Вы находитесь на странице: 1из 21

Бэзил Бернстайн

Публичный язык: социологические импликации языковой формы1

В более ранней работе была сделана попытка показать связь между двумя
формами языкового выражения и способом установления отношений к
объектам. Утверждалось, что одна из форм пользования языком, называемая
публичным языком, стимулирует мышление описательного порядка и
чувствительность к определенной форме социального взаимодействия. В
предыдущей статье речь шла о публичном языке применительно к его
использованию неквалифицированными и полуквалифицированными слоями
населения, однако речь, тождественная публичному языку, наблюдается и в
таких группах, как криминальные субкультуры, сельские группы, вооруженные
силы и группы подростков. Характеристики публичного языка таковы2:
1. Короткие, грамматически простые, часто незаконченные предложения,
однообразная синтаксическая конструкция с глагольной формой активного
залога.
2. Простое и повторяющееся использование союзов (так, значит, и, потому).
3. Частое использование коротких команд и вопросов.
4. Жесткое и ограниченное употребление прилагательных и наречий.
5. Редкое употребление безличных местоимений в качестве субъектов.
6. Высказывания, сформулированные как имплицитные вопросы, которые
создают цикличность (порочный круг), например: «Это ведь естественно, не так
ли?», «Я бы ни за что не поверил».

1
Перевод выполнен по изданию: B. Bernstein. A public language: some sociological
implications of a linguistic form. British Journal of Sociology 61 Suppl 1(s1):77-81 · January 2010.
2
Некоторые из этих характеристик будут проявляться в той или иной степени в любой
форме использования языка, но термин "публичный язык" зарезервирован для формы
коммуникации, в которой присутствуют все характеристики. Можно говорить о
приближении к публичному языку в той мере, в какой другие характеристики не
встречаются. (Здесь и далее примечания автора).
7. Утверждение факта часто используется как причина и вывод, или, точнее,
причина и вывод смешиваются, чтобы произвести категорическое утверждение,
например: "Делай, как я тебе говорю", "Держись крепче", "Ты никуда не
пойдешь", "Оставь это".
8. Часто встречается индивидуальный отбор из группы идиоматических фраз.
9. Символизм имеет низкий уровень общности.
10. Индивидуальная квалификация имплицитна в структуре предложения,
следовательно, это язык имплицитного значения. Считается, что именно этот
факт определяет форму языка.
Эти характеристики взаимодействуют кумулятивно и в процессе развития
усиливают друг друга, и поэтому эффект любого из них зависит от наличия
других. Использование публичного языка, скорее всего, является функцией
определенной социальной структуры, хотя психологические и физиологические
факторы в любом конкретном случае изменят его использование. Это
использование языка не обязательно является результатом ограниченного
словарного запаса, но возникает из чувствительности к способу организации
опыта и манеры реагирования на него. Таким образом, два ребенка четырех
лет, один из которых происходит из семьи неквалифицированных или
полуквалифицированных рабочих, а другой из семьи среднего класса, могут
иметь схожий словарный запас, но способ, с помощью которого они соотносят
слова, выявит различия3. Далее, индивид может иметь в своем распоряжении

3
Хотя очевидно, что определенные аспекты речевого развития детей должны обязательно
иметь место независимо от социальной группы, структурирование языка, используемого и
реагирующего на него, имеет решающее значение независимо от возраста ребенка.
Следующий разговор происходил в детском саду для среднего класса. Две маленькие
девочки четырех лет спорили о своем росте:‘Я больше тебя", "Нет, я больше тебя".
Внезапно диалог принял другой оборот: «А моей сестре семь с половиной!» К.: «Ну, она
же не ты!» С.: «Нет, каждый сам по себе».
В выборке из 480 детей в возрасте от трех до восьми лет Темплин обнаружила существенные
различия между верхними социально-экономическими и нижними социально-
экономическими группами, разбросанными по всему возрастному диапазону. Наибольшее
количество существенных различий, по-видимому, сосредоточено в артикуляции гласных,
средних и конечных согласных, длине вербализованных реплик, степени сложности
вербализации и в лексике распознавания в старшем возрасте.
две разновидности пользования языком, публичный язык и формальный4 язык5,
или же он может быть ограничен одним, публичным языком, в зависимости от
его социальной группы6.
Язык считается одним из важнейших средств инициации, синтеза,
формирования мышления,чувств и поведения, которые функционально связаны
с социальной группой. Само по себе оно не препятствует выражению
конкретных идей и не ограничивает индивида определенным уровнем
концептуализации, но определенные идеи и обобщения стимулирует в большей
степени, чем другие. То есть использование языка способствует развитию в
определенном направлении, а не препятствует другим возможным
направлениям. Публичный язык не подразумевает общего словаря. Разные
формы коммуникации часто тонко дифференцированы по отношению к
объектам, которым придается значение. Однако меня интересует форма или
способ употребления языка, а не различия в лексике. Понятие публичного языка
относится к общему языковому способу, который включает в себя различные

4
Некоторые характеристики формального языка: 1) То, что говорится, регулируется
корректным грамматическим порядком и синтаксисом. 2) Логические модификации и
ударение опосредуются через грамматически сложную конструкцию предложения,
особенно через использование ряда союзов и определительные придаточные
предложения. 3) Частое использование предлогов, указывающих на имеющиеся
логические взаимосвязи, а также на временную и пространственную смежность. 4)
Частое употребление безличных местоимений ‘it’,‘one’. 5) Избирательный отбор
прилагательных и наречий. 6) Индивидуальная модификация вербально опосредована
через структуру и отношения внутри и между предложениями. То есть она эксплицитна.
7) Экспрессивный символизм, обусловленный этой лингвистической формой, выступает,
скорее, в качестве аффективной поддержки сказанного, чем выразителя его логического
значения. 8) Данное использование языка указывает на возможности, присущие сложной
концептуальной иерархии, необходимые для организации и структурирования опыта.
Эти характеристики должны рассматриваться как дающие направление организации
мышления и чувства, а не в качестве устанавливающих сложные формы отношений.
5
Различие между публичным и формальным использованием языка - это не просто вопрос
различия между устным и письменным языком. Хотя формальный язык будет
модифицирован устным использованием и ситуацией, модификация будет, как
предполагается, в пределах привычного употребления. Устный формальный язык не будет
публичным языком. Также письменный публичный язык не будет приближаться к
формальному использованию языка, устному или письменному.
6
Самая большая из таких групп состоит из лиц, происходящих из нижних социальных
слоев и занимающихся неквалифицированным и полуквалифицированным трудом .
формы общения, диалекты и т. д.. Я исследую поведенческие последствия
людей, которые ограничены публичным языком.
Эти характеристики, выражающие специфику публичного языка, задают общее
направление организации мышления и чувств, а не устанавливают сложные
формы отношений.
Будут рассмотрены первые четыре характеристики. Короткое, грамматически
простое, синтаксически однообразное предложение, являющееся типичной
единицей публичного языка, который не способствует передаче идей и
отношений, требующих точной формулировки. Грубая, простая глагольная
структура, вокруг которой строится предложение, указывает на затруднение,
возникающее при необходимости выразить процесс. Эта трудность может иметь
два важных последствия. Для характеристики процесса может использоваться
лексически неточное слово более низкого логического порядка, в то время как
глагольная конструкция может фиксировать процесс в несоответствующем
грамматическом времени7. Эта форма использования языка постоянно
усиливается с момента овладения речью, и, поскольку индивид не осваивает
никакой другой возможности выражения, субъективно у него может
отсутствовать осознание неадекватности (неполного соответствия) данного им
описания. Нередко когда пользователю публичного языка указывают на более
подходящую формулировку, последний может настаивать на том, что именно
это он и имел в виду. В некотором смысле это верно, ибо то, что индивид хотел
сказать, то он и сказал. Переформулировка представляет собой характеристику
второго порядка (сделанную с позиции формального языка), которая чужда
говорящему, пытающемуся свести второй порядок к первому. Когда это сделать
не получается, второй порядок будет считаться ненужным, неуместным, может
быть, даже глупым, или слушатель просто будет сбит с толку. Возможно дело в
том, что в публичном языке процент существительных по отношению к
7
Этот процесс замещения применим и к существительным. Мать из рабочего класса на
вопрос ребенка, как называется указанное им здание, ответила: "это полицейский
участок". Здание оказалось Скотланд-Ярдом. Подобные случаи ставят вопрос о
взаимосвязи между лингвистической кодификацией, познанием и распознаванием
(идентификацией).
глаголам выше, чем в формальном языке, не говоря уже о том, что публичный
язык имеет очень ограниченный словарный запас 8. Если это так, то публичный
язык имеет тенденцию подчеркивать факты, а не процессы.
Из-за простой конструкции предложения и того факта, что публичный язык не
допускает достаточного количества реализаций смысла, логическая
модификация и логическое ударение могут быть переданы лишь самым грубым
образом. Это неизбежно влияет на продолжительность и вид завершенной
мысли9. Не менее важное значение имеет и привычка оперировать небольшой
группой союзов ("и", "так", "тогда", "потому что"); как правило, это указывает
на неправильно установленную взаимосвязь или на то, что приблизительное
понятие используется в качестве замещения более точного логического
различения. В этом случае неточное слово становится эквивалентом
соответствующего логического различия. В силу лимитированного и жесткого
употребления прилагательных и наречий, индивидуальные модификации
объектов (существительных) и индивидуальные модификации процессов
(наречий) будут сокращаться. Поскольку выбор ограничен, прилагательные и
наречия функционируют как социальные счетчики, через которые
регламентируют индивидуальные модификации. Это резко снижает вербальную
проработку модификаций, которая, будучи выражена посредством
экспрессивной символики10, придает дополнительный смысл сказанному.
Пятая характеристика указывала на то, что безличные местоимения будут редко
использоваться в качестве субъектов предложений. Я имею в виду здесь
местоимение "one". Использование местоимения "one" в качестве субъекта
предполагает объективацию вербализованного опыта. Субъект становится
всеобщим и таким образом освобождается от ограничений личного опыта.
8
Д. Маккарти обнаружил, что дети рабочего класса используют больший процент
существительных, чем представители среднего класса, а также меньше сложносоставных
предложений, меньше вопросительных слов, но больше восклицаний.
9
А.М. Кин, заместитель директора Института образования Университета Лидса, отметил,
что «ученик должен приучен переводить связные идеи в слова».
10
Г-н Кин далее сказал, что язык современного среднего ученика имеет небольшой
словарный запас (особенно это касается прилагательных). Такие слова, как "nice" и т. д.,
используются для выражения практически любой реакции.
"One" также указывает на отношение к системе взаимосвязей
(взаимозависимостей), которые противостоят индивиду. В особом смысле
"one" подразумевает преодоление непосредственного опыта, выход за пределы
личного, а также помогает индивиду установить особые отношения с
объектами и другими личностями. Безличность становится важным аспектом
возможностей, вытекающих из языка. Однако в публичном языке подобную
функцию будут выполнять местоимения "we" или "you". В действительности
же, совершенно иную, так как это не простая замена; поскольку "we" или "you"
отсылают к локальному опыту, локальным социальным отношениям,
непосредственным нормативным установкам, то есть ограничиваются сферой
личного. Социальные и логические системы отсчета здесь различны, они
замкнуты и ограничены. Возможности, задаваемые местоимением "one"
(имеющие как социальное, так и логическое значение), отсутствуют.
Шестая характеристика публичного языка относится к той частоте, с которой
утверждение факта используется и в качестве причины, и в качестве следствия;
точнее, причина смешивается с выводом, чтобы произвести категорическое
утверждение11. Очевидно, что эта форма высказывания появляется в контексте
различных форм языкового употребления и часто ассоциируется с

11
Пример такого утверждения. Мать с ребенком в автобусе: «Держись крепче». Ребенок:
«Почему?» Мать: «Держись крепче!» Ребенок: «Почему?» Мать: «Я же сказала тебе
держаться крепче, не так ли? » Отец - сыну: «Ты никуда не пойдешь». Сын:« Почему?»
Отец: «Вечно ты где-то ходишь». Сын: «Почему я не могу пойти?» Отец:«Я же сказал,
что ты не пойдешь. Теперь заткнись!»
Сарасон и Гладуин отмечают: «Очень важно, что происходит, когда ребенок спрашивает:
"Почему?» - вознаграждают его за это или наказывают, отвечают или не отвечают (и если
отвечают, то как: с точки зрения традиции или логики), или же ему говорят, что он
слишком молод, чтобы задавать такие вопросы, или, может быть, его поощряют думать
об этом самому?» Конечно, подобного рода категорическое утверждение время от
времени появляется в любом языковом употреблении, но в публичном языке оно не
только используется чаще, но и становится частью языковой модели, сужающей диапазон
стимулов, на которые ребенок учится реагировать. В формальном языке категорическое
утверждение - это просто изолированное предложение с определенным и ограниченным
эффектом. Источник авторитета, если используется формальный язык, заключается как в
статусе говорящего, так и в причинах, приводимых в поддержку выводов, в то время как в
случае публичного языка причины играют гораздо меньшую роль в установлении
авторитета. Этот момент играет существенную роль в определении результатов раннего
обучения.
высказываниями, где причина и вывод четко разграничены. В этом случае
категорическое утверждение возникает в иной поведенческой
последовательности, как это происходит, если категорическое утверждение
является частью формального языка. Однако в публичном языке, где эта
смешивающая особенность часто встречается, авторитетность или законность
этого утверждения будет обусловлена самой формой социального отношения,
которое дано невербальным образом (например, в отношениях родителей к
ребенку; нижних звеньев цепи командования к армейской иерархии; лидера к
члену банды), а не посредством аргументированных принципов.
Категорическое утверждение здесь используется для того, чтобы вызвать
немедленное прекращение поведения или инициировать начало нового. Когда
такая форма общения имеет место между родителем и ребенком, о причинах
необходимого изменения поведения сообщают редко или очень кратко, и
поэтому расширения возможного диапазона поведения и, что более важно,
процесса научения происходить не будет. Не менее значимыми, чем
когнитивные следствия, являются следствия социальные. Если этому
категорическому утверждению бросают вызов, поскольку единственной
причиной (основанием) является власть, данная человеку, то на этот вызов
отвечают, используя типичную конструкцию "потому что я говорю тебе",
"потому что я твой отец". Тот, кто бросает вызов, посягает на авторитет или
легитимность, являющуюся атрибутом формы системы взаимодействий, и это
приводит социальные отношения к одному из аффективных типов. Однако
если используется формальный язык, то причины отделяются от выводов.
Причины могут быть оспорены как неадекватные или неуместные, что может
вызвать необходимость ввести дополнительный комплекс второй причин или
скорректировать уже имеющиеся. При использовании формального языка
отношение к авторитету опосредуется рациональностью, и окончательное
обращение к категорическому утверждению будет происходить в другой точке
поведенческой последовательности и, возможно, в другой ситуации, в
зависимости от того, какие выводы будут сделаны для обоснования этого
вывода. Частота категорических высказываний на публичном языке и
зависимость от него усиливают влияние личного (частного) в ущерб
логическому, ограничивают диапазон поведения и научения, обусловливают
типы реакции и восприимчивость к авторитету12.
Шестая характеристика относится к высказываниям, создающим цикличность,
которая может быть инициирована несколькими способами, но вне зависимости
от этого диалог представляет собой повторение мысли собеседниками, что
усиливает аффективный элемент отношений и в то же время ограничивает
сферу и порядок обсуждения13. Часто цикличность инициируется каким-то
странным, посторонним фактом или, наоборот, чем-то непосредственно
связанным с этой локальной группой. Она может быть спровоцирована опытом,
который угрожает социальным принципам организации группы или, напротив,
закрепляет их. Опять же, есть два важных логических и социальных следствия.
Цикличность препятствует дальнейшему анализу события и процессов, которые
ее спровоцировали, а значит, препятствует поиску причин, отличных от тех,
которые могут быть сформулированы на публичном языке. Она подавляет
установки и вербальные импликации этих установок, которые выходят за рамки
общепринятой данности. В результате ограничение любопытства ведет к
усилению солидарности социальных отношений.
Характеристики восемь и девять естественно вытекают из предыдущего пункта.
Публичный язык содержит большое количество идиоматических,
традиционных фраз, из которых индивид делает выбор. Вместо того чтобы
учиться создавать язык, он использует уже готовые альтернативы, задающие
рамки его выбора, опосредуя, тем самым, свои индивидуальные чувства.
12
Д-р Дж. Тренамен отмечает: «Рабочий класс охотно читает мифы, так как стремится
понять смысл жизни через знакомые и эффектные символы».
13
Я использовал термин «цикличность», потому что в таком диалоге количество новой
информации, предоставляемой собеседниками, ограничено, но диалог может
поддерживаться какое-то время повторением предыдущего замечания, слегка
измененного, что вызывает еще один подобный комментарий. Часто происходит обмен
афоризмами. Глубокая удовлетворенность общением при этом связана, по-видимому, с
эмоциональным отождествлением (идентификацией) позиций двух ораторов
применительно к обсуждаемой теме.
Носитель публичного языка стремится подкрепить свои чувства социальными
идентификаторами, которые повышают солидарность социальных отношений
ценой логической структуры коммуникации и специфики чувства. Ибо
традиционные фразы, идиомы и т. д., как правило, работают на низком
каузальном уровне общности, для которого характерно использование
описательных, конкретных, визуальных, тактильных символов, направленных
на максимизацию эмоционального, а не логического воздействия.
Наконец, десятая и наиболее важная характеристика может рассматриваться как
детерминанта предыдущих девяти. В публичном языке индивидуальная
модификация создает язык имплицитного значения. Индивидуальная
модификация14 создается посредством выразительного (экспрессивного)
символизма или определяется, исходя из набора возможностей, присущих
публичному языку, что равносильно утверждению, что она вообще редко
осуществляется средствами самого языка; ибо публичный язык - это прежде
всего язык социальных, а не индивидуальных модификаций. Если
рассматривать некоторые характеристики публичного языка - короткие,
грамматически простые, синтаксически однообразные предложения;
неуместные словоформы; повторяющееся употребление простых союзов;
жесткое, лимитированное использование прилагательных и наречий; выбор из
группы традиционных фраз: сами средства коммуникации не только не
допускают, а, скорее, препятствуют появлению индивидуально
дифференцированных когнитивных и аффективных реакций. Это не значит, что

14
Термин индивидуальная модификация относится к тому, как человек вербальным
образом организует свои реакции на окружающую среду, а также к тому, как он
комментирует их и размышляет над ними. В публичном языке модификация
ограничивается глобальным, а не дифференцированным ответом. Вербальное
высказывание, по-видимому, возникает из процесса абстрагирования без
предварительного дифференцирования, которое приводит к сгущению опыта в слово или
к использованию, так называемого, слова(или фразы)-бумажника, которые размывают
природу опыта. Природа модификации имеет тенденцию ограничивать вербальную
разработку субъективного намерения. Она относится к конкретным чувственным
переживаниям, которые имеют мало отношения к процессам и обобщениям (может быть,
только в рамках низкого причинного порядка). Смыслы нанизываются друг на друга, как
бусины на нитку, а не следуют логической последовательности.
носители этого языка взаимодействуют совершенно единообразно, ибо
потенциал публичного языка допускает широкий спектр возможностей, но он
стимулирует такое использование языка, которое не позволяет говорящему
вербализовать свои дискретные отношения с окружающей средой.
Индивидуальная модификация реализуется посредством средств, которые
обеспечивают непосредственность общения, то есть посредством
экспрессивной символики, а также языковой формы, которая ориентирует
говорящего на относительно низкий каузальный порядок, на описательные
понятия, а не аналитические. Результат этого опосредующего процесса
ориентирует субъекта на особые отношения с объектами окружающей среды и
на иной порядок научения, нежели тот, который сопутствует формальному
языку. В формальном языке значение логически эксплицировано и тонко
дифференцировано, в то время как в публичным языком значение имплицитно и
грубо дифференцировано. Под термином "дифференцированный"
подразумевается не просто круг объектов, которые разработаны или означены,
но и логический порядок разработки или значения, то есть он отсылает к
матрице отношений, которые вызывают и обусловливают реакции.
Фактически, когда индивид овладевает публичным языком, он учится
воспринимать возможности, символизируемые языком особым образом. Язык
воспринимается не как совокупность возможностей, которые могут быть
использованы для облегчения развития уникального индивидуального опыта.
Язык не является средством для относительно точной вербализации
переживания обособленности и различия. Скорее, начиная с раннего возраста,
индивид взаимодействует с языковой формой, которая максимизирует средства
производства социальных, а не индивидуальных символов, и одновременно
служит средством коммуникации, усиливающим социально обусловленное
предпочтение данного аспекта использования языка, которое поощряет
непосредственность взаимодействия, примат описательного над
аналитическим и т. п. Лингвистическая форма здесь такова, что невысказанное
(подтекст) по своей значимости равняется (а часто и превосходит) тому, что
сказано15. Ключевое различие между этими двумя формами речи состоит в том,
что в формальном языке субъективное намерение может быть вербально
проработано и сделано явным, в отличие от публичного языка, который не
предоставляет такой возможности.
Поскольку структура публичного языка усиливает сильную инклюзивную связь,
индивид проявляет (посредством определенных видов активности) мощное
чувство преданности и лояльности группе, ее формам и устремлениям, ценой
исключения и, возможно, конфликта с другими социальными группами,
которые обладают иной языковой формой, символизирующей их социальные
взаимосвязи. Структура публичного языка препятствует вербальному
выражению тех переживаний различия, которые отделяли бы индивида от
группы, и канализирует когнитивные и аффективные состояния, которые могли
бы представлять потенциальную угрозу. Например, любопытство ограничено
низким уровнем концептуализации, который поддерживается этой формой
использования языка; забота о непосредственном препятствует развитию
рефлексивного опыта; а сопротивление изменениям или изначально присущий
консерватизм частично являются функцией озабоченности фактами и
следствием незаинтересованности в процессах, которые эти факты
конституируют. Консерватизм также связан с тем, как власть оправдывает или
легитимирует саму себя, ибо, в случае публичного языка, власть будет
представлена в форме отношений, а не в аргументированных принципах.
Другая важная защитная функция публичного языка заключается в том, что
другие формы использования языка (формальный язык) не будут
непосредственно поняты, а будут опосредованы через публичный язык.
Другими словами, формальный язык будет переведен на публичный язык, и
15
Конечно, недосказанность играет большую роль в большинстве коммуникаций. Однако
если используется формальный язык, то во многих случаях можно вербализовать то, что
осталось недосказанным. С публичным языком дело обстоит по-другому, поскольку
вербальная нечленораздельность является результатом определенной формы
использования языка, впрочем сплачивающая культура создает аффективную симпатию,
которая заполняет пробелы. Последние становятся значимыми, когда носитель
формального языка разговаривает с человеком, ограниченным публичным языком, и
наоборот.
таким образом будет нейтрализована альтернативная ориентация, которая могла
бы вывести индивида за пределы аффективных и когнитивных границ
публичного языка. Там, где перевод в принципе невозможен, отсутствует и
коммуникация.
Публичный язык, поскольку индивидуальная модификация вписана (скрыта) в
структуре предложения (вследствие того, что он служит средством создания
преимущественно социальных модификаций), имеет тенденцию быть тем, что
можно назвать "жестким" языком, и вызывать соответствующее поведение, как
вербальное (через структуру языка), так и физически через экспрессивные
движения и стиль. Нежные чувства, которые являются личными и глубоко
индивидуальными, не только будет трудно выразить в этой языковой форме, но,
вероятно, что объектам, которые вызывают нежные чувства, будут даны грубые
наименования – особенно тем, которые относятся к подругам, любви, смерти и
разочарованиям. Переживание нежных чувств, как и любая ситуация, которая
вызывает потребность в производстве индивидуальных модификаций, может
вызвать чувство острого смущения, дискомфорта, желание уйти, отрицание или
враждебность по отношению к объекту, который вызвал нежные чувства. Для
носителей публичного языка нежные чувства представляют потенциальную
угрозу, ибо в этом опыте содержится, помимо всего прочего, переживание
одиночества - социальной обособленности (отчуждения). Предполагается, что
существуют две причины, лежащие в основе торможения индивидуальных
модификаций. Во-первых, поскольку подобное никогда не поощрялось и не
стимулировалось формой употребления языка, любая ситуация, которая
требует этого, автоматически представляет предыдущее научение индивида
неподходящим и неадекватным; во-вторых, психологическим коррелятом
производства индивидуальной модификации является обособление от группы.
Еще один психологический коррелят этой языковой формы состоит в том, что
она препятствует переживанию чувства вины и стыда по отношению к
конкретным ситуациям. Это не означает, что чувство вины сведено к минимуму
— оно минимально по отношению к определенным социальным актам.
Рассмотрим это на примере ситуации, когда индивид сознательно избегает
поставленной задачи или обязанности, используя типичные для публичного
языка слова: "сачковать", "увильнуть", "симулировать" и т. д. Эти понятия по
самой своей природе являются социальными схемами, которые индивид
связывает с определенным классом действий. Они не характеризуют точно ни
природу акта, ни конкретное отношение индивида к нему, так что поведение,
обозначаемое этими словами, получает безличную санкцию. Эти понятия
принимают форму эвфемизма, который маскирует или размывает смысл
намерения. Во-вторых, нейтрализуются определенные социологические и
психологические ассоциации, которые вытекали бы из адекватного описаний
акта – сознательного уклонения от работы. Возможно, самым важным здесь
является то, что переживания вины сводятся к минимуму. Это не значит, что
человек не осознает, что его поступок не правилен или что наказание
несправедливо, дело в другом: чувство вины отделено от понятия
неправильности (неправоты). Это, по-видимому, делает более вероятным
повторение такого поведения и создает особое отношение к наказанию.
Сказанное не означает, что если бы для обозначения поведения использовались
точные термины, то они сами собой препятствовали бы намеченному действию;
предполагается лишь, что в этом случае действие сопровождалось бы
психологическими состояниями, которые могли бы отсутствовать, если бы
использовались термины, являющиеся одновременно определенным
социальными схемами противодействия. Эти психологические состояния могут
иметь большое значение для изменения как формы, так и содержания
наказания16.

16
Наказание лиц, употребляющих публичный язык в школе, как правило, носит телесный
характер и реализуется либо посредством угроз, либо путем прямых действий, вследствие
невозможности манипулировать чувством вины или стыда у ребенка, или же чувством
личной причастности к совершенному деянию. Между неправильным поведением и
наказанием устанавливается механическая связь. Палки существуют в государственных
школах, где говорят на формальном (официальном) языке, однако для изменения
поведения используются и другие методы. Наказание может включать в себя, как
временное неприятие (отторжение носителя публичного языка), так и обсуждение
проступка с целью максимизации опыта вины, стыда, ответственности и т. д. Попытка
изменения средств социального контроля может привести на первых порах к ряду
Возможно, другой пример мог бы показать этот процесс более ясно. Например,
фраза ‘Я сделал это только для забавы", охватывает измерение поведения от
безобидной шутки до крупного правонарушения. Этот термин определяет
ситуацию как игру, так что, если есть какие-либо неблагоприятные последствия,
они будут рассматриваться как непреднамеренные, случайные события,
освобождающие исполнителя от индивидуальной ответственности.
Переживания вины, таким образом, минимизируются, что делает возможным
широкий спектр деятельности и, конечно же, научение дополняет деятельность
и таким образом обусловливает будущее поведение. Опять же, деятельность,
ставшая возможной благодаря использованию понятия ‘забава’, может быть
оценена как неправильная, однако чувство вины будет отделено от оценки, и
таким образом значимость индивидуальной ответственности будет
нейтрализована. Вероятно, во всех формах употребления языка может быть
найден аналог понятий, используемых здесь в качестве примеров
рационализации поведения, но там, где говорящий ограничен публичным
языком, эти слова имеют наибольшее значение, поскольку они способствуют
развитию определенной аффективной и когнитивной ориентации.
Предполагается, что носители публичного языка (в отличие от носителей
формального языка) имеют в своем распоряжении больше понятий, служащих
для сведения к минимуму чувства вины, кроме того, будучи обобщенными, они
позволяют охватить больший спектр деятельности.
На этом этапе, возможно, будет полезно подвести некоторые итоги
использования публичного языка. Эти выводы носят логический, социальный и
психологический характер. Предполагается, что коррелятом данной языковой
формы является низкий уровень концептуализации – ориентация на низший
порядок причинности, незаинтересованность в процессах, предпочтение не

трудностей. Однако, это не означает, что телесные наказания являются эффективным


средством социального контроля. К ним прибегают, стремясь избежать поиска
конструктивных решений, необходимых при столкновении с реальными трудностями
установления межличностных отношений, в этом случае, они редко бывает эффективны в
долгосрочной перспективе.
брать инициативу в свои руки, а быть побуждаемым к тому или иному
действию; реагировать на то, что непосредственно дано, а не на скрытые
значения матрицы отношений; все это, как предполагается, обусловливает
степень интенсивности любопытства, а также способ установления отношений.
Эти логические соображения влияют на то, что изучается, как изучается, и, тем
самым, оказывают воздействие на будущее обучение17. Формируется
предпочтение определенной формы социальных отношений; форма, в которой
индивидуальные модификации передаются невербально или опосредуются
ограниченными возможностями публичного языка; предпочтение инклюзивных
социальных отношений и большая чувствительность к требованиям
солидарности с группой, которая отличается от отношения к группе,
опосредованного формальным языком. Для носителей публичного языка
характерен социально обусловленный консерватизм и сопротивление
определенным формам изменений, которые контрастируют с интересом к
новизне. Будет наблюдаться тенденция принимать и реагировать на авторитет,
обоснованием которого служит форма социальных отношений, а не
аргументированные или логические принципы. Данный способ употребления
языка способствует созданию такой формы социальных отношений, в которой
смысл имплицитен, где значение имеет то, что не сказано, когда это не сказано
и как это не сказано — подобного рода умолчания оказываются
стратегическими ориентирующими сигналами. Это форма социальных
отношений, которая усиливает отождествление с целями и принципами
локальной группы, а не со сложными дифференцированными целями основного

17
Языковая среда, ограниченная публичным языком, скорее всего, окажет (с официальной
образовательной точки зрения) пагубное влияние, как в когнитивном плане, так и в
аффективном, которое трудно, но все-таки возможно скорректировать. Тесты IQ часто
могут дать правильный прогноз относительно образовательной или профессиональной
деятельности представителей неквалифицированных или полуквалифицированных
социальных слоев, не только из-за наличия какого-то общего врожденного фактора, но и
благодаря эффективности раннего обучения, в частности изучения форм использования
языка в особых условиях.
общества. Это соответственно сводит к минимуму выражение различий и
индивидуальной самобытности.
Публичный язык - это языковая форма, которая препятствует вербализации
нежного чувства и, следовательно, возможности научения, присущей
вербальному выражению таких чувств. Опять же важно добавить, что это
означает не то, что нежные чувства не переживаются субъективно, а то, что
форма и смысл их выражения изменяются. И наоборот, именно языковая форма,
склонна вызывать "жесткие" реакции либо через лексику, либо через
экспрессивный стиль, либо через то и другое. Кроме того, вполне вероятно, что
"жесткие" термины будут использоваться для характеристики ситуаций или
объектов, а не для выражения нежных чувств индивидуально особым
способом. Это, в свою очередь, трансформирует готовность индивида
переживать подобные чувства. Данная лингвистическая форма стремится
свести к минимуму переживание вины по отношению к конкретным классам
ситуаций, тем самым способствуя антисоциальному поведению (и научению),
отделяя индивидуальную ответственность и вину от оценочных суждений о
соответствующем поведении. Наконец, и это самое важное, ситуация,
требующая четкой индивидуальной модификации, вполне может вызвать
психологическое расстройство у носителя публичного языка. Критическая
ситуация такого рода, которая будет рассмотрена позже, обычно встречается
при психиатрическом лечении.
Здесь необходимо отметить, что описанный и проанализированный здесь тип
публичного языка редко встречается в чистом виде. Даже если бы такое
"идеальное" использование языка было неотъемлемой частью реальной
речевой практики, оно не могло бы применяться во всех ситуациях, связанных с
локальной группой. Изменения в форме будут происходить, скорее всего, в
зависимости от того, определяется ли ситуация как социальная или личная.
Предполагается, что эмпирически можно обнаружить лишь ориентацию на эту
форму использования языка, обусловленную социально навязанными
предпочтениями.
Наконец, я хотел бы кратко рассмотреть некоторые последствия использования
этой формы языка для психиатрического лечения тех пациентов, которые
ограничиваются публичным языком. Вполне возможно, что с развитием и
расширением Национальной службы здравоохранения и растущим пониманием
психологических детерминант поведенческих расстройств лечение сможет
пройти большее количество тех людей, чье мышление и восприятие
локализовано в рамках публичного языка.
Психиатрическое лечение уместно там, где терапия вписана в процесс
коммуникации (а не в форме использования физической медицины, например
лекарств), и где пациент невротик, а не психотик. Очевидно, что психиатр и
пациент - представители двух различных культур, которые будут использовать
две различные языковые формы. Также ясно, что носитель публичного языка
определяет врача особым образом, и имеет конкретные ожидания относительно
форм лечения. Наш анализ направлен не на общие культурные различия, а на
более специфические проблемы, касающиеся того, что говорится и что должно
быть сказано, чтобы психотерапия могла быть осуществлена. Сначала пациент
оказывается в ситуации, когда лечение существенно зависит от того, насколько
он может вербализовать (насколько его можно побудить вербализовать) с
помощью различных техник свои особые, личные отношения с окружающей
средой и в конечном итоге понять и эмоционально принять те смысловые
модели, который они формируют. Именно это делает возможной
трансформацию аффективных процессов, которая и является целью лечения.
Однако это требует от пациента владение способом общения и ориентации,
который он не только никогда не изучал, но который был обесценен его
предыдущим процессом обучения (научения). Важно понимать, что здесь
говорится не о трудностях, с которыми пациенты сталкиваются при передаче
определенных личных переживаний, связанных с сексом и т. д., а о том, что от
пациента требуется совершить индивидуальную модификацию его
собственного опыта, и как раз это оказывается чуждым ему. Ибо в публичном
языке чувства опосредуются через форму, которая расширяет возможность
социальной, а не индивидуальной модификации – конструирование
социальных, а не индивидуальных символов. Это не означает, что индивид не
обладает индивидуальными символами, конечно, они у него имеются, но форма
их выражения ограничена языком, который он использует. Индивидуальная
дифференциация протекает в пределах возможностей, установленных
публичным языком. Для пациента - это ситуация замешательства и недоумения:
его принуждают дать ответ в той форме, которой его никогда не учили. Это
полностью отличается от ситуации, в которой пациент, говорящий на
формальном языке, изначально сталкивается с психотерапевтической ситуацией
или когда специфические проблемы, порожденные психологической защитой,
вызывают временные блокировки. Поведение человека, говорящего на
публичном языке, с точки зрения социологии является нормативным.
Психотерапевтические отношения могут также приводить в действие все
защитные механизмы, присущие публичному языку. Независимо от кажущейся
имплицитности лексики психиатра, сложные отношения, на которые пациент
не сориентирован и не откликается должным образом, оказываются
символизированными. Вполне вероятно, что пациент переведет язык психиатра
(где это возможно) на публичный язык, и этот посреднический процесс будет
способствовать сохранению психологического статус-кво пациента. Ибо, как
указывалось ранее, перевод предполагает нейтрализацию альтернативной
ориентации, скрытой в языке психиатра. Процесс терапии направлен на
установление новых многомерных отношений и на поиск сложных связей
между событиями. Носитель публичного языка склонен быть
незаинтересованным в процессах и нелюбопытным, что обусловливается его
приверженностью описательным понятиям низкого порядка причинности. Это
может привести к тому, что вся техника терапии будет сбивать с толку, и, по-
видимому, не будет иметь никакой пользы для решения конкретной
поведенческой проблемы пациента. Психотерапевтическая ситуация связана с
необходимостью вербализации того, что было названо "нежными чувствами", с
их поведенческими импликациями. Обсуждение этих чувств на
"поверхностном" уровне интерпретации может вызвать мощную реакцию,
которая, по-видимому, будет неадекватна предполагаемой реакции.
Существуют, как полагают, важные психотерапевтические импликации,
связанные с формой организации и выражения нежных чувств говорящим на
публичном языке.
Пациент, ограниченный этой лингвистической формой, будет испытывать
другой вид стресса, чем пациент, использующий формальный язык, потому что
последний способен лучше справляться с той ситуацией, когда социальные
отношения опосредованы вербально выраженными индивидуальными
модификациями. Обычная форма социальных отношений для пациента,
говорящего на публичном языке, четко структурирована; авторитет, вписанный
в невербальный элемент, является атрибутом формы отношений. Когнитивная и
аффективная непосредственность, как правило, являются условиями для
значимого возбуждения и реакции. Психотерапевтическое отношение является
почти полной противоположностью этому, поскольку оно не имеет явной
направленности, содержит мало ориентирующих сигналов, авторитет
неоднозначен и опирается в основном на вербальный способ, который
практически не содержит подсказок, призванных служить непосредственным
руководством к действию. Оно увеличивает давление на пациента, чтобы
структурировать и реструктурировать его опыт с помощью индивидуальных
вербальных символов. Сказанное позволяет предположить, что терапевтическая
ситуация вызовет большой стресс у пациента, говорящего на публичном языке,
из-за высокого уровня тревожности, порождаемой определенной формой
социальных отношений. Не будет преувеличением сказать, что сама ситуация
воспринимается как преследование.
Поэтому терапия с данной разновидностью пациентов, скорее всего, окажется
неблагодарной как для пациента, так и для психиатра. Вероятность того, что
пациент прервет лечение на ранней стадии терапии, кажется высокой. Может
показаться, что пациент не "сотрудничает" или что он не дает достаточно
материала для исследования. Напротив, согласно представленному здесь
взгляду, существует обилие материала, который возникает из социологически
нормативных элементов терапевтических отношений. Восприимчивость к
нормативным элементам, которые символизируются формой коммуникации,
может создать условия для начала успешных терапевтических отношений.
Я хотел бы завершить эту статью некоторыми общими замечаниями об
используемом методе анализа. Любому исследователю социологии языка
совершенно ясно, в каком долгу он находится перед Эдвардом Сэпиром и его
последователями, указавшими путь к научному изучению социального
института языка. Язык является одной из наиболее важных промежуточных
переменных между индивидом и поведением. Не подлежит сомнению, что
значение определенной формы употребления языка постоянно усиливается с
момента начала речевой деятельности, возможно, даже раньше. Ребенок
понимает задолго до того, как начинает говорить. Языковая форма ориентирует
индивида скорее в одном направлении, чем в другом, и как только это
направление задано, оно постепенно закрепляется. Последствия этого
многообразны и незаметно меняют когнитивный, аффективный и социальный
опыт. Иными словами, языковая форма оказывает влияние на то, что изучается,
как оно изучается и, тем самым, воздействует на будущее обучение. В данной
статье анализируется поведение, которому благоприятствует публичный язык.
Может показаться, что в этом методе есть нечто изначально круговое.
Исследуется употребление языка и делается вывод о социальном и
психологическом поведении, но последнее изначально определяет первое, ибо
семантическая функция языка – это социальная структура.
Все, что мы делаем, - это просто рассматриваем социальную структуру через
определенный институт, институт языка, и эта перспектива кажется нам очень
обнадеживающей. Ибо она позволяет наблюдателю уловить проблеск единства
поведения, реализующегося в многообразной деятельности. Не думается, что
были найдены какие-то "новые" факты, однако есть надежда, что установлены
возможные взаимосвязи. Пожалуй, наиболее значимый аспект данного подхода
заключается в том, что он проливает некоторый свет на то, каким образом
социальная структура становится частью индивидуального опыта, выявляя, тем
самым, взаимосвязи, существующие между социологией и психологией.
Наконец, одним из главных следствий высказываемой здесь точки зрения,
скорее этической и политической, чем социологической, является то, что
изменение формы употребления языка (в данном случае публичного)
подразумевает нечто большее, чем может показаться на первый взгляд.
Публичному языку присуща своя собственная эстетика, простота и прямота
выражения, эмоционально мужественный, лаконичный, мощный,
метафорический диапазон, обладающий не только ощутимым воздействием, но
и целесообразностью. Некоторые примеры, заимствованные из школ, обладают
красотой, которой могли бы позавидовать многие писатели. Это язык, который
символизирует традицию и форму социальных отношений, в которых индивид
рассматривается как цель, а не как средство для дальнейших целей. Простая
замена формального языка (который не обязательно является логическим,
безличным, эмоционально выпотрошенным языком) означает отсечение
индивида от его традиционных отношений и, возможно, отчуждение его от них
— извечное противопоставление «gemeinschaft» и «gesellschaft», просто в
другом обличье. Проблема, по-видимому, состоит в том, чтобы сохранить
привычное употребление публичного языка, и вместе с тем создать для
индивида возможность использования формального языка. И это нелегкая
задача для общества, которое распределяет уважение и значимость в
соответствии с профессиональными достижениями. Но задача тем более
важная, что изменение способа языкового употребления затрагивает всю
личность индивида, сам характер его социальных отношений, его основные
координаты, эмоциональные и логические, его представление о самом себе.

Вам также может понравиться