронского диалектов) – «удача»
(астрагал № 1), «цель» (№ 2), «достаток» (№ 3), «удача» (№ 4), «мо-
гила» (№ 6), «доблесть» (№ 7), «цель» (№ 8), «тягота» (№ 10), «сча-
стье» (№ 11), «благополучный/невредимый» (астрагал № 12) [Турчинов,
1990, с. 115–117]. Таким образом, в расшифровке Г. Ф. Турчинова слова
и меты на астрагалах из данной катакомбы Верхнего Салтова обозна-
чают различные стороны человеческой личности и жизни. И если это
признать верным, то данные астрагалы, скорее всего, использовались
для гадания. На возможное использование бараньих астрагалов сал-
товским населением для гаданий указывали и другие исследователи
[Нахапетян, 1989, с. 74–75, 83, Флёрова, 1997, с. 55–59].
В захоронениях могильника представлены астрагалы, взятые
как из правой, так и из левой ноги животного. Подсчет по хорошо сохра-
нившимся астрагалам показывает, что население Верхнего Салтова,
по-видимому, не отдавало предпочтение косточкам, взятым из какой-то
одной ноги животного, так как количество астрагалов, взятых из левой
и правой ноги, различается несущественно – 56,4% и 43,6% соответ-
ственно. Граффити чаще представлены на косточках, взятых из пра-
вой ноги животных, тогда как все пять «битков» и две игральные кости
с «глазками» оказались сделанными на астрагалах, взятых из левой
ноги животного. Что касается астрагалов с отверстием для подвеши-
вания (амулетов), то для них чаще использовались косточки из пра-
вой, чем из левой ноги барана (55,7% против 44,3% соответственно).
При этом в каждом конкретном случае данные показатели существен-
но разнятся. Так, в катакомбе № 69 ВСМ-I из 36 астрагалов только
9 были взяты из правой ноги животного, а остальные 27 – из левой
ноги, а отверстия для подвешивания присутствовали на двух над-
пяточных костях из левой ноги и на одной с правой ноги животного,
еще на одном астрагале с правой ноги барана было начато отверстие
для подвешивания. Надпяточные кости барана в катакомбе № 2 ВСМ-III
были представлены 14 и 6 астрагалами, взятыми с левой и с пра-
вой ног животного соответственно. Так как в этой камере астрагалы
располагались двумя группами по 14 и 6 астрагалов в кучке у голов
двух погребенных людей (рис. 6: 1), то соблазнительно предположить,
что рядом с покойниками лежали астрагалы, взятые только из одной
ноги барана – левой или правой. Однако, к сожалению, распределение
28 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

надпяточных косточек барана по кучкам в данном захоронении изна-


чально не было зафиксировано. В катакомбе № 29 ВСМ-I, где астра-
галы также располагались двумя группами по 14 и 9 надпяточных
косточек барана возле одного покойника (рис. 7: 1), зафиксированы
16 левых и 7 правых астрагалов. Можно предположить, что салтов-
цы в силу каких-то причин при отборе астрагалов для своих нужд,
отдавали предпочтение косточкам, взятым из левой ноги животного.
Возможно, это связано с воззрениями в контексте бинарных оппози-
ций «правый–левый / мужской–женский».
Следует отметить, что астрагалами-амулетами довольно часто
становились кости, у которых один из боков был преднамеренно под-
работан. Чаще это был бок – противоположный боку, считавшему-
ся наилучшим (выигрышным) при разнообразных играх на вбрасы-
вание. В таком случае можно предположить, что для превращения
игральной кости в подвеску-амулет предпочтение отдавалось астра-
галу, неоднократно приносившему победу в играх, т.е. обладающе-
му большой удачей, везением.
Расположение астрагалов в погребальных камерах Верхнего
Салтова показывает, что отведенное для них место носило неслучай-
ный характер. Фиксируется несколько мест нахождения астрагалов:
непосредственно на теле погребенного; рядом с костяком конкретно-
го человека; в стороне от костяков людей, что не позволяет опреде-
лить, кому из погребенных они могли принадлежать. Разное место на-
хождения надпяточных костей барана в камере, как представляется,
было обусловлено тем предназначением, которое они играли в жиз-
ни погребенного человека, а также той функцией, какую отводили им
живые родственники умершего, помещая их в захоронение.
Если астрагалы принадлежали конкретному человеку, то они ле-
жат: 1) в районе пояса или у кисти одной из рук; 2) возле головы по-
гребенного человека; 3) возле ног человека; 4) среди посмертных
даров, предназначенных конкретному покойнику.
Так, бараньи надпяточные косточки, которые использовались
в качестве битков, в трех из пяти случаев располагались в районе
таза погребенного человека, у кисти одной из рук. В катакомбе № 39
ВСМ-I биток находился у костей таза подростка, тогда как осталь-
ные 13 астрагалов лежали кучкой у его черепа (рис. 6: 2). В катаком-
бе № 96 ВСМ-IV на поясе погребенного ребенка (№ 3) рядом с набо-
ром из двух ножей лежали четыре астрагала (рис. 8: 1). Размещение
астрагалов в районе пояса погребенного, иногда вместе с ножами,
В. С. Аксенов 29

элементами поясной гарнитуры, бронзовыми бубенчиками, отмеча-


лось еще В. А. Бабенко (например: кат. № 9, 14, 44, раскопки 1911 г.)
[Бабенко, 1914, с. 452, 454, 464]. Они, возможно, находились в сумоч-
ках и могли представлять наборы для игр, помещенные в камеру вме-
сте с их владельцами. Наборы для игры в виде кучки астрагалов мог-
ли располагаться и у головы одного из погребенных в камере людей.
Так, в катакомбе № 2 ВСМ-III астрагалы располагались в виде двух
кучек из 6 и 14 экземпляров у черепов погребенных № 1 и № 3 соот-
ветственно (рис. 6: 1). В катакомбе № 29 ВСМ-I все 23 астрагала при-
надлежали молодому мужчине и располагались двумя группами у его
сабли. Кучка из 9 астрагалов, среди которых находились два астрага-
ла с отверстием для подвешивания и один астрагал с граффити, рас-
полагалась у рукояти сабли (рис. 7: 1), тогда как остальные 14 астра-
галов образовывали цепочку вдоль сабельного клинка.
Астрагалы с отверстием для подвешивания, выполнявшие роль
амулетов, зачастую располагались на теле погребенного человека
(дети в возрасте до 10 лет). Так, в катакомбе № 140 ВСМ-IV все че-
тыре астрагала с отверстием для подвешивания были найдены по-
парно в районе пояса ребенка (рис. 9: 1) вместе с бронзовыми спи-
ралевидными пронизями, тремя бронзовыми литыми бубенчиками
и пятью бисеринами синего цвета. Вероятно, они могли быть как под-
вешенными к поясу, так и вплетенными вместе с бубенчиками и бу-
сами в косы. В катакомбе № 72 ВСМ-IV, содержавшей захоронения
четверых детей младшего возраста, у двоих погребенных астрагалы
находились в районе пояса. У одного ребенка (№ 1) астрагал с от-
верстием для подвешивания находился у правой тазовой кости, у ле-
вой тазовой кости лежали еще два астрагала, один из которых имел
граффити (рис. 10: 1). У второго ребенка (№ 2) на поясе вместе с же-
лезным ножом было обнаружено четыре астрагала, два из которых
имели отверстие для подвешивания (рис. 10: 1).
Довольно часто единичные астрагалы и их наборы располага-
лись в стороне от тел погребенных людей, и связать их с конкрет-
ным покойником не представляется возможным. При этом они лежат
рядом с остатками жертвенной пищи, представленными керамиче-
ским сосудом и/или костью животного. Так, в катакомбах Т-образного
типа (№ 28, 36, 60, 73 ВСМ-I, № 3, 6, 7, 10, 16, 29, 30, 39, 51, 67, 96,
99, 115, 116, 121, 126 ВСМ-IV) астрагалы найдены в левом ближнем
углу камеры или у ее боковой стенки, за головами людей [Аксёнов,
2015, рис. 3: 8; Аксёнов, 2016, рис. 1: 1, 30; рис. 6: 1], там, где обычно
30 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

оставлялась жертвенная пища. Так, в катакомбе № 29 ВСМ-IV меж-


ду левой боковой стенкой погребальной камеры и черепом ребен-
ка (№ 2) одиночный астрагал лежал рядом с трубчатой костью мо-
лодой особи МРС (рис. 7: 2). В камере катакомбы № 69 ВСМ-I, где
были обнаружены останки троих человек, слева от входа в камеру
компактно лежали 36 астрагалов и трубчатая кость овцы (рис. 11: 2).
Так же располагались астрагалы и в погребальной камере катаком-
бы № 73 ВСМ-I (рис. 11: 1). Такое же расположение астрагалов было
отмечено в катакомбах, раскопанных под руководством В. А. Бабенко
(№ 6, 1912 г.), С. А. Семенова-Зусера (№ 1, 17 1946 г., № 2 1947 г.)
и Д. Т. Березовца (№ 16, 17) [Бабенко, 1914, с. 477; Березовец, 1959–
1961, с. 25, 26; Семенов-Зусер, 1946, с. 2, 23; Семенов-Зусер, 1947,
с. 3]. Помещение надпяточных костей барана в погребальных каме-
рах рядом с жертвенной пищей имело совершенно другую цель, чем
просто обеспечить едой умерших на время перехода из мира живых
в мир мертвых. Так как баран у осетин считался символом изобилия,
плодородия, счастья и богатства, то в контексте воззрений pars – pro
totius помещение в могилу астрагалов, возможно, преследовало сразу
несколько целей. Во-первых, они выступали зрительным свидетель-
ством имущественного положения умершего в мире живых (количе-
ство надпяточных косточек барана в могиле отражало количество го-
лов МРС у покойного/его семьи). Во-вторых, в потустороннем мире
кости превращались в целое животное, и таким образом обеспечи-
вали достойную жизнь покойнику в мире мертвых. В-третьих, поме-
щение астрагалов в могилу вместе с покойным должно было способ-
ствовать размножению скота в мире живых [Флёрова, 2001, с. 108].
Так, у многих кочевых народов астрагалы зарывали в землю в наде-
жде, что в стаде хозяина, сделавшего это, прибавится столько же го-
лов овец, сколько он зарыл овечьих астрагалов [Сунчугашев, 1963,
с. 149]. В-четвертых, если это были игральные кости умершего чело-
века, то помещенные в могилу астрагалы символизировали его уда-
чу, которую покойник забрал с собой на тот свет.
Значительно реже астрагалы в катакомбах Верхнего Салтова
лежали в ногах погребенных людей. В катакомбах с продольным
расположение погребальных камер относительно дромоса астра-
галы находились в том же левом ближнем углу погребальной ка-
меры, что и в Т-образных катакомбах, но отдельно от жертвенной
пищи, которая оставлялась в головах погребенных людей (ката-
комбы № 26 ВСМ-I, № 9, 14, 98 ВСМ-IV) (рис. 12: 2). При этом здесь
В. С. Аксенов 31

лежали как астрагалы без следов дополнительной обработки (тип II),


так и астрагалы со следами подточки (тип I, вид 1А) и с просверлен-
ным отверстием для подвешивания (тип I, вид 1Б, 3Б). Реже набо-
ры астрагалов, лежавшие в ногах погребенных людей, представлены
в Т-образных катакомбах могильника (№ 15, 40 ВСМ-I, № 17 ВСМ-IV)
(рис. 12: 1) [Хоружая, 2009, рис. 8: 1]. В ногах погребенного ребенка
лежали астрагалы и в грунтовом погребении № 16 ВСМ-I (рис. 10: 2).
В состав наборов астрагалов в данных захоронениях так же входи-
ли надпяточные кости барана без следов обработки (типа II), астрага-
лы с подточкой, астрагалы с отверстиями для подвешивания, а также
астрагалы с нанесенными граффити (кат. № 15, погр. № 16 ВСМ-I), би-
ток (погребение № 16). Интересно, что самый большой на сегодняш-
ний день по количеству набор астрагалов (67 экземпляров) также нахо-
дился в ногах погребенного человека, в специально сделанном в полу
камеры углублении (кат. № 4, 1948 г.) [Семеров-Зусер, 1952, с. 283].
В отдельных случаях астрагалы одновременно располагались
сразу в нескольких отмеченных выше местах. Так, в той же катаком-
бе № 4 (1948 г.) из раскопок С. А. Семенова-Зусера, помимо 67 астра-
галов, располагавшихся в ногах погребенного мужчины, еще два
астрагала без всяких следов дополнительной обработки лежали у ко-
ленного сустава его правой ноги. Два астрагала без следов предна-
меренной обработки были обнаружены в районе пояса погребенных
людей в катакомбе № 39 ВСМ-IV, тогда как еще три надпяточные
косточки барана без следов обработки лежали в левом ближнем
углу камеры рядом с остатками жертвенной пищи (рис. 9: 2). В райо-
не пояса погребенного № 4 в катакомбе № 96 ВСМ-IV было найдено
3 астрагала, а еще 9, два из которых имели отверстия для подвеши-
вания, лежали за черепом погребенного в левом ближнем углу по-
гребальной камеры (рис. 8: 2).
Таким образом, рассмотренные материалы катакомбных захоро-
нений могильника у с. Верхний Салтов показывают, что астрагалы
из ног овец и баранов являлись важным элементом в погребальном
обряде, а следовательно – и в жизни аланского населения, оставив-
шего данный некрополь.
Существует несколько гипотез применения астрагалов в погре-
бальном обряде индоевропейского и индоиранского населения степ-
ной полосы Восточной Европы эпохи поздней бронзы и раннего желе-
за [Грищук, 2013, с. 24–34; Ковалева, 1990, с. 59–71; Литвиненко, 2005,
с. 74–86; Сотникова, 2014, с. 26–34]. Наиболее полно существующие
32 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

гипотезы применения астрагалов народами Восточной Европы рас-


смотрены В. В. Цимидановым, который свел их к нескольким основ-
ным позициям: а) астрагалы служили амулетами; б) астрагалы при-
менялись в переходных обрядах; в) астрагалы являлись игрушкой
детей и подростков; астрагалы служили для игры взрослых; д) астра-
галы использовались в календарных играх, имеющих ритуально-ма-
гическое направление [Цимиданов, 2001, с. 222]. В. В. Цимиданов
отметил, что с течением времени и при переходе от культуры к куль-
туре семантика, связанная с использованием астрагалов, изменя-
лась: от астрагалов как элементов в ритуальных играх и помещения
их в могилы лиц, связанных при жизни с ритуальной средой (сруб-
ная эпоха), до превращения их в амулеты (позднескифское время)
[Цимиданов, 2001, с. 236, 244], При этом исследователь считает, ссы-
лаясь на данные этнографии, что игры с астрагалами могут существо-
вать параллельно с практикой использования их в качестве амуле-
тов. По наблюдениям В. В. Цимиданова, игровые наборы астрагалов
из погребальной практики индоиранского населения степей постепен-
но выпадают, а находимые в захоронениях таранные кости МРС яв-
ляются, в основном, амулетами [Цимиданов, 2001, с. 244].
Астрагалы как элемент материальной культуры у народов юга
Восточной Европы эпохи раннего средневековья рассматривались
также в ряде специализированных работ [Закирова, 1988, с. 233;
Сергеева, 2002, с. 50–58; Флёрова, 2001, с. 108–111]. По мнению
В. Е. Флёровой, астрагалы в этот хронологический период могли упо-
требляться как амулеты, как детали идольчиков, как застежки, в при-
борах для добывания огня, для игры, для гаданий [Нахапетян, 1989,
с. 73–89; Флёрова, 2001, с. 108].
Материалы захоронений Верхне-Салтовского катакомбного мо-
гильника показывают, что надпяточные кости МРС (барана, овцы)
у населения, оставившего данный памятник, использовались для раз-
нообразных игр, как подвески-амулеты и, вероятно, в качестве специ-
альных деталей одежды («держалок»).
Присутствие в погребениях астрагалов без дополнительной об-
работки и костей-битков свидетельствует о распространении у дан-
ного населения какой-то разновидности игры на выбивание, типа
«тохси» у осетин [Гагиев, 1980, с. 63–64]. Обнаружение астрагалов
с «глазками», с подточенным одним боком/стороной, а также одно-
го игрального кубика, следует рассматривать как свидетельство
о знакомстве населения с играми на вбрасывание, т.е. на «удачу».
В. С. Аксенов 33

Астрагалы без каких-либо следов обработки могли использоваться


данным населением и в играх «на ловкость», главная задача в кото-
рых определялась как «подбрось–собери–поймай».
Необходимо отметить, что астрагалы в катакомбах Верхнего
Салтова сопровождают костяки детей, подростков и – реже – мо-
лодых мужчин (кат. № 15, 29 ВСМ-I, № 30 ВСМ-IV). Тем самым под-
тверждаются данные этнографии – о том, что в игры с астрагалами
у осетин играли в основном дети и юноши, хотя не чужды они были
и взрослым мужчинам [Гагиев, 1980, с. 65]. При этом играли обычно
в зимнее время года до весны, до прилета ласточек [Гагиев, 1980,
с. 65] и зачастую на льду (сказание «Как Сосрыко убил Богатыря
Мукару, сына Пара») [Нарты…, 1989, с. 133, 135].
Обнаружение надпяточных костей барана рядом с остатка-
ми жертвенной пищи или в месте, где ее зачастую оставляли, по-
зволяет предположить, что в этом случае астрагалы, несмотря
на то что они использовались для игр, выступали символами благо-
получия, изобилия, благодати, плодородия. Известно культовое ис-
пользование астрагалов в молениях, направленных на то, чтобы бо-
жество даровало здоровое (мужское) потомство [Гагиев, 1980, с. 65;
Чибиров, 1983, с. 99]. У осетин известно высказывание, когда здоро-
вого и красивого мальчика сравнивают с альчиком барана [Чибиров,
1984, с. 121]. В сказаниях о нартах, в описании игр с бараньими астра-
галами четко просматривается заложенная в них идея плодородия
и изобилия: «Вот Созырыко бросил (астрагал), и сколько в три дня
намолотит человек, столько из того альчика высыпалось проса…»
[Нарты…, 1989, с. 111]. В другом рассказе Созырыко взял два астра-
гала, ударил один о другой, и «появилась пашня размером в двенад-
цать участков, и каждый участок двенадцатью мерами зерна засеян»
[Нарты…, 1989, с. 138]. Эта связь бараньих астрагалов с идеей плодо-
родия, здоровья и благополучия обусловливала то, что они использо-
вались населением Верхнего Салтова как амулет-оберег. Нанесение
на некоторые астрагалы граффити направлено было только на усиле-
ние их магических свойств. Хотя нельзя исключить и того, что астра-
галы с граффити могли использоваться для гаданий.
Все выше изложенное указывает на многообразие функций бара-
ньего астрагала у аланского населения, оставившего Верхне-Салтов-
ский могильник: от предмета для игр и детали одежды («держалка»)
до элемента, наделенного сакральными свойствами и выполняюще-
го роль амулета.
34 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Рис. 1.
Битки из захоронений могильника у с. Верхний Салтов:
1 – кат. № 11 ВСМ-I; 2 – кат. № 39 ВСМ-I; 3 – кат. № 48 ВСМ-I;
4 – погр. № 16 ВСМ-I; 5 – кат. № 138 ВСМ-IV
В. С. Аксенов 35

Рис. 2.
Астрагалы с отверстиями для подвешивания из катакомб Верхнего
Салтова: 1–3 – кат. № 28 ВСМ-I; 4, 5 – кат. № 29 ВСМ-I;
6–8 – кат. № 39 ВСМ-I; 9 – кат. № 51 ВСМ-I; 10 – кат. № 36 ВСМ-I;
11, 12 – кат. № 40 ВСМ-I; 13 – кат. № 60 ВСМ-I; 14–16 – кат. № 69 ВСМ-I
36 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Рис. 3.
Астрагалы с отверстиями для подвешивания из катакомб
Верхнего Салтова: 1–5 – кат. № 73 ВСМ-I; 6, 7 – погр. № 16 ВСМ-I;
8 – кат. № 10 ВСМ-IV; 9, 10 – кат. № 7 ВСМ-IV; 11, 12 – кат. № 14 ВСМ-IV;
13 – кат. № 16 ВСМ-IV; 14 – кат. № 17 ВСМ-IV
В. С. Аксенов 37

Рис. 4.
Астрагалы с отверстиями для подвешивания из катакомб
Верхнего Салтова: 1–4 – кат. № 30 ВСМ-IV; 5 – кат. № 67 ВСМ-IV;
6–8 – кат. № 72 ВСМ-IV; 9 – кат. № 73 ВСМ-IV; 10 – кат. № 75 ВСМ-IV;
11, 12 – кат. № 89 ВСМ-IV; 13 – кат. № 116 ВСМ-IV; 14, 15 – кат. № 96 ВСМ-IV
38 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Рис. 5.
Астрагалы с отверстиями для подвешивания, с «глазками», с граффити
из катакомб Верхнего Салтова: 1–4 – кат. № 140 ВСМ-IV; 5, 8 – кат.
№ 10 ВСМ-IV; 6 – кат. № 69 ВСМ-I; 7 – кат. № 89 ВСМ-IV; 9 – кат. № 73
ВСМ-IV; 10 – кат. № 2 ВСМ-III; 11 – кат. № 72 ВСМ-IV; 12 – кат. № 29 ВСМ-I;
13 – кат. № 121 ВСМ-IV; 14, 15 – кат. № 36 ВСМ-I; 16 – кат. № 10 ВСМ-I;
17 – кат. № 40 ВСМ-I
В. С. Аксенов 39

Рис. 6.
Захоронения Верхнего Салтова с астрагалами:
1 – кат. № 2 ВСМ-III; 2 – кат. № 39 ВСМ-I
40 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Рис. 7.
Захоронения Верхнего Салтова с астрагалами:
1 – кат. № 29 ВСМ-I; 2 – кат. № 29 ВСМ-IV
В. С. Аксенов 41

Рис. 8.
Захоронения Верхнего Салтова с астрагалами:
1 – погр. № 3 кат. № 96 ВСМ-IV; 2 – погр. № 4 кат. № 96 ВСМ-IV
42 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Рис. 9.
Захоронения Верхнего Салтова с астрагалами:
1 – кат. № 140 ВСМ-IV; 2 – кат. № 39 ВСМ-IV
В. С. Аксенов 43

Рис. 10.
Захоронения Верхнего Салтова с астрагалами.
1 – кат. № 72 ВСМ-IV; 2 – погр. № 16 ВСМ-I
44 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Рис. 11.
Захоронения Верхнего Салтова с астрагалами.
1 – кат. № 73 ВСМ-I; 2 – кат. № 69 ВСМ-I
В. С. Аксенов 45

Рис. 12.
Захоронения Верхнего Салтова с астрагалами.
1 – кат. № 40 ВСМ-I; 2 – кат. № 26 ВСМ-I
46 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Литература

Аксёнов В. С. Пуговицы из раковины моллюсков у аланского населе-


ния салтово-маяцкой культуры (по материалам катакомбных мо-
гильников бассейна Северского Донца) // Хазарский альманах. Т. 13.
М., 2015.
Аксёнов В. С. Подвески-амулеты в виде коней из катакомбных захоронений
Верхне-Салтовского могильника: типология и хронология // Хазарский
альманах. Т. 14. Москва, 2016.
Бабенко В. А. Дневник раскопок 1911 года // Труды XV археологического
съезда в Новгороде 1911 года. Т. 1. М., 1914.
Березовец Д. Т. Отчет о раскопках раннесредневековых памятников
у с. Верхний Салтов, Старосалтовского района Харьковской об-
ласти в 1959 –1961 гг. // Архів Інституту археології НАН України.
ф. о. 3984.
Гагиев С. Г. Осетинские национальные игры. Орджоникидзе, 1980.
Грищук О. М. Астрагали як елемент поховального обряду населення дні-
про-донецької бабинської культури // Донецький археологічний збірник.
№ 17. Донецьк, 2013.
Закирова И. А. Косторезное дело Болгара // Город Болгар: Очерки ремес-
ленной деятельности. М., 1988.
Ковалева И. Ф. Срубные погребения с набором альчиков // Исследования
по археологии Поднепровья. Днепропетровск, 1990.
Литвиненко Р. О. Поховання культурного кола Бабино з астрагалами //
Древности 2005. Харьков, 2005.
Нарты. Осетинский героический эпос. Кн. 2. М., 1989.
Нахапетян В. Е. О назначении знаков на астрагалах (салтово-маяцкая
культура) // Ранние болгары в Восточной Европе. Казань, 1989.
Клейн Л. С. Происхождение нуля или древнейшая эволюция игры в кости
между Дунаем и Индом // Стратум: структуры и катастрофы. Сборник
символической индоевропейской истории. СПб, 1997.
Кызласов Л. Р. Таштыкская эпоха в истории Хакасско-Минусинской котло-
вины. М., 1960.
Нахапетян В. Е. О назначении знаков на астрагалах (салтово-маяцкая
культура) // Ранние болгары в Восточной Европе. Казань, 1989.
Петерс Б. Г. Косторезное дело в античных государствах Северного При-
черноморья. М., 1986.
Покровский А. М. Верхне-Салтовский могильник // Труды ХП археологиче-
ского съезда в Харькове в 1902 году. Т 1. М., 1905.
В. С. Аксенов 47

Семенов-Зусер С. А. Верхнесалтовский могильник. Раскопки 1946 года //


Архів Музею археології Харківського національного університету іме-
ні В. Н. Каразіна.
Семенов-Зусер С. А. Раскопки Верхнесалтовского могильника в 1947 году //
Архів Музею археології Харківського національного університету іме-
ні В.Н. Каразіна.
Семенов-Зусер С. А. Розкопки коло с. Верхнього Салтова 1946 р. // Архе-
ологічні пам’ятки УРСР. Т. 1. Київ, 1949.
Семенов-Зусер С. А. Дослідження Салтівського могильника // Археологічні
пам’ятки УРСР. Т. 3. Київ, 1952.
Сергєєва М. С. До історії ігри в бабки в Київській Русі // Археологія. 2002. № 4.
Стрельник М. О., Хомчик М. А., Сорокіна С. А. Гральні кості (II тис. до н.е. –
XIV ст. н.е.) з колекції Національного музею історії України // Археологія.
2009. № 2.
Сотникова С. В. Детские погребения с наборами альчиков и роль игры
в обществах степного населения эпохи бронзы // Вестник археологии,
антропологии и этнографии. № 2(25). Тюмень, 2014.
Сунчугашев Я. И. Материалы по народным играм хакасов // Ученые запи-
ски ХНИИЯЛИ. Вып. IX. 1963.
Турчанинов Г. Ф. Древние и средневековые памятники осетинского письма
и языка. Владикавказ, 1990.
Флёрова В. Е. Резная кость юго-востока Европы IX–XII веков. СПб, 2001.
Флёрова В. Е. Граффити Хазарии. М., 1997.
Хоружая М. В. Катакомбные захоронения главного Верхнее-Салтовского
могильника (раскопки 2004 года) // Степи Европы в эпоху средневеко-
вья. Т. 7. Хазарское время. Донецк, 2009.
Цимиданов В. В. Астрагалы в погребениях степных культур Восточной
Европы эпохи поздней бронзы и раннего железа // Археологический
альманах. № 10. Донецк, 2001.
Чибиров Л. А. Аграрные истоки культа животных у осетин // Советская эт-
нография. 1983. № 1.
Чибиров Л. А. Древнейшие пласты духовной культуры осетин. Цхинвали,
1984.
Шрамко Б. А. Древности Северского Донца. Харьков, 1962.
48 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

V. S. Aksyonov
Sheep Anklebones in the Burial rite of the Alanian Population
of the Verkhniy Saltov Archaeological complex

Summary
The article is dedicated to the study of using of sheep anklebones in the
burial rite of the Alanian population of the Saltovo-Mayack culture in the Seversky
Donets Basin. The article describes the characteristics of 332 anklebones,
which were found in 49 burial complexes of the catacomb cemetery in the village
Verkhniy Saltov (Upper Saltov) by the expeditions of N.F. Sumtsov (Kharkiv
Historical Museum) in 1984–2018. The collection contains almost all types and
kinds of anklebones. Most artifacts are published for the first time. The material
studied illustrates the existence of a variety of knockout games, throw-ins, and
luck games among the Alanian population of Verkhniy Saltov. Anklebones
with drilled holes were used as amulets. The properties of such amulets were
enhanced by applying graffiti on them. Anklebones with graffiti could also be
used for fortune foretelling. In the Verkhniy Saltov catacombs anklebones often
accompany the bones of children, adolescents and, more rarely, young men. The
location of anklebones in the burial chambers of Verkhniy Saltov shows that the
place reserved for them was not accidental. Anklebones amulets and anklebones
pendants were often found in the belt of the buried people. Sets for games were
located near the person, at the head or at the feet. Anklebones lying together with
the remnants of sacrificial food or in the place where it was often left, suggests
that in this case they were symbols of well-being, abundance, grace, fertility, and
should ensure a comfortable life for the deceased person in the after world.
K e y w o r d s : anklebones, dice, headstock, game, Saltovo-Mayack culture,
the Alans.
Т. М. Калинина
БИТВЫ АРАБОВ И ХАЗАР ЗА ДЕРБЕНТ
И БАЛАНДЖАР
В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ VII В.

История завоевания арабами опорного пункта хазар, города


Дербента (Баб ал-Абваб – «Ворота ворот» арабских источников)
в VII в. и сражения за город (или город за рекой) Баланджар источ-
никами датируется и излагается по-разному. Рассказы более поздних
арабских авторов, как правило, зависят от более ранних; сведения
о походе (и походах) обрастают различными подробностями – веро-
ятнее всего, недостоверными – такими как диалоги участников, из-
лишне выразительные подробности похода или нескольких походов,
случившихся более чем за 200 лет до жизни историков. Они отра-
жают не полный ход событий, а содержат лишь краткую информа-
цию или яркий эпизод; якобы правдивые, но на самом деле недо-
стоверные данные; иной раз соединение разных походов в один
[Гараева, 2002, с. 441].
В арабской литературе при рассказе о передаваемых событи-
ях была особенно важна опора на предшественников, передача ин-
формации со ссылками на авторитет – система «иснада» [Али-заде,
2007а, с. 163]. Далеко не все авторы придерживались такого поряд-
ка, как и передачи имен своих предшественников, на что сетовали
востоковеды [Халидов, 1985, с. 75].
Характерным примером, вызвавшим многочисленные споры уче-
ных, являются рассказы историков IX–X вв. о появлении в начале
50 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

VII в. арабов в Дербенте и битве за хазарский город Баланджар,


расположенный за Дербентом. Ал-Балазури, ал-Йа‘куби, Ибн ал-Фа-
ких считали, что сражение произошло «за рекой Баланджар»; Ибн
А‘сам ал-Куфи и Халифа ибн Хаййат, источники Дербент-намэ, пи-
сали, что битва происходила у города Баланджар «за Дербентом».
Локализация города и реки не поддается уверенному отождествле-
нию, тем более что в арабских источниках встречается имя «ба-
ланджар», или «баранджар», как этническое и даже как генеалоги-
ческое (обзор см.: [Шихсаидов, 1986а, с. 81–82, с. 11; Новосельцев,
1990, с. 122–123; Бейлис, 2000, с. 44, примеч. 4]). Археологи склон-
ны идентифицировать город с развалинами близ с. Верхний Чир-
Юрт на р. Сулак [Магомедов, 1983, с. 46–51; Плетнёва, 1999/5750,
с. 180–185].
Халифа ибн Хаййат ал-‘Усфури (ум. 240/854 или 243–244/858 г.]
был историком и продолжал традицию хадисоведения, поскольку
происходил из семьи ученых-богословов. Он часто, но не всегда,
ссылался в своей «Истории» («Та’рих»), которая освещала период
622–846 гг., на рассказы потомков участников событий, их предше-
ственников. Книга написана в погодном изложении, иной раз с точ-
ными датами.
Главным информатором в сведениях о событиях на Кавказе был
учитель Халифы Абу Халид Йусуф б. Са‘ид ал-Басри (ум. 190/805–
806 г.); он ссылался так же на данные Хишама б. ал-Калби
(ум. 204/819–820 г.), Абу ал-Хаттаба ал-Асади и Абу Бара ан-Нумай-
ри (годы их жизней неизвестны) [Сипенкова, 1980, с. 76–81; Бейлис,
2000, с. 32–35, 45, примеч. 1,2; Гараева, 2002, с. 442]. Халифа ибн
Хаййат пользовался известиями разных источников относительно
арабо-хазарских войн, не поясняя разночтения в изложении событий.
Он отмечал мнения некоторых людей («а говорят…»), что ха-
лиф ‘Умар (633–644) отправил арабского полководца Салмана ибн
Раби‘а к хазарскому городу Баланджару, но поместил эту информа-
цию под годом 649/650, когда ‘Умара уже не было в живых. В том
же году, по данным других информаторов Халифы ибн Хаййата, ха-
лиф ‘Усман (644–654) назначил Салмана правителем Арминийи
(Арминийей, а не Арменией, арабские авторы называли наместниче-
ство Халифата, куда в разные времена входили не только Армения,
но и другие части Закавказья). Наш автор приводил слова своих пе-
редатчиков, что Салман заключил мир с жителями ряда городов
и областей, а в битве при Баланджаре был убит, что произошло
Т. М. Калинина 51

в 649/50 г. Однако далее автор сообщал со слов других лиц о гибе-


ли Салмана в 650/51 г., не приводя никаких аргументов в пользу той
или иной даты. Дербент автор не упоминал [Халифа, 1967, р. 132,
138–139; Бейлис, 2000, с. 35–36; Гараева, 2002, с. 445–446].
Итак, Халифа использовал разные источники с неодинаковыми
датировками и не анализировал их достоверность.
Ал-Балазури. Об Абу-л-‘Аббасе Ахмаде ал-Балазури сведений
немного. Он родился в Египте; известно о персидском происхожде-
нии его предков. Жил во времена правления халифов ал-Мутавак-
киля (847–861), ал-Муста‘ина (862–866) и ал-Му‘тамида (870–894) гг.,
умер в 892 г. Его книга «Завоевание стран» («Китаб футух ал-бул-
дан») дает краткий обзор арабских завоеваний от Мухаммада до со-
временников. Автор передавал известия о войнах Халифата, опи-
раясь на несохранившиеся труды писателей, таких как Мухаммад
ибн Са‘д, ал-Вакиди, Абу-л-Хамид ибн Джа‘фар, его отец и многие
другие, а также собирал сведения у потомков оставшихся в живых
и устные предания [Becker–[Rosenthal], 1986, p. 971–972]. Наш автор
до известной степени критически относился к известным ему расска-
зам и предоставлял читателям версии, которые считал наиболее ве-
роятными, что не означает точность и правдивость его сообщений.
В «Книге завоевания стран» автор описывал походы арабов
по областям и регионам мира, но не приводил точных дат и не всег-
да называл своих информаторов. В ряде случаев ал-Балазури пе-
речислял свои источники в целом, но конкретную информацию пе-
редавал без ссылок [Гараева, 2002, с. 461–462].
Историк, ссылаясь на неких авторов (он часто употреблял обо-
роты: «другие передают…», «говорят…» и т.п.), утверждал, что халиф
‘Усман после ссоры между военачальниками Хабибом ибн Масламой
(616–672) и Салманом ибн Раби‘а из-за добычи, полученной в битве
с византийцами, отдал приказ последнему о походе в Арран (когда –
не ясно). Однако ниже ал-Балазури написал, что, по мнению неких
«других», Салман вступил в Арминийу, захватил трофеи и пленных,
а в 644/45 г. отправился на помощь не Хабибу ибн Масламе (617–
622), а сначала к Валиду ибн ‘Укбе (ум. 680), а затем к Му‘авии (603–
680). После войны с византийцами между Хабибом и Салманом воз-
ник спор из-за раздела добычи или из-за власти, вплоть до угрозы
убийства. Ал-Балазури отмечал, что первая версия ему кажется бо-
лее правильной и называет нескольких надежных, по его мнению,
информаторов [Балазури, 1927, с. 9].
52 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Возвращаясь к деятельности Салмана, ал-Балазури писал,


что Салман по приказу ‘Усмана направился в Арран и занял город
Байлакан, заключив мирный договор; на условиях мира с податя-
ми он занимал города Барда’а, Шамкур, Кабалу, также договари-
вался с владетелями Шакки, Маската, Шабирана, «царями гор», го-
рода Дербента. Однако жители Дербента после его ухода заперли
за ним ворота, и Салман был встречен хазарским хаканом с кон-
ницей за рекой Баланджар, где был убит вместе с четырьмя тыся-
чами мусульман. Речь здесь идет о событии в правление халифа
‘Усмана [Балазури, 1927, с. 14; Ал-Балазури, 1866, p. 194–195, 203–
204]. Известия о взятии красивейшего города Шамкур, о договорах
с правителями ряда городов и областей, в частности Дербента, а так-
же о битве Салмана за рекой Баланджар, после того как жители
Дербента заперли за ним ворота, и гибели Салмана повторяются
в труде Ибн ал-Факиха (см. ниже).
Ал-Йа‘куби был выходцем из семьи высокопоставленных чинов-
ников, которые, как и он сам, жили в Закавказье и имели достовер-
ные известия о происходящих там событиях. Он родился в Багдаде,
жил в Арминийи и Хорасане, Индии, Палестине, Египте. Сохранились
два его труда – «Книга стран» («Китаб ал-булдан») и «История»
(«Та‘рих»), в которой есть известия о военных событиях на Кавказе
[Muhammad Qasim Zaman, 2002, р. 257–258; Крачковский, 1957, с. 151;
Новосельцев, 1990, с. 24].
Данные о Салмане ибн Раби‘а имеются в его «Истории»;
они весьма схожи с рассказами ал-Балазури; по-видимому, имеют
основой один и тот же источник. Ал-Йа‘куби рассказывал о назначе-
нии Салмана ибн Раби‘ наместником Арминийи халифом ‘Усманом
в 644/45 г., после чего Салман договорился о мирных соглашениях
с рядом городов Кавказа, но в битве с хазарами за рекой Баланджар
был убит. Хронология не приводится [Ал-Йа‘куби, 1883, т. 2, p. 194;
Якуби, 1927, с. 5].
Ибн ал-Факих. Материалов о его жизни нет. Его имя (Ибн ал-Фа-
ких ал-Хамазани) показывает, что он сам или его предки происходи-
ли из города Хамазан в Ираке. Известно, что около 903 г. он напи-
сал «Книгу стран», которая сохранилась в сокращенной редакции,
составленной в XI в. ученым Али аш-Шайзари [Крачковский, 1954,
с. 156; Новосельцев, 1999, с. 11]. Три рукописи этого сокращенного
варианта легли в основу критического издания в серии “Bibliotheca
geographorum arabicorum” [Ибн ал-Факих, 1885]. В начале ХХ в.
Т. М. Калинина 53

в Мешхеде была найдена рукопись труда Ибн ал-Факиха XIII в.


[Валидов, 1924, р. 237–248]. Книга Ибн ал-Факиха являет собой ком-
пиляцию сведений, взятых из других трудов, как географического со-
держания, так и исторических. Иной раз автор изменял текст перво-
источника [Massé, 1986, р. 761–762].
Сведения (без дат) о Салмане ибн Раби‘а в Азербайджане
и Дагестане, рассказы о его походах в города Кабалу, Шакки, другие
места, к владыкам Ширвана и прочим «царям гор», к области Маскат
и Шабиран, а также в Дербент – с мирными соглашениями, а также
фрагмент о том, что жители Дербента закрыли город, после чего
Салман был встречен хазарским хаканом с конницей, о битве «за
рекой Баланджар» и гибели Салмана с 4 тысячами мусульман почти
полностью совпадают с данными ал-Балазури и ал-Йа‘куби, что гово-
рит об использовании общего первоисточника. Сам автор называет
имя неизвестного информатора, а также некие предания – возможно,
намек на арабские переводы сасанидской хроники «Хвадай-намак»
(«Книга государей», «Книга владык») – среднеперсидский свод иран-
ских эпических преданий и придворных хроник, кодифицированный,
по-видимому, лишь при Йездегерде III [Новосельцев, 1990, с. 11;
Буниятов, 1965, с. 17].
Ибн А‘сам ал-Куфи (ум. 314/927 г.). О жизни автора известий
нет. Его «Книга завоеваний» («Китаб ал-футух») посвящена истории
Халифата от вступления на престол Абу Бакра (632 г.) до кончины
халифа ал-Муста‘ина (866 г.). В ней, без датировки, подробно пове-
ствуется об истории арабо-хазарских войн. Сочинение было известно
по извлечениям из персидского перевода труда, сделанного в 1199 г.
(«Тарих-и Бал‘ами») и более поздних сочинений на персидском
и тюркском языках («Дербент-наме», «История Ширвана и Дербента»,
Хафиз-и Абру и др.). Ал-Куфи не был популярен среди современников
и более поздних авторов, вероятно, вследствие его шиитских воззре-
ний, угадываемых в его «Книге завоеваний», а также по причине ча-
стого добавления легендарных известий, едва ли синхронных цитат
действующих лиц, красочных, но мало достоверных подробностей,
и т. д. [Дорн, 1844, с. 1–25; 67–98; Zeki Validi Togan, 1939, S. 396–402;
Саидов, Шихсаидов, 1979, с. 5–64; Гараева, 2002, с. 443].
В «Рассказе о походе Салмана ибн Раби‘а в страну Азербайджан
и завоевании других стран» ал-Куфи сообщил, что Салман подчи-
нил Арминийу при халифе ‘Усмане; тех, кто воевал с ним, он унич-
тожал, но тех, кто изъявлял покорность, не трогал и заключал
54 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

перемирие с выдачей охранной грамоты. Он написал, что Салман


прибыл в Дербент, где встретил трехсоттысячное войско хазар. Хакан
хазар ушел из города, а Салман совершил рейд в Йаргу (Таргу)
и Баланджар; в битве же при Баланджаре Салман погиб. Ибн А‘сам
ал-Куфи в это повествование вставил речи действующих лиц, кра-
сочные подробности и эмоциональные характеристики, что снижа-
ет доверие к его рассказам [Ибн А‘сам ал-Куфи, 1974, т. 2, с. 111–114;
Шихсаидов, 1986а, с. 15–16; Гараева, 2002, с. 442].
Итак, версии вышеуказанных авторов не совпадают в датах на-
значения Салмана наместником Арминийи, времени появлении его
в Дербенте, как и гибели при Баланджаре (городе или реке), при этом
разночтения существуют у одних и тех же писателей, что объясня-
ется использованием разных источников. В вышеуказанной более
или менее краткой информации о Салмане ибн Раби‘а и его дея-
тельности в ал-Дербенте и Баланджаре ал-Балазури и ал-Йак‘уби
не упоминают ни хазар, ни тюрок; Ибн А‘сам ал-Куфи называет ха-
зар и их хакана, Халифа ибн Хаййат не называет ни хазар, ни хака-
на; Ибн ал-Факих упоминает хакана, но не говорит в этом фрагмен-
те о хазарах.
Абу-Джа‘фар Мухаммад ибн Джарир ат-Табари (839–923), уро-
женец г. Амул в Табаристане, получил классическое образование
Он много путешествовал, бывал в Рее, Багдаде, Басре, Куфе, посе-
тил Сирию и Египет. Остальное время жизни он провел в Багдаде,
изучал и преподавал богословие, генеалогию, право и другие нау-
ки. Им была составлена многотомная «История пророков и царей»
как дополнение к богословскому труду «Тафсир» («Комментарий»,
«Толкование») Корана. В «Истории пророков и царей» представлено
очень много исторической информации; она является особенно важ-
ной еще и потому, что ее автор часто (хотя и не всегда) передавал
имена своих информаторов. Со времени после хиджры ат-Табари по-
вествовал о походах и завоеваниях в погодном изложении и дово-
дил свою историю до 915 г. Он опирался на данные таких извест-
ных историков, как Ибн Са‘д, ал-Мада’ини, ал-Вакиди, Абу Михнаф;
Халифа б. Хаййат, Ибн Исхак и др. [Bosworth, 2000, р. 11–15; Кузнецов,
2007, с. 82].
Информация об арабо-хазарских войнах весьма обширна,
но при этом в изложении присутствуют легендарные, временами из-
лишне подробные, эмоциональные вставки, источником которых были
известия Сайфа б. ‘Умара (ум. около 170 г.х.) [Donner, 1997, р. 102–103].
Т. М. Калинина 55

Как более поздние арабские историки, так и современные исследо-


ватели полагали, что его материалы были недостоверными, иной раз
просто выдуманными [Landau-Tasseron, 1991, р. 1–2; Гараева, 2002,
с. 446, примеч. 340]. Это мнение подтверждается на примере рас-
сказа о завоевании Джурджана (Гиркании) в 642/43 г. и приведенного
ат-Табари текста охранной грамоты, который исследователи и пере-
водчики считают сомнительным и тенденциозным вследствие автор-
ства Сайфа ибн ‘Умара; отмечено, что приводимый договор также,
вероятно, подложен, хотя и составлен, может быть, по образцу дей-
ствительно существовавших документов [Материалы по истории
туркмен…, 1939, с. 84, примеч. 3). Ат-Табари зачастую приводил раз-
ные версии одного и того же события, не делая попыток какого-либо
критического анализа приводимых сведений [Бартольд, 1963, с. 47].
Поэтому не все материалы ат-Табари являются достоверными, их
следует сверять с данными других источников.
Ат-Табари подробно описал события 642/43 гг. [Ат-Табари, 1879,
с. 1801, 2263; Ат-Табари, 1900, с. 1200, 1217]. Он писал, назвав це-
почку передатчиков информации, что халиф ‘Умар (633–644) послал
в Дербент полководца Cураку ибн ‘Амра (ум. 651), в авангард был на-
значен ‘Абд ар-Рахман ибн Раби‘а, вероятно, брат Салмана, и еще
два военачальника были поставлены во фланги. Салман же дол-
жен был распоряжаться трофеями. Именно ат-Табари привел речь
Шахрибараза, по версии ат-Табари, правителя Дербента, контроли-
ровавшего горные проходы: «Я нахожусь вблизи свирепого врага
и различных народов неблагородного происхождения. Не подобает
благородному и умному [человеку] помогать подобным этим [врагам]
или же обращаться за помощью к ним против благородных и знат-
ных. Знатный близок знатному, где бы он ни был. Я не имею ниче-
го общего ни с ал-Кабком (народами Кавказа. – Т. К.), ни с ал-Ар-
маном. Вы одержали победу над моей страной и моим народом.
Теперь я принадлежу вам, рука моя вместе с вашими руками, я по-
винуюсь тому, чему и вы, да благословит Аллах нас и вас. Наша
джизья вам – это помощь вам и выполнение [всего] того, что вы по-
желаете. Не унижайте нас джизьей: вы ослабите нас против ваше-
го врага» [Табари, 1879, с. 2664; Шихсаидов, 1986а, с. 72–73; Гараева,
2002, с. 447]. После одобрения халифом ‘Умаром (633–644) договор
был заключен. Исследователи не ставят под сомнение его суще-
ствование, возможно, потому, что ниже показан текст аналогичного
договора с Муганом, а также потому, что договор подписан реально
56 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

действовавшими военачальниками ‘Абд ар-Рахманом ал-Бахили,


Салманом ибн Раби’а ал-Бахили, Букайром ибн ‘Абдаллахом, а под-
писал и засвидетельствовал его Марзи ибн Мукаррин [Ат-Табари,
1879, с. 2665–2666; Шихсаидов, 1986а, с. 73; Гараева, 2002, с. 448].
Судя по контексту, Шахрибараз считает своими врагами тюрок, неза-
висимые народы Кавказа, т.е. тех, кто был в тот момент явным вра-
гом, а также, возможно, Армению, включенную тогда в зону влияния
Византии.
Ат-Табари включил в повествование беседу, после мирного под-
чинения города, ‘Абд ар-Рахмана с Шахрибаразом, который не со-
ветовал полководцу идти на завоевание Баланджара. Однако ‘Абд
ар-Рахман заявил, что со своим героическим войском он может взять
не только Баланджар, но даже дойти до легендарной стены, которую
воздвиг некогда Зу-л-Карнайн (Александр Македонский) против злоб-
ных народов Йаджудж и Маджудж (библейские Гог и Магог) [Gog and
Magog…, 2009]. ‘Абд ар-Рахман совершил поход на Баланджар и взял
его без кровопролития, что произошло во время правления халифа
‘Умара, дошел до города ал-Байда’ и совершил еще один поход, за-
вершившийся миром [Табари, 1879, с. 2668; Шихсаидов, 1986а, с. 74;
Гараева, 2002, с. 449). В 650/51 г. ‘Абд ар-Рахман управлял Дербентом
[Ат-Табари, 1879, с. 2844; Шихсаидов, 1986а, с. 75]. Ат-Табари, со слов
передатчиков информации еще раз подтвердил, что ‘Абд ар-Рахман
воевал против тюрков и в правление ‘Умара, и при ‘Усмане, а убит был
при последнем. В повествование включены также разговоры тюрок
между собой о силе и непобедимости арабов, которым помогают анге-
лы. По словам рассказчика, тем не менее тюрки сразились с войском
‘Абд ар-Рахмана, и в битве ‘Абд ар-Рахман погиб и был взят Аллахом
на небо [Ат-Табари, 1879, с. 2669; Гараева, 2002, с. 449]. Вместо него
сражение возглавил его брат Салман ибн Раби‘а, который прошел да-
лее через Гилян в Джурджан. Тюрки же забрали тело ‘Абд ар-Рахмана,
с помощью которого они стали вызывать дождь.
В 644/45 гг., по данным ат-Табари, Салман ибн Раби‘а воевал в Арми-
нийи и Византии, в 650/51 г. городом управлял ‘Абд ар-Рахман [Ат-
Табари, 1879, с. 2844; Шихсаидов, 1986а, с. 75; Гараева, 2002, с. 451]. Туда
был направлен военачальник Хузайфа вместе с Салманом, в 650/53 г.
по приказу халифа ‘Усмана, где, как он считал, было недостаточно сил
арабских воинов под руководством ‘Абд ар-Рахмана, поскольку местное
население стало вести себя неподобающим образом. Далее речь идет
о 652/53 г., когда, со слов информатора ат-Табари, повторяются сведения
Т. М. Калинина 57

о просьбе халифа пойти в поход на Дербент Салмана ибн Раби‘а;


а также о нескольких походах ‘Абд ар-Рахмана на Баланджар и его (а
не Салмана ибн Раби‘а, как в книгах ал-Балазури и других вышеозна-
ченных источников) гибели «на девятом году правления ‘Усмана», т. е.
в 653 г. [Ат-Табари, 1879, с. 2856, 2889, 2892; Шихсаидов, 1986а, с. 75–
76; Гараева, 2002, с. 451–452].
До этого момента ат-Табари называл врагов арабов тюрками;
здесь же в его повествовании появляются вместо них хазары и по-
вторяется версия о чудодейственном воздействии тела ‘Абд ар-Рах-
мана, могущего вызывать дождь. Еще раз повторяется рассказ о бит-
ве при Баланджаре и гибели ‘Абд ар-Рахмана.
В повествование ат-Табари включены такие детали, как упоми-
нание стены (ар-радм) – сюжет из Корана (см. выше), а также беседа
между ‘Абд ар-Рахманом, Шахрибаразом и неким неизвестным о сте-
не Йаджуджа и Маджуджа [Ат-Табари, 1879, с. 2669–2671].
Все указанные сюжеты, многократное их повторение со слов раз-
ных информаторов, включение в эпизоды таких маловероятных со-
бытий, как речи действующих лиц, а также легендарные мотивы – все
это говорит о то, что в целом к повествованию ат-Табари следует от-
носиться с большой осторожностью.
Учитывая сообщения других историков, о которых речь шла выше,
можно полагать, что первое появление арабов у Дербента произошло
не в 642/43 г., во время правления ‘Умара, как писал ат-Tабари cо слов
недостоверного информатора Сайфа ибн ‘Умара, а позже, когда у вла-
сти стоял ‘Усман. В отношении хронологии, таким образом, более пра-
вы историки ал-Балазури, ал-Йа‘куби, Ибн А‘сам ал-Куфи и Халифа
ибн Хаййат, которые датируют появление арабов у Дербента и битву
за Баланджар годами 652, 653–654. ‘Абд ар-Рахман не фигурирует
в повествованиях этих авторов, однако именно он был одним из тех,
кто подписал мирный договор с жителями Дербента, по данным ат-Та-
бари. Если вспомнить замеченную историками недостоверность при-
веденного ат-Табари со слов Сайфа ибн ‘Умара договора с жителями
Джурджана в том же году, то можно предположить и неточную дати-
ровку договора с правителем Дербента. Активное участие Салмана
в действиях на Кавказе заставляет предполагать именно его, а не ‘Абд
ар-Рахмана, гибель у Баланджара в 652/53 г. Романтические перего-
воры ‘Абд ар-Рахмана с правителем Дербента Шахрибаразом приво-
дят к мысли о недостоверности или очень малом участии этого лица
в событиях вблизи Дербента.
58 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Такие же разночтения существуют и в отношении того, чье тело


стало фетишем тюрков для вызывания дождя. Эта притча в другом ва-
рианте (без погибшего человека) об обладании тюрками-огузами вол-
шебным камнем, способным вызывать дождь, пересказывается в тру-
дах Ибн ал-Факиха и персидского писателя XI в. Гардизи [Асадов, 1993,
с. 68, примеч. 101; Гмыря, 2002, с. 33–42]. Вероятно, в данном случае
таким фетишем стало тело погибшего Салмана ибн Раби‘а.
Сокращенный вариант «Истории» ат-Табари был переведен
на новоперсидский язык в 963 г. Абу ‘Али Мухаммадом Бал‘ами
(ум. 363/974 г. или 382/992 г.), везиром при дворе Саманидов в Бухаре
[Khaleghi-Motlagh, p. 971–972].
В свою книгу «Тарих-и Табари» автор не включал иснады,
как и альтернативные версии одного и того же события, поэтому его
сочинение короче труда ат-Табари. Но Бал‘ами приводил дополни-
тельную информацию, хотя проверить ее редко удается. Есть ве-
роятность того, что Бал‘ами, кроме материалов ат-Табари, включал
в свой текст сведения из «Книги завоеваний» Ибн А‘сама ибн ал-Ку-
фи. Возможно, одной из причин того, что Бал‘ами взялся за перевод
труда ат-Табари на персидский язык, была возникшая при Саманидах
потребность подчеркнуть необходимую для верхов арабов близость
иранцев к ортодоксальному исламу [Spuler, 1962, p. 126–132].
Большая часть многочисленных сохранившихся рукописей
Бал‘ами воспроизводит позднейшую редакцию сочинения, вос-
ходящую, вероятно, к началу XII в. Критического издания «Тарих-и
Табари» Бал‘ами нет; его отсутствие отчасти, видимо, связано с су-
ществованием огромного числа рукописных списков и литографий
сочинения [Dunlop, 1987, р. 984–985; Dunlop, 1954, р. 58; Гараева,
2002, с. 443–444]. Существовали переводы некоторых рукописей
Бал‘ами на разные языки; первое время историки принимали сочи-
нение Бал‘ами за труд ат-Табари [Дорн, 1844, с. 1–25, 67–98; Гаркави,
1870, с. 72–81].
Переводя текст ат-Табари о событиях начала VII в. на Кавказе,
Бал‘ами объединил два рассказа ат-Табари: «Завоевание Азербай-
джана» и «Завоевание ал-Баба» [Гараева, 2002, с. 458, прим. 389].
Наместника Дербента наш автор именует не Шахрибаразом (как ат-Та-
бари), а Шахрийаром. Речь этого владетеля Дербента (в списке, ко-
торым пользовалась Н. Гараева) изменена по сравнению с текстом
ат-Табари: «К нему прибыл Шахрийар и заключил мир на том усло-
вии, чтобы не платить джизью. Он сказал так: “Я нахожусь между двух
Т. М. Калинина 59

врагов: один – хазары, а другой – русы, а они – враги всего мира, осо-
бенно арабов. [Арабам] надо воевать только с ними. Вместо того чтобы
облагать меня джизьей, давайте воевать с русами1 своими средствами
и своим оружием. Прогоним их, чтобы они не выходили из своей стра-
ны. Мы против джизьи и хараджа, поскольку нам надо воевать каж-
дый год”») [Гараева, 2002, с. 458]. Исследовательницей отмечено: «Из
семи списков “Тарих-и Табари” Бал‘ами, хранящихся в СПбФ ИВ РАН,
самый ранний (датирован 972/1564–1565 г.), текст которого приводится,
имеет поздние интерполяции о русах, отсутствующие в других списках
[Бал‘ами, рук.]» [Гараева, 2002, с. 458, прим. 395]. А. П. Новосельцев,
изучавший рукописи Бал‘ами в РНБ, писал, что в пяти поздних рукопи-
сях, одна из которых – на чагатайском языке, имеется сообщение о ру-
сах. Кроме того, он отмечал, что в 643 г. русы упомянуты в Анонимной
всеобщей истории (конец XV в.) и в сочинении «Тарих-е кипчак» XVII в.
(рукопись XVIII в.) [Новосельцев, 2000, с. 273, примеч. 56]. Характерно,
что все рассмотренные рукописи поздние – не ранее XV в.
Бал‘ами более кратко воспроизводит рассказ ат-Табари о со-
бытиях вокруг Дербента; есть и некоторые изменения. Так, в ответ
‘Абд ар-Рахмана Шахрийару (у ат-Табари – Шахрибаразу) о том,
что он не позволит пропускать сюда врагов, Бал‘ами вставил отсут-
ствующий у ат-Табари текст: «В этих ущельях (“дербендах”) у русов
в… [пропуск в тексте] есть падишах и много городов, и всё это назы-
вают Баланджаром» [Гараева, 2002, с. 459]. Далее автор приводит бе-
седу ‘Абд ар-Рахмана с халифом ‘Умаром, где появляются этнонимы
хазар и алан, «связанные с тюрками, которых не было в тексте ат-Та-
бари». Эти слова являются поздней вставкой» [Гараева, 2002, с. 459,
примеч. 401]. Имеется также фрагмент относительно воинственно-
сти мусульман и помощи им от ангелов (этот рассказ ат-Табари более
обширен и изменен); о возвращении невредимого ‘Абд ар-Рахмана
в Дербент, последующей гибели этого военачальника у Баланджара
и превращении тюрками тела ‘Абд ар-Рахмана в фетиш, с помощью
которого они испрашивали дождь. Бал‘ами повторяет с красочны-
ми вставками, но более кратко историю ат-Табари о железной стене
между двух гор – стене Йаджуджа и Маджуджа, известной из Корана
[Коран, 18:92–96; Али-заде, 2007б, с. 144–145; Пиотровский, 1991,
с. 119], хотя в Коране невозможно определить реальное местополо-
жение ее, и рассказ о перстне Шахрийара.

1
См. мою статью: [Калинина, 2020].
60 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Вставки и изменения в тексте ясно показывают авторство самого


Бал‘ами.
Информацией ат-Табари в рассказе об арабо-хазарских войнах
пользовался Ибн-ал-Асир (1160–1233), который родился в семье вы-
сокопоставленного чиновника близ Мосула, получил хорошее обра-
зование, много путешествовал по городам Ирака, Сирии, Палестины,
Хиджаза. Он принимал участие в сражениях против крестоносцев
в Сирии и Иерусалиме, возглавлявшихся Салах ад-Дином. Позднее
он посвятил себя наукам, изучению и передаче хадисов, литерату-
ры, а также выполнял поручения атабеков Мосула. Он был знаком
с выдающимися учеными и литераторами Ибн Халликаном, Йакутом
ал-Хамави и др. [Lewis, 1960, р. 724, 725].
Широко известен его «Полный свод по истории» («ал-Камил фи-т-
та’рих») о мусульманских государствах домонгольского и монгольско-
го периодов до 1231 г. Имеется полный критический текст сочинения
Ибн ал-Асира на основе нескольких рукописей [Ибн-ал-Асир, 1869].
Повествуя о времени до 915 г., автор привлекал информацию ран-
них авторов (ал-Балазури, Ибн А‘сама ал-Куфи, ат-Табари). Данные
ат-Табари Ибн ал-Асир сокращал и прибегал к некоторой переработ-
ке для связности в изложении событий; в ряде случаев он приводил
отсутствующие у ат-Табари сведения, поскольку пользовался полной
редакцией труда последнего [Материалы по истории туркмен…,
1939, с. 37; Richards, 1982, р. 76–108; Камолиддин, 2005, с. 15–16;
Гараева, 2002, с. 444].
Данные Ибн ал-Асира в главе «О завоевании ал-Баба» в целом
повторяют известия ат-Табари. Однако Ибн ал-Асир полностью ис-
ключил фольклорные мотивы, встречающиеся у ат-Табари и Бал‘ами.
Повторяя данные ат-Табари, он несколько раз говорит о деяниях тю-
рок и хазар вместе. Учитывая, что автор жил во второй половине XII –
первой трети XIII в., этот текст не означает вставку новых данных.
Скорее это пояснения к тексту ат-Табари, который в своем повество-
вании пишет то о тюрках, то о хазарах в этих эпизодах.
Еще с XVIII в. в России известна хроника «Дербент-намэ», посвя-
щенная истории города Дербента. Она написана в XVII в. и, веро-
ятно, разными авторами. Существует около 40 списков этого труда
на персидском, турецком, арабском языках, как и на языках наро-
дов Дагестана. Варианты текста Дербент-намэ часто различаются
и хронологически, и по содержанию. Источниками служили тексты
Ибн А‘сама ал-Куфи, ал-Балазури, ал-Йа‘куби, ат-Табари, Бал‘ами,
Т. М. Калинина 61

есть аналогии с «Историей Ширвана и Дербента» Маммуса ал-Лак-


зи, которую изложил в сокращенном варианте турецкий исто-
рик Мюнаджжим-Баши. Подробно об этом памятнике см.: [Минорский,
1963, с. 23–25; Саидов, Шихсаидов, 1979, с. 5–64] (здесь же перевод
арабского текста по наиболее ранней и полной рукописи)]. Поход
Салмана ибн Раби‘а ал-Бахили на Дербент датирован здесь 661/62 г.,
что явно ошибочно.
Данные ат-Табари встречаются в сочинении Аббас-Кули-Аги
Бакиханова (1794–1847) «Гюлистам-и Ирам» [http://drevlit.ru/texts/b/b_
bakihanov2.php], азербайджанского просветителя, писателя и поэ-
та. Труд «Гюлистан-и Ирам» («История восточной части Кавказа»)
был посвящен автором истории Ширвана и Дагестана с древности
до 1813 г. Автор привлек известия множества старинных иноязычных
источников, в том числе ат-Табари или Бал‘ами в рассказе о VII в.
В его кратком рассказе фигурируют Шахрийар (не Шахрибараз),
который назван потомственным правителем области Ширван (не
Дербенда), заключившим договор с арабским военачальником
Суракой ибн ‘Амром на условиях охраны границ вместо внесения
дани. После смерти Сураки правителем Дербента был назначен ‘Абд
ар-Рахман ибн Раби‘а, который, по словам А. Бакиханова, проводил
операции по покорению горских территорий и обращению их населе-
ния в ислам, а умер он при халифе ‘Усмане. Таким образом, имеется
сходство, но и разночтения с текстом ат-Табари. Коротко передается
легенда ат-Табари (и Бал‘ами) о перстне Шахрийара.
А. Бакиханов приводит и сведения «Дербент намэ» о взятии
Дербента и последующей битве у Баланджара, где погиб Салман ибн
Раби‘а, ошибочно датируя эти события, вслед за «Дербент-намэ»,
664 г. Таким образом, данные А. Бакиханова являют собой поздний
и смешанный пересказ ранних источников.
Материалы Бал‘ами и Ибн ал-Асира, как и поздних источников,
о завоевании арабами Дербента восходят к сведениям ат-Табари.
Ряд исследователей полагали, на основе исторических и текстоло-
гических изысканий, что ат-Табари и следовавшие за его повество-
ванием Бал‘ами и Ибн ал-Асир передавали недостоверные указания
на время этого события ввиду несоответствия данных источников
[Артамонов, 2001, с. 250–251; Гараева, 2002, с. 441].
Большая часть историков рассматривает известия указанных
авторов как вполне реальные. Полагают, что первые появления
арабов у Дербента в 642/43 гг. носили разведывательный характер
62 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

[Шихсаидов, 1986б, р. 7; Семёнов, 2011, с. 21]. Д. Данлоп не сомневал-


ся в достоверности арабских известий и, следуя за данными ат-Та-
бари, полагал, что арабы ворвались в земли севернее Дербента
в 642 г.; первый арабский военачальник, Букайр ибн ‘Абдаллах, был
направлен в Дербент еще в 641 г., затем туда прибыл Сурака ибн
‘Амр и с ним ‘Абд ар-Рахман ал-Бахили; там правил персидский на-
местник Дербента Шахрибараз, окруженный недружественными на-
родами: как полагал Д. Данлоп, это были, кроме хазар, находившие-
ся под влиянием Византии грузины и армяне [Dunlop, 1954, р. 45–48].
По мнению Л. Тер-Гевондяна, походы Салмана ибн Раби‘а в вос-
точное Закавказье были тесно связаны с общей политикой захва-
тов арабами земель Армении и Кавказа и происходили в середине
50-х гг. VII в. [Тер-Гевондян, 1977, с. 43–44].
Л. Б. Гмыря полагала, что события, описанные ат-Табари и следо-
вавшими за его рассказами историками, абсолютно достоверны: ара-
бы в 642/43 г. начали завоевательные походы на юго-восточные про-
винции Хазарского каганата (современный Прикаспийский Дагестан),
военные операции против хазар на Северо-Восточном Кавказе были
известны как «поход против тюрок» или «поход на Баланджар», где
Дербент стал опорной базой для этих вылазок [Гмыря, 1995, с. 80;
2012, с. 3–26].
М. В. Кривов, следуя данным ат-Табари, упоминал о появле-
нии арабов у Дербента Салмана ибн Раби’а и ‘Абд ар-Рахмана
ибн Раби‘а, о выдаче охранной грамоты персидскому коменданту
Шахрибаразу (или Шахрийару) и о гибели кого-то из двух арабских
военачальников, но относил эти события к середине 50-х гг. VII в.
[Кривов, 2002, с. 103].
А. К. Аликберов считал, что в 643–44 г. первая экспедиция ара-
бов произошла под предводительством братьев Салмана б. Раби‘а
и ‘Абд ар-Рахмана б. Раби‘а ал-Бахили; в 653/54 г. образовался союз
тюрков с хазарами, по данным Ибн ал-Асира (не все авторы разде-
ляли тюрок и хазар в начале VII в.). Исследователь полагал также,
что речь шла о разных хазарах: после 32/652–653 г. название хазар
благодаря арабам распространилось на большую часть тюркютов
из рода Ашина [Аликберов, 2010, с. 56, 59].
А. Р. Шихсаидов разделял события в арабо-восточнокавказ-
ских отношениях на три этапа, исходя из полного доверия к сооб-
щениям арабских авторов. Первый этап автор отсчитывал от пер-
вых походов арабов в начале 40-х гг. до конца 50-х гг. VI в., когда
Т. М. Калинина 63

в течение 20 лет арабы старались укрепиться в Дербенте и пред-


принимали рейды севернее города (по точным, как считал автор,
датировкам ат-Табари). Известия ат-Табари относительно этой пер-
вой стадии А. Р. Шихсаидов предлагал считать конспективными,
в то время как данные Ибн А‘сама ал-Куфи и ал-Балазури – раз-
вернутыми и более информативными [Шихсаидов, 1986б, с. 28].
Р. И. Гаджиев относил первое появление арабских войск в Дербенте
к 643 г.; он тоже полагал, что до середины VII в. рейды арабских войск
в Дагестан имели целью только разведку и захват добычи [Гаджиев,
2006, с. 14]. И. Г. Семёнов считал, что в начале 40-х гг. VII в. набе-
ги арабов на Баланджар и ал-Байда’ также могли осуществляться,
но лишь как кратковременные разведывательные походы. Для уточ-
нения битвы при Баланджаре исследователь привлек данные армян-
ского историка Себеоса, писавшего о походе арабов через ущелье
Джора (Дербентский проход), где они потерпели поражение; Себеос
датировал эти события тринадцатым годом правления византийско-
го императора Константина II, т.е. 653/54 г. Сопоставление этой даты
с материалами арабо-персидских историков (652/53 г.), позволило
исследователю уточнить ее: 653 г. [Семёнов, 2011, с. 21, со ссылка-
ми: История императора Иракла…, 1862, с. 164; Большаков, 1993,
c. 167–168, 252, примеч. 57].
До середины 40-х гг. VII в. основные силы арабов были задей-
ствованы в борьбе с Византией; в 645 г. здесь воевал и Салман ибн
Раби‘а, а в качестве союзников византийцев были тюрки (по-види-
мому, хазары) [Большаков, 2000, с. 163–164]. Вероятнее всего, араб-
ские авторы не могли определить, точно ли хазары были тюрками,
откуда и двойное их наименование – то тюрки, то хазары. Основные
события вокруг Дербента и Баланджара происходили не в начале
40-х гг., а в середине VII в. А. П. Новосельцев считал, что вслед-
ствие длительности периода от событий VII в. до их изложения араб-
скими историками IX–X вв., а также привлечения устной традиции
в описании событий произошла путаница: на начальном этапе дей-
ствий арабских войск в Восточном Закавказье руководящую роль
играл ‘Абд ар-Рахман ибн Раби‘а, о котором писали ат-Табари, а вслед
за ним Бал‘ами и Ибн ал-Асир, Салман же играл второстепенную роль
[Новосельцев, 1990, с. 174].
Однако, как писал О. Б. Большаков, «для передатчиков… были
важны не точная хронология и порядок событий, а героическая гибель
Салмана и его соратников… Одни и те же эпизоды в разных вариантах
64 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

включаются историками в повествования о разных годах с разрывом


в десять лет. Сопоставление этих рассказов со сведениями армянских
историков не всегда помогает» [Большаков, 1993, с. 170].
Я полагаю, что слепо опираться на данные ат-Табари, Бал‘ами
и Ибн ал-Асира было бы неверным подходом к проблеме определе-
ния хронологии происходивших событий. Учитывая недостоверность
источников и общее положение войск арабов на Кавказе и вокруг
Дербента, следует относить эпизоды вокруг него ко времени прав-
ления халифа ‘Усмана, ближе к середине 50-х гг. VII в. Что же касает-
ся этнонимов «тюрки» и «хазары», то их следует считать равнознач-
ными; авторы IX в. называли один и тот же народ хазар по-разному
вследствие недостаточности собственных знаний.

Источники и литература

Али-заде А. А. Иснад // Исламский энциклопедический словарь. М., 2007а.


Али-заде А. А. Йаджудж и Маджудж // Исламский энциклопедический сло-
варь. М., 2007б.
Аликберов А. К. Ранние хазары (до 652/3 г.), тюрки и Хазарский каганат //
Хазары: миф и история / Khazars: Myth and History. Москва–Иерусалим,
2010.
Артамонов М. И. История хазар. М., 1991 (2-е изд.).
Асадов Ф. М. Арабские источники о тюрках в раннее средневековье. Баку, 1993.
Бакиханов Аббас-Кули-ага. Гюлистан-и Ирам: Редакция, коментарии, приме-
чания и указатели академика АН Аз СССР З. М. Буниятова. Баку, 1991.
Ал-Балазури, 1866 – Liber expugnationis regionum, auctore Imámo Ahmed
ibn Jahja ibn Djábir al-Beladsori, quem e codice leidensi et codice Musei
Brittannici / M. J. de Goeje. Lugduni Batavorum, 1866.
Балазури (ал-Балазури). Книга завоевания стран / Пер. П. К. Жузе //
Материалы по истории Азербайджана. Баку, 1927.
Бал‘ами, 1867 – Chronique de Abou-Djafar-Mohammad-ben-Yezid Tabari, trad.
sur la version persane d’Abou-Ali-Mohammad Bel‘ ami / M. Zotenberg. T. I–
IV. Paris, 1867–1874.
Бартольд В. В. Туркестан в эпоху монгольского нашествия // Бартольд В. В.
Сочинения. Т. I. М., 1963.
Бартольд В. В. Извлечение из сочинения Гардизи «Зайн ал-ахбар».
Приложение к «Отчету о поездке в Среднюю Азию с Научною целью».
1983–1984 гг. // Бартольд В. В. Сочинения. Т. VIII. М., 1973.
Т. М. Калинина 65

Бейлис В. М. Сообщения Халифы ибн Хаййата ал-‘Усфури об арабо-хазар-


ских войнах в VII–VIII в. // Древнейшие государства Восточной Европы.
1998 г. Памяти члена-корреспондента РАН А. П. Новосельцева. М., 2000.
Большаков О. Г. История халифата. Т. 2. Эпоха великих завоеваний (633–
656). М., 1993.
Буниятов З. М. Азербайджан в VII–IX вв. Баку, 1965.
Валидов А. З. (Зеки Валиди Тоган). Мешхедская рукопись Ибн-уль-Факиха //
Известия РАН. VI серия. № 1–11. Пг., 1924.
Гаджиев Р. И. Первые походы арабов и начало распространения исла-
ма на Восточном Кавказе (середина VII – первая половина VIII в.).
Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Махачкала, 2006.
Гараева Н. Сведения арабских и персидских источников о походах к северу
от Дербента (22/642-43 и 119/737 гг.) // История татар с древнейших вре-
мен в семи томах. Т. I. Народы степной Евразии в древности. Казань, 2002.
Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских.
СПб., 1870.
Гмыря Л. Б. Страна гуннов у Каспийских ворот. Махачкала, 1995.
Гмыря Л. Б. Обряд вызова дождя в стране гуннов Прикаспия в VІІ в. н.э.
по данным армянских и арабских источников // Материалы конферен-
ции. Древнетюркский мир: история и традиции. Казань: Институт исто-
рии АН РТ, 2002.
Гмыря Л. Б. Правовые нормы в Хазарском каганате на раннем этапе исто-
рии (середина VII – первая треть VIII в.) // Вестник Института истории,
археологии и этнографии. 2012. № 2.
Дорн Б. А. Известия о хазарах восточного историка Табари, с отрывка-
ми из Гафизъ-Абру, Ибн-Ал-земъ-Эль-Куфи и др. Статья академика
Б. А. Дорна // Журнал министерства народного просвещения. 1844.
Т. XLIII. Отд. II.
Ибн А‘сам ал-Куфи, 1974 – Kitabu’l Futuh by Abu Muhammad Ahmad ibn A‘tham
al-Kufi / Ed. by Sayid Abdu’l Wahhab Bukhari. Т. 2. Hyderabad, 1974.
Ибн А‘сам ал-Куфи, 1981 – Ибн А сам ал-Куфи, Абу Мухаммад. Книга заво-
еваний: Извлечения по истории Азербайджана VII–IX вв. Пер. c араб.
яз. З. М. Буниятова. Баку, 1981.
Ибн ал-Асир, 1869 – Ibn-El-Athiri Chronicon quod perfectissimum inscribitur.
Volumе tertium. Annos H. 21–59 continens, ad fidem codicum Londinensium
et Parisinorum. Edidit Carlos Johannes Tornberg. Lughuni Batavorum,
E. J. Brill, 1869.
Ибн ал-Факих, 1885 – Compendium libri Kitâb al-Boldân auctore Ibn al-Fakîh
al-Hamadhâni... / M. J. De Goeje. Lugduni Batavorum, 1885.
66 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

История императора Иракла. Сочинение епископа Себеоса, писателя


VII века. Пер. с армянского. СПб., 1862.
ал-Йа‘куби, 1883 – Ibn Wadhih qui dicitur al-Ja‘qûbi. Historiae / M. Th. Houtsma.
T. I, II. Leiden, 1883.
ал-Йа‘куби, 1927 – Я’куби. История / Пер. П. К. Жузе // Материалы по исто-
рии Азербайджана. Баку, 1927.
Калинина Т. М. Шахрибараз/Шахрийар – наместник Дербента и русы в про-
изведении Бал‘ами // Древнейшие государства Восточной Европы.
2019–2020 год: Дипломатические практики античности и средне-
вековья. Отв. ред. тома Б. Е. Рашковский. М.: Университет Дмитрия
Пожарского, 2020 (в печати).
Камолиддин Ш. С. Предисловие // Ибн ал-Асир. Ал-Камил фи-т-та’рих
(«Полный свод истории»). Избранные отрывки. Пер. с араб. яз., при-
меч. и коммент. П. Г. Булгакова. Доп. к пер., примеч. и коммент., введ.
и указ. Ш. С. Камолиддина. Ташкент–Цюрих, 2005.
Караулов Н. А. Сведения арабских географов IX–X вв. по Р.Х. о Кавказе,
Армении и Азербайджане // Сборник материалов для описания мест-
ностей и племен Кавказа (СМОМПК). Тифлис, 1901. Вып. 29. Отд. 1.
С. 1–73 (ал-Истахрий); 1902. Вып. 31. Отд. 1. С. 1–57 (Ибн ал-Факих);
1903. Вып. 32. Отд. 1. С. 1–63 (Ибн Хордадбэ, Кудама, Ибн Русте,
ал-Я‘кубий; 1908. Вып. 38 (ал-Масудий).
Кривов М. В. Византия и арабы в раннем средневековье. СПб., 2002.
Кузнецов В. А. Написать мир. Структуризация прошлого в ранней арабо-му-
сульманской историографии // Диалог со временем. Специальный вы-
пуск: Исторические мифы и этнонациональная идентичность. М., 2007.
Магомедов М. Г. Образование Хазарского каганата. М., 1983.
Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда X–XI вв. М., 1963.
Материалы по истории туркмен и Туркмении. Т. 1. М.: Институт Востоко-
ведения, 1939.
Новосельцев А. П. Восточные источники о славянах и Руси VI–IX вв.
(2е изд.) // Древнейшие государства Восточной Европы. 1998 г. Памяти
члена-корреспондента РАН А. П. Новосельцева. М., 2000.
Новосельцев А. П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной
Европы и Кавказа. М., 1990.
Пиотровский М. Б. Йаджудж и Маджудж // Ислам: энциклопедический сло-
варь / Отв. ред. С. М. Прозоров. М., 1991.
Плетнёва С. А. Очерки хазарской археологии. Москва–Иерусалим, 1999/5759.
Cаидов М. С., Шихсаидов А. Р. «Дербенд-наме» (к вопросу об изучении) // Восточ-
ные источники по истории Дагестана (Сборник статей). Махачкала, 1979.
Т. М. Калинина 67

Семёнов И. Г. Образование Хазарского каганата и его военно-политические


отношения с Арабским халифатом во второй половине VII–VIII веке.
Автореф. дисс. … докт. ист. наук. Нальчик, 2011.
Сипенкова T. M. «История» Халифы ибн Хайата как источник по исто-
рии арабских завоеваний на Кавказе и в Закавказье // Историография
и источниковедение истории стран Азии и Африки. Вып. 5. Л., 1980.
Ат-Табари, 1897–1901 – Annales quos scripsit Abu Djafar Mohammed ibn Djarir
at-Tabari / Ed. M. J. De Goeje. Ser. I–III. Lugduni-Batavorum, 1879–1901:
Prima series. Pars I. 1879–1881. – P. 1–528; Prima series. Pars II. 1881–
1882. – P. 528–1072; Secunda series. Pars III. 1885–1889. – P. 1305–2017;
Tertia series. Pars I. 1879–1880. P. 1–459.
Ат-Табари, 1987 – История ат-Табари. Избранные отрывки / Пер. с араб.
В. И. Беляева. Доп. к пер. О. Г. Большакова и А. Б. Халидова. Ташкент, 1987.
Тер-Гевондян А. Н. Армения и Арабский халифат. Ереван, 1977.
Халифа ибн Хаййат. Та’рих / Акрам Дийа’ ал-‘Умари. Ан-Наджаф, 1386/1967
(на араб. яз.).
Халидов А. Б. Арабские рукописи и арабская рукописная традиция. М., 1985.
Шихсаидов А. Р. Арабские источники IX–X вв. и вопросы социально-эко-
номического и военно-политического положения раннесредневеково-
го Дагестана // Источниковедение средневекового Дагестана. Сб. ста-
тей. Махачкала, 1986а.
Шихсаидов А. Р. Книга ат-Табари «История посланников и царей» о наро-
дах Северного Кавказа // Памятники истории и литературы Востока.
Период феодализма. Статьи и сообщения. М., 1986б.
Becker C. H. – [Rosenthal F.] Al-Baladhuri // Encyclopaedia of Islam. New ed.
Leiden: Brill, 1968.
Bosworth C. E. Al-Tabari, Abu Dja‘far Muhammad b. Djarir // Encyclopaedia of
Islam. New ed. Leiden: Brill, 2000. Vol. X.
Donner F. M. Sayf b. ‘Umar // Encyclopaedia of Islam. New ed. Leiden: Brill, 1997.
Vol. XI.
Dunlop D. M. Bal‘ami // Encyclopaedia of Islam. New ed. Leiden: Brill, 1987. Vol. I.
Dunlop D. M. The History of the Jewish Khazars. Prinston (N. J.): Princeton
University Press, 1954.
Gog and Magog in Early Syrian and Islamic Sources. Salam’s Quest for
Alexander’s Wall / Ed. by Emeri van Donzel, Andrea Schmidt, with a
contribution by Claudia Ott. Leiden and Boston: Brill, 2009.
Khaleghi-Motlagh Dj. Amirak Bal‘ami // Encyclopædia Iranica, I/9. P. 971–
972. – [http://www.iranicaonline.org/articles/amirak-balami (accessed on
30 December 2012].
68 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Kurat Akdes Nimet. Abu Muhammad Ahmad b. A‘tham al-Kufi’s Kitab al-Futuh
and its Importance concerning the Arab Conquest in Central Asia and the
Khazars // Ankara Üniversitesi Dil ve Tarih-Coğrafiya Fakültesi Dergisi. 1948.
Vol. VI. S. 385–425; 1949. Vol. VII. Part 2. S. 255–282.
Landau-Tasseron E. Sayf ibn ‘Umar in medieval and modern scholarship // Islam.
1991. № LXVII.
Lewis B. Ibn al-Athir ‘Izz al-Din Abu ‘l-Hasan ‘Ali // Encyclopaedia of Islam. New
ed. Leiden: Brill, 1960. Vol. III.
Massé H. Ibn al-Fakih // Encyclopaedia of Islam. New ed. Leiden: Brill; London,
Luzaca &Co, 1986. Vol. III.
Minorski V. F. A History of Sharvan and Darband in the 10th–11th centuries.
Cambridge, 1958.
Muhammad Kasim Zaman Muhammad. Al-Ya‘qubi // Encyclopaedia of Islam. New
ed. Leiden: Brill, 2002. Vol. XI.
Richards D. S. Ibn al-Athir and the Later Parts of the Kamil: A Study of Aims and Methods //
Medieval Historical Writing in the Christian and Islamic World. London, 1982.
Spuler В. The Evolution of Persian Historiography // Historians of the Middle
East / Eds. Lewis B., Holt P. M. London–New York–Toronto: Oxford University
Press, 1962.
Zeki Validi Togan A. lbn Fadlan’s Reisebericht (Abhandlungen für die Kunde des
Morgenländes, Вd. 24. No. 3) Leipzig: F. A. Brockhaus, 1939.

T. M. Kalinina
The Battles of the Arabs and the Khazars for Derbent and Balanjar
During the First Half of the 7th Century AD

Summary
The author of the article once again turns to the analysis of known information
of Arab-Persian historians of the 9 th –10 th centuries AD about the actions of
the troops of the Arab caliphate around Derbent and the Khazar city (or river)
Balanjar in the early to middle of 7th century AD. Based on a critical analysis and
comparison of these sources, the author joins the conclusion made before him
and some other historians about the unreliability of a number of messages and the
reason for this phenomenon. The chronology of events attributed to the middle of
the 7th century AD. Mention of the Khazars and Türks is separately explained by
insufficient knowledge of Arab writers аbоut these peoples.
K e y w o r d s : Arab caliphate, Derbent, Khazars, Türks, Arab-Persian
historians, authenticity of messages.
В .В. Колода
КЛАД РАННЕСРЕДНЕВЕКОВОГО КУЗНЕЦА
НА ХАРЬКОВЩИНЕ

В конце полевого сезона 2017 г. близ с. Варваровка Волчан-


ского района Харьковской области был случайно выявлен и пе-
редан в археологическую лабораторию Харьковского педунивер-
ситета набор железных и бронзовых предметов. Выезд на место
и проведенные небольшие раскопки увеличили количество арте-
фактов [Колода, 2017а, с. 30–33]. В дальнейшем общение с чело-
веком, первым сделавшим эту находку, позволило собрать весь
комплекс полностью, после чего продолжились его лабораторные
и теоретические исследования. Их результаты и представлены
в данной статье.
Место выявления данного набора предметов находилось в гу-
стом лиственном лесу природного происхождения в ≈0,8–0,9 км
к востоку от СВ края с. Варваровка (рис. 1). Склон глубокой бал-
ки был сильно изрезан окопами немецкого опорного пункта времен
Второй мировой войны. На поверхности прослеживается большое
количество «закопушек» несанкционированных поисковиков, рос-
сыпи немецких и советских патронов, гильзы от снарядов и иных
«предметов войны», свидетельствующих об интенсивных боях
1943 г. за освобождение Харьковщины. Работа на месте обнару-
жения комплекса в раскопе небольшой площади (16,5 м2) культур-
ного слоя не выявила: под дерновым слоем подзолистого черно-
зема (0,15 м) располагался супесчаный предматерик (0,10–0,15 м),
70 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

под которым – материковый песок. Все предметы, выявленные


нами и до нас, располагались компактно на площади менее 1 м2.
Отсутствие культурного слоя (керамика, угли, зола, обмазка, кости
животных – в раскопе не выявлены), компактное расположение пред-
метов – все это свидетельствует в пользу того, что данный ком-
плекс предметов представляет собою «клад» – комплекс специаль-
но сокрытых предметов, наиболее ценных для его владельца. Кроме
того, следует отметить, что каких-либо древних поселений в округе
Варваровки до сего дня не выявлено. Процесс их обнаружения ос-
ложнен тем, что округа сильно заросла лесом, а также пригранич-
ным режимом данной территории и большим количеством матери-
алов времен Второй мировой войны.
Культурно-хронологическая, равно как и социально-професси-
ональная, интерпретация комплекса может быть выяснена исходя
из состава его предметов. К их описанию и анализу мы и приступаем.
По материалу изготовления все предметы можно разделить на две
группы: железные и бронзовые, с которыми вместе был найден об-
ломок точильной плитки из мелкозернистого песчаника (рис. 3: 11).
В свою очередь, артефакты из железа по своему предназначению
делятся на две группы: орудия труда и предметы быта, первая из ко-
торых в общем составе комплекса представляется доминирующей
(табл. 1). Большинство изделий такой категории, как «орудия труда»
связаны с металлообработкой (11 шт.), значительно меньше ремес-
ленных орудий общего назначения (3), со специализированной обра-
боткой органического сырья (дерево, кость, рог) связано всего 2 ору-
дия; единственное орудие можно связать с такой отраслью сельского
хозяйства, как скотоводство, – пружинные ножницы для стрижки овец
(рис. 3: 1).

Орудия металлообработки

К ним относятся: наковальня, два молотка, пара клещей, пробой-


ник, трое напильников, ножницы по металлу, а также обломок ручки
шарнирного орудия для удерживания. Кроме того, в рассматривае-
мом комплексе есть две железные заготовки: небольшой продолго-
ватый брусок трапециевидного сечения (рис. 2: 13) и узкая несколько
изогнутая полоса (рис. 2: 5), которые можно связать с упомянутыми
орудиями железообработки.
В. В. Колода 71

Таблица 1
Сводная информация о «стандартизированных»
хозяйственных наборах

Предметы
Ремесло
Сельское кочевого быта
и про-
хозяйство и воинского
мыслы
снаряжения

керамика

прочее
дерево, кожа, кость
металлообработка
общ. назначения

конская упряжь
Памятник, комплекс

скотоводство

котёл / вилка
земледелие

вооружение
Государев Яр-1* 6 1 2 1

Государев Яр-2 5 1 2
Государев Яр-3 6 1
Государев Яр-4 5 1
Государев Яр-5 5 2 1 1 3 1 1

Государев Яр-6 1 1 1
(сохр. частично)
Государев Яр-1 (КВВ) 4 5 2 1 1 1 1
Государев Яр-1 (КВВ) 5 1 5 1 1
гор. Мохнач 8 1 1 2 4 1 5 2
(раск. Х, компл.-71)
сел. Мохнач-П 15 1 5 1
(раск. I, компл.-36)
сел. Мохнач-П 17 2 1 4 4 1
(раск. I, компл.-37)
сел. Маяцкое-2 11 1 1 3 1
(компл.-47)
сел. Маяцкое-2 4 2 6 5 5 2 2 11
(компл.-53)
Варваровка 1 3 11 2 1 1(5) ≈20
(клад кузнеца)

* Во время предыдущей публикации данной таблицы комплексы памятника «Госу-


дарев Яр» были ошибочно даны под названием «Государственный Яр» [Колода,
2013, с. 117, табл. 1], за что автор и редакция альманаха приносят свои извинения.
72 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Наковальня (рис. 2: 1) – относится к традиционным для салтов-


ской археологической культуры переносным наковальням-встав-
кам, которые в рабочем состоянии своей зауженной нижней ча-
стью крепились в деревянную основу. Размеры изделия составляют
9,5 × 6,4 × 6,5 см, вес – 1,2 кг.1 Аналогичные по предназначению, фор-
ме и размерам изделия известны на степных, лесостепных и крымских
памятниках Хазарского каганата [Баранов, 1990, с. 81; Колода, 2002,
с. 74, рис. 2: 2; Колода, 2013, с. 164, илл. 3, 6: 5; Колода, 2014, с. 69,
рис. 1: 3; Михеев, 1985, с. 89, рис. 35: 7–10].
Инструменты ударного действия представлены двумя проуш-
ными молотками: кузнечным и слесарным, а также пробойником.
Кузнечный молоток (рис. 2: 9) – предназначенный, прежде всего,
для работы с небольшой по массе горячей заготовкой, имел следую-
щие размеры: 11,5 × 3 × 2,5 см и вес 310 г. Аналогичные изделия широко
известны на памятниках Подонья [Колода, 2002, с. 75, рис. 2: 1; Колода,
2012, с. 32, илл. 4: 4; Колода, 2013, с. 75, илл. 3, 6: 4; Колода, 2014,
с. 69, рис. 1: 1; Колода, 2016, с. 320, рис. 2: 5; Колода, 2017б, с. 42,
рис. 2: 5; Колода, Колода, 2009, с. 207, рис. 3: 3; Михеев, 1985, с. 89,
рис. 35: 13–15]. Следует отметить, что вес этих изделий находился,
как правило, в пределах 180–200 г, что не позволяло обрабатывать тя-
желые массивные заготовки (например: лемехи, чересла, хозяйствен-
ные топоры), но не утомляло при работе с менее массивными издели-
ями: клинковое оружие, ножи, стремена, удила и т.п. Наш молоток был
несколько тяжелее, что давало возможность мастеру работать с заго-
товками и изделиями более широкого диапазона.
Слесарный молоток (рис. 2: 8) – предназначенный, скорее все-
го, для работы с холодным металлом и, возможно, с малыми
по весу и размерам заготовками. Он имел следующие размеры:
8 × 1 × 1,7 см и вес 49,1 г. Аналогичные по весу молотки реже, чем
рассмотренные ранее, но все же встречаются на памятниках бассей-
на р. Дон [Колода, 2014, с. 69, рис. 1: 2; Колода, Колода, 2009, с. 207,
рис. 3: 3; Михеев, 1985, с. 89, рис. 35: 12]. Их небольшие бойки (от
0,4 × 0,4 до 1,0 × 1,5 см) и весом (до 100 г) позволяли использовать дан-
ный инструмент не только для слесарных работ с черным металлом,
но и для холодной обработки цветных металлов (нельзя исключать их
использование и в ювелирном деле).

Наиболее тяжелая из зафиксированных салтовских наковален весила 5,650 кг


1

[Михеев, 1985, с. 89].


В. В. Колода 73

Пробойник (рис. 2: 2) – представлял собою небольшой 4-х-гран-


ный в сечении стержень с размерами 11 × 1 × 0,4 см. Среди инстру-
ментария салтовских кузнецов этот инструмент также не редкость
[Колода, 2002, с. 75, рис. 2: 5 –7; Колода, 2014, с. 69, рис. 2: 3;
Колода, 2016, с. 321, рис. 3: 4, 6; Колода, 2017б, с. 44, рис. 3: 4, 6;
Колода, Колода, 2009, с. 207, рис. 3: 5; Михеев, 1985, с. 89, рис. 35:
20, 21; Фронджуло, 1968, рис. 11: 1]. Длина известных к настоящему
времени пробойников у салтовских кузнецов колеблется в пределах
5,0–18,5 см, но большинство их имеет длину ≈10 см. Вероятно, это
наиболее удобный размер соответствующий антропометрическим
данным человеческой ладони, в которой зажимался данный инстру-
мент во время использования.
К орудиям, предназначенным для удержания горячей заготов-
ки или обрабатываемого изделия, относятся, прежде всего, два эк-
земпляра клещей, которые представляют различные типы данной
категории шарнирных инструментов: «с короткими челюстями и гу-
бами» (рис. 2: 4) и «с длинными челюстями и губами» (рис. 2: 7)
[Михеев, 1985, с. 89]. Аналогии как первой [Колода, 2002, с. 74,
рис. 2: 3; Колода, 2012, с. 32, илл. 4: 3, 5; 2014, с. 70, рис. 1: 4–6;
Колода, 2016, с. 320, рис. 2: 1, 2; Колода, 2017б, с. 42, рис. 2: 1, 2;
Колода, Колода, 2009, с. 208–209, рис. 3: 2; Михеев, 1985, с. 89, рис. 35:
23, 24, 29] так и второй [Михеев, 1985, с. 89, рис. 35: 25] разновид-
ностям клещей известны в салтовской среде2. Следует лишь заме-
тить, что «короткочелюстных / короткогубых» известно значитель-
но больше. Обломок еще одного шарнирного орудия для удержания
представлял собою сохранившуюся на значительную длину одну их
тонких рукоятей (рис. 2: 6). Скорее всего, ранее это были клещи-цан-
ги. Такие шарнирные инструменты имеют узкие длинные изогнутые
под углом концы, которые используются для захвата и удержания
предметов с вертикальным краем (например: тигли или ювелирные
изделия). Это довольно редкие инструменты для салтовских масте-
ров, они выявлены лишь на селище Мохнач-П [Колода, 2016, с. 321,
рис. 3: 9, 2; Колода, 2017б, с. 44, рис. 3: 9]. Известны они и в Киевской
Руси [Древняя Русь..., 1985, табл. 104: 3].

2
Известны еще одни клещи из поселения Тау-Кипчак (Крым): по терминоло-
гия автора публикации – «щипцы» [Баранов, 1990, с. 81]; но в виду отсутствия их
изображения или сноски на него мы не можем отнести данный инструмент к опре-
деленной разновидности.
74 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

К режущим инструментам металлообработки относятся нож-


ницы и напильники из рассматриваемого комплекса. Ножницы
(рис. 2: 3), предназначенные для разрезания тонкого листового ме-
талла, хорошо известны по материалам раскопок поселений сал-
товской культуры [Колода, 1993, с. 10, табл. ХХII: 2; Колода, 2013,
с. 76, илл. 3, 6: 6; Колода, 2014, с. 70, рис. 2: 5; Михеев, 1985, с. 89,
рис. 35: 26–28]. Три напильника (рис. 2: 10–12) имеют полукруглое
или прямоугольное (трапециевидное) сечение рабочей части и сла-
бо сохранившуюся (в виду коррозии) мелкую однорядную насеч-
ку на рабочих поверхностях. Общая длина каждого инструмен-
та составляет 20, 25 и 24 см; размеры их рабочей части: 16 × 2;
13 × 1,2 и 11,5 × 1,2 см соответственно. Это довольно редкие арте-
факты салтовской культуры. Аналогии слесарным напильникам из-
вестны в Сухой Гомольше, но там (в виду пребывания предметов
в огне), четко прослеживается мелкая двухрядная перекрещиваю-
щаяся насечка на обеих плоскостях и ребрах [Колода, 2012, с. 32,
илл. 4: 1, 2; 5: 1–4]. Еще один сильно корродированный напиль-
ник известен в одном из комплексов Государева Яра [Колода, 2013,
с. 76, илл. 3, 6: 2].

Ремесленные орудия общего назначения

К ним относятся нож, шило и небольшой топорик. Черешковый


нож представлен небольшим обломком (рис. 3: 2), длина которого
6,5 см. Длина шила, изготовленного из круглого в сечении стерж-
ня диаметром 0,6 см, составляет 9 см (рис. 3: 8), его рабочий кон-
чик обломан. Эти изделия имеют многочисленные и широкие ана-
логии в салтовской среде. К уникальным инструментам относится
небольшой проушной топорик. Он создан из единой железной поло-
сы, которую согнули в месте крепления рукояти и расклепали, а за-
тем заточили лезвие на противоположной стороне (рис. 3: 3). Его
общая длина – 7,5 см, ширина лезвия – 1,5 см, вес – 41 г. Аналогии
этому инструменту нам не известны. Вероятно, его могли использо-
вать в качестве кузнечного зубила при работе с небольшими по весу
и толщине заготовками, возможно – для работы с цветным метал-
лом или при мелких операциях с мягким органическим материалом
(дерево, кость).
В. В. Колода 75

Орудия обработки органического сырья


(дерево, кость, рог)

К этой группе инструментов относится два напильника с грубой од-


норядной косой насечкой на одной из сторон рабочей части (рис. 3:
5, 6). К рукояти они крепились с помощью черешка. Больший из них
был несколько обломан со своего рабочего конца (рис. 3: 8). Его че-
решок для крепления рукояти был несколько смещен в сторону, про-
тивоположную рабочей поверхности инструмента (вероятно, чтобы
размашистым движениям мастера не мешала рукоять). Его общая дли-
на составляла 20 см (в целом виде, вероятно, на 1–1,5 см длиннее)
при максимальной ширине – 1,3 см. Длина рабочей поверхности этого
инструмента составляла не менее 16 см. Меньший напильник сохра-
нился на 15,5 см, но его изначальная длина была, вероятно, 17–18 см,
из которых рабочая поверхность составляла ≈13 см, при максималь-
ной ширине в 1,7 см (рис. 3: 5). Аналогичные напильники известны,
хотя и в незначительном количестве: на селище Мохнач-П в лесостеп-
ной зоне Хазарии [Колода, 2016, с. 321, рис. 5: 3; Колода, 2017б, с. 46,
рис. 5: 3] и на Правобережном Цимлянском городище (в степной зоне)
[Михеев, 1985, с. 73, рис. 31: 5; Плетнёва, 1994, рис. 50: 8, 9].

Предметы бытового обихода из железа

Кроме железных орудий труда, в составе комплекса выявлен


и ряд бытовых предметов различной сохранности, часть которых
(сохранившаяся во фрагментах) могла служить сырьем для будущих
изделий из черного металла.
Обращает на себя внимание мощный плавно изогнутый крюк
(рис. 3: 9). Он изготовлен из прямоугольного в сечении стержня
(1,0 × 0,8 см), который в месте изгиба переходит в восьмигранник
(1,3 × 1,0 см). Длина изделия – 11,5 см. С противоположной от остро-
го крюка стороны расположена шляпка, несущая на себе следы
ударного воздействия (ее размеры – 1,7 × 1,4 см). Аналогии данно-
му изделию нам не известны. Затруднительна и его интерпретация.
В наборе был и сложнопрофильный костылек с одним загнутым кон-
цом (рис. 3: 4). Его размеры в найденном состоянии: 13,7 × 1,8 см
при толщине до 0,5 см. Аналогии ему также не известны, и назначе-
ние гипотетично. Во фрагментарном состоянии в составе комплекса
76 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

находились: край котла (ведра ?) с приклепанным петельчатым уш-


ком (рис. 3: 12) – 3,5 × 3,5 см; петля с витым стержнем (рис. 3: 10) –
3,5 × 15 см; обойма с боковым отверстием (рис. 3: 13) диаметром
3,2 см (возможно, край втулки от копья), небольшой предмет прямоу-
гольного сечения (рис. 3: 7) – 3,5 × 0,7 × 0,5 см – возможно отрублен-
ная при изготовлении кузнечного изделия лишняя часть материала
или небольшая заготовка. Кроме того, найден небольшой обломок
железного изделия неясной формы и назначения (сырье ?).
Таким образом, железные артефакты представлены орудиями
труда, предметами быта и кузнечным сырьем.
Артефакты из бронзы также можно разделить на три группы
по их предназначению: 1) части доспеха, 2) украшения, 3) сырье
и полуфабрикаты.

Части доспеха

В рассматриваемом комплексе было обнаружено 5 панцир-


ных пластин различной формы, веса и сохранности (рис. 4: 1–5; 5:
1–5). Все они были выпуклыми. Большинство из них имело отвер-
стия для нашивки их на мягкую основу. Толщина листа, из которого
они были сделаны, составляла 0,5–0,7 мм. Остатки пластинчатого
доспеха – крайне редкие находки для кочевников евразийской сте-
пи конца I тыс. н. э. [Криганов, 2012, с. 84; Степи Евразии..., 1981,
с. 37]. Их изображения также единичны [Степи Евразии..., 1981, с. 37,
рис. 21: 2]. Практически все выявленные панцирные пластины сде-
ланы из железа [Криганов, 2012, с. 84, рис. 45; Степи Евразии...,
1981, рис. 17: 21]. Нам известна лишь одна бронзовая пластина с се-
ребряным поверхностным украшением, которую мы можем условно
отнести к доспеху [Колода, 2019, с. 20, рис. 1: 2]. Поэтому наша ин-
терпретация данных пластин не безусловная; не исключено, что эти
пластины могут быть частью конского нагрудного украшения.

Украшения

Эта группа изделий представлена рядом фрагментированных,


бракованных или сильно изношенных изделий. К последним следу-
ет отнести щиток зооантропоморфной ажурной фибулы толщиною
В. В. Колода 77

1,9 мм (рис. 4: 8; 5: 14) – без иглы и приемника, сильно изношенной.


На его верхней части прочерчено граффити в виде литеры «А», кото-
рая повернута по часовой стрелке на 900. Точной аналогии этой фи-
булы нам неизвестно, но по морфологическим признакам, она вполне
вписывается в схему эволюции зооантропоморфных фибул третьей
четверти I тыс. н.э., предложенную О. М. Приходнюком. Исходя из его
схемы, наша находка может быть отнесена к «зооморфным многогла-
вым фибулам» и датирована концом VII – началом VIII в. [Приходнюк,
2000, с. 57–59, рис. 3; 4; 7]. В анализируемый комплекс была вклю-
чена и бракованная отливка браслета с неубранными литейными за-
усеницами (рис. 4: 7; 5: 11). Здесь же находились три части неболь-
шой наборной серьги (рис. 4: 15; 5: 13).

Сырье и полуфабрикаты

К этой категории артефактов из цветного металла следует отнести,


прежде всего, небольшой брусок медесодержащего сплава (рис. 4: 6;
5: 8), бронзовый лом (8,5 г) – обломки тонкостенных пластин толщиною
0,05 см (рис. 4: 12), а также узкую медную ленточку, сложенную вдвое
и перевитую, которая дошла до нас в трех фрагментах (рис. 4: 14; 5: 7).
Аналогией нашему бруску по размеру и весу может служить наход-
ка медно-свинцового слитка в салтовском слое городища Короповы
Хутора [Колода, 2005, с. 172, рис. 1: 4]. К полуфабрикатам относятся
4 бронзовые пластинки толщиною, 0,03–0,05 мм. Одна из них имела
два отверстия, в одно из которых было вставлено кольцо из бронзо-
вой проволоки (рис. 4: 9; 5: 6). Две пластинки имели прямоугольную
форму и боковые выемки (рис. 4: 10, 11; 5: 9, 10). Еще одна пластинка
была дважды перегнута в виде обоймы (рис. 4: 13; 5: 12).
В целом же все изделия из цветного металла можно считать сы-
рьем для отливки бронзовых изделий. Ни одна из находок этой груп-
пы не имеет вида законченного изделия, готового к использованию.
Общий вес этого сырья в комплексе составляет 314,5 г.

* * *
Большинство орудий труда не дают усомниться в том, что
перед нами набор предметов салтовской культуры. Небезынтересно
сравнить новый комплекс с рядом иных хозяйственных комплексов, ко-
торые выделены нами четыре года назад и которые содержат наборы
78 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

предметов, включающие одни и те же категории: орудия сельского хо-


зяйства, орудия ремесла и промыслов, а также предметы кочевого быта
и воинского снаряжения (табл. 1). Это сравнение приводит нас к ниже-
следующему выводу. Несмотря на некоторую близость Варваровского
комплекса иным, он все же отличается доминированием кузнечных
инструментов и почти полным отсутствием земледельческих орудий
и конской упряжи. Эти факты свидетельствует в пользу того, что клад
принадлежал именно профессиональному кузнецу, который в минуту
опасности спрятал его для лучшей сохранности далеко от места по-
селения в надежде использовать его в дальнейшем. Наличие в кладе
орудий труда общего назначения (нож, топорик, точило, шило и пара
напильников для мягкого сырья), а также бронзовых предметов не ме-
няют дела. Основным занятием спрятавшего эти предметы было изго-
товление изделий из черного металла, которое он сочетал с бронзо-
литейным делом. В то время кузнец мог весьма успешно сочетать эти
занятия. Свидетельством тому являются мастерские кузнецов на горо-
дище Мохнач и селище Мохнач-П. В первом случае среди чернометал-
лургического лома и заготовок были найдены две бронзовые сережки
с пустотелыми подвесками из серебряной фольги [Колода, 2002, с. 73,
рис. 4: 8]. Во втором случае в наборе инструментов кузнеца выявлена
железная ложка-льячка [Колода, Колода, 2009, с. 207, рис. 3: 6].
Несмотря на то что в комплексе присутствует фибула, которую
по морфологическим признакам можно отнести к концу VII – началу
VIII в., она, в силу значительной изношенности и сырьевого предна-
значения, не может считаться датирующей. Поэтому в данный мо-
мент автор считает корректным датировать проанализированный
комплекс общими рамками существования салтовской культуры –
серединой VIII – серединой Х в. н.э.
В. В. Колода 79

Рис. 1.
Место обнаружения комплекса: 50011’37’’N; 36044’12’’ при h =161
(+/– 5 м) [Wikimapia.org]
80 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Рис. 2.
Металлообрабатывающие инструменты (1–4, 6–12) и заготовки (5, 13);
все – железо
В. В. Колода 81

Рис. 3.
Инструменты (1–6, 8, 11) и предметы быта (7, 9, 10, 12, 13);
1–10, 12, 13 – железо; чернозем, 11 – камень
82 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Рис. 4.
Цветнометаллические артефакты комплекса (фото)
В. В. Колода 83

Рис. 5.
Цветнометаллические артефакты комплекса (прорисовка)
84 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Литература

Баранов И. А. Таврика в эпоху средневековья. Киев, 1990.


Древняя Русь: город, замок, село. М., 1985.
Колода В. В. Отчет об археологических исследованиях Средневековой экс-
педиции Харьковского государственного педагогического университе-
та в урочище Роганина (1993 год) / НА ИА НАН Украины. № 1993/46.
Колода В. В. Усадьба средневекового кузнеца на Мохначанском городище //
ХА. Т. Ι. Харьков, 2002.
Колода В. В. Работы 2004 г. на городище и селище Коробовы Хутора // АДУ
2003–2004 рр. Вип. 7. Київ, 2005.
Колода В. В. Еще одна группа салтовских артефактов из Сухой Гомольши //
СМАК. Вип. 2. Харків, 2012.
Колода В. В. Два салтовских комплекса из Государева Яра // СМАК. Вип. 3.
Харків, 2013.
Колода В. В. Специализированные ремесленные инструменты салтовско-
го периода на городище Мохнач // АДІУ. Вип. 13. Археологія: можливо-
сті реконструкційю Вип. 2. Київ, 2014.
Колода В. В. Уникальный жилищно-хозяйственный комплекс салтовской
культуры на селище Мохнач-П // ХА. Т. 13. М., 2015.
Колода В. В. Специализированные ремесленные инструменты, их роль
и место среди орудий труда на салтово-маяцком селище Мохнач-П //
Археология восточноевропейской лесостепи: материалы II-ой
Международной научной конференции. Воронеж, 18–20 декабря 2015 г.
Воронеж, 2016.
Колода В. В. Отчет о работе на городище Мохнач Змиевского района
Харьковской обл. в 2017 г. / НА ИА НАН Украины. № 2017/б.н. 2017а
Колода В. В. Спеціалізовані знаряддя як відображення рівня ремісничого
виробництва на селищі «Мохнач-П» у салтівський час // АДІУ. Вип. 22.
Археологія: дослідження, експерименти, реконструкції. Вип. 1. Київ,
2017б.
Колода В. В. Зерновая яма со следами культовой деятельности на городи-
ще Мохнач // LAUREA IІІ. Античный мир и Средние века: Чтения памяти
профессора Владимира Ивановича Кадеева. Харьков. 2019.
Колода В. В., Колода Т. А. Кузнечная мастерская нового ремесленного цен-
тра лесостепной Хазарии // ХА. Т. 8. Киев–Харьков, 2009.
Криганов А. Військова с права кочівників Північного Причорномор’я кінця
ІV – початку ХІІІ століть. Суми, 2012.
Михеев В. К. Подонье в составе Хазарского каганата. Харьков, 1985.
В. В. Колода 85

Плетнёва С. А. Правобережное Цимлянское городище. Раскопки 1958–


1959 гг. // МАИЭТ. Т. IV. Симферополь, 1994.
Приходнюк О. М. Фибулы Пастырского городища // Археология восточно-
европейской лесостепи. Вы. 14. Евразийская степь и лесостепь в эпо-
ху раннего средневековья. Воронеж, 2000.
Степи Евразии в эпоху средневековья. М. 1981.
Фронджуло М. А. О раннесредневековом ремесленном производстве
в юго-восточном Крыму // Археологические исследования раннесред-
невекового Крыма. Киев, 1968.

Список сокращений

АДІУ – Археологія і давня історія України, Київ.


АДУ – Археологічні дослідження в Україні, Київ.
МАИЭТ – Материалы по археологии, Истории и этнографии Таврии,
Симферополь.
НА ИА НАН Украины – Научный архив Института археологии Национальной
академии наук Украины, Киев.
СМАК – Салтово-маяцька археологічна культура: проблеми та дослідження.
Харків.
ХА – Хазарский альманах. Киев, Москва, Харьков.

V. V. Koloda
Early-Medieval Blacksmith’s Buried Treasure in Kharkovshchyna

Summary
The plentiful material complex, a blacksmith’s buried treasure, that was dis-
covered near Varvarovka in Kharkov oblast (Ukraine), is analyzed in the article.
A set of crafting tools included a portable framed anvil, two hammers, two tongs,
snips, a punch, and three files. Some forging stock and remains of other things
of a black metal were found here as well. Besides, the complex consisted of two
files for processing of soft natural materials (wood, bone or horn), sheep shears,
and the general purpose implements: a knife, an ax, and a stitching awl. Also,
there were artifacts made of nonferrous metal, which played the role of raw ma-
terials for bronze-casting production.
All this points to the fact that a craftsman, who left the mentioned complex,
not only mastered smithcraft, but also was a bronze foundry worker; it was typical
86 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

for the end of the 1st millennium AD. Most of the founded tools have robust anal-
ogies with the ancientries of the Saltov archaeological culture of the middle of
the 8th – middle of the 10th centuries. The discovered complex is a further proof
of high level of craft development among the population of the forest-steppe ter-
ritory of the Khazar Khaganate.
K e y w o r d s : Saltov (Saltovo-Mayaki) culture, Kharkov oblast, Khazar
Khaganate, smithcraft, bronze-casting production, tools.
Е. А. Мельникова
КУПЦЫ-СКАНДИНАВЫ И КИЕВСКАЯ РУСЬ
НА ПУТИ В ВИЗАНТИЮ В Х–XI вв.

Деятельность скандинавов в Византии в отечественной и зару-


бежной литературе традиционно характеризуется как наемничество
и торговля. Так, об «интенсивном обмене товарами и услугами» пишет,
например, Э. Пильц [Piltz, 1998, p. 486]. Правда, приведенные ею обшир-
ные и разнообразные материалы (в значительной части указывающие
лишь на поездки скандинавов в Византию, но не на их торговую дея-
тельность) привели ее к выводу о том, что торговые связи с Византией
были преимущественно опосредованными, и таким посредником меж-
ду ними была Русь. К сходному выводу пришел и Я. Ферлуга, отме-
тивший незначительность следов торговой активности скандинавов
с Византией в Скандинавии [Ferluga, 1987, S. 639–642]. Однако вопрос,
почему прямые торговые связи скандинавов1 с Византией в IХ–ХI вв. –
в противоположность военной деятельности и при бесспорной пре-
стижности византийских материальных и культурных импортов (см.
ниже: [Malmer, 1981, p. 128]) – не получили распространения, похоже,
даже не ставился исследователями. Ответ на этот вопрос я постара-
юсь предложить в этой статье, посвященной Владимиру Яковлевичу
Петрухину, – как небольшое дополнение к его собственным и нашим
общим работам о скандинавах в Восточной Европе.

1
Я имею в виду исландцев, норвежцев, шведов, данов. Скандинавов, осевших
в Восточной Европе в VIII – первой половине X в., я условно называю русью/русами.
88 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

* * *
Исландские королевские и родовые саги – наиболее информа-
тивный, но вместе с тем и наиболее сложный для исторической ин-
терпретации источник, – содержат крайне мало сведений о событиях
IX–X вв. Они отразились в виде сюжетных мотивов в так называе-
мых сагах о викингах. В них действие многих эпизодов локализу-
ется в Восточной Европе, но в северо-западной, наиболее знако-
мой скандинавам ее части с центром в Ладоге [Мельникова, 2019б].
Передвижения скандинавов далее на восток и юг по Волжскому
пути в Булгарию и Хазарию, оживленная торговля в арабском мире
вплоть до Багдада, военные столкновения с хазарами и арабами
на Кавказе, столь подробно засвидетельствованные восточными
источниками (см.: [Древняя Русь…, 2009]), почти полностью стер-
лись из исторической памяти скандинавов XIII–XIV вв. Лишь в двух
саговых сюжетах отразилась когда-то интенсивная деятельность
скандинавов на Волжском пути. Первый связан с пребыванием
Олава Харальдссона на Руси у Ярослава Мудрого, который, соглас-
но саге, предлагает Олаву «взять то государство, которое зовется
Вулгарией»; ее однозначно отождествляют с Волжской Булгарией
[Джаксон, 2012, с. 370–372]. Второй сюжет, возможно, восходит к вос-
поминаниям о «каспийских походах русов» через Хазарию: в «Саге
об Ингваре Путешественнике» сюжет о вреде, причиненном войску
Ингвара где-то на востоке женщинами, может быть смутным отго-
лоском неудачного похода русов на Бердаʻа в 943/944 г. [Глазырина,
2000; Коновалова, 1999]. В скандинавской географической традиции
восточное направление экспансии норманнов в Восточной Европе
отразилось в возникновении хоронима Serkland, производного, ве-
роятно, от лат. sericum «шелк» и обозначавшего изначально зем-
ли от Каспийского моря до Передней Азии, откуда в Скандинавию
мог попадать шелк, а позднее весь мусульманский мир [Мельникова,
1986, с. 216]. К древнейшей скандинавской топонимии Восточной
Европы, возможно, относится гидроним Olkoga|Alkoga, приведен-
ный в списке рек в небольшой заметке «Великие реки», написанной
не позднее начала XIV в. Этот гидроним можно соотнести как с на-
званием Волги, так и Волхова, но первое представляется более ве-
роятным, во-первых, из-за окончания -ga, вероятно, передающего
финскую гидронимическую основу < -jogi/-joki «река» (ср. Пинега,
Молога и др.) и, во-вторых, из-за присутствия гидронима Kuma, кото-
рый может быть сопоставлен с гидронимом Кама [Мельникова, 1986,
Е. А. Мельникова 89

с. 151–157 (особенно с. 154–155)]2. Наконец, на карте мира ок. 1250 г.,


автор которой использовал как европейские образцы, так и собствен-
но скандинавскую географическую традицию, названо Каспийское
море в латиноязычной форме Caspies, помещенное в список наро-
дов, обитавших на Кавказе и в Средней Азии: “Massagete. Caspies.
Colchi Seres Bactria Hircania Armenia…” [Мельникова, 1986, с. 103–
112 (цитата на с. 105)].
Если почти полное отсутствие сведений о торговой деятельно-
сти скандинавов на Волжском пути и их противоречивых отношени-
ях с Хазарией вполне объяснимо, с одной стороны, большой времен-
ной дистанцией и спецификой отражения событий IX–X вв. (в форме
сюжетных мотивов в сагах о викингах), а с другой (и это, видимо,
главное), практически полным прекращением связей с этим регио-
ном Европы в последующее время, то контакты с Византией того же
Х в. представлены в письменных текстах, как современных событи-
ям (скальдические стихи, ранние рунические камни), так и XIII–XIV вв.
(родовые и королевские саги). Память о них, очевидно, поддержи-
валась сохранением этих контактов в XII–XIV вв. (паломничества,
участие в Крестовых походах и др.), а также чрезвычайно высо-
ким престижем Византийской империи. Однако отразилась в пись-
менных источниках лишь одна сторона деятельности скандинавов
в Византии – военная служба.
Наемничество в Византии в X – начале XII в. запечатлелось
в скальдических стихах (X–XII вв.) и надписях на рунических камнях
(XI в.) и оставило глубокий след в исторической памяти скандинавов
времени записи саг (XIII–XIV вв.) (см.: [Davidson, 1976; Blöndal, 1978;
Scheel, 2015]). Вот, например, в конце XI в. некий Рёгнвальд зака-
зал знаменитому мастеру-рунографу Эпиру мемориальный памятник
в честь своей матери и дополнил традиционную надпись гордели-
выми словами «Руны велел высечь Рёгнвальд. Он был в Грикланде
предводителем войска» [Мельникова, 2001, № Б-Приложение 1.22,
с. 352–353]. Местечко, где установлен этот камень шириной
в 5 м и высотой 3 м, – Эд (Упланд, Средняя Швеция) – находи-
лось на пересечении торговых путей и было богатой усадьбой, ко-
торой владели предки Рёгнвальда. О его благосостоянии говорит
уже то, что он мог позволить себе воздвигнуть подобный камень

2
Безоговорочно отождествляет Olgoga с Волгой Т. Н. Джаксон [Джаксон, Ка-
линина, Коновалова, Подосинов, 2007, с. 306–307].
90 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

и пригласить одного из лучших мастеров своего времени. Можно


предполагать, что Рёгнвальд был местным хёвдингом, который со-
брал окрестных искателей богатства и славы, и со своей дружиной
отправился в далекую Византию (Grikkjar, Grikkland) – источник зем-
ных благ. Не в составе ли его дружины побывали «в Греции» его со-
седи, Свейн и Торир, в память о которых поблизости установлена
не менее роскошно орнаментированная стела, также высеченная
Эпиром? [Мельникова, 2001, № Б-Приложение 1.21, с. 352]. О таких
же искателях богатства и славы в Византии сообщают еще около
28 стел, по преимуществу из Средней Швеции (Свеаланда); на 19-и
из них упоминается, что «ездивший в Грецию» там и погиб, – веро-
ятно, служа в византийском войске.
Для этих воинов уже ко времени воздвижения рунических кам-
ней, т.е. не позднее конца Х в., возникает специальное обозначение –
grik(k)fari «ездивший в Грецию», а в надписях на камнях специаль-
но отмечается прибыльность таких поездок: там «добыли золото»
некие Хедин и Олав; Кабби «приобрел наследство», т.е. богатство,
ставшее его наследством, Харальд с братом уехали «далеко за зо-
лотом» [Мельникова, 2001, Б-Приложение 1.6; 11; 15; Б-III.5.8]. Но путь
через реки Восточной Европы в Византию был обнаружен скандина-
вами по меньшей мере столетием раньше.
Исландские родовые саги, записанные в XIII в., но сохранившие
память о событиях Х–XI вв., рассказывают или упоминают о десят-
ках исландцев, совершивших более или менее удачные поездки
в Византию. По внутренней хронологии родовых саг, древнейшие
упоминания о таких поездках содержит в «Сага о Хравнкеле Годи
Фрейра» (записана, вероятно, в конце XIII в.), где рассказывается
о двух таких предприятиях. Первое условно датируется 937–944 гг.:
исландец Торкель Светлая Прядь, сын Тьоста и брат годи Западных
фьордов, «провел семь лет в Миклагарде (Константинополе. – Е. М.)
и ходил под рукой конунга Гарды»3. Выражение «ходящий под ру-
кой» (handgenginn) однозначно указывает на военную службу Торкеля
в Византии, хотя и совсем не обязательно под непосредственным
командованием императора: близость к византийскому императору

3
“Hefi ek verit útan sjau vetr ok farit út í Miklagarð, en em handgenginn Garðsko-
nunginum, en nú em ek á vist með bróður mínum, þeim er Þorgeirr heitir” [Hrafnkels saga
Freysgoða, 1950, kар. IX; Сага о Хравнкеле Годи Фрейра, 1999, с. 28 (с уточнениями
автора)].
Е. А. Мельникова 91

скандинавского воина, получение из его рук даров и различных по-


честей – топос в древнескандинавской литературе.
Вторая упомянутая в саге поездка исландца в Византию условно
датируется временем до 950 г. Некий Эйвинд сын Бьярни «стал куп-
цом (farmaðr)4 и уехал в Норвегию и пробыл там зиму. Потом он от-
правился в чужие страны и остался в Миклагарде и снискал располо-
жение конунга греков и прожил там некоторое время»5. Как и Торкель,
Эйвинд провел в Византии продолжительное время – можно пола-
гать, что он поступил на военную службу.
На протяжении Х в. в Константинополе побывали и другие ис-
ландцы: Берси Белый, ставший дружинником императора Йона
(Иоанна), и Финнбоги Сильный [Finnboga saga…, 1959, kap. XVIII–
XX]; Грис Сэмингссон (ок. 970–980 гг.), который снискал «большой
почет от стольного конунга»6. Кольскегг (вскоре после 989 г.) – пер-
вый известный нам «предводитель войска вэрингов» (hofðingi fyrir
væringjarlið: [Njáls saga, 1954, kар. LXXXI; Сага о Ньяле, 1956, с. 575]
и др.). Ко второй половине Х в. относятся первые упоминания «гре-
ков» и «Греческого моря» в скальдической поэзии – в поэмах Эгиля
Скаллагримссона [Finnur Jónsson, 1913–1916, s. 202–203]. С начала
XI в. сообщения о поездках скандинавов в Византию насчитываются
десятками, но судя по ним, там бывали исключительно воины, нани-
мавшиеся в имперскую армию и флот, о чем упоминают и византий-
ские источники с начала Х в.7.
Тем удивительнее, что среди них практически нет сообщений
о скандинавских купцах, отправившихся в Византию с или за ценны-
ми товарами – прежде всего шелком и предметами роскоши, которые
появляются в Скандинавии уже в IX в. [Duczko, 1999; Androshchuk,
2013, p. 193–116]. Единственным, насколько мне известно, прямым
сообщением о торговле скандинава в Византии является упомянутый

4
Впрочем, слово farmaðr дословно значит «путешественник» и применялось
не только к купцам (ср.: “a seaman, sea-faring man”: [Cleasby, Vigfusson, 1975, р. 144].
5
“Eyvindr gerðist farmaðr ok fór útan til Nóregs ok var þar um vetrinn. Þaðan fór hann
ok út í lönd ok nam staðar í Miklagarði ok fekk þar góðar virðingar af Grikkjakonungi ok var
þar um hríð”: [Hrafnkels saga Freysgoða, 1950, kap. III; Сага о Хравнкеле Годи Фрейра,
1999, с. 19 (с уточнениями автора)].
6
“Hann… fengið þar mikla sæmd af stólkonunginum” [Hallfreðar saga..., 1977, kар. II].
7
О ранних свидетельствах участия росов в имперских войсках в византийских
письменных источниках см.: [Щавелев, 2017, с. 86–90]; по археологическим данным
см.: [Androshchuk, 2013, р. 91–117].
92 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

выше рассказ о поездке Финнбоги Сильного в Константинополь по по-


ручению норвежского ярла Хакона для взыскания долга с исланд-
ца Берси Белого, который семь лет назад «поселился в Грикланде,
и там служит конунгу, которого зовут Йон, знатному хёвдингу. Теперь
сделался Берси дружинником Йона конунга и [был] в большой мило-
сти». Прибыв в Грикланд, Финнбоги «поселился невдалеке от палат
конунга. Они вели торговлю с местными жителями». Встретившись
с императором Йоном, Финнбоги излагает ему свое поручение, по-
лучает обещание «подумать об этом деле» и предложение остать-
ся на зиму «и свободно заниматься торговлей с нашими людьми»8.
Получив долг и богатые подарки от императора, а также прозвище
rammi «Сильный», Финнбоги возвращается в Норвегию. Сага, напи-
санная, вероятно, в первой половине XIV в., романтизирует героя –
реальное лицо, упомянутое в «Книге о занятии земли» (гл. 71), – ис-
пользуя распространенные повествовательные мотивы саг о древних
временах и родовых саг. При этом хронологические ориентиры саги
не согласуются между собой. Согласно внутренней хронологии саги
Финнбоги должен был родиться между 925 и 931 гг., а в Норвегию
и Византию он отправился, как говорится в саге, в возрасте 18 лет,
т.е. в 940-е гг. Однако в это время хладирским ярлом был Сигурд сын
Хакона; его отец Хакон сын Грьотгарда был союзником Харальда
Прекрасноволосого, который умер ок. 933 г., а его сын Хакон Могучий
был фактическим правителем Норвегии в 971–995 гг. Частое отож-
дествление «конунга Йона» с Иоанном Цимисхием также недосто-
верно: побывать в Византии при Иоанне Цимисхии, который взошел
на престол в 969 г., Финнбоги никак не мог. Поскольку других импера-
торов с именем Иоанн в Х в. не было, предполагается, что автор саги
использовал имя одного из последующих императоров: Иоанна II
Комнина (1142–1143), Иоанна III Дуки Ватаца (1222–1254), Иоанна IV
Дуки Ласкариса (1254–1261) [Blöndal, 1978, р. 196], т.е. императора
Иоанна (Йона), но современного не Финнбоги, а автору саги. Эти
хронологические неувязки и беллетризированный характер как саги
в целом, так и данного рассказа (см., например, мотивацию прозвища

8
“Нann sé kominn út í Grikkland en þar ræður fyrir konungur sá er Jón heitir og
ágætur höfðingi. Nú hefir Bersi gerst hirðmaður Jóns konungs og vel virður”; “Fer Finn-
bogi hljóðlega og tekur sér herbergi skammt frá konungs aðsetu. Þeir hafa kaupstefnu
við landsmenn”; “Nú skuluð þér hér í vetur vera og eigið frjálslega kaup við vora menn”
[Finnboga saga ramma, Kар. 18–20. – Цит. по: https://www.sagadb.org/finnboga_saga_ramma].
Е. А. Мельникова 93

героя – «Сильный», которое было дано ему императором, посколь-


ку Финнбоги поднял помост с сидящем на троне императором и его
приближенными) заставляют с крайней осторожностью относиться
к упоминанию о торговой деятельности Финнбоги в Византии: не ис-
ключено, что оно отражает представления автора саги, жившего
в ганзейскую эпоху, когда торговля была естественным занятием
многих исландцев и норвежцев – в отличие от наемничества.
Еще одним, но еще более сомнительным свидетельством торгов-
ли скандинавов в Византии является уже упомянутый рассказ о по-
ездке исландца Эйвинда сына Бьярни, которая условно датируется
950 г. в «Саге о Хравнкеле годи Фрейра». Эйвинд едет в Норвегию
в качестве купца (farmaðr), после чего отправляется в Миклагард
(Константинополь), где проводит «некоторое время». Поездки ис-
ландцев в Норвегию с торговыми целями были регулярны, и упоми-
нание об этом вполне обыденно. Однако о продолжении торговой
деятельности Эйвинда на востоке сага не упоминает, и значитель-
но более вероятно, что он поступил в Империи на военную службу,
как и другие его соотечественники.
Надо отметить, что сообщений о торговых поездках скандинавов
за пределы Скандинавских стран в исландских сагах не так много,
особенно в сравнении с рассказами и упоминаниями о их военных
предприятиях, но все они говорят о торговых связях с Новгородом,
Англией и Ирландией. В шведских рунических надписях XI в. увеко-
вечивается память о человеке, который «часто плавал в Земгалию
на корабле с дорогими товарами», а также о некоем Дьярве, получив-
шем весы у земгальца [Мельникова, 2001, № Б-III.5.13; Б-III.7.18]. Саги
неоднократно рассказывают о купцах, исландцах и норвежцах, торго-
вавших на Руси. Древнейшее из таких упоминаний относится ко вто-
рой половине IX в.: исландец Бьёрн получил прозвище Шкура, пото-
му что «он был великим путешественником, Ездоком-в-Хольмгард
и купцом, часто ездил на восток, и у него были лучшие шкуры на про-
дажу, чем у большинства других купцов, и поэтому его прозвали
Бьёрн-Шкура» [Литовских, 2018]. Речь, однако, идет исключительно
о поездках в Новгород [Джаксон, 1989; Джаксон, 2012, с. 327–329],
где на торге скандинавы приобретают драгоценные ткани – вероят-
но, византийского производства, богатые одежды, меха, в том числе
для перепродажи в Западной Европе, предметы роскоши: украшения,
столовую утварь и др., а также рабов (рабынь). Здесь же они встре-
чаются с купцами из других стран: согласно «Пряди о Хауке Длинные
94 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Чулки» по «Большой саге об Олаве Трюггвасоне» (ок. 1300 г.), Хаук


покупает драгоценный плащ, отделанные золотом, у торговца-грека
[Джаксон, 2012, с. 626–627]; по хронологии саги его поездка датиру-
ется первой третью Х в. Возможно, уже во второй половине 1020-х гг.
был заключен первый торговый договор с одной из Скандинавских
стран – Норвегией [Мельникова, 2011, с. 354–370].
В 22-х надписях отношения заказчиков памятника и поминаемого
определяются словом félagi (от liggja fé, дословно: «складывать иму-
щество») «компаньон, сотоварищ», которое могло относиться к участ-
никам викингского грабительского похода, но чаще, особенно в сагах,
означало складников – купцов, ведших совместную торговлю за пре-
делами Скандинавии [Мельникова, 2001, с. 62–64; Мельникова, 2011,
с. 345–353]. Однако в связи с поездками в Византию этот термин
упоминается только один раз – на камне, найденном на о. Березань
в устье Днепра и датируемом второй половиной XI в.: «Грани сде-
лал этот холм по Карлу, своему сотоварищу» (félagi) [Мельникова,
2001, № А.2.1, с. 200–202]. Род занятий Грани и Карла и цель их по-
ездки остаются неясными: они могли быть как воинами, так и купца-
ми и направляться как в Византию, так и на Ближний Восток, или воз-
вращаться оттуда.
Таким образом, древнескандинавские источники, уверенно сви-
детельствуя о торговле с Новгородом, практически совсем не от-
разили прямые торговые контакты с Византией.
Если не об отсутствии таковых, то, по крайней мере, об их незна-
чительности, вероятно, говорят и довольно скудные византийские
импорты в Скандинавии, сосредоточенные в основном на востоке:
в Свеаланде и на Готланде. Древнейшим свидетельством контак-
тов скандинавов с Византией считается монета чеканки 776/7 г.
из Петергофского клада, зарытого в самом начале IX в., с грече-
ским граффити ΖΑΧΑΡΙΟΥ (gen. от Ζαχαρίας) [Мельникова, Никитин,
Фомин, 1984, с. 26–47]. Для IX в. наиболее показательны монеты им-
ператора Феофила (829–842) и три печати (найдены в Хедебю, Рибе
и Тиссё) патрикия Феодосия [Androshchuk, 2013, р. 95].
Византийские монеты начинают поступать в Скандинавию уже
в эпоху Великого переселения народов (известно ок. 900 солидов
этого времени из Швеции и Дании [Kromann, 1989, S. 84]). C VII в.
и вплоть до XII в. в Скандинавию приходят фоллисы (их число неве-
лико, и они представлены единичными находками [Kromann, 1989,
S. 88]), а с 800 г. появляются милиарисии (древнейшие – 6 монет
Е. А. Мельникова 95

императора Феофила, 803–842 гг., найденных в Швеции, из них четы-


ре – в Бирке), число которых не превышает 600: ок. 500 из Швеции (из
них 104 милиарисия найдено в одном кладе – из Оксарве, Готланд),
40 из Дании, 20 из Норвегии и 19 из Финляндии [Kromann, 1989, S. 88;
см. также: Hammarberg, Malmer, Zachrisson, 1989; Androshchuk, 2013,
р. 113–117], причем обнаруживаются они в основном в кладах се-
редины ΙΧ – середины Х в. только вместе с восточными монетами
[Androshchuk, 2013, р. 115], что говорит о сложении комплексов монет
в Восточной Европе. 23 золотые номисмы происходят с о. Готланд,
из Дании и Норвегии [Duczko, 1999, р. 293], из них 16 представлены
в кладе из Хён (Hoen), Норвегия [Audy, 2016, р. 144]. При этом 24%
всего количества найденных византийских монет были превращены
в подвески, в том числе все номисмы из клада из Хён [Audy, 2016,
р. 151]. По сравнению с 90 000 восточных монет, найденных в ма-
териковой Швеции и на о. Готланд, византийский монетный импорт
ничтожен и вряд ли указывает на интенсивность торговых связей
с Византией. Он свидетельствует скорее о том, что византийские мо-
неты высоко ценились и были престижны [Malmer, 1981, p. 128; Audy,
2016, р. 165].
Более репрезентативны находки фрагментов изделий из шелко-
вых тканей [Lopez, 1945] – их необычно большое число концентриру-
ется в Бирке. Они найдены примерно в 70 погребениях, как мужских,
так и женских [Hägg, 2016 с литературой]. Вывоз шелка, однако, стро-
го контролировался византийскими властями [Haussig, 1981; Ferluga,
1987, p. 635–639]. Иное дело – подарки отрезов шелка или изделий
из него. Согласно «Повести временных лет», Ольга перед отъез-
дом из Константинополя получила в дар «злато и сребро, паволо-
ки и съсуды различныя» [Лаврентьевская летопись, 1997, стб. 61].
Исландец Болли сын Болли, побывав в Византии, «не желал носить
никакой другой одежды, кроме одеяний из пурпурных и других доро-
гих тканей…Он был в тех дорогих одеждах, которые ему подарил ко-
нунг Миклагарда. Кроме того, на нем был пурпурный плащ…»; пур-
пурные одежды были и на его 12 спутниках9. Это и другие подобные
9
“Bolli hafði mikið fé út og marga dýrgripi er höfðingjar höfðu gefið honum… Нann
vildi engi klæði bera nema skarlatsklæði og pellsklæði… Bolli ríður frá skipi við tólfta
mann. Þeir voru allir í skarlatsklæðum, fylgdarmenn Bolla… Hann var í pellsklæðum er
Garðskonungur hafði gefið honum. Hann hafði ysta skarlatskápu rauða” [Laxdæla saga,
kap. LXXVII. – Цит. по: https://www.snerpa.is/net/isl/laxdal.htm; Сага о людях из Лосо-
сьей долины, 1956, с. 436].
96 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

сообщения саг подтверждаются археологическим материалом.


По наблюдениям И. Хэгг, ряд погребенных в Бирке воинов были оде-
ты в шелковые одежды; в одном случае удалось даже восстановить
покрой одеяния – византийского скарамангия, верхней одежды, ко-
торую носили военнослужащие, чиновники и придворные, а также
сам император [Hägg, 1984, S. 218]. Могли изделия из шелка попа-
дать в Византию и транзитом: драгоценный (шелковый?) плащ, от-
деланный золотом, был куплен Хауком в Новгороде у торговца-гре-
ка (см. выше).
Находки ценных украшений, предметов культа и утвари собствен-
но византийского производства, а не русского по византийским об-
разцам, единичны [Duczko, 1999].
Таким образом, если письменные источники сообщают о мно-
гочисленных скандинавах-наемниках в Византии, как в составе им-
ператорской гвардии, так и в полевых войсках и на флоте, то ар-
хеологический материал свидетельствует о существовании связей
Скандинавии с Византией, особенно во второй половине Х – XI в.,
однако он не дает оснований говорить о сколько-нибудь регулярных
прямых торговых контактах.
Между тем, восточные и византийские источники содержат ин-
формацию о торговле ар-рус, или росов, в Византии10, причем уже
с третьего десятилетия IX в. Ибн Хордадбех, прекрасно осведомлен-
ный в силу своей официальной должности о международных кон-
тактах в Восточной Европе и на Переднем Востоке, пишет о том,
что с купцов-русов «берет десятину властитель Рума (Византии. –
Е. М.)» [Древняя Русь…, 2009, с. 30], т.е. в арабском мире было из-
вестно о том, что русы приходят в Византию с торговыми целями.
Это сообщение Ибн Хордадбеха присутствует в ранней редакции
его «Книги путей и стран» и, соответственно, датируется временем
не позднее 840-х гг. [Коновалова, Мельникова, 2018, с. 163]. Оно не-
двусмысленно свидетельствует о проникновении скандинавских
торговцев в Византию практически одновременно с появлением
в Константинополе послов-свеев, назвавшихся росами, от некоего

Я не рассматриваю здесь сообщения о торговле русов по Волжскому пути


10

[Noonan, 1994 и др.]. Надо лишь отметить, что как сообщения восточных писателей
(в частности Ибн Фадлана), так и нумизматические данные указывают на то, что
существовали прямые торговые связи между Скандинавскими странами и Волж-
ской Булгарией [Kovalev, 2013, p. 96; Ковалев, 2017].
Е. А. Мельникова 97

«кагана» [Annales Bertiniani, 1883, p. 19–20; Shepard, 1995; Назаренко,


2010, c. 19–20]. Из слов Ибн Хордадбеха, однако, остается неясным,
каких именно скандинавов он имел в виду: приходящих непосред-
ственно из Скандинавии или уже осевших в Восточной Европе (в
Ладоге). Скорее всего, он вообще не делал различия между теми
и другими и знал только, что они приходят из земли славян, отчего
и причислил их к роду славян (если эта фраза не является поздней-
шей вставкой).
Очевидно, что такие появления были нечастыми и мало замет-
ными в системе обширных торговых связей Византии. Не случайно
в 860 г. патриарх Фотий, свидетель осады Константинополя росами
и участник обороны города, не называет напавших незнакомым ви-
зантийцам народом, а «народом незаметным, народом, не бравшим-
ся в расчет, народом, причисляемым к рабам» [Кузенков, 2003, с. 57].
Формулировки Фотия предполагают, что к 860 г., в Византии уже были
достаточно хорошо знакомы с росами11, но они не привлекали вни-
мания и не вызывали интереса у властей ни как торговые партнеры,
ни как военная сила, угрожающая Империи или пригодная для ис-
пользования: как угроза – до событий 860 г. как наемники – до нача-
ла Х в., как торговые партнеры – вплоть до 10-х гг. Х в.
Таким образом, на протяжении большей части IX в. торговые
плавания скандинавов в Византию были спорадическими, осущест-
вляемыми отдельными отрядами, которые, вероятно, использова-
ли различные маршруты, в том числе и Днепровский, о котором пи-
шет Ибн Хордадбех [Коновалова, Мельникова, 2018, с. 167–168].
Однако редкость этих поездок почти на всем протяжении IX в. не вы-
зывала еще необходимости в сколько-нибудь постоянных стоянках,
и только к концу этого столетия возникают эмпории, обслуживавшие
11
Предполагаемое скандинавское происхождение отца Евдокии Ингерины,
наложницы императора Михаила III и жены императора Василия Македоняни-
на, Ингера, митрополита Никеи в 825 г., на основании его имени, возводимого к
др.-сканд. Inger [Mango, 1973], крайне мало вероятно. По справедливому мнению
С. Р. Тохтасьева, «очень непросто представить себе норманна в качестве митро-
полита одной из важнейших церквей Империи уже в 1-й четверти IX в.». Учитывая
широкое распространение во всех германских языках ономастической основы Ing-/
Yng-, значительно более вероятно возведение имени отца Евдокии к германскому
двухосновному имени (ср. др.-англ. *Ingi-gēr, рунич. *Ingi-gæirR). По предположению
С. Р. Тохтасьева, отец Евдокии мог происходить из лангобардов [Тохтасьев, 2018,
с. 365–366], по предположению А. С. Щавелева – из готов, расселившихся в феме
Опсикий [Щавелёв, 2012].
98 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Днепровский путь: Гнёздово в начале пути и Киев в его централь-


ной части. Их появление знаменует интенсификацию движения
по Днепровскому пути и, соответственно, увеличение числа торго-
вых предприятий скандинавов – военные отряды, едущие с целью
грабежа или найма на службу, в таких стоянках нуждались в значи-
тельно меньшей степени.
В последующие почти 50 лет сообщения о присутствии скандина-
вов в Византии вообще отсутствуют, хотя переписка двух императо-
ров, германского Людовика II и византийского Василия I, от которой
сохранилось лишь письмо Людовика 871 г., где обсуждается титул
«каган» [Назаренко, 2010, с. 22–24], говорит, по крайней мере, о не-
однократных появлениях скандинавов в Византии, но не дает ника-
ких оснований определить, откуда приходили эти скандинавы. Тот же
характер носит и сообщение Льва VI Мудрого (в трактате «Тактика»,
написанном между 904 и 912 гг.) о том, что корабли росов, неболь-
шие и быстрые, прибывают в Византию по рекам [Щавелев, 2016].
На протяжении полустолетия, разделяющего проповеди патриарха
Фотия 860 г., который назвал росов «народом незаметным», «не при-
нимаемым в расчет», и «Тактикой» Льва Мудрого, осведомленного
о путях росов в Византию, росы не только стали достаточно хорошо
известным византийцам народом, но и начали, по меньшей мере,
с начала Х в. использоваться имперскими властями в военных пред-
приятиях (обзор см.: [Щавелев, 2017, с. 86–90]). В начале – первой
половине Х в. византийские источники отмечают присутствие отря-
дов росов в морских операциях против арабов, причем эти отряды
насчитывали по несколько сотен человек: 700 воинов в 911 г., семь
кораблей с 415 людьми в 935 г., 584 росов и 45 юношей при них в 949 г.
[Constantine…, 2012, р. 651, 660–678]. Такое количество наемников вряд
ли могло набираться из числа осевших в Восточной Европе сканди-
навов. Скорее, бóльшая их часть была выходцами непосредственно
из Скандинавии – именно о них и рассказывают исландские родовые
саги, именно их, нанятых для захвата Киева, отправляет в Византию
Владимир Святославич в 978 г.
Собственно купцы-скандинавы – но уже осевшие в Восточной
Европе – хорошо известны в Византии самое позднее с 911 г., ког-
да был заключен первый известный нам договор с византийски-
ми властями, который касался, прежде всего, торговых отношений.
Заключенный в 944 г. русско-византийский договор не только посвя-
щен торговле, но перечисляет в качестве свидетелей 26 «купцов»,
Е. А. Мельникова 99

среди которых два носят славянские имена, один – финское (?), осталь-
ные – скандинавские. Подробно пишет об организации торговли росами
в Константинополе Константин VII Багрянородный в трактате «Об управ-
лении империей» (начало 950-х гг.) [Константин Багрянородный, 1989,
с. 44–51]. Он же упоминает в справочнике «О церемониях», написанном
в 963 г. или позже, купцов, сопровождавших княгиню Ольгу: их количе-
ство достигает 44 человек [Constantine…, 2012]. Почти столетие спу-
стя, Скилица сообщает об убийстве на рынке русского купца, что, спро-
воцировало в 1043 г. неудачный поход на Константинополь Владимира
Ярославича [Литаврин, 1967].
Однако во всех этих случаях торговые операции в Византии совер-
шают отнюдь не выходцы непосредственно из Скандинавии. Константин,
безусловно считая росов скандинавами, пишет только о тех росах и их
архонтах, которые прочно обосновались в Киеве. Здесь они обитают,
отсюда отправляются в полюдье по подвластным им территориям,
сюда «подплатежные» им славяне доставляют моноксилы и здесь мо-
ноксилы затем оснащаются для плавания в Византию [Константин
Багрянородный, 1989, с. 44–47]. Константин прямо не говорит о целях,
которые преследуют росы, отправляясь в Константинополь, но упоми-
нание рабов, которых в цепях проводят по суше при преодолении по-
рога Айфор, а также грузов, которые переносят на плечах, с очевидно-
стью указывает на торговый характер этих поездок.
Вряд ли вызывает сомнение общее мнение¸ что в Константинополь
росы везли на продажу рабов и ценности (пушнину, воск, мед), полу-
ченные ими в ходе полюдья. Подавляющее большинство купцов, за-
свидетельствовавших договор 944 г., судя по их именам, – скандина-
вы. Однако вряд ли столь серьезная миссия могла быть возложена
на случайных только что прибывших скандинавов – скорее это были
более или менее профессионализировавшиеся к этому времени
люди, регулярно занимавшиеся дальней торговлей12, возможно, жив-
шие в различных центрах подвластной Рюриковичам территории.
Точно так же и в свите княгини Ольги не могли оказаться случайные
люди. И в том, и в другом случае это должны были быть проверенные
и доверенные члены княжеского окружения, имеющие опыт плаваний
в Византию. Они должны были быть и неплохими воинами, способны-
ми защитить себя и свои товары – не случайно, по рассказам исланд-
ских саг, торговля нередко перетекала в вооруженное столкновение

12
О выделении профессиональных купцов см.: [Перхавко, 2008, с. 29–75].
100 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

и наоборот, а, по словам Константина Багрянородного, преодолеваю-


щим Днепровские пороги росам постоянно приходилось нести стражу
и отражать нападения печенегов. Таким образом, в византийских источ-
никах, сообщающих о торговых отношениях со скандинавами, речь идет
о киевской руси, а не о жителях Скандинавии.
Так же и русско-византийские договоры заключаются «великими
князьями рускими» – скандинавами, но уже осевшими и закрепившимися
в Киеве и, как Игорь, уже частично ассимилировавшимися в славянской
среде (ср. славянские имена у членов княжеского рода: Святославъ,
Володиславъ, Передъслава). В текстах договоров недвусмысленно
подразумеваются купцы (гости), если и не из Киева, то из других цен-
тров «Руской земли», подвластной киевскому князю. Так, в договоре
под 907 г. гости «поидучи же домовь, в Русь (выделение мое. – Е. М.)
за ся, да емлют у царя вашего на путь брашно… елико имъ надобе»
[Лаврентьевская летопись, 1997, стб. 31]. В договоре 944 г. идентич-
ность «сълов и гостей» определяется словами «от рода рускаго», т.е.
они – скандинавы (что подтверждается подавляющим большинством
имен послов и купцов), но живущие на территории, на которую распро-
страняется власть «рускаго» (киевского) князя. Именно князь и его «бо-
ляре» посылают в Византию своих послов и купцов, удостоверяя их
лояльность золотыми и серебряными печатями и княжескими грамо-
тами [Лаврентьевская летопись, 1997, стб. 48]. Речь, таким обра-
зом, идет исключительно о тех послах и купцах, которых русский
князь сам посылает в Византию, или о тех воинских контингентах,
которые киевский князь отправляет в Византию по просьбе импе-
ратора, а не о неких самостийно «приходящих» скандинавах – не-
зависимых торговцах, воинских отрядах или отдельных викингах,
собирающихся наняться на службу в империи. Их возможное появле-
ние в Византии также оговорено в договоре 944 г.: приходящие «без
грамоты» подлежат аресту до выяснения их намерений у киевско-
го князя, а в случае их вооруженного сопротивления они могут быть
убиты без компенсации [Лаврентьевская летопись, 1997, стб. 48].
Судя по употреблению притяжательных местоимений («преданы бу-
дуть намъ» и «възвѣстимъ князю вашему»), это положение внесено
в текст договора византийской стороной. Очевидна нежелательность
для византийских властей подобных визитов.
Однако в упорядочении русско-византийских связей, как свиде-
тельствует договор 944 г., заинтересована не только византийская,
но и русская сторона. Инициатива введения «удостоверительных
Е. А. Мельникова 101

грамот» принадлежит не византийцам, а самому киевскому князю:


«ныне же увѣдѣлъ есть князь вашь посылати грамоты ко царству
нашему» [Лаврентьевская летопись, 1997, стб. 48]. В этом разделе
речь идет о послах и купцах. Ниже оговаривается процедура найма
на военную службу: «Аще ли хотѣти начнеть наше царство от васъ
вои на противящаяся намъ, да пишемъ къ великому князю ваше-
му, и послетъ к намъ, елико же хочемъ» [Лаврентьевская лето-
пись, 1997, стб. 52]. Практическое действие этой статьи договора от-
ражено, по меньшей мере, в двух рассказах «Повести временных
лет»: об обязательстве княгини Ольги послать военный контингент
в Византию [Лаврентьевская летопись, 1997, стб. 62–63] и об от-
правке Владимиром в Византию взбунтовавшихся варягов, участво-
вавших во взятии Киева в 978 г. [Лаврентьевская летопись, 1997,
стб. 79] с сопроводительной грамотой. Тем самым устанавливался
жесткий контроль киевских властей над поездками с целью как тор-
говли, так и наемничества в Византию из Восточной Европы. Не слу-
чайно во многих случаях в сагах отмечается, что прежде чем попасть
в Византию, скандинав проводил некоторое время (год и больше)
на службе у «конунга Гардарики». Разумеется, киевские князья в се-
редине Х в. могли более или менее успешно контролировать только
Днепровский путь, и проникновение «несанкционированных» отрядов
скандинавов в Византию по Дону, Днестру или другим рекам не ис-
ключалось. Но византийцы обходились с такими отрядами жестко –
в полном соответствии с условиями договора: так, некий Хрисохир,
родич князя Владимира, пришел к Константинополю с 800 воинами
и хотел поступить на военную службу. Опасаясь неприятностей, ви-
зантийские власти предложили отряду вести переговоры, сложив
оружие. Русы не подчинились, прорвались через Дарданеллы, одер-
жав победу над пропонтидским стратигом, и вышли в Эгейское море,
но около о. Лемнос были окружены византийским флотом. Хрисохир
снова отказался выполнить условия византийцев и был разгромлен
[Ioannes Scylitzae…, 1973, р. 367–368]13. Вероятно, подобная участь
постигла не одного Хрисохира.
Таким образом, с середины Х в. осуществлять поездки
в Византию скандинавы (как другие, некиевские, группировки росов,
осевших в Восточной Европе, так и пришедшие непосредственно

13
О датировке похода и возможной идентификации Хрисохира см.: [Литаврин,
2000, с. 223–227; Цукерман, 2009, с. 222].
102 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

из Скандинавии), могли только с согласия киевского князя (и его


«бояр»), хотя первые, еще, видимо, мало эффективные попытки
ограничить несанкционированный доступ в Византию, делаются
уже в тексте договора, помещенном под 907 г., где ответственность
за «благонадежность» прибывающих русов возлагается на киевско-
го князя: «да запретить князь словомъ своим приходящимъ руси здѣ,
да не творять пакости в селѣх в странѣ нашей» [Лаврентьевская ле-
топись, 1997, стб. 31]. Это условие не конкретизировано и выглядит
скорее общим пожеланием: если киевский князь мог запретить сво-
им дружинникам, отправлявшимся в Константинополь для торгов-
ли или службы, грабить встречавшиеся на пути поселения и города
(впрочем, неясно, насколько действенным было для них его «слово»),
то трудно представить себе, каким образом он мог «своим словом»,
пусть и подтвержденным силой его дружины, воспрепятствовать про-
ходу вооруженных отрядов с севера даже мимо Киева, не говоря уже
о других возможных выходах в Черное море [Мельникова, 2019а].
Заинтересованность Византии в воспрепятствовании появлению
независимых отрядов викингов вполне понятна – они представляли
серьезную угрозу для Империи в Х в. Но, видимо, киевский князь имел
не меньше оснований не допускать независимых купцов-скандинавов,
нежели византийские власти. С одной стороны, отряды воинов-скан-
динавов были опасны обосновавшимся в Восточной Европе русам,
хотя условия плаваний по рекам существенно снижали фактор нео-
жиданности и тем самым степень опасности. Тем не менее столкнове-
ния между их отдельными группами были неизбежны, и если в сагах
о викингах эти столкновения отразились в одном из распространен-
ных сюжетных мотивов – нападении героя-скандинава на «конунга
Гардарики» [Мельникова, 2019б, с. 351–355], то в «Повести временных
лет» мы находим прямой рассказ о борьбе двух групп скандинавов:
нападении войска Олега (Helgi) на обосновавшихся в Киеве скандина-
вов под главенством Аскольда и Дира (Höskuldr и Dyrr/Dyri), убийстве
последних и вокняжении Олега в Киеве (изменение в «Новгородской
первой летописи», т.е. в «Начальном своде», ролей Олега и Игоря
Рюриковича сути повествования не меняет).
С другой стороны, речь в соответствующих статьях идет
не столько о военных отрядах (условия их доступа в Византию огова-
риваются ниже в отдельной статье), сколько о купцах, которые долж-
ны получать грамоты стандартизированного содержания: «послахъ
корабль селико». Текст договора прямо указывает на то, что поездки
Е. А. Мельникова 103

в Византию могут совершаться только с разрешения верховного


правителя Киевской Руси. Выдаваемые князем грамоты служили
как «удостоверениями» благонадежности приезжающих, так и своего
рода лицензиями на торговлю. Если первая функция грамот обеспе-
чивала интересы византийских властей, то вторая отвечала потреб-
ностям киевской элиты и фактически устанавливала исключитель-
ное право киевских русов на торговлю с Византией.
Монополизация византийской торговли была жизненно важ-
на для киевских властей – в условиях военно-торговой экономи-
ки [Мельникова, 2017] торговля составляла для элиты важнейший
источник материального обеспечения, получения сверхприбыли
и приобретения предметов роскоши, маркирующих ее социальный
статус. Военная элита скандинавского происхождения, укрепив-
шись в Киеве, не имела исконных земельных владений, т.е. источ-
ника доходов производящего хозяйства, сколь бы незначительны
они ни были. Правители Киева и их окружение были изначально обо-
соблены от местного населения, и их экономическое обеспечение
полностью зависело от степени контроля над торговыми путями14
и местным населением, от размера подвластной территории, успеха
военных походов, т.е. от интенсивности и успешности военной и тор-
говой деятельности. Присутствие конкурентов – независимых куп-
цов-скандинавов – было для киевской руси крайне нежелательным:
оно могло существенно снизить доходы руси и поставить под угрозу
не только благополучие, но и само существование военной элиты,
которое обеспечивалось мощным (по тому времени) профессиональ-
ным войском, требовавшим значительных затрат на его содержание
и экипировку. Торговая монополия15 предотвращала утечку прибыли
и позволяла концентрировать доходы от торговли в княжеской казне.

14
Обеспечение свободного прохода из Киева в Византию было настолько важ-
ной задачей для элиты формирующейся политии, что одной из первых военных
акций киевских князей стала борьба с уличами, занимавшими территорию южнее
Киева по Днепру и преграждавшими свободное передвижение из Киева к устью
Днепра, завершившаяся их разгромом и вытеснением на новые места [Щавелев,
2017, с. 92 и примеч. 52].
15
Формы контроля над торговлей, как кажется, существенно различались в
среднеднепровской и волховско-ильменьской политиях. В последней, судя по сооб-
щениям восточных писателей, купцы могли свободно передвигаться по Волжскому
пути (ср. описание купцов-русов у Ибн Фадлана), но с них взималась торговая
пошлина [Древняя Русь…, 2009, с. 55 («Худуд ал-Алам»); c. 59 (Гардизи)].
104 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Литература

Глазырина Г. В. Формирование устной традиции: сюжет о походе русов


на Берда‘а в восточных памятниках и рассказ «Саги об Ингваре» о ги-
бели скандинавов на востоке // Восточная Европа в древности и сред-
невековье: Историческая память и формы ее воплощения. XII Чтения
памяти чл.-корр. АН СССР В. Т. Пашуто. М., 2000. С. 155–165.
Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты,
перевод, комментарий. Изд. 2-е испр. и доп. М., 2012.
Джаксон Т. Н. Отражение торговли Новгорода со Скандинавией в древне-
скандинавской письменности // Скандинавский сборник. Вып. XXXII.
Таллинн, 1989. С. 117–128.
Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. 3. Восточные источники.
М., 2009.
Джаксон Т. Н., Калинина Т. М., Коновалова И. Г., Подосинов А. В. «Русская
река»: Речные пути Восточной Европы в античной и средневековой ге-
ографии. М., 2007.
Ковалев Р. К. О роли русов и волжских булгар в импорте североиранских
дирхемов в Европу во второй половине Х – начале ХI в. // Древнейшие
государства Восточной Европы. 2015 г. Экономические системы
Евразии в ранее Средневековье / Отв. ред. тома А. С. Щавелев.
М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2017. С. 95–143.
Коновалова И. Г. Походы русов на Каспий и русско-хазарские отноше-
ния // Восточная Европа в исторической ретроспективе: К 80-летию
В. Т. Пашуто / Под ред. Т. Н. Джаксон, Е. А. Мельникова. М., 1999.
С. 111–120.
Коновалова И. Г., Мельникова Е. А. Древняя Русь в системе евразийских
коммуникаций. М., 2018.
Константин Багрянородный. Об управлении империей / Под ред.
Г. Г. Литаврина, А. П. Новосельцева. (Древнейшие источники по исто-
рии народов СССР). М., 1989.
Кузенков П. В. Поход 860 г. на Константинополь и первое крещение Руси
в средневековых письменных источниках // Древнейшие государства
Восточной Европы. 2000 г. Проблемы источниковедения. М., 2003.
С. 3–172.
Лаврентьевская летопись / Под ред. Е. Ф. Карского; Предисл. Б. М. Клосса.
М., 1997. (Полное собрание русских летописей. ПСРЛ; Т. 1)
Литаврин Г. Г. Русско-византийские отношения в XI–XII вв. // История
Византии. Т. 2. М., 1967. С. 347–353.
Е. А. Мельникова 105

Литаврин Г. Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX – начало XII в.). СПб., 2000.
Литовских Е. В. Древнерусско-исландские связи в Х–XIII вв.: Бьёрн-Шкура
«Ездок в Новгород» // Восточная Европа в античности и средневеко-
вье. XXX Юбилейные Чтения памяти чл.-корр. АН СССР В. Т. Пашуто:
М., 2018. С. 184–189.
Мельникова Е. А. Древнескандинавские географические сочинения. Тексты,
перевод, комментарий. (Древнейшие источники по истории народов
СССР). М., 1986.
Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. Новые находки и ин-
терпретации. (Древнейшие источники по истории Восточной Европы).
М., 2001.
Мельникова Е. А. Скандинавия и Русь. Избр. Статьи / Под ред. Г. В. Гла-
зыриной, Т. Н. Джаксон. М., 2011.
Мельникова Е. А. Экономические системы в эпоху возникновения государ-
ства: Древняя Русь и Скандинавские страны // Древнейшие государства
Восточной Европы, 2015 год: Экономические системы Евразии в ран-
нее Средневековье. М., 2017. С. 390–440.
Мельникова Е. А. Скандинавы в Восточной Европе: от стихийного пото-
ка к государственному регулированию // Российская история. 2019а.
№ 4. С. 66–81.
Мельникова Е. А. Восточноевропейский мир IX–X вв. в древнесканди-
навской письменности: формы репрезентации // У истоков и источ-
ников: на международных и междисциплинарных путях. К 70-летию
А. В. Назаренко. М., 2019б. С. 327–344.
Мельникова Е. А., Никитин А. Б., Фомин А. В. Граффити на куфических мо-
нетах из Петергофского клада начала IX в. // Древнейшие государства
на территории СССР. 1982 г. М., 1984. С. 26–47.
Назаренко А. В. Западноевропейские источники. М., 2010 (Древняя Русь
в свете зарубежных источников. Т. 4).
Перхавко В. Б. История русского купечества. М., 2008.
Сага о людях из Лососьей долины / Пер. В. Г. Адмони, Т. И. Сильман //
Исландские саги / Ред., вступит. ст. и примеч. М. И. Стеблин-
Каменского. М., 1956. С. 253–439.
Сага о Ньяле / Пер. С. Д. Кацнельсона, В. П. Беркова, М. И. Стеблин-Камен-
ского // Исландские саги / Ред., вступит. ст. и примеч. М. И. Стеблин-
Каменского. М., 1956. С. 441–758.
Сага о Финнбоги Сильном / Пер. Ф. Батюшкова. М., 2002 (1-е изд. СПб., 1885).
Сага о Хравнкеле Годи Фрейра / Пер. О. А. Смирницкой // Исландские саги.
Т. 2. СПб., 1999. С. 15–46.
106 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Тохтасьев С. Р. Язык трактата Константина Багрянородного De adminis-


trando imperio и его иноязычная лексика. СПб., 2018.
Цукерман К. Наблюдения над сложением древнейших источников летопи-
си // Борисо-глебский сборник. Вып. 1. Париж, 2009.
Щавелев А. С. «Держава Рюриковичей» в первой половине Х в.: хроноло-
гия, территория и социальная структура // Петербургские славянские
и балканские исследования / Studia Slavica et Balcanica Petropolitana.
№ 1. СПб., 2017. С. 82–112.
Щавелев А. С. Известие о «северных скифах» («росах») в трактате
«Тактика» византийского императора Льва VI Мудрого // Историческая
география. Т. 3. М., 2016. С. 236–250.
Щавелев А. С. К этнической идентификации знатных византийцев по име-
ни Ингер (конец VIII – начало IX в.) // Восточная Европа в древности
и средневековье: Миграция, расселение война как факторы полито-
генеза. XXIV Чтения памяти чл.-корр. АН СССР В. Т. Пашуто. М., 2012.
С. 281–285.
Androshchuk F. Vikings in the East. Essays on Contacts along the Road to
Byzantium (800–1100). Uppsala, 2013.
Annales Bertiniani (Annales Bertiniani s.a. 839) // Monumenta Germaniae
Historica. Scriptores rerum Germanicum in usum scholarum / Ed. G. Waitz.
T. V. Hannover, 1883. S. 19–20).
Audy F. How were Byzantine coins used in Viking-Age Scandinavia? // Byzantium
and the Viking World / Ed. F. Androshchuk, J. Shepard, M. White. Uppsala,
2016. P. 141–168.
Blöndal S. The Varangians of Byzantium: An Aspect of Byzantine Military History /
Trans. by Benedikt S. Benedikz. Cambridge, 1978.
Cleasby R., Vigfusson G. An Icelandic-English Dictionary. Oxford: Clarendon
Press, 1975.
Constantine Porphyrogennetos. The Book of Ceremonies / Transl. A. Moffatt and
M. Tall with the Greek edition of the Corpus scriptorium historiae byzantinae.
Vol. 2. Canberra, 2012.
Davidson H. R. Ellis. The Viking Road to Byzantium. London: George Allen &
Unwin LTD, 1976.
Duczko W. Byzantine Presence in Viking Age Sweden: Archaeological Finds
and their Interpretation // Rom und Byzanz im Norden. Mission und
Glauberwechsel im Ostseeraum während des 8.–14. Jahrhunderts / Hrsg.
M. Müller-Wille. Stuttgart, 1999. P. 291–311.
Ferluga J. Der byzantinische Handel nach Norden // Untersuchungen zu Handel
und Verkehr der vor- und frühgeschichtlichen Zeit in Mittel- und Nordeuropa.
Е. А. Мельникова 107

Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1987. Teil IV: Der Handel der
Karolinger- und Wikingerzeit / Hrsg. K. Düwel, H. Jankuhn, H. Siems, and
D. Timpe. S. 616–642.
Finnboga saga ramma // Kjalnesinga saga / Jóhannes Halldórsson gaf út. (Íslenzk
Fornrit 14). Reykjavík: Hið Íslenzka Fornritafélag, 1959.
Finnur Jónsson. Lexikon poeticum antiquæ linguæ septentrionalis. Ordbog over
det norsk-islandske skjaldesprog. København, 1913–1916.
Hägg I. Birkas orientaliska praktplagg // Fornvännen. 1984. Årg. 78. S. 204–220.
Hägg I. Silk in Birka // Byzantium and the Viking World / Ed. F. Androshchuk,
J. Shepard, M. White. Uppsala, 2016. P. 281–304.
Hägg I. Silks in Birka // Byzantium and the Viking World / Ed. F. Androshchuk,
J. Shepard, M. White. Uppsala: Uppsala Universitet, 2016. P. 281–304.
Hallfreðar saga Vandræðaskálds / Bjarni Einarsson bjó til prentunar. Reykjavík, 1977.
Цит. по: URL https://www.snerpa.is/net/isl/hallfr2.htm (доступ 20.12.2019).
Hammarberg I., Malmer B., Zachrisson T. Byzantine Coins Found in Sweden.
Stockholm, 1989 (Commentationes de nummis saeculorum IX–XI in Suecia
repertis. N.S. 2).
Haussig S. W. Der Seidenhandel über die Chazaren mit Byzanz und
Skandinavien // Les pays du Nord et Byzance / Red. par Rudolf Zeitler.
Uppsala, 1981. S. 187–194.
Hrafnkels saga Freysgoða, IX / Udg. Jón Helgason. København: Munksgaard, 1950.
Ioannes Scylitzae Synopsis Historiarum / Rec. Io. Thurn. Berolini et Novi Eboraci, 1973.
Kovalev R. Were there Direct Contacts between Volga Bulğâria and Sweden in the
Second Half of the Tenth Century? The Numismatic Evidence” // Archivum
Eurasiae Medii Aevi. Vol. 20. Wiesbaden, 2013. P. 67–102.
Kromann A. Mønterne fra Byzanz // Bysans och Norden / Red. E. Piltz. Uppsala, 1989.
S. 81–90.
Laxdæla saga / E. O. Sveinsson gaf út (Íslenzk fornrit. B. V). Reykjavík, 1934.
Lopez R.S. Silk Industry in the Byzantine Empire // Speculum. 1945. Vol. 20. P. 1–42.
Malmer B. The Byzantine Empire and the Monetary History of Scandinavia during
the 10th and 11th Century A. D. / Les pays du Nord et Byzance / Red. par
Rudolf Zeitler. Uppsala, 1981. S. 125–129.
Mango С. Eudocia Ingerina, the Normans, and the Macedonian Dynasty // Zbornik
Radova Vizantološkog Instituta.. Т. XIV–XV. Beograd, 1973. Р. 17–27.
Njáls saga / Einar Ól. Sveinsson gaf út. Reykjavík, 1954 (Íslenzk Fornrit, XII).
Noonan T. S. The Vikings in the East: Coins and Commerce // Developments
Around the Baltic and the North Sea in the Viking Age [The Twelfth Viking
Congress/Birka Studies, vol. 3]. Eds. Ambrosiani B., Clarke H. Stockholm.
1994. P. 215–236.
108 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Piltz E. Varangian Companies for Long Distance Trade: Aspects of Interchange


between Scandinavia, Rus’ and Byzantium // Byzantium and Islam in
Scandinavia. Acts of a Symposium at Uppsala University Jine 15–16 1996 /
Ed. E. Piltz. Uppsala, 1998. P. 85–106.
Scheel R. Skandinavien und Byzanz. Bedingungen und Konsequenzen mit-
telalterlicher Kulturbeziehungen. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2015.
Theil 1–2.
Shepard J. The Rhos Guests of Louis the Pious: Whence and Wherefore? // Early
Medieval Europe. 1995. Vol. 4. P. 41–60.

E. A. Melnikova
Scandinavian Merchants and the Kiev Rus’ People
on the Road to Byzantium in the 10th to 11th centuries AD

Summary
The absence of any information about trade voyages of Scandinavians to
Byzantium in the 10th to 12th centuries AD in Old Norse written sources asks for
an explanation especially as there exist multitude of mentions of Scandinavians
serving as mercenaries there. The article aims to demonstrate that the free ac-
cess to Byzantine markets was blocked by the Kiev princes for ‘independent’ mer-
chants. The new warrior elite of the emerging Middle-Dnieper polity depended on
the war-and-trade economy and the realization in Byzantine of the goods acquired
as tributes was a vital necessity for it. This radical measure eliminated competi-
tors who could significantly diminish the profits of the Kiev Rus’.
K e y w o r d s : trade, Byzantium, Scandinavian merchants, the Kiev Rus’
people.
Ю. М. Могаричев, А. В. Сазанов
«ХАЗАРСКАЯ СУГДЕЯ» –
ИСТОРИЧЕСКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ
ИЛИ ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ МИФ?

История Крымского полуострова «хазарского времени» (VIII –


середина X в.) является одним из самых «популярных» и дискус-
сионных периодов в крымской медиевистике. Основные вопросы,
по которым разворачиваются дискуссии среди современных иссле-
дователей, это: время прихода хазар на полуостров; кто доминиро-
вал в Крыму в «хазарский период» – хазары, Византия (в каком ре-
гионе и в какое время) или был установлен кондоминиум; основные
этапы хазарской экспансии в Крым; проблема салтово-маяцкой ар-
хеологической культуры на полуострове.
По мнению авторов настоящей работы, в истории полуострова
VIII–X вв. можно выделить несколько этапов.
I. Конец VII – середина VIII в. Выход хазар к границам полуостро-
ва, вынудивший византийские власти выплачивать им дань. При этом
хазары за вознаграждение принимали участие и во внутренних ви-
зантийских конфликтах, выступая на стороне то одной, то другой
партии.
II. 50–60-е гг. VIII – 70-е гг. VIII в. Переселение части населения
Хазарского каганата с разрешения и под контролем византийских вла-
стей на территорию Крыма (в основном на Керченский полуостров).
III. 80-е гг. VIII в – первая половина 30-х гг. IX в. Экспансия хазар
в Юго-Западную часть Крыма, а последовавший за подавлением
110 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

выступления местного населения (восстание Иоанна Готского) за-


хват ими большей части полуострова.
IV. Вторая половина 30-х гг. IX в. – 70–80-е гг. IX в. Ослабление
хазарского господства в Крыму приводит к созданию Византией
здесь фемы Климатов (впоследствии переименованной в фему
Херсон). К концу этого периода хазары, несмотря на попытки удер-
жаться в Крыму, были вынуждены его покинуть.
V. Конец IX – середина X в. Попытки хазар совершать походы
в Крым, который они, вероятно, продолжали считать своей землей,
в основном пресекаемые византийскими властями [Могаричев и др.,
2017].
Дискуссии ведутся и в отношении статуса Сугдеи в рассматри-
ваемый период. Этот памятник до сих пор остается археологиче-
ски малоизученным. Особенно это касается раннесредневековых
слоев. Немногочисленные археологические комплексы Судака ана-
лизировались И. А. Барановым, А. И. Айбабиным, А. В. Джановым,
В. В. Майко, С. Б. Сорочаном, А. В. Сазановым и Ю. М. Могаричевым
(см. подробнее: Могаричев и др., 2009, с. 104–175; Могаричев, Саза-
нов, Сорочан, 2017, с. 91–96, 158–159, 175–177]. При этом исследо-
ватели пришли к прямо противоположным выводам: от констатации
подчиненности Сугдеи хазарам и выделения «хазарских археологи-
ческих комплексов» до интерпретации памятника как классического
византийского города.
В ряде наших публикаций мы, проанализировав археологические
и письменные источники, выдвинули гипотезу: весь раннесредне-
вековый период Сугдея принадлежала Византии. Скорее всего, са-
мые ранние археологические комплексы могут быть отнесены к VI –
первой половине VII в. и второй половине VII в., а строительство
здесь укреплений следует датировать последней четвертью VI в.
[Могаричев и др., 2009, с. 104–174; Могаричев, Сазанов, Сорочан,
2017, с. 91–96, 175–177]. В ранневизантийское время Сугдея служи-
ла форпостом на северных рубежах империи и охраняла морские ка-
ботажные маршруты между Херсонесом и Боспором.
По мнению Ю. М. Могаричева и С. Б. Сорочана, источники позво-
ляют предполагать изменение административно-территориального
устройства Боспора в конце VI в. Возможно, избавившись от тюркской
угрозы (вторая половина 70-х – начало 80-х гг. VI в.), византийская
администрация Крыма несколько корректирует свою систему управ-
ления территорией бывшего Боспорского царства. В Крыму место
Ю. М. Могаричев, А. В. Сазанов 111

разрушенного тюрками города Боспора занимает новая крепость


Сугдея. Управление же землями на Азиатском Боспоре осущест-
влялось с Таманского полуострова. Вероятно, вернуться к Боспору
как административному центру византийцы были вынуждены, ког-
да хазары закрепились на Азиатском Боспоре, то есть не ранее на-
чала VIII в., а скорее всего – в середине этого столетия [Могаричев,
Сорочан, 2015а; Могаричев, Сорочан, 2015б, с. 206–207].
В положении Сугдеи в VIII – первой половине IX в. не произошло
существенных изменений. Имевшие место в историографии попытки
связать те или иные комплексы с тюркскими или хазарскими святи-
лищами следует признать несостоятельными. Ни в одном из случаев
реально не был зафиксирован «кочевнический» комплекс. Сугдейцы
хоронили в обычных для христиан плитовых могилах и в земляных
склепах [Могаричев и др., 2009, с. 104–174; Могаричев, Сазанов,
Сорочан, 2017, с. 175–177].
Анализ судакского архива моливдовулов, проведенный Е. В. Сте-
пановой, показал: византийцы не ушли из Сугдеи в период якобы го-
сподства на этой территории Хазарского каганата: «…если бы Сугдея
полностью находилась во власти хазар, то печатей этого периода
в Судаке не было бы найдено. Уничтоженной оказалась бы и самая
ранняя часть печатей, относящихся ко второй половине VI – пер-
вой половины VIII в., поскольку архив византийских документов вряд
ли бы сохранился при хазарах. Напротив, спад византийской актив-
ности в данном регионе не только не наблюдается, но отмечает-
ся даже значительный подъем. Прежде всего, это касается торго-
вых связей города, которые, судя по сфрагистическому материалу,
в это время сохранялись. Подтверждением служит печать Косьмы,
главного коммеркиария Понта (речь идет о Понте Полемониакском,
расположенном на Южном побережье Черного моря). Она датиру-
ется серединой или второй половиной IX в. В Сугдею продолжали
вести товары, в том числе медь, о чем свидетельствует уникальная
для византийской сфрагистики печать второй половины VIII – нача-
ла IX в., принадлежавшая Феофану, халкопрату – торговцу медью. …
Подводя итоги анализа второго – “хазарского” периода существо-
вания судакского архива, нельзя не заметить, что уже тот сфраги-
стический материал, который имеется сейчас в нашем распоряже-
нии, позволяет говорить о том, что византийцы не ушли из Сугдеи
в VIII–IX вв. Особый интерес вызывают печати главных логофетов,
самые ранние из которых датируются IX в. Их наличие позволяет
112 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

говорить о том, что и в это время Сугдея находилась в постоянном


контакте со столицей империи. Учитывая же характер деятельности
этих чиновников и большое количество их печатей можно предполо-
жить, что и в IX в. на территории Сугдеи шел сбор налогов, что вряд
ли было возможно на враждебной Византии территории. При реше-
нии проблем, связанных с оценкой исторических процессов в Юго-
Восточной Таврике в этот период, данный сфрагистический матери-
ал нельзя не учитывать» [Степанова, 2001, с. 101–104] (см. также:
[Могаричев и др., 2009, c. 175–192; Степанова, 2005; Stepanova, 2003;
Степанова, Шандровская, 2004 и др.]).
Показательна также находка в Судаке золотых монет Констан-
тина V. Исследовавшая их В. В. Гурулева пришла к выводу, что они,
несомненно, были в обращении, причем именно среди грекоязыч-
ного населения города. Свидетельством этого являются граффи-
ти в виде греческих букв на некоторых из монет и обрезанные края
денег. Это говорит о санкционированной местными византийскими
властями акции. Даже то, как были обрезаны эти монеты, говорит
о том, что делали это не варвары, а подданные Византийской импе-
рии [Гурулева, 2004].
Таким образом, нами был сделан следующий вывод:
1. На всем протяжении существования Сугдеи, вплоть до ге-
нуэзского времени, прослеживается преемственность материаль-
ной культуры. Она выражается как в архитектуре жилых построек,
фортификации, погребальных сооружениях, так и в характере ке-
рамического комплекса. Архитектурные особенности построек од-
нозначно указывают на их византийское происхождение. Наличие
варварского компонента в керамическом комплексе является ти-
пичным для провинциально-византийских городов, каковым несо-
мненно и являлась Сугдея.
2. Предпринимавшиеся исследователями попытки связать те
или иные комплексы с тюркскими или хазарскими святилищами сле-
дует признать несостоятельными.
3. Анализ письменных, нумизматических, сфрагистических источ-
ников и их сравнение с данными археологии однозначно указывает
на то, что на протяжении всего рассматриваемого периода Сугдея была
и оставалась провинциально-византийским городом, принадлежность
которого Византии абсолютно очевидна. Соответственно, концепцию
о существовании «Крымской Хазарии» с центром в Сугдее следует при-
знать историографическим мифом» [Могаричев и др., 2009, с. 165–166].
Ю. М. Могаричев, А. В. Сазанов 113

В 2017 г. были опубликованы две работы А. И. Айбабина с одним


и тем же показательным названием «Хазарская Сугдея» и практи-
чески идентичным текстом [Айбабин, 2017а; Айбабин, 2017б], в кото-
рых данный исследователь повторил свою более раннюю позицию
по данному вопросу [Айбабин, 1999, с. 194, 205; Айбабин, 2003].
Мы не оспариваем право каждого автора отстаивать свое видение
исследуемой им научной проблемы. Однако уважаемый оппонент
«не заметил» ни наших работ, ни работ других исследователей, вы-
воды которых противоречат его точке зрения. Это вынуждает нас
еще раз обратиться к данному вопросу.
Основные положения А. И. Айбабина: «В процессе раско-
пок на территории Сугдеи не выявлены культурные слои или по-
стройки ранее последней четверти VII в.» [Айбабин, 2017а, с. 306];
«В первой половине VIII в. благодаря динамичному росту экономики
Восточного Крыма Сугдея стала важным хазарским торговым пор-
том региона. Вероятно, в начале столетия хазары создали в горо-
де таможню» [Айбабин, 2017а, с. 306]; «Самое раннее сообщение
о Св. Стефане Сугдейском содержится в Минологии, составленном
в конце X или в начале XI в. В нем, после рассказа о мученичестве
Стефана Нового, сказано о высылке в Сугдею Стефана» [Айбабин,
2017а, с. 307]; в полемике с С. А. Ивановым, относящим создание
Жития Стефана Сурожского к иконоборческому времени, отмечает-
ся: «Однако использование в житии (Армянском. – Авт.) ревностно-
го иконопочитателя эпитета благочестивый по отношению к одно-
му из инициаторов иконоборчества (Константину Копрониму. – Авт.)
скорее свидетельствует о поздней дате армянской версии жития.
Армянский агиограф, за давностью лет, видимо, и не знал обо всех
реалиях борьбы с иконами в Византии» [Айбабин, 2017а, с. 308]; упо-
минаемый в Житии Стефана Сурожского Юрий (Георгий) Тархан под-
чинялся наместнику хазарского кагана, ставка которого находилась
в Боспоре [Айбабин, 2017а, с. 308].
В своих работах мы попытались проанализировать все исследо-
ванные раннесредневековые комплексы Сугдеи, в том числе пока-
зать и ошибочность выводов А. И. Айбабина [Могаричев и др., 2009,
с. 104–174; Могаричев, Сазанов, Сорочан, 2017, с. 91–96, 175–177].
Учитывая, что уважаемый оппонент «игнорирует» наше мнение
или, по крайней мере, не приводит каких-либо дополнительных ар-
гументов для системы своих доказательств, наша позиция остает-
ся неизменной: археологические материалы позволяют считать,
114 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

что основание византийцами Сугдеи произошло за столетие до «по-


следней четверти VII в».
Как показала Е. В. Степанова (см. выше), анализ судакского
архива печатей (да и археологический контекст) однозначно пози-
ционируют Сугдею как византийский город. Версия о «хазарской
таможне» представляется очевидным нонсенсом. Отметим, что ни-
каких контраргументов против подобной гипотезы А. И. Айбабин
не приводит.
Очевидно, пассаж из Минология Василия II является не первич-
ной информацией, основанной на недошедших до нас древних до-
кументах, а вторичной по отношению к Житию Стефана Сурожского:
«Подвиг святых, которые вместе со св. Стефаном Новым приняли
мученичество за святые иконы. Многие из стратиотов, опять же пра-
вославных, уволенные без средств к существованию, стали мона-
хами. Но и их самих убил беззаконный царь (Константин V. – Авт.)
в наказание. А также еще одного, Василия по имени, (царь) осле-
пил и повредил пинком его внутренности, когда услышал, что тот
говорил о поклонении святым иконам. И в таком состоянии тот был
сослан, и после травмы скончался. А другой, будучи заключен-
ным в (темнице) Состенее, подвергся отрезанию носа, был сослан
в Херсон, где его намеревались убить, бежал в Хазарию, в которой
стал епископом и позднее скончался. Другой же, Стефан по име-
ни, был сослан в Сугдию и многим принес пользу, (там) обрел ко-
нец жизни» [Могаричев и др., 2009, с. 202–203]. Напомним, в са-
мом тексте Жития Стефана Нового упоминаний о ссылке Стефана
в Сурож нет [Васильевский, 1912, с. 349]. Появление в данном источ-
нике (похожее сообщение о ссылке некого Стефана в Сугдею со-
держится и в Синаксаре Константинопольской церкви (рукопись de
Sirmond) [Delehaye, 1902]) рассматриваемого сюжета может быть
вставкой авторов конца Х – первой четверти ХI в, стремившихся под-
черкнуть масштабность репрессий Константина Копронима и знако-
мых уже с «переработанной» редакцией Жития Стефана Сурожского
[Могаричев, Сазанов, Сорочан, 2017, с. 501].
Следует также заметить, что в греческих вариантах синакса-
рей ничего не сообщается о последующем епископстве в Сугдее
ссыльного Стефана. Эта информация прису тствует только
в Великих Четьих-Минеях [Васильевский, 1912, с. ССVIII–ССIХ]
и вполне могла быть вставлена русским редактором, несомнен-
но знакомым с Житием Стефана Сурожского и отождествившим
Ю. М. Могаричев, А. В. Сазанов 115

репрессированного Стефана с одноименным и известным ему


сурожским епископом. Отметим, что сам факт ссылки в Сугдею
свидетельствует исключительно в пользу византийской, а не ха-
зарской, принадлежности города и прочных позиций там цен-
тральной власти. Высылка константинопольскими властями
опальных деятелей в «хазарскую Сугдею» выглядела бы оче-
видным нонсенсом.
Положительное отношение к Константину V прослеживается
не только в Армянском Житии Стефана Сурожского, но и в Церковно-
Славянском. Армянское Житие: «И спустя немного дней сдох ока-
янный царь, и по заслугам отправилась душа его в тартары преис-
подней. После него царствовал Костандинос, сын Коприна, (муж)
с христианской верой и благочестием. И привезли от Лазаров, из го-
рода Керча, дочь царя Вирха в жены Костандиносу, и было имя цари-
цы Ерини. А по прибытию царицы, соответственно имени (ее) настал
мир во всей стране. И поскольку прежде царица Ерини была на-
слышана о славе чудес святого Степанноса, сказала царю: “Желаю
попросить у тебя нечто”. И говорит (тот): “Проси, как и желаешь”.
И говорит (она): “Желаю, чтобы освободил заключенных епископов”.
И тотчас выведя, освободил всех, и отправил святого Степанноса
на царском корабле в престол его» [Могаричев и др., 2009, c. 63–
64]. Церковно-Славянское: «И сказала она (супруга Константина V. –
Авт.) своему мужу: «Господин царь, отец твой посадил в темницу на-
шего архиепископа Стефана Сурожского, молю тебя, если любишь
меня, отпусти его!». Царь послал за ним и приказал так, чтобы его
привели к нему. И в то время родился у царя сын, и крестил его свя-
той Стефан. Царь же, одарив, отпустил святого Стефана на кора-
бле с великой честью в Сурож на свою кафедру» [Могаричев и др.,
2009, c. 50]1. Следовательно, пиетет автора Жития по отношению

1
Отметим, что близкую к А. И. Айбабину точку зрения высказал А. Ю. Виногра-
дов: «С. А. Иванов предложил датировать ранний слой оригинального Жития кон-
цом VIII – началом IX в. по благожелательному упоминанию Константина V Копро-
нима в армянском переводе. Однако эта гипотеза маловероятна по двум причинам:
1) благочестивый Копроним есть только в армянской версии (что легко объяснить
равнодушием армянского редактора к постхалкидонским византийским реалиям),
тогда как в славянской версии (отражающей более полный текст Жития) он описан
негативно, то есть его характеристика в греческом оригинале неясна. … Поскольку
же первые материальные свидетельства существования Жития относятся к нача-
лу XIV в. то значит, в нынешнем виде (с посмертными чудесами) оно могло быть
116 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

к Константину Копрониму, с большой долей вероятности, при-


сутствовал уже в протографе. Соответственно, этот аргумент
А. И. Айбабина не может рассматриваться с точки зрения отрица-
ния датировки Жития иконоборческим временем.
Как мы попытались показать [Могаричев и др., 2009, с. 209–210],
вероятно, царь Вирхор Армянского Жития – отражение должности
и имени некоего не то византийского чиновника, не то хазарского пред-
ставителя (хотя первое более правдоподобно). Что касается Георгия
Тархана, то, несомненно, речь идет о христианине. У него и имя хри-
стианское – Георгий, и к Стефану он обращается «Отец святой», и цер-
ковь во имя св. Троицы он должен построить: «И был в то время царь
Вирхор, (который) проживал в Керчи; вызвал (он) князя Сухты, имя ко-
торого был Георг, прозвище Тархан, по какой-то причине; и этот опа-
сался ехать. Пришедши к святому Степанносу, рек: “Отец святой, зо-
вет меня царь, и надвое делится мысль моя, дескать, зачем должен
звать меня”. Говорит святой: “Не опасайся, сынок, к добру суть твой
вызов этот; зовет тебя, чтобы по мирскому определению женить тебя
на женщине; но, ты не соединишься с женой три года, а через три
года придешь и построишь церковь во имя Святой Троицы, и после
соединишься с женой, и впоследствии возвеличишься и прославлен-
ным станешь”, как и вправду случилось» [Могаричев и др., 2009, с. 64].
Что же касается его должности, то можно предполагать, что в первона-
чальном варианте она обозначалась как архонт [Могаричев, Сазанов,
Сорочан, 2017, с. 508–509]. Поэтому, сюжет с Георгием Тарханом никак
не может свидетельствовать о хазарской зависимости Сугдеи.
Таким образом, несмотря на публикации А. И. Айбабина, мы счи-
таем, что весь комплекс источников показывает, что Сугдея в VIII–
IX вв. являлась византийским городом. Конечно, нельзя исключать
на каком-то этапе, возможно – в 80-х гг. VIII в. (в момент обострения
византийско-хазарских отношений в Крыму и подавления восстания
Иоанна Готского в Готии), появления какого-то представителя кагана,
занимавшегося сбором податей, однако говорить о принадлежности
города хазарам нет никаких оснований.

составлено в любой момент между началом XI и концом XIII в., однако заметная
путаница в истории и искажения реалий говорят, скорее, в пользу поздней даты»
[Виноградов, 2017, с. 59]. Как видим, «благожелательное» отношение к Констан-
тину V налицо и в славянской версии. Поэтому отказываться от датировки древ-
нейшей редакции источника иконоборческим временем нет никаких оснований.
Ю. М. Могаричев, А. В. Сазанов 117

Отметим, недавно А. И. Айбабин совместно с Э. А. Хайрединовой


опубликовали результаты исследований некрополя Боспора VII –
первой половины VIII в. (99 могил) [Айбабин, Хайрединова, 2018].
Несмотря на постулируемую авторами гипотезу о захвате Боспора
хазарами «между 661 и 665 гг.» и уничтожении ими «большей части
города» [Айбабин, Хайрединова, 2018, c. 50], а также, учитывая до-
статочно большое число захоронений, никаких свидетельств хазар-
ского нашествия и погрома, который, естественно должен был отраз-
иться в материалах некрополя, авторы не приводят.

Литература

Айбабин А. И. Этническая история ранневизантийского Крыма. Симфе-


рополь, 1999.
Айбабин А. И. Памятники крымского варианта салтово-маяцкой культуры
в Восточном Крыму и степи // Крым, Северо-Восточное Причерноморье
и Закавказье в эпоху средневековья (IV–XIII века). М., 2003.
Айбабин А И. Хазарская Сугдея // Материалы по археологии, истории и эт-
нографии Таврии. Симферополь, 2017а. Вып. XXII.
Айбабин А. И. Хазарская Сугдея // История Крыма. Т. I. М., 2017б.
Айбабин А. И., Хайрединова Э. А. Ранневизантийский некрополь Боспора //
Античная древность и средние века. Вып. 46. Екатеринбург, 2018.
Васильевский В. Г. Житие Стефана Нового // Васильевский В. Г. Труды. Т. II.
Вып. 2. СПб., 1912.
Васильевский В. Г. Житие св. Стефана Сурожского // Васильевский В. Г.
Труды. Т. 3. СПб., 1915.
Виноградов А. Ю. Где крестился князь Владимир? Новые источники и но-
вые версии // Русь эпохи Владимира Великого: государство, церковь,
культура. М., 2017.
Гурулева В. В. Золотые монеты Константина V (741–775), найденные
в Судаке. // Сугдейский сборник. Киев–Судак, 2004.
Могаричев Ю. М., Сазанов А. В., Степанова Е В., Шапошников А. К. Житие
Стефана Сурожского в контексте истории Крыма иконоборческого вре-
мени. Симферополь, 2009.
Могаричев Ю. М., Сазанов А. В., Сорочан С. Б. Крым в «хазарское» время
(VIII – середина X в.): вопросы истории и археологии. М, 2017.
Могаричев Ю. М., Сорочан С. Б. К вопросу об эволюции администра-
тивно-территориального устройства Боспора во второй половине
118 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

VI–VIII вв. // ИРЕСИОНА. Античный мир и его наследие. Вып. IV. Белгород,
2015а.
Могаричев Ю. М., Сорочан С. Б. К вопросу об административно-территори-
альном устройстве Боспора во второй половине VI–VIII вв. // Добруджа.
Вып. 30. Добрич: Силистра, 2015б.
Степанова Е. В. Судакский архив печатей: предварительные выводы //
Античная древность и средние века. Вып. 32. Екатеринбург, 2001.
Степанова Е. В. Печати из Судака (к вопросу об интерпретации) // Сугдей-
ский сборник. Вып. II. Киев–Судак, 2005.
Степанова Е. В., Шандровская В. С. Еще раз о Судакском архиве печа-
тей // Античная древность и средние века. Вып. 35. Екатеринбург, 2004.
Delehaye H. Propylaeum ad Acta sanctorum. Novembris. Synaxarium eccl. Con-
stantinopolitanae e Codice Sirmondiano. Brussel, 1902.
Stepanova E. New Finds in Sudak // Studies in Byzantine Sigillography. Vol. 8.
Washington, 2003.

Yu. M. Mogarichev, A. V. Sazanov


“Khazarian Sougdea” – Historical Reality
or Historiographical Myth?

Summary
The authors revises controversial issue on Sougdea status in “Khazar Period”.
In authors` view, full range of sources show that Sougdea in 8th –9th century AD
was Byzantine city and there is no indication of the Khazarian government.
K e y w o r d s : Sougdea, city, Byzantine, Khazar, controversial issue.
О. А. Мудрак
ПЕЧЕНЕЖСКИЕ ИМЕНА И НАЗВАНИЯ1

Этническое отождествление исторического народа или общ-


ности в значительной мере опирается на лексический матери-
ал, приписываемый данному народу. Кроме примеров нейтраль-
ной или культурной лексики, которая довольно редко фигурирует
в исторических памятниках, часто самой обычной возможностью
является этимологизация личных имен представителей этих на-
родов. Так, этническая составляющая социальной страты «Русь»
в Приднепровье X в. хорошо прослеживается при помощи этимо-
логического анализа личных имен знатных персон, подписавших
договоры с Византией. Она демонстрирует абсолютное преобла-
дание германских, а точнее – скандинавских имен, см. показатель-
ный разбор в [Ostrowski, 2011]. Стоит отметить, что все эти име-
на присутствуют в одном месте и в одном памятнике, т. е. взяты
из одного источника.
Такого же типа анализ применим и в других случаях, где на ма-
териалах одного источника в одном и том же контексте демонстри-
руются лексемы, связанные с конкретным народом. В качестве объ-
екта исследования был выбран печенежский лексический материал,
который фигурирует в труде Константина Багрянородного «Об управ-
лении империей». В сложившейся исторической традиции печенегов
воспринимают как один из тюркских народов, что, в первую очередь,

1
Статья подготовлена при поддержке гранта РФФИ 19-012-00160 «Внутренний
этимологический словарь нахских языков. Нахские основы».
120 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

связано с экстраполяцией лингвистического наименования тюркских


языков на соответствующий этнический термин в различных истори-
ческих памятниках. Однако ошибочность экстраполяции такого типа
очевидна даже на материале труда Константина Багрянородного, где
под номинацией Τούρκοι (= Турки) описываются венгры, говорящие
на языке финно-угорской языковой группы. В арабо-персидской тра-
диции также существуют случаи, где славяне трактуются как одно
из подразделений большого народа «турков». В лучшем случае со-
отнесение с «турками» может характеризоваться как знакомство упо-
минаемого народа с коневодческой культурой.
Для анализа был взят печенежский лексический материал
из 37 главы «О народе пачанакитов», который включает в себя
личные имена правителей, названия печенежских подразделе-
ний («фем»), а также названия крепостей. Русский перевод это-
го памятника [Константин Багрянородный, 1991] снабжен ком-
ментариями с тюркскими этимологиями Н. А. Баскакова. Именно
эти этимологии привлекаются многими историками как аргумент
тюркской языковой идентификации печенегов. В памятнике гово-
рится следующее:
«...Да будет ведомо, что вся Пачинакия делится на восемь фем,
имея столько же великих архонтов. А фемы таковы: название первой
фемы Иртим, второй – Цур, третьей – Гила, четвертой – Кулпеи, пя-
той – Харавои, шестой – Талмат, седьмой – Хопон, восьмой – Цопон.
Во времена же, в какие пачинакиты были изгнаны из своей страны,
они имели архонтами в феме Иртим Ваицу, в Цуре – Куела, в Гиле –
Куркутэ, в Кулпеи – Ипаоса, в Харавои – Каидума, в феме Талмат –
Косту, в Хопоне – Гиаци, а в феме Цопон – Батана...» [Константин
Багрянородный, 1991, с. 157]
«...Должно знать, что четыре рода пачинакитов, а именно: фема
Куарцидур, фема Сирукалпеи, фема Вороталмат и фема Вула-
цопон, – расположены по ту сторону реки Днепра по направлению
к краям [соответственно] более восточным и северным, напротив
Узии, Хазарин, Алании, Херсона и прочих Климатов. Остальные же
четыре рода располагаются по сю сторону реки Днепра, по направле-
нию к более западным и северным краям, а именно: фема Гиазихопон
соседит с Булгарией, фема Нижней Гилы соседит с Туркией, фема
Харавои соседит с Росией, а фема Иавдиертим соседит с подпла-
тежными стране Росии местностями, с ультинами, дервленинами,
лензанинами и прочими славянами».
О. А. Мудрак 121

«...Должно знать, что по сю сторону реки Днестра, в краю, об-


ращенном к Булгарии, у переправ через эту реку, имеются пу-
стые крепости: первая крепость названа пачинакитами Аспрон, так
как ее камни кажутся совсем белыми; вторая крепость Тунгаты,
третья крепость Кракнакаты, четвертая крепость Салмакаты, пя-
тая крепость Сакакаты, шестая крепость Гиэукаты...» [Константин
Багрянородный, 1991, с. 159].
Для понимания данных источника ниже приведены подразде-
ления (фемы) печенегов в порядке, принятом у Константина Багря-
нородного. При подаче учтены как краткие, так и полные названия
подразделений, представленные во втором отрывке. Они отделены
двумя косыми чертами //. Далее, после наименования фемы, при-
водится имя ее правителя. Завершает информацию о фемах ука-
зание на сопредельные границы. При анализе соседей 4-х подраз-
делений, «расположенных по ту сторону Днепра», предполагается,
что порядок подачи печенежских названий прямо соответствует по-
рядку названий граничащих территорий, т. е. фемы A1, B1, C1, D1 гра-
ничат в том же порядке с отдельно перечисленными областями A 2,
B2, C2, D2. Для этих случаев использована помета «звездочка» * –
перед указанием соседствующей местности. Таким образом, фор-
мы с предшествующей звездочкой актуальны для печенегов «по ту
сторону Днепра», т. е. восточных подразделений. После наименова-
ний в скобках приводятся написания иноязычной лексики, включая
существующие варианты.
1 Иртим (Ἠρτήμ, Ἠρτὴμ) // Иавдиертим (Ἰαβδιερτὶμ), Иавдиирти
(Ἰαβδιερτὶ);
…имели архонтами в феме Иртим – Ваицу (Βάϊτζαν );
граничит с «подплатежными стране Росии местностями, с ульти-
нами, дервленинами, лензанинами и прочими славянами».
2 Цур (Τζούρ, Τζοὺρ) // Куарцицур (Κουαρτζιτζοὺρ);
...в Цуре – Куела (Κούελ);
восточное подразделение, пограничье – *Узия.
3 Гила (Γύλα) // фема Нижней Гилы (τοῦ κάτω Γύλα) // Хавуксингила
(Χαβουξιγγυλὰ, Χαβουξιγγυλά);
...в Гиле – Куркутэ (Κουρκοῦται);
этой филе соседствует Туркия (= Венгрия).
4 Кулпеи (Κουλπέη) // Сирукалпеи (Συρουκάλπεη);
...в Кулпеи – Ипаоса (Ἰπαόν);
восточное подразделение, пограничье – *Хазария.
122 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

5 Харавои (Χαραβόη) // Харавои;


...в Харавои – Каидума (Καϊδούμ);
«фема Харавои соседит с Росией».
6 Талмат (Ταλμάτ, Ταλμὰτ) // Вороталмат (Βοροταλμὰτ);
…в феме Талмат – Косту (Κώσταν);
восточное подразделение, пограничье – *Алания.
7 Хопон (Χοπόν, Χοπὸν) // Гиазихопон (Γιαζιχοπὸν);
…в Хопоне – Гиаци (Γιαζή);
соседствующая территория – (дунайская) Булгария.
8 Цопон (Τζοπόν, Τζοπὸν) // Вулацопон (Βουλατζοπόν, Βουλατζοσπόν);
…в феме Цопон – Батана (Βατᾶν);
восточное подразделение, пограничье – *Херсон и климаты.
Ниже дается иллюстрация расположения печенежских фем, сде-
ланная на основе карты из русского издания памятника [Константин
Багрянородный, 1991]. Наименования фем даны в транскрипции это-
го перевода.
О. А. Мудрак 123

Имена правителей

Сначала будут рассмотрены личные имена правителей. Выше


они даны во вторых строках, начинающихся с многоточий. Следует
обратить внимание, что имена правителей стоят в винительном паде-
же, и Βάϊτζαν отражает основу на -ας, Ἰπαόν – основу на -ος, Κώσταν –
основу на -ας, Βατᾶν – основу на -ας. Это является греческим освое-
нием иноязычных основ на конечный гласный, и подача в переводе
последнего имени правителя 8-й фемы как «Батан» является непра-
вильной, хотя для имен 1-го и 6-го правителей это было понято пра-
вильно. При анализе имен разбираются тюркские этимологии, а так-
же даются альтернативные сравнения с языками Северокавказского
ареала. В первую очередь привлекаются стандартно-тюркские язы-
ки – общность огузской, кыпчакской и карлукской подгрупп, т. е. ос-
новная масса тюркских языков за исключением языков Сибири и чу-
вашского языка.
*Bá ica- (1). У Н. А. Баскакова [Баскаков, 1960, с. 129] при этимоло-
гизации на тюркском материале говорится про имя 1-го правителя,
что «Майчан – уменьшительное от “бай” (господин)». Им по неясной
причине был взят редкий вариант разнописи Μάϊτζαν. Необходимо
отметить, что станд.-тюрк. основа *bā j значит не ‘господин’, а ‘бо-
гач; богатый’. Кроме того, редкий уменьшительный суффикс вида
-ča характерен для образований названий животных, а не людей,
ср. в туркм. bajtal-ča ‘кобылка, кобылица’ от bajtal ‘кобыла’, taj-ča ‘же-
ребеночек’ от taj ‘жеребенок’, öküz-če ‘двугодовалый бычок’ от öküz
‘бык’. Также при тюркском словоизменении с помощью окончания -ča
образуется сравнительный падеж (экватив), в части языков исполня-
ющий функцию продольного падежа. Предположение, что имя явля-
ется застывшей падежной формой типа «как богач», также кажется
довольно сомнительным.
Осетинское мужское имя Bajca, Bajci, Bajco (Байца, Байци, Байцо)
[Цогоев, 1990, с. 11a].
*Kúel (2). По Н. А. Баскакову, имя 2-го правителя Куэл – “глупо-
ватый”. Вид тюрк. основы и место фиксации такого слова остаются
неясными. По фонотактике данное слово не выглядит как тюркская
основа.
Как прямое соответствие со значительной долей неуверенности
можно привлечь осетинское мужское имя ирон. Ḳʷɨllɨ, Ḳʷɨllɨχ (Къуыллы,
Къуыллых) [Цогоев, 1990, с. 41a], которое, в свою очередь, может
124 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

быть связано с диг. нейтральными существительными ḳullä ‘грыжа


в области паха’ или с диг. ḳulluχ ‘хромой’. Также отмечено ирон. муж-
ское имя qʷɨla при диг. параллели qula (Хъуыла, Хъула) [Цогоев, 1990,
с. 64b]. Но оба приведенных выше сравнения предполагают специ-
фическое ирон. развитие гласных уже к X в., что кажется довольно
маловероятным. Возможно, для этимологизации этого имени следует
привлечь диг. qʷälä-läs känun ‘безобразничать; шататься, гулять (без
дела, бесцельно)’, где второй корень läs- именной части словосочета-
ния значит ‘плестись, тащиться; ползать’. Однокоренными с интере-
сующей частью являются диг. дериваты qʷälek ‘шатание (без дела)’,
qʷälleng ‘безобразный, возмутительный, неприглядный, вопиющий’
при примере: qʷälleng ḳäs ‘безобразный дом (так говорят про дом, се-
мью, где нет порядка, морали, где не придерживаются элементарных
этических норм поведения)’, qʷäl-qʷäl ‘свободное шатание, трясение,
качание’. Таким образом, это имя или прозвище, если оно происхо-
дит от указанного корня, может значить «шатун».
*Kurkú tɛ (3). Имя 3-го правителя, трактуемого как Коркут, связы-
вается с тюркизмом кыпчакского или огузского типа, образованным
от понудительной формы глагола *qorqu-t- ‘пугать’, т. е. букв. «Испугай».
Это имя отмечено в огузском фольклоре, ср. название туркменского
памятника «Книга моего деда Коркута». У Н. А. Баскакова имя непра-
вильно переведено как “тот, кого следует бояться” для формы им-
ператива. При тюркской интерпретации остается неясным конечный
гласный имени.
Ср. осетинское ирон. мужское имя Ḳurči (Къурчи) [Цогоев, 1990,
с. 42a], которое может восходить только к исходному *Ḳork-e. По мо-
дели образования собственных имен в данном случае представлен
(вокативный?) суффикс -e. Надо учитывать, что в византийской за-
писи может быть зафиксировано не личное имя, а фамилия, образо-
ванная от личного имени, с регулярным осет. суффиксом мн. числа
-tä, т. е. *Ḳorku-tä от имени *Ḳork с выбором после конечного веляр-
ного согласного «соединительного» гласного -u- (в рус. графике -у-)
не по иронскому, а по дигорскому типу морфонологических чередова-
ний. Само имя является кавказизмом, судя по начальному глоттали-
зованному согласному. Источниками для него могут быть убых. q̇ ərgu
‘грохочущий, с резким звуком, гремящий’ (2805) или лучше ‒ инг.
ḳorig, кист. ḳʷarhig ‘детеныш, птенец’ (384). Также интересна первая
часть в названии диг. села ḳurḳuzin (Къуркъузин), где во второй части
сложного слова может быть корень zinnun ‘виднеться, появляться,
О. А. Мудрак 125

показываться, казаться’ при zind ‘появление’, zingä ‘видный, замет-


ный, значительный, отчетливый; знатный; известный’ или zing ‘огонь;
искра; горящий уголек’, или даже zin-tä ‘подземные духи, джинны’.
*Ipaó - (4). Имя 4-го правителя трактуется как Й(а)пан. Связь его
с станд.-тюрк. основой *jap- ‘делать, создавать, приготовлять’ не оче-
видна и противоречит греч. передаче первого гласного.
Осетинское мужское имя диг. Ep:ä, Ep:i, Ep:o (Еппæ, Еппи, Еппо),
ирон. Ip:a (Иппа) [Цогоев, 1990, с. 35b]. Оно может восходить к запад-
нокавказской основе ПАТ *jĭ ba, ПАК *jĕ ba, убых. *jebè ‘сирота’ (689)
или ПНах. *epo-m, -r ‘суслик, хомяк’ (2122) (> инг. ep, аккин. ē pa, шар.
ē po) с типичным зоонимическим личным именем (см. ниже список
таких имен). Хотя, если учесть перевод названия фемы и языковой
источник этимологии, то здесь просто записана ПАТ *ji-pa – атри-
бутивная конструкция «его сын» (834). Компонент -ипа (в рус. гра-
фике) вплоть до настоящего времени маркирует знатные абхазские
фамилии.
*Kaidú m (5). Имя 5-го правителя Кайдум не объясняется.
Интересна осет. параллель для имени, отражаемая в ирон. сло-
воформе ḳäj-t:-imä «с супругами» (-t:- = -d:-) от ḳaj ‘супруг, супруга’.
Также не исключено, что это форма того же совместного падежа
от основы ḳajad ‘брак, супружество’. То есть, это может быть частью
фразы, характеризующей правителя, вторично переосмысленной
как личное имя. В случае если в памятнике все же зафиксировано
реальное личное имя правителя, то можно привлечь осет. мужское
имя Qajt:a, Qajt-mäz (Хъайтта, Хъайтмæз) (-t:- = -d:-), ирон. Qajt-mɨrzä
(Хъайтмырзæ) и аффиксальные дериваты Qajti, Qajto, Qajtɨq, Qajtɨqo
(Хъайти, Хъайто, Хъайтыхъ, Хъайтыхъо) [Цогоев, 1990, с. 63a, 63b],
с предположением об его оформлении совместным падежом или на-
правительным -mä, т. е. «к Кайде».
*Kō ́ ̣sta- (6). По Н. А. Баскакову, имя 6-го правителя «Котан (или
Коста) – “стрела героя, сама разыскивающая врага”». Первый вари-
ант записи имени не отмечен ни в каких разнописях. Перевод, несмо-
тря на свою поэтичность, не отражает известных тюркских основ.
Осетинское мужское имя Ḳost, Ḳosta, Ḳostan (Къост, Къоста, Къостан)
[Цогоев, 1990, с. 41b], ср. имя известного поэта основоположника совре-
менного литературного осетинского языка Косты Хетагурова.
*Giazē ̣ (7). По Н. А. Баскакову, имя 7-го правителя выглядит
как Йазы / Йазай (?). Станд.-тюрк. основа *jazɨ значит ‘степь, рав-
нина’ и вряд ли может быть личным именем. К тому же, трактовка
126 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

греческой гаммы как j- в анлаутной позиции неочевидна. При записи


звучания имени можно просто использовать последовательность ια-.
Осетинские мужские имена Gäʒa, Gäʒal (Гæдза, Гæдзал) и вари-
ант (?) Gäza ~ Gäzzä, Gäzä, Gäzäl, Gäzäw (Гæза, Гæзза, Гæзæ, Гæзæл,
Гæзæу) [Цогоев, 1990, с. 22a, 22b]. Но ср. также имя Ḳiazo (Къиазо)
(Цогоев, 1990, c. 41a), если здесь передача начального глоттализо-
ванного согласного через звонкий аналог.
*Batá - (8). По Н. А. Баскакову вслед за Дь. Неметом, Бота или
Ботан – ‘новорожденный верблюд’, станд.-тюрк. *bota ‘верблюжонок’
что неточно соответствует по фонетике греческой записи первого
гласного.
Осетинские мужские имена Bata, Bate (ирон. Bati), Bato (Бата,
Бате, Бати, Бато), Bäta, Bätä (Бæта, Бæтæ), Bäṭa, ирон. Bäṭi (Бæтъа,
Бæтъи) [Цогоев, 1990, с. 11b, 12a, 13a], причем последнее имя, име-
ющее глоттализованный согласный, может быть связано с диг. сло-
вом baṭaj ‘вспыльчивый (человек), скороспелый’.
При любой этимологизации существуют два подхода ‒ корне-
вая этимология с установлением смысла слова, которое впослед-
ствии стало личным именем, а также находка прямых параллелей
в родственном языке. Последний подход является более сильным
и в какой-то мере житейски привычным, так как личные имена об-
разуют особое поле лексики, которое соотносится только с людь-
ми, и где не всякий элемент имеет прозрачное толкование внутри
языка. Продолжение именника древнего народа в современном
языке указывает на преемственность культуры номинации людей,
и в значительной мере ‒ языка. Вышеприведенные параллели по-
казывают, что прямые соответствия в осетинском ономастиконе
имеют печенежские имена Байца, Епао, Коста, Гязи, Бата, т. е. 5 из
8 имен. С меньшей степенью уверенности осет. этимология возмож-
на для Куэла, Кайдума и даже Куркутэ. Даже если каждый из по-
следних случаев оценивать как треть совпадения, то это уже 75%.
При тюркской этимологизации на материале многочисленных близ-
кородственных языков станд.-тюрк. группы прямое совпадение до-
пустимо в 1 случае, что дает даже при приятии всех тюркских этимо-
логий всего 41%, а это далеко не так, учитывая значение и звучание
находимых тюрк. параллелей.
Таким образом, найден только один этноязыковой комплекс, в ко-
тором в прямом виде фигурируют имена вождей печенежских фем.
И это ‒ осетинский ономастикон.
О. А. Мудрак 127

Названия печенежских фем

Ниже представлен разбор этимологизаций наименований пече-


нежских подразделений. Он построен по такой же модели подачи ма-
териала, которая была использована для имен правителей.
*Ē ̣rtẹ̄ ́ m, *Iavdi-ertím (1). По Н. А. Баскакову [Баскаков, 1960, с. 129]:
«Племя Иртим (в расширенном варианте ‒ Иавдиертим) соответ-
ствует тюрк. Йабды Эрдим ‒ “отличающееся заслугами”». В дан-
ной «тюркской» фразе представлен несуществующий тюркский гла-
гол в финитной форме 3-го лица ед. числа прошедшего времени,
который стоит в начале (!) словосочетания в нарушение осново-
полагающих правил тюркского синтаксиса. Тюрк. *erδem ~ *eδrem
‘мужская доблесть’ имеет серединный межзубный спирант, кото-
рый, за исключением якутского языка, нигде не отражается в виде
глухого согласного -t-. Со смычным глухим согласным в тюрк. от-
мечается только засвидетельствованное в памятниках слово *ertim
‘бренность, преходящесть, мимолетность’ [Clauson, 1972, p. 207, 212];
маловероятно, что оно может быть привлечено для наименования
объединения.
По своему устройству название этого подразделения напомина-
ет имя правителя 5-ой фемы *Kaidúm. И при осет. этимологии это на-
звание следует интерпретировать как словосочетание с окончанием
совместного падежа -imä. Данный падеж оформляет форму мн. чис-
ла ирон. ärd-tä (ärd-tɨ-) от осет. имени существительного ирон. ard /
диг. ard, art [Абаев, 1958, c. 60] ‘клятва; присяга’. В «полном имени»
первая часть может соответствовать ирон. ävdiw ‘демон, (?) колдун’ /
диг. ävdew ‘демон, бес, злой дух’ [Абаев, 1958, c. 199], т.е. «с колдов-
скими клятвами». Но скорее, исходя из фонетических причин неотра-
жения конечного губного сонанта -w, лучше просто привлечь осет.
числительное avd / ävd- ‘семь’ и предполагать, что оно стоит в род.
падеже, отражая посессивную конструкцию присяги, клятвы семи
(богам). Семерка описывается как «излюбленное число в фолькло-
ре» [Абаев, 1958, c. 82], а этот оборот перекликается с аланским на-
званием Феодосии Αρδαβδα, переводимым как «(город) семи богов»
[Абаев, 1958, c. 61, 83], точнее по современному синтаксису: «клятв ‒
семь», или как сложное слово «клятво-семерка». Таким образом, это
словосочетание *ävd-i ärdt-imä может значить «с клятвами семи (бо-
гов)», т. е. «присягнувшие семи (богам)». Налицо перекличка этого
названия фемы со скифской и аланской традициями.
128 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

*Cúr, *Kuarci-cúr (2). По Н. А. Баскакову, Куарцицур «соответ-


ствует тюрк. Куэрчи Чур ‒ “голубой чур” (где “чур” ‒ должностное
лицо)». Тюркская основа *gȫk ‘синий, зеленый’ имеет серединный
смычный велярный согласный, который может выпадать лишь в не-
которых языках сибирского ареала, что является позднейшей ин-
новацией. Основа *gȫkerčin во всех языках-потомках значит толь-
ко ‘голубь’. В данном случае явное фонетическое несоответствие
для первого слова. Стоит учесть, что в чув., кирг., туркм. и совре-
менных карлукских языках слово čor(-ɨ) значит ‘раб, слуга, слу-
жанка’, т. е. за пределами первых тюркских кочевых империй эта
основа имеет отрицательную коннотацию. А это дополняет неуве-
ренности к привлечению данной тюркской основы для самоназва-
ния подразделения.
Есть осет. ирон. cur / диг. cor, cor-i ‘край, конец’, послелог ‘около,
близ, к (требующий род. падеж у предшествующей именной осно-
вы ‒ в осет. диг. -i)’. От этого корня происходит диг. cojrag ‘крайняя
скотина при молотьбе’ ([Абаев, 1958, c. 316] ‒ с одиночным сближе-
нием с ареальным рус. словом чур ‘край, грань, предел’). Для «пол-
ного имени» этой фемы стоит привлечь ирон. ḳord / диг. ḳʷar, ḳʷard
‘группа, стая, множество’ [Абаев, 1958, c. 637], предполагая вторич-
ную ассимиляцию последовательности -τιτζοὺ- в -τζιτζοὺ-. Исходно это
«полное имя» выглядело как *ḳʷard-i cor или *ḳʷart-t-i cor (что точнее
по фонетике) и значило «край сообщества» или «край сообществ»
(для второго варианта), т. е. в некой степени «Украина».
*Gǘla, *Xavuksig-gülá (3). По Н. А. Баскакову, «Племя Гила (рас-
ширенный вариант ‒ Хавуксингила) соответствует тюрк. Кабукшин
Йула ‒ “йула цвета древесной коры” (где “йула” или “гила”, “дьюла”
у мадьяр, ‒ должностное лицо с весьма высоким титулом)». При ин-
терпретации словосочетания на тюркском материале первое слово
должно представлять собой вторичный диминутив от основы *qāpuq
‘кожура, покрытие, оболочка, кора’. В лучшем случае было бы значе-
ние «корочка» без всякой цветовой коннотации. По фонетике умень-
шительный аффикс *-čɨn ~ *-čun переходит в спирант только в ногай-
ских языках кыпчакской подгруппы и в части алтайских и хакасских
языков и диалектов. Процесс перехода в спирант старой тюркской
аффрикаты является довольно поздним и ограничен этими ареа-
лами. К моменту записи слов, т. е. к X в., его еще явно не было. Тем
более что от данной основы в языках-потомках скорее представ-
лен диминутив *-čaq с широким гласным. В греч. не происходило
О. А. Мудрак 129

перехода гаммы в j- перед огубленными и широкими гласными.


Соответственно, сравнение с «титулом», восходящим к тюрк. *ǯula,
является неправильным.
Здесь можно привлечь осет. ирон. gʷɨl-vänd-tä känɨn ‘толпиться,
собираться группами, тесниться’ / диг. gul-vänd-tä ‘толпы, сборища;
косяки’, gulvändtä känun ‘тесниться, толпиться’. Во второй части со-
хранившегося сложного имени представлено слово «намерение»,
или «путь», а первая часть отражает освоенное заимствование
из ПНах. *gulo- ‘сходка, собрание; собираться; гуртом’ (1446), имею-
щее параллель ПАТ *gùla ‘сосед’ (2506). «Полное имя» следует трак-
товать как два раздельных слова и не интерпретировать дигамму
как сочетание -ng-. Кроме того следует учесть схожесть графем букв
«кси» и «дзетты» в почерках унциал и минускул: и , а также
и соответственно. Исходя из этого, можно предпола-
гать конъектуру *Xavuʒig ~ *Xavuzig для первого слова «полного име-
ни» и привлечь как соответствие осет. ирон. χawäʒ:ag / диг. χawäʒ:ag
(= -c:-) ‘упавший, выпавший; отшатнувшийся, отскочивший; шаткий’ –
дериват от глагола χaw-un ‘падать’. Интересно, что другой дериват
от того же глагола ирон. χawäg:ag / диг. χawäg:ag имеет значения ‘бес-
приютный, изгой’ наряду со значениями ‘выпавший, отпавший’. Здесь
наблюдается перекличка значений с греч. наименованием «Нижняя
Гила» для этого объединения. Таким образом, это «павшее (или от-
павшее) сборище, толпа».
*Kulpéē ,̣ *Süru-kálpeē ̣ (4). По Н. А. Баскакову: «Племя Кулпеи (рас-
ширенный вариант ‒ Сирукалпеи) соответствует тюрк. Суру Кулбэй ‒
‘серый кулбэй’ (где “кул” ‒ часть титула или имени, а “бэй” ‒ “го-
сподин”)». Тюрк. основа *suru ‘серый’ распространена в кыпчакских
и карлукских языках. Похожее огузское слово туркм. sūr ‘светло-ко-
ричневая смушка высшего сорта’ сюда не относится, а соответ-
ствует чув. sъ̊ vъ̊ r ‘суслик’. Данное тюркское ареальное название
цвета используется только в отношении окраса шерсти и масти жи-
вотных, что ограничивает его сочетаемость, например, с людьми.
Тюркская основа kül, точнее ‒ köl, встречается в титулатуре Второго
Тюркского каганата применительно к конкретным лицам. В качестве
второй части сложений с этой основой присутствует слово со зна-
чением «принц», а в средневековых источниках ‒ «визирь». В це-
лом, оно скорее имело значение ‘соправитель’. Тюрк. вариант осно-
вы вида bej < пратюрк. *be̊ γ появляется только в кыпчакских языках
и при позднейшем развитии в некоторых огузских языках (турецком,
130 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

азербайджанском). Титул обозначал владетеля самого низкого ран-


га и происходит от среднекитайского слова со значением «сотник».
Интерпретация названия племени крайне сомнительна и по разви-
тию фонетики предполагаемых частей противоречит соотнесению
Н. А. Баскакова печенегов с огузами.
Пока можно найти некоторые осет. параллели только для «усе-
ченного имени». Ср. диг. qälfun ‘бодро продвигаться вперед’, при-
частие ‒ qälfäg ‘активный, проявляющий активность, бодро про-
двигающийся (вперед)’. Или для варианта с первым огубленным
гласным ‒ диг. qulf känun ‘литься через край; навалиться всей мас-
сой, толпой’, что предполагает значение для именной части «навал,
накат». Если помимо осет. привлекать западнокавказский материал,
то интересно ПАТ *šü̯ -ra ‘красить; краска’ при однокоренном убых.
*šüšǜ-n ‘чернить’ (120) и ПАТ *qǝ̀ lpa ‘шапка, шляпа’ [отражающее ста-
рое сложение ПАТ *qày ‘голова’ (933) и ПАТ *-pa- ‘закрыть; крышка’
(2715)]. ‒ «Черные клобуки»?
*Xaravóē ̣ (5). По Н. А. Баскакову: «Племя Харавои соответствует
тюрк. Кара Бэй ‒ “черный господин”». При такой интерпретации вто-
рая часть сложного слова не соответствует написанию в названии
4-й фемы. Очевидно, что это разные по фонетике части. В данном
большом ареале переход тюрк. *q > χ характерен только для чув.
Но тюрк. основа *be̊ γ в чувашском дает pü / pə̊v-, а в ранне-чув. пе-
риод звучала как *be̊ h. Кроме того, эта основа не значит ‘господин’,
а только ‘владетель’ или ‘правитель’. Для названия подразделения
его использование довольно странно.
Данной основе хорошо фонетически соответствует осет.
ирон. qaru ‘способности, энергия, воля, сила, предприимчивость’ /
диг. qarwä ~ qawrä (> qarä) ‘сила, энергия, мощь; доблесть; способ-
ность, дарование’ (< *qar(ä)wä) ([Абаев, 1973, c. 267] ‒ данное слово
трактуется как заимствование из балкарского языка, что неверно,
и заимствование имеет обратное направление). То есть, название
этого подразделения значит «Доблесть».
*Talmát, *Borotalmát (6). По Н. А. Баскакову: «Вороталмат соот-
ветствует тюрк. Боро Толмач – “темный переводчик”». Однако пер-
вое слово значит не ‘темный’, а ‘серый’ и является позднейшим мон-
голизмом, распространенным преимущественно в языках Сибири.
Исторической параллелью этому монгольскому слову является тюрк.
основа *bōř , станд.-тюрк. *bōz со значениями ‘мел, глина; серый’. Вряд
ли оно могло сочетаться с наименованием «переводчик».
О. А. Мудрак 131

В Йосиппоне фигурирует один из сыновей Тогармы этнарх


‫[ טילמץ‬ṭilməṣ] [Коковцов, 1932, с. 75]. Это наименование соответству-
ет осет. ирон. tälmac / диг. Tälmac ~ tälmaci ‘перевод, переводчик’
при диг. глаголе tälmäc-un ‘замечать, подмечать, отмечать, наблю-
дать’ и его дериватах tälmäcäg ‘наблюдатель; замечающий, под-
мечающий, отмечающий, примечающий; наблюдающий; засекаю-
щий’. Данное слово довольно интересно. Ср. ПНах. *talmažav и слав.
*tъlmačь ‘переводчик’, венг. tolmács, тюрк. *dɨlmač с неясной аффик-
сацией, но в нов.-уйг. Tilmäži (!), что однозначно указывает на за-
имствование в тюрк. языках. «Первоисточник всех этих слов ищут
в языке митанни ‒ talami ‘переводчик, толмач’ (см. Клюге-Гётце 109)»
[Фасмер, 1971, c. 72] ‒ т. е. в хурритском языке! Ср. семитские па-
раллели – араб. talmada ‘брать в ученики’, евр. tālmūd ‘учение, уче-
ба’, которые подстраиваются под глагольную основу с начальным
префиксом. В первой части «полного имени» данной фемы возмож-
но представлена основа, фигурирующая в осетинском нартовском
эпосе в названии одного из трех главных родов ирон. burä-tä / диг.
borä-tä (с показателем мн. ч.) – род Бората. Этот род характеризуют-
ся специализацией в разведении скота и торговле. Название этого
подразделения значит «переводчики…» или «наблюдатели из рода
Бората», и оно соответствует др.-рус. названию кочевого племени
«толковины».
*Xopón, *Giazixopón (7). По Н. А. Баскакову: «Гиазихопон соот-
ветствует тюрк. Йазы Копон (где Йазы – собственное имя, встреча-
ющееся еще раз у Константина ниже и в перечне имен печенежских
“архонтов”, а “копон” ‒ титул должностного лица)». Как уже отмеча-
лось выше, станд.-тюрк. *jazɨ значит ‘степь, равнина’ и вряд ли мо-
жет быть личным именем. Под титулом, по-видимому, понимается
qapγan прозвище второго правителя Второго Тюркского каганата
при котором началась гражданская война, но это слово, похоже,
представляет собой отглагольное имя со значением «захватчик,
узурпатор (?)».
Учитывая пограничное с Булгарией положение данной фемы,
для первой части «полного имени» можно привлечь осет. *geʒ- ‘на-
против’, сохранившееся в диг. geʒäj-geʒmä ‘друг против друга; про-
тивостоящий’ (первая часть в отложительном падеже, а вторая ‒
в направительном). Но также вполне естественно предполагать,
что в первой части стоит имя правителя этой фемы в род. паде-
же с закономерным окончанием -i. Само «краткое имя» устроено
132 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

по продуктивной модели, также отмечаемой в названии следую-


щей фемы. Оно имеет осет. суффикс относительного прилагатель-
ного -on, оформляющий основу *qop- или *χop-. Вполне возможно,
что это освоенный булгаризм типа “χop-, продолжавший пратюрк.
*qop ‘весь, полностью’. Однако модель словообразования в этом
и последующем случаях не является тюркской. Также стоит обра-
тить внимание на ПАК основу *ɋo:pa > адыг. qo:p ‘угол’ (2082) (при
освоении кавказизмов в осет. *q отражается как χ). Тогда назва-
ние этой фемы перекликается с современным тур. Буджак (Bucak)
‘угол’ и слав. *ǫ glъ ‘угол’, т. е. наименованиями этой географической
территории у устья Дуная. Итак, название «полного имени» значит
«(из совокупности?, угла?) Гязия» или «из противолежащего (угла?
или совокупности?)».
*Copón, *Bula-copón (8). По Н. А. Баскакову: «Вулацопон соответ-
ствует тюрк. Була Чопон (где Була ‒ собственное имя, а “чопон” ‒
“чабан”, т. е. пастух)». Под личным именем, наверное, понимается
тюрк. *bulan ‘лось; олень’, имеющий распространение в Поволжье,
Казахстане и Южной Сибири. Соотношение с именем хазарского
правителя возможно, но необязательно, ср. для последнего ПНах.
*bulHon ~ -m ‘зубр’ (406). Слово ‘пастух’ ‒ тюрк. čopan является позд-
ним заимствованием (с заменой запрещенного начального š- на č-)
из перс. šupān ‘пастух’, авест. *fšupāna- «страж скота» [Фасмер, 1971,
c. 308]. «Пастух лосей (оленей)» выглядит странно для племенного
названия.
«Краткое имя» устроено по модели, описанной выше для пре-
дыдущего названия фемы. Оно имеет осет. адъективный суффикс
-on, присоединенный к именной основе ирон. c̣up: / диг. c̣op: (= -b:-)
со значениями ‘вершина, верхушка, крона; макушка; клок шер-
сти’. Данная основа в осет. является кавказизмом и заимствована
из картв. источника (> груз. c̣oṗ i ‘высокая шапка’). В мохев. диал.
груз. языка представлено уже заимствование освоенного осет. сло-
ва и в этом диалекте записано груз. отыменное прилагательное в вы-
ражении č̣opiani kudi ‘шапка с остроконечным верхом’. Диг. значение
‘шерсть’ появляется как отражение развития значения ‘клок шерсти
на макушке’, и оно отмечается в периферийном мегр. слове č̣obi ‘во-
лос’ [Абаев, 1958, c. 337, 338]. По фонетике, из осет. источника это
слово проникает и в слав. *čubъ ‘чуб, хохол’. В первой части «полного
имени» фемы вполне возможен ориентализм ‘булат’ в случае значе-
ния второй части как «остроконечная шапка». Тогда в греч. передаче
О. А. Мудрак 133

предполагается закономерное опрощение последовательности *-ττζ-


в -τζ-. В собственно осет. представлено ирон. bolat / диг. bolat ‘сталь,
булат’, но, судя по соответствию гласных, эта основа уже сама заим-
ствована из нахского источника (чеч. bōlat, инг. bolat). В случае приня-
тия этой этимологии предполагается общее значение «(имеющие)
стальные остроконечные шапки, стальные шишаки», что находит пе-
рекличку с др.-перс. tigra-xauda – названием подразделения кочевни-
ков с «островерхними шапками», а также с типичным видом боевых
шлемов на данной территории. В случае первичности значения ‘клок
волос, макушка’ = «чуб» для первой части «сложного имени» стоит
привлечь ПАК *bǝlāc (= *bulāc) ‘косматый, лохматый, кудлатый’ (453)
с ожидаемым опрощением последовательности *-τζτζ- в -τζ- в греч.
Ср. также западнокавказскую этимологию для соседствующей фемы
Сирукалпеи (4). Тогда название этого подразделения должно значить
«с лохматыми чубами» или «с косматой макушкой», что также нахо-
дит параллели в традиционных адыгских и казацких мужских приче-
сках. Опять же, стоит повторить, что названия двух последних фем
устроены по осет. модели.
Итак, можно довольно уверенно утверждать, что большинство
названий подразделений (фем) печенегов интерпретируется на базе
осетинского языка, как и личные имена. Хотя также небезынтересно
отметить и западнокавказский языковой материал.

Названия крепостей

В описании печенегов упоминаются названия 6-ти крепостей


или укрепленных населенных пунктов. Для них также была пред-
принята попытка найти тюркские этимологии. Ниже по использован-
ной выше модели рассматриваются названия крепостей.
1 Аспрон (Ἄσπρον) – греч. название образовано от άσπρος
‘беловатый’. Крепость так названа по характерному внешнему виду,
как указывается автором.
В следующих ниже названиях отождествляется общая вторая
составная часть, с первым озвонченным по фонотактике согласным
в одном из случаев. По Н. А. Баскакову, «вторая составная часть
большинства названий, звучащих… как “гатый” или “катый”, озна-
чает “укрепление”». Это неправильно. В тюрк. языках есть прилага-
тельное *qạttuγ ‘твердый, жесткий, крепкий’, которое не встречается
134 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

в виде имени существительного без деривационных аффиксов, и это


слово нигде не имеет значение ‘крепость’. К тому же, постпозитивная
позиция прилагательных в тюркских языках запрещена.
Эта часть соответствует осет. диг. katä ‘навес, образуемый высту-
пом верхнего этажа дома над нижним’ или kät ‘конюшня, навес (и да-
лее)’ ([Абаев, 1958, c. 590] ‒ соотнесение с перс. kad ‘дом’). Значение
первого осет. слова отражает наименование, по крайней мере, двух-
этажного здания. Второе слово правильно считать осет. заимство-
ванием из ПЗК *kă ta ‘селение; овчарня’ (649), судя по всему, именно
оно и присутствует во второй части названий этих топонимов.
2 *tungátɛ (Τουγγάται, Тунгаты). По Н. А. Баскакову, «Тунгаты ‒
Тун-катай, т. е. “мирная крепость”». Привлечена уникальная форма
из словаря Махмуда Кашгарского tun ‘спокойствие, невозмутимость’
(hapax legomenon), которая справедливо трактуется как неясный ва-
риант общетюркского *tɨ̄ n с тем же значением [Clauson, 1972, p. 513].
Осет. основа прилагательного ирон. tɨng / диг. tong (< *tŏ ng) ‘креп-
кий, твердый’ с буквальным отражением значения ‘крепость’ в сло-
жении «Крепкое (строение, селение)».
3 *kraknakátɛ (Κρακνακάται, Кракнакаты). По Н. А. Баскакову, «Карак-
катай, т. е. “сторожевая крепость”». Тюрк. слово, которое имеется в виду,
*qara-q является именным производным от глагола ‘смотреть’ и зна-
чит только ‘зрачок; глаз’ в языках-потомках. Как правило, это имя
фиксируется в языках восточно-кыпчакского и южно-сибирского
ареалов.
Ср. диг. kereke ‘чудесный непробиваемый панцирь’ при ирон.
cerečɨ zʁär ‘чудесный цереков панцирь’, с вторичным фонетическим
развитием ожидаемой формы “čerečɨ. В диг. языке существует суф-
фикс относительных прилагательных -in [Исаев, 1966, c. 95], и здесь
наименование крепости восходит к *kerekin(ä), т. е. «Панцирное»,
что довольно хорошо по своему смыслу.
4 *salmakátɛ (Σαλμακάται, Салмакаты). По Н. А. Баскакову, «Салма-
катай, т.е. “патрульная крепость”». Такого слова для «патруля» не от-
мечено в тюркских языках. Есть только существительное *salma ‘ло-
шадиная перевязь; узлы, завязки; вага (для быков)’.
Первая часть на материале осет. языка и сопредельных языков
Предкавказья не находит хорошей этимологии. Непонятно и соотно-
шение с южно-рус. словом шалман ‘низкопробная забегаловка, при-
тон’, также не имеющим этимологического толкования. Учитывая,
что перечисляемые крепости были расположены «по сю сторону
О. А. Мудрак 135

Днестра» здесь может быть название, образованное от венг. szalma


‘солома; соломенный’, т.е. это «Соломенное».
5 *Sakakátɛ (Σακακάται, Сакакаты). По Н. А. Баскакову, «Сака-
катай, т. е. “крепость на сваях”». В тюрк. языках встречается слово
*saqa ‘подножье горы; лиман’. Значение ‘кол, свая’ отмечено только
для каз. saqa, которое сосуществует с вариантом saγa, закономерно
восходящим к указанному корню. Происхождение этого казахского
корня не вполне ясно, не исключен монгольский источник.
Ср. осет. прилагательное, дающее ирон. saɋ: (= -q:-) / диг. saq
‘бравый, доблестный, храбрый’. Т.е. это «Доблестное (селение,
строение)».
6 *Giajukátɛ ~ *Giɛukátɛ (Γιαιουκάται, Гиэукаты). По Н. А. Баскакову,
«Иайу-катай, т.е. “военная крепость”». Существует тюрк. основа *ǯaγɨ
‘враг’. В атрибутивной функции это слово обозначает «вражеский».
В некоторых современных языках развивается вторичное значение
«война». По законам исторической фонетики в виде jaju оно не долж-
но быть и не встречается ни в одном из тюркских языков.
Возможно искаженное осет. диг. ʁäwaj ‘наблюдение, присмотр; ох-
рана; зашита’. Т.е. это «Защитное, Сторожевое (селение, строение)».
Таким образом, из пяти печенежских названий крепостей четы-
ре имеют осет. этимологию, не говоря уже об общей модели устрой-
ства названий со второй осет. частью.
Заслуживает внимания пассаж Константина Багрянородного,
присутствующий в конце 37-й главы: «Должно знать, что пачинаки-
ты называются также кангар (Κάγγαρ), но не все, а народ трех фем:
Иавдиирти, Куарцицур и Хавуксингила как более мужественные
и благородные, чем прочие, ибо это и означает прозвище кангар».
При передаче этого термина для данного памятника отмечаются
разнописи Κάγκαρ, Βάγκαρ [Constantinus Porphyrogenitus, 1967, p. 170],
имеющие параллель для вариантов наименования хазар ‒ Χαζάρους,
Βαζάρους. Это позволяет предполагать возможную исходную форму
вида *Χάγγαρ ~ *Χάγκαρ для наименования самых благородных ро-
дов. Она может отражать осет. титул в варианте с первым неогублен-
ным гласным, отмеченным в обоих языках: ирон. χäntgar и χʷɨndäǯir /
диг. χändägar ‘правитель’ и χundäger ~ χundeger ‘султан; старший,
главный из ханов’ (< *χomdäger ~ *χundäger) ‘турецкий султан’ < перс.
xūn(d)kar < «xudāvand-kar ‘суверен, независимый’ [Абаев, 1989, c. 174].
Этот термин встречается в еврейско-хазарских памятниках в виде
‫[ חנגרין‬χǝngǝrin, h-] в переписке Хасдая ибн Шапрута при названии
136 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

страны и как титул ‫[ חמקר‬χǝmḳǝr] 2a/21 в письме Шехтера. Кроме


того, этот термин в виде латинизированного наименования Hungaria
стал применяться для нового государства, созданного венграми по-
сле миграции в Придунавье. Здесь небезынтересен текстовый сю-
жет в следующей 38-й главе, где Константин Багрянородный описы-
вает вручение хазарским хаганом титула архонта турок (= венгров)
сначала Леведии, а потом Арпаду.
Любопытно обратить внимание на вид печенежской одежды, опи-
санный Константином Багрянородным,: «живут... имея следующие
особые признаки (чтобы отличаться от тех (гузов) и чтобы показать,
кем они были и как случилось, что они отторгнуты от своих): ведь
одеяние свое они укоротили до колен, а рукава обрезали от самых
плеч, стремясь этим как бы показать, что они отрезаны от своих
и от соплеменников». Данный покрой мужского халата с обрезанны-
ми по локоть рукавами и полой, доходящей до колен, представля-
ет собой описание известной «черкески», названной по имени наро-
да, ее носившего. Само название этого народа имеет только осет.
Этимологию ‒ ирон. cärgäs / диг. cärgäs ‘орел’, которая имеет иран.
параллели, а в похожем консонантном облике отмечается в согд.
črks ‘вид хищной птицы’ [Абаев, 1958, c. 302, 303]. Наименование
народа по хищной птице продолжает традиции северокавказского
ареала, ср. самоназвание цезов ce-zi (с суффиксом одушевленного
мн. числа) от цез. ce (-jes, -jebi) "b ‘орел’ < ПЦез. *cĕ ̀ m̯ ’(jə) (242); осет.
ирон. mäq(q)ɨl ~ mäqäl ‘кобчик, коршун, ястреб; ингуш’ < ПНах. *ma-
qqȧlȧ ‘коршун’ (420).
В западнокавказском убыхском языке фиксируется слово pšinā ̀ ʁa
со значением “cherkesska, a type of Circassian tunic, fit tight around
the chest with a flared lower portion to allow the legs to be free while rid-
ing a horse” [Fenwick, 2007]. То есть это ‒ букв. некая «печенежка».
Сам этноним, известный по греческой, грузинской и древнерусской
передачам, по своей фонотактике не может быть тюркизмом, судя
по начальному глухому согласному p-, отсутствующему в исконных
тюркских основах. В арабо-персидских памятниках фиксируемые
формы с начальным b- связаны с устройством арабского алфавита,
где отсутствует согласный p (исторически перешедший в f), а в гре-
ческой, грузинской и древнерусской традициях отмечается именно
глухой согласный. Этимологизация этого названия возможна только
на западнокавказской почве. Ср. ПАТ *pàče ‘вождь, руководитель, во-
жак; сторожевая птица (!)’, ПАК *pa:še ‘вождь, руководитель, вожак’,
О. А. Мудрак 137

*paše-n ‘предводительствовать, быть передовым, ведущим; подве-


сти к чему-л.’, *pašenəʁa ‘руководство; первенство, лидерство’, убых.
*pačè ‘вождь, руководитель, вожак’ (3702).
Эта основа имеет северокавказскую этимологию, где этот ко-
рень обозначает военного вождя. Фонетические соответствия
согласных убых. языка указывают на заимствование названия
«черкески» из адыгско-кабардинского источника, где произошел
исторический переход аффрикаты в соответствующий спирант.
Форма названия этнонима Πατζινάκιται с характерным осет. суффик-
сом мн. числа -tä, присутствующая у Константина Багрянородного,
также может указывать на адаптацию этого названия в осетинской
среде. Следует обратить внимание на присутствие греч. форманта
мн. числа -ιται у того же самого автора при передаче названий сла-
вянских племен Δρουγουβιται, Εζεριται, где данный суффикс отра-
жает характерный слав. суффикс *-čь, *-či, образующий этнонимы
и имена людей. К тому же при византийском обычном наименова-
нии Πατζινάκοι дублирующий вариант с суффиксом -ιται встреча-
ется только для наименования чужеземных печенегов, но нигде
не отмечены такие варианты мн. числа как *Αλανιται, *Σκλαβιται
или *Σκλαβηνιται, *Τουρκιται и т.д.
На языковые следы осет. языка на территории Восточной
Европы уже указывалось в авторских работах «Заметки по иноя-
зычной лексике хазарско-еврейских документов» [Мудрак, 2016]
и «Основной корпус восточноевропейской руники» [Мудрак, 2017].
Существует еще два единовременных комплекса неясных и явно
нетюркских имен с данной территории, имеющих осет. этимоло-
гию. Другими словами, тот же языковой источник обнаруживается
при этимологизации негерманских личных имен участников догово-
ра «от рода Русского» (ПВЛ, под 6420 (912) г. и 6453 (945) г.). При аб-
солютном доминировании германских имен часть из них имеет на-
тянутую герм. этимологию или не этимологизируется вовсе. Ниже
представлены имена такого типа. Германская этимологизация взя-
та из 12-й главы Д. Островского “Pagan past and Christian identity in
the Primary Chronicle” [Островский, 2011].
912 г.
1. Гуды ‒ герм. Gunnar является нефонетичной параллелью.
Осет. мужское имя ирон. Gʷɨda, Gʷɨdal, Gʷɨdi, Gʷɨdo / диг. Guda,
Gudi, Gudik:a, Gudina, Gudo (Гуда, Гуди, Гудикка, Гудина, Гудо; Гуыда,
Гуыдал, Гуыди, Гуыдо) [Цогоев, 1990, c. 25a, 25b].
138 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

2. Актеву ‒ герм. Angantyr является нефонетичной параллелью.


Осет. мужское имя Aχte, Aχtol (Ахте, Ахтол) [Цогоев, 1990, c. 8b].
В данном памятнике имя представлено с суффиксом, встречающим-
ся в других личных осет. именах: Азау [Цогоев, 1990, c. 6a], Аркъау,
Арса-у (при существующем Арсæг) [Цогоев, 1990, c. 7b], Ахлæу
[Цогоев, 1990, c. 8b], Æпсау [Цогоев, 1990, c. 9b], Бæлау [Цогоев,
1990, c. 12b], Беста-у (при существующем Бестол) [Цогоев, 1990,
c. 14a], ирон. Бурдзи-у / диг. Бурдзе-у (при существующем Бурдзи)
[Цогоев, 1990, c. 17b], Быдзе-у (при существующем Быдзи) [Цогоев,
1990, c. 18a] и т.д..
945 г.
3. Каницаръ Предъславинъ ‒ Kanitzar for Predslava без отождест-
вления первого имени.
Осет. мужское имя Qänʒärgäs (Хъæндзæргæс) [Цогоев, 1990,
c. 64a], соответствующее диг. qänʒärgäs ‘орел’ < историческое сло-
жение *qän-cärgäs с последующим озвончением первого согласно-
го второй основы. См. ниже группу зоонимических имен. осет. языка.
В данном случае предполагается утеря четвертого слога при пере-
даче имени.
Купцы:
4. Гомолъ ‒ герм. Gal является нефонетичной параллелью.
Осет. мужское имя Gämäl (Гæмæл) [Цогоев, 1990, c. 22b], соот-
ветствующее диг. gämäl ‘насторожившийся; настороженный; приго-
товившийся (к самозащите)’.
5. Куци ‒ герм. Kussi является нефонетичной параллелью.
Осет. ирон. мужское имя Kʷɨci, Kʷɨcɨk:, Kʷɨcɨri и, возможно, Kci
(Куыци, Куыцыкк, Куыцыри, Кци) < *kuci- [Цогоев, 1990, c. 40b].
6. Фуръ (с записью через букву «ферт» во всех списках) ‒ герм.
Thor является нефонетичной параллелью.
Осет. диг. существительное fur ‘баран (нехолощеный)’, которое
органически входит в группу типично зоонимических имен. Ср. ниже
выборку осет. личных имен с диг. параллелями:
ирон. Уырыс [Цогоев, 1990, c. 59b] ‒ диг. urs ‘жеребец’; диг. Тускъа
[Цогоев, 1990, c. 57b] ‒ диг. tusḳa ‘кабан’; ирон. Хъыбыл [Цогоев, 1990,
c. 65a] ‒ диг. qibil ‘поросенок’; диг. Хъидзо [Цогоев, 1990, c. 64b] ‒
диг. qizon ‘поросенок’; диг. Костин [Цогоев, 1990, c. 40a] ‒ диг. kost
‘двухгодовалый кастрированный козел, баран’; Уæрки [Цогоев,
1990, c. 59a] ‒ диг. wärki ‘барашек’ дет.; Гала, Гале/и, Гало/у, Галыкк
[Цогоев, 1990, c. 20a, 20b] ‒ диг. gal ‘бык’; ирон. Бугъа, Бугъу / диг.
О. А. Мудрак 139

Богъа, Богъи [Цогоев, 1990, c. 16a, 16b] ‒ диг. boʁa ‘бык-производи-


тель’; Домбай [Цогоев, 1990, c. 28a] ‒ диг. dombaj ‘зубр’; ирон. Были /
диг. Були [Цогоев, 1990, c. 18b, 17b] ‒ диг. buli ‘буйвол’ дет.; ирон.
Рувас / диг. Робæс [Цогоев, 1990, c. 49b] ‒ диг. räwbes ‘лань’, robas
‘лиса’; Сикъо [Цогоев, 1990, c. 52b], Скъа, Скъи, Скъиа [Цогоев, 1990,
c. 52b] ‒ диг. siḳe ‘серна’; ирон. Саги / диг. Саге, Саго [Цогоев, 1990,
c. 50a] ‒ диг. sag ‘олень’; ирон. Собыкъа [Цогоев, 1990, c. 53a] ‒ диг.
sobaq ‘антилопа’; ирон. Сæгуыт [Цогоев, 1990, c. 51b] ‒ диг. sägut
‘косуля’; Цæукъил [Цогоев, 1990, c. 66a] ‒ диг. c̣äw ‘козел’, c̣äwḳa
‘козленок’; ирон. Бодзи, Бодзы, Бодзыкъа, вторично Будзу, Будзи,
Будзыкк / диг. Бодзо, Бодзе, Бодзекка [Цогоев, 1990, c. 16a, 17a] ‒
диг. boʒo ‘козел-вожак’; ирон. Мысти, Мыстул [Цогоев, 1990, c. 46a] /
диг. Мистала, Мистъа [Цогоев, 1990, c. 44b] ‒ диг. mistä ‘мышь’;
Гæлæу, Гæлуа [Цогоев, 1990, c. 22b] ‒ диг. gäläw ‘крыса’; ирон. Бæдул,
Бæди / диг. Бæдолæ, Бæдо, Бæдой [Цогоев, 1990, c. 12b] и ? Бадал,
Бадала [Цогоев, 1990, c. 10b] ‒ диг. bädolä ‘детеныш’; ирон. Куыдз-
æг, Куыдзан, Куыдзе, Куыдзи, Куыдзо, Куыдзой, Куыдзыго, Куыдзын /
диг. Кудза, Кудзан, Кудзе, Кудзи, Кудзой [Цогоев, 1990, c. 40b] ‒ ирон.
kʷɨʒ / диг. kuj ‘собака’; Гацци [Цогоев, 1990, c. 21a] ‒ диг. gac:a ‘сука’;
ирон. Къæбыс, Къæбыти / диг. Къæбус, Къæбутдзæв [Цогоев, 1990,
c. 41a] ‒ диг. ḳäbis, ḳäbuci ‘щенок’; Уæрхæг ‒ *‘волк’ [Абаев, 1989, c. 96],
ирон. Бирæгъ [Цогоев, 1990, c. 15a] ‒ диг. beräʁ ‘волк’; ирон. Сæлавыр
[Цогоев, 1990, c. 51b] ‒ диг. sälawr ‘куница’; ирон. Самыр / диг. Самур,
Самурбег [Цогоев, 1990, c. 50a] ‒ samur ‘соболь’; ирон. *Цумахъ /
диг. Цомахъ [Цогоев, 1990, c. 66b] ‒ диг. comaq ‘лев’; Арс-æг, Арсен,
Арсу, Аслан [Цогоев, 1990, c. 7b, 8a] ‒ диг. ars ‘медведь’; Хъæбæло
[Цогоев, 1990, c. 64a] ‒ диг. qäbolä ‘медвежонок’; диг. Цъеу [Цогоев,
1990, c. 67a] ‒ диг. c ̣ew ‘птица’; Цæргæс [Цогоев, 1990, c. 65b] ‒ диг.
cärgäs ‘орел’; Уари, Уариго, Уарихъан [Цогоев, 1990, c. 58b] ‒ диг. warij
‘сокол’; диг. Микъа, Микъала [Цогоев, 1990, c. 44b] ‒ диг. miḳili ‘кобчик’;
Мæхъæл ‘ингуш’; Мæхъи [Цогоев, 1990, c. 44b] ‒ ирон. mäɋ:ɨl ‘скопа,
кобчик, коршун’ / диг. mäqul ‘стрепет’; ирон. Дзыба, Дзыбо, Дзыбыл,
Дзыбыла, Дзыбын [Цогоев, 1990, c. 34a] / диг. Дзиба, Дзиби, Дзибка,
Дзибла, Дзибо, Дзибокка, Дзибола, Дзибу, Дзибул, Дзибула, Дзибыл,
Дзибыла [Цогоев, 1990, c. 32b, 33a] ‒ диг. ʒibä ‘курица, цыпленок, пти-
ца’ дет.; ирон. Карчи, Кæрчи [Цогоев, 1990, c. 39a] ‒ диг. kark (kärkitä)
‘курица’, kärki ‘покровитель диких птиц’.
7. Тилеи, (Лавр. ‒ Тилен) ‒ герм. Tirr является нефонетичной
параллелью.
140 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Осет. мужское имя ирон. ирон. Tilɨm / диг. Teli (Тилым, Тели) [Цогоев,
1990, c. 55b, 56b], связанное с диг. Telako ~ tilako ‘подхалим, подли-
за’, производным от глагола telun (til-) ‘кивать’.
8. Синко (Радз. ‒ Синоко, акад. ‒ Синъко, Ипат. ‒ Синько) Боричь
(Лавр., в ост. ‒ Биричь) ‒ герм. Sveinki Borich с первым нефонетич-
ным отождествлением и второй неясной частью.
Осет. диг. мужское имя Sinḳa (Синкъа) [Цогоев, 1990, c. 52b], ко-
торое может быть связано с диг. словом sink:oj ‘праздношатающий-
ся’. Отчество восходит к осет. мужскому имени Borä, Borɨqo (Борæ,
Борыхъо) [Цогоев, 1990, c. 16a], соответствующему осет. нартовскому
bora-tä ‒ фратрия купцов и скотоводов. Если же верны все остальные
списки, кроме Лаврентьевского, то тогда можно привлечь осет. ирон.
мужское имя Biräʁ (Бирæгъ) [Цогоев, 1990, c. 15a], то же, что и диг.
beræʁ ‘волк’.
В списке купцов остается неясным имя Апу бьксарь (Лавр.),
в ост. ‒ Апоубкарь. Герм. сближение Aksbrand является нефонетич-
ной параллелью. Может быть, это арабизм ābū baqqār, где baqqār
значит ‘владелец стада, пастух’?
Таким образом, записи печенежской лексики у Константина
Багрянородного позволяют соотносить этот народ или политиче-
ское объединение с осетинской языковой общностью с некоторыми
западнокавказскими включениями. Следует учитывать, что в при-
влеченной осет. лексике довольно часто присутствуют освоенные
кавказизмы. Интересно проследить сохранение наименования пече-
негов в топонимии. Существует название п. Печенеги в Харьковской
области недалеко от Салтова, с. Печенюги в Новгород-Северском
районе Черниговской области, с. Печенежин Коломойского района,
Ивано-Франковской области. Показательно, что Жигулевские горы,
окаймляющие самое узкое место Самарской излучины Волги, фигу-
рируют у Идриси как Печенежские горы. Это место было средото-
чием пиратской вольницы, а само слово Жигули (устар. Вариант ‒
Жегули) явно отражает осет. ирон. ǯigul ‘обыск’ при диг. параллели
ʒägolä ~ degolä, что хорошо согласуется с родом занятий находив-
шихся здесь поволжских печенегов и еще раз подчеркивает их язы-
ковую характеристику. Тюркские языковые заимствования стан-
дартно-тюркского вида надежно фиксируются только со времени
появления половцев.
О. А. Мудрак 141

Литература

Абаев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка. Т. I.


Москва–Ленинград, 1958.
Абаев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка. Т. II.
Л., 1973.
Абаев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка. Т. III.
Л., 1979.
Абаев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка. Т. IV.
Л., 1989.
Абаев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка. Указатель.
М., 1995.
Баскаков Н. А. Тюркские языки. М., 1960.
Бигулаев Б. Б., Гагкаев К. Е., Кулаев Н. Х., Туаева О. Н. Осетинско-русский
словарь, с приложением грамматического очерка осетинского языка
В. И. Абаева. Орджоникидзе, 1970.
Голб Н., Прицак О. Хазарско-еврейские документы X века. Москва–
Иерусалим, 1997.
Исаев М. И. Дигорский диалект осетинского языка, Фонетика, морфология.
М., 1966.
Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка в X веке. Л., 1932.
Константин Багрянородный. Об управлении империей / Пер. под ред.
Г. Г. Литаврина, А. П. Новосельцева. М., 1991.
Мудрак О. А. Заметки по иноязычной лексике хазарско-еврейских докумен-
тов // Хазарский альманах. Т. 14. М., 2016. C. 349–379.
Мудрак О. А. Основной корпус восточноевропейской руники // Хазарский
альманах. Т. 15. М., 2017. С. 296–416.
Таказов Ф. М. Дигорско-русский словарь – Русско-дигорский словарь.
Владикавказ, 2015.
Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. IV. М., 1973.
Цогоев В. Г. Ирон нæмтты дзырдуат. Словарь осетинских личных имен.
Орджоникидзе, 1990.
Clauson, Sir Gerard. An Etymological Dictionary of Pre-Thirteenth-Century
Turkish. Oxford, 1972.
Constantine Porphyrogenitus. De Administrando Imperio / Ed. Gy. Moravcsik, English
translation by R. J. H. Jenkins. Harvard University, Washington DC, 1967.
Fenwick R. Ubykh-English Dictionary. 2007.
Golb N., Pritsak O. Khazarian Hebrew Documents of the Tenth Century. Cornell
Univ. Press, Ithaca, 1982.
142 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Golden P. B. Khazar Studies. An Historico-Philological Inquiry into the Origins of


the Khazars. Vol. 1. Budapest, 1980.
Ostrowski D. Pagan Past and Christian Identity in the Primary Chronicle //
Historical Narratives and Christian Identity on a European Periphery: Early
History Writing in Northern, East-Central, and Eastern Europe (c. 1070–
1200). Turnhout, 2011.
Ostrowski Donald. Povest’ vremennykh let / http://hudce7.harvard.edu/~ostrowski/pvl/

Авторские компьютерные базы

Этимологическая база данных западнокавказских языков (abadet, более


3500 вхождений).
Этимологическая база данных нахских языков (naxet, более 3000 вхождений).
Этимологическая база данных цезских и дидойских языков (cezet, около
2300 вхождений).

Список сокращений

букв. буквально Языки:


в. век авест. авестийский
дет. детское аккин. аккинский
диал. диалект, араб. арабский
диалектное венг. венгерский
др.- древне- герм. германский
ед. единственное греч. греческий
(число) груз. грузинский
мн. множественное диг. дигорский
(число) евр. еврейский
ост. остальные инг. ингушский
род. родительный иран. иранский
(падеж) ирон. иронский
см. смотри картв. картвельский
ср. сравни кирг. киргизский
станд.- стандартно- кист. кистинский
устар. устаревший мегр. мегрельский
ч. число мохев. мохевский
осет. осетинский
О. А. Мудрак 143

ПАК праадыго- слав. славянский


кабардинский тур. турецкий
ПАТ праабхазо- туркм. туркменский
тапанский тюрк. тюркский
перс. персидский убых. убыхский
ПНах. пранахский уйг. уйгурский
пратюрк. пратюркский цез. цезский
ПЦез. працезский чув. чувашский
рус. русский шар. шаройский

O. A. Mudrak
Pecheneg Proper Names and Place Names

Summary
This article offers an etymological and structural analysis of Pecheneg
proper names and place names cited in “De Administrando Imperio” (written by
Constantine Porphyrogenitus). The Turkic etymologies of these words are quite
irregular and have a big problem with semantics. But exceeding part of Pecheneg
names can be interpreted rather easily as having Ossetic language origin and
can be translated from this language. Some exceptions are the words fixed in
West-Caucasian languages. The result of this investigation shows a new view of
ethnic circumstances along the Khazar boarders which excludes a domination
of Turkic elements.
K e y w o r d s : Pechenegs, etymology, loanwords, Ossetic language, West-
Caucasian language, North-Caucasian language, Turkic language.
В. В. Мурашёва
НЕОБЫЧНАЯ ПОДВЕСКА
С ГОРОДИЩА СУПРУТЫ

Городище Супруты расположено в Щёкинском р-не Тульской обл.,


на мысу правого коренного берега р. Упы (правого притока р. Оки).
Площадь городища невелика – около 0,6 га. Памятник является
многослойным и содержит слои верхнеокской, мощинской, ромен-
ской культур и XII–XIII вв. [Григорьев, 2002, c. 214–217]. С наполь-
ной северо-западной стороны находится вал высотой до 5 м и ров
перед ним глубиной до 1 м. Возведение системы укреплений отно-
сится к мощинскому периоду, в более позднее время они не возоб-
новлялись. Начиная с 1950-х гг. памятник исследовался Тульской
археологической экспедицией исторического факультета МГУ под ру-
ководством С. А. Изюмовой. В 1996 г. материалы из раскопок по-
ступили в ГИМ. Доследование нераскопанных участков культурного
слоя производилось в 1995–1996 гг. А. В. Шековым и в 1999–2002 гг.
А. В. Григорьевым. К сожалению, материалы раскопок городища
Супруты до настоящего времени были введены в научный оборот
лишь фрагментарно.
В IX в. территорию городища занимают славяне-роменцы.
Носители роменской культуры, по мнению А. В. Григорьева, пришли
на Днепровское Левобережье с территории Подунавья и попали
на земли в той или иной степени подчиненные Хазарскому каганату.
Ранняя зависимость от каганата заложила основы их дальнейше-
го развития. Реализации большого экономического потенциала,
В. В. Мурашёва 145

основанного на освоении славянскими племенами с их традицией


хлебопашества плодородных земель, способствовала их подчинен-
ность Хазарскому каганату. Это выражалось как в определенных го-
сударственных гарантиях безопасности, так и в возможностях то-
варного обмена и получения качественной ремесленной продукции
[Григорьев, 2000, c. 176].
Поселение относится к раннему этапу заселения славянами бас-
сейна р. Упы. Система расположения памятников этого региона сви-
детельствует о том, что основной целью освоения данных терри-
торий был контроль над речными путями. Поселения расположены
в отрыве друг от друга (на расстоянии 20–40 км), не образуя каких-ли-
бо «гнезд», и связаны с главными реками региона. Именно р. Упа, ве-
роятно, была связующим звеном между бассейнами рр. Оки и Дона.
О том, что этот участок пути активно функционировал в эту эпо-
ху, говорит большая концентрация кладов IX в. в бассейне р. Упы
[Григорьев, 2003, с. 49–51]. На ранних этапах поступления арабско-
го серебра в Восточную Европу, Донской путь (наряду с Волжским
и по Северскому Донцу) играл важнейшую роль [Кропоткин, 1978,
c. 111–113; Калинина, 1986, c. 80]. Целенаправленное создание
сети поселений на важнейшей территории, связывающей Донскую
и Волжскую водные системы, возможно, объясняется политикой
Хазарского каганата, стремящегося к контролю над торговыми пу-
тями Восточной Европы.
Супруты играли особую роль в системе поселений бассей-
на р. Упы. Расположение поселения в центре территории позволя-
ло контролировать все ответвления торгового пути. Находки весов
и гирек, высокая концентрация изделий из драгоценных металлов,
многочисленные предметы вооружения указывают на особый ста-
тус жителей поселка [Григорьев, 2003, с. 52]. Отличает Супруты
от других поселений региона и обилие находок скандинавского про-
исхождения. Феномен данного памятника, очевидно, обусловлен
как его расположением на границе сфер влияния варяжских кня-
зей и Хазарии (проходила в бассейне Оки [Леонтьев, 1996, c. 209;
Петрухин, 2001, c. 139]), так и вхождением в систему Донского реч-
ного пути [Григорьев, 2000, c. 211].
Коллекция артефактов с территории этого небольшого адми-
нистративного и ремесленного центра содержит предметы различ-
ного этно-культурного происхождения: славянского, скандинавско-
го, финно-угорского, хазарского (салтовского). Среди украшений
146 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Рис. 1.
Подвеска с городища Супруты

Рис. 2.
Бляшка с изображением Сэнмурва

«восточного» облика – серебряная литая подвеска с невнятным изо-


бражением (рис. 1). Центральное поле обрамлено двойным гладким
ободком, вдоль края подвески – три пирамидки, каждая из которых
составлена тремя «каплями» псевдозерни.

Ключ к расшифровке орнамента дает поясная бляшка, найден-


ная на Северном Кавказе (более точно место указать невозмож-
но; хранится в частной коллекции) (рис. 2). Серебряная позолочен-
ная бляшка содержит изображение крылатой собаки – Сэнмурва.
В. В. Мурашёва 147

Изображения чудовища, созданного из частей тел различных живот-


ных: голова собаки, передние лапы льва, птичьи крылья, павлиний
хвост, встречается в сасанидском, согдийском, раннеисламском и ви-
зантийском искусстве [Compareti, 2006, p. 189]. Иногда, как и в слу-
чае с рассматриваемой бляшкой, зооморфные мотивы дополнены
растительными – высунутый язык фантастического чудовища пре-
вращается в трилистник, а хвост больше напоминает растительный
побег, состоящий из шести остроовальных листьев. Появление рас-
тительных мотивов обусловлено, вероятно, тем, что согласно зоро-
астрийской мифологии, отраженной в литературе, Сэнмурв должен
обитать на верхушке древа жизни (дерева всех семян), и следова-
тельно, этот персонаж связан с культом плодородия. «И обиталище
Сэнмурва – на дереве всех семян, исцеляющем от зла; и каждый
раз, когда он поднимается, тысяча веток из дерева вырастает, и ког-
да садится, тысячу веток ломает и семена с них рассыпает» [Тревер,
1937, c. 12–13].
Совершенно очевидно, что бляшка, аналогичная найденной
на северо-кавказской территории, послужила образцом для созда-
ния подвески, найденной в слое городища Супруты. Смысл изделия
с петлей для подвешивания кольца был изменен, возможно, не по-
нят даже самим мастером, и драгоценная накладка на мужской пояс
была преобразована в данном случае в женскую подвеску к оже-
релью. Замечательное изображение превратилось в бессмыслен-
ное нагромождение линий. Впрочем, при вращении подвески на 180°
(рис. 1, в) картина проясняется, и образ крылатой собаки вполне
угадывается в смутном, неясном изображении. Сохранение пропор-
ций, схемы, размеров изделия, пирамидальных выступов из псевдо-
зерни по краям – все эти детали свидетельствуют о том, что пояс-
ная бляшка была использована в качестве первоначальной модели
для оттиска в глину и дальнейшей отливки. Нечеткий характер изо-
бражения заставляет предполагать, что супрутский экземпляр был
не первичной отливкой. Вполне возможно, что процесс деградации
декора – свидетельство многоэтапного копирования. Никаких следов
пуансонного орнамента, прекрасной проработки деталей, позоло-
ченного фона не фиксируется. Оборотная сторона подвески гладкая
(рис. 1, б), свидетельств былого наличия штифтов (рис. 2, б) для кре-
пления к ремню не сохранилось.
Отдельной проблемой является вопрос о происхождении бляш-
ки, послужившей первоначальной моделью для изготовления
148 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

подвески. Поясную накладку с изображением Сэнмурва можно от-


нести к кругу предметов «постсасанидского стиля», который полу-
чил распространение в эпоху начальной истории Арабского хали-
фата и наследовал традиции предшествующей эпохи. Этот термин
ввел в научный оборот шведский археолог Туре Арне, к этому стилю
он относил и декор продукции ювелиров салтово-маяцкой культур-
ной общности [Arne, 1914].
На территории Восточной Европы известна (из опубликован-
ных) лишь еще одна поясная бляшка c изображением крылатой со-
баки. Она найдена в погребении 24 Больше-Тиганского могильника
[Халикова, 1976, c. 170, рис. 11, 15]. Поясные украшения с сюжет-
ными изображениями, в том числе и с изображениями фантастиче-
ских существ, таких как крылатый конь и крылатая собака Сэнмурв,
А. В. Комар относит к кругу памятников типа Субботцев и связыва-
ет их с древними венграми в эпоху пребывания их на территории
Восточной Европы [Комар, 2018, c. 128]. В процессе складывания
«субботцевский» стиль поясов испытал, по мнению исследовате-
ля, китайское, тюрко-согдийское и кыргызское влияния [Комар, 2016,
c. 554].
Тем не менее бляшку-прототип для супрутской подвески невоз-
можно однозначно, несмотря на «сюжетное» изображение, отнести
к «субботцевскому» кругу, так как отсутствует один из главных при-
знаков стиля – «узелковый» бордюр. Несмотря на отсутствие точных
аналогий, общая морфология изделия, наличие петли с подвешен-
ным кольцом, прекрасно и безошибочно проработанное изображение
мифологического персонажа – указывают на «восток», скорее все-
го, на территорию салтово-маяцкой культурной общности как на ме-
сто изготовления изделия. Так или иначе, супрутская подвеска мо-
жет быть отнесена к «хазарскому» блоку артефактов из культурного
слоя городища.
Соблазнительно высказать также гипотезу, хотя и недоказуемую,
об изготовлении подвески скандинавским ювелиром, ведь именно
скандинавы в эпоху викингов питали пристрастие к экзотическим
восточным предметам, что неоднократно отмечалось в литерату-
ре [Kleingärtner, 2014, p. 288]. Так, например, салтовские бляшки,
перевернутые вверх ногами, использовались в составе ожерелий
Бирки [Jansson, 1986, S. 80–91], известен такой случай и в Гнёздове
[Пушкина, 2007, c. 325–331].
В. В. Мурашёва 149

Литература

Григорьев А. В. Северская земля в VIII – начале IX века по археологиче-


ским данным. Тула, 2000.
Григорьев А. В. Городище Супруты // Археологическая карта России.
Тульская обл. Ч. 2. М., 2002.
Григорьев А. В. Структура начального заселения славянами бассейна
р. Оки // Вопросы археологии, истории, культуры и природы верхнего
Поочья. Материалы Х Региональной научной конференции. Калуга,
2003.
Калинина Т. М. Торговые пути восточной Европы IX века (По данным Ибн
Хордадбеха и Ибн ал-Факиха) // История СССР. 1986. № 4. С. 68–82.
Комар А. В. Поясные наборы с «мифологическими» сюжетами // Between
Byzantium and the steppe. Eds. A. Miháczi-Pálfi & Z. Mazek. Budapest:
Kódex Könyvgyártó Kft., 2016. С. 545–556.
Комар А. В. История и археология древних мадьяр а эпоху миграции / Komar
Olekszij. A korai magiarság vándorlásának történeti emlékei. Budapest, 2018.
Кропоткин В. В. О топографии кладов куфических монет IX в. в Восточной
Европе // Древняя Русь и славяне. М., 1978.
Леонтьев А. Е. Археология мери. К предыстории Северо-Восточной Руси.
М., 1996.
Петрухин В. Я. «Русский каганат», скандинавы и Южная Русь: средневеко-
вая традиция и стереотипы современной историографии // Древнейшие
государства Восточной Европы. 1999. М., 2001.
Пушкина Т. А. Сувениры Аустрвег // У истоков древнерусской государствен-
ности. К 30-летию археологического изучения Новгородского Рюрикова
Городища и Новгородской областной археологической экспедиции.
СПб., 2007. С. 325–331.
Тревер К. В. Сэнмурв-Паскудж, собака-птица. Л., 1937.
Халикова Е. А. Больше-Тиганский могильник // Советская археология. 1976.
№ 2. С. 158–178.
Compareti М. The So-Called Senmurv in Iranian Art: A Reconsideration of an
Old Theory // Studi linguistici e orientali in onore di Fabrizio A. Pennacchietti,
Wiesbaden, 2006. P. 305–323.
Jansson J. Gurtel und Gurtelzubehor // Birka-II:2 / Ed. G. Arwidsson. Stocholm:
Almqvist & Wiksell International, 1986. S. 77–108.
Kleingärtner S. Reuse of foreign object // Vikings. Life and legend / Ed. by
G. Williams, P. Pentz, M. Wemhoff. London: The British Museum, 2014. 288 p.
150 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

V. V. Murashova
Unusual pendant from the settlement of Supruty

Summary
The article is devoted to the publication of a pendant with an uncertain image
found on the settlement of Supruty (IX – beginning of Xth centuries in Tula region).
Features of the material culture of this site, due both to its location on the border
of spheres of influence of the Varangians and the Khazars (in the Oka basin),
and the entry into the system of the Don River Route. The key to deciphering the
image is a belt plaque depicting a winged dog – Senmurv from a private collection
originating from the North Caucasus. Such a plaque served as a model for the
manufacture of Supruty pendant. The meaning of the image was misunderstood
by the master who made the decoration. The pendant is part of the block of
“eastern” products from Supruty, the site with the main Slavic (Romny culture)
population.
K e y w o r d s : Slavonic site Supruty, belt mounds, Senmurv.
В. С. Нефёдов
ДРЕВНОСТИ САЛТОВСКОГО КРУГА
В СМОЛЕНСКИХ ДЛИННЫХ КУРГАНАХ

Археологическая культура смоленско-полоцких длинных курга-


нов VIII–X вв. (КСДК) традиционно связывается с кривичами сред-
невековых письменных источников или с ранними этапами форми-
рования этой этнокультурной общности. Аналогии погребальному
инвентарю из смоленско-полоцких длинных курганов часто находят
в Юго-Восточной Прибалтике; тот же регион рассматривается, хотя
и не всегда, в качестве исходного для формирования КСДК [Шмидт,
1970; Шмидт, 2012, с. 55, 62; Енуков, 1990, с. 127–128]. Однако не-
достаточно изученными остаются археологические источники, кото-
рые характеризуют связи КСДК с югом Восточной Европы и отражают
ее сходство с культурами, расположенными южнее и юго-восточнее
Смоленского Поднепровья1.
В настоящей работе рассмотрены предметы салтовского про-
исхождения и подражания им, найденные в длинных курганах
на территории Смоленского Поднепровья и Подвинья. Несмотря
на то, что многие из этих вещей опубликованы в числе других ма-
териалов трупосожжений, в целом они остаются как бы не заме-
ченными исследователями. Под древностями салтовского круга
мы понимаем изделия, характерные для салтово-маяцкой культуры

1
Настоящая работа представляет собой переработанный вариант статьи:
[Нефёдов, 2002].
152 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

и родственной ей культуры ранних волжских болгар, а вне их ареа-


лов являющиеся «импортами» в широком смысле слова. То, что не-
которые из них были распространены и за пределами Восточной
Европы, в данном случае не существенно. Ниже приведен каталог
таких вещей в смоленских длинных курганах. В нем содержатся крат-
кие сведения о комплексах, из которых происходят предметы, авто-
ре и годе раскопок. Информация об архивных материалах, преды-
дущих публикациях, если они были, и местах хранения коллекций
опущена. Предметы из раскопок В. И. Сизова в основном хранят-
ся в Государственном историческом музее (Москва), из раскопок
Е. А. Шмидта и С. С. Ширинского – в Смоленском государственном
музее-заповеднике.

Ременная гарнитура

Пряжки. По-видимому, литые бронзовые пряжки, найденные


в смоленских курганах КСДК, в подавляющем большинстве не яв-
ляются местными изделиями. Значительную часть из них состав-
ляют пряжки, характерные для салтово-маяцкой культуры и при-
надлежащие к четырем типам по классификации С. А. Плетнёвой
[Плетнёва, 1989, с. 77].
Тип 1. Бесщитковые с трапециевидной рамкой. 5 экз. (Шишкино
(Городок), к. 1, п. 1 и 2 (В. И. Сизов, 1881 г.); Дроково, к. II (В. И. Сизов,
1881 г.); Шугайлово, к. 7, п. 1 (Е. А. Шмидт, 1966 г.); Сельцо (Ярцево),
к. 12, п. 2 (С. С. Ширинский, 1984 г.)) (рис. 1: 1–5). Пряжка из Дрокова
более примитивна, чем типичные салтовские экземпляры, и, види-
мо, является подражанием. Язычок одной из пряжек, найденных
в Шишкине (рис. 1: 1), был железным – возможно, это результат
ремонта.
Тип 2. С овальной или подтреугольной рамкой и щитком в виде
широкой прямоугольной рамки. Как и во всех щитковых пряжках сал-
товского круга, язычок соединен с рамкой при помощи шарнира.
3 экз. (Арефино, к. 2, п. 1 (Е. А. Шмидт, 1952 г.); Сельцо (Ярцево), к. 12,
п. 2 (С. С. Ширинский, 1984 г.) – 2 экз.) (рис. 1: 6, 7). Соединительные
стержни сделаны из железа. Язычки пряжек из Сельца не литые, а ко-
ваные, что не соответствует «стандартным» экземплярам этого типа.
Тип 3. С овальной или подтреугольной рамкой и щитком в виде
узкой прямоугольной рамки. 3 экз. (Купники, к. 3, п. 1 (Е. А. Шмидт,
В. С. Нефёдов 153

1965 г.); Шугайлово, к. 6, п. 2 (Е. А. Шмидт, 1970 г.); Заозерье, к. 63,


п. 4 (Е. А. Шмидт, 1981 г.)) (рис. 1: 8–10). Соединительные стержни
сделаны из железа. Пряжка из Шугайлова не имеет шарнирного со-
единения язычка с рамкой, поэтому ее следует считать дериватом.
Тип 4. С подтреугольной рамкой и пятиугольным щитком без ор-
намента. 1 экз. (Дроково, к. 4 (В. И. Сизов, 1881 г.)) (рис. 1: 11).
Из множества железных пряжек отметим только крупные
D-образные подпружные (3 экз.), две из которых найдены в Шугайлове,
к. 7, п. 1 (Е. А. Шмидт, 1966 г.) (рис. 1: 12), одна – в Заозерье, к. 64,
п. 2 (Е. А. Шмидт, 1984 г.) [Шмидт, 2008, табл. 85: 10]. Они многократ-
но встречены в погребениях салтово-маяцкой культуры, в то время
как для КСДК являются очень редкими.
Бляшки и наконечник. 8 экз. (бронза).
В Слободе-Глушице, к. 11, п. 2 (Е. А. Шмидт, 1959 г.) найдены де-
тали поясного набора, включавшего наконечник типа 5 и две бляш-
ки: типа 4 первого вида и типа 1 третьего вида по классификации
С. А. Плетнёвой [Плетнёва, 1989, с. 78, 80] (рис. 1: 16–18). Бляшки
типа 4 не имеют в салтово-маяцкой культуре стандартной формы.
Ближайшей аналогией экземпляру из Слободы-Глушицы можно на-
звать бляшку из Верхне-Салтовского могильника [Плетнёва, 1967,
рис. 44: 29]. Пряжка, входившая в поясной набор, – железная бес-
щитковая подпрямоугольная с вогнутыми боковыми сторонами, ти-
пична для КСДК [Шмидт, 1963, рис. 3: 21].
Цельнолитая бляшка с кольцом типа 6 второго вида по классифи-
кации С. А. Плетнёвой происходит из Колодни, к. 8 (А. Н. Лявданский,
1926 г.) (рис. 1: 19). В качестве ближайших аналогий можно приве-
сти бляшки из Крыма и из кат. 11 Старо-Салтовского могильника
[Айбабин, 1977, рис. 2: 6, 40, 43; Аксёнов, 1999, рис. 6: 15].
В состав поясного набора из Цурковки, к. 2, п. 3–4 (Е. А. Шмидт,
1956 г.) входили 3 литые бляшки в виде цветка (рис. 1: 20).
Они не принадлежат к «классической» салтовской поясной гарни-
туре, однако напрямую связаны с раннесалтовскими древностями.
Очень близкие по форме экземпляры происходят из поясного на-
бора в п. 215 Нетайловского могильника [Комар, 1999, табл. 3: 74;
Бэлiк, 2002, рис. 1: 2] (рис. 2: 5). Очевидно, нетайловские и цурков-
ские бляшки представляют собой дериваты более сложных сере-
бряных бляшек, найденных в курганах «с квадратными ровиками»
Нижнего Подонья – в к. 6 Веселовского I и к. 1, п. 2 Саловского I мо-
гильников [Мошкова, Максименко, 1974, табл. XXIX: 2, 3; Копылов,
154 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Иванов, 2007, рис. 17: 2–4], а также в Кайбелах, к. 7, п. 4 на Средней


Волге [Сташенков, 2003, рис. 3: 1] и п. 122 Пановского могильни-
ка на Средней Цне [Материальная культура…, 1969, табл. 18: 10]
(рис. 2: 1–3), где похожие бляшки входили в состав поясных наборов
того же круга. Бляшки из Нетайловки по форме ближе к прототипам,
чем цурковские. Бляшки из салтовского склепа возле Баклинского
городища в Крыму [Баранов, 1990, рис. 51: 7] и из Стерлитамакского
могильника в Башкирии [Ахмеров, 1955, табл. VIII] также являют-
ся дериватами бляшек из курганов «с квадратными ровиками»,
но более далекими от первоначальных прототипов, чем цурковские
(рис. 2: 4, 7, 8).
Еще одна раннесалтовская бляшка найдена в Сельце (Ярцеве),
к. 17 (С. С. Ширинский, 1985 г.). Она круглая, декорирована в виде
цветка-розетки (рис. 1: 21). По форме и декору очень близка бляшкам
сбруйных наборов из курганов «с квадратными ровиками»: упомяну-
того выше комплекса Саловский I, к. 1, п. 2 [Копылов, Иванов, 2007,
рис. 8: 6–10] и Кривая Лука XXVII, к. 5 [Фёдоров-Давыдов, 1984,
рис. 7: 3] (рис. 2: 9, 10), однако они серебряные, литые и имеют кре-
пежные штифты, тогда как бляшка из Сельца тисненая, без штифта,
но с маленьким отверстием в центре. Очевидно, она является под-
ражанием дорогим экземплярам из элитарных раннесалтовских по-
гребений. Аналогичные по форме и технологии круглые бронзовые
бляшки входили в состав сбруйного набора из п. 245 Красногорского
могильника [Аксёнов и др., 1996, рис. 4: 35], но их декор, в отличие
от экземпляра из Сельца, весьма далек от литых раннесалтовских
прототипов (рис. 2: 12).
Другие детали гарнитур. 3 экз.
Характерный салтовский предмет – бронзовая так назы-
ваемая лировидная подвеска – происходит из Шугайлова, к. 7,
п. 1 (Е. А. Шмидт, 1966 г.) (рис. 1: 14). Принадлежит к варианту 1б
по классификации А. В. Комара [Комар, 1999, с. 126]. Почти иден-
тичные экземпляры найдены в к. 5 могильника Кривая Лука XXVII,
п. 174 Сухо-Гомольшанского могильника, Верхне-Салтовском
и Маяцком (на селище) могильниках [Фёдоров-Давыдов, 1984,
рис. 7: 8; Крыганов, 1989, рис. 2: 19; Покровский, 1905, табл. XXII:
103; Винников, Плетнёва, 1998, рис. 41: М]. Лировидные подвески
служили соединителями ремней конской сбруи [Крыганов, 1989,
с. 107]. Экземпляр из Шугайлова найден с двумя упомянутыми выше
подпружными пряжками, а также массивной подпрямоугольной
В. С. Нефёдов 155

железной пряжкой [Шмидт, 2013, рис. 18: 3]. По-видимому, к лиро-


видным подвескам относится и фрагмент из Шишкина (Городок), к. 1,
п. 2 (В. И. Сизов, 1881 г.). В настоящее время (после неудачной ста-
рой реставрации) сохранился обломок кольца с декоративным вы-
ступом и литой кольцевидной петлей основы подвески (?) (рис. 1:
15а). Во время находки кольцо с выступами было целым, но полно-
стью покрытым окислами (рис. 1: 15б – [Чернягин, 1941, табл. VII: 2]).
Предположительно это часть лировидной подвески того же вариан-
та, но более поздней разновидности [Комар, 1999, с. 126. Табл. 3: 86;
Плетнёва, 1962, рис. 2: 7].
Литая бронзовая ременная обойма происходит из Арефина,
к. 4 (В. И. Сизов, 1881 г.) (рис. 1: 13). Аналогии ей известны в сал-
товских погребениях: в к. 8 могильника под Мелитополем, кат. 30
Маяцкого могильника, кат. 18 на Маяцком селище, п. 30 Мандровского
могильника, в могильнике Пятницкое [Болтрик, Комар, 2005, рис. 2:
5, 6; Флёров, 1984, рис. 15: 11, 12; Винников, Плетнёва, 1998,
рис. 76: З–К; Винников, Сарапулкин, 2008, рис. 47: 41; Михеев, 1985,
рис. 12: 4]. Массивные литые обоймы, наиболее близкие экземпляру
из Арефина, являлись элементами конской сбруи.

Украшения и детали костюма (бронза)

Перстни. Относятся к двум типам по классификации С. А. Плет-


нёвой [Плетнёва, 1989, с. 115].
Тип 1 (?). Литые со вставкой, закрепленной в углублении щитка
крестообразно расположенными лапками. 1 экз. (Сельцо (Ярцево),
случайная находка (?) (В. И. Сизов, 1903 г.)). Перстень отличает-
ся определенным своеобразием. Во-первых, его щиток не круглый
или овальный, а ромбический и вместо вставки украшен литым деко-
ром в виде равностороннего креста с «бутоном» в центре. Во-вторых,
по внешней стороне кольца проходит узкий желобок, делящий его
вдоль на две равные части (рис. 3: 1). Последняя особенность ино-
гда встречается на салтовских перстнях других типов, например,
из кат. 69 Дмитриевского могильника [Плетнёва, 1989, рис. 61]. Тем
не менее отнесение этого предмета к собственно салтовским изде-
лиям остается проблематичным.
Тип 2. Литые с гладким щитком. 1 экз. (Сельцо (Ярцево), к. 6,
п. 1 (С. С. Ширинский, 1983 г.)) (рис. 3: 2).
156 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Амулет. Найден в Шишкине (Городок), к. 1, п. 1 (В. И. Сизов, 1881 г.).


Принадлежит к типу 3 по классификации С. А. Плетнёвой [Плетнёва,
1989, с. 96]. В отличие от многих подобных «якоревидных» амулетов,
имеет завершения в виде головок верблюдов (одна из них облома-
на), а не птиц (рис. 3: 3). Амулеты с такими же головками происходят
из кат. 37 Верхне-Салтовского могильника, а также из мордовских мо-
гильников Лядинского и Крюковско-Кужновского, п. 313 [Аксёнов, 1998,
рис. 1: 14; Ястребов, 1893, табл. III: 2; Материалы…, 1952, табл. XVIII:
4]. В последнем случае амулет был использован в качестве завер-
шения сложной подвески к поясу. Вероятно, и экземпляр из Шишкина
не использовался по прямому назначению.
Бубенчики. Относятся к трем типам по классификации С. А. Плет-
нёвой [Плетнёва, 1989, с. 107].
Тип 1. Литые с вертикальными насечками. 4 экз. (Дроково,
к. 4 (В. И. Сизов, 1881 г.) – 2 экз.; Михейково (В. И. Сизов, 1899 г.);
Сельцо (Ярцево), к. 2 (В. И. Сизов, 1903 г.) (рис. 3: 4, 7, 8). Бубенчик
из Михейкова, в отличие от остальных, имеет крестовидную, а не ли-
нейную прорезь и богаче орнаментирован. Видимо, он, а также срав-
нительно крупные бубенчики из Дрокова предназначались для укра-
шения конской сбруи.
Тип 2. Литые маленькие гладкие. 1 экз. (Арефино, к. 1,
п. 1 (Е. А. Шмидт, 1952 г.)) (рис. 3: 9). Имеет линейную прорезь, типич-
ную для бубенчиков этого типа, как и типа 1.
Тип 3. Штампованные, спаянные из двух продольных полови-
нок, часто с крестовидной прорезью. 2 экз. (Соловьево (Пищино),
к. 4 (В. И. Сизов, 1899 г.); Заозерье, к. 52, п. 1 (Е. А. Шмидт, 1982 г.)).
От бубенчика из Соловьева сохранилась только верхняя половина
(рис. 3: 6). Бубенчик из Заозерья (рис. 3: 5) железный, что не харак-
терно для салтово-маяцкой культуры. Точно такие же, только чуть
большего размера, найдены в к. Л-13 Гнёздова [Нефёдов, 2001, рис. 1:
5]. В салтовских и раннеболгарских древностях известны иден-
тичные по форме бронзовые экземпляры: из склепа 18 Лучистого,
кат. 2 на Маяцком селище, Дмитриевского и Больше-Тарханского мо-
гильников [Айбабин, 1993, рис. 10: 17; Винников, Плетнёва, 1998,
рис. 73: У; Плетнёва, 1989, рис. 57; Генинг, Халиков, 1964, табл. XV: 7].
Вероятно, железные бубенчики типа 3, найденные в Смоленском
Поднепровье, являются подражаниями салтовским.
Пуговицы. Именуются так же грушевидными подвеска-
ми, поскольку в КСДК, в отличие от салтово-маяцкой культуры,
В. С. Нефёдов 157

часто использовались именно так. Все находки отлиты из брон-


зы, т.е. принадлежат к типу 1 по классификации С. А. Плетнёвой
[Плетнёва, 1989, с. 107]. Делятся на три варианта.
Вариант 1. Без выраженной шейки между петлей и нижней ча-
стью. 2 экз. (Михейково, к. 1 (В. И. Сизов, 1899 г.); Сельцо (Ярцево),
к. 15, п. 2 (С. С. Ширинский, 1985 г.)) (рис. 3: 10, 11).
Вариант 2. С узкой шейкой. 3 экз. (Арефино (В. И. Сизов) – 2 экз.;
Заозерье, к. 60, п. 1 (Е. А. Шмидт, 1979 г.)) (рис. 3: 12, 13).
Вариант 3. С расширением на шейке. 7 экз. (Шишкино (Городок),
к. 1, п. 2 (В.И. Сизов, 1881 г.)2 – 2 экз.; Михейково, к. 1 (В. И. Сизов,
1899 г.); Дроково, к. 10, п. 2 (Е. А. Шмидт, 1957 г.); Заозерье, к. 60,
п. 1 (Е. А. Шмидт, 1979 г.); Сельцо (Ярцево), к. 12, п. 2 (С. С. Ширинский,
1984 г.) – 2 экз. (рис. 3: 14–19).
Пуговицы варианта 1 и идентичные по форме штампованные
типа 2 по классификации С. А. Плетнёвой наиболее распростране-
ны в салтово-маяцкой культуре. Пуговицы вариантов 2 и 3 встре-
чаются на салтовских и близких им памятниках значительно
реже, но все же таких примеров довольно много. В числе близ-
ких аналогий приведем экземпляры из кат. 62 Дмитриевского,
кат. 8 и 10 Старо-Салтовского могильников, Верхне-Салтовского
могильника, к. 1, п. 7 Новинковского I, к. 24, п. 9 Новинковского II
и к. 37, п. 4 Брусянского II могильников, п. 66 Больше-Тарханского
и п. 851 Танкеевского могильников, п. 297 Крюковско-Кужновского
могильника [Плетнёва, 1989, рис. 56; Аксёнов, 1999, рис. 3: 6, 4:
4; Покровский, 1905, табл. XXI: 77; Сташенков, 1995, рис. 8: 2, 3;
Матвеева, 1997, рис. 107: 15; Багаутдинов и др., 1998, табл. LII: 1;
Казаков, 1992, рис. 13: 12, 65: 17; Материалы…, 1952, табл. XXXVII:
9]. Преобладание пуговиц вариантов 2 и 3 в смоленских длинных
курганах при их сравнительно редкой встречаемости в салтовских
и раннеболгарских древностях указывает на возможность изготовле-
ния части этих изделий в ареале КСДК. Однако против такого пред-
положения свидетельствует тот факт, что литые украшения вообще
не очень характерны для КСДК, поскольку ее носители, очевидно,
испытывали серьезный дефицит цветных металлов.

2
В первой версии статьи в числе пуговиц варианта 3 были учтены также два
экземпляра из Шишкина, к. 2. (1881 г.). Однако погребение в этом кургане, скорее
всего, не относится к КСДК [Нефёдов, 2012, с. 272].
158 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Хозяйственные и бытовые предметы (железо)

Удила. Дроково, к. 1 (В. И. Сизов, 1881 г.). На грызлах сохра-


нился один прямой («гвоздевидный») псалий (рис. 4: 1). Относятся
к типу 1, варианту 2 по классификации А. В. Крыганова [Крыганов,
1989, с. 106]. Удила с эсовидными и более поздними прямыми пса-
лиями широко распространены в кочевнических и близких им куль-
турах Евразии VIII–X вв., в том числе в салтово-маяцкой.
Дужка от котла. Арефино, к. 12 (Е. А. Шмидт, 1978 г.) (рис. 4: 2).
Аналогичные детали котлов – частая находка на салтовских по-
селениях [Ляпушкин, 1958, рис. 17; Плетнёва, 1967, рис. 39: 19;
Артамонова, Плетнёва, 1998, рис. 18, 25], иногда котлы встречают-
ся в погребениях [Болтрик, Комар, 2005, рис. 2: 15–19].
Нож. Заборье, к. 1, п. 3 (Е. А. Шмидт, 1954 г.). Частично сохра-
нилась его костяная рукоять (рис. 4: 3). Принадлежит к группе III
по классификации Р. С. Минасяна [Минасян, 1980, с. 70, 72]. Такие
ножи массово представлены в салтово-маяцкой культуре, а их на-
ходки в лесной зоне Восточной Европы могут рассматриваться толь-
ко как «импорты».
Керамика. Единственной керамической формой из курганов
КСДК, которая предположительно связывается с древностями сал-
товского круга, является «кувшинчик», найденный в Шугайлове, к. 1,
п. 2 (Е. А. Шмидт, 1966 г.). Он сделан на гончарном круге, на дне при-
сутствует клеймо в виде креста в круге (рис. 4: 4). Сосуд красновато-
го цвета, тесто очень плотное, без видимых невооруженным глазом
примесей, поверхность тщательно заглажена, лощение отсутству-
ет. Ничего общего с местной керамикой он не имеет. На его бли-
зость к салтовской столовой посуде уже указывалось в литературе
[Енуков, 1990, с. 91], хотя точных соответствий этой находке в мате-
риалах Юго-Восточной Европы нам неизвестно. Некоторое сходство
с шугайловским сосудом по форме можно увидеть, например, в от-
дельных разновидностях кружек из Верхне-Салтовского могильни-
ка и Саркела [Покровский, 1905, табл. XXIII: 117, XXIV: 114; Аксёнова,
2002, рис. 5: 4; Плетнёва, 1959, рис. 7: 1]. Однако они, как правило,
серые и покрыты лощением, что вообще отличает столовую керами-
ку салтово-маяцкой культуры.
Таким образом, нами проанализировано 52 предмета салтовско-
го круга и их дериватов из 31 погребения в 13 могильниках КСДК
на территории Смоленского Поднепровья и Подвинья (рис. 5). Этот
В. С. Нефёдов 159

список явно неполон, поскольку не были рассмотрены, например, же-


лезные подпрямоугольные пряжки, которые имеют многочисленные
аналогии на памятниках салтово-маяцкой культуры и частично могли
поступать в ареал КСДК с юго-востока или изготавливаться на ме-
сте по салтовским образцам. К сожалению, определить это в каждом
конкретном случае чрезвычайно сложно. Необходимо также учиты-
вать, что все погребения КСДК совершены по обряду трупосожжения,
преимущественно на стороне [Енуков, 1990, с. 29–30], поэтому боль-
шинство предметов из цветных металлов утрачено еще до раскопок,
независимо от их методики и условий дальнейшего хранения кол-
лекций. Тем не менее очевидно, что наличие предметов салтовского
круга является характерным признаком КСДК в восточной части ее
ареала. В этом регионе салтовские древности представлены в боль-
шинстве крупных и сравнительно хорошо исследованных могильни-
ков, составляя одну из самых многочисленных групп привозных изде-
лий. Погребальные памятники с находками этих вещей расположены
на территории расселения смоленских кривичей более-менее рав-
номерно, хотя к северо-западу, в Смоленском Подвинье, их количе-
ство закономерно сокращается.
Примечателен «ассортимент» металлических изделий салтов-
ского круга из смоленских длинных курганов. В основном это пряжки,
фрагменты наборных ремней, бубенчики и пуговицы, причем отно-
сительно много деталей конской сбруи. В то же время в погребени-
ях КСДК отсутствуют, например, салтовские серьги, которые часто
встречаются на поселениях и в кладах соседней роменской культуры
[Григорьев, 2005, с. 93–94; Мурашёва, 2015], а также амулеты (един-
ственное исключение – «якоревидный» амулет, по форме напомина-
ющий распространенные в КСДК биэсовидные подвески). Очевидно,
в погребения попадали только такие салтовские изделия, которые ис-
пользовались местным населением в парадном костюме или в быту,
а также для престижной экипировки верхового коня, которого сжига-
ли на погребальном костре вместе с владельцем. Остальные салтов-
ские вещи из цветных металлов, надо полагать, шли на переплавку.
Наличие местных (?) подражаний может свидетельствовать о воз-
никновении определенной «моды» на некоторые из этих изделий, за-
ставлявшей восполнять дефицит оригиналов. Из сказанного следует,
что юго-восточное направление торговых и культурных связей явля-
лось одним из главных для носителей этой археологической куль-
туры и что поступление изделий салтовского круга в Смоленское
160 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Поднепровье было не случайным эпизодом, а длительным процес-


сом. Для характеристики этого процесса необходимо хотя бы в об-
щих чертах рассмотреть его хронологию.
Дробная хронология КСДК пока не разработана, и ее созданию
могла бы помочь синхронизация с древностями других культур и тер-
риторий, для которых удовлетворительно обоснованные хроноло-
гические колонки существуют или разрабатываются. Для датировки
комплексов КСДК с изделиями салтовского круга именно последние
целесообразно использовать в качестве индикаторов синхронизации.
Современные хронологические систематизации поясных гар-
нитур Юго-Восточной Европы эпохи формирования Хазарского
каганата и салтово-маяцкой культуры представлены в работах
А. В. Комара [Комар, 1999; 2010] и И. О. Гавритухина [Гавритухин,
2005]. Достоинство обеих систем заключается в широком терри-
ториальном охвате как датируемых материалов, так и источников,
привлекаемых для синхронизации, а также в использовании ком-
плексного подхода к их анализу и интерпретации. При определенных
различиях в методах и закономерном несовпадении выделяемых
хронологических горизонтов, интересующая нас в данном случае пе-
риодизация «раннесалтовских» гарнитур 2-й четверти – конца VIII в.
у обоих исследователей практически совпадает. А. В. Комар пред-
ложил также относительную хронологию наборных поясов и некото-
рых других категорий артефактов «классической» салтово-маяцкой
культуры конца VIII – середины X в. [Комар, 1999, с. 129–131; Комар,
2018, рис. 39]. В то же время возможности хронологического члене-
ния женских украшений и деталей костюма салтовского круга пока
остаются крайне ограниченными.
Абсолютная датировка Цурковки, к. 2, п. 3–4 в рамках 2-й по-
ловины VIII в. была обоснована без привлечения салтовских ана-
логий [Нефёдов, 2000, с. 195–197]. Данные, представленные в этой
работе, позволяют уточнить сделанные ранее выводы. Поясные
наборы, в состав которых входили прототипы цурковских бляшек
в виде цветка (рис. 2: 1–3) и самые близкие к цурковским бляшки
из Нетайловки (рис. 2: 5), относятся к фазе 2 горизонта I (середина –
3-я четверть VIII в.) по А. В. Комару [Комар, 1999, с. 129; 2010, с. 185–
186, 189, рис 5: 34–39] или к горизонту Саловского-Романовского
(2-я – 3-я четверть VIII в.) по И. О. Гавритухину [Гавритухин, 2005,
с. 412–414]. Поясные наборы из Крыма [Баранов, 1990, рис. 51: 2, 3,
7] и Стерлитамака, содержавшие их поздние дериваты (рис. 2: 7, 8),
В. С. Нефёдов 161

датируются переходным горизонтом I/II (конец VIII в.) по А. В. Комару


[Комар, 1999, табл. 4: 19; 2018, рис. 59: 31, 32]. Следовательно, бляш-
ки из Цурковки, стоящие значительно ближе к прототипам, были из-
готовлены не позднее 3-й четверти VIII в.
Такую же хронологическую позицию занимает круглая сбруй-
ная бляшка из Сельца, к. 17. Погребения в курганах «с квадратными
ровиками», содержавшие близкие ей прототипы (рис. 2: 9, 10), так-
же относятся к фазе 2 раннесалтовского горизонта I по А. В. Комару
или горизонту Саловского-Романовского по О. И. Гавритухину.
Наличие в к. 1, п. 2 Саловского I могильника, где найдены прототи-
пы бляшек из Цурковки и Сельца, солида Льва III 725–732 или 737–
741 гг. [Комар, 2010, с. 189; Копылов, Иванов, 2007, с. 132], позволяет
датировать это погребение временем не ранее середины VIII в. и под-
тверждает датировку обеих разновидностей «раннесалтовских» бля-
шек из Смоленского Поднепровья 3-й четвертью этого столетия.
Пряжки типа 2 по С. А. Плетнёвой характерны для горизонтов I
и I/II по А. В. Комару или Саловского-Романовского и Барановки
по И. О. Гавритухину, а пряжки типа 1 – для горизонтов I/II и II (ко-
нец VIII – 1-я треть IX в.) салтово-маяцкой культуры по А. В. Комару
[Комар, 1999, с. 125, 129–130; Комар, 2018, рис. 39; Гавритухин, 2005,
с. 412–414]. Комплекс Сельцо, к. 12, п. 2, в котором присутствуют
пряжки обоих типов, синхронизируется с переходным горизонтом I/II
(конец VIII в.). Дата остальных погребений КСДК с такими пряжками
не столь определенна, поскольку сочетания индикаторов синхрони-
зации в них отсутствуют. Тем не менее Арефино, к. 2, п. 1 с пряжкой
типа 2 можно предварительно датировать серединой – 2-й полови-
ной VIII в., а погребения с пряжками типа 1 – в пределах конца VIII –
1-й половины IX в. Комплекс Шугайлово, к. 7, п. 1 с пряжкой типа 1, ли-
ровидной подвеской варианта 1б по А. В. Комару и двумя железными
подпружными пряжками синхронизируется с горизонтом I/II, посколь-
ку этот вариант подвески занимает промежуточную позицию между
наиболее ранними и «классическими» салтовскими разновидностя-
ми [Комар, 1999, с. 126, 129]. Шишкино, к. 1 (1881 г.), п. 2, в котором
найден обломок предположительно более позднего варианта лиро-
видной подвески совместно с пряжкой типа 1, вероятно, синхронен
салтовскому горизонту II (около 1-й трети IX в.).
Поясной набор из Слободы-Глушицы, к. 11, п. 2 типичен для хро-
нологического горизонта II, что довольно точно определяет дату по-
гребения. Тем же периодом, по мнению А. В. Комара, датируются
162 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

пряжки типа 4 (Дроково, к. 4 (1881 г.)) и цельнолитые бляшки с коль-


цом, аналогичные найденной в Колодне, к. 8.
К более позднему времени из деталей поясов относятся пряж-
ки типа 3 по С. А. Плетнёвой, существовавшие на протяжении гори-
зонтов II–IV, т.е. как минимум до 1-й трети X в. [Комар, 1999, с. 130].
Инвентарь двух из трех погребений КСДК с этими пряжками содер-
жит четкие маркеры X в.: односторонний составной гребень груп-
пы 2 по классификации О. И. Давидан [Давидан, 1962, с. 100–101]
(Заозерье, к. 63, п. 4) и плетеную цепочку (Шугайлово, к. 6, п. 2);
впрочем, экземпляр из второго погребения – это дериват пряжек
типа 3 (см. выше).
Для определения хронологии других комплексов из смоленских
длинных курганов с предметами салтовского круга данных чрезвы-
чайно мало. Следует подчеркнуть, что разновидности бронзовых бу-
бенчиков и пуговиц, многократно встреченные в смоленских длинных
курганах, широко распространены уже в самых ранних погребени-
ях лесостепного варианта салтово-маяцкой культуры и в могильни-
ках Новинковского типа на Самарской Луке, т.е. в комплексах VIII в.
В некоторых трупосожжениях КСДК бубенчики и пуговицы встречены
с салтовскими пряжками и выше синхронизированы с хронологиче-
скими горизонтами I/II–II (Дроково, к. 4 (1881 г.); Шишкино, к. 1 (1881 г.),
п. 2; Сельцо, к. 12, п. 2). Ряд других погребений с украшениями и де-
талями костюма салтовского круга из смоленских длинных курганов
может относиться и к более позднему времени.
Приведенные данные позволяют сделать вывод о том, что сал-
товские вещи проникали в восточную часть ареала КСДК на протяже-
нии почти всего периода существования этой культуры, с середины
или 3-й четверти VIII в. по 2-ю четверть или середину X в., что указы-
вает на развитый и стабильный характер торговых связей смолен-
ских кривичей с югом Восточной Европы. По-видимому, максимум по-
ступления металлических изделий салтовского круга в Смоленское
Поднепровье и Подвинье приходится на 2-ю половину VIII – 1-ю по-
ловину IX в. Затем интенсивность этого процесса снизилась, одна-
ко он не прекращался до исчезновения салтово-маяцкой культуры,
о чем свидетельствует наличие характерных предметов в погребе-
ниях КСДК «не раннего» X в.
Необходимо обратить внимание на находки женских укра-
шений КСДК в пяти катакомбах Верхне-Салтовского могильни-
ка – по-видимому, единственного памятника салтово-маяцкой
В. С. Нефёдов 163

культуры, в материалах которого они известны в настоящее вре-


мя. Из кат. 1 (1911 г.) и кат. 93 (2008 г.) происходят значительные
фрагменты головных венчиков с крупными спиральными пронизка-
ми, биэсовидными и трапециевидными подвесками [Федоровский,
1914, рис. 1; Аксёнов, Лаптев, 2009, рис. 3: 23–26, 28] (рис. 6: 1, 2).
Другие погребения – кат. 5 (1904 г.), кат. 14 (1947 г.), кат. 42 (1986 г.) –
содержали отдельные трапециевидные подвески, в том числе с об-
ломками спиральных пронизок [Комар, 2017, с. 123, рис. 3: 15, 24].
Во всех этих случаях речь идет о жгутовых головных венчиках, ти-
пичных (наряду с ленточными) для металлического женского убора
КСДК. В них не использовались пластинчатые обоймы-разделите-
ли; крупные трапециевидные подвески прикреплялись к спираль-
ным пронизкам венка с помощью биэсовидных подвесок или це-
почек [Шмидт, 2008, с. 37]. Пропорции трапециевидных подвесок
из Верхне-Салтовского могильника и композиции их декора, нане-
сенного характерным набором штампов и пуансонов, являются, кро-
ме способа крепления к головному венчику, надежными критерия-
ми их принадлежности к КСДК.
А. В. Комар отнес элементы поясных наборов из кат. 5 (1904 г.)
и 14 (1947 г.) к хронологическому горизонту II, из кат. 93 (2008 г.) – к го-
ризонту III салтово-маяцкой культуры [Комар, 2017, с. 123]. Вероятно,
кат. 1 (1911 г.), в которой не обнаружено деталей пояса, датирует-
ся более ранним периодом: ее инвентарь содержит довольно ред-
кий амулет в виде головы барана [Федоровский, 1914, рис. 1], анало-
гия которому происходит из кат. 14 Старо-Салтовского могильника
[Аксёнов, 1999, рис. 6: 39], отнесенной к фазе 2 горизонта I [Комар,
1999, с. 129]. Прессованный декор трапециевидных подвесок из этого
погребения идентичен таковому на экземплярах из Пнёвой Слободы,
к. 1, п. 1 – комплекса VIII в., более вероятно, 2-й половины столетия
[Нефёдов, 2000, c. 196, рис. 1: 16] – и Арефина, к. 2, п. 1 с раннесал-
товской пряжкой типа 2 по С. А. Плетнёвой (см. выше).
Отсутствие в пяти упомянутых катакомбах Верхне-Салтовского
могильника каких-либо иных женских украшений КСДК (например,
височных колец) не позволяет безоговорочно считать погребен-
ных женщин уроженками Смоленского Поднепровья и Подвинья.
Возможно, заимствование единственного четко определенного эле-
мента металлического женского убора смоленско-полоцких криви-
чей было «капризом моды» внутри небольшой группы местного алан-
ского населения. Тем не менее сами эти украшения, независимо
164 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

от места их производства, могли быть изготовлены только носите-


лями традиций КСДК. Учитывая явную разновременность катакомб
с кривичскими головными венчиками, они указывают на существова-
ние непосредственных контактов населения верховьев Северского
Донца и Смоленского Поднепровья, имевших место в течение дли-
тельного времени, как минимум нескольких десятилетий.
Очевидно, эти торговые и культурные связи осуществлялись
через территории Верхнего Поочья и отчасти Верхнего Подесенья
(точнее, Посеймья), заселенные носителями роменской культуры –
северянами и вятичами (см.: [Григорьев, 2005; Енуков, 2005, с. 145–
200; Прошкин, 2011]). Поэтому не вызывает сомнений, что роменское
население обычно играло роль посредника при контактах смолен-
ских кривичей с районами Верхнего Подонья, в результате которых
в Смоленское Поднепровье и Подвинье поступали не только салтов-
ские металлические изделия, но и стеклянные бусы, а также некото-
рое количество серебряной монеты. Это подтверждается, в частно-
сти, одинаковой динамикой распространения древностей салтовского
круга в КСДК и роменской культуре. Его максимум на славянских
памятниках Левобережного Поднепровья и Верхнего Поочья при-
ходится на волынцевский и раннероменский этапы (середина VIII –
1-я половина IX в.), что связывается с периодами наибольшей поли-
тической зависимости указанных регионов от Хазарского каганата
[Григорьев, 1990, с. 51; Григорьев, 2000, с. 124, 174–183]. Вместе
с тем маловероятно, чтобы эта зависимость простиралась и на тер-
ритории, расположенные далеко в глубине лесной зоны, в том чис-
ле на восточную часть ареала КСДК. Во всяком случае, письменные
источники такую версию не подтверждают. Распространение у смо-
ленских кривичей с середины – 3-й четверти VIII в. изделий сал-
товского круга и других товаров «юго-восточного» происхождения
должно рассматриваться как результат налаженных торговых и куль-
турных связей между Смоленским Поднепровьем, Верхним Поочьем
и северо-западными районами Хазарского каганата.
В. С. Нефёдов 165

Рис. 1.
Детали салтовской ременной гарнитуры из смоленских длинных курганов.
1 – Шишкино, к. 1 (1881 г.), п. 1; 2, 15 – Шишкино, к. 1 (1881 г.), п. 2; 3,
7 – Сельцо, к. 12, п. 2; 4, 12, 14 – Шугайлово, к. 7, п. 1; 5 – Дроково, к. II
(1881 г.); 6 – Арефино, к. 2, п. 1; 8 – Купники, к. 3, п. 1; 9 – Заозерье, к. 63,
п. 4; 10 – Шугайлово, к. 6, п. 2; 11 – Дроково, к. 4 (1881 г.); 13 – Арефино,
к. 4 (1881 г.); 16–18 – Слобода-Глушица, к. 11, п. 2; 19 – Колодня, к. 8;
20 – Цурковка, к. 2, п. 3–4; 21 – Сельцо, к. 17
166 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Рис. 2.
Типологические ряды раннесалтовских поясных бляшек в виде цветка (1–8)
и сбруйных бляшек в виде розетки (9–12). 1, 9 – Саловский I;
2 – Веселовский I; 3 – Пановский; 4, 8 – Стерлитамак; 5 – Нетайловка;
6 – Цурковка; 7 – Бакла; 10 – Кривая Лука XXVII; 11 – Сельцо;
12 – Красная Горка
В. С. Нефёдов 167

Рис. 3.
Салтовские украшения и детали костюма из смоленских длинных курганов.
1 – Сельцо; 2 – Сельцо, к. 6, п. 1; 3 – Шишкино, к. 1 (1881 г.), п. 1;
4 – Дроково, к. 4 (1881 г.); 5 – Заозерье, к. 52, п. 1; 6 – Соловьево, к. 4;
7 – Михейково; 8 – Сельцо, к. 2 (1903 г.); 9 – Арефино, к. 1, п. 1; 10,
18 – Михейково, к. 1; 11 – Сельцо, к. 15, п. 2; 12 – Арефино; 13,
14 – Заозерье, к. 60, п. 1; 15 – Шишкино, к. 1 (1881 г.), п. 2; 16, 17 – Сельцо,
к. 12, п. 2; 19 – Дроково, к. 10, п. 2
168 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Рис. 4.
Салтовские бытовые предметы из смоленских длинных курганов.
1 – Дроково, к. 1 (1881 г.); 2 – Арефино, к. 12; 3 – Заборье, к. 1, п. 3;
4 – Шугайлово, к. 1, п. 2
В. С. Нефёдов 169

Рис. 5.
Могильники КСДК Смоленского Поднепровья и Подвинья
с находками вещей салтовского круга. 1 – Шугайлово; 2 – Заозерье;
3 – Дроково; 4 – Шишкино; 5 – Михейково; 6 – Сельцо; 7 – Соловьево;
8 – Заборье; 9 – Купники; 10 – Колодня; 11 – Цурковка; 12 – Арефино;
13 – Слобода-Глушица
170 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Рис. 6.
Фрагменты жгутовых головных венчиков КСДК из Верхне-Салтовского
могильника. 1 – кат. 1 (1911 г.) (по А. С. Федоровскому); 2 – кат. 93 (2008 г.)
(по В. С. Аксёнову, А. А. Лаптеву).
В. С. Нефёдов 171

Литература

Айбабин А. И. Салтовские поясные наборы из Крыма // СА. 1977. № 1.


Айбабин А. И. Могильники VIII – начала X в. в Крыму // МАИЭТ. Вып. III. Сим-
ферополь, 1993.
Аксёнов В. С. Исследования Верхне-Салтовского катакомбного могильни-
ка // Археологiчнi вiдкриття в Украïнi 1997–1998 рр. Киïв, 1998.
Аксёнов В. С. Старосалтовский катакомбный могильник // Vita Antiqua. Киïв.
1999. № 2.
Аксёнов В. С., Крыганов А. В., Михеев В. К. Обряд погребения с конем у на-
селения салтовской культуры (по материалам Красногорского могильни-
ка) // Материалы I тыс. н. э. по археологии Украины и Венгрии. Киев, 1996.
Аксёнов В. С., Лаптев А. А.К вопросу о славяно-салтовских контактах (на
примере катакомбы № 93 могильника у с. Верхний Салтов) // Древности
2009. Харьков, 2009.
Аксёнова Н. В. Назначение и символика гончарных клейм Средневековья
(по материалам салтовской культуры) // Stratum plus. 2001–2002. Санкт-
Петербург–Кишинев–Одесса–Бухарест, 2002. № 5.
Артамонова О. А., Плетнёва С. А. Стратиграфические исследования
Саркела-Белой Вежи (по материалам работ в цитадели // МАИЭТ. Вып. VI.
Симферополь, 1998.
Ахмеров Р. Б. Могильник близ г. Стерлитамака // СА. Вып. XXII. 1955.
Багаутдинов Р. С., Богачев А. В., Зубов С. Э. Праболгары на Средней
Волге (у истоков татар Волго-Камья). Самара, 1998.
Баранов И. А. Таврика в эпоху раннего средневековья (салтово-маяцкая
культура). Киев, 1990.
Болтрик Ю. В., Комар А. В. Хазарский курган на правом берегу р. Молочной //
Днепро-Донское междуречье в эпоху раннего средневековья. Воронеж, 2005.
Бэлiк О. О. Пояснi набори горизонту Столбище–Старокорсунська з позо-
вань лiсостепового донського варiанту салтiвскоï культури (до пробле-
ми хронологiï) // Вiсник Схидноукраïнського нацiонального унiверсите-
ту iм. В. Даля. Луганськ, 2002. № 9.
Винников А. З., Плетнёва С. А. На северных рубежах Хазарского кагана-
та. Маяцкое поселение. Воронеж, 1998.
Винников А. З., Сарапулкин В. А. Болгары в Поосколье (Мандровский мо-
гильник). Воронеж, 2008.
Гавритухин И. О. Хронология эпохи становления Хазарского каганата
(элементы ременной гарнитуры) // Хазары. Евреи и славяне. Т. 16.
Иерусалим–Москва, 2005.
172 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Генинг В. Ф., Халиков А. Х. Ранние болгары на Волге (Больше-Тарханский


могильник). М., 1964.
Григорьев А. В. Некоторые замечания по поводу украшений роменской
культуры // Проблемы археологии Южной Руси. Киев, 1990.
Григорьев А. В. Северская земля в VIII – начале XI века по археологиче-
ским данным. Тула, 2000.
Григорьев А. В. Славянское население водораздела Оки и Дона в конце I –
начале II тыс. н. э. Тула, 2005.
Давидан О. И. Гребни Старой Ладоги // АСГЭ. Вып. 4. Л., 1962.
Енуков В. В. Ранние этапы формирования смоленско-полоцких кривичей
(по археологическим материалам). М., 1990.
Енуков В. В. Славяне до Рюриковичей. Курск, 2005.
Казаков Е. П. Культура ранней Волжской Булгарии. М., 1992.
Комар А. В. Предсалтовские и раннесалтовский горизонты Восточной
Европы (вопросы хронологии) // Vita Antiqua. Киïв, 1999. № 2.
Комар А. В. К дискуссии о хронологии раннесредневековых кочевнических
памятников Среднего Поволжья // Культуры евразийских степей вто-
рой половины I тысячелетия н. э. (вопросы межэтнических контактов
и межкультурного взаимодействия). Самара, 2010.
Комар А. В. Ивахниковский клад (время сокрытия и культурные связи комплек-
са) // Stratum plus. Санкт-Петербург–Кишинев–Одесса–Бухарест, 2017. № 5.
Комар А. В. История и археология древних мадьяр в эпоху миграции.
Budapest, 2018.
Копылов В. П., Иванов А. А. Погребение знатного воина хазарского времени из могиль-
ника Саловский // Средневековые древности Дона. Москва–Иерусалим, 2007.
Крыганов А. В. Вооружение и войско населения салтово-маяцкой культуры
(по материалам могильников с обрядом трупосожжения) // Проблемы
археологии Поднепровья. Днепропетровск, 1989.
Ляпушкин И. И. Памятники салтово-маяцкой культуры в бассейне Дона //
МИА. 1958. № 62.
Матвеева Г. И. Могильники ранних болгар на Самарской Луке. Самара, 1997.
Материалы по истории мордвы VIII–XI вв. Моршанск, 1952.
Материальная культура средне-цнинской мордвы VIII–XI вв. Саранск, 1969.
Минасян Р. С. Четыре группы ножей Восточной Европы эпохи раннего сред-
невековья (к вопросу о появлении славянских форм в лесной зоне) //
АСГЭ. Вып. 21. Л., 1980.
Михеев В. К. Подонье в составе Хазарского каганата. Харьков, 1985.
Мошкова М. Г., Максименко В. Е. Работы Багаевской экспедиции в 1971 г. //
Археологические памятники Нижнего Подонья. Т. II. М., 1974.
В. С. Нефёдов 173

Мурашёва В. В. Серьги славян Хазарского каганата // Города и веси сред-


невековой Руси: археология, история, культура. Москва–Вологда, 2015.
Нефёдов В. С. О времени возникновения культуры смоленско-полоцких
длинных курганов // Археология и история Пскова и Псковской земли.
1996–1999. Псков, 2000.
Нефёдов В. С. Салтовские древности в смоленских длинных курганах //
Гiстарычна-археалагiчны зборнiк. Мiнск, 2002. № 17.
Нефёдов В. С. Археологический контекст «древнейшей русской надписи»
из Гнёздова // Тр. ГИМ. Вып. 24. Археологический сборник. Гнёздово.
125 лет исследования памятника. М., 2001.
Нефёдов В. С. Смоленское Поднепровье и Подвинье в период формирования
Древнерусского государства по археологическим данным // ДГВЕ. 2010 год.
Предпосылки и пути образования Древнерусского государства. М., 2012.
Плетнёва С. А. Керамика Саркела – Белой Вежи // МИА. 1959. № 75.
Плетнёва С. А. Подгоровский могильник // СА. 1962. № 3.
Плетнёва С. А. От кочевий к городам: Салтово-маяцкая культура // МИА. 1967. № 142.
Плетнёва С. А. На славяно-хазарском пограничье. Дмитриевский архео-
логический комплекс. М., 1989.
Покровский А .М. Верхне-Салтовский могильник // Труды XII Археологи-
ческого съезда. Т. 1. М., 1905.
Прошкин О. Л. Чертово городище. Освоение славянами Верхнего Поочья.
Калуга, 2011.
Сташенков Д. А. Новые детали погребального обряда памятников ранне-
болгарского времени в Самарском Поволжье // Средневековые памят-
ники Повложья. Самара, 1995.
Сташенков Д. А. Раскопки Кайбельского средневекового могильника в 1953–
1954 годах // Вопросы археологии Поволжья. Вып. 3. Самара, 2003.
Фёдоров-Давыдов Г. А. Погребения хазарского времени из урочища
«Кривая Лука» в Нижнем Поволжье // Проблемы археологии степей
Евразии. Кемерово, 1984.
Федоровский А. С. Дневник раскопок Верхне-Салтовского могильника 18–
22 сентября 1911 г. // Вестник Харьковского историко-филологическо-
го общества. Вып. 5. Харьков, 1914.
Флёров В. С. Маяцкий могильник // Маяцкое городище. М., 1984.
Чернягин Н. Н. Длинные курганы и сопки (археологическая карта) // МИА. 1941. № 6.
Шмидт Е. А. Длинные курганы у д. Слобода-Глушица // Третьяков П. Н.,
Шмидт Е. А. Древние городища Смоленщины. М.–Л., 1963.
Шмидт Е. А. К вопросу об этнической принадлежности женского инвентаря
из смоленских длинных курганов // МИСО. Вып. 7. Смоленск, 1970.
174 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Шмидт Е. А. Заозерье. Археологический комплекс IV–XII веков. Смоленск, 2008.


Шмидт Е. А. Кривичи Смоленского Поднепровья и Подвинья (по археоло-
гическим данным). Смоленск, 2012.
Шмидт Е. А. Шугайлово (комплекс археологических памятников). Смоленск, 2013.
Ястребов В. Н. Лядинский и Томниковский могильники Тамбовской губернии //
МАР. СПб., 1893. № 10.

Список сокращений

АСГЭ – Археологический сборник Государственного Эрмитажа


ГИМ – Государственный исторический музей
ДГВЕ – Древнейшие государства Восточной Европы
КСДК – культура смоленско-полоцких длинных курганов
МАИЭТ – Материалы по истории, археологии и этнографии Таврии
МИА – Материалы и исследования по археологии СССР
МИСО – Материалы по изучению Смоленской области
МАР – Материалы по археологии России
СА – Советская археология

V. S. Nefedov
Artefacts of Saltovo sphere in Smolensk long barrows

Summary
The author studies the metalic artefacts of Saltovo origin and their imitations
found in the graves of Long barrows culture from the 8th–10th cent. in Smolensk re-
gion – details of belts, ornaments and household objects – totally ca. 50 finds from
13 cemeteries. The chronological analysis demonstrate that Saltovo artefacts were
widespread in the Eastern part of Smolensk Long barrows culture almost during the
whole period of its existence, from early to late graves. Maximum of the penetration
of these objects in Smolensk part of Dniepr basin falls to the 2nd half of the 8th – the
1st half of the 9th cent. The author supposes that Saltovo artefacts were imported to
the studying region generally through the Upper Seim and the Upper Oka basins,
which was inhabited by Slavonic population of Romny culture. However there were
also direct connections between inhabitants of the south-west regions of the Khazar
Khaganate and the Slavonic population built Smolensk long barrows.
K e y w o r d s : Smolensk long barrows culture, Saltovo-Mayack culture,
Slaves, Khazar Khaganate, interrelations.
Л. Ю. Пономарёв
САЛТОВО-МАЯЦКИЕ ПАМЯТНИКИ
ЦЕНТРАЛЬНОЙ И СЕВЕРНОЙ ЧАСТИ
КЕРЧЕНСКОГО ПОЛУОСТРОВА
(МАТЕРИАЛЫ
К АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ КАРТЕ)

На Керченском полуострове памятники салтово-маяцкой куль-


туры впервые были выделены Ю. Ю. Марти и В. Ф. Гайдукевичем
в 30-е гг. прошлого столетия (Тиритака, Мирмекий), но все они рас-
полагались в окрестностях Керчи [Марти, 1941, с. 31–36; Гайдукевич,
1952а, с. 49 –52, 126 –127, 163; Гайдукевич, 1952б, с. 177–179;
Гайдукевич, Леви, Прушевская, 1941, с. 137]. Отдаленные от города
районы полуострова, включая центральную и северную его часть,
в довоенные годы оставались «белым пятном» на археологических
картах. При этом если о некоторых расположенных здесь античных
памятниках было известно хоть что-то, раннесредневековые памят-
ники представлялись полной загадкой.
В послевоенные годы попытку исправить это положение пред-
приняли сотрудники Керченского историко-археологического музея.
В 1949 г. дирекция музея обратилась к руководству историко-архе-
ологического сектора Крымской научно-исследовательской базы
АН УРСР с предложением о проведении совместных археологических
разведок на побережье Азовского моря. Основная их цель предусма-
тривала выявление остатков поселений «раннеславянского времени»
176 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

в Крыму1. Одновременно, руководство музея выступило с предложе-


нием о включении в состав работавших на Керченском полуострове
экспедиций Государственного музея изобразительных искусств им.
А. С. Пушкина (ГМИИ) и Института истории материальной культуры
(ИИМК) специалистов в области славянской археологии и палеоли-
та [Баукова, 2008, с. 191]. Однако эту новацию археологи-античники
не поддержали, комплексные экспедиции так и не были организованы.
Положение стало меняться к лучшему только со второй полови-
ны 50-х гг. ХХ в., после того как внутренние районы Керченского по-
луострова охватили широкомасштабными археологическими развед-
ками. И хотя, как и прежде, приоритет отдавался изучению античных
древностей, в поле зрения исследователей попали десятки ранне-
средневековых памятников, датировавшихся – без указания их куль-
турной принадлежности – VIII–IX вв.
В 1954–1955 гг. археологические разведки в северной части полу-
острова предприняла экспедиция Отдела древней и средневековой
истории ИА АН УССР под руководством П. Н. Шульца. К сожалению,
результаты этих работ так и не были опубликованы. Краткие сведе-
ния об исследованных им раннесредневековых памятниках привел
А. Л. Якобсон в одной из своих монографий. В частности он упомянул
о небольших разведочных раскопках, предпринятых П. Н. Шульцем
на поселении и могильнике VIII–IX вв. в окрестностях с. Песочное.
На поселении был найден хорошо сохранившийся пифос с амфорой
внутри, а на могильнике раскопано несколько плитовых погребений
[Якобсон, 1970, с. 28, пункты 73, 75].
В 1950-е гг. к исследованиям на полуострове приступил Восточно-
Крымский отряд ИА АН СССР под руководством И. Т. Кругликовой.
В рамках поставленных задач основное внимание она планирова-
ла уделить античным памятникам, но благодаря активному участию
в работах отряда общественного инспектора по охране памятников
культуры В. В. Веселова разведки приняли комплексный характер.
С 1949 по 1964 г. в числе прочих открытых В. В. Веселовым памят-
ников на археологическую карту Керченского полуострова было на-
несено около 170 салтово-маяцких поселений. С учетом античных

1
Поставленная руководством музея задача, а также использованная в доку-
менте терминология не отвечали археологическим реалиям, но вполне соответ-
ствовали идеологическим установкам и официальной исторической доктрине тех
лет [cм.: Брайчевський, 2002, с. 175–184; Юрочкин, Майко, 2017, с. 157–231].
Л. Ю. Пономарёв 177

памятников, на территории которых были обнаружены немногочис-


ленные фрагменты керамики VIII – первой половины X в., таких пун-
ктов стало насчитываться свыше 250. К сожалению, результаты его
исследований практически не публиковались и поэтому остались не-
известными широкому кругу исследователей. И только совсем недав-
но Институтом археологии РАН были частично изданы полевые днев-
ники В. В. Веселова, что впервые позволило составить более-менее
точные карты салтово-маяцких памятников Керченского полуостро-
ва. При этом оказалось, что значительное их количество располага-
лось в центральной и северной его части [Веселов, 2005].
В 1959 г. разведки в центральной части полуострова провела
Крымская экспедиция ИА АН СССР под руководством С. Н. Бибикова.
Они носили маршрутный характер, а в качестве приоритетного на-
правления избрали изучение античных памятников. В процессе
работ попутно были обследованы два поселения в окрестностях
с. Виноградное и с. Чапаевка, датированные подъемным материа-
лом VIII–IX вв. [Лесков, Збенович, 1962, с. 270].
Первую целенаправленную попытку изучения раннесредневе-
ковых памятников на Керченском полуострове в 1960 г. предпри-
нял Д. Л. Талис [Талис, 1960; Гадло, 2004, с. 71]2. Возглавляемая им
Восточно-Крымская экспедиция Государственного исторического му-
зея обследовала мыс Казантип, участок побережья Казантипского за-
лива между с. Азовское и с. Верхнезаморское, а также окрестности
с. Королёво, с. Птичное, с. Калиновка, с. Марфовка, с. Новосёловка
и с. Тамарино, расположенных в центральной, северо-западной
и юго-западной части полуострова. В итоге, при активном уча-
стии В. В. Веселова, было обследовано 38 поселений, на 23 из них
(60,52%) зафиксировали находки второй половины VIII – первой по-
ловины X в. Кроме того, в «Сводной ведомости» В. В. Веселова упо-
минается еще несколько поселений и других археологических объек-
тов, открытых в процессе разведок Восточно-Крымской экспедиции
ГИМ, однако в отчет Д. Л. Талиса они по неизвестной нам причине
не были включены [Веселов, 2005, с. 149–155, №№ 397, 403, 405, 406,
417, 418, 419, 426, 427, 439, 442, 449, 464]. К сожалению, результаты

2
Экспедиция работала на Керченском полуострове с 12 августа по 24 сентября
1960 г. Основной состав: ст. н. с. ГИМ Д. Л. Талис (руководитель), В. В. Веселов
(научный сотрудник, с 25 августа по 11 сентября). В разведках на мысе Казантип
принимал участие Ю. В. Учаев [Талис, 1960, с. 1; Веселов, 2005, с. 11].
178 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

этих работ не были своевременно доведены до издательского уров-


ня. В результате большая часть открытых в 1960 г. поселений вто-
рой половины VIII – первой половины X в. осталась неизвестной ар-
хеологам-медиевистам, и только некоторые из них были нанесены
на карту-схему «Южное Приазовье в период Хазарского каганата
(конец VII – начало X в.)», составленную А. В. Гадло [Гадло, 1968а,
с. 60, № 62, 65–67, 70–72, 74]. Основная же часть материалов раз-
ведок Д. Л. Талиса была введена в научный оборот лишь несколько
лет назад [Пономарёв, 2012, с. 479–511].
В 1962 г. разведки раннесредневековых поселений на Керченском
полуострове продолжил Приазовский археологический отряд
Ленинградского государственного университета под руководством
А. В. Гадло [Гадло, 1963; Гадло, 1968а, с. 59–60; Гадло, 1968б, с. 78;
Гадло, 1971, с. 62–63; Гадло, 2004, с. 71; Пономарёв, 2008, с. 255–256].
Поставленная перед ним задача предусматривала изучение ранне-
средневековых памятников в районах, примыкающих к Азовскому
морю с севера и юга. План работ включал в себя: обследование из-
вестных и выявление новых памятников салтово-маяцкой культуры,
поиск хронологически и генетически предшествующих им памятни-
ков, а также памятников эпохи Тмутараканского княжества.
На Керченском полуострове экспедиция проработала с 9 сен-
тября по 5 октября 1962 г.3 Работы велись методом маршрутных
разведок, привязанных в основном к открытым в 1956–1961 гг.
В. В. Веселовым раннесредневековым памятникам, и сводились
к визуальному их осмотру, составлению глазомерного плана и сбо-
ру подъемного материала. Приоритетным первоначально избра-
ли «тмутараканский» период, поэтому особое внимание сосре-
доточили на прибрежном участке северо-восточной оконечности
Керченского полуострова между мысом Ени-Кале и мысом Фонарь,
где еще в XIX в. был найден моливдовул Ратибора – наместника
князя Всеволода в Тмутаракани. Допускалось также, что памятники
этого времени могли находиться на мысе Казантип, в северо-вос-
точной части которого был случайно найден горшок, аналогичный,
по мнению А. В. Гадло, «русским горшкам X–XIII вв.» [Талис, 1960,

3
В состав отряда входили: А. В. Гадло (начальник, аспирант кафедры архео-
логии ЛГУ) и студенты – Ю. П. Калошник, П. И. Морозов, Н. Н. Юркина, А. А. Орлов.
Существенную помощь экспедиции оказал В В. Веселов.
Л. Ю. Пономарёв 179

с. 15; Веселов, 2005, с. 73, № 303/404.-5; Гадло, 1963, с. 3]4. Однако


памятников эпохи Тмутараканского княжества на Керченском полу-
острове найти так и не удалось. В связи с этим работы продолжи-
лись на салтово-маяцких памятниках, открытых незадолго до этого
В. В. Веселовым. В северной части полуострова были обследова-
ны поселения в окрестностях с. Калиновка, с. Азовское, с. Мысовое,
с. Королёво5, а в центральной части – поселения у с. Новониколаевка
и с. Репьевка.
К сожалению, работы по составлению археологической карты
А. В. Гадло в дальнейшем не продолжил и следующие два полевых
сезона сосредоточил усилия на раскопках поселений у с. Пташкино
и пос. Эльтиген. Результаты своих разведок он использовал при со-
ставлении карты «Южное Приазовье в период Хазарского кагана-
та (конец VII – начало X в.)», опубликованной в 1968 г. На эту карту
в пределах Керченского полуострова А. В. Гадло нанес 41 поселе-
ние, из которых 25 приходилось на его центральную и северную
часть [Гадло, 1968а, с. 60, № 45–85]. В дальнейшем она была поло-
жена в основу всех мелкомасштабных археологических карт сал-
тово-маяцких памятников Крыма. Остальные материалы разведок
А. В. Гадло, включая карты-схемы, глазомерные планы поселе-
ний, фотографии и рисунки подъемного материала, были опубли-
кованы лишь четыре десятилетия спустя [Зинько, Пономарёв, 2013,
с. 435–471].
С середины 1960-х гг. и до настоящего времени салтово-маяц-
кие памятники Керченского полуострова целенаправленно не изу-
чались. Тем не менее их список пополнился десятками ранее неиз-
вестных поселений и могильников, обнаруженных преимущественно
в процессе разведок и раскопок античных памятников. К сожале-
нию, как и прежде, они за редким исключением не публиковались.
Соответственно, большая их часть не была введена в научный обо-
рот, а поэтому осталась неизвестной широкому кругу исследова-
телей-медиевистов, которые в это время основное внимание пе-
реключили на средневековые памятники Юго-Западного Крыма
4
Горшок обнаружен местным жителем в 1954 г. и был передан в Керченский
историко-археологический музей. Он представляет собой обычный салтово-маяц-
кий кухонный горшок, украшенный горизонтальным и волнообразным рифлением
на тулове и с клеймом на дне в виде креста в круге.
5
В отчет о разведках 1962 г. результаты обследования этих памятников А. В. Гад-
ло не включил, поскольку незадолго до него их обследовал Д. Л. Талис [Талис, 1960].
180 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

и Южнобережья. Что особенно досадно, были преданы забвению


результаты многолетних исследований В. В. Веселова, а также раз-
ведок Д. Л. Талиса. Результатом явилось то, что публиковавшиеся
до конца прошлого столетия археологические карты салтово-маяц-
ких памятников Крыма не отражали применительно к Керченскому
полуострову реальной ситуации и нуждались в существенных до-
полнениях и корректировке [Якобсон, 1970, с. 27–29, рис. 1, 68–82;
Баранов, 1981, рис. 1; Баранов, 1990, рис. 1, 2–46; Айбабин, 1999,
рис. 78; Плетнёва, 2000, рис. 104].
Составление такой карты следует рассматривать в качестве од-
ной из приоритетных задач в изучении салтово-маяцких древностей
Восточного Крыма, при этом она должна быть реализована в рам-
ках комплексной программы, которая включила бы в себя полную
публикацию и ревизию архивных материалов, а также планомерные
и широкомасштабные разведки с использованием современных ме-
тодик и технологий.
Предварительная работа в этом направлении пока что продела-
на только для салтово-маяцких памятников южной части, восточной
(между долиной р. Джерджава и Тобечикским озером) и северо-вос-
точной оконечности Керченского полуострова [Пономарёв, 2011,
с. 343–378; Пономарёв, 2009, с. 499–514; Бейлин, Пономарёв, 2018,
с. 24–36]. Опубликованы также материалы разведок Д. Л. Талиса
и А. В. Гадло [Пономарёв, 2012, с. 479–511; Зинько, Пономарёв, 2013,
с. 435–471].
В рамках данной публикации приведен краткий обзор салто-
во-маяцких поселений и могильников центральной и северной ча-
сти Керченского полуострова. При этом особое внимание уделено
только тем из них, местоположение и атрибуция которых не вызывает
сомнений. Упомянуты и остальные памятники, открытые в основном
разведками В. В. Веселова. К сожалению, реалии тех лет не позволи-
ли ему использовать во время разведочных работ крупномасштаб-
ные топографические карты, в связи с чем исследователь вынужден
был ограничиться составлением глазомерных планов и схем с при-
вязкой памятников к ближайшим населенным пунктам и географи-
ческим объектам. В результате, поскольку в основной массе они по-
вторно не исследовались, их точное местоположение определить
в большинстве случаев не представляется возможным. Кроме того,
подъемный материал, датированный В. В. Веселовым VIII–IX вв.,
как правило, не сопровождался рисунками в полевых дневниках.
Л. Ю. Пономарёв 181

Таким образом, большая часть сохранившейся полевой докумен-


тации археологических разведок В. В. Веселова подлежит серьез-
ной научной ревизии. Впрочем, как показал предыдущий опыт рабо-
ты с его «Сводной ведомостью», исследователь выделял памятники
этого времени с высокой степенью надежности, опираясь, прежде
всего, на находки обломков амфор причерноморского типа и сал-
тово-маяцких горшков, которые он уверенно атрибутировал. К тому
же консультации в этом отношении ему на протяжении нескольких
лет оказывали Д. Л. Талис и А. В. Гадло, с которыми он плодотвор-
но сотрудничал, принимая участие в их разведочных экспедициях
на Керченском полуострове в 1960 и 1962 гг. Это дает веские основа-
ния нанести на археологическую карту бóльшую часть выделенных
В. В. Веселовым памятников второй половины VIII – первой полови-
ны X в., однако следует подчеркнуть необходимость их повторного
обследования.
Все выявленные салтово-маяцкие памятники нанесены мною
на карту Керченского полуострова, которую, разделив на пять ча-
стей, привожу в конце статьи (см. рис. 1–5).

Поселения и могильники
второй половины VIII – первой половины X в.

1. Поселение Карпечь (рис. 1, 1). Обнаружено в 1960 г. В. В. Весе-


ловым и в этом же году обследовано Д. Л. Талисом [Веселов, 2005,
с. 83, 133, № 361/240.-1; Талис, 1960, с. 29, табл. XX, 1–3; Якобсон,
1970, с. 27, № 68]. Расположено в 0,8 км к СВ от ныне не существу-
ющего с. Птичное (бывш. Карпечь) и 2,8 км к СЗ от с. Фронтовое.
Занимает восточный склон балки, в 0,2 км к востоку от искусствен-
ного ставка. Площадь поселения около 5 га. Подъемный материал
представлен фрагментами причерноморских бороздчатых амфор,
салтово-маяцких горшков, столовой посуды и высокогорлых кувши-
нов с плоской ручкой.
2. Поселение Фронтовое (рис. 1, 2). Обнаружено в 1960 г.
В. В. Веселовым [Веселов, 2005, с. 82, 144, № 356/348.-4]. Распо-
ложено вдоль западного и восточного склонов балки, пересекаю-
щей с. Фронтовое (бывш. Кой-Асан). Подъемный раннесредневеко-
вый материал представлен фрагментами причерноморских амфор
и салтово-маяцких горшков. По мнению В. В. Веселова, поселение
182 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

представляло собой группу отдельных «хуторков», занимавших прак-


тически всю территорию современного села.
3. Поселение Фронтовое (рис. 1, 3). Обнаружено в 1960 г.
В. В. Веселовым [Веселов, 2005, с. 82–83, 145, № 358/350.-6]. Распо-
ложено в 0,8 км к ЮВ от с. Фронтовое, на восточном берегу искус-
ственного ставка. Подъемный раннесредневековый материал пред-
ставлен фрагментами причерноморских амфор.
4. Поселение Фронтовое (рис. 1, 4). Обнаружено в 1960 г.
В. В. Веселовым [Веселов, 2005, с. 83, 145, № 360/352.-8]. Располо-
жено в 2 км к югу от с. Фронтовое, на вершине возвышенности сре-
ди невысоких курганов. Подъемный раннесредневековый материал
представлен фрагментами причерноморских амфор.
5. Поселение Батальное (рис. 2, 5). Обнаружено в 1959 г.
В. В. Веселовым [Веселов, 2005, с. 66, 127, № 263/177.-1]. Расположено
в 2,2 км к северу от с. Батальное (бывш. Арма-Эли) и в 0,25 км к за-
паду от искусственного ставка. Занимает склон небольшой балки
и вершину возвышенности к северу от нее. Среди подъемного ран-
несредневекового материала встречаются фрагменты причерномор-
ских амфор и высокогорлых кувшинов с плоской ручкой.
6. Поселение Батальное (рис. 2, 6) Обнаружено в 1959 г.
В. В. Веселовым [Веселов, 2005, с. 66–67, 127, № 267/181.-5]. Располо-
жено в 4 км к ЮЗ от с. Батальное рядом с небольшим искусственным
ставком. Подъемный раннесредневековый материал представлен
фрагментами причерноморских бороздчатых амфор.
7. Поселение Батальное (рис. 2, 7). Обнаружено в 1959 г.
В. В. Веселовым [Веселов, 2005, с. 67, 127, № 268/182.-6]. Располо-
жено в 3 км к ЮЗ от села (зданий бывшего совхоза). Подъемный ран-
несредневековый материал представлен фрагментами причерно-
морских амфор с бороздчатым рифлением.
8. Поселение Чапаевка II (рис. 3, 8). Открыто в 1959 г. В. В. Ве-
селовым, в 1960 и в 1962 гг. обследовано Д. Л. Талисом и А. В. Гадло
[Талис, 1960, с. 28, № 31; Веселов, 2005, с. 79, 131, № 336/223.-2;
Кругликова, 1975, № 226; Кругликова, 1984, с. 75, карта 9, № 226;
Лесков, Збенович, 1962, с. 270; Гадло, 1968а, с. 60, № 74; Баранов,
1990, рис. 1, 32; Пономарёв, 2012, с. 493, № 26] 6. Расположено

6
Следует также заметить, что в одной из публикаций А. В. Гадло, а также на
карте, составленной им по материалам разведок Д. Л. Талиса и собственных раз-
ведок 1962 г., оно имеет двойное название Чапаевка–Калиновка (Чапаево-Кали-
Л. Ю. Пономарёв 183

в 0,4–0,8 км к северу от с. Калиновка (до 1957 г. в его пределах суще-


ствовало два села – с. Калиновка (бывш. Курпе) и с. Чапаево (бывш.
Астабань) на его северо-восточной окраине). Протяженность посе-
ления в направлении север–юг составляет около 1 км [Гадло, 1971,
с. 63]. В 1960 г. был обследован южный участок поселения, локали-
зованный в 0,4 км к северу от с. Калиновка. На распаханном поле
примерно в 100 м к востоку от дороги, соединяющей пгт. Ленино
и с. Семёновка, прослежены остатки 12 построек в виде каменных
развалов диаметром около 8 м. Подъемный раннесредневековый
материал представлен в основном фрагментами причерноморских
бороздчатых амфор и салтово-маяцких горшков, украшенных врез-
ным горизонтальным и волнообразным орнаментом [Веселов, 2005,
рис. 215; 217]. Здесь же был найден фрагмент венчика сероглиняно-
го лощеного сосуда [Веселов, 2005, рис. 216].
9. Поселение Чапаевка ( рис. 2, 9). Открыто в 1957 г.
В. В. Веселовым [Веселов, 2005, с. 79, 131, № 335/222.-1]. Располо-
жено на северной и восточной окраине бывш. с. Чапаево к восто-
ку от небольшого искусственного ставка (северо-восточная окраи-
на совр. с. Калиновка). Подъемный раннесредневековый материал
В. В. Веселовым не охарактеризован.
10. Поселение Красный Кут (рис. 2, 10). Открыто в 1957 г.
В. В. Веселовым [Веселов, 2005, с. 78, 131, № 333/220.-6]. Располо-
жено на южном и юго-западном склонах возвышенности в 3,5 км
к ЮЗ от с. Заводское (бывш. Красный Кут). Подъемный раннесред-
невековый материал представлен немногочисленными фрагмента-
ми причерноморских амфор и салтово-маяцких горшков.
11. Поселение Насыр (рис. 2, 11). Обнаружено в 1959 г.
В. В. Веселовым [Веселов, 2005, с. 79, 132, № 342/229.-1]. Располо-
жено на восточном мысу обмелевшей древней бухты, в 1,7 км к СЗ
от ныне не существующего с. Набережное (бывш. Насыр) и в 0,2 км
от берега Азовского моря. Культурный слой мощностью 0,3–0,4 м
прослежен вдоль полевой дороги на протяжении 0,1 км. Подъемный
раннесредневековый материал представлен фрагментами причер-
номорских бороздчатых амфор.

новка), поскольку незадолго до этого (в 1957 г.) оба эпонимных населенных пункта
были объединены в одно село [Гадло, 1963, с. 5; Гадло, 1968а, с. 60, № 74; Гадло,
1971, с. 62–63]. В 1990-е гг. в научный обиход вошли названия Чапаево и Калиновка
[Баранов, 1990, рис. 1, 32; Айбабин, 1999, рис. 78, 95].
184 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

12. Поселение Насыр (рис. 2, 12). Обнаружено в 1959 г.


В. В. Веселовым [Веселов, 2005, с. 79, 132, № 343/230.-2]. Располо-
жено на небольшой возвышенности и в котловине примерно в 1 км
к северу от ныне не существующего с. Набережное и в 0,3 км к ВЮВ
от предыдущего поселения. Среди раннесредневекового подъемно-
го материала выделены фрагменты салтово-маяцких горшков.
13. Поселение Королёво (рис. 2, 13). Открыто в 1962 г.
А. В. Гадло, в 1963 г. обследовано А. Л. Якобсоном [Гадло, 1962, с. 5;
Якобсон, 1970, с. 28, № 71, рис. 1, 71]. Расположено в 3 км к югу
от с. Королёво (бывш. Коджалар Русский), на южном склоне холма.
Подъемный раннесредневековый материал представлен многочис-
ленными фрагментами причерноморских амфор и салтово-маяцких
горшков.
14. Поселение Королёво (рис. 2, 14). Открыто в 1957 г. В. В. Ве-
селовым, в 1960 г. и 1962 г. обследовано Д. Л. Талисом и А. В. Гадло
[Талис, 1960, с. 28–29, № 32; Веселов, 2005, с. 71–72, 128, № 294/190.-
1; Кругликова, 1975, № 219; Кругликова, 1984, с. 75, карта 9, № 219;
Гадло, 1968а, с. 60, № 78; Баранов, 1990, рис. 1, 41; Айбабин, 1999,
рис. 78, 97; Пономарёв, 2012, с. 493–494, № 27]. Расположено вдоль
северной окраины с. Королёво на южном склоне возвышенности,
на вершине которой, в 50 м к северу от поселения, находится песча-
ный карьер. Подъемный раннесредневековый материал представ-
лен фрагментами причерноморских бороздчатых амфор [Талис, 1960,
табл. XIX, 5, 6; Пономарёв, 2012, рис. 16, 5, 6].
15. Поселение Красногорка (рис. 2, 15). Открыто в 1957 г.
В. В. Веселовым [Веселов, 2005, с. 70, № 291/188.-1]. Расположено
на северной окраине с. Красногорка (бывш. Кенегез), примерно
в 0,1 км к югу от трассы Симферополь–Керчь. Занимает западный
склон возвышенности. Среди подъемного раннесредневекового ма-
териала преобладают фрагменты причерноморских бороздчатых ам-
фор и салтово-маяцких горшков.
16. Поселение Песочное (рис. 3, 16). Открыто в 1960 г. Д. Л. Тали-
сом и В. В. Веселовым [Талис, 1960, с. 16, № 6; Веселов, 2005, с. 69,
149, № 280/395.-2; Пономарёв, 2012, с. 488, № 8]7. Расположено

7
Поскольку в окрестностях с. Песочное обнаружено несколько поселений VIII –
первой половины X в., какое из них обозначено на опубликованных археологиче-
ских картах как поселение Песочное, установить не удалось [Гадло, 1968а, с. 60,
№ 70; Баранов, 1990, рис. 1, 28; Айбабин, 1999, рис. 78, 90]. Видимо, на одном из
Л. Ю. Пономарёв 185

в 0,4 км к северу от с. Песочное (бывш. Мескечи, в дневниках


В. В. Веселова иногда упоминается как дер. Пески). Среди неболь-
ших песчаных дюн и ям, образовавшихся вследствие добычи песка
местными жителями, зафиксировано скопление керамики VIII – пер-
вой половины X в., преимущественно обломков причерноморских ам-
фор с мелким зональным и бороздчатым рифлением [Талис, 1960,
табл. XI, 2; Пономарёв, 2012, рис. 8, 2].
17. Поселение Песочное (рис. 3, 17). Открыто в 1960 г. Д. Л. Тали-
сом и В. В. Веселовым [Талис, 1960, с. 16, № 7; Веселов, 2005, с. 69,
149, № 281/396.-3; Пономарёв, 2012, с. 488, № 9; рис. 8, 1; 17, 9].
Расположено в 0,7 км к СЗ от центральной части с. Песочное. В русле
пересохшего ручья обнаружены тонкие прослойки культурных напла-
стований, камни и отдельные фрагменты керамики. Среди подъем-
ного материала преобладали стенки причерноморских бороздчатых
амфор и обломки лепной посуды.
18. Поселение Песочное II (рис. 3, 18). Открыто в 1960 г. Д. Л. Та-
лисом и В. В. Веселовым [Талис, 1960, с. 17, № 8; Веселов, 2005,
с. 69, 149, № 283/398.-5; Кругликова, 1975, 199; Кругликова, 1984,
с. 75, карта 9, № 199; Пономарёв, 2012, с. 488, № 10, рис. 17, 10].
Расположено в 1,1 км к ЮЗ от с. Песочное. На территории, площа-
дью около 8 га зафиксированы остатки 10 построек, прослежен-
ные на дневной поверхности в виде каменных развалов диаметром
10–15 м. Расстояние между ними варьируется в пределах 40–50 м.
Большую часть находок составляли обломки хиосских, гераклейских,
синопских и фасосских амфор. Отсюда же происходят немногочис-
ленные фрагменты причерноморских бороздчатых амфор.
19. Поселение Песочное III (рис. 3, 19). Открыто в 1960 г.
Д. Л. Талисом и В. В. Веселовым [Талис, 1960, с. 17, № 9; Веселов,
2005, с. 69–70, 149, № 284/399.-6; Кругликова, 1975, № 200; Кругли-
кова, 1984, с. 75, карта 9, № 200; Пономарёв, 2012, с. 488–489, № 11,
рис. 8,1; 17, 11]. Расположено в 0,15–0,20 км к югу от центральной
части села, в 40 м южнее кладбища и 50 м к востоку от дороги
с. Песочное – с. Астанино. На территории молодого сада Д. Л. Талис

этих поселений в 1954 г. П. Н. Шульцем были проведены разведочные шурфовки.


Известно лишь, что исследованный им участок располагался близ села, в 0,5 км
от берега Азовского моря. В одном из шурфов был раскопан хорошо сохранив-
шийся пифос, внутри которого находилась причерноморская амфора [Якобсон,
1970, с. 28, № 75].
186 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

зафиксировал скопление раннесредневековой керамики. Собранный


подъемный материал представлен в основном керамикой второй по-
ловины VIII – первой половины X в. Среди находок выделяются: об-
ломок горловины пифоса, украшенный вертикальными бороздками,
нанесенными многозубчатым штампом, стенки и ручки причерномор-
ских амфор с мелким зональным и бороздчатым рифлением, вен-
чики и стенки салтово-маяцких горшков, орнаментированные зубча-
тыми вдавлениями и сплошным горизонтальным рифлением [Талис,
1960, табл. XII, 3–7; Пономарёв, 2012, рис. 9, 2, 3, 5, 6].
20. Поселение Песочное (рис. 3, 20). Открыто в 1960 г. Д. Л. Та-
лисом и В. В. Веселовым [Талис, 1960, с. 18, № 10; Веселов, 2005,
с. 70, 149, № 285/400.-7; Пономарёв, 2012, с. 489, № 12, рис. 8, 1; 17,
12]. Расположено в 0,3 км к югу от с. Песочное и на расстоянии 0,15–
0,35 км к западу от дороги, ведущей в с. Астанино. На территории
фруктового сада были зафиксированы локальные скопления кам-
ней, находившиеся на расстоянии 25–40 м друг от друга. Наиболее
крупные из них достигали диаметром 10–15 м. Подъемный ранне-
средневековый материал представлен немногочисленными облом-
ками причерноморских амфор и высокогорлых кувшинов с плоской
ручкой [Талис, 1960, табл. XIII, 1–4; Пономарёв, 2012, рис. 10, 5, 6].
21. Плитовый могильник близ с. Песочное. Открыт в 1954 г.
П. Н. Шульцем. В этом же году им были раскопаны четыре плитовые
могилы, но материалы раскопок не опубликованы [Якобсон, 1970,
с. 28, № 75]. Установить точное местоположение могильника пока
не удалось.
22. Поселение Азовское (рис. 3, 22). Открыто в 1959 г. С. А. Се-
мёновым, В. Э. Куниным и В. В. Веселовым. В 1962–1963 гг. посе-
ление осмотрели А. В. Гадло и А. Л. Якобсон [Талис, 1960, с. 2–12,
№ 1; Гадло, 1963, с. 5; Гадло, 1968а, с. 60, № 71; Веселов, 2005, с. 70,
127–128, № 286/186.-1; № 287/187.-2; Якобсон, 1970, с. 28, пункт 70,
рис. 1, 70; Баранов, 1990, рис. 1, 29; Пономарёв, 2010, с. 363–
368]. Расположено на пересыпи между Акташским озером и бере-
гом Казантипского залива. Вытянуто на 2 км к ЮЮВ от с. Азовское
(бывш. Колай, центральная усадьба лесхоза «Азовское», «Поселок
Азовское») по направлению к урочищу Мысок и ныне не существую-
щему с. Плавни (бывш. Чегерчи, совр. урочище Плавни). Занимаемая
поселением территория представляет собой участок молодой пес-
чано-ракушечной равнины высотой 2–3 м над уровнем моря с не-
большими всхолмлениями, вытянувшимися в направлении СЗ–ЮВ
Л. Ю. Пономарёв 187

и расположенными без видимого порядка на расстоянии от 20


до 500 м друг от друга. С 1949 г. эта территория оказалась в преде-
лах искусственного лесопарка, ограниченного с северо-востока пес-
чаным пляжем, практически полностью уничтоженным в 1950-е гг. ка-
рьером по добыче песка.
В «Сводной ведомости» В. В. Веселова в 0,3 км, 0,4 км и 0,6 км
к западу, югу и СЗ от с. Азовское упоминаются еще три поселения
VIII – первой половины X в., но Д. Л. Талис рассматривает их как со-
ставные части этого же поселения площадью 3,5 × 0,8 км [Талис,
1960, с. 4; Веселов, 2005, с. 70, № 287/187.-2; 288/401.-3; 289/402.-4].
В 1959 г. при распашке одного из участков под лесопосадки к югу
от усадьбы лесхоза рабочими был обнаружен пифос. Тогда же эту
территорию осмотрели сотрудники Керченского музея С. А. Семёнов
и В. Э. Кунин, отметившие на поверхности скопления раннесредневе-
ковой керамики. В этом же году поселение обследовал В. В. Веселов.
На составленном им схематическом плане, в 0,8 км к ЮВ от усадьбы
лесхоза нанесены четыре «небольших кургана», на которых были за-
фиксированы скопления раннесредневековой керамики, в том числе
причерноморских амфор с бороздчатым и мелким зональным рифле-
нием на корпусе.
В 1960 г. к работам на поселении приступил Д. Л. Талис.
Основное внимание исследователь сосредоточил на всхолмлени-
ях, представлявших собой округлые в плане песчаные насыпи, рас-
паханные плантажным плугом на глубину до 0,9 м. Некоторые из них
были уже едва различимы на поверхности, высота других варьиро-
валась от 0,3 до 0,7 м, и только три из них достигали высотой около
1,6–1,7 м. На их поверхности, помимо керамики, были прослежены
скопления необработанных известняковых камней.
Первым Д. Л. Талис раскопал всхолмление № 2, входящее в груп-
пу из пяти всхолмлений, расположенных на юго-восточной окраине
с. Азовское. В северо-западной его части обнаружили пифос [Талис,
1960, с. 6, 7, 9; табл. V, 1; Пономарёв, 2012, рис. 3, 1]8. Остальные наход-
ки были представлены причерноморскими амфорами с бороздчатым
и мелким зональным рифлением, высокогорлыми кувшинами с пло-
ской ручкой и салтово-маяцкими горшками [Талис, 1960, табл. V, 2;
VI, 2, 4–6; Пономарёв, 2012, рис. 3, 2, 3; 4, 3–6; 5, 2, 4, 5, 9].

Еще один пифос был найден в 1959 г. в распаханном всхолмлении, располо-


8

женном в 0,6 км к ЮЗ от всхолмления № 2.


188 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

В 0,23–0,30 км к ЮВ от всхолмления № 2 шурфами были ис-


следованы всхолмления № 3, 4, 5, размеры которых составляли:
15 × 15 × 0,7 м; 10 × 9 × 0,35 м и 30 × 25 × 0,9 м. Немногочисленные
фрагменты керамики были найдены только в их верхнем перепахан-
ном слое, на глубине до 0,4–0,6 м. Гораздо чаще они встречались
на поверхности всхолмлений и между ними. Большая их часть пред-
ставлена причерноморскими амфорами с бороздчатым и мелким зо-
нальным рифлением на корпусе [Талис, 1960, табл. VI, 3; VII, 1, 3;
Пономарёв, 2012, рис. 4, 2; 5, 1, 3, 6, 8], высокогорлыми кувшинами
с плоской ручкой и обломками салтово-маяцких горшков, часть сте-
нок которых украшена сплошным горизонтальным рифлением [Талис,
1960, табл. VII, 6, 10, 11; Пономарёв, 2012, рис. 5, 7, 10, 11]. Здесь же
впервые на Керченском полуострове был обнаружен обломок кот-
ла с внутренними ручками-ушками [Талис, 1960, с. 12, табл. VI, 1;
Пономарёв, 2012, рис. 4, 1].
Материалы, полученные в процессе раскопок, позволили
Д. Л. Талису прийти к следующим выводам. Разбросанные по всей
его площади всхолмления имели естественное происхождение,
в пользу чего, по его мнению, свидетельствовали характер их вза-
имного расположения и структура самих насыпей. В VIII – первой
половине X в. их использовали для размещения «каких-то жилых
или хозяйственных сооружений», представлявших собой «легкие
деревянные постройки», возможно – «юртообразные» [Талис, 1960,
с. 13]. Впоследствии это уходящее в область чистых предположе-
ний заключение Д. Л. Талис облек в более категоричную форму
[Талис, 1974, с. 94]. Отчасти, в более осторожной форме, его под-
держал А. Л. Якобсон, оставивший характер построек под вопросом
[Якобсон, 1970, с. 28]. Спустя три десятилетия в дискуссию вклю-
чился А. В. Гадло, согласившись с тем, что на одном из всхолмле-
ний были раскопаны «остатки жилища в виде округлой в плане жер-
девой конструкции». При этом в качестве ближайших им аналогий
он привел юртообразные жилища Дмитриевского и Правобережного
Цимлянского городищ [Гадло, 2004, с. 78, 122, прим. 37]. На мой
взгляд, любая дискуссия относительно раскопанного Д. Л. Талисом
комплекса пока что может носить исключительно прикладной харак-
тер, поскольку было исследовано только одно всхолмление, куль-
турный слой которого к тому же оказался полностью переотложен
распашкой. Назначение этих объектов еще предстоит выяснить,
но уже сейчас можно говорить о том, что, по крайней мере, часть
Л. Ю. Пономарёв 189

из них – в насыпи которых были обнаружены пифосы – использова-


лись для размещения хозяйственных комплексов.
23. Поселение Азовское (рис. 3, 23). Открыто в 1960 г. Д. Л. Талисом
и В. В. Веселовым [Талис, 1960, с. 12; Веселов, 2005, с 70, № 289/402.-4;
Пономарёв, 2012, с. 485, № 2, рис. 17, 2]. Расположено в 0,6 км к запа-
ду от СЗ окраины с. Азовское. В отличие от В. В. Веселова, Д. Л. Талис
рассматривал его как составную часть предыдущего поселения. На тер-
ритории поселения обнаружены развалы камней, крупные обломки пи-
фосов, фрагменты причерноморских амфор, салтово-маяцких горшков
и поливной керамики желтовато-зеленого оттенка.
24. Поселение Мысовое (рис. 3, 24). Открыто в 1957 г.
В. В. Веселовым, в 1960, 1962, 1963 гг. осмотрено Д. Л. Талисом,
В. В. Веселовым, А. В. Гадло и А. Л. Якобсоном [Гадло, 1968а, с. 60,
№ 72; Баранов, 1990, рис. 1, 30; Веселов, 2005, с. 73, 75, № 300/195.-
2, № 310/411.-12; Талис, 1960, с. 14, № 2; Кругликова, 1975, с. 275,
№ 241; Кругликова, 1984, с. 75, карта 9, № 241; Пономарёв, 2012,
с. 485, № 3, рис. 17, 3; Масленников, Литвинюк, 2014, с. 43–44,
№№ 15–17]9. Расположено на северной окраине с. Мысовое (бывш.
Казантип Русский), у подножия южного склона эллиптической рифо-
вой гряды мыса Казантип. В 1957 г. в 100 м к востоку от сельского
клуба в отвалах котлована строящегося погреба-ледника рыбколхо-
за В. В. Веселовым была собрана многочисленная раннесредневе-
ковая керамика, в том числе причерноморские амфоры, салтово-ма-
яцкие горшки и ойнохои скалистинского типа [Веселов, 2005, с. 73,
128, № 300/195.-2]. Спустя три года в 70 м к северу от села и 120–
150 м к СВ от колхозного погреба-ледника (между полевой дорогой
к известняковому карьеру и домом братьев Трегубовых) на распа-
ханном участке площадью 60 × 90 м Д. Л. Талис зафиксировал ско-
пления камней и керамики, относящейся «к эллинистическому пе-
риоду, первым векам нашей эры и эпохе раннего средневековья»
[Талис, 1960, с. 14].
Наиболее многочисленную группу находок на поселении со-
ставляет раннесредневековая керамика. Помимо причерномор-
ских бороздчатых амфор она представлена в основном обломками

9
Античная керамика [Кругликова, 1975, № 241] была собрана в СВ части посе-
ления, но не в 0,15 км к востоку от с. Мысовое, как указано в монографии И. Т. Круг-
ликовой, а на северной окраине села, в 120–150 м к СВ от колхозного погреба-
ледника [Талис, 1960, с. 14].
190 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

салтово-маяцких сероглиняных и красноглиняных горшков, покрытых


сплошным и зональным горизонтальным рифлением, а также фраг-
ментом стенки сероглиняного лощеного сосуда [Талис, 1960, табл. IX,
2–4, 6, 7, 8; Х, 1, 4; Пономарёв, 2012, рис. 7, 1, 2, 4, 6].
В 1962 г. поселение осмотрел А. В. Гадло [Гадло, 1963, с. 5]. Спустя
год его обследовал А. Л. Якобсон, обнаруживший зольник с толче-
ными морскими раковинами. Собранный им подъемный материал
включал фрагменты причерноморских амфор с бороздчатым и мел-
ким зональным рифлением, салтово-маяцких горшков, украшенных
многорядной волной и горизонтальным рифлением, лощеных сосу-
дов, а также обломки венчика и стенок пифоса и черепицы с массив-
ным низким бортиком. На одну из черепиц был нанесен рельефный
знак в виде буквы «Υ» [Якобсон, 1970, с. 28, пункт 68, рис. 1, 68].
25. Поселение Маяк (рис. 3, 25). Открыто в 1960 г. Д. Л. Талисом
и В. В. Веселовым [Талис, 1960, с. 15, № 3; Веселов, 2005, с. 73, 150,
№ 303/404.-5; Пономарёв, 2012, с. 487, № 5, рис. 17, 5; Масленников,
Литвинюк, 2014, с. 40, № 5]. Расположено в урочище Кошара,
в 0,30–0,35 км к СЗ от Казантипского маяка на СВ оконечности мыса
Казантип. Немногочисленный подъемный материал представлен
мелкими фрагментами лепной посуды и невыразительными облом-
ками «сосудов коричневой и оранжевой глины». В 1954 г. местным
жителем в расщелине скалы на территории поселения был найден
салтово-маяцкий сероглиняный горшок, тулово которого украшало
сплошное горизонтальное рифление, а плечики – многорядная вол-
на. На дне горшка было оттиснуто рельефное клеймо в виде креста
в круге [Талис, 1960, с. 15; Гадло, 1963, с. 3; Веселов, 2005, с. 73]. Эта
находка позволила Д. Л. Талису предварительно классифицировать
памятник как небольшое поселение VIII – первой половины X в.
26. Поселение Зеленый Яр (рис. 3, 26). Открыто в 1959 г.
В. В. Веселовым [Веселов, 2005, с. 66, 127, № 270/184.-1; Якобсон,
1970, с. 28, № 72]. Расположено в 1 км к северу от с. Зеленый Яр
(бывш. Тышлы-Яр) и в 0,3 км к северу от железной дороги. Занимает
восточный склон балки, вдоль которой пролегает грунтовая дорога,
ведущая к побережью Азовского моря. На пашне В. В. Веселовым
были зафиксированы развалы бутового камня, фрагменты причер-
номорских амфор и салтово-маяцких горшков.
27. Поселение Верхнезаморское (рис. 4, 27). Открыто
в 1960 г. Д. Л. Талисом и В. В. Веселовым [Талис, 1960, с. 19–20,
№ 13; Веселов, 2005, с. 61, 151, № 237/420.-1; Кругликова, 1975,
Л. Ю. Пономарёв 191

№ 194; Кругликова, 1984, с. 75, карта 9, № 194; Пономарёв, 2012,


с. 490, № 15, рис. 11, 1; 18, 15]10. Расположено на западной окраи-
не с. Верхнезаморское (бывш. Верхне-Заморское, Гапки Заморские,
Заморск). Занимает среднюю часть узкого мыса (западная граница
поселения локализована в 0,8 км к востоку от его оконечности), огра-
ниченного с севера песчано-ракушечным пляжем, а с юга балкой,
вытянутой в направлении СЗ–ЮВ. Подъемный раннесредневековый
материал представлен в основном фрагментами причерноморских
бороздчатых амфор и салтово-маяцких горшков.
28. Поселение Верхнезаморское (рис. 4, 28). Открыто в 1960 г.
Д. Л. Талисом и В. В. Веселовым [Талис, 1960, с. 20, № 13; Веселов,
2005, с. 61–62, 151, № 238/421.-2; Пономарёв, 2012, с. 490, № 16, рис. 11,
1; 18, 16]. Расположено в 0,30–0,35 км к ЮЗ от с. Верхнезаморское
на северном склоне балки, вытянувшейся в направлении СЗ–ЮВ.
Керамика второй половины VIII – первой половины X в. представле-
на фрагментами причерноморских амфор [Талис, 1960, табл. XIV, 3;
Пономарёв, 2012, рис. 11, 3].
29. Поселение Верхнезаморское (рис. 4, 29). Открыто в 1960 г.
Д. Л. Талисом и В. В. Веселовым [Талис, 1960, с. 20, № 13; Веселов,
2005, с. 62, 151, № 239/422.-3; Пономарёв, 2012, с. 490, № 17, рис. 11,
1; 18, 17]. Расположено в 0,9 км к западу от с. Верхнезаморское
на южном склоне балки. Подъемный материал представлен фраг-
ментами причерноморских бороздчатых амфор.
30. Поселение Нижнезаморское (рис. 4, 30). Открыто в 1960 г.
Д. Л. Талисом и В. В. Веселовым [Талис, 1960, с. 20, № 14; Веселов,
2005, с. 62, 151, № 240/423.-1; Пономарёв, 2012, с. 491, № 18, рис. 18,
18]. Расположено в 1 км к западу от с. Нижнезаморское (Нижнее
Заморское, до 1948 г. насел. пункт рыбпромысла близ Заморска)
в урочище «Белые пески». Позднее поселение было уничтожено ка-
рьером по добыче кварцевого песка. Раннесредневековая и античная
керамика была обнаружена на небольших песчаных дюнах высотой
до 7–10 м. Среди находок преобладали фрагменты причерноморских
амфор с бороздчатым и мелким зональным рифлением и стенки сал-
тово-маяцких горшков [Талис, 1960, табл. XV, 1–3; Пономарёв, 2012,
рис. 12, 1–3].

10
В окрестностях с. Верхнезаморское Д. Л. Талис обнаружил три поселения,
но, в отличие от В. В. Веселова, он рассматривает их как один памятник [Талис,
1960, № 13].
192 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

31. Поселение между станцией Пресноводное и с. Зеленый


Яр (рис. 3, 31). Открыто в 1960 г. Д. Л. Талисом и В. В. Веселовым
[Талис, 1960, с. 22, № 17; Веселов, 2005, с. 68, 152, № 275/428.-6,
276/429.-7; Пономарёв, 2012, с. 492, № 22, рис. 17, 22]11. Расположено
в 1,2–1,4 км к СВ от с. Зеленый Яр и в 0,55–0,75 км к северу от же-
лезной дороги. Занимает восточный склон балки в урочище «Серые
скалы», пересекающей железную дорогу в направлении юг–север,
в 50 м к западу от железнодорожного столба с отметкой 55/56 км.
Подъемный материал собран на склонах балки и в лесопосадках
на площади 200 × 80 м. Находки представлены керамикой второй по-
ловины VIII – первой половины X в., в том числе обломками причер-
номорских амфор и салтово-маяцких горшков [Талис, 1960, табл. XVI,
3, 4; Пономарёв, 2012, рис. 13, 3, 4].
32. Поселение между станцией Пресноводное и с. Зеленый
Яр (рис. 3, 32). Открыто в 1960 г. Д. Л. Талисом и В. В. Веселовым
[Талис, 1960, с. 23, № 19; Веселов, 2005, с. 69, 152, № 278/431.-9;
Пономарёв, 2012, с. 492, № 24, рис. 17, 24]. Расположено на запад-
ном склоне балки урочища «Серые скалы», в 0,1 км к востоку от ки-
лометрового столба 54/55 км и в 0,2 км к северу от железной доро-
ги. Подъемный раннесредневековый материал собран на площади
150 × 60 м и представлен фрагментами причерноморских бороздча-
тых амфор и стенками салтово-маяцких горшков со сплошным и зо-
нальным горизонтальным рифлением [Талис, 1960, табл. XVI, 5–9;
Пономарёв, 2012, рис. 13, 5–9].
33. Поселение Слюсарево I (рис. 2, 33). Обнаружено в 1967 г.
Астанинским отрядом Керченской экспедиции ИА АН УССР
(Э. В. Яковенко, Д. В. Деопик). Расположено в 0,3 км к ЮЗ от ныне
не существующего с. Слюсарево (бывш. Кашик-Джармай), на высо-
ком обособленном холме в долине р. Самарли между двумя водо-
раздельными грядами, идущими в широтном направлении [Кислый,
2012, с. 212–213, рис. 6]. Верхний горизонт поселения на основании
находок причерноморских амфор, столовой посуды и салтово-ма-
яцких горшков датирован Э. В. Яковенко VIII–IX вв. [Яковенко, 1968,

Поскольку в окрестностях ст. Пресноводная и с. Зеленый Яр находится не-


11

сколько поселений VIII – первой половины X в. [Веселов, 2005, № 184, 424, 427–429,
431], установить, какие из них нанесены на археологические карты как поселения
Пресноводное и Зеленый Яр, не представляется возможным [Гадло, 1968а, с. 60,
65–66; Якобсон, 1970, с. 28, № 72, рис. 1, 72; Баранов, 1990, рис. 1, 26, 27; Айбабин,
1999, рис. 78, 89].
Л. Ю. Пономарёв 193

с. 12–13]. В 1983 г. он был прослежен А. Е. Кислым и на другом участ-


ке поселения [Кислый, 1985, с. 282]. На скальных выступах юго-вос-
точного и южного склона холма в 1967 г. были обнаружены остатки
древней каменоломни, материалы исследований которой являют-
ся предметом дискуссии. Следы разработки камня прослеживались
в виде круглых отверстий шпуров, вытянутых по одной линии. Здесь
же были обнаружены 29 круглых выемок диаметром 0,45–0,60 м, вы-
сеченных отдельными группами в глыбах известняка и скалистых вы-
ступах [Яковенко, 1968, с. 13–15]. По мнению Э. В. Яковенко, на ме-
сте древней каменоломни в античный период разместился крупный
винодельческий комплекс. Соответственно, выемки интерпретиро-
вались как тарапаны. Однако ни на одном из них не были обнару-
жены сливы, к тому же отсутствовали приемные ванны и датирую-
щий материал, которые позволили бы согласиться с точкой зрения
исследовательницы.
Совершенно иную интерпретацию комплекса предложил
В. М. Маликов, по мнению которого каменоломня функционирова-
ла в VIII–X вв. и специализировалась на изготовлении ротационных
известняковых жерновов [Баранов, 1990, с. 72]. Однако, помимо того
что на вершине этого же холма находилось небольшое салтово-ма-
яцкое поселение, другими – более весомыми – аргументами предпо-
ложение В. М. Маликова не подтверждается. Во-первых, на террито-
рии, занимаемой каменоломней, отсутствуют обломки бракованных
изделий. Во-вторых, излишне трудоемким и нерациональным вы-
глядит сам процесс получения заготовок жерновов, которые, следуя
логике исследователя, вырубались в монолитной скале, оставляя
на ее поверхности округлые выемки. Таким образом, каменоломня,
если и функционировала в рассматриваемую эпоху, то с производ-
ством жерновов связана не была. Окончательный ответ на этот во-
прос может быть получен только в случае комплексного изучения
памятника или более обстоятельной публикации материалов раз-
ведок Э. В. Яковенко.
34. Поселение Державино I (рис. 4, 34). Открыто в 1960 г.
В. В. Ве селовым и Д. Л. Талисом [Талис, 1960, с. 20–21, № 15;
Веселов, 2005, с. 60, 152, №№ 228/432, 229/433.-1,2; Кругликова, 1975,
№ 180; Кругликова, 1984, с. 75, карта 9, № 180; Пономарёв, 2012,
с. 491, № 19, рис. 18, 19]. Расположено в 0,6 км к востоку от киломе-
трового столба железной дороги 61/62 км и в 0,6 км к ЮЗ от ныне
не существующего с. Державино (бывш. Аджиэли). Занимает южный
194 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

склон и подошву возвышенности к северу от железной дороги. В на-


правлении З–В протяженность поселения составляет 0,9–1,0 км,
а в направлении С–Ю варьируется в пределах 60–150 м. На распа-
ханных участках прослеживаются остатки построек в виде развалов
мелких камней и переотложенный культурный слой, представляю-
щий собой грунт пепельного оттенка, насыщенный костями живот-
ных. Подавляющее большинство находок, собранных в западной
части поселения, представлено фрагментами античной керамики.
Помимо нее, были найдены ручки причерноморских амфор. В восточ-
ной части поселения на участке протяженностью около 0,1 км преоб-
ладали обломки лепной орнаментированной посуды эпохи бронзы.
Незначительную часть находок составляли фрагменты амфор IV–
III вв до н. э. и причерноморских амфор середины VIII – X в.
35. Поселение Державино III (рис. 4, 35). Открыто в 1960 г.
В. В. Веселовым и Д. Л. Талисом [Талис, 1960, с. 21–22, № 16;
Веселов, 2005, с. 60, 153, № 231/435.-4; Кругликова, 1975, № 182;
Кругликова, 1984, с. 75, карта 9, № 182; Пономарёв, 2012, с. 491,
№ 20, рис. 18, 20]. Расположено в 0,25 км к югу от ныне не существу-
ющего с. Державино. Занимает вершину невысокой возвышенности
площадью 200 × 250 м. Подъемный материал представлен облом-
ками амфор и лепных сосудов первых веков нашей эры, а также ке-
рамикой второй половины VIII – первой половины X в., в том числе
фрагментами причерноморских бороздчатых амфор и стенок салто-
во-маяцких горшков со сплошным горизонтальным рифлением на ту-
лове [Талис, 1960, табл. XVI, 1, 2; Пономарёв, 2012, рис. 13, 1, 2].
36. Поселение Державино II (рис. 4, 36). Открыто в 1960 г.
В. В. Веселовым и Д. Л. Талисом [Талис, 1960, с. 22, № 16; Веселов,
2005, с. 60, 153, № 230/434.-3; Кругликова, 1975, № 181; Кругликова,
1984, с. 75, карта 9, № 181; Пономарёв, 2012, с. 491–492, № 21,
рис. 18, 21]. Расположено в 0,55 км к югу от с. Державино. На терри-
тории поселения выявлены остатки не менее 8 построек, просле-
женных в виде развалов камней диаметром около 15 м. Среди на-
ходок преобладали фрагменты позднеантичных и причерноморских
амфор середины VIII –X в.
37. Поселение на городище Белинское (рис. 4, 37). Городище
расположено на южной окраине ныне не существующего с. Дер-
жавино, в 1,5 км к ЮВ от с. Белинское (бывш. Палапан). Занимает
обособленное плато площадью 12,4 га, окруженное с трех сторон
балкой Аджиэльская. В 1970-е гг. обследовалось Восточно-Крымской
Л. Ю. Пономарёв 195

археологической экспедицией ИА АН СССР [Масленников, Чевелев,


1981, с. 79, № 9; Масленников, 1998, с. 252–253; Зубарев, Седых,
2013, рис. 1]. С 1996 г. систематически раскапывается экспедицией
Тульского государственного педагогического университета под руко-
водством В. Г. Зубарева. Античное городище датируется рубежом I–
II вв. н. э. – первой третью / первой половиной V в. н. э. [Зубарев, 2001,
с. 56–58; Зубарев, 2002, с. 124–125; Зубарев, Седых, 2013, с. 250–274].
Позднее его территорию заняло салтово-маяцкое поселение, о чем
еще до начала раскопок свидетельствовала керамика VIII–X вв., со-
бранная на поверхности городища [Зубарев, 2000, с. 63].
Наиболее отчетливо горизонт салтово-маяцкого поселения про-
слежен в его восточной части, где были обнаружены остатки жилых
и хозяйственных построек, загородки, зольник и хозяйственные ямы
[Зубарев, Смекалов, 2014, с. 222, рис. 11; 12; Зубарев, Ярцев, 2014,
с. 86; Зубарев, Сон, 2014, с. 41; Зубарев, Пономарёв, Ефименок, 2014,
с. 260; Майко, Зубарев, Ярцев, 2016а, с. 320; Майко, Зубарев, Ярцев,
2016б, с. 98–104; Майко, Зубарев, Ярцев, 2016в, с. 263–264; Ярцев,
2014, с. 102, 105; Зубарев, Ярцев, Смекалов, 2017, с. 90–92, рис. 7;
Зубарев, Ярцев, 2018, с. 53, 54; Зубарев, Майко, Ярцев, 2018, с. 195–
201; Зубарев, 2008, с. 239, 243, № 52, рис. V, 9]. Возможно, в это же
время были повторно использованы кольцевые конструкции («ка-
менные круги»), исследованные на раскопе «Восточный» в 2008–
2012 гг. Рядом с кругами обнаружена нижняя часть вкопанного пифоса
[Зубарев, Ярцев, 2014, с. 86–99, рис. 1]. Этим же временем датируют
несколько безинвентарных захоронений, раскопанных в восточной
части городища [Зубарев, Майко, Ярцев, 2017, с. 355].
38. Поселение на некрополе городища Белинское (рис. 4, 38).
Некрополь исследуется с 2005 г. экспедицией Тульского государ-
ственного педагогического университета под руководством В. Г. Зуба-
рева [Зубарев, Ланцов, 2006, с. 316–339]. Расположен он в 1,5 км
к югу от с. Белинское и в 0,6 км к востоку от городища. В 2012 г. в цен-
тральной части некрополя раскопан склеп № 19 II – первой половины
III в. н. э., состоящий из дромоса и погребальной камеры (4,8 × 3,6 м),
вырубленных в материковой скале [Зубарев, Сон, 2013, с. 48–49,
рис. 1]. После ограбления он длительное время находился в забро-
шенном состоянии. В VIII – первой половине X в. его погребальная
камера, уже частично заполненная натечным грунтом, возможно, ис-
пользовалась пастухами в качестве временного жилища или убе-
жища. В пользу этого свидетельствуют слой золы, а также следы
196 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

воздействия высоких температур на стенах и блоках перекрытия по-


гребальной камеры. К сожалению, материала, датирующего этот го-
ризонт, обнаружить не удалось, но, возможно, к рассматриваемому
периоду относятся крест и тамгообразный знак, вырезанные на се-
веро-восточной стене погребальной камеры [Зубарев, Леонтьева,
Пономарёв, 2013, с. 204–212; Зубарев, Пономарёв, Ефименок, 2014,
с. 259; Майко, Зубарев, Ярцев, 2016а, с. 320, рис. 1, 2а, 2б].
Повторно был использован и склеп № 23, исследованный в цен-
тральной части некрополя в 2014–2015 гг. В восточном углу его ка-
меры вырезан крест в сочетании с тамгообразным знаком. В запол-
нении дромоса найден известняковый блок с вырезанным на нем
крестом, а в камере склепа, среди скопления костей, были обнару-
жены три костяных футляра-игольника, характерных для салтово-
маяцкой культуры, два из которых украшены геометрическим и сю-
жетным орнаментом. Этим же временем датируются и некоторые
другие находки, в том числе фрагменты котла с внутренними уш-
ками, ножи, железная пряжка, бронзовые перстни с плоским щит-
ком и бронзовая подвеска для серьги. В свою очередь, вырублен-
ные в стенах камеры склепа привязи для мелкого рогатого скота
свидетельствуют о том, что какой-то период он использовался в хо-
зяйственных целях. Наиболее сложными для понимания оказались
находки разрозненных и раздробленных костей людей и животных,
зафиксированные в виде 11 изолированных друг от друга групп. В ка-
честве рабочей, но при этом вполне аргументированной версии до-
пускается возможность того, что в склепе совершалось ритуаль-
ное захоронение, связанное с языческими культами и верованиями
салтово-маяцкого населения [Майко, Зубарев, Ярцев, 2016а, с. 320,
322–324; рис. 1, 3а, 3б, 4–7; Зубарев, Майко, Ярцев, 2017, с. 348–363;
Пономарёв, Никитаев, Зубарев, 2018, с. 176–188].
Кроме того, в 2016–2017 гг. в западной части некрополя были
обнаружены остатки круглой в плане постройки (возможно, коша-
ры), разделенной перегородками и оборудованной очагом. Материал
из заполнения представлен причерноморскими амфорами и салто-
во-маяцкими горшками [Зубарев, Майко, Ярцев, 2017, с. 355; Зубарев,
Ярцев, 2018, с. 54].
39. Плитовый могильник у городища Новоотрадное (рис. 4,
39). Открыт в 1982 г. И. Т. Кругликовой. Расположен на восточном
склоне холма к ЮЗ от античного городища Новоотрадное. Городище
находится на СВ окраине с. Новоотрадное (Ново-Отрадное, бывш.
Л. Ю. Пономарёв 197

Аджи-Бай) и занимает вершину холма в 0,5 км к западу от устья


р. Аджиэли и в 1,5 км к СВ от северной оконечности Узунларского
вала [Кругликова, 1998, с. 143, 163, рис. 1]. В 1982–1983 гг. на терри-
тории некрополя И. Т. Кругликова раскопала 7 ограбленных и частич-
но разрушенных плитовых могил. Немногочисленный погребальный
инвентарь представлен обломком железного перстня, ножом и сал-
товской проволочной серьгой с бронзовой пронизкой [Кругликова,
1998, с. 163, рис. 14, 3].
40. Поселение Новониколаевка (рис. 5, 40). Открыто в 1962 г.
В. В. Веселовым, в этом же году обследовано А. В. Гадло [Гадло, 1963,
с. 6–7, № 4; Гадло, 1968а, с. 60, № 68; Веселов, 2005, с. 162, № 535;
Зинько, Пономарёв, 2013, с. 438, № 4, рис. 17, 3]. Расположено на за-
падной и юго-западной окраине с. Новониколаевка (бывш. Качан).
С ЮВ к нему примыкает искусственный пруд. Подъемный материал
выявлен на площади 250 × 150 м и представлен фрагментами лепной
посуды эпохи бронзы, амфор IV–III вв. до н. э., а также керамики вто-
рой половины VIII – первой половины X в., в том числе причерномор-
скими амфорами, салтово-маяцкими горшками и стенками ойнохой
скалистинского типа, украшенными росписью белым ангобом.
41. Плитовый могильник в с. Новониколаевка (рис. 5, 41). Открыт
в 1983 г. во время строительства школьного тира в центральной части
с. Новониколаевки. Занимает южный склон и вершину небольшой воз-
вышенности к северу от здания сельского совета. В 1963 г. обнаживши-
еся в бортах двух траншей 9 могил исследовал сотрудник Керченского
историко-археологического музея В. Н. Холодков [Холодков, 1984, с. 20].
Плитовые могилы имели в плане прямоугольную и трапециевидную
форму. Плиты перекрытия не сохранились. Ориентированы могилы
в направлении ЗЮЗ–ВСВ, ЮЗ–СВ, ЮЮЗ–ССВ и сооружены из хоро-
шо обработанных известняковых плит, установленных на продоль-
ное узкое ребро. В изголовной плите одной из них вырублена арко-
видная ниша, а на продольной плите другой вырезана тамга в виде
Е-образного знака. Практически все могилы оказались ограбленными,
и лишь в двух из них обнаружены: рифленый бронзовый бубенчик, се-
ребряный амулет в виде фигурки козла, проволочная бронзовая серь-
га, бронзовый перстень с плоским щитком и обломки костяного иголь-
ника [Холодков, Иванина, Пономарёв, 2005, с. 332–337].
42. Поселение Алексеевка (рис. 5, 42). Обнаружено в 1952 г.
экспедицией ИИМК под руководством В. Д. Блаватского и ошибоч-
но отнесено к «сарматскому» времени [Блаватский, Шелов, 1955,
198 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

с. 102, пункт № 6; Гадло, 1968а, с. 60, № 64; Баранов, 1990, рис. 1,


23; Айбабин, 1999, рис. 78, 85]. Расположено к СВ от с. Алексеевка
(бывш. Чумаш-Такил), в 4 км к северу от трассы Симферополь–
Керчь. Занимает вершину пологого холма (300 × 150 м), находяще-
гося на берегу обводненной балки. В 1954 г. раскопки на нем провел
Д. Б. Шелов (нач. отряда И. Т. Кругликова). В процессе исследова-
ний в южной части поселения открыт двухкамерный дом. Керамика
из заполнения постройки и субструкции пола представлена фраг-
ментами пифоса, причерноморскими амфорами, высокогорлым кув-
шином с плоской ручкой, салтово-маяцкими горшками, обломками
поливной миски, ойнохоей скалистинского типа [Шелов, 1957, с. 98–
103]. Находки позволяют датировать время прекращения функцио-
нирования постройки не ранее второй половины IX в.
43. Поселение Алексеевка (рис. 5, 43). Обнаружено в 1959 г.
В. В. Веселовым, повторно обследовано им в 1964 г. [Веселов, 2005,
с. 55, 124, № 209/152.-1]. Расположено в 0,8 км к СЗ от с. Алексеевка,
на западном берегу обводненной балки. Раннесредневековый подъ-
емный материал представлен фрагментами причерноморских амфор
и салтово-маяцких горшков.
44. Поселение Алексеевка (рис. 5, 44). Обнаружено в 1959 г.
В. В. Веселовым, повторно обследовано им в 1964 г. [Веселов,
2005, с. 55–56, 124, № 210/153.-2]. Расположено к востоку и югу
от с. Алексеевка. На территории поселения В. В. Веселовым просле-
жено три отдельных скопления керамики. Первое – у подножия южно-
го склона возвышенности, в 0,2 км к востоку от села. Второе – в 0,2 км
к югу от села и третье – зольник – в 0,4 км к югу от села. Среди подъ-
емного раннесредневекового материала выделены обломки при-
черноморских амфор с бороздчатым и мелким зональным рифле-
нием, салтово-маяцкие горшки и фрагмент высокогорлого кувшина
с плоской ручкой [Веселов, 2005, с. 55–56, 124, № 210/153.-2].
45. Поселение Тасуново (рис. 5, 45). Обнаружено в 1959 г. В. В. Ве-
селовым, повторно осмотрено им в 1964 г. [Веселов, 2005, с. 54–55,
124, № 204/147.-5]. Расположено в 1,6 км к западу от с Тасуново (бывш.
Кош-Кую) на южном склоне возвышенности к северу от балки, вытянув-
шейся в направлении ЗВ. Подъемный раннесредневековый материал
представлен причерноморскими бороздчатыми амфорами.
46. Поселение Калиновка (Горностаевка-II) (рис. 5, 46).
Обнаружено в 1959 г. [Веселов, 2005, с. 55, 124, 206/№ 148.-7; Круг-
ликова, 1975, с. 263, № 102]. Расположено в 2 км к ЮВ от ныне
Л. Ю. Пономарёв 199

не существующего с. Калиновка (бывш. Сеит-Эли) и 4 км к СВ


от с. Горностаевка (бывш. Мариенталь). Подъемный раннесредне-
вековый материал представлен причерноморскими бороздчатыми
амфорами.
47. Поселение Кош-Кую (рис. 5, 47). Поселение расположено
в 4,5 км к востоку от с. Горностаевка по обеим сторонам от трас-
сы Симферополь–Керчь. В 2017 г. на нем были проведены спаса-
тельные археологические работы, предусмотренные первым эта-
пом строительства автомобильной трассы «Таврида». Раскопами,
заложенными на площади 26 тыс. кв. м, поселение было разреза-
но в направлении СВ–ЮЗ на протяжении 450 м. Как оказалось, оно
представляет собой многослойный комплекс памятников от эпохи
позднего мезолита до нового времени [Куликов, 2018, с. 164–173].
Находки «хазарского» времени представлены фрагментом причер-
номорской бороздчатой амфоры и бронзовым перстнем (стеклянная
вставка овальной формы утрачена) с четырьмя лапками-зажимами.
Жилые и хозяйственные комплексы этого периода на исследован-
ном участке обнаружены не были [Куликов, 2018, с. 168].
48. Плитовый могильник Конрат (рис. 4, 48). Открыт в 2014 г.
В 2015 г. разведочные раскопки на нем проведены экспедицией
Историко-археологического музея-заповедника «Неаполь Скифский»
под руководством Ю. П. Зайцева. Расположен он на восточной оконеч-
ности одного из локальных участков водораздельного хребта (с наи-
высшими вершинами г. Вулкан (Чалучар) высотой 145,3 м и г. Чанлугар
высотой 157,9 м), вытянувшегося в широтном направлении в 1,0–1,5 км
к северу от трассы Симферополь–Керчь и к востоку от дороги, веду-
щей к пгт. Багерово. В центральной части он разделен Джанакбатской
балкой, в которой находится Андреевское водохранилище. К севе-
ру от него находится урочище Андреевка, где располагалось одно-
именное и ныне не существующее село (бывшая дер. Джанакбат,
или Джанкой). К востоку пролегают Кушайресинская балка и балка
Соленая, прорезавшие хребет в меридиональном направлении, к ЮВ
находится урочище Городище, а к ЮЗ – урочище Хлебозавод. В 2014 г.
на территории памятника выявили курганную группу, в 2015 г. одна
из насыпей была раскопана. Как оказалось, она представляла со-
бой естественную возвышенность, в пределах которой в «хазарское»
время было совершено два захоронения. Одно из них – погребение
№ 2 – было полностью разрушено, но среди разрозненных костей по-
гребенного были обнаружены многочисленные находки, в том числе
200 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

салтово-маяцкий горшок, бусины и бронзовые подвески. Погребение


№ 1 представляло собой плитовую могилу, впущенную, вероятно,
в разрушенный античный склеп, вырубленный в скальном массиве.
В ней было совершено захоронение ребенка в возрасте 10–12 лет.
У левой нижней конечности погребенного обнаружен фрагментиро-
ванный железный нож, а в районе грудной клетки свинцовое кони-
ческое пряслице. В нишах продольных плит могилы, слева и справа
от черепа, находились лепной кухонный горшок и лощеная орнамен-
тированная кубышка [Майко, Пономарёв, 2018, c. 294–309].
49. Поселение «Городище 11 км» (рис. 4, 49). Расположено
на двух холмах к северу от трассы Симферополь–Керчь, в 15 км к за-
паду от Керчи. В 2017 г. 4-м отрядом Крымской новостроечной ар-
хеологической экспедицией ИА РАН исследована южная часть по-
селения площадью более 16 тыс. кв. м. Как оказалось, поселение
представляет собой сложный археологический комплекс, включа-
ющий объекты эпохи бронзы, строительные комплексы римского,
«хазарского» и нового времени. В СВ части раскопа исследованы
две постройки салтово-маяцкого поселения. Одна из них – помеще-
ние 6 прямоугольной формы размерами 5,4 × 5,2 м. Внутри расчи-
щен очаг и ямы для столбов. Помимо обломков керамики, в ней были
найдены фрагмент ножа и наконечник железной черешковой ромбо-
видной стрелы. С ЮВ к помещению 6 примыкает еще одна прямоу-
гольная постройка – помещение 7 размерами 4,0 × 3,5 м, стены кото-
рого на отдельных участках сложены в «елочку» [Свиридов, Язиков,
Топоривская, Фролов, 2018, с. 328, рис. 9; 10; Свиридов, Язиков, 2018,
с. 215, 226, 227, рис. 6; 12, 3, 4].
50. Поселение Биели ( рис. 4, 50). Поселение открыто
В. В. Веселовым в 1963 г. [Веселов, 2005, с. 166, № 578]. Расположено
в Бигельской балке, примерно в 0,8 км к югу от с. Октябрьское
и в 0,25–0,30 км к югу от г. Бигельская (г. Насыпная, высота 121,3 м,
Митридатский хребет) [Шестаков, 2017, с. 176–179]. С СЗ оно огра-
ничено насыпью заброшенного известнякового карьера, в централь-
ной части разделено руслом Бигельского ручья. Среди разновре-
менного подъемного материала В. В. Веселов отметил керамику
второй половины VIII – первой половины X в. Повторное обследо-
вание памятника, проведенное Д. В. Бейлиным в 2015 г., подтверди-
ло предложенную исследователем дату и показало наличие куль-
турного слоя этого времени. В 2017 г. на поселении провел раскопки
Ю. Л. Белик. На исследованном им участке были открыты остатки
Л. Ю. Пономарёв 201

нескольких построек салтово-маяцкого поселения и деревни Биели


XVI–XVIII вв. [Белик, 2018, с. 35–39].
51. Поселение на городище Артезиан (рис. 4, 51). Античное го-
родище Артезиан (первая половина IV в. до н. э. – начало IV в. н. э.),
открыто В. Г. Зубаревым в процессе разведок, проводившихся
Восточно-Крымской археологической экспедицией ИА АН СССР
под руководством А. А. Масленникова в 1986 г. С 1989 г. и по настоя-
щее время оно исследуется Артезианской археологической экспеди-
цией (до 1994 г. Артезианский отряд ВКАЭ ИА АН СССР/РАН) под ру-
ководством Н. И. Винокурова [Зубарев, Масленников, 1987, с. 49;
Винокуров, 1997, с. 62–63; Винокуров, 1998, с. 56]. Расположено в цен-
тральной части одноименного урочища на месте ныне не существую-
щей деревни Паша-Салын (Сердюково) в 2,5 км к СЗ от с. Чистополье
и 4,5 км к востоку от побережья Азовского моря. Занимает плоскую
возвышенность, ограниченную с юга, севера и запада глубокими бал-
ками. В южной балке, по которой в древности протекала река, нахо-
дятся действующие артезианские источники.
В процессе раскопок на городище была исследована площадь
свыше 6805 кв. м, при этом на всех раскопах, за исключением не-
большого разведочного раскопа IV площадью 30 кв. м, были вы-
явлены многочисленные салтово-маяцкие жилые, хозяйственные,
культовые и погребальные комплексы второй половины VIII – пер-
вой половины X в. [Винокуров, 2014, рис. 4; Винокуров, 2002, с. 191–
193; Винокуров, 2004а, с. 63–77; Винокуров, 2011, с. 56–63, рис. 1–3;
Винокуров, Пономарёв, 2015а, с. 46–53; Винокуров, Пономарёв,
2015б, с. 18–22; Винокуров, Пономарёв, 2016а, с. 175–183; Винокуров
Пономарёв, 2016б, с. 115–122; Винокуров, Пономарёв, 2016в, с. 44–
50; Винокуров, Пономарёв, 2016г, с. 82–124].
На раскопе I, расположенном в центральной, наиболее возвы-
шенной части городища, выявлены загон для скота овальной в пла-
не формы, остатки трех прямоугольных жилых построек, три практи-
чески полностью разрушенные полуземлянки, хозяйственные ямы,
жертвенник, грунтовое погребение, ритуальные захоронения людей
и животных, совершенные в ямах, котлованах и сооружении, напо-
минавшем колодец. Здесь же были прослежены многочисленные
котлованы перекопов, образовавшиеся в результате добычи камня
из разрушенных античных построек [Винокуров, Пономарёв, 2016д,
с. 186–232]. На раскопе II, заложенном в южной части городища,
обнаружены одиночная грунтовая могила, остатки двух каменных
202 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

построек, котлованы двух полуземлянок и котлованы многочислен-


ных перекопов [Винокуров, Пономарёв, 2015в, с. 160–195]. На раско-
пе III зафиксированы котлован полуземлянки с совершенным в нем
захоронением, остатки двухкамерной постройки, фрагменты камен-
ных фундаментов еще двух сооружений, ритуальные комплексы
и захоронения, зольники, несколько хозяйственных ям и котлова-
нов перекопов [Винокуров, Пономарёв, 2015г, с. 28–42; Винокуров,
Пономарёв, 2016е, с. 266–300].
52. Поселение на городище Багерово-Северное (рис. 4, 52).
Обнаружено в 1986 г. разведками ВКАЭ ИА АН СССР. Расположено
в 2 км к северу от пгт. Багерово, на древнем береговом клифе, вда-
ющемся в обширную долину Карамского (Бабчикского) урочища.
Его центральная часть занимает высокий холм с крутым северным
склоном и плоской вершиной размерами 23 × 23,5 м. С юга и запа-
да к нему примыкает небольшое плато. В 1988 и 1991 гг. неболь-
шие раскопки на городище проведены Артезианским отрядом ВКАЭ
под руководством Н. И. Винокурова. Тогда же в его культурном слое
был выделен горизонт салтово-маяцкого поселения. Фрагменты ке-
рамики VIII–X вв. встречались и среди подъемного материала. В ЮЗ
части городища Н. И. Винокуровым был заложен раскоп, площадь
которого в 2002 г. увеличили до 400 кв. м. В центральной и северной
его части на уровне горизонта салтово-маяцкого поселения иссле-
дован котлован, образовавшийся в результате добычи камня из ан-
тичных построек. В плане он имел форму неправильного овала, его
размеры достигали 12,5 × 11,0 м, глубина варьировалась в пределах
0,15–045 м. Его заполнял гумус темно-коричневого (почти черного)
оттенка с большим количеством мелкого щебня и бутового камня.
В заполнении были найдены раковины виноградных улиток, кусоч-
ки шлака и цемянки, древесные угольки, кости животных, обломки
керамики античного и раннесредневекового времени (причерномор-
ские бороздчатые амфоры и салтово-маяцкие горшки) [Масленников,
1998, с. 116, рис. 76, 1; Винокуров, 1998, с. 25–27; Винокуров, Пигин,
2016а, с. 50–54; Винокуров, Пигин, 2016б, с. 37–39; Винокуров, 2004б,
с. 163–166; Винокуров, 2012, с. 64–74, рис. 28; 32].
53. Поселение на городище Золотое-Берег (Золотое I) (рис. 4,
53). Открыто в 1953 г. в процессе разведок, проводившихся Восточно-
Крымским отрядом экспедиции ИИМК АН СССР под руководством
И. Т. Кругликовой [Кругликова, 1975, с. 270, № 188]. Расположено
на берегу Азовского моря в 0,6 км к югу от мыса Чегене и к северу
Л. Ю. Пономарёв 203

от пансионата Керченского рыбколхоза на окраине с. Золотое


(бывш. Чегене). Занимает территорию площадью около 1,3 га к югу
от небольшого скалистого мыса и с трех сторон ограниченную бере-
говыми клифами. С восточной стороны античное поселение защища-
ли ров и вал. В 1990 г. в процессе охранных раскопок Артезианского
отряда ВКАЭ (Н. И. Винокуров) в слое гумуса были обнаружены не-
многочисленные фрагменты причерноморских амфор и салтово-ма-
яцких горшков [Винокуров, 1998, с. 30; Винокуров, 2012, с. 78–79, 84,
рис. 34, 1].
54. Поселение Чегене-I (Золотое-Восточное I) (рис. 4, 54).
Открыто в 1954 г. И. Т. Кругликовой [Кругликова, 1975, с. 271, № 191].
Расположено в 2 км к северу от с. Золотое, в бухте за мысом Чегене.
В 1988 гг. небольшие раскопки на поселении проведены Артезиан-
ским отрядом ВКАЭ (Н. И. Винокуров). В слое гумуса, помимо ан-
тичной керамики, обнаружены фрагменты причерноморских амфор
и салтово-маяцких горшков [Винокуров, 1998, с. 58–59; Винокуров,
2012, с 321–323, рис. 162]. За пределами бухты, к востоку, в неболь-
шой седловине между возвышенностями, образованными выхода-
ми известняка, прослежены следы размежевания клеров в виде ва-
лов, ориентированных с севера на юг. Некоторые из них прорезаны
раннесредневековыми каменными загородками (загонами для скота).
В 1976 г. А. А. Масленниковым были раскопаны две загородки диаме-
тром 28–30 м, сложенные из необработанных камней. Внутри одной
из них исследованы 4 могилы, содержащие одно или два захоронения.
Погребенные уложены на спину головой на запад. В могилах обнару-
жены бронзовые перстни, браслеты и бусы, позволившие датировать
их VIII в. К сожалению, материалы этих раскопок, за исключением не-
большой заметки в «Археологических открытиях», до сих пор не опу-
бликованы [Масленников, Бердникова, 1977, с. 332–333].
55. Поселение Чегене-II (рис. 4, 55). Обнаружено в 1986 г. сот-
рудником ВКАЭ Т. Н. Смекаловой. Расположено в большой бухте
к северу от поселения Чегене-I, отделено от него скалистой грядой.
С запада оно ограничено побережьем Азовского моря, с севера, юга
и востока – известняковыми кряжами. Среди подъемного материа-
ла, помимо античной керамики, встречаются фрагменты причерно-
морских амфор и салтово-маяцких горшков. К раннесредневековому
периоду относятся каменные загородки и загоны для скота, распо-
лагавшиеся на верхней террасе поселения [Винокуров, 1998, с. 59–
61; Винокуров, 2012, с. 323–324, рис. 162].
204 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

56. Поселение «Полянка» (рис. 4, 56). Поселение расположено


в 5 км к западу от мыса Зюк на берегу бухты в небольшой долине,
ограниченной в востока и ЮВ скалистым холмом. Исследовалось
оно в 1984–1987 гг. отрядом ВКАЭ (нач. отряда В. К. Голенко), в 2007 г.
работы на памятнике возобновились и проводятся по нынешний
день [Голенко, 1989, с. 72; Масленнников, 1998, рис. 80; Кузина,
Масленников, 2015, рис. 1]. В 1985 и 2016 гг. на поселении были
раскопаны остатки жилых построек и вымосток, датированных VIII–
IX вв. Связанный с ними горизонт в культурном слое выражен очень
плохо [Масленников, 1987, с. 368; Супренков, Масленников, Кузина,
2018, с. 240].
57. Поселение Ивановка (рис. 5, 57). Обнаружено в 1963 г.
В. В. Веселовым [Веселов, 2005, с. 170, № 608]. Расположено
на ЮВ окраине с. Ивановка (бывш с. Джапар), где было зафиксиро-
вано небольшое скопление керамики VIII–X вв.
58. Поселение на городище Илурат (рис. 5, 58). Городище рас-
положено в 0,25 км к ЮВ от с. Ивановка и в 17 км к ЮЗ от Керчи.
Занимает СВ оконечность скалистого плато. Первые исследова-
ния на городище провели П. А. Дюбрюкс и И. П. Бларамберг. С 1947
по 1960 г. оно раскапывалось Боспорской археологической экспеди-
цией ЛО ИИМК, под руководством В. Ф. Гайдукевича. В 1950 г. нали-
чие на нем керамики VIII–X вв. среди подъемного материала отме-
тил В. В. Веселов [Веселов, 2005, с. 166, № 572]. С середины 1960-х
и до начала 1980-х гг. (1966, 1968, 1970, 1972, 1976–1981 гг.) городи-
ще исследовалось И. Г. Шургая. С 1982 по 1994 г. работы на нем про-
вел В. А. Горончаровский. В 1950 г. на участке раскопа III близ запад-
ного угла городища В. Ф. Гайдукевичем открыт двухкамерный дом,
частично перекрывший одну из позднеантичных построек. В его за-
полнении были найдены салтово-маяцкие горшки и фрагмент мас-
лобойки [Гайдукевич, 1952в, с. 108–110, рис. 45; 47; Гайдукевич, 1952г,
с. 42; Гайдукевич, 1958, с. 134–137, рис. 147; Гайдукевич, 1981, с. 87,
108; Якобсон, 1958, с. 476–477]. На других участках каких-либо остат-
ков раннесредневековых сооружений и следов хозяйственной дея-
тельности проследить не удалось.
59. Поселение на некрополе Илурата (Илуратском плато)
(рис. 5, 59). Поселение расположено на античном некрополе к югу
от города-крепости Илурат I–III вв. н. э. и занимает восточный уча-
сток скалистого плато (1,0 × 0,3-0,4 км), разделенного неглубокой
безымянной балкой протяженностью около 1 км [Хршановский, 2011,
Л. Ю. Пономарёв 205

с. 373, рис. 1]. Возможно также, что его территория включала и при-
легающий к нему с ЮВ участок Чурубашской балки, в пределах ко-
торого среди подъемного материала встречаются обломки причер-
номорских амфор и салтово-маяцких горшков. Впервые о некрополе
упомянул П. А. Дюбрюкс, отметивший к югу от крепости «поле мерт-
вых» с «гротами» [Дюбрюкс, 2010, I, с. 80–81, 310]. В 1947 г. и 1968–
1976 гг. раскопки на некрополе провел М. М. Кубланов, с 1948
по 1953 г. он исследовался В. Ф. Гайдукевичем, в 1982–1983 гг. –
В. А. Горончаровским, а с 1984 г. – В. А. Хршановским. В итоге были
исследованы многочисленные погребальные и ритуальные ком-
плексы I–IV вв. н. э., в частности, удалось установить, что некото-
рые из склепов, а также обнаруженные на территории некрополя
ритуальные комплексы – так называемые каменные круги (округлые
в плане сооружения, заглубленные в скальный материк и надстро-
енные каменными стенами) и близкие им по функциональному на-
значению прямоугольные сооружения были повторно использованы
во второй половине VIII – первой половине X в., но уже в основном
в качестве жилищ и хозяйственных сооружений.
В 1970 г. в южной части некрополя М. М. Кубланов раскопал
склеп-катакомбу № 19, вероятно, использовавшуюся в качестве вре-
менного жилища. В ней были зафиксированы пятна очагов, найдены
нижние части двух причерноморских амфор и наконечник черешко-
вой железной стрелы [Кубланов, 1976, с. 102–103, 108, рис. 1, 1, 2; 2;
Кубланов, 1983, с. 124–125, рис. 13, 1, 2; Хршановский, 2012, с. 530].
В таком же качестве использовался и склеп-катакомба № 6, раско-
панный в 1968 г. в южной части некрополя примерно в 50 м к ССВ
от склепа № 19. На нижней площадке его дромоса был зачищен ого-
роженный каменными плитками очаг, а в заполнении найдены обломки
причерноморских амфор с мелким зональным рифлением [Кубланов,
1971а, с. 185; Кубланов, 1971б, с. 81, рис. 32; 33, 1; 34, 1, 3].
Кроме склепов-катакомб, повторно были использованы скле-
пы № 52, № 32, № 213, № 220 и № 225, сооруженные из каменных
блоков. В склепе № 52 дромос подвергся перестройке, а в запол-
нении погребальной камеры были зафиксированы пятна костров
[Кубланов, Хршановский, 1989, с. 14]. В склепе № 32 были вырубле-
ны привязи для мелкого рогатого скота [Кубланов, 1979, с. 95, 97,
рис. 3; Хршановский, 2011, с. 405, рис. 20, 1]. Такие же привязи были
вырублены в стенах склепов № 213, № 220 и № 225 [Хршановский,
2010(1), с. 463, рис. 2; Хршановский, 2011, с. 386, 391, 396, рис. 11, 4;
206 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

13, 3; 15, 4]. Кроме того, на плитах пола и нижних блоках стен склепа
№ 213 были прослежены «следы огня» [Хршановский, 2011, с. 386],
а в дромосе склепа № 225 устроили лестницу из плоских камней
[Хршановский, 2009, с. 312; Хршановский, 2011, с. 396, рис. 15].
Что касается «каменных кругов», первые два из них были раско-
паны В. Ф. Гайдукевичем, который в качестве одной из возмож-
ных версий предложил рассматривать эти необычные сооружения
как «остатки какого-то значительно более позднего кочевнического
стойбища» [Гайдукевич, 1950, с. 188]. Спустя несколько лет он уточ-
нил их возможную датировку и функциональное назначение, атрибу-
тировав как «остатки загонов для скота или обрамление юрт кочевни-
ческого стойбища» VIII–IX вв. [Гайдукевич, 1952в, с. 111; Гайдукевич,
1958, с. 138]. Однако в дальнейшем, по мере того как число раско-
панных «каменных кругов» стало увеличиваться, появились веские
основания интерпретировать их как святилища-«тризницы» с хро-
нологическими рамками в пределах конца III – первой половины
V в. н. э. [Хршановский, 1988, с. 20–27; Хршановский, 2014, с. 178–
179]. Одновременно удалось установить, что в VIII–X вв. большин-
ство «каменных кругов» были вновь использованы, но уже в совер-
шенно иных целях, в большинстве своем, видимо, в качестве жилищ
и для хозяйственных нужд.
Так, в двух «кругах», раскопанных в 1940 г. В. Ф. Гайдукевичем,
на уровне каменных кладок были обнаружены обломки сосудов
с «поясками гребенчатого рифления», отнесенные им к раннесредне-
вековому времени [Гайдукевич, 1950, с. 188]. В 1968 г. в одном из «кру-
гов», исследованных М. М. Кублановым в СВ части Илуратского пла-
то, была расчищена вымостка, на уровне которой были выявлены
золистые пятна, кости животных и керамика, датированная VIII–IХ вв.
[Кубланов, 1971а, с. 186; Хршановский, 2015, с. 146].
В 1970–1972 гг. М. М. Кублановым на ЮЗ окраине некрополя был
раскопан еще один «каменный круг», внутри которого был возведен
однокамерный, прямоугольный в плане дом. М. М. Кубланов отнес
постройку к VII–VIII вв., однако обнаруженные в ее заполнении при-
черноморская амфора с бороздчатым рифлением и салтово-маяцкие
горшки позволяют датировать ее не ранее второй половины VIII в.
[Кубланов, 1979, с. 96–97, рис. 1, 5; 4; Кубланов, 1983, с. 122].
В 1984 г. еще один «круг» со следами вторичного использо-
вания в СЗ части плато (в 185 м к югу от городища) исследовал
В. А. Горончаровский. К сожалению, материалы его раскопок до сих
Л. Ю. Пономарёв 207

пор не опубликованы. Известно лишь, что внутри «круга» была


расчищена каменная стенка, сложенная в «елочку» [Горончаровский,
1987, с. 321].
В 1995–1997 гг. на СЗ окраине некрополя В. А. Хршановский от-
крыл еще одно необычное ритуальное позднеантичное сооружение
(№ 162), которое, в отличие от остальных, имело прямоугольную
форму. На уровне верхнего, жилого, горизонта в нем были выявле-
ны каменные загородки. Его находки керамики датируют второй по-
ловиной VIII – первой половиной X в., из них опубликованы фраг-
менты ойнохои скалистинского типа и несколько салтово-маяцких
горшков [Ханутина, Хршановский, 2003, с. 318–320, рис. 8, 13–15].
В 2009–2010 гг. в северной части плато В. А. Хршановский раско-
пал сооружение № 228. В плане оно имело прямоугольную форму
(внутренние размеры 3,0-3,1×4,6-4,7 м) и было ориентировано по ли-
нии СЗ–ЮВ. С трех сторон его ограничивали стены высотой до 1 м,
а с ЮВ стороны, где, возможно, находился вход, границей сооруже-
ния служили уложенные на грунт обработанные блоки. В заполне-
нии обнаружена керамика второй половины VIII – первой половины
Х в., в том числе фрагмент пифоса, причерноморская амфора с мел-
ким зональным рифлением и салтово-маяцкие горшки. По мнению
В. А. Хршановского, его постройка датируется III–IV вв., а повтор-
но оно было использовано в VIII – первой половине IX в. [Тульпе,
Хршановский, 2011, с. 228–236].
В 2009 г. в 5 м к северу от святилища № 228 В. А. Хршановский
открыл «святилище» № 229 округлой в плане формы, размерами
3,0 × 5,0 м, ориентированное по оси СЗ–ЮВ. Оно представляло со-
бой вырубленную в скальном массиве полость (жертвенную яму?),
окруженную мощной кольцевой кладкой. По мнению исследователя,
оно было возведено в IV в. и, возможно, вторично использовалось
в VIII–IX вв. [Зинько, Хршановский, 2011, с. 122, рис. 3; Хршановский,
Буйских, 2013, с. 110–111; Хршановский, Буйских, 2014, с. 94].
И наконец, в 2011–2013 гг. В. А. Хршановским было исследова-
но ритуальное сооружение № 230. В нижней части оно представля-
ло собой округлый котлован диаметром 2,5–2,8 м и глубиной около
1,5 м, вырубленный в материковом суглинке. По краю его окружала
кольцевая кладка высотой до 0,4 м. Возведено сооружение было
не позднее IV в., а в VIII–IX вв. его использовали повторно, о чем сви-
детельствуют найденные в заполнении котлована фрагменты сал-
тово-маяцких горшков [Хршановский, Буйских, 2013, с. 111, рис. 1;
208 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Хршановский, Буйских, 2014, с. 95, рис. 2; Хршановский, 2014, с. 179;


Хршановский, 2015, с. 142–144, рис. 1; 2].
Всего же с 1984 по 2013 г. в восточной части Илуратского плато
было раскопано 7 «каменных кругов» и два близких им по назначению
сооружения прямоугольной формы [Хршановский, 2015, с. 146]. Вместе
с «обитаемыми» склепами они и дают общее представление о салтово-
маяцком поселении, разместившемся на территории некрополя.
60. Поселение Михайловка (рис. 5, 60). Обнаружено в 1963 г.
В. В. Веселовым, повторно осмотрено им в 1964 г. [Веселов,
2005, с. 170, № 606]. Расположено к ЮЗ от искусственного ставка
на юго-западной окраине ныне не существующего с. Михайловка,
в 2 км к западу от с. Ивановка. Подъемный материал представлен
многочисленными фрагментами причерноморских бороздчатых ам-
фор и салтово-маяцких горшков.
61. Поселение на городище Михайловка (рис. 5, 61). Открыто
в 1962 г. В. В. Веселовым. В 1963–1975, 1978–1984, 1987 гг. раскопки
на городище проводил Михайловский отряд Причерноморской экспеди-
ции (в дальнейшем – Михайловская экспедиция) ИА АН СССР под ру-
ководством Б. Г. Петерса. Античное городище расположено в 1 км к югу
от трассы Симферополь–Керчь на вершинах и склонах холмистой гря-
ды (урочище Михайловская гряда), ограниченной с запада и севера рус-
лом высохшей реки [Петерс, 1965, с. 119; Петерс, 1978, с. 117, рис. 1;
Корженков, Овсюченко, Ларьков, Мараханов, Рогожин, Сударев, 2018,
с. 117, рис. 2]. В 1979 г. в восточной части городища им был выделен ран-
несредневековый горизонт, стратиграфически которому соответствовал
слой 11 (VI), датированный исследователем концом VIII – первой полови-
ной IX в. К сожалению, более подробная характеристика этого горизон-
та ни в одной из публикаций Б. Г. Петерса приведена не была [Петерс,
1980, с. 325; Петерс, 1985а, с. 26; Петерс, 1985б, с. 343].
62. Плитовый могильник на городище Михайловка (рис. 5, 62).
Частично раскопан Б. Г. Петерсом в 1983 г. на участке раскопа XXXII,
в 0,6 км к ЮВ от античной цитадели. Одна из четырех раскопанных мо-
гил представляла собой обычное христианское погребение, ориенти-
рованное на ЮЗ, в то время как в других могилах покойники были захо-
ронены головой на юг. В торцевых плитах трех могил высечены ниши
арковидной и трапециевидной формы. В погребениях зачищены оди-
ночные и парное захоронения. Находки представлены бронзовыми
серьгами с подвесками из серебряных шариков и стеклянной пронизи,
бронзовой пирамидальной ворворкой, бронзовой печаткой-амулетом,
Л. Ю. Пономарёв 209

бронзовым перстнем с четырьмя лапками-зажимами и вставкой из си-


него стекла, железным перстнем и кольцами. Б. Г. Петерс датировал
могильник концом VIII – первой половиной IX в. [Петерс, 1985б, с. 343;
Ольховский, Петерс, 1991, с. 151–158].
63. Поселение Сокольское (рис. 5, 63). Обнаружено в 1956 г.
В. В. Веселовым [Веселов, 2005, с. 43, 118, № 159/102.-5]. Располо-
жено в 3 км к СВ от ныне не существующего с. Сокольское (бывш.
Сараймин), между двумя холмами к ЮВ от полевой дороги, ведущей
в с. Приозерное. Среди подъемного материала исследователь отме-
тил фрагменты причерноморских бороздчатых амфор.
64. Поселение Сокольское (рис. 5, 64). Обнаружено в 1963 г.
В. В. Веселовым [Веселов, 2005, с. 171, № 612]. Расположено в 3 км
к СВ от с. Сокольское на восточном берегу балки, ориентированной
в направлении ЮЗ–СВ. Подъемный раннесредневековый материал
представлен немногочисленными фрагментами причерноморских
бороздчатых амфор.
65. Поселение Сокольское (Сокольское II) (рис. 5, 65). Обнаружено
в 1956 г. В. В. Веселовым, повторно осмотрено им в 1963 г. [Веселов,
2005, с. 43, 118, № (166) 157/100.-3; Кругликова, 1975, с. 269, № 166].
Расположено в 0,9–1,0 км к ЗСЗ от с. Сокольское. Занимает западный
и южный склоны возвышенности на западном берегу Сарайминской бал-
ки. Подъемный раннесредневековый материал представлен немногочис-
ленными фрагментами причерноморских бороздчатых амфор.
66. Поселение Репьевка (рис. 5, 66). Открыто в 1962 г. В. В. Весе-
ловым и А. В. Гадло [Гадло, 1963, с. 7, № 5; Веселов, 2005, с. 164,
№ 553; Баранов, 1990, рис. 1, 24; Айбабин, 1999, рис. 78, 87; Зинько,
Пономарёв, 2013, с. 439, № 5, рис. 17, 3]12. Расположено на северной
окраине ныне не существующего с. Репьевка (в археологической ли-
тературе упоминается также как с. Репьево, бывш. Айман-Кую, в 4 км
к ЮВ от с. Горностаевка), к западу от дороги, соединяющей трас-
су Симферополь–Керчь и с. Пташкино. У подножия возвышенности
А. В. Гадло была собрана немногочисленная керамика IV–III вв. до н. э.,
VIII – первой половины X в. и позднесредневекового времени. Подробная
характеристика подъемного материала в отчете не приведена.

12
В выборочную сводку раннесредневековых памятников Крыма, опубликован-
ную в 1970 г., А. Л. Якобсон включил еще одно поселение Репьевка с подъемным
материалом «III–IV вв. и VIII–IX вв.», обследованное им в 1963 г. к югу от села
[Якобсон, 1970, с. 28, пункт 77, рис. 1, 77].
210 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

67. Поселение Репьевка (рис. 5, 67). Открыто в 1962 г. А. В. Гадло


[Гадло, 1963, с. 4; Зинько, Пономарёв, 2013, с. 439, № 6, рис. 17, 3].
Расположено у южного подножия возвышенности на северной окра-
ине с. Репьевка, в 0,3 км к востоку от дороги, соединяющей трассу
Симферополь–Керчь и с. Пташкино. На пашне среди камней обнару-
жены два обломка высокогорлых кувшинов с плоской ручкой и обло-
мок «светлоглиняной амфоры с мелким рифлением», относящейся,
по мнению А. В. Гадло, к «известному типу амфор XI–XII вв.». К ка-
кому конкретно из них, автор, к сожалению, не уточнил [Гадло, 1963,
с. 4, рис. 2; Гадло, 1968а, с. 64; Гадло, 2004, с. 116].
В итоге в публикацию было включено 67 памятников, из них 62
с различной степенью уверенности могут быть классифицированы
как салтово-маяцкие поселения. К сожалению, лишь немногие из них
были раскопаны (15 поселений). На остальных поселениях работы
ограничились преимущественно визуальными наблюдениями и сбо-
ром подъемного материала. На двух объектах, получивших услов-
ные названия поселения Маяк и Кош-Кую, пока что обнаружены толь-
ко отдельные находки второй половины VIII – первой половины X в.,
поэтому характер этих памятников остается под вопросом.
Тем не менее сравнительно небольшие по объему результаты,
полученные в процессе изучения салтово-маяцких поселений цен-
тральной и северной части Керченского полуострова, уже и на дан-
ном этапе позволяют составить о них общее представление, вполне
достаточное для сравнения с другими памятниками этой же культу-
ры в сопредельных регионах.
В частности, удалось подтвердить ряд выявленных ранее зако-
номерностей в их размещении и, прежде всего, тот факт, что боль-
шая часть салтово-маяцких поселений располагалась в восточной
части Керченского полуострова, видимо, тяготея к Боспору и проле-
гавшим по Керченскому проливу морским торговым коммуникациям.
Северо-западная часть полуострова была заселена не столь плот-
но. Большая часть известных здесь поселений концентрировалась
преимущественно на побережье Азовского моря и в долинах степных
рек. В зависимости от ландшафтно-топографических условий посе-
ления центральной и северной части Керченского полуострова мож-
но разделить на две группы. Поселения первой группы располага-
лись на побережье Азовского моря и занимали берега заливов, бухт,
пологие площадки мысов и морские террасы. Во вторую группу объ-
единены поселения, обнаруженные в отдаленных от моря районах
Л. Ю. Пономарёв 211

полуострова. Как правило, они занимали долины степных рек, балки


с сезонными водотоками, южные склоны холмистых гряд и возвышен-
ностей. Гораздо реже заселялись безводные вершины плато и остан-
цевых холмов. Причем большая часть салтово-маяцких поселений
располагалась на месте заброшенных поселений и городищ антично-
го времени. И это вполне логично, поскольку в античный период были
освоены наиболее благоприятные для проживания и ведения хозяй-
ственной деятельности территории, к тому же остатки стен и фун-
даментов древних построек являлись источником готового к исполь-
зованию строительного материала. Особого внимания заслуживают
поселения, расположившиеся на территории позднеантичных некро-
полей (некрополи Илурата и городища Белинское), практический ин-
терес к которым обозначился в основном благодаря склепам, которые
за короткий отрезок времени и без особых усилий можно было при-
способить в качестве жилищ и для хозяйственных нужд.
Что касается салтово-маяцких могильников, их на Керченском по-
луострове обнаружено гораздо меньше, поскольку, в отличие от посе-
лений, они не имеют каких-либо признаков на дневной поверхности.
Все они были обнаружены случайно, чаще всего в процессе раско-
пок других памятников либо проводившихся на их территории строи-
тельных работ. К тому же исследованы были лишь некоторые из них,
и небольшими площадями, а результаты раскопок если и публикова-
лись, то, как правило, в виде тезисов или не в полном объеме. Таким
же образом можно охарактеризовать и салтово-маяцкие погребаль-
ные памятники центральной и северной части Керченского полуостро-
ва. Они представлены пятью плитовыми могильниками, захоронения
в которых были совершены по христианскому обряду. Как и поселения,
они датируются второй половиной VIII – первой половиной X в.
К сожалению, все найденные салтово-маяцкие памятники се-
верной и центральной части Керченского полуострова охватить од-
ной публикацией не удалось. Информация о некоторых из них еще
не доведена до издательского уровня. Большая же часть остальных
памятников, выявленных, преимущественно В. В. Веселовым, не име-
ет точных топографических привязок и надежно подтвержденной да-
тировки. Составление их полной археологической карты осуществимо
лишь в рамках комплексной многолетней программы, включающей ре-
визию материалов всех без исключения работавших в этом регионе
археологических экспедиций, а также планомерные и широкомасштаб-
ные разведки с использованием современных методик и технологий.
212 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Рис. 1.
Салтово-маяцкие памятники
Керченского полуострова
(Ак-Монайский перешеек)
Л. Ю. Пономарёв 213

Рис. 2.
Салтово-маяцкие памятники Керченского полуострова
(северо-западная часть)
214 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Рис. 3.
Салтово-маяцкие памятники Керченского полуострова
(мыс Казантип и его окрестности)
Л. Ю. Пономарёв 215

Рис. 4.
Салтово-маяцкие памятники Керченского полуострова
(северо-восточная часть)
216 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Рис. 5.
Салтово-маяцкие памятники Керченского полуострова
(окрестности с. Новониколаевка, с. Марфовка и с. Приозерное)
Л. Ю. Пономарёв 217

Литература

Айбабин А. И. Этническая история ранневизантийского Крыма. Симфе-


рополь, 1999.
Баранов И. А. Некоторые итоги изучения тюрко-болгарских памятников
Крыма // Плиска-Преслав. Т. 2. София, 1981.
Баранов И. А. Таврика в эпоху раннего средневековья (салтово-маяцкая
культура). Киев, 1990.
Баукова А. Ю. Археологічна діяльність Керченського музею у другій поло-
вині 40-х – у 50-х рр. ХХ ст. // Научный сборник Керченского заповед-
ника. Вып. II. Керчь, 2008.
Бейлин Д. В., Пономарёв Л. Ю. Северо-Восточная оконечность Керченского
полуострова: памятники второй половины VIII – первой половины X в.
(предварительные материалы к составлению археологической карты) //
Бахчисарай: археология, история, этнография. Бахчисарай–Белгород,
2018.
Белик Ю. Л. Некоторые особенности использования традиционных строи-
тельных приемов на поселении Биели // XIX Боспорские чтения. Боспор
Киммерийский и варварский мир в период античности и средневеко-
вья. Традиции и инновации. Материалы международной научной кон-
ференции. Керчь, 2018.
Блаватский В. Д., Шелов Д. Б. Разведки на Керченском полуострове //
Краткие сообщения Института истории материальной культуры.
Вып. LVIII. 1955.
Брайчевський Ю. М. Кримська сесія 1952 р. // Ruthenica. Т. I. Киев, 1952.
Веселов В. В. Сводная ведомость результатов археологических разведок
на Керченском и Таманском полуостровах в 1949–1964 гг. // Древности
Боспора. Supplementum II. М., 2005.
Винокуров Н. И. Работы в Ленинском районе // Археологические исследо-
вания в Крыму 1994 год. Симферополь, 1997.
Винокуров Н. И. Археологические памятники урочища Артезиан в Крымском
Приазовье. М., 1998.
Винокуров Н. И. Феномен человеческих жертвоприношений в античное
и средневековое время (по материалам ритуальных захоронений
Крымского Приазовья) // Боспорский феномен: погребальные памят-
ники и святилища. Материалы международной научной конференции.
Ч. 1. СПб., 2002.
Винокуров Н. И. Практика человеческих жертвоприношений в анти-
чное и средневековое время (по материалам раскопок ритуальных
218 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

захоронений в Крымском Приазовье) // OPUS: междисциплинарные


исследования в археологии. Вып. 3. М., 2004а.
Винокуров Н. И. Периодизация и хронология городища Багерово-
Северное // Боспорский феномен: проблемы хронологии и датировки
памятников. Материалы международной научной конференции. Ч. 1.
СПб., 2004б.
Винокуров Н. И. Погребальные комплексы античного и средневеково-
го времени: разрыв традиции или преемственность (на примере го-
родища и некрополя Артезиан) // XII Боспорские чтения. Боспор
Киммерийский и варварский мир в период античности и средневеко-
вья. Взаимовлияния культур. Материалы международной научной кон-
ференции. Керчь, 2011.
Винокуров Н. И. Археологические памятники в Крымском Приазовье (по
материалам ААЭ 1988–2011). Saarbrücken, 2012.
Винокуров Н. И., Пигин А. П. Топографические работы на археологическом
памятнике «Багерово-Северное» // Геопрофи. № 3. М., 2016а.
Винокуров Н. И., Пигин А. П. Топографические работы 2015 г. на архео-
логическом памятнике «Багерово-Северное» // Таврические студии.
Симферополь, 2016б. № 10.
Винокуров Н. И., Пономарёв Л. Ю. Салтово-маяцкие комплексы городища
Артезиан (по материалам раскопок 1994–2010 гг.) // Таврические сту-
дии. Исторические науки. № 7. Симферополь, 2015а.
Винокуров Н. И., Пономарёв Л. Ю. Салтово-маяцкое поселение на антич-
ном городище Артезиан (Керченский полуостров) // LAUREA I. Чтения
памяти профессора Владимира Ивановича Кадеева. Материалы.
Харьков, 2015б.
Винокуров Н. И., Пономарёв Л. Ю. Южный участок салтово-маяцкого посе-
ления на городище Артезиан (по материалам исследований на раско-
пе II) // Проблемы истории, филологии, культуры. № 3(49). Москва–
Магнитогорск–Новосибирск, 2015в.
Винокуров Н. И., Пономарёв Л. Ю. Жилищные и хозяйственные комплексы
салтово-маяцкого времени в центральной части городища Артезиан //
Древности Боспора. Т. 19. М., 2015г.
Винокуров Н. И., Пономарёв Л. Ю. Жилые и хозяйственные постройки сал-
тово-маяцкого поселения на городище Артезиан (Керченский полу-
остров) // Материалы международной научно-практической конфе-
ренции, посвященной 25-й годовщине Комратского государственного
университета 4 февраля 2016. Наука, образование, культура. Т. II.
Комрат, 2016а.
Л. Ю. Пономарёв 219

Винокуров Н. И., Пономарёв Л. Ю. К хронологии и периодизации городи-


ща Артезиан в средневековый период (предварительные данные) //
Стародавнє Причорномор’я. Вип. 11. Одеса, 2016б.
Винокуров Н. И., Пономарёв Л. Ю. Салтово-маяцкие погребения на городи-
ще Артезиан // Таврические студии. № 10. Симферополь, 2016в.
Винокуров Н. И., Пономарёв Л. Ю. Салтово-маяцкое поселение на горо-
дище Артезиан (краткий обзор по результатам исследований 1989–
2010 гг.) // Хазарский альманах. Т. 14. М., 2016г.
Винокуров Н. И., Пономарёв Л. Ю. Центральный участок салтово-маяцкого
поселения на городище Артезиан (по итогам исследований на раско-
пе I в 1989–2001 гг.) // Проблемы истории, филологии, культуры. № 1(51).
Москва–Магнитогорск–Новосибирск, 2016д.
Винокуров Н. И., Пономарёв Л. Ю. Центральный участок салтово-маяцкого
поселения на городище Артезиан (по итогам исследований на раско-
пе III в 2002–2010 гг.) // Боспорские исследования. Вып. XXXIII. Керчь,
2016е.
Винокуров Н. И., Пономарёв Л. Ю. Культовые комплексы салтово-маяцко-
го поселения на городище Артезиан (по материалам раскопок 1994–
2010 гг.) // Проблемы истории, филологии, культуры. № 1(55). Москва–
Магнитогорск–Новосибирск, 2017а.
Винокуров Н. И., Пономарёв Л. Ю. Мертвые среди живых: погребаль-
ные салтово-маяцкие комплексы на городище Артезиан // Древности
Боспора. Т. 21. М., 2017б.
Гадло А. В. Отчет о работе средневекового археологического отря-
да Ленинградского ордена Ленина Государственного Университета
им. А. А. Жданова на территории Керченского полуострова в 1962 году.
Л., 1963 // Научный архив Института археологии Национальной
Академии наук Украины (ИА НАНУ), № 1962/41. 1962.
Гадло А. В. Проблема Приазовской Руси и современные археологические
данные о южном Приазовье VIII–X вв. // Вестник Ленинградского уни-
верситета. Т. 14. Вып. 3. 1968а.
Гадло А. В. Раннесредневековое селище на берегу Керченского пролива
(по материалам раскопок 1963 года) // Краткие сообщения Института
археологии. Вып. 113. 1968б.
Гадло А. В. Этнографическая характеристика перехода кочевников к оседло-
сти (по материалам Восточно-Крымской степи и предгорий VIII–X веков) //
Этнография народов СССР. Л., 1971.
Гадло А. В. Предыстория Приазовской Руси. Очерки истории русского кня-
жения на Северном Кавказе. СПб., 2004.
220 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Гайдукевич В. Ф., Леви Е. И., Прушевская Е. О. Раскопки северной и за-


падной частей Мирмекия // Материалы и исследования по археологии
СССР. № 4. М.–Л., 1941.
Гайдукевич В. Ф. Боспорский город Илурат // Советская археология. 1950.
Т. XIII.
Гайдукевич В. Ф. Раскопки Тиритаки в 1935–1940 гг. // Материалы и иссле-
дования по археологии СССР. № 25. М.–Л., 1952а.
Гайдукевич В. Ф. Раскопки Мирмекия в 1935–1938 гг. // Материалы и иссле-
дования по археологии СССР. № 25. М.–Л., 1952б.
Гайдукевич В. Ф. Раскопки Тиритаки, Илурата и Мирмекия // Краткие сооб-
щения Института истории материальной культуры. Вып. XLV. 1952в.
Гайдукевич В. Ф. Боспорские города в свете археологических исследова-
ний последних двух десятилетий // Археология и история Боспора. Т. I.
Симферополь, 1952г.
Гайдукевич В. Ф. Илурат (Итоги археологических исследований 1948–1953 гг.) //
Материалы и исследования по археологии СССР. № 85. М.–Л., 1958.
Гайдукевич В. Ф. Боспорские города (Уступчатые склепы. Эллинистическая
усадьба. Илурат). Л., 1981.
Голенко В. К. Исследования на поселении Полянка // Скифия и Боспор. Архе-
ологические материалы к конференции памяти академика М. И. Рос-
товцева. Ленинград, 14–17 марта 1989 года. Новочеркасск, 1989.
Горончаровский В. А. Исследование городища и некрополя Илурата //
Археологические открытия в 1985 году. М., 1987.
Дюбрюкс П. Собрание сочинений: В 2 т. / Сост. и отв. ред. И. В. Тункина; под-
гот. текстов И. В. Тункиной и Н. Л. Сухачева; пер. с франц. яз. Н. Л. Суха-
чева. Т. I. СПб., 2010.
Зинько В. Н., Пономарёв Л. Ю. Разведки А. В. Гадло на Керченском по-
луострове в 1962 г. (в свете современных археологических данных) //
Боспорские исследования. Вып. XXVIII. Симферополь–Керчь, 2013.
Зинько В. Н., Хршановский В. А. Раскопки некрополей Илурата и Китея //
Археологічні дослідження в Україні – 2010. Київ–Полтава, 2011.
Зубарев В. Г. Античное поселение у села Белинское (предварительные
итоги раскопок в 1996–1999 годах) // Древности Боспора. Т. 3. М., 2000.
Зубарев В. Г. К вопросу о времени существования городища «Белинское» //
175 лет Керченскому Музею Древностей. Материалы международной
конференции (27–29 июля 2001 г.). Керчь, 2001.
Зубарев В. Г. Некоторые вопросы позднеантичной истории Европейского
Боспора по результатам раскопок городища у с. Белинское // Древности
Боспора. Т. 5. М., 2002.
Л. Ю. Пономарёв 221

Зубарев В. Г., Ланцов С. Б. Некрополь городища «Белинское» (предваритель-


ные результаты первых раскопок) // Древности Боспора. Т. 10. М., 2006.
Зубарев В. Г. Изделия из кости с городища «Белинское» и его некрополя //
Древности Боспора. Т. 12. Ч. 1. М., 2008.
Зубарев В. Г., Леонтьева В. А., Пономарёв Д. Ю. Некоторые вопросы истории
Европейского Боспора во второй половине III в. н. э. (по материалам раско-
пок склепа № 19 некрополя городища «Белинское») // XIV Боспорские чте-
ния. Боспор Киммерийский и варварский мир в период античности и сред-
невековья. Археологический объект в контексте истории. Материалы
международной научной конференции. Керчь, 2013.
Зубарев В. Г., Майко В. В., Ярцев С. В. Новый склеп с раннесредневековыми
материалами из раскопок некрополя городища Белинское // Боспорские
исследования. Вып. XXXV. Керчь, 2017.
Зубарев В. Г., Майко В. В., Ярцев С. В. Керамический комплекс средневе-
кового времени городища Белинское // Боспорский феномен. Общее
и особенное в историко-культурном пространстве античного мира.
Материалы международной научной конференции. Ч. 1. СПб., 2018.
Зубарев В. Г., Масленников А. А. Историческая география Европейского
Боспора по Клавдию Птолемею // Советская археология. 1987. № 3.
Зубарев В. Г., Пономарёв Д. Ю., Ефименок В. А. Новый склеп с полу-
циркульным перекрытием римского времени из раскопок некропо-
ля городища «Белинское» // Боспорские исследования. Вып. ХХХ.
Симферополь–Керчь, 2014.
Зубарев В. Г., Седых Е. Е. Планировка и основные этапы застройки городи-
ща «Белинское» во II – первой половине V в. н.э. // Боспорские иссле-
дования. Вып. XXVIII. Симферополь–Керчь, 2013.
Зубарев В. Г., Смекалов С. Л. Культурно-исторический ландшафт городища
«Белинское» // Древности Боспора. Т. 18. М., 2014.
Зубарев В. Г., Сон Н. А. Исследования городища «Белинское» и его некро-
поля // Археологічні дослідження в Україні – 2012. Київ, 2013.
Зубарев В. Г., Сон Н. А. Исследования городища «Белинское» и некрополя
(предварительные итоги) // Археологічні дослідження в Україні – 2013.
Київ, 2014.
Зубарев В. Г., Ярцев С. В. Новый сакральный комплекс на городище
«Белинское» в Восточном Крыму // Проблемы истории, филологии,
культуры. № 1(43). Москва–Магнитогорск–Новосибирск, 2014.
Зубарев В. Г., Ярцев С. В., Смекалов С. Л. Археологические исследования
2016 года на городище «Белинское» в Восточном Крыму // Таврические
студии. № 12. Симферополь, 2017.
222 «Хазарский альманах». Том 17. Москва 2020

Зубарев В. Г., Ярцев С. В. Археологические исследования 2017 года на го-


родище и некрополе «Белинское» в Восточном Крыму // История и ар-
хеология Крыма. Вып. VIII. Севастополь, 2018.
Кислый А. Е. Исследования в Восточном Крыму // Археологические откры-
тия 1983 года. М., 1985.
Кислый А. Е. Планиграфия памятников Каменской культуры в Восточном
Крыму // Древности Боспора. Т. 16. М., 2012.
Корженков А. М., Овсюченко А. Н., Ларьков А. С., Мараханов А. В., Рого-
жин Е. А., Сударев Н. И. Следы сильных землетрясений на Михайлов-
ском городище (Керченский полуостров, Крым) // Древности Боспора.
Т. 22. М., 2018.
Кругликова И. Т. Сельское хозяйство Боспора. М., 1975.
Кругликова И. Т. Сельская территория // Археология СССР. Античные госу-
дарства Северного Причерноморья. М., 1984.
Кругликова И. Т. Поселение у деревни Ново-Отрадное // Древности Бос-
пора. Т. 1. М., 1998.
Кубланов М. М. Раскопки в районе с. Ивановки // Археологические иссле-
дования на Украине в 1968 г. Информационные сообщения. Вып. III.
Киев, 1971а.
Кубланов М. М. Исследование некрополя Илурата // Краткие сообщения
Института археологии. Вып. 128. 1971б.
Кубланов М. М. Новые памятники некрополя Илурата // Краткие сообщения
Института археологии. Вып. 145. 1976.
Кубланов М. М. Новые погребальные сооружения Илурата // Краткие сооб-
щения Института археологии. Вып. 159. 1979.
Кубланов М. М. Раскопки некрополя Илурата. Итоги и проблемы // Научно-
атеистические исследования в музеях: использование культовых пред-
метов в атеистических экспозициях. Л., 1983.
Кубланов М. М., Хршановский В. А. Некрополь Илурата: раскопки 1984–
1988 годов // Проблемы религиеведения и атеизма в музеях. Л., 1989.
Кузина Н. В., Масленников А. А. О раннем поселении вблизи городища
«Полянка» в Крымском Приазовье. Ч. 1. // Вестник Нижегородского уни-
верситета им. Н. И. Лобачевского. № 1. 2015.
Куликов А. В. Поселение Кош-Кую (Республика Крым, Ленинский район) //
Города, селища, могильники. Раскопки 2017. Материалы спасательных
археологических исследований. Т. 25. М., 2018.
Лесков А. М., Збенович В. Г. Археологические разведки на Керченском полу-
острове в 1959 г. // Археология и история Боспора. Т. II. Симферополь,
1962.
Л. Ю. Пономарёв 223

Майко В. В., Зубарев В. Г., Ярцев С. В. Раннесредневековые материалы го-


родища «Белинское» в Восточном Крыму // Древности Боспора. Т. 20.
М., 2016а.
Майко В. В., Зубарев В. Г., Ярцев С. В. Хозяйственные ямы средневе-
кового поселения в восточной части городища античного времени
«Белинское» // Таврические студии. № 10. Симферополь, 2016б.
Майко В. В., Зубарев В. Г., Ярцев С. В. Христианизация салтовского на-
селения Восточного Крыма. Исследователи и исследования // XVII
Боспорские чтения. Боспор Киммерийский и варварский мир в пе-
риод античности и средневековья. Исследователи и исследования.
Материалы международной научной конференции. Керчь, 2016в.
Майко В. В., Пономарёв Л. Ю. Салтово-маяцкий могильник Конрат на Кер-
ченском полуострове (по результатам раскопок 2015 г.) // История и ар-
хеология Крыма. Вып. VII. Симферополь, 2018.
Масленников А. А., Бердникова Л. А. Раскопки в районе с. Золотое
на Керченском полуострове // Археологические открытия 1976 года.
М., 1977.
Масленников А. А., Литвинюк Н. А. Археологические памятники на мысе
Казантип // Научные записки заповедника «Мыс Мартьян». Вып. 5. Ялта,
2014.
Масленников А. А., Чевелев О. Д. Новые памятники античного времени
на северном побережье Керченского полуострова // Краткие сообще-
ния Института археологии. Вып. 168. 1981.
Масленников А. А. Исследование античных памятников Крымского
Приазовья // Археологические открытия 1985 года. М., 1987.
Масленников А. А. Эллинская хора на краю ойкумены. Сельская территория