Вы находитесь на странице: 1из 348

ЯЗЫК И ДИСКУРС СМИ В XXI ВЕКЕ

Москва
2011
2

Ответственный редактор:
д-р филол. наук, профессор М.Н. Володина

Редакционная коллегия:
д-р филол. наук, профессор В.З. Демьянков,
д-р филол. наук, профессор И.М. Кобозева,
д-р филол. наук, профессор Г.Я. Солганик

Ответственный секретарь: М.В. Крапивкина


3

ОГЛАВЛЕНИЕ…………………………………………………………………..... 3

Введение……………………………………………………………...………….... 6

1. Язык СМИ в обществе …………………………………………..………. 10


….
Язык СМИ и информационно-языковая экология общества
Володина М. Н. (Москва)…………………………………………………...…….. 11
Влияние СМИ на изменение традиционного понимания социализации
Кузнецов В. Г. (Москва) …………………………………………………….…. 20
Массмедийный политический дискурс Украины: особенности
«послемайданного» периода
Кудрявцева Л.А. (Киев, Украина)………………………………………..………. 31
Казахстанский политический дискурс: социокультурная дифференциация
Байгарина Г.П. (Астана, Казахстан) ……………………………………….……. 44
Динамика метафорических образов в российской политической
коммуникации начала XXI века
Чудинов А.П. (Екатеринбург)……………………………………..…………….... 54

2. Теоретические основы и методы исследования языка и дискурса


СМИ…………………………………………………………………………….…. 64
2.1. Медиалингвистика: новая парадигма в изучении языка СМИ
Добросклонская Т. Г. (Москва)……………………………………………….….. 65

2.2. Понятие «медиадискурс» в свете когнитивно-дискурсивного подхода к


языку…………………………………………………………………………….…. 74
Когнитивно-дискурсивная парадигма в лингвистике и типология
медиадискурса
Менджерицкая Е.О. (Москва)…………………………………………………… 74
О правомерности понятия «медийный дискурс»
Кибрик А.А. (Москва)……………………………………………………………... 81

2.3. Методы анализа медиатекста и его восприятия………………………….… 88


Новости в прессе: к моделированию макротекстовой структуры
Негрышев А.А. (Владимир)………………………………………………….…… 88
Принципы моделирования телевизионного комментария как жанра СМИ
Т.С. Зевахина (Москва)……………………………………………………..…….. 100
Теория сегментной репрезентации дискурса как средство повышения
семантической экспертизы текстов СМИ
Кондрашова Д.С., Кобозева И.М. (Москва)…………………………………….. 117
4

Художественные конструкты произведений искусства и массовых


коммуникаций
Петренко В.Ф. (Москва) ………………………………………………………… 133

3. Медиадискурс как средство воздействия на сознание……………………. 139


3.1. Механизмы воздействия СМИ на индивидуальное и массовое сознание... 140
Когнитивное состояние адресата в ситуации речевого воздействия
Борисова Е.Г. (Москва)……………………………………………………..……. 140
Коммуникативная стилистика публицистического текста
Клушина Н.И (Москва)…………………………………………………………… 148
Дискурс телевизионных новостей
Кочетков П.Н. (Арзамас)………………………………………………………… 159
Телевизионное интервью как средство реализации православной риторики
Омарова Л.Р., Масурова О.А. (Махачкала)…………………………………...… 169
Медиатекст как объект лингвистической экспертизы (ответствен ли
журналист за интерпретацию текста читателем?)
Кузьмина Н.А. (Омск)…………………………………………………………….. 177
Принципы эффективного Интернет-дизайна для представления
гипертекстовой и гипермединой информации
Г.Е. Кедрова, М.В. Волкова (Москва)………………………………………….… 186

3.2. Текст и дискурс рекламы……………………………………………………. 198


Множественная типология рекламы
Кара-Мурза Е.С. (Москва)……………………………………………………….. 198
Реклама как составляющая контента телеканала: Социологические и
семантические аспекты
Шариков А.В. (Москва)……………………………………………………….….. 208
Феномен давления дискурса в текстах маркетинговых коммуникаций
Пирогова Ю.К. (Москва) ……………………………………………………….... 216
Специфика языкового воздействия рекламы в гендерном аспекте
Крапивкина М.В. (Москва)……………………………………………..………… 226
Интернет-баннер как проекция принципов электронной текстуальности
Дедова О.В. (Москва)…………………………………………………………...… 234

4. Язык и стиль медиатекста…………………………………………….. 244


……
4.1. Языковая норма и узус СМИ ……………………………………………..… 245
Литературная норма и речевая практика средств массовой информации
Крысин Л.П. (Москва)………………………………………………………...….. 245
Наблюдения над использованием журналистами возможностей русского
языка
5

Кормилицына М.А. (Саратов)………………………………………………..…… 256

Особенности репрезентации русского в СМИ Казахстана


Журавлева Е.А. (Астана, Казахстан)…………………………………………….. 265
Стилистический узус современной газетной публицистики (позитивные и
негативные тенденции)
Чернышова Т.В.(Барнаул)………………………………………….…………….. 276
Проблемы кодификации иноязычных имен собственных в орфоэпических
изданиях
Штудинер М.А. (Москва)…………………………………………………..…….. 288

4.2. Художественный текст vs. медиатекст…………………………………..…. 295


О специфике художественной речи в сопоставлении с публицистической
Солганик Г.Я. (Москва)…………………………………………………..………. 295
Контрастивный анализ текстов художественной литературы и средств
массовой информации
Демьянков В.З. (Москва)…………………………………………………………. 306

4.3. Лексика и лексикография СМИ …………………………………….………. 314


Апелляция к внутренней форме слова в современных СМИ
Петрова Н.Е. (Нижний Новгород) …………………………………………..….. 314
Категория оценки в газетной публицистике советского и
новейшего времени (на примере слов «новатор», передовик», «ударник»)
Ашуркова Т.Г. (Ульяновск)…………………………………………………...….. 322
О возрождённой лексике в русском языке конца XX – начала XXI в. (на
материале российских православных журналов)
Суровцева Е. В. (Москва)……………………………………………………...…. 329
Отражение сенсорного опыта в словарных дефинициях,
или какие словари нужны журналистам
Григорьева О.Н. (Москва)……………………………………………………...… 336

Список авторов……………………………………………………………………. 343


6

Введение

Настоящее издание представляет собой коллективную монографию,


созданную авторским коллективом филологов, философов, психологов,
социологов и журналистов, поскольку глубокое изучение языка и дискурса
СМИ возможно только на междисциплинарном уровне.
Авторы книги продолжают комплексное исследование языка СМИ
в аспекте восприятия и продуцирования текста. Это новое научное
направление, основы которого заложены на филологическом факультете
МГУ им. М.В. Ломоносова. Важнейшую роль в определении и развитии
данного направления сыграл исследовательский проект филологического
факультета МГУ 2000–2002 гг. «Язык СМИ», поддержанный Российским
гуманитарным научным фондом (грант РГНФ № 00-04-00184а, руководитель
М.Н. Володина).
В 2003/2004 гг. в издательстве Московского университета было
опубликовано двухтомное учебное пособие для вузов «Язык СМИ как объект
междисциплинарного исследования», которое в одной из рецензий
охарактеризовано как «первая в России учебно-научная энциклопедия по
медиалингвистике». Об актуальности нового направления исследований
свидетельствует тот факт, что на базе материала этого пособия в 2005 г.
в Германии вышла книга «Perspektiven auf Mediensprache und
Medienkommunikation»1, а в 2008 г. в издательстве «Академический проект»
–«Язык средств массовой информации»2.
Основная задача авторов коллективной монографии «Язык и дискурс
СМИ в ХХI веке» – поиск новых подходов к решению проблем,
обусловленных процессом медиатизации жизненного пространства
современного общества, напрямую связанный с его духовной и социальной
экологией.
Современные средства массовой информации во многом определяют
языковую, социально-психологическую, и культурную ситуации в обществе.
Информируя человека о состоянии мира и заполняя его досуг, СМИ
оказывают влияние на весь строй его мышления, на стиль мировосприятия,
на тип культуры сегодняшнего дня.
Человеческое восприятие постоянно испытывает влияние современных
СМИ, обнаруживающих свое воздействие во всех областях жизни. Именно в
сфере массовой коммуникации сегодня во многом формируются
коллективные знания, составляющие основу социально ориентированного
отношения человека к действительности. Как «поставщики»
соответствующей информации и посредники в ее распространении, СМИ
1
Werner Kallmeyer / Maja N. Volodina (Hg.). Perspektiven auf Mediensprache und Medienkommunikation. IDS -
amades - Mannheim, 2005.
2
Язык средств массовой информации. Под ред. М.Н. Володиной. Учебное пособие для вузов.
Академический проект. 2008.
7

включаются в процесс и результаты социальной коммуникации, никогда не


оставаясь индифферентными по отношению к тому, что опосредуют.
Язык СМИ относят сегодня к одной из основных форм языкового
существования. Именно анализ текстов массовой коммуникации позволяет
делать выводы относительно языковой компетенции говорящих и тех
тенденций в развитии литературных языков, которые наблюдаются в данный
период.
В коллективной монографии освещаются общие и частные проблемы
исследования языка и дискурса СМИ, которые представляются наиболее
актуальными в настоящее время. К ним относятся: информационно-языковая
экология общества, методология анализа дискурса СМИ, механизмы
воздействия СМИ на массовое и индивидуальное сознание, используемые в
политическом, рекламном и других видах дискурса. Особое внимание
уделяется рассмотрению речевой практики СМИ в ее отношении к языковой
норме, а также исследованию активных процессов в развитии русского
литературного языка, проявляющихся в текстах СМИ. Анализируются
разные модусы и жанры медийного дискурса, представленные в прессе, на
телевидении и в Интернете, с учетом национальной и региональной
специфики их функционирования.
Монография «Язык и дискурс СМИ в XXI веке» состоит из четырех
глав, расположенных в порядке убывания степени обобщенности
рассматриваемых в них проблем:
1. Язык СМИ в обществе.
2. Теоретические основы и методы исследования языка и дискурса
СМИ.
3. Медиадискурс как средство воздействия на сознание.
4. Язык и стиль медиатекста.
В фокусе внимания исследователей оказываются комплексы
конкретных вопросов, непосредственно связанных с узловыми проблемами
лингвистического, социологического, психолингвистического,
политологического, стилистического и лексикографического анализа.
Значимость функционального аспекта исследования, состоящая в
необходимости раскрыть значительный потенциал выразительности и
эффективности языка СМИ.
Разнообразие узуальных норм речевого поведения отдельных
социальных групп, характерное для современной речевой коммуникации,
которое находит отражение в языковой действительности СМИ.
Профессиональная этика журналиста. Современное состояние языка СМИ.
Актуальность нормативного аспекта, связанная с жаргонизацией языка СМИ,
его отступлением от литературной нормы.
Проблема негативного воздействия языка СМИ. Связь демонстрации
насилия некоторых материалов СМИ с агрессивным поведением людей.
8

Поиск путей формирования высокой информационно-языковой культуры


при сохранении национальных языковых и гуманистических традиций.
Роль СМИ в процессе приобретения социального опыта и
формирования личности. Усвоение культуры, образцов и норм поведения в
условиях информационного общества. Влияние СМИ на установки и
поведение индивида. Проблема политической корректности СМИ.
Различные вербальные формы существования значений в
индивидуальном сознании. Мотивационные факторы и эмоциональные
состояния субъекта, их влияние на его стилистический выбор.
Общепсихологические аспекты процесса категоризации значения слова.
Художественные конструкты произведений искусства и массовых
коммуникаций.
Рекламная коммуникация как неотъемлемая часть медийного контента.
Изменения в сфере рекламных коммуникаций в России, которая относится
к группе стран с наиболее высоким потенциалом роста рекламного рынка.
Различные подходы к исследованию рекламных сообщений.
Сфера Интернета как одна из наиболее динамично развивающихся
областей языковой коммуникации. Основные тенденции в эволюции
современного русского языка, обусловленные необходимостью обслуживать
разные виды Интернет-коммуникации. Проблемы оптимизации
коммуникативных элементов языкового стиля в этой сфере, которые будут
препятствовать размыванию специфики русского языка и способствовать
сохранению его как языка национального и межнационального общения.
Сопоставление приоритетов в выборе информации и языковых средств,
характерных для СМИ в рамках различных культур в современном мире.
Насколько одинаково и/или различно позволяют выразительные средства
различных национальных языков достигать соизмеримой информационной
эффективности и эмоциональной действенности.
Медиалингвистика и политическая лингвистика. Лингвополитический
дискурс в современной России. Общие вопросы политической лингвистики:
объект, предмет, методы и приемы, функции политической коммуникации,
аспекты изучения политической речи и др. Политическая коммуникация и
СМИ. Метафора в политической речи. Лингвокультурологический анализ
политического текста и дискурса. Образ России и русского народа в
национальной ментальности.
Теоретические и методологические проблемы когнитивного и
дискурсивного анализа текстов массовой коммуникации. Различия между
письменным и устным дискурсом СМИ. Анализ механизмов воздействия
медиадискурса на сознание адресата. Коммуникативные стратегии в
различных жанрах СМИ и языковые средства их реализации. Когнитивно-
семантический анализ функционирования языковых средств в дискурсе
СМИ.
9

Словари и пресса (российская и зарубежная). Проблемы создания


специальных словарей для журналистов. Необходимость создания
терминологических словарей, включающих специальную дипломатическую
и политическую терминологию, публицистические коммуникативные
клише, рекламные штампы, журналистский сленг и т.д.
В рамках комплексных проблем авторы книги обращаются к решению
конкретных задач изучения средств массовой информации:
1) обосновать концепцию информационно-языковой экологии
общества;
2) определить понятия языка СМИ, медиатекста и медиадискурса
как предмета медиалингвистики;
3) разработать теоретическую базу, адекватную этому предмету;
4) создать типологию медиадискурса;
5) предложить методы анализа, соответствующие разным типам
медиадискурса и разным целям (мониторинг общественного мнения,
судебная лингвистическая экспертиза и др.);
6) исследовать конкретные языковые механизмы воздействия СМИ
на общественное сознание;
7) проследить динамику метафорических моделей в российском
политическом дискурсе;
8) проанализировать особенности речевого воздействия СМИ в
условиях разных каналов коммуникации;
9) рассмотреть влияние национальной специфики на речевые
практики СМИ;
10) выявить особенности рекламного дискурса;
11) оценить соотношение языковой нормы и узуса в практике
современных СМИ;
12) рассмотреть проблему филологического обеспечения
деятельности журналистов.
Этот комплекс проблем особенно остро ставит вопрос о формировании
высокой информационно-языковой культуры в обществе, о сохранении
национальных языковых традиций и культуры речи, о средствах массовой
информации, отвечающих данным требованиям.
10

I. Язык СМИ в обществе


11

Язык СМИ и информационно-языковая экология общества


Володина М.Н. (Москва)

«Язык, общение и культура речи (экология и язык)»


Л.И. Скворцов

«Medienkompetenz wird (heute) zur zentralen Aufgabe


für geistige und soziale Ökologie unserer Gesellschaft»
W. Faulstich
В качестве эпиграфа к данному разделу взяты слова двух
исследователей, которые в одно и то же время в разных странах и на разных
языках впервые сформулировали проблему, ставшую одной из ключевых
проблем XXI века.
В 1994 г. в первом номере журнала «Русский язык в школе» была
опубликована статья Л.И. Скворцова «Язык, общество и культура речи
(экология и язык)». В том же году в Германии вышла книга Вернера
Фаульштиха “Grundwissen Medien” («Основы теории масс медиа»), где автор
формулирует положение, согласно которому: «Компетентность в области
масс медиа становится сегодня центральной задачей, связанной
с духовной и социальной экологией нашего общества»1.
Термин экология (нем. Ökologie) был создан в 1866 году немецким
философом-естествоиспытателем Эрнстом Геккелем2 как обозначение «науки
об отношении живых существ к своей среде обитания» (терминоэлемент öko-
восходит к греч. oikos − дом). В настоящее время термин «экология»,
выражающий понятие − защита окружающей среды, приобретает все более
широкое распространение.
Под окружающей средой мы, как правило, понимаем природную среду,
в которой существует человек. Особая область человеческого бытия
определяется как языковое существование.

Особенности языкового существования


Когда говорят, что без языка нет общества, а без общества нет языка,
прежде всего, имеют в виду язык как форму существования индивидуального
и общественного сознания. В традиции отечественной психологической
школы Л.С. Выготского3, сознание (в его внешнем выражении) понимается
как со-знание, т.е. совокупный социальный и культурно-исторический опыт
определенного исторически сложившегося сообщества людей.
1
«Medienkompetenz wird (heute) zur zentralen Aufgabe für geistige und soziale Ökologie unserer Gesellschaft...»
Faulstich, Werner (Hg.) Grundwissen Medien. München, 1994. S. 7. (Здесь и далее − перевод наш М. В.).
2
Meyers Neues Lexikon (in achtzehn Bänden). Leipzig, 1973. S. 52.
3
Выготский Л.С. Мышление и речь. М.; Л., 1934.
12

Закрепляя свои представления об окружающей действительности


в особой системе знаков, человек тем самым превращает язык в основное
средство конвенциональной и концептуальной ориентации в обществе. Слова
в данном контексте выступают как способ фиксации, хранения и
репродуцирования информации об окружающей действительности.
Однако язык – это не только важнейшее средство общения, передачи и
хранения информации, но и инструмент, с помощью которого формируются
новые понятия, во многом определяющие сам способ человеческого
мышления. Выбор языковых средств оказывает влияние на структуру
мышления и тем самым на процесс восприятия и воспроизведения
действительности. Нередко это и способ оценки, и акт воздействия на
получателя соответствующей информации.
Конкретный язык одновременно выступает как инструмент, по-своему
координирующий социальное развитие человека – носителя данного языка.
На базе национальных языков образуются концепты культуры,
запечатленные в ментальном мире членов соответствующего языкового
сообщества.
Опосредующее действие языка, обусловленное спецификой
национального отражения, играет важнейшую роль в процессе
интерпретации действительности и построения особой концептуально-
информационной модели мира в человеческом сознании. Этот процесс
осуществляется в рамках социального взаимодействия на основе
коммуникации, которая в данном контексте трактуется как центральный
механизм социального поведения человека в обществе, проводник его
социальных установок, посредник в манифестации человеческих отношений.
В процессе общения слово обретает относительную свободу от
правил языковой системы. Если понимать языковую систему как
совокупность возможностей, обусловленных определенными
закономерностями конкретного языка, то норма выступает как
признаваемая носителями этого языка реализация возможностей
данной системы.
Язык СМИ как одна из основных форм языкового существования
Сегодня, в эпоху «тотальной информатизации общества» общую
закономерность представляет наличие особого языка СМИ, который относят
к одной из основных форм языкового существования. Анализ текстов
массовой коммуникации позволяет делать выводы относительно языковой
компетенции говорящих и тех тенденций в развитии литературных языков,
которые наблюдаются в данный период.
Появившись как чисто технические способы фиксации, трансляции,
консервации, тиражирования информации и художественной продукции,
СМИ очень скоро превратились в мощнейшее средство воздействия на
массовое сознание.
По мнению исследователей, наша картина мира лишь на десять
процентов состоит из знаний, основанных на собственном опыте. Все
13

остальное мы знаем (или полагаем, что знаем) из книг, газет, кино, радио- и
телепередач, а также из Интернета. Информируя человека о состоянии мира
и заполняя его досуг, СМИ оказывают влияние на его сознание, на стиль
мировосприятия, на тип культуры сегодняшнего дня.
Именно в сфере массовой коммуникации формируются сегодня
коллективные знания, составляющие основу социально ориентированного
отношения человека к действительности. Аккумулируя языковую,
социальную и культурно-историческую память, язык СМИ используется для
производства текстов массовой информации, играющих жизненно важную,
стратегическую роль в современном обществе.
Текстам массовой коммуникации в наибольшей степени присуще
«единство отражения и отношения», когда адресату передается не только
некое сообщение о событии, но и позиция автора/инициатора текста,
определяющая интерпретацию данного события. Именно СМИ «призваны»
способствовать оценке окружающей действительности, воздействуя на
общественное сознание и моделируя соответствующую картину мира.
В отечественной традиции картина мира трактуется не как зеркальное
отражение действительности, а как одна из возможных «пристрастных»
социокультурных и исторических моделей мира, создаваемых единичным
или коллективным субъектом на основе интерпретации этой
действительности. Различия в интерпретации предопределяются
индивидуальными и/или групповыми различиями в обработке социальной
информации.
Основными «поставщиками» социальной информации и посредниками
в распространении коллективного знания сегодня являются средства
массовой информации, которые никогда не остаются индифферентными по
отношению к тому, что опосредуют, и по-своему способствуют
поддержанию, изменению или трансформации картины мира субъекта,
определенным образом оценивая этот мир и воздействуя на общественное
сознание. При этом выбор языковых средств, связанный с определенной
оценкой действительности, существенно влияет на процесс ее восприятия и
осмысления.
Обладая высоким престижем и самыми современными средствами
распространения, язык СМИ выполняет в «информационном обществе» роль
своеобразной модели национального языка, он активно воздействует на
литературную норму, языковые вкусы и предпочтения.
С одной стороны, язык массовой коммуникации по-своему обогащает
литературный язык, насыщая его оценочными оборотами, формируя
отточенную, нередко афористическую речь. С другой стороны, нельзя не
видеть негативной роли языка некоторых СМИ, изобилующего
многообразными отступлениями от нормы, наводняющего речь
14

жаргонизмами и иноязычными словами. Именно в СМИ происходят


активные процессы изменения языковой нормы русского языка.
При этом речевая стратегия предстает как когнитивный процесс,
в котором коммуникативная цель (интенция автора или инициатора текста)
соотносится с определенным языковым выражением.
Еще сравнительно недавно именно средства массовой информации
выступали в качестве «ревнителей» нормированного литературного
национального языка. Диалектизмы, регионализмы и жаргонизмы, не говоря
уже об инвективной лексике, как правило, не допускались на страницы
качественной прессы, поскольку находились за рамками литературного
языка. Традиции обращения к региональной и диалектной лексике были
связаны прежде всего с необходимостью воссоздания стилистической и/или
социальной аутентичности на уровне отдельных публицистических жанров.
Сейчас многое изменилось. По мнению М.В. Панова, норма
в настоящее время – это не запрет, как раньше, а выбор языковых средств
выражения. Норма «советует взять из языка наиболее пригодное в данном
контексте»4.
Процесс «демократизации» и «либерализации» языка СМИ
(В.Г. Костомаров), характерный для России 90-х годов ХХ в., объясняется
разными причинами, среди которых называют и «самое общее стремление
к свободе выражения», и «простейший способ самоутверждения, когда все
дозволено».
Выбор языковых средств в массмедийном дискурсе, как правило, связан
с оценкой, имеющей целью воздействие на адресата, с системой ценностной
ориентации, когда на первый план выступают концептуальные, социальные,
образные и эмоциональные характеристики.
Необходимо подчеркнуть, что традиционное понимание сущности
коммуникации во многом меняется с появлением и развитием т. н. «средств
зрительной информации» (кино и телевидения). Лежащие в основе
вербальной коммуникации равноправные отношения к объекту
коммуникации как со стороны посылающего информацию (адресанта), так и
со стороны воспринимающего ее (адресата), трансформируются в результате
замены слова изображением. Полное отсутствие слов или их непонимание
компенсируются восприятием соответствующего изображения. Наглядность
превращает зрительную информацию в простую констатацию факта,
наделяя эту информацию наибольшей воздействующей силой.
«Реципиенту кажется, что, увидев происходящее своими глазами, он
полнее и правильнее его понимает и истолковывает. При этом он упускает из
виду, что, во-первых, зрительный ряд события, фиксированный
тележурналистом, может быть с самого начала неадекватен событию, что
4
Панов М.В. Из наблюдений над стилем сегодняшней периодики // Язык современной публицистики. М.,
1988. С. 4−27.
15

еще больше усугубляется словесным комментарием. <…> Во-вторых,


реципиенту кажется, что визуальное сообщение не экспрессивно, не
оценочно (особенно, если в словесном комментарии нет явных оценочных
высказываний)5.
Информационно-языковая экология общества
Форсированный агональный язык современных СМИ часто приводит
к снижению стиля и культуры речи, когда в напряженной языковой ситуации
ослабевает действие языковых норм и тиражируются языковые искажения.
Особенно актуальным в данном контексте представляется тот факт, что
в последнее время статус особой научной дисциплины начинает приобретать
лингвоэкология, предметом которой является «соотношение языковой и
речевой среды с отдельным человеком и социумом в целом». Основы данной
дисциплины заложены в работах Л.И. Скворцова (о котором говорилось в
самом начале нашего раздела), а также в работах А.П. Сковородникова6.
Сегодня можно констатировать достаточно активное употребление
терминов, созданных с явной ориентацией на сферу биологической экологии:
сам термин «лингвоэкология», «языковая среда (обитания, существования)»,
«речевая среда», «загрязнение речевой среды», «чистота (очищение) речевой
среды», «охрана языка», «болезнь языка», «оздоровление языка» и др.7 /8
Экологический аспект в информационной сфере напрямую связан
с понятием ответственности и этики журналистов и политиков. Необходимо
помнить, что, поставляя соответствующую информацию, масс медиа
включаются в процесс и результаты социальной коммуникации, оказывая
воздействие на членов конкретного языкового сообщества.
Выбор конкретных языковых средств (как вербальных, так и
визуальных) может активно воздействовать на процесс восприятия и
воспроизведения действительности.
Воздействующая функция средств массовой информации в значительной
степени проявляется на уровне публицистики. Именно публицистический
стиль как наиболее «открытый» в системе функциональных стилей
5
Леонтьев А.А. Психолингвистические особенности языка СМИ // Язык средств массовой информации. Под
ред. М.Н. Володиной. М., 2008. С.162−163.
6
Сковородников А.П. Лингвистическая экология: проблемы становления //Филологические науки. 1996.
№2.
7
Славгородская Т.А. Лингвоэкологический аспект современного русского языка // Язык средств массовой
информации как объект междисциплинарного исследования: Материалы 2-й Международной научной
конференции (Москва, филологический факультет МГУ имени М.В. Ломоносова, 14–16 февраля 2008 г.) /
Сост. М.Н. Володина. М., 2008. С. 65-67.
8
С точки зрения А.П. Сковородникова, «по аналогии с собственно экологическим термином ‘экоцид’
(разрушение окружающей человека природной среды, нарушение экологического равновесия) можно
использовать термин ‘лингвоцид’ для обозначения политики ограничения, дискриминации и подавления
языка какого-либо народа; по аналогии с термином ‘биотехнология’ – термин ‘лингвоэкологическая
технология’ для обозначения совокупности методов и мер, направленных на ослабление негативных или
стимулирование позитивных факторов развития и функционирования языка; по аналогии с термином
‘аллергия’ – термин ‘языковая аллергия’ для обозначения индивидуальной или социально-групповой
реакции отторжения какого-либо слова или оборота»… Сковородников А.П. Указ. соч. С. 10.
16

«обслуживает политико-идеологические, общественно-экономические и


культурные отношения»9.
Воздействие структур речевой коммуникации на политическое сознание
носителей языка осуществляется прежде всего на уровне публицистического
дискурса в рамках политической коммуникации.
Особую роль в процессе политической коммуникации немецкие
исследователи отводят «политическому языку»10, прагматическая ценность
которого заключается в способности, определенным образом изменяя
«смысловой акцент», использовать привычные политические понятия для
манипулирования общественным сознанием. Именно в этом состоит
сущность т. н. «семантической политики», ключ к пониманию которой
следует искать в американской политической культуре, в рамках т.н.
коммуникативных политтехнологий.
Основные положения «семантической политики» в Германии
сформулировал К. Биденкопф, бывший генеральный секретарь партии
христианских демократов (ХДС). Признавая язык «важнейшим
стратегическим средством» в борьбе за достижение поставленных целей, он
подчеркивал, что в современный период предпосылкой революционного
преобразования государственного порядка становится «не захват
правительственных зданий», а умение использовать в своих целях риторику
противника, «оккупируя» его понятия («Statt der Gebäude der Regierungen
werden die Begriffe besetzt, mit denen sie regieren…»)11.
Ярким свидетельством этого стали события на Кавказе в августе 2008 г.
Грузино-осетинский конфликт заставил со всей серьезностью отнестись к
значению т.н. «информационных войн», которые оказывают огромное
влияние на массовое сознание.
Особую роль здесь играет политический дискурс, «общественное
предназначение» которого «состоит в том, чтобы внушить адресатам –
гражданам сообщества – необходимость <политически правильных>
действий и/или оценок. Иначе говоря, цель политического дискурса – не
описать (т.е. не референция), а убедить… Чтобы быть эффективным,
политический дискурс должен строиться в соответствии с определенными
требованиями военных действий. Как и действия на поле боя, политический
дискурс нацелен на уничтожение «боевой мощи» противника – вооружения
9
Клушина Н.И. Особенности публицистического стиля // Язык средств массовой информации. Под ред.
М.Н. Володиной. М., 2008. С. 480.
10
Dieckmann, W. Sprache in der Politik. In: Greiffenhagen, M. (Hrsg.): Kampf um Wörter? Politische Begriffe
im Meinungsstreit. Bonn: Bundeszentrale für politische Bildung. 1980. S. 47–64.
Dörner, A. Politische Sprache – Instrument und Institution der Politik. In: APUZ Nr. B17. 1991. S. 3–11.
Klein, J. Politische Kommunikation – Sprachwissenschaftliche Perspektiven. In: Jarren, O./Sarcinelli, U./Saxer,
U. (Hrsg.): Politische Kommunikation in der demokratischen Gesellschaft. Ein Handbuch. Opladen:
Westdeutscher Verlag. 1998. S. 186–210.
11
Girnth, H. Sprache und Sprachverwendung in der Politik. Eine Einführung in die linguistische Analyse
öffentlich-politischer Kommunikation. Tübingen, 2002. S. 62–63.
17

(т.е. мнений и аргументов) и личного состава (дискредитация личности


оппонента)».12
Если обратиться к газетным источникам того периода, можно найти
убедительные примеры подобного рода:
− Уже ясно, что с завершением миротворческой операции
информационный обстрел российских позиций не закончится.
− Первые два дня Россия вела на информационном поле скорее
оборонительные бои, нежели наступательные.
− Второй информационный фронт против России создала западная
пресса.
В те очень непростые «информационные дни» живой отклик находили
тексты СМИ, в которых четко и однозначно формулировались
журналистские «заповеди», следовавшие принципу «не навреди»:
Нельзя показывать нечто такое, что может вооружить одну из
сторон сведениями о планах другой стороны.
Нельзя давать сообщения, способные спровоцировать обострение
обстановки.
Нельзя сеять панику.
Нельзя тиражировать слухи13.
* * *
Главная особенность использования языка в современном мире –
глобализация информационных процессов, расширение форм воздействия на
человека с помощью новых СМИ, которые по-новому структурируют
«старые» формы и возможности коммуникации. В текстах массовой
коммуникации активно реализуются общие конструктивные принципы:
применение самых современных технических возможностей и специальных
языковых средств с целью информационного воздействия на общественное
сознание.
Сегодня информация стала решающим стратегическим фактором во всех
сферах человеческой жизни. Новые информационные технологии вносят
радикальные изменения в существующую картину мира. Такие средства
массовой информации, как пресса, радиовещание, кино, телевидение,
реклама, Интернет, являются неотъемлемым компонентом социального бытия
современного человека, основным способом его приобщения к событиям
окружающего мира, посредником в формировании культуры. Определяя
общеполитический и культурный климат нового «информационного
общества» в целом, масс-медиа определяют также языковой климат каждой
конкретной страны в отдельности.
12
Демьянков В.З. Интерпретация политического дискурса в СМИ // Язык СМИ как объект
междисциплинарного исследования. М., 2003. С.127−130.
13
Выжутович В. Проникающая трансляция // «Российская газета» − Федеральный выпуск №4730.
18

Многие традиционные функции «печатной коммуникации» сегодня


заменяются новыми с помощью мультимедийных интерактивных СМИ.
Интернет предоставляет пользователю широчайшие возможности
приобщения к мировой культуре: электронные библиотеки, виртуальные
музеи, богатейшие банки данных по самым разным областям человеческого
знания.
Однако именно в условиях интенсивного использования глобальной Сети
становится возможным распространение вируса антикультуры. На первый
план выступает коммерческая «инфицированность», призванная
способствовать сбыту товаров (прежде всего информации). Общедоступность
нередко подменяется вседозволенностью. Возрастает опасность утраты
национальной самобытности, включая самобытность языковую.
В этой связи необходимо помнить, что информация, язык и культура –
взаимозависимые понятия, непосредственно связанные с проблемой
существования и развития современного общества, проблемой его духовной,
социальной и информационно-языковой экологии.
Литература
Володина М.Н. Язык СМИ − основное средство воздействия на массовое
сознание // Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования. М.,
2003. С. 9−31.
Выготский Л.С. Мышление и речь. М.; Л., 1934.
Выжутович В. Проникающая трансляция // «Российская газета»
Федеральный выпуск №4730.
Демьянков В.З. Интерпретация политического дискурса в СМИ // Язык СМИ
как объект междисциплинарного исследования. М., 2003. С.127−130.
Зинченко В.П. Культурно-историческая психология: опыт амплификации //
Вопросы психологии. М., 1993. С. 5–19.
Костомаров Г.В. Языковой вкус эпохи. М., 1999.
Лосев А.Ф. Знак. Символ. Миф. М., 1982.
Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек, текст, семиосфера, история
языка русской культуры. М., 1996.
Павиленис Р. Проблема смысла: Язык, смысл, понимание. М., 1983.
Панов М.В. Из наблюдений над стилем сегодняшней периодики // Язык
современной публицистики. М., 1988. С. 4−27.
Сковородников А.П. Лингвистическая экология: проблемы становления //
Филологические науки. 1996. №2.
Славгородская Т.А. Лингвоэкологический аспект современного русского
языка //Язык средств массовой информации как объект междисциплинарного
исследования: Материалы 2-й Международной научной конференции
(Москва, филологический факультет МГУ имени М.В. Ломоносова, 14–16
февраля 2008 г.)/Сост.М.Н. Володина. М., 2008. С. 65-67.
Степанов Ю.С. Константы: Словарь русской культуры. М., 2001.
19

Язык средств массовой информации. Под ред. М.В. Володиной. М., 2008.
Faulstich W. Grundwissen Medien. München, 1994.
Luhmann N. Soziale Systeme. Frankfurt /M., 1985.
20

Влияние СМИ на изменение традиционного понимания


социализации
Кузнецов В. Г. (Москва)
Понятие «социализация индивида» имеет различные трактовки.
Оно может пониматься в широком смысле как становление личности
человека, осознание им самого себя, формирование собственного Я. Такое
понимание социализации обычно относят к раннему возрасту жизни
человека.
Один из крупнейших социологов ХХ века Талкотт Парсонс, который
изучал социализацию в контексте взаимодействия индивида и социальных
систем и толковал ее как получение навыков путем обучения для
«удовлетворительного функционирования в роли», считал, что процесс
социализации и механизмы социализации должны быть инкорпорированы «в
процессы нормального функционирования социальной системы»14. Как только
обнаруживается тенденция рассогласования мотивированного поведения
индивида относительно норм и ценностей социальной системы, как только
оценка поведения индивида смещается по шкале ценностей, имеющей две
крайности – конформность и девиантность15, в сторону девиантности, то
включаются механизмы социального контроля. Такие механизмы могут
направлять социализацию индивида в сторону равновесного состояния
социальной системы и восстанавливать ее стабильность в случаях наличия
тенденций к девиантному поведению. Процесс восстановления стабильности
социальной системы путем исправления девиантного поведения называется
ресоциализацией.
Социализация сопровождает человека на всем протяжении его жизни,
становится процессом адаптации личности к нормам и ценностям
определенных социальных групп, входящих в свою очередь в общую
социальную систему. Человек в течение своей жизни может обладать
определенными статусами и исполнять соответствующие роли. В семье он
может быть сыном, отцом, мужем, дедушкой. В производственном
коллективе может обладать статусом руководителя, подчиненного, занимать
какую-либо должность. В свободное время играть в спортивные игры,
участвовать в общественной деятельности, быть фанатом своей футбольной
команды и т.п.
Приобщение к любому статусу требует обучения или принятия
стандартных требований, квалифицирующих исполнение ролевого набора в
14
Парсонс Т. О социальных системах. М., 2002, с. 308.
15
«Конформностью в социологии и социальной психологии называют рациональное или нерациональное
(некритическое) принятие индивидом в процессе социализации влияния социальной системы, ее
общпринятых норм и ценностей. Девиантность (нонконформность) – противоположное понятие,
применяемое для описания многочисленных форм поведения, основанных на нарушении культурных норм
и ценностей».
21

данном статусе. В этом и заключается смысл социализации. Личность


человека представляет собой совокупность социальных ролей, выполняемых
им в данный период его жизни в каждом из статусов16.
Однако существует особый период в жизни человека, когда
социализация выполняет фундаментальную функцию. Это – детство.
Социализация делает маленькое беспомощное существо Человеком. Особо
выделяя значение детского периода жизни человека, Т. Парсонс пишет:
«Можно, по-видимому, считать, что из всех элементов личности,
приобретаемых путем обучения, в некоторых отношениях наиболее
стабильные и глубоко укоренившиеся – это модели ценностной ориентации,
и совершенно очевидно, что они лежат в основе всего, закладываются в
детстве, и взрослые субъекты не меняют их сколько-нибудь серьезно»17.
Такая оценка становления личности человека является настолько
традиционной, что многие социологи и психологи относят социализацию (в
основном значении этого термина) только к детству и связывают с ней
проблемы возникновения речи, сознания, самосознания, способности
отличать себя от других существ и т.п. При таком подходе, приобщение к
социальному опыту и к различным сферам культуры может быть отнесено к
развитию личности. Однако здесь же существует предпосылка для
расширенного понимания социализации при учете очевидного сходства
понятий «социализация человека» и «развитие личности человека».
В социологии и социальной психологии существует множество
концепций, которые пытаются осмыслить социализацию. Этот раздел знания
связан с деятельностью выдающихся ученых, которые выдвинули и пытались
обосновать свои теории социализации. Их можно критически оценивать,
сравнивать, доверять им или не доверять, пытаться выяснять насколько
общая социологическая теория позволяет проникать в глубины субъективной
психики конкретного человека.
Об этом писала в своей книге «Социальная феноменология в изучении
общества» Н.М. Смирнова. Описывая интимность ядра личности, автор
16
Выдающийся классик социологии Роберт Мертон писал, что «каждый специфический социальный статус
связан не с одной-единственной ролью, но с целым спектром ролей. В этом заключается основная
особенность социальной структуры. Ее можно зафиксировать с помощью особого термина – «набор ролей»;
им я обозначаю полный комплект ролевых отношений, которыми люди обладают вследствие того, что
занимают определенный социальный статус. Например: один статус студента-медика создает не только
роль студента по отношению к его учителям, но также широкий спектр других ролей, связывающих
человека, занимающего этот статус, с другими студентами, медсестрами, врачами, социальными
работниками, медицинскими техническими работниками и т.п. Другой пример: статус школьного учителя
имеет специфический набор ролей, связывающий учителя с его учениками, коллегами, директором школы,
советом по образованию, изредка – с местными патриотическими организациями, с профессиональными
организациями учителей, с ассоциациями родителей и учителей и т.п.» (Мертон Р. Социальная теория и
социальная структура. М., 2006, с. 539.
17
Парсонс Т. О социальных системах. М., 2002, с. 311. Разумеется, такая точка зрения может считаться
правильной, если субъект, о котором ведет речь Парсонс, живет и действует в рамках традиционных
ценностных ориентаций данного социума, сохраняет конформное отношение к принятым в нем стандартам,
нормам и ценностям. В противном случае поведение следует признать девиантным. И в этом случае могут
измениться приобретенные в детстве базовые модели ценностной ориентации.
22

книги говорит: «Опыт сознания феноменологически фундаментален. Он


является подлинной субстанцией субъективной человеческой жизни.
Субъективность опыта исключает внешнюю, внечеловеческую перспективу –
заимствованную классическим естествознанием из теологической картины
мира позицию «абсолютного наблюдателя». Человеческий опыт носит
личностный характер. Это опыт индивида, личности, а не сообщества. Его
основной поток питают социальные источники. Но в нем есть и анклавы
абсолютной интимности, чье наличное бытие (being there, Dasein) столь же
несомненно, сколь и закрыто для изучения» 18. Я бы добавил, что опыт
сознания не только феноменологически фундаментален, но и
герменевтически фундаментален тоже. В нем имеются базовые элементы,
которые являются результатом личной интерпретации конкретным
индивидом общего социального опыта. И дело здесь не в том, что человек не
стремится раскрывать тайну своей личности.
Зачастую такие элементы инкорпорированы в структуру личности так,
что составляют пласт бессознательного двойной природы. Во-первых, это
внешний, явно выраженный, основанный на традиционных стандартах
социальный опыт, который может стать основанием, как бы странно это ни
звучало, неосознаваемого механизма деятельности человека. И, во-вторых,
это архетипы коллективного бессознательного. Сознание человека никогда
не остается постоянной величиной. Оно изменяется при помощи
взаимодействия осознаваемого и бессознательного пластов структуры
личности. К.Г. Юнг относительно человеческого бессознательного, которое
имеет свою собственную структуру, писал: «Конечно, поверхностный слой
бессознательного является в известной степени личностным. Мы называем
его личностным бессознательным. Однако этот слой покоится на другом,
более глубоком, ведущем свое происхождение и приобретаемом уже не из
личного опыта. Этот врожденный более глубокий слой и является так
называемым коллективным бессознательным. Я выбрал термин
«коллективное», поскольку речь идет о бессознательном, имеющем не
индивидуальную, а всеобщую природу»19.
Кроме этого, при изучении социализации следует учитывать позиции
исследователя и исследуемого. Если не учитывать позицию исследуемого, то
можно получить априорную концепцию, которую часто эмпирически
проверить нельзя. Если принимать во внимание специфику предмета
изучения – живую человеческую личность, – то мы сталкиваемся с
нетривиальной ситуацией. Откуда черпает исследователь
(наблюдатель) первичную информацию для построения своих
концепций? В общем виде ответ вроде бы простой. Существует
значительный перечень психологических или социологических методик
18
Смирнова Н.М. Социальная феноменология в изучении современного общества. М., 2009, с. 159.
19
Юнг К.Г. Об архетипах коллективного бессознательного // Юнг. К.Г. Архетип и символ. М., 1991, с. 97.
23

сбора первичного материала (например, тестирование, анкетирование,


лабораторный эксперимент, наблюдение, включенное наблюдение,
вторичный анализ), которые, будучи специально организованными,
теоретически и эмпирически апробированными, задают спектр ответов,
которые и являются фундаментом для создания объясняющей концепции.
Но все дело в том, что вопросы, составленные исследователями, и
ответы на них, данные исследуемыми, принадлежат к разным языкам. Язык
ученых внутренне содержит такую терминологию, о которой изучаемый
актор может не иметь никого представления. В случае разъяснения акторам
значения научных терминов и погружения их в цели исследования можно
повлиять на понимание социального мира акторами, можно изменить
(возможно, невольно) то, что требуется получить в качестве объективного
материала. В то же время язык простого человека остается таким, что
исследователю неизвестно ни как описывает свой внутренний мир
конкретный человек, ни что он описывает. И тем более, исследователю
неизвестно, существует ли соответствие между описанием и действительным
состоянием внутреннего мира актора. Иными словами, насколько можно
верить рефлексиям актора, являются ли они правдивыми или нет? Такую
проблемную ситуацию Э. Гидденс называл «двойной герменевтикой» 20.
Разницу между языком неосведомленного актора и метаязыком
исследователя необходимо учитывать, чтобы исключить произвольные
интерпретации и иметь возможность для более точной оценки ответов
акторов.
К традиционным концепциям социализации отнесем теории, которые
были посвящены исследованиям социализации детей и/или в которых
таковые исследования являлись базисом для расширенного толкования
социализации как процесса, проходящего в течение всей жизни человека.
Особенностью таких концепций является практически отсутствующее или
незаметное участие и осмысление роли СМИ, которые входят в общий
социальный контекст, не оказывая на него какого-то заметного влияния.
Примерно до 70-80 гг. ХХ века господствуют традиционные концепции,
властителями дум являются выдающиеся ученые, фундаментальные труды
которых составляют золотой фонд мировой психологии и социологии. В
интересующем нас направлении ими являются Зигмунд Фрейд, Карл Густав
Юнг, Жан Пиаже, Лоренс Колберг, Джордж Герберт Мид, Толкотт Парсонс,
Роберт Мертон.

20
«Двойная герменевтика (Double hermentutic). Пересечение двух оснований значения как логически
необходимая часть социальной науки, исполненный значения социальный мир, образованный
неосведомленными акторами и метаязыками, изобретенными социологами; существует постоянное
«соскальзывание» от одного к другому, включенное в практику социологов». (Гидденс Э. Устроение
общества. Очерк теории структурации. М., 2005, с. 498). См. также: Ритцер Дж. Современные
социологические теории. 5-е изд. Изд-во «Питер», 2002, с. 447-453.
24

Рассмотрим сначала две концепции, которые противостоят друг другу


по роли и объему биологической и социальной составляющих в них. Это
концепции Зигмунда Фрейда и Джорджа Герберта Мида. Обе они относятся к
традиционным концепциям социализации.
Зигмунд Фрейд одним из первых обратил пристальное внимание на
существование бессознательного пласта в человеческой психике. Его теория
психоанализа опирается на представление о существовании двух основных
потребностей в жизни человека: эроса (инстинкта жизни) и танатоса
(инстинкта смерти). Находясь в напряженном взаимоотношении друг с
другом, непримиримой и постоянной борьбе, эти потребности влияют на
содержание всех уровней психики человека – сознательного и
бессознательного. Поэтому жизнь любого конкретного человека является в
отношении этого фактора биологически предопределенной.
Стремясь создать целостную модель личности человека, Фрейд
присоединяет к указанным биологическим потребностям, определяющим
бессознательный уровень психики, влияние общества. Модель психики
состоит из трех взаимосвязанных частей: Эго, Ид и Суперэго. Ид является
принципиальным основанием как биологического, так и социального
становления Эго. Бессознательные влечения человеческого существа,
ребенка, выражаемые в стремлении к получению питания, ухода, в
потребности к общению со стороны ребенка, составляют биологически
предопределенную часть Ид. Социальная составляющая Ид выражается в
удовлетворении и ограничении бессознательных влечений.
Первым социальным институтом формирования человеческой
личности является семья, в которой происходят первые шаги к
уравновешиванию «врожденных влечений к поиску наслаждения с
требованиями общества. Эго развивается, когда мы осознаем себя, но также
понимаем, что не можем получить всего, чего хотим» 21. Еще одной причиной
формирования сознания является действие на Эго культуры общества.
Возникающие и развивающиеся у индивида представления об общественных
нормах и ценностях Фрейд называет Суперэго. Легко заметить, что в этой
теории социализация, в основном, происходит в ранний период жизни
человека, в последующие периоды может осуществляться доводка,
корректировка и социальный контроль пусть не окончательно, но уже все-
таки сложившейся психики человека. Концепцию врожденных влечений
(либидо) Фрейд использует не только для объяснения проблем
индивидуальной психики, но и распространяет ее на психологию масс
(например, войска, религиозных сообществ).
Психология индивида и психология масс, согласно учению Фрейда,
являются в основном биологически предопределенными. Культура общества

21
Масионис Дж. Социология. 9-е издание. Изд-во «Питер», 2004, с. 174.
25

– лишь шаткая постройка на скале бессознательного. Кроме семьи, 22 никакие


агенты социализации не исследуются, все они растворились в безличном и
необозримом понятии культуры. Положительное значение учения Фрейда
состоит в указании на существование особой закрытой зоны психики,
которая для человеческого сознания остается бессознательной. Влияние
бессознательного фактора, особо проявляясь в детстве, сопровождает
человека всю жизнь и сказывается во всех сферах его деятельности. «Иными
словами, по Фрейду, человек постепенно «строит себя» на протяжении всей
жизни посредством отношений с другими индивидуумами и окружающей
средой»23.
В дальнейшем многие ученые, изучавшие социализацию, занимаются
подробной разработкой общих понятий теории Фрейда. Например, детство
«дробится» на отрезки у Жана Пиаже. У некоторых других социологов
понятие «окружающая среда» делится на виды, которые получают
наименование «агенты социализации» (Т. Парсонс, и мн. др.), среди которых
уже присутствует и занимает свое место особый агент – «средства массовой
информации».
Второй концепцией, которую мы хотели рассмотреть, является
символический интеракционизм Джорджа Герберта Мида. Несмотря на
внешнюю схожесть понятийного аппарата Мида с терминологией Фрейда,
концепция Мида резко отличается от психоанализа своей социальной
направленностью, стремлением объяснить психику индивида социальными
факторами без учета биологической подосновы.
Люди пользуются вербальными знаками, словами языка, жестами,
паузами в речи, выражениями лица и всеми невербальными средствами
коммуникации как символами, обладающими определенным смыслом. Это –
человеческие символы, проявляющиеся во взаимодействии между людьми.
Никакие животные не способны к такому взаимодействию. Именно в ходе
такого взаимодействия происходит становление личности человека,
образуется его сознание, формируется самосознание, способность отличать
себя от других. Все эти человеческие качества целиком и полностью зависят
от общества, не имеют никакой биологической основы: физическое развитие
(рост) организма может происходить и вне человеческого общества, но
сознания при этом не возникнет.
Частью личности человека является его Я. Оно социально
обусловлено, возникает в ходе обмена символами с другими людьми в
контексте окружающей социальной среды. Человек осознает себя и свои
поступки, ориентируясь на предположительную реакцию других людей.
Попытка осознать себя с точки зрения другого является необходимым
моментом самосознания. Я состоит из двух частей, которые можно
22
В детском развитии Фрейд особо выделяет взаимоотношение отец–мать–ребенок.
23
Хосеп Рамон Касафонт. Зигмунд Фрейд. М., 2006, с. 126-127.
26

обозначить английскими словами I и Me (английское местоимение «я» в


именительном и косвенном падежах соответственно). I – активная часть, она
может сопровождать разнообразные виды поведения (в том числе
вербальное), имитацию, игру, принятие ролей. Такое поведение может иметь
случайный характер. Me – это объективно-оценочная часть, она связана с
ориентацией на возможную реакцию других. В зависимости от характера
реакции действие может быть продолжено или прекращено. Действие,
контролируемое Me, не может быть случайным. Постепенно в ходе
длительной серии взаимодействий между I и Me вырабатывается понятие
«обобщенный другой». Это не что иное, как позитивный социальный опыт,
отражающий принятые в обществе стандарты поведения24.
Цель социализации – приведение в соответствие содержания Я с
ценностями «обобщенного другого». С этим выводом созвучно мнение Т.
Парсонса: «Процесс социализации можно представить в виде взаимной
интеграции эго в его роли с ролью другого (других) таким образом, что
общие ценности интернализируются внутри личности эго, и его поведение
образует систему взаимно-связанных ролей, ожиданий, санкций»25.
К традиционным подходам к социализации относятся также
исследования по возрастной психологии. Особое место в них занимают
исследование детской когнитивной психологии Жана Пиаже и изучение
Лоренсом Колбергом периодов становления нравственных представлений
человека. У обоих авторов существуют стадии развития: когнитивного
(Пиаже) или морального (Колберг). У Пиаже стадии когнитивного развития
ребенка связаны с биологическим созреванием в условиях социальной среды.
Стадии сенсомоторная (до 2 лет), дооперациональная (от 2 до 6 лет),
конкретных операций (7-11 лет) и формальных операций (12 лет)
демонстрируют развитие человеческой психики от чувственного восприятия
окружающего мира до способности к абстрактному мышлению. Три стадии
развития морального мышления Колберга – доконвенциональная (хорошим
является всё, что мне приятно), конвенциональная (хорошим является всё,
что соответствует нормам социума) и постконвенциальная (обдумывание
абстрактных этических принципов) – описывают рост морального сознания.
Обе концепции уязвимы для критики. Дж. Масионис замечает, что даже в
США многие люди (примерно 30%) не достигают стадии формальных
операций и тем более «никогда не достигают постконвенционального уровня
морального мышления»26.
24
«Мид использовал термин 'другой', под которым понимал широко распространенные культурные нормы и
ценности, которые мы используем в качестве системы координат для оценки самих себя.
С течением жизни «Я» продолжает изменяться вместе с нашими социальными переживаниями. И не важно,
как много событий и обстоятельств воздействует на нас, мы всегда остаемся творческими существами.
Поэтому, заключал Мид, и играем главную роль в нашей собственной социализации». (Масионис Дж.
Социология. 9-е изд. Изд-во «Питер», 2004, с. 180)
25
Парсонс Т. О социальных системах. М., 2002, с. 315.
26
Масионис Дж. Социология. 9-е изд. Изд-во «Питер», 2004, с. 177.
27

Традиционные концепции социализации при всем их разнообразии


ставят одинаковые проблемы, связанные со становлением и развитием
личности в разные периоды жизни человека. Постепенно в социологии
утверждается понятие агента социализации. Это тот круг общения, тот
социум, к которому принадлежит индивид. Традиционными агентами
социализации являются семья, группы равных, школьные и студенческие
коллективы, клубы, производственные коллективы, корпоративные
организации и т.п.. Начиная примерно с 80-х гг. прошлого столетия к
традиционным агентам социализации добавляются СМИ.
Традиционная точка зрения утверждала многими разделяемую
концепцию, что естественный язык является необходимым средством
социализации и обретения человеком сознания. Отсутствие языка
равносильно отсутствию сознания, безумию. Однако приобщение человека к
умению говорить является только первым шагом в процессе социализации.
Одновременно с приобщением к своему лингвистическому сообществу
следует вхождение индивида в культурный контекст, обусловленный
культурно значимыми скрепами социальной системы, к которым относятся
религиозные и светские традиции и обычаи, нормы нравственности и права,
эстетические и хозяйственные ценности, особенности системы воспитания и
педагогические принципы обучения. Когда социальная система вместе с ее
структурными подразделениями относительно устойчива (именно так:
абсолютно стабильных социальных систем не бывает), то социализация
осуществляется в соответствии с принятыми нормами и ценностями. Цель
процесса социализации: «Получение ориентаций, необходимых для
удовлетворительного функционирования в роли – это процесс обучения, но
не обучение в целом, а отдельный вид обучения»27. Язык при таком условии
является «общим домом» такой системы. Случаи несоответствия реального
языкового поведения культурным нормам и ценностям оцениваются как
досадные недоразумения.
Язык такую социальную систему обслуживает, гарантирует
стабильное функционирование социокультурных ценностей, в том числе и
норм самого себя. Отношение «речевая деятельность – понимание» (В. фон
Гумбольдт, Л.В. Щерба), являясь двумя сторонами общения людей в
обществе, обеспечивается функционированием языковой системы в целом.
Что касается литературного языка, то он сам по себе является культурной
ценностью, требует нормативного к себе отношения, переплетается с
нравственностью и правом. Несоответствие нормам такого языка может
оцениваться в терминах «хорошо», «плохо», «разрешено», «запрещено» и пр.
Наличие в «языковом материале» феноменов, не соответствующих
нормативно принятым установлениям, Л.В. Щерба назвал «отрицательным
языковым материалом». Такие языковые явления в естественном языке
27
Парсонс Т. О социальных системах. Изд-во «Академический проект», М., 2002, с. 308.
28

всегда существуют и при обычном понимании отношения между языком и


социальной системой решающего влияния на социализацию индивида не
оказывают. Причиной этого является подавление культурными
стереотипами, ценностями и нормами ненормативного материала. С одной
стороны, система культуры оказывается сильнее, а, с другой стороны, сама
масса «отрицательного языкового материала» оказывается не настолько
критической, чтобы нарушить понимание при общении людей.
Существующие в такой социальной системе традиционные источники
информации принятой картины социализации не меняют.
Ситуация коренным образом изменяется вместе с крупными
деформациями социальных систем, которые происходят в результате
социальных революций, крупных реформ, войн, переселения и смешения
народов. Если до этого изменение языка было очень медленным и
незаметным, то в революционный и постреволюционный периоды оно
становится бурным и заметным даже при жизни одного поколения людей.
Причем меняется все: и лексический состав языка, и языковые нормы. «…
Опыт нашей революции, – писал Л.В. Щерба, – показал, что резкое
изменение языкового материала неминуемо влечет изменение речевых норм
даже у пожилых людей: масса слов и оборотов, несколько лет тому назад
казавшихся дикими и неприемлемыми, теперь вошла в повседневное
употребление»28. Традиционные средства информации в это время могут
выполнять необычную для себя функцию: выступать средством обработки
общественного сознания для достижения конкретных социальных целей, а,
следовательно, участвовать в социализации, способствовать вхождению
индивида в определенную группу для достижения определенных целей. Его
включение в такую деятельность связано с выполнением социальных ролей.
А для выполнения таких глобальных задач традиционные средства
информации должны стать массовыми, что влечет в свою очередь
перестройку языка СМИ. Доступность, краткость, ясность и простота для
достижения именно этих целей становятся основными его характеристиками.
С содержательной точки зрения оценочные категории истины и
правды уступают место прагматической полезности и политической
целесообразности. Разумеется, деятельность СМИ не связана только с
политической социализацией, и тем более ее нельзя огульно оценивать как
негативную. Например, на телевидении существует большое количество
познавательных передач, очень качественных в художественном отношении
программ, передач, предназначенных для различных целевых аудиторий
зрителей. И чтобы мы ни говорили относительно СМИ, они вместе с семьей,
школой, группами равных, трудовыми коллективами давно уже стали
агентами социализации.

28
Щерба Л.В. Языковая система и речевая деятельность. Изд-во «Наука», Ленинград, 1974, с. 29.
29

Для настоящего времени характерен особый способ изменения


языкового материала, которое происходит без социальных катаклизмов.
Большой «вброс» в национальные языки «негативного языкового материала»
(с точки зрения существующих в настоящее время литературных норм)
связан с возникновением информационного общества и новых технологий
функционирования и распространения информации. Конечно, сами
коммуникативные технологии ни в чем не виноваты. Да и вообще есть ли
здесь причина для волнения и беспокойства? Во-первых, если изменяется
языковой материал, то должны измениться нормы его употребления. Так до
сих пор было всегда. И нет оснований сомневаться в том, что механизм
«речевая деятельность – понимание» не найдет свои нормы употребления.
Просто раньше такие нормы существовали долго. По крайней мере, они не
изменялись при жизни одного поколения носителей языка, а сейчас это стало
актуальным для современников. Во-вторых, причиной такого рода явлений
стало, на мой взгляд, рассогласование между традиционными механизмами
социализации и гигантскими возможностями неконтролируемого языкового
негатива. Чтобы в настоящее время стали менее острыми проблемы влияния
негативных аспектов СМИ на обычную социализацию человека, следует
помнить, что социализация – это система обучения человека его социальным
ролям и статусу и что СМИ в этой системе уже давно стали неотъемлемым
структурным элементом.
Более того, в настоящее время уже существует и продолжает
развиваться общество нового типа. Такое общество основано на
информационных технологиях, которые пронизывают все сферы
жизнедеятельности человека. Слияние средств массовой информации с
компьютерными технологиями создает совершенно новые, нетрадиционные
условия социализации, в которых возникает возможность влияния на
сознание значительных масс людей. Возникает культура реальной
виртуальности29, которая лишена пространственных и временных
характеристик. Традиционное представление о месте и времени получения
информации, необходимой для социализации человека, заменяется
пространством потоков информации, доступных любому человеку в любом
месте земного шара и в любое время. Такая культура не имеет
пространственных и временных границ. Информация существует в
глобальном смысле везде. В реальной виртуальности она доступна всегда.
Новые информационные компьютерные технологии создали новые
условия для функционирования средств массовой информации, что реально
29
Термин «культура реальной виртуальности» принадлежит Мануэлю Кастеллсу, создателю теории
информационного общества и информационного капитализма. Культура реальной виртуальности – это
система, «в которой сама реальность (т.е. материальное/символическое существование людей) всецело
захватывается, полностью погружается в обстановку виртуальных образов, в мир воображаемого, в котором
изображения не просто возникают на экране, через который передается опыт, а сами становятся опытом»
(цитируется по книге Джорджа Ритцера «Современные социологические теории. 5-е издание. Изд-во
«Питер». 2002, с. 517).
30

обеспечивает виртуальное обучение правилам функционирования в роли,


относящейся к данному статусу индивида. В результате этих новаций возник
новый агент социализации: глобальная реальная виртуальность, которая
может способствовать внепространственной и вневременной социализации
индивида. Правда, не следует забывать, что социализация индивида
осуществляется через систему агентов социализации, в которой СМИ
выполняют важную функцию, но являются лишь частью системы.

Литература
1. Гидденс Э. Устроение общества. Очерк теории структурации. М.,
2005
2. Масионис Дж. Социология. 9-е издание. Изд-во «Питер», 2004
3. Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М., 2006
4. Парсонс Т. О социальных системах. М., 2002
5. Ритцер Дж. Современные социологические теории. 5-е изд. Изд-
во «Питер», 2002
6. Смирнова Н.М. Социальная феноменология в изучении
современного общества. М., 2009
7. Хосеп Рамон Касафонт. Зигмунд Фрейд. М., 2006
8. Щерба Л.В. Языковая система и речевая деятельность. Изд-во
«Наука», Ленинград, 1974
9. Юнг К.Г. Об архетипах коллективного бессознательного // Юнг.
К.Г. Архетип и символ. М., 1991
31

Массмедийный политический дискурс Украины:


особенности «послемайданного» периода
Л.А. Кудрявцева (Киев)

Массы никогда не дают убеждать себя


доказательствами, но только утверждениями,
и авторитет этих утверждений зависит от того
обаяния, каким пользуется тот, кто их
высказывает.
Гюстав Лебон.
2004 год ознаменовался наиболее жестким за всю историю
независимой Украины противостоянием политических сил,
поддерживающих двух кандидатов в президенты, с одной стороны лидера
Партии регионов, с другой – лидера партийного блока «Наша Украина». В
этом противостоянии активное участие принимали и широкие народные
массы (известные события в Киеве на Майдане – площади Независимости
осенью 2004 г. во время выборов президента страны), и масс-медиа, и
политические силы за пределами страны. Именно события 2004 года,
получившие в СМИ название «оранжевая революция», а в оппозиционном
массмедийном дискурсе – «так называемая оранжевая революция», изменили
политический вектор развития Украины, а следовательно, и политический
дискурс в целом и массмедийный политический дискурс в частности
(последний мы рассматриваем как особый тип дискурса, который
представляет собой не отдельную разновидность массмедийного или
политического дискурса, а симбиоз, закономерный результат их эволюции,
органически сочетающий их основные особенности и реализующийся,
прежде всего, в текстах масс-медиа различных жанров и различных
политических нарративов).
Президентские выборы 2004 года изменили не только политическую
карту Украины, но и собственно медийный контент, речевые средства и
приемы его выражения.
С 2004 года Украина пребывает в перманентном выборном процессе:
президентском, парламентском, местных советов депутатов, мэров городов –
очередных и внеочередных, и роль СМИ в этом процессе трудно
переоценить. Количество политических ток-шоу выросло небывало:
«Свобода слова» (1 раз в неделю с утренним повтором) на телеканале ICTV,
«Свобода на Интере» (1 раз в неделю с утренним повтором) на телеканале
«Интер», «Шустер.live» (5 раз в неделю с двумя повторами – ночным и
утренним) – телеканал «Украина», «Большая политика с Евгением
Киселевым» (1 раз в неделю с утренним повтором) – «Интер», «Я так думаю»
- «5 канал» и ряд других менее популярных. Основной политический
нарратив названных программ – «Выборы». Также активно используются
32

политиками и политологами в предвыборной агитации печатные СМИ,


интернет-издания, наружная реклама.
Высокие рейтинги названных телепрограмм, широкое участие в них в
той или иной форме телезрителей, обсуждение политических событий в
прессе, на различных интернет-форумах позволяют утверждать, что
медиатизация жизненного пространства украинского социума «после
Майдана» (событий 2004 года) достигла критической массы (подробнее:
Кудрявцева Л.А., Филатенко И.А., 2007). Это дает основания полагать, что
сегодня на Украине последовательно реализуется одна из моделей
воздействия масс-медиа на социальном уровне – модель медиазависимости,
которая напрямую связана с нестабильностью в общественно-политической
жизни.
В условиях кризиса власти (2004-2010) украинские граждане все чаще
обращаются к масс-медиа как источнику не только информации, но и
психологического комфорта. В свою очередь СМИ получили уникальный
шанс – оказывать беспрецедентное массированное речевое воздействие на
практически беззащитных перед ними граждан.
Самыми яркими особенностями украинского массмедийного
политического дискурса «послемайданного» периода стали
конфликтогенность и агрессивность, которые и предопределили общее
направление речевого воздействия. Для современного украинского
политического мышления в целом установки толерантности ослаблены,
массмедийная политическая речь, особенно в контексте нарратива
«Выборы», тяготеет к бескомпромиссности, непримиримости, речевой
агрессии. Это нередко ведет к конфликтам, неспособности достичь
сотрудничества, что приводит к публичным скандалам, обвинениям в
предательстве национальных интересов, антигосударственной деятельности
и под. (ср. бескомпромиссную «войну» в публичном дискурсе руководителей
государства – президента и премьер-министра страны, следствием которой
стал распад некогда единой команды «оранжевых» политических сил и др.).
Политическая интолерантность публичных лиц, включая руководителей
государства, ведет к расколу страны, деградации политического электората и
к возможным необратимым негативным последствиям для самой
государственности Украины. В условиях политического выбора, каковым
является избирательная кампания, желание очернить оппонента сопряжено с
желанием оказать психологическое воздействие и влияние не только на
оппонентов – прямых участников конфликтных форм коммуникации, но в
первую очередь – на третьих лиц, слушателей/зрителей/читателей, с целью
навязать им свои негативные оценки, оказать манипулятивное пиар-
воздействие.
В украинском обществе, как и в любом другом, существует
определенная система оценок, а его члены имеют представление о
33

справедливости такой системы. Отсылка адресантом своих


слушателей/читателей к справедливой, на его взгляд, системе оценок не
требует аргументации и позволяет адресанту не только соотнести свои
действия и действия своих политических оппонентов, но и осуществить
широкомасштабное манипулятивное воздействие на общественное сознание,
поскольку каналом такого воздействия выступают масс-медиа с их
необъятным коммуникативным ресурсом.
Как показывает исследованный материал, персоны описываемого
нарратива широко используют в дискурсивных практиках как негативные
оценочные суждения, так и позитивные. Естественно, негативные оценки
относятся исключительно к деятельности политических оппонентов, а
позитивные – самого адресанта. Ср.: «Это моя задача – защищать
государственную собственность. И если нужно – поставить ее на служение и
бюджету, и каждому человеку!.. В Украине не будет власти олигархов!
(Юлия Тимошенко, премьер-министр, кандидат в президенты. – «Свобода
Савика Шустра», телеканал «Украина», 18.12.2009); «Мы достигли отличной
динамики в экономике… Экономические темпы развития были практически
самыми большими в Европе… Каждый месяц в Украину поступал один
миллион инвестиций. Я этим горжусь…» (Виктор Ющенко, президент
Украины, кандидат в президенты. – «Факты», 5.01.2010); «Я выступаю
категорически против приватизации стратегических объектов. Я выступаю за
то, чтобы все эти объекты энергетики и жизнеобеспечения граждан
оставались под государственным контролем и в государственной
собственности… Я развею миф о том, что государство не умеет управлять
собственностью. И собственным примером докажу, что государство может
быть иногда лучшим управленцем, чем частный сектор» (Арсений Яценюк,
кандидат в президенты. – «Комс. правда в Украине», 28.12.2009); «Я сделаю
Украину по-настоящему независимой, чтобы и страна, и народ сами могли
решать судьбоносные вопросы без вмешательства как Запада, так и
Востока… Я утвержу целостность и соборность Украины… Я укреплю
демократию. Украина будет демократической не на словах, а на деле…
Демократия – это права человека, верховенство закона, свобода слова…
Украина нуждается прежде всего в стабильности – и политической, и
экономической, и безусловно – в реформах… Украина станет государством
для людей» (Виктор Янукович, кандидат в президенты. – «Комс. правда в
Украине», 5.01.2010).
Чаще всего, как видно из приведенных примеров, позитивные
оценочные суждения представителей власти – кандидатов в президенты
связаны с утверждениями о нынешних достижениях в экономике, политике,
социальной сфере, представителей оппозиции – с будущими благами и
достижениями.
34

Варианты негативных оценочных суждений имеют достаточно


широкий спектр. Прежде всего это обвинения оппонента в
некомпетентности вообще или в незнании каких-то профессиональных
вопросов в частности, а также оценка умственных способностей
оппонента: «Нынешний правящий режим не способен в разгар мирового
финансового кризиса проводить разумную финансовую реформу» («БЛИК»,
17.12.2008); «“Черновецкий будет начинать и заканчивать свой рабочий день
с мыслью о референдуме, потому что больше ничего полезного для киевлян
сделать не может,” – сказала Юлия Тимошенко» («Главред», 2.02.2007);
«Подписанное вами соглашение [с РФ о поставках газа – Л.К.] – это
капитуляция. Вы – бездари!» (президент в адрес правительства, «Рабочая
газета», 7-13.02.2009); «Чудовищная депрофессионализация и
деинтеллектуализация… не коснулись Службы безопасности, а накрыли ее»
(«2000», 29.01.2010).
Одной из наиболее активно реализуемых в последнее время моделей
оценочных суждений в украинском массмедийном политическом дискурсе
выступает модель оценок, обвиняющих оппонентов в чрезмерном рвении
к власти. Суждения такого типа используют в качестве аргумента все
субъекты политического нарратива «Выборы»: «По словам Виктора
Ющенко, Юлия Тимошенко стремится к установлению хаоса в стране,
чтобы получить возможность стать “сильной рукой”» («Комс. правда в
Украине», 23.12.2008); «Тимошенко и Литвин пока радуются. Первая
сохранила власть, второй получил ее» «(БЛИК», 11.12.2008); «Главная
задача БЮТ была реализована – Тимошенко осталась премьером» (там же);
«Абсолютная власть. Наследство для Юли?» (название статьи, «БЛИК»,
12.11.2008); «Те, кто сидит на Грушевского в исполнительной власти, хотят
хаоса в стране, – сказал Ющенко. – Он им нужен, чтобы побудить страну
отказаться от демократии и установить в Украине диктатуру» («Сегодня»,
24.12.2008); «Я ясно увидел, что Вы [президент – Л.К.] сейчас основное
внимание уделяете не проблемам Украины, а думаете, как удержаться при
власти. И готовы для этого воспользоваться даже мировым финансовым
кризисом» (экс-президент Л.Кравчук в адрес президента В.Ющенко,
www.unian.net, 24.02.2009);«Лидер “регионалов” не смог доказать свою
способность быть эффективным оппозиционером, потому и его слова о
наличии антикризисной программы воспринимаются как очередная попытка
вернуться к потерянной властной кормушке» (www.unian.net); «По-
видимому, непреодолимое и в то же время безосновательное желание лидера
Партии регионов как можно скорее вернуться к власти сыграло с ним злую
шутку, приведя к странным метаморфозам в сознании дважды экс-премьера.
<…> а не для получения власти любой ценой,” – отмечается в заявлении
БЮТ» (www.proua.com); «Сегодня вы идете по трупам ради своей цели»
(президент в адрес премьер-министра, «Рабочая газета», 7-13.02.2009);
35

Активно реализуются в политическом нарративе «Выборы»


оценочные суждения, обвиняющие оппонента в нанесении ущерба
стране, отдельной области, границам Украины и т.д.: «Тимошенко
привела во власть людей с судимостями, а ее депутаты занимаются захватом
бизнеса других людей и незаконными сделками с землей в Киевской области,
– говорит Ющенко» («Сегодня», 24.12.2008); «Мы остановили политический
кризис, и это многим не нравится, – добавил Литвин. – Хотят чтобы
страна дальше разваливалась» (korrespondent.net/ukraine/politics/691545,
26.12.2008); «“Я считаю, что Президент страны, который сегодня работает
на то, чтобы было “чем хуже, тем лучше”, и зарабатывает на беде,
должен уйти в отставку завтра вместе с председателем НБУ,” – заявила
Тимошенко в эфире телеканала “Украина” в пятницу вечером» (www.rbc.ua,
19.12.2009); «Из-за правительства Юлии Тимошенко Украина осталась без
своего мяса и сала» («Комс. правда в Украине», 25.12.208); «Вы довели
Украину до дефолта в 1997 году (премьер-министр в адрес президента,
«Рабочая газета», 7-13.02.2009).
Следует особо отметить распространение моделей негативных
оценочных суждений в массмедийном политическом дискурсе,
представляющих обвинения оппонентов а) в обострении конфронтации
(схема «Они постоянно раскачивают устои/стабильность/демократию», «Они
специально раскалывают общество (в вопросах языка/НАТО и т.д.),
коалицию», «Эти оранжевые/бело-голубые/красные опять готовы идти на
все»), а также б) в нарушении морального облика нормального члена
общества, в нечестности и непорядочности: «Л.Черновецкий отметил, что
“необходимо что-то делать” с Ю.Тимошенко поскольку “она расшатывает
общество”» (www.unian.net); «Это шок! В недавнем 2004 году они со
слезами обнимались на Майдане, потом со скандалом поссорились,
помирились и вот опять дерутся и ставят друг другу подножки» («БЛИК»,
22.12.2008); «Стоило коварной Юле показать коготки, как она тут же
получила ответный удар» (там же); «Тимошенко заявила, что Ющенко
развалил коалицию» («БЛИК», 3.09.2008); «Президент ведет себя
безответственно и собственно по его поручению вчера была разрушена
коалиция» (там же); «В конце совещания СНБО глава МВД якобы подозвал к
себе киевского мэра и сказал, что тот “брехун и просто падлюка”, однако
получил ногой по колену» (www.unian.net); «Мошенничество является
почерком госпожи Тимошенко, которая давно уже должна сидеть за
решеткой» (кандидат в президенты И. Богословская, «Рабочая газета», 7-
13.02.2009).
Широко используется в массмедийных оценочных суждениях
утверждения о сходстве объекта с историческими персонами, литературными
персонажами, комическими образами и героями анекдотов, мультфильмов и
36

т.д., в результате чего объект получает все признаки, в то числе и


негативные, которыми обладают персонажи:
«Лидер оппозиции Виктор Янукович – главный Шрек Украины.
Большой, стабильный, надежный, последовательный, зеленый и с кривой
усмешкой» («Главред», 23.12.2008); «Спикера Верховной Рады-6 Арсения
Яценюка не зря называют кроликом Сеней. Сходство с паинькой Кроликом из
Винни-Пуха не заметить невозможно» («Главред», 23.12.2008); «Мэр города,
общающийся с голосами из высших сфер? Прототип мэра Кто-то-города
из мультика “Хортон” киевляне узнают в обличье столичного головы
Леонида Черновецкого» («Главред», 23.10.2008); «Недавно СМИ писали о
том, что в галереи портретов всех премьер-министров Украины портрет
Тимошенко поменяли. Не связано ли это с тем, что на портрете премьер была
похожа на старуху Шапокляк? («Главред», 23.10.2008); «Нестор Шуфрич:
львенок, готовый порвать весь мир» («Главред», 23.12.2008); «Леонид
Черновецкий, считают наши эксперты, практически обезьянка из мультика
“По дороге с облаками”» («Черновецкий – американец, Скрипка – пес, а
Герман – Снежная Королева», «Сегодня», 15.12.2008); «Луценко –
“Орлеанская дева” и Шуфрич – “Д’Артаньян”» (название статьи, «Комс.
правда в Украине», 9.06.2008).
Сравнение с исторической персоной, например, с Адольфом
Гитлером, может выражаться имплицитно: «Виктор Ющенко назвал
инициаторов внесения изменений в Конституцию, позволяющих парламенту
выбирать главу государства. По его словам, эта версия выписана даже не в
украинских кабинетах, но была принята Тимошенко, чтобы реализовать
“план Барбаросса”» (www.facts.kiev.ua/arhive/2008-12-25/93058/index.html).
Особенностью украинского массмедийного политического дискурса
являются появившиеся еще в ходе избирательной кампании 2004 г. и не
утратившие актуальности по сей день неаргументированные оценки по типу
«Они – бандиты», «Он/она – предатель национальных интересов», «Он/она –
вор», звучащие из уст руководителей государства, чиновников высокого
ранга, кандидатов в президенты в первых лиц государства, что не
наблюдалось ранее, во все предшествующие годы независимости (в СМИ
данные суждения представлены в виде непрямого или прямого цитирования):
«Президент обвиняет премьер-министра в государственной измене»
(«БЛИК», 19.08.2008). «Юлия Владимировна, вы регулярно воровали тот газ,
а теперь поучаете, как избавиться от коррупционеров? У вас дар к воровству,
пусть мне бог простит!» (президент в адрес премьер-министра, «Рабочая
газета»,7-13.02.2009); «Воровка и подкаблучники!» (президент о премьере и
ее соратниках – «БЛИК», 23.12.2008); «Пани, вы просто воровка и
мошенница!» (кандидат в президенты И.Богословская в адрес премьер-
министа, 7-13.02.2009); «Я знал и Павла Лазаренко [экс-премьер-министр
Украины, бывший деловой партнер нынешнего премьер-министра, кандидата
37

в президенты Ю.Тимошенко, в настоящее время отбывает наказание в


тюрьме США – Л.К.] и Юлию Тимошенко, и лично с ними разговаривал. Это
воры самого крупного “класса”, – заметил мэр Киева Черновецкий»
(www.unian.net).
Известно, что одним из способов речевого воздействия в
массмедийном политическом дискурсе является использование
идеологически нагруженной лексики с целью размежевания «наших» и
«ненаших», формирования в массовом сознании мегасимволов Добра и Зла, а
также навешивание вербальных ярлыков. В дискурсе «оранжевых» партий
это: голодомор, демократия, демократический выбор, демократическая
коалиция, евроинтеграция (вступление в Евросоюз), европейские
стандарты, евроатлантическая интеграция (о вступлении в НАТО),
независимость, проукраинская политика (политики), свобода слова –
позитивно окрашенные идеологемы, являющиеся символами Добра.
В дискурсе их политических оппонентов, Партии регионов,
символами Добра выступают идеологемы политическая стабильность,
европейский вектор, дружба с Россией, соцстандарты, федерализация,
объединение страны, единое экономическое пространство (ЕЭП),
государственный статус русского языка, внеблоковость,
административно-территориальная реформа, реформа местного
самоуправления.
Некоторые символы Зла, такие как коррупция, админресурс,
фальсификации используются всеми субъектами политического дискурса в
зависимости от пребывания во власти или оппозиции, что вполне логично.
Удивительно то, что пребывающие с 2005 года у власти партии (входящие в
блок «оранжевых» провластных сил) используют названные символы в
обвинениях оппозиционной партии, потерявшей власть, а следовательно, и
возможность использовать админресурс и фальсификации в выборах
парламента или президента (в чем они обвинялись в 2004 году на момент
пребывания у власти). Манипулятивный характер здесь очевиден.
Идеологическую функцию в украинских масс-медиа выполняют
словесные ярлыки, являющиеся маркерами чуждости, символами Зла,
вызывающие негативное отношение, формирующие образ врага в
общественном сознании.
Ярлыки в украинском массмедийном дискурсе используются широко
и разнообразно. В период парламентских избирательных кампаний это
преимущественно названия политических направлений, партий, идеологий,
общественных явлений: а) антиукраинская политика, русско-советская
партия, «дети Кучмы», партия донецких бандитов, донецкие бандюки,
«донецкие». доны, промосковские политики, кремлевские агенты, пятая
колонна, рука Москвы (Кремля), еэпнутые (о сторонниках ЕЭП – единого
экономического пространства); б) бандеровцы, «нашисты» (представители
38

партии «Наша Украина»), нацики, «оранжи», «померанцы» (от укр.


помаранчевый ‘оранжевый’), проамериканская политика (политики),
пронатовская политика (политики, президент), фашисты, «майданутые» (о
тех, кто стоял на Майдане в 2004 году – сторонниках В. Ющенко),
галичанско-чикагская камарилья (о западноукраинских сторонниках
В. Ющенко, апелляция к американскому гражданству и месту рождения –
Чикаго жены В. Ющенко), оранжевый клан, оранжевый путч, ющенизм и др.
В ходе президентских избирательных кампаний актуализируется
группа ярлыков, дискредитирующих политических оппонентов созданием
негативного образа. Это могут быть оскорбительные эпитеты, метафоры,
имена, названия, которые характеризуют того или иного кандидата в
президенты, вызывают эмоционально-негативное отношение к нему
окружающих: о В. Януковиче: зек, Бандюкович, премьер-шапошник
(апелляция к его уголовному прошлому), проффесор (апелляция к
распространенной в 2004 в масс-медиа анкете, заполненной Януковичем); о
В. Ющенко: «трехпроцентный» президент, «кефирный» рейтинг
президента (апелляция к 2,5-3% рейтинга согласно социологическим
опросам 2009 г.), «пасечник» (апелляция к хобби президента).
Надо отметить, что в 2008-2009 гг. впервые в избирательной
кампании на Украине из уст первых лиц государства прозвучали грубые и
оскорбительные ярлыки, нашедшие отражение и развитие в массмедийном
дискурсе: комментируя декларацию о доходах Ю. Тимошенко, президент на
встрече с журналистами высказался премьер-министра: «Бомж! Где берутся
сотни миллионов гривен на рекламу у премьера, у которого ни квартиры, ни
кусочка земли, ни машины? Бомж! Как можно 50 лет бомжом жить в
стране?» («Власть денег», 2009. №48). Ярлык «бомж» и возникшие после
него «Бомжуля» (бомж + Юля, по аналогии с Тигрюля из политической
рекламы Ю. Тимошенко), «Леди Бомж» активно стали использоваться в
печатных СМИ и в интернет-пространстве.
Широкую распространенность в украинском массмедийном
политическом дискурсе получили ярлыки, выражающие иронию или
сарказм: экспрессивная «кыця» (рус. кошечка), «наша кыця», «газовая
принцесса» (о Ю. Тимошенко, в последнем апелляция к ее прошлому –
руководству компанией ЕЭСУ и связанным с ней уголовным скандалам в
Украине, России и США), «Катрин-Клэр» (о Катерине Ющенко – жене
президента, гражданке США украинского происхождения, номинация
активно использовалась в президентской кампании 2004 г.), «мессия» (о
В. Ющенко), «кролик Сеня» (об Арсении Яценюке) и др.
Появление ярлыков может быть обусловлено негативной реакцией на
высказывание политика. Так, обращение «любі друзі» (рус. любимые друзья)
в публичном выступлении президента стало в украинских масс-медиа
обобщенным наименованием с отрицательной коннотацией некоторых
39

наиболее приближенных сторонников президента. Усиливает


воздействующий ресурс украинского элемента «любі друзі» его
использование в русскоязычном высказывании (приём переключения
языковых кодов для обозначения таких осуждаемых явлений, как кумовство,
коррупция, в окружении президента): «Легендарные “любі друзі” тем более
должны отойти от политики, поскольку они провалили не только проект
“Нашей Украины”, но и репутацию президента»; «Тем более, что “любі
друзі” будут пускаться во все тяжкие, чтобы троцкистский принцип “ни
мира, ни войны” торжествовал как можно дольше» («Товарищ», 2005 №9);
«“Любі друзі” занялись клонированием» («Вечерние вести», 17.03.2006,
заголовок); «Ирпенские “любі друзі” не умеют проигрывать («Вечерние
вести», 31.03.2006); «Сборщик компромата на “любих друзів” («2000»,
07.04.2006, заголовок); «Означают ли события, которые произошли на
последнем съезде “НУ”, что в партии начался серьезный процесс кадрового
обновления, освобождения от “любих друзів”?» («Киевский телеграф»,
27.10-2-11.2006); «Что делать Юлии Тимошенко, если “любі друзі” снова ее
кинут?» («Вечерние вести», 12.10.2007, заголовок); «Оставшуюся половину
[кредита МВФ – Л. К.] “освоили” “любі друзі”: силами собственных и
семейных фирм и фирмочек в рамках “тендеров о госзакупках”, о которых
слагают легенды» («2000», 2009, №13) 30.
Создаваемые в массмедийном политическом дискурсе ярлыки могут
использоваться только в период тех или иных политических событий, а могут
сохраняться и активно использоваться в течение длительного времени. Так, в
2007 году, когда в обществе обсуждался вопрос создания коалиции для
выхода из политического кризиса, достаточно широко использовались
негативно-оценочные ярлыки – окказиональные образования: «Ширка» (от
широкая коалиция, с участием во власти Партии регионов) и «Порка»
(«посторанжевая» коалиция в Верховной Раде из Блока Юлии Тимошенко и
блока «Нашей Укрианы – Народной самообороны»): «…вся эта тягомотина,
скорее всего, закончится либо созданием недееспособной “ПорКи”, которая
ничего не будет означать… Либо будет изобретена некая “ШирКа”, которая
удивительным образом переплетет интересы основных политических
игроков» («Киевский телеграф», 9-15.11.2007). Из этих двух
новообразований лишь одно сохраняет свою актуальность и широко

30
Украиноязычные вкрапления в русскоязычных массмедийных текстах не всегда выступают в
качестве ярлыков. Они могут называть явления, которые высмеиваются, подвергаются критике: «…почему
представители “чесної та моральної влади” скрывают от собственного народа содержание указанного
плана?» («2000», 3.03.2006); «И может ли государство, считающее себя демократическим, навязывать
большинству населения интересы меньшинства, пусть даже и “свидомого”? “Мова” [рус. ‘язык’ –
Л. К.]должна быть не “державна”, а народная» («Киевский телеграф», 9-15.11.2007); «Как добиться от
одного из двух вышеупомянутых “діячів” [рус.‘деятелей’ – Л. К.] поддержки своей кандидатуры на выборах
президента» («Киевский телеграф», 9-15.11.2007).
40

используется в масс-медиа: «Ширка спасет Ющенко от импичмента»


(«2000», 2009, №13).
Из всех политических ярлыков, введенных в массмедийный дискурс с
2004 года, сохранивших свой воздействующий потенциал и активно
используемых все эти годы следует назвать такие, как «проффесор», «любі
друзі», «донецкие», «нашисты», «оранжи», «помернцы», «пасечник»,
«газовая принцесса». Названные номинации вызывают эмоционально
негативное отношение той или другой части общества (в зависимости от
электоральной поддержки «своего» политика и его партии).
Значительным воздействующим потенциалом в избирательных
кампаниях обладают, как известно, политические лозунги. Наиболее яркими
из них были: «Нас багато – нас не подолати!» (рус. «Нас много – нас не
победить!), «Ющенко – так!» (рус. «Ющенко – да!»), в 2009 г. – «Вона
працює» (рус. «она работает»). Время появления последнего – период
жесткого противостояния в Верховной Раде и блокирования депутатами
Партии регионов трибуны парламента в борьбе за принятие закона по
социальным стандартам. Это предопределило появление рекламных
билбордов: «Вони блокують. Вона працює» (рус. «Они блокируют. Она
работает»). Широкое обсуждение в масс-медиа ситуации в парламенте, а
также отмеченная выше медиатизация украинского социума сделали
прагматическую пресуппозицию легко узнаваемой адресатами: они – Партия
регионов, она – премьер-министр Ю.Тимошенко. Высокая оценка
деятельности премьер-министра, кандидата в президенты вводится в
имплицитном виде. Основное воздействующее назначение первой части
рекламного текста («Вони блокують») состоит в присвоении оценки и
создании подобия аргументации, без чего положительная оценка
деятельности главы правительства на фоне экономического кризиса, падения
производства, повышения безработицы и т.п. была бы воспринята обществом
с недоверием. Параллельно с позитивной оценкой работы главы
правительства вводится негативная оценка ее оппонентов. В ходе
избирательной кампании первая часть политической рекламы менялась,
информируя обо всех делах правительства Ю. Тимошенко, неизменной
оставалась вторая часть – «Вона працює».
Имплицитная форма подачи информации обладает, как известно,
большой притягательной силой, поскольку предполагает соучастие адресата
в создании сообщения путем извлечения скрытой информации.
Интерпретируя сообщение в запланированном адресантом виде, адресат
принимает нужную адресанту информацию, не ищет ее подтверждения,
обоснования. В этом и заключается манипулятивная составляющая
имплицитной информации.
Однако положительный эффект данного политического лозунга
оказался сомнительным, поскольку его имплицитность получила в
41

рекламных текстах неожиданные и разнообразные интерпретации, в том


числе и игровые: «Вона працює – Україну грабує» (рус.‘Она работает –
Украину грабит’), «Вони кака. Вона цяця» (рус.‘они кака – она
ляля/куколка’), «Вона працює. Вони вмирають. Вони – це українці»
(апелляция к рекламе «Вона працює. Вона – це Україна»), «Вона працює.
Вона – це автокомісійка» (реклама комиссионного магазина), «Вони
працюють. Ми танцюємо» (реклама танцевального клуба «Биг Данс»),
«Вони розмовляють. Вона працює. А я знімаю» (реклама фотоаппарата). В
оппозиционных масс-медиа местоимение «вона» стало использоваться с
денотативным содержанием ‘премьер-министр Украины’ и негативной
коннотацией: «А еще я заметила, что у ВОНЫ пустые глаза, как
пуговицы…» («2000», 01.01.2010); «А пока ВОНА борется с кризисом и
эпидемией (президент борется с ВОНОЙ) обходные газопроводы тем
временем строятся» («2000», 11.12.2009); «…неведомые (или ведомые) силы
толкают ВОНУ в то самое кресло» (там же); «Кому кризис – война, а кому
ВОНА! Вот у кого в стране кризиса нет. Так это у премьерки – с таким
купеческим размахом отгуляла собственное выдвижение! [кандидатом в
президенты – Л. К.]» («2000», 30.10.2009); «Креативщики ВОНЫ высоко
подняли планку…» («Сегодня», 15.01.2010).
Экспрессивность, ирония, сарказм номинации «ВОНА»
поддерживается графически, а в некоторых случаях – и присутствием в
одном синтагматическом ряду других лексических экспрессивов: кака, цяця,
премьерка (используемый в западной Украине лексический вариант к
«премьер»). Отдельные попытки придать образу «ВОНЫ» положительную
оценочность успеха не имели (в поддерживающем Ю. Тимошенко журнале
«Фокус» заголовок статьи, вынесенный на первую страницу обложки:
«Великая Отечественная ВОНА», №52 (164) от 23.12.2009).
Имплицитная форма дискредитации оппонентов используется и одной
и другой стороной политического противостояния. Ср.: «В то же время
Австрия специализируется на отмывании денег из стран Восточной Европы.
Австрийские финансовые корпорации в Европе имеют примерно такую же
репутацию, как бизнесмены из Донецка» («Киевский телеграф». 28.04 –
4.05.2006). Данное суждение имеет пресуппозицию «У донецких
бизнесменов криминальный бизнес», которая направлена на навязывание
адресату негативной оценки (эта пресуппозиция имеет поддержку в
эксплицитных ярлыках «донецкие бандиты», «донецкие», которые наиболее
активно употреблялись украинскими масс-медиа в период президентской
кампании 2004 года).
Обвинения оппонента, выраженные имплицитно, могут иметь самый
разный характер, вплоть до обвинений в пристрастии к наркотикам, причем
привлечь адресанта к ответственности за распространение
неподтвержденной информации практически невозможно, поскольку она не
42

выражена в сообщении в явном виде. Примером может служить


высказывание «Девушка с конопляной поволокой во взгляде переходит вместе
с коммунистами в оппозицию» («Киев. телеграф», 30.06-6.07.2006).
«Конопляная поволока во взгляде» – это, по сути, обвинение в употреблении
наркотиков, не названным в тексте, но однозначно угадываемым читателем
лидером оппозиции 2004 года Ю.Тимошенко. Читатель при этом безусловно
вспомнит прямое обвинение в употреблении кокаина Юлией Тимошенко,
прозвучавшее из уст представителя Партии регионов Т.Черновила, в
последствии им дезавуированное.
Имплицитную информацию могут содержать окказиональные
номинации: «…недавно Луценко заявил, что Киев возглавляет
“коксохимический мэр”» («Сегодня», 5.11.2007), «Леня-Космос» (о мэре
г.Киева) (ассоциации с элементами из жаргона наркоманов: «кокс» - кокаин,
«космос» - состояние наркотического опьянения).
В массмедийном политическом дискурсе Украины последних лет
повсеместно используется ненормативная лексика, прежде всего – элементы
уголовного жаргона, что формирует у адресата ощущение криминализации
всего политического пространства страны, вызывает разочарование и во
власти и в оппозиции: «Жесткое мочилово со стороны прежних сообщников
по “оранжевому” лагерю» («Сегодня», 13.12.2005); «Вот пацаны мирно делят
парламентские комитеты» («Киев.телеграф», 26.05-1.06.2006); «Борис
Беспалый назвал обыск [в квартире лидера «Народной самообороны» - Л.К.]
истерией Януковича и его братков» («Сегодня», 13.12.2005); «Бело-голубки
[о Партии регионов – Л.К.] очень даже эту тему хавают» («Киев. телеграф»,
30.06-6.07.2006); «Список Партии регионов фактически можно разделить на
три части. Крупные бизнесмены, мелкие политики типа Кушнарева и
“конкретные пацаны”» («Веч.вести», 15.12.2005); «Очень скоро “люби
друзи” будут “шестерить”, если им позволят, у “донов”» («Веч.вести»,
07.08.2006) и др.
Используя жаргонизмы для характеристики деятельности
политика/партии, адресант в корыстных целях подталкивает получателя
информации к определенным образом смоделированной интерпретации
сообщения. Манипулятивная сущность таких приемов очевидна.
Абсолютно новым для массмедийного политического дискурса
«посторанжевого» периода является использование первыми лицами
государства, лидерами политических партий в публичном дискурсе (пресс-
конференции, заседания органов власти и т.д.) с последующим
тиражированием в масс-медиа непристойной, грубо-фамильярной лексики
(или эвфемизмов табуированных единиц), которая в большой степени
демонстрирует низкий уровень культуры самих говорящих. В сентябре 2005
года президент, пребывая с визитом в США, объявил во время телемоста с
Украиной о том, что отправил в отставку премьер-министра и правительство
43

страны, «послал… с пляжа» (адресант не произнес табуированное слово, но


оно было воспринято определенной частью общества, как и всякий
прецедентный текст, www.ПРАВДА.com.ua, 11.09.2005). Или его же
высказывание в адрес премьер-министра на заседании Совета национальной
безопасности Украины, тиражированное в масс-медиа: «Если не заплатите
своим партнерам в Верховной Раде, если они не купят себе очередной Lexus,
то они к вам, извините, жопой повернутся» («Сегодня», 10.01.2009; «Власть
денег», 2009, №48 и др.); «Господин Осадчий возглавляет предвыборный
штаб Ющенко и имеет задание просто блокировать работу. Бестолочь, блин!»
(Юлия Тимошенко, «Викна», телеканал СТБ, 05.11.2009); «Я об этом
публично скажу сегодня на телевидении, что этого засранца [мэра
Симферополя, представителя Партии регионов – Л.К.] поддерживать не
буду» («События», телеканал «Украина», 02.10.2009) и т.д.
Речевой ресурс пиар- воздействия в украинском политическом
дискурсе разнообразен и не исчерпывается вербальными средствами.
Широко используются политиками и невербальные элементы. Эта тема
требует отдельного рассмотрения. Но не могу не отметить некоторые,
наиболее яркие из них. Так, лидер блока БЮТ (Блока Юлии Тимошенко),
единственная из известных политиков-женщин использует подчеркнутый
сексизм как главный инструмент воздействия на электорат: прозрачные
гипюровые кофточки, декольтированная спина, плотно облегающие бедра
платья, застёжка-«молния» на спине до середины бедер, бесконечные наряды
«от кутюр», белый цвет одежд – символ чистоты, невинности), кокетливые
сердечки на белом фоне (символ возглавляемого ею политического блока) –
всё это вкупе с косой-веночком (апелляция к украинскому фольклорному
образу) создает необычайно завлекательный образ женщины-политика.
Отвечая на вопросы, в чем феномен Юлии Тимошенко как политика,
известный политолог Д.Выдрин отмечает: «Изысканная вульгарность и
утонченная пошлость Юлии Владимировны – это действительно абсолютное
оружие, которое сложно парировать любыми рациональными аргументами и
проектами… Она фактически довела в политике до такого совершенства
свою женскую форму, которую являет миру, что уже нет необходимости в
содержании» («Сегодня», 27.01.2010).
От себя добавлю: созданный невербальный образ коррелирует с
вербальными ярлыками и лозунгами: кыця, цяця, бело-сердечная, «Голосуй
сердцем!» – и является, возможно, наибольшим ресурсом пиар-воздействия в
политическом дискурсе Украины «постмайданного» периода.

Кудрявцева Л.А., Филатенко И.А. Медиатизация в современном


украинском социуме: взгляд лингвиста // Un om, Un symbol. – Bucuresti, 2007
С. 331-337.
44

Казахстанский политический дискурс:


социокультурная дифференциация
Байгарина Г.П. (Астана).

Одной из ключевых ценностей социального взаимодействия людей


является толерантность. Понятие толерантного общения предполагает
наличие «языка согласия», противопоставленного «языку вражды».
Толерантность, рассматриваемая как лингвокультурологическая и
лингвопрагматическая категория, предстает как тип речевого
взаимодействия, противопоставленный речевой агрессии. Термином «язык
вражды» лингвисты обозначают «такие языковые и речевые средства, а
также способы построения текста, которые формируют негативные
стереотипы массового сознания, поддерживают у адресата враждебное
отношение к кому-либо или чему-либо» [1].
По общему мнению, степень толерантности языка напрямую зависит
от толерантности самого общества. Язык выступает как инструмент
социальной власти. Дискурсивное выражение любого рода власти, в том
числе и политической, проявляется в системе коммуникации между
различными ее субъектами. Политическая сфера относится к числу ведущих
сфер коммуникации. Специфику политики исследователи видят именно в
дискурсивном характере: «многие политические действия по своей природе
являются речевыми действиями». Если исходить из того, что «человек
вступает в то или иное дискурсное пространство не только в определенной
социальной роли, …но и с определенными целями», то интенциональную
базу политического дискурса составляет борьба за власть [2:16,18]. Этот
прагматический фактор, выделяющий политический дискурс из ряда
дискурсов институционального типа, может рассматриваться как способ
социального взаимодействия, но может также служить основанием и для
социального противостояния. Этот вывод закономерно вытекает из самой
сущности политической коммуникации, содержанием которой является
наличие трех основных составляющих: «формулировка и разъяснение
политической позиции (ориентация), поиск и сплочение сторонников
(интеграция), борьба с противником (агональность)» [2: 112].
Противоречия и столкновения возникают практически во всех сферах
человеческой жизни, не говоря уже о сфере политической. Общение на
политические темы всегда бывает пристрастным, аффективным.
Исследователи отмечают повышенную агрессивность современной
политической речи, активное использование конфронтационных стратегий и
тактик речевого поведения. Следует подчеркнуть, что специфика
политической коммуникации в отличие от других видов институционального
общения заключается в ориентированности ее на массового адресата. Его
наличию политический дискурс обязан именно средствам массовой
45

информации, выступающим в качестве посредника между политиками и


народом. Отмечаемая всеми исследователями общность языка массовой
коммуникации на разных территориях не отрицает того факта, что в рамках
самого политического дискурса, реализуемого через деятельность СМИ,
наблюдается вариативность, обусловленная неоднородностью самих
субъектов политики с их ценностными ориентациями. Каждый групповой
субъект обладает своей политической культурой, опирается на свою систему
ценностей и норм, хотя конечной целью всех участников политического
пространства является борьба за власть. Иными словами, есть основания
говорить о политическом социолекте (Е.И. Шейгал) или, в иной
терминологии, о «социокультурном варианте общественно-политической
речи» (Т.В.Юдина).
Казахстанский политический дискурс представлен социокультурными
вариантами партии власти и оппозиции, дискурсивным проявлением которых
является официальный и оппозиционный дискурсы. Наличие этих вариантов,
каждого со своими разновидностями, объясняется тем, что в политическом
пространстве представлены, по словам Е.И.Шейгал, «политики у власти» и
«политики в оппозиции». Применительно к политическому пространству
Казахстана есть все основания говорить в целом о «политиках в оппозиции»,
поскольку совсем недавно, в октябре 2009 года, руководители двух ведущих
оппозиционных партий Казахстана, «Азат» и «ОСДП», объявили об
объединении: Объединенная партия «станет мощной и действенной
альтернативой партии власти» (Свобода слова. 15,10,09). Каждый из
социолектов претендует быть выразителем правды о современной
общественно-политической ситуации в стране. Н.Д. Арутюнова выделяет
несколько речевых актов, подводимых под категорию говорения правды,
содержание которых, по ее мнению, зависит от того, кому они адресованы:
«правда прямоты», правда в глаза (в лицо)», «правда невзирая на лица»
[3:598]. Следуя ее терминологии, можно сказать, что «правда невзирая на
лица» характеризует в большей степени оппозиционный дискурс. «В область
«правды прямоты» входят не только факты, но также мнения и оценки», что
отчетливо прослеживается по оппозиционному дискурсу.
Вербальное поведение представителей соответствующих социолектов,
тематическая структура дискурсов задается системой ценностей и норм,
свойственных групповому субъекту. Не приходится сомневаться в том, что
именно в политической коммуникации наиболее ярко реализована связь
языка с базовой культурной оппозицией «свой-чужой». Все остальные
ценностные противопоставления будут являться производными по
отношению к ней. Наблюдаемая в наше время, особенно в период кризиса,
актуализация этой оппозиции не позволяет говорить о гармонизации
отношений в нашем обществе. В современном дискурсивном политическом
пространстве отчетливо проявлена категория идеологической толерантности,
46

то есть терпимое отношение к «своим» и неприятие «чужих». В описании


«своего круга», как правило, стираются существующие различия в позициях,
подходах, точках зрения его участников. Именно эта универсалия определяет
выбор языковых средств, манифестирующих толерантные или
интолерантные смыслы. В целом же вербальная организация
пропозиционального содержания различного рода информации, выбор
пресуппозиций, отбор определенных слов, выражений, грамматических форм
лингвистами определяются как инструменты «скрытой власти».
Рассматриваемая проблема вписывается в контекст более общей
проблемы: соотношение языка власти и власти языка. С одной стороны,
«язык обретает власть только тогда, когда им пользуются люди, обладающие
властью; сам по себе язык не имеет власти» [4, 19]. В этой связи можно
сослаться и на мнение Р. Блакара о том, что тот, кому принадлежит
наибольшая власть, может в любой момент решить, какой лингвистический
механизм наиболее полезен, следовательно, тот, кто обладает властью, в
значительной степени определяет употребление и значение слов и
выражений (инструментов власти) [5:113]. Так, в официальном дискурсе
несколько лет назад широкое употребление получила номинация
«управляемая демократия», введенная в казахстанский политический обиход
президентом Н.А.Назарбаевым. В дискурсе оппозиции эта сочетаемость на
«шкале ценностей» выступает с прямо противоположным знаком: Эти слова
свидетельствуют, что «управляемая демократия» по казахстанскому
варианту достигла своей высшей стадии (Республика). Показателен и такой
пример: использованная в Послании президента Казахстана Н.А.Назарбаева
участникам VIII медиа-форума метафорическая модель с понятийным
образом «строительство»: наша страна готова активно участвовать …в
формировании новой мировой архитектуры; Казахстан всегда был и
остается площадкой для диалога - была сразу же подхвачена участниками
форума и активизирована в их выступлениях: активно работать над
выстраиванием архитектуры будущей мировой финансовой системы;
Такое неординарное видение строительства посткризисного мира;
атмосфера Алмаатинской диалоговой площадки; эффективность
диалоговой площадки (Каз.правда, №107-108, 2009).
С другой стороны, и сам язык предоставляет говорящим целый
арсенал средств проявления и осуществления власти. Политическая
коммуникация демонстрирует, как сознательно активизируются
определенные свойства языка с целью его использования для воздействия на
массовое и индивидуальное сознание и поведение. Как для официального,
так и оппозиционного типа политической коммуникации характерны речевые
акты - «говорение правды». Однако для того и другого типов дискурса в
манипулятивных целях характерна подмена модуса знания модусом мнения.
Область мнений при этом характеризуется разнообразием типов, между
47

которыми трудно провести четкие границы, - это оценки, предположения,


прогнозы, убеждения, установки и т.д. В анализируемых медиатекстах они
представлены в большинстве случаев в виде мнения-оценки, т. е. собственно
оценочного мнения и мнения-полагания или предположения. Эти значения
вполне соотносятся с категорией идеологической модальности, с помощью
которой, по мнению Т. Г. Добросклонской, «из широкого спектра оценочных
отношений выделяются те, которые строятся на основе определенных
политических взглядов и идеологических ценностей [6: 86].
Сравним высказывания из официального и оппозиционного
дискурсов: (1) Казахстан сумел грамотно распорядиться средствами.
(2)Казахстан всегда был и остается площадкой для диалога.
(3)Несомненно, этому помогают личные контакты между главами двух
государств (Каз.правда. №107-108, 2009). (4)Наша власть не выдерживает
проверку кризисом (Свобода слова. №19,2009). (5) Все возможности,
имевшиеся у этого режима, уже исчерпаны. (6)Мы уверены, что ряды
объединенной партии будут пополняться (Свобода слова. №38,2009). В (1),
(2), (4) и (5) - выражено мнение-оценка, а в (3) и (6) – мнение-полагание, но с
большой степенью уверенности. Этому способствуют показатели,
выражающие высокую степень уверенности и достоверности: несомненно,
уверены. Мнение-оценка для представителей обоих социолектов имеет
характер субъективной истины. Несомненно, желательной была бы
аргументация высказанных мнений, опирающаяся или на личный опыт, или
на источник «знания», что бы подтвердило достоверность сообщаемого.
Однако авторы считают ее излишней: для них оцениваемая пропозиция
представляется истинностной. Модальность мнения в политическом
дискурсе, как справедливо полагает А.А.Матвеев, следует понимать не как
категорию оценки диктумного плана высказывания, а как иллокутивную
модальность, т.е. как средство выражения авторской интенции [7].
Следует специально подчеркнуть особую роль номинаций в создании
«нужной» для определенного группового субъекта картины мира:
манипулирование номинациями демонстрирует власть языка в виде его
способности навязывать свое мировидение. Выбор соответствующего слова
для наименования указывает ценности, к которым апеллируют авторы. Так,
в выступлении Президента Республики Казахстан на XII сессии Ассамблеи
народов Казахстана обращает на себя внимание далеко не случайный подбор
оценочных слов: надежный/ прочный фундамент, конструктивное решение,
весомый вклад, уникальный опыт, впечатляющий успех, самый высокий в
СНГ, мощный экономический подъем, грамотная /взвешенная политика,
взвешенное и мудрое поведение, самая либеральная языковая политика. Как
видим, мнение-оценка в этом случае проведена не столько по традиционной
аксиологической шкале «хорошо – плохо», сколько с учетом такого
параметра, как «главное – второстепенное».
48

Официальный и оппозиционный дискурсы не отличаются


специфическим набором лексики как показателя корпоративных языков.
Политические субъекты независимо от их партийно-групповой
принадлежности обращаются к таким ключевым словам и выражениям, как
власть, политика, демократия, стабильность, единство, прогресс,
интересы государства, простой народ, в интересах народа и т.д. В
последнее время этот ряд пополнил кризис. Различие в лексических
подсистемах разных вариантов общественно-политической речи заключается
в коннотативных характеристиках одних и тех же лексем и в их
синтагматических связях. В этом отношении очень точным оказывается
введенное лингвистами понятие идеологической полисемии, когда одни и те
же слова используются представителями разных идеологий для обозначения
разных понятий. «Идеологическая полисемия является следствием
возникновения групповых коннотаций, выражающих интерпретацию
политической реальности с позиций той или иной социальной группы»
[2:51].
Все ключевые слова политического дискурса входят в оппозицию по
коннотативной маркированности, что подтверждается анализом и слов-
идеологем. Так, в официальном дискурсе одно из ключевых слов –
стабильность. - Это наше главное завоевание, это наше Все. Казахстан
является лидером развития и гарантом стабильности в Центральной Азии.
В оппозиционном - это дестабилизация. Или стабильность коррупции,
стабильность бедности; всепоглощающая стабильность. Такого рода
высказывания хотя и не относятся к специализированным вербальным
знакам интеграции, но «вербуют» своих, то есть отождествляют себя с
определенной аудиторией, апеллируют к чувствам и настроению
определенной социальной группы. Общность языка, подчеркивают
лингвисты, выступает как мощное средство групповой солидарности.
В официальном дискурсе контексты с таким ключевым словом, как
демократия имеют позитивное содержание: Казахстан продолжает
движение по пути демократии; продвижение демократии; сильное
демократическое государство; демократия - это «диктатура закона».
Субъекты оппозиционного дискурса говорят об эрзац-демократии.
Демократию они оценивают как средство камуфляжа, как ширму, одно из
средств маскировки истинных намерений (Свобода слова). Вывод в
отношении демократии в нашем государстве, какой она видится
оппозиционным силам: читайте и думайте, нужна ли нам такая
демократия. Адресатам предлагается сделать собственный вывод (читайте
и думайте), но, по мнению автора, вывод должен быть однозначным: такая
– не нужна. Адресант использует знаки интеграции и знаки чуждости:
лексеме нам противопоставляется дейктический знак такая, содержащий
компонент дистанцирования. Вместе с тем в социолекте оппозиции
49

наблюдается позиционирование себя как объединенной демократической


оппозиции, здоровых сил. Как видим, в разных типах дискурса выражена
приверженность демократии, но по-разному понятой.
По определению Е.И. Шейгал, коннотативно нагруженные знаки
являются политическими аффективами. Они выступают одновременно как
парольные знаки, демонстрирующие приверженность определенной
идеологии[2,106-108].
К базовым концептам политического дискурса относится власть, что
вытекает из основной функции политического языка. Власть становится
объектом рефлексии, она подвергается осмыслению, интерпретации,
критике: речь может идти как об абстрактном ее значении, так и конкретном
– представители власти. Включая словарное значение имени концепта
власть, что и составляет его содержательный минимум, этот концепт
расширяет свое содержание за счет ассоциативных признаков: носители
языка реагируют в первую очередь на закрепленные за этим именем
ассоциации, существующие в обществе. Они фиксируются в синонимических
связях, сочетаемости, клишированных и неклишированных высказываниях,
в образных переосмыслениях.
Наблюдения показывают, что высокой частотностью употребления
этот концепт отличается в оппозиционном дискурсе, что вполне объяснимо.
Власть – это всегда отношения между субъектами: теми, у кого она есть, и
теми, у кого ее нет. Поэтому субъект власти - ее реальный обладатель
стремится ее сохранить, а объект выступает либо как ее сторонник, либо
может находиться в оппозиции к власти. В дискурсе оппозиции отчетливо
выражено противопоставление: власть – народ, общество: Если бы тогда
эта идея была принята обществом и властью…(Свобода слова. №11,2009).
Комбинаторика этой лексемы в оппозиционном дискурсе свидетельствует об
ее идеологической заданности, об отсутствии положительной оценочности:
прямое порождение власти; беспредел власти; разборки во власти;
продукты власти; Власть является инструментом для реализации своих
идей, амбиций и даже корыстных интересов. Они пришли в город, а
нарвались на баррикады власти. Как видим, под властью мыслится и
политическое господство, и органы его, и конкретные представители
политической власти. Только в оппозиционном дискурсе в качестве
синонима к слову власть используется слово режим в полном соответствии с
его словарной дефиницией: режим – государственный строй (обычно об
антинародном, антидемократическом строе)[8:673]. – Тот режим, который
мы сейчас критикуем, …уже состоялся как система. Все возможности,
имевшиеся у этого режима, уже исчерпаны. …Почему режим боится этих
выборов? (Свобода слова. №38, 2009). Об идеологической коннотации этой
лексемы свидетельствует ее сочетаемость: авторитарный, антинародный,
семейно-клановый.
50

В дискурсе партии власти и оппозиции широко используется такое


средство манипулирования сознанием людей, как концептуальная метафора.
Использование метафоры является ярким примером отказа от открытой
пропаганды тех или иных идей и перехода к завуалированному
манипулированию массовым сознанием. Метафоре приписывают свойство
«навязывать» говорящим на данном языке специфический взгляд на мир,
воспринимать действительность под определенным углом зрения. Разный
удельный вес определенных метафорических моделей можно считать
дифференциальным признаком рассматриваемых политических социолектов.
В оппозиционном дискурсе представлено развертывание метафорических
моделей с понятийными образами «войны», «криминального мира»,
«болезни», «театра». Наблюдается активизация такой разновидности
концепта война, как информационная. При этом происходит наложение
военной и криминальной метафоры: в одном ряду оказываются
информационное оружие, информационная бомба, информационная блокада,
информационный киллер, телекиллер, информационные стволы.
После известных событий в дискурсивное пространство
казахстанских СМИ был введен образ майдана (площадь), используемый
политиками в метафорическом значении как противостояние (между
властью и оппозицией). Эта метафора примыкает к милитарной модели:
Неизвестно, ждет ли площади Алма-Аты и Астаны судьба киевского
майдана? (Жума-Таймс). В дискурсе СМИ Казахстана новый
концептуальный образ стал использоваться с учетом как переносного
осмысления слова майдан, так и его прямого значения в казахском языке:
Если власть мирится со своими недостатками, не может их исправить или
не хочет, тогда - майдан. В Украине это – «площадь», а в наших широтах -
обязательно «фронт». Поэтому доводить страну до майдана не надо
(АиФ-Казахстан).
В дискурсе власти высокой степенью частотности отличаются
метафоры персонификации, актуализирующие понятийный образ движения,
развития, роста. С этим образом оказался сопряженным понятийный образ
дороги, пути, транспорта. Противоположное наполнение этой
метафорической модели, представленное в оппозиционных СМИ:
«казахстанское бездорожье». Особенно наглядным является использование
метафор с одним и тем же понятийным образом, но с разными знаками
оценки для освещения одних и тех же событий. Так, «механистическая»
метафора: государство – это механизм, одна из базовых «вековых» метафор,
может быть наполнена как позитивным, так и негативным содержанием в
зависимости от авторской позиции. В оппозиционных СМИ, например, был
использован такой метафорический образ: разбитая машина, передние
колеса которой проколоты.
51

Современная когнитивистика перешла от рассмотрения отдельных


метафор к исследованию системы метафорических моделей, то есть их
сочетаемости. Важнейшим свойством концептуальной метафоры является ее
«способность к развертыванию в тексте» [9:177]. Так, в оппозиционном
дискурсе (См., например: «Свобода слова» от 11.05.06) отношения между
властью и оппозицией представлены образно с доминированием одной, чаще
двух-трех метафорических моделей: с концептуальным образом «театр» и
криминальной метафоры. Эти метафоры, наряду с базовым концептом
политического дискурса власть, служат средством связи частей текста и
обеспечивают целостность его восприятия: беспредел власти; острые
разборки во власти, дележ и передел каналов; расправа с политиками. В
соответствии с другой доминантной метафорической моделью действия
властей по отношению к оппозиции осуществляются по разработанному
сценарию: сценарий подавления оппозиции; политический триллер; заказной
фарс; герой этого фарса; зрители политического триллера; роли все
расписаны. Как видим, политическая жизнь метафорически характеризуется
как та или иная разновидность зрелищного искусства с указанием жанров
представления, с их участниками, есть и упоминание ролей участников
театрального действа.
Обращает на себя внимание и специфический набор цитат, аллюзий и
других отсылок к прецедентным текстам, которые также можно считать
дифференциальными признаками политических социолектов: Слепила из
того, что было (о Послании президента) (Свобода слова). Центризберком
работает под чутким руководством Администрации президента
(Республика). Время боится пирамид (в Астане здание в виде пирамиды –
Центр мировых религий) - Религиозная лошадка, пожалуй, будет порезвее
обсешного слона (Республика). …недавняя хозяйка медиа-горы. Тайны
акординского двора (Свобода слова).
Как известно, в качестве политических символов выступают и
артефакты. В оппозиционном дискурсе артефакты часто используются по
принципу контраста: Левобережье Астаны (Ак Орда) и алмаатинский
«Шанырак». Там – блеск президентского дворца, зданий парламента,
банков, министерств, здесь – люди на грани выживания, без газа, тепла и
света (Свобода слова). В этом примере представлены и знаки ориентации,
т.е. маркеры «нашести» и «чуждости»: там – здесь. Они помогают
идентифицировать своих и чужих. Языковые номинации Левобережье
Астаны, Ак Орда, Шанырак являются опосредованными обозначениями
власти и народа, то есть само место превращается в символ, как и его
вербальное обозначение. Об отрыве от своего денотата свидетельствует
использование этого символа в названии статьи, посвященной событиям в
Копенгагене: «Шанырак по-датски» (Свобода слова, №9, 2007). Отмеченные
52

артефакты выступают в роли парольных слов, отражающих ценностные


доминанты официального и оппозиционного социолектов.
К характерным признакам языка политики относится
неопределенность, которая приводит к расширению вариантов
интерпретации. «Номинативная точность как свойство специального
подъязыка в языке политики подавляется его прагматически обусловленной
смысловой неопределенностью»[2:49]. В политическом дискурсе,
независимо от его идеологической ориентации, к смысловой
неопределенности приводят такие приемы, как вуалирование определенной
позиции, того или иного мнения, а также намеренное сокрытие истины,
сознательное введение в заблуждение, снятие ответственности за
сообщаемое и т.д. Различные проявления смысловой неопределенности
обусловлены в первую очередь причинами прагматического характера,
основная среди них – манипулирование общественным сознанием.
Неопределенность, выражаемая разноуровневыми языковыми
средствами и реализующаяся в виде приблизительности, неточности,
отсутствия ясности, приводит к неинформативности сообщения. Возникает
эффект неопределенности информации. См, например: Говорят, что Вы и N
укрылись в каком-то бункере, вооруженные до зубов. Прятались где-то в
посольстве за границей (Свобода слова. №31, 2009). Они все больше
развивают в обществе баррикадное мышление», когда кто-то должен
противостоять кому-то (ОРТ. 02.03.2009). Но нам тоже нужно
обращаться не к тому, что какие-то вещи он делал правильно, а какие-то
неправильно, а что-то вообще сделано очень плохо (Свобода слова. №31,
2009). Кто-то, наверное, остался с этим убеждением, а кто-то, наоборот,
нашел какие-то плюсы в том, что я могу добавить… (Время, №181, 2009).
Неопределенность возникает чаще всего именно из-за стремления избежать
смысловой точности, а не из-за отсутствия у автора соответствующей
информации. Подобная позиция характерна для всех политических
субъектов.
Таким образом, идеологическая ориентация, являющаяся основой
политического социолекта, определяет его лингвистические характеристики.
Отмеченные дифференциальные признаки разных вариантов политической
речи являются производными от базовой оппозиции политического дискурса:
«свой – чужой» и относятся к универсальным чертам политического
дискурса.

Литература
1.Чепкина Э.В. Все как один: язык согласия в корпоративной
прессе //Известия Уральского гос. университета. №40. 2006.
http://proceedings.usu.ru.
53

2. Шейгал Е.Н. Семиотика политического дискурса. - М., Гнозис,


2004.
3. Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. – М.: Языки русской
культуры, 1999.
4. Водак Р. Язык. Дискурс. Политика. – Волгоград: Перемена, 1997.
5.Блакар Р.М. Язык как инструмент социальной власти //Язык и
моделирование социального взаимодействия. – М.: Прогресс,1987.
6. Добросклонская Т.Г. Лингвистические способы выражения
идеологической модальности в медиатекстах //Вестн. Моск. ун-та. Сер.19.
Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2009. №2.
7.Матвеев А.А. Модальность мнения как иллокутивная
модальность//Труды международного семинара «Диалог 2002» по
компьютерной лингвистике и интеллектуальным технологиям. - М.: 2002.
www.dialog-21.ru
8.Ожегов С.И, Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка.-
М.: 2003.
9. Чудинов А.П. Когнитивно-дискурсивное исследование метафоры
в текстах СМИ // Язык СМИ как объект междисциплинарного
исследования. Часть 2. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 2004.
54

Динамика метафорических образов


в российской политической коммуникации начала XXI века
А.П.Чудинов (Екатеринбург)

Исследование исторического развития политической метафоры – одно


из интенсивно развивающихся направлений когнитивной лингвистики,
которая рассматривает метафору как основную ментальную операцию, как
способ познания, структурирования, оценки и объяснения мира. Человек не
столько выражает свои мысли при помощи метафор, сколько мыслит
метафорами, создает при помощи метафор тот мир, в котором он живет.
Используя метафоры, человек стремится в процессе коммуникативной
деятельности преобразовать существующую в сознании адресата языковую
картину мира. Дискурсивный подход к изучению политической
коммуникации означает исследование каждого конкретного текста с учетом
политической ситуации, в которой он создан, и его соотношения с другими
текстами. Метафора изучается с учетом целевых установок, политических
взглядов и личностных качеств автора, специфики восприятия этого текста
различными людьми, а также той роли, который этот текст может играть в
системе политических текстов и – шире – в политической жизни страны.
Обращение к метафоре с целью постижения и представления «духа
времени», ментальности соответствующего социума вполне закономерно.
Метафора – это своего рода зеркало, в котором вне зависимости от чьих
либо симпатий и антипатий отражается национальное сознание на
определенном этапе развития общества. Преобразование метафорической
картины мира в политической коммуникации всегда выступает как
предвестник социальных потрясений и интенсификации политической
жизни. Соответственно затихание метафорических «бурь» – это надежное
свидетельство стабилизации политической ситуации.
Разумеется, каждая отдельная метафора – это лишь малая частица
мозаики, по которой практически невозможно судить о картине в целом. Но
если же рассматриваемую метафору сопоставить со множеством других, если
выделить доминантные для политического дискурса метафорические модели,
если сопоставить системы политических метафор на различных этапах
развития общества, то, возможно, удастся обнаружить какие-то общие
закономерности в национальной метафорической картине политического
мира. Так маленькая частица становится органичной частью большой
картины. Исследование динамики развития российской метафорической
системы позволяет сделать интересные выводы о развитии национального
политического сознания и о специфике того или иного этапа развития
политической коммуникации.
В соответствии с представлениями современной когнитивной
семантики метафорическое моделирование – это отражающее национальное
55

самосознание средство постижения, категоризации, концептуализации и


оценки действительности в народной ментальности. Поэтому исследование
базисных метафор – это своего рода ключ к выявлению особенностей на-
ционального сознания на определенном этапе развития общества. Соот-
ветственно наблюдения над динамикой базисных метафор, сопоставление
закономерностей образного представления действительности позволяет
выделить наиболее существенные общие и особенные признаки в нацио-
нальном сознании различных народов с учетом специфики исторического
развития соответствующего общества.
Каждая историческая эпоха приносит новую систему концептуальных
политических метафор. Периоды метафорических «бурь» сменяются
метафорическими «затишьями», после которых начинается «извержение»
новых метафорических «вулканов». В рамках каждой эпохи выделяются свои
доминантные метафорические модели. Так, специальные наблюдения
показывают, что в отечественной политической публицистике 30 – 50-х гг.
прошлого века были особенно активны метафоры с исходными
семантическими сферами "война" и "механизм". В сознание общества
настойчиво внедрялось представление о том, что советский человек – это
вооруженный коммунистической теорией винтик в настраиваемом
инженерами человеческих душ механизме, который предназначен для боев и
походов. При управлении этим механизмом партийный аппарат должен
крепко держать руль, правильно использовать политические рычаги и
приводные ремни, вовремя нажимать педали и знать потайные пружины. Для
поддержания работоспособности рассматриваемого механизма (то есть
советского человека – строителя коммунизма и борца с мировым
империализмом) в определенных случаях приходится закручивать гайки,
менять заржавевшие и устаревшие детали, производить ремонт двигателя,
коробки передач и иных быстро изнашивающихся частей машины.
В несколько ином варианте рассматриваемой модели можно
отдельного человека рассматривать не как винтик, а как автономный
механизм, которому даны «стальные руки-крылья» и «вместо сердца –
пламенный мотор». Машина, у которой нет органов чувств (каковым в
традиционной наивной картине мира считалось сердце), нуждается только в
заправке, перезарядке и профилактическом ремонте в специальных
мастерских. Если механизм в полном порядке, то его можно бросать в бой
или направлять на стройки народного хозяйства. При планировании
необходимо учитывать, что такой механизм не вечен, при чрезмерном
напряжении он может выйти из строя или даже сгореть, но всегда существует
возможность замены отработавшей свое машины. Рассмотренные
концептуальные метафоры показывают, что формируемое под жестким
идеологическим прессом тоталитарное мышление закономерно сказывалось
даже на образном представлении человека и окружающего его мира.
56

Ведущая концептуальная метафора эпохи Л.И.Брежнева – это


большая семья братских народов (партий), каждый рядовой член которой
должен испытывать сыновьи чувства в ответ на отеческую (и одновременно
материнскую, одним словом – родительскую) заботу коммунистической
партии и советского правительства.
Еще один для Советского Союза метафорический образ – это сначала
строительство (нового общества, коммунизма и даже отдельного человека), а
затем (уже на закате социалистического государства) – их перестройка.
Следующий этап развития российской метафорической системы – это
возведение общеевропейского дома, а заодно и евроремонт своей «избы» (в
этом отношении показательно название созданного Виктором
Черномырдиным политического движения «Наш дом – Россия»).
Эпоха Б.Н. Ельцина в значительной мере определялась театральной
метафорой: на политической сцене по заранее подготовленным сценариям и
под руководством опытных режиссеров разыгрывались комедии, трагедии и
фарсы, в которых играли свои роли актеры (иногда по подсказкам суфлеров).
Особое внимание в зрителей вызывали иностранные гастролеры. Иногда
восторг у публики вызывали и провинциальные артисты (например, из
Ставрополя, Екатеринбурга и Нижнего Новгорода), исполнявшие главные
роли в Большом театре. Но основные события разыгрывались за кулисами
или, наоборот, на больших площадях, где в массовых зрелищах иногда
использовались даже танки (вовсе не бутафорские). Трансляцию подобных
шоу вели все телеканалы, подробнейшие рецензии публиковались в газетах.
Все это вызывало интерес даже у зарубежных зрителей, хотя они не в полной
мере могли понять и оценить российское искусство.
Прагматический потенциал этой метафорической модели
определяется ярким концептуальным вектором неискренности,
искусственности, ненатуральности, имитации реальности: субъекты
политической деятельности не живут подлинной жизнью, а вопреки своей
воле исполняют чьи-то предначертания.
Вместе с тем необходимо отметить, что в политической жизни
последнего десятилетия ХХ века наряду с отмеченным выше
метафорическим вектором имитации реальности важную роль играет
метафорический вектор опасности и агрессивности. А этот вектор
реализуется в совсем иных метафорических моделях. По нашим наблюде-
ниям, к числу доминантных метафорических моделей, характерных для 90-х
гг. прошлого столетия, следует отнести прежде всего концептуальные
метафоры с исходными понятийными сферами "криминал", "война",
"болезнь", "мир животных". Все это отражает типовые социальные
представления о жестокости новой эпохи, где человек человеку уже не "друг,
товарищ и брат", а волк, враг, менеджер, пахан, путана, источник инфекции
или конкурент.
57

Заканчивая монографию, посвященную политическим метафорам


эпохи Б.Н. Ельцина, я писал в 2000 году, что в рассматриваемый период
«получили развитие метафорические модели (и их отдельные фреймы,
слоты) с концептуальными векторами жестокости, агрессивности и
соперничества (война, криминал, спорт и др.), отклонения от естественного
порядка вещей (болезнь, криминал, сексуальные извращения и др.).
Показательно, что подобные же прагматические смыслы оказались наиболее
востребованными и у других моделей; это, в частности характерно для
современной зооморфной метафоры, а также для традиционно
«неагрессивных» метафор «дома», «пути» и «мира растений». Еще одна
группа сильных концептуальных векторов современной российской
политической метафоры — это неправдоподобие происходящего,
неискренность политиков, излишняя карнавальность находящихся в центре
общественного внимания событий, несамостоятельность публичных
политиков, наличие каких-то тайных «сценаристов», «режиссеров» и
«тренеров» в политической жизни страны (театральная, игровая и спортивная
метафоры)» [Чудинов 2001 : 225]. С тех пор как был сделан этот вывод,
прошло уже восемь лет, и пришло время проанализировать, насколько
изменились за эти годы российские политические метафоры и насколько
оправдались высказанные предположения.
Целенаправленный анализ функционирующих в политической сфере
метафорических моделей способствует выявлению тенденций развития
политического дискурса и помогает определить степень влияния изменений
социально-экономического характера на преобразование и
функционирование политического языка.
В современной политической метафорологии [Benoit 2001; Charteris-
Black 2004a, 2004b; Chilton 1996; Goatly 2007; Landtsheer 1991; Lakoff 1991,
Musolff 2004; Zinken 2002, 2004; Андерсон 2006, Баранов 2003, 2004,
Баранов, Караулов 1991, 1994; Будаев 2007; Будаев, Чудинов 2008, Кобозева
2001, Чудинов 2001, 2003, 2007 и др.] обнаружено несколько
закономерностей, которые по причине их регулярной повторяемости в самых
различных политических дискурсах и общепризнанности можно представить
как своего рода аксиомы, которые уже не нуждаются в каких-то
доказательствах и определяют методологию соответствующего научного
направления.
1. Национальная система политических метафор постоянно
развивается в условиях диалектического взаимодействия тенденции к
обновлению метафорического арсенала и тенденции к его традиционности. В
зависимости от дискурсивных условий на том или ином этапе развития
каждая из названных тенденций может оказаться преобладающей.
2. Национальная система политических метафор характеризуется, с
одной стороны, тенденцией к сохранению своей культурной самобытности, а
58

с другой – тенденцией к взаимодействию с системами политических


метафор, характерными для иных государств. В зависимости от
дискурсивных условий на том или ином этапе развития каждая из названных
тенденций может оказаться преобладающей.
3. Динамика развития национальной системы политических метафор
неравномерна: периоды интенсивного развития («метафорические бури»)
сменяются периодами относительной стабильности («метафорического
затишья», «метафорического штиля»).
4. «Метафорические бури» обычно совпадают по времени с
периодами политических потрясений (и даже знаменуют собой будущие
политические преобразования), а «метафорическое затишье» обычно
характерно для периодов политической стабильности.
5. Сферы-мишени политической метафоры более динамичны, чем ее
сферы-источники. Политические реалии, привлекающие повышенное
внимание общества, быстро становятся центрами метафорического
притяжения: постоянно возникают новые и новые метафоры для их
обозначения.
6. «Метафорические бури» характеризуются не столько появлением
новых метафорических моделей, сколько активизацией уже существующих,
то есть вовлечением все новых и новых концептов, детальным
развертыванием метафорических моделей, созданием ярких и свежих
метафорических образов. Метафоры в такие периоды часто становятся
предметом обсуждения политиков и широкой общественности, используются
в качестве аргументов в полемике.
7. «Метафорическое затишье» характеризуется традиционностью
используемых метафор, которые становятся привычными, «стертыми»,
вызывают меньше эмоций. Это ведет к сокращению частотности
использования соответствующих моделей и почти полному прекращению
употребления отдельных метафор.
8. Максимальную метафорическую активность при обсуждении
политической жизни проявляют крайне левая и крайне правая оппозиция,
тогда как центристы и политики, принадлежащие к правящим партиям, как
правило, избегают чрезмерной метафорической агрессивности.
9. Метафорическое «затишье» обычно начинается в коммуникации
правящей партии, а метафорические «бури» – в выступлениях радикальной
непарламентской оппозиции. Переход от «метафорической бури» к
«метафорическому затишью» – это продолжительный процесс: невозможно
мгновенное изменение политико-метафорической «погоды».
10. Метафорическое «затишье» редко бывает полным «штилем»:
развитие общества предопределяет появление новых метафор, но крайне
сложно определить, какие из этих метафор найдут широкий отклик (вызовут
метафорическую бурю) и когда это произойдет.
59

Наблюдения над закономерностями метафорического моделирования


в российском политическом дискурсе начала XXI века позволили выделить в
динамике политической метафоры две стадии. На первой из них (2000 – 2004
гг.) во многом сохранялись тенденции, характерные для предшествующего
десятилетия, когда ведущую роль играли метафорические модели с
агрессивным прагматическим потенциалом (ведущие сферы-источники –
война, криминал, мир животных) и векторами неискренности и нереальности
(театр, отчасти – спорт). Особенно это было характерно для дискурса
оппозиции. Однако эти метафоры все чаще воспринимались как стандартные,
стершиеся, устаревшие, а поэтому не производили на избирателей прежнего
впечатления.
На второй стадии (2004 – 2009 гг.) все более активными становятся
традиционные для русского национального сознания природоморфные
метафоры. Увеличилось количество антропоморфной метафорики,
привносящей в осмысление современной российской действительности
естественную перспективу развития. На смену милитарным метафорам все
чаще приходят спортивные образы, которые отличаются меньшей
агрессивностью, что свидетельствует о стремлении общества заменить все
опустошающую войну на стабильность и здоровое соперничество. Все реже
и реже стали использоваться криминальные метафоры, которые выступали
как доминантные в период «бандитского» капитализма. Все меньше
появляется по-настоящему «свежих» метафор, все реже эти метафоры
становятся предметом политических дискуссий. На данной стадии
значительно сокращается некритическое заимствование метафор из
зарубежной прессы.
Вместе с тем среди относительно новых метафорических образов
следует выделить активизацию колористических метафор («цветные»
революции) и особенно все более многообразное развертывание
традиционного для национального сознания образа медведя как символа
России и правящей в ней партии. Все активнее в российской политической
коммуникации отражается стремление к национальной и культурной
преемственности и самобытности.
Судя по всему, российская национальная система политических
метафор переходит к этапу стабилизации и возвращения к национальным
традициям. Метафорическая «буря» сменилась метафорическим затишьем. В
соответствии с общей закономерностью политическая стабильность находит
отражение в сфере политических метафор.
Вместе с тем стабилизация внутриполитической ситуации в стране все
чаще вытесняет негативную метафорику в область внешней политики. Если в
допутинском дискурсе государственные лидеры обращались за
«консультациями» к западным «менеджерам» политических реформ и
«учителям» демократии, то в Мюнхене В.В. Путин напомнил о
60

«неразорвавшихся снарядах» холодной войны. Несколько ранее, накануне


парламентских выборов, президент осудил тех, кто «шакалит у иностранных
посольств», и посоветовал иностранным энтузиастам не совать «сопливый
нос» в российские дела. Весьма жесткие метафорические заявления
раздаются и в связи проблемами провозглашения независимости Косово.
На этом фоне значительный интерес вызывают «бытовые метафоры»,
к числу которых относится, в частности, совет В.В.Путинва зарубежным
оппонентам «перестать учить нас демократии», а переключиться на обучение
кулинарному искусству собственных жен. Яркое впечатление произвели и
слова Президента о том, что он восемь лет подряд «пахал, как раб на галере».
На своей последней «президентской» пресс-конференции («Аргументы и
факты», 21-27.02.2008) В.В.Путин позволил себе использовать
метафорические образы, которые не вполне типичны для действующего
руководителя государства, но весьма характерны для идиостиля названного
политического лидера. Ср. также: «Кроме всего прочего, у нас личная химия,
я уму доверяю. Такому человеку не стыдно и не страшно передать основные
рычаги управления страной». «Если они (руководители государства) будут
слюни и сопли пускать все время и плакать, что плохо, что мы ничего не
сможем, что мы такие «кривые», – так и будет». «Мы не будем
«обезьянничать». Но у нас есть домашние заготовки, и мы знаем, что
будем делать».
Наблюдения показывают, что президент Д.А.Медведев избегает
сильных метафорических образов, которые могут вызвать неоднозначные
оценки. Так, в его выступлении на Пятом экономическом форуме в
Красноярске (февраль 2008 г.) используются только стертые, потерявшие
образность метафоры: «искоренить практику неправосудных решений»,
«предлагаю сделать первый и уже опробованный нами шаг», «деньги
должны прийти к врачу» («Российская газета», 21.02.2008). Преемник
В.В.Путина позиционирует себя не как открыватель принципиально новых
горизонтов, а как продолжатель уже начатого дела. Формулирование
конкретных планов и задач требует не ярких метафор, а точных определений
и детальной характеристики путей решения.
Нетрудно заметить, что традиционная метафорическая активность
кандидатов Г.А.Зюганова и В.В.Жириновского воспринимается
избирателями как едва ли не устаревшая, сохраняющая образ мышления
прошлых лет и не отражающая современных реалий. Так в программном
предвыборном обращении Г.А.Зюганова «Будущее зависит от нас!»
(«Российская газета», 20.02.2008) присутствуют всем давно знакомые образы.
Ср.: «Народу навязывают новых царей, визирей и вельмож. Тасуется одна и
та же колода, состоящая из личных друзей и царедворцев, охочих до власти
и денег». Даже опытный специалист не сразу определит, когда были сказаны
61

эти слова в 2008 году или еще в прошлом веке. Читатель отмечает знакомые
метафорические модели и давно известные идеи.
Похожее впечатление создается и от других метафорических
высказываний коммунистического лидера: «Нам предлагают карманный
парламент… Властная вертикаль – не более чем карикатура на
демократию… Наша цель – отодвинуть страну от края пропасти…
Экономика сидит на нефтегазовой игле…». Все эти образы были весьма
продуктивны в 90-е годы и сейчас уже не вызывают у электората прежнего
эмоционального отклика, когда яркие метафоры вели народ на митинги и
демонстрации. Современные выступления Г.А.Зюганова способны привести
его сторонников только на избирательные участки.
Не привлекают внимания избирателей и предвыборные
метафорические выражения В.В.Жириновского, которые слишком похожи на
его образы из его выступлений прежних десятилетий. Так, в своем
предвыборном обращении «Успокою всех!» («Комсомольская правда»,
9.02.2007) лидер либеральных демократов напомнил о «пятой колонне»
врагов России, возмущался «продажностью чиновников» и говорил о своем
стремлении «побороть коррупцию». Он подчеркнул, что «для резкого
снижения уровня коррупции надо убирать поле для ее взращивания». Далее
ветеран парламентской оппозиции сказал о том, что «Тяжелая
промышленность должна находиться в руках государства» и напомнил о
необходимости обезопасить «политическую элиту от шараханья то влево,
то вправо». В.В.Жириновский говорил также о том, что «никакие
национальные проекты не дадут результата, пока мы не очистимся от
пагубных последствий перестройки и шоковой терапии», вспомнил о
«грабительской приватизации» и о том, что его сторонники Дмитрия
Медведева «сбиваются в колхоз». Содержащийся в рассматриваемом
выступлении набор давно знакомых коммерческих, милитарных,
морбиальных, криминальных, фитоморфных и антропоморфных метафор
вовсе не производит впечатления «метафорического извержения»,
способного повести людей на митинги, демонстрации и баррикады.
Как известно, тиражирование метафор, ярко воспринимаемых в
прошлую эпоху, и минимальное количество новых образов – это типичные
признаки метафорического затишья, которое всегда сопровождает периоды
политической стабильности. В отличие от прошлого (ельцинского)
десятилетия метафоры участников последней президентской кампании по
существу не обсуждались в СМИ и не служили предметом судебных
разбирательств. Политическая коммуникация становится все более скучной и
уже не вызывает прежнего интереса. Современные метафоры способны
привести людей на избирательные участки, но уже не в состоянии вывести их
на митинги и демонстрации, поднять на штурм Белого Дома или телестудии.
62

Разумеется, ни лингвисты, ни кто-либо иной не могут повлиять на


активность рассмотренных или каких-либо иных метафорических моделей, а
также способствовать активизации метафорической бури или наступлению
метафорического затишья. Метафорический образ отражает бессознательное
мировосприятие социума, формирующееся под влиянием национальных тра-
диций и "духа времени". Но языковеды обязаны зафиксировать сущес-
твующую в национальном сознании на определенном этапе развития
общества систему базисных метафор и попытаться сделать выводы об
истоках и перспективах той или иной модели, а также рассмотреть факторы,
способствующие порождению метафорических бурь или служащие
признаками их затухания. Начавшееся метафорическое затишье – это еще
одно свидетельство наступления в России периода политической
стабильности.

Литература
1. Андерсон Р. Каузальная сила политической метафоры // Будаев Э.В.,
Чудинов А.П. Зарубежная политическая лингвистика. Учебное пособие. М.,
2007.
2. Баранов А.Н. Политическая метафорика публицистического текста:
возможности лингвистического мониторинга // Язык СМИ как объект
междисциплинарного исследования. М., 2003.
3. Баранов А.Н. Предисловие редактора. Когнитивная теория метафоры
почти 20 лет спустя // Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы
живем. М.: Едиториал УРСС, 2004.
4. Баранов А.Н., Караулов Ю.Н. Русская политическая метафора.
Материалы к словарю. М.: Ин-т русского языка АН СССР, 1991.
5. Баранов А.Н., Караулов Ю.Н. Словарь русских политических метафор.
М.: Помовский и партнеры, 1994.
6. Будаев Э.В., Чудинов А.П. Метафора в политической коммуникации.
М.: Наука, Флинта, 2008.
7. Будаев Э.В. Постсоветская действительность в метафорах российской и
британской прессы. Нижний Тагил, 2007.
8. Вершинина Т.С. Зооморфная, фитоморфная и антропоморфная
метафора в современном политическом дискурсе. Автореф. дис. канд. филол.
наук. Екатеринбург, 2002.
9. Кобозева И.М. Семантические проблемы анализа политической
метафоры // Вестник Московского университета. – Сер. 9. Филология. – 2001.
–№ 6.
10. Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем: Пер. с англ.
/ Под. ред. и с предисл. А.Н. Баранова. М: Едиториал УРСС, 2004.
11. Теория метафоры: Сб. / Пер. с англ., фр., нем., исп., польск. яз.; Вступ.
ст. и сост. Н.Д. Арутюновой. М.: Прогресс, 1990.
63

12. Чудинов А.П. Россия в метафорическом зеркале: когнитивное


исследование политической метафоры (1991 – 2000): Монография / Урал.
гос. пед. ун-т. Екатеринбург, 2001.
13. Чудинов А.П. Метафорическая мозаика в современной политической
коммуникации: Монография / Урал. гос. пед. ун-т. Екатеринбург, 2003.
14. Чудинов А.П. Политическая лингвистика. М., Наука, Флинта, 2006.
15. Benoit W.L. Framing through temporal metaphor: The «bridges» of Bob
Dole and Bill Clinton in their 1996 acceptance addresses // Communication
Studies. 2001. Vol. 52.
16. Charteris-Black J. Corpus Approaches to Critical Metaphor Analysis.
Basingstoke, 2004a.
17. Charteris-Black J. Politicians and Rhetoric. The Persuasive Power of
Metaphor. Basingstoke, 2004b.
18. Chilton P. Security Metaphors. Cold War Discourse from Containment to
Common House. – New York; Bern; Frankfurt / M., 1996.
19. Drulak P. Metaphors and Creativity in International Politics. Discourse
Politics Identiy // www.lancaster.ac.uk/ias/researchgroups/ dpi/docs/dpi-wp3-
2005-drulak.doc – 2005.
20. Goatly A. Washing the Brain – Metaphor and Hidden Ideology. Amsterdam
and Philadelphia: Benjamins, 2007.
21. Landtsheer Ch., de. Function and the Language of Politics. A Linguistics
Uses and Gratification Approach // Communicatuon and Cognition. 1991. Vol. 24.
№ 3/4.
22. Lakoff G. Metaphor and War. The Metaphor System Used to Justify War in
the Gulf // http://metaphor.uoregon.edu/lakoff-l.htm – 1991.
23. Lakoff G., Johnson M. Metaphors We Live by. Chicago, 1980.
24. Musolff A. Metaphor and Political Discourse. Analogical Reasoning in
Debates about Europe. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2004.
25. Zinken J. Ideological Imagination: Intertextual and Correlational Metaphors
in Political Discourse // Discourse and Society. 2003. Vol. 14. № 4.
26. Zinken J. Imagination im Diskurs. Zur Modellierung metaphorischer
Kommunikation und Kognition: Dissertation zur Erlangung der Wurde eines
Doktors im Fach Linguistik. Bielefeld, 2002.
64

2. Теоретические основы и методы иследования


языка и дискурса СМИ
65

2.1. Медиалингвистика: новая парадигма в изучении языка СМИ


Добросклонская Т. Г. (Москва)
В современных условиях формирования информационного общества
изучение языка средств массовой информации приобретает особую
актуальность. И если до последнего времени функционирование языка в
сфере масс медиа изучалось представителями самых различных направлений
науки о языке – социолингвистики, психолингвистики, когнитивной
лингвистики и т.д., то в настоящий момент имеются все предпосылки для
того, чтобы объединить все исследования языка СМИ в рамках одной
специальной дисциплины – медиалингвистики.
Термин «медиалингвистика» образован по аналогии с целым рядом
подобного рода лексических единиц, которые используются для названия
новых академических дисциплин, возникающих на стыке наук -
социолингвистика, этнолингвистика, медиапсихология, медиаэкономика и
т.п. В российском научном обиходе термин «медиалингвистика» появился
сравнительно недавно, в 2000 году.1 Несколько раньше возник его
англоязычный вариант «media linguistics”, который можно встретить в
работах британских исследователей языка средств массовой информации,
например, в статье Джона Корнера “The Scope of Media Linguistics”.2
Как следует из самого термина, объединившего в себе два базовых
компонента – «медиа» (масс медиа) и «лингвистика», предметом этой
новой дисциплины является изучение функционирования языка в сфере
массовой коммуникации. То есть, медиалингвистика занимается
комплексным всесторонним исследованием определённой сферы
речеупотребления – языка масс медиа. Правомерность выделения
медиалингвистики как нового направления в языкознании обусловлена
огромной ролью, которую средства массовой коммуникации выполняют для
общества и индивида. Значительная доля современных речевых практик
реализуется именно в сфере массовой коммуникации. Постоянное
совершенствование информационно-коммуникационых технологий (ИКТ)
ведёт к неуклонному увеличению общего объёма текстов, распространяемых
на разных национальных языках в мировом информационном пространстве.
При этом медиалингвистика не единственная дисциплина, предметом
которой стала определённая сфера речеупотребления: на таком же принципе
основано выделение в самостоятельную дисциплину ещё одного нового
направления языковедческих исследований – политической лингвистики,
объектом изучения которой является функционирование языка в сфере
политических коммуникаций.3
1
Впервые он был использован в докторской диссертации Т.Г.Добросклонской «Теория и методы
медиалингвистики», Москва, МГУ, 2000
2
John Corner “The Scope of Media Linguistics”, BAAL Newsletter, 1998
3
Чудинов А.П. Политическая лингвистика. – М.: Флинта-Наука, 2006
66

Объективные предпосылки становления медиалингвистики


формировались, начиная с 70-х годов ХХ века, когда как в России, так и за
рубежом начали регулярно публиковаться исследования, посвящённые
вопросам функционирования языка в сфере массовой коммуникации. В них
тексты массовой информации рассматривались в рамках самых различных
школ и направлений: с точки зрения социолингвистики, функциональной
стилистики, теории дискурса, контент-анализа, когнитивной лингвистики,
риторической критики. Внимание учёных привлекал самый широкий круг
вопросов: это и определение функционально-стилевого статуса языка СМИ,
и способы описания различных типов медиатекстов, и влияние на медиаречь
социо-культурных факторов, и лингво-медийные технологии воздействия.
К числу российских авторов, чьи исследования внесли значительный
вклад в строительство фундамента медиалингвистики, относятся
С.И.Бернштейн, Д.Н.Шмелёв, В.Г.Костомаров, Ю.В.Рождественский,
Г.Я.Солганик, С.И.Трескова, И.П.Лысакова, Б.В.Кривенко, А.Н.Васильева. 4
Западная традиция изучения языка СМИ представлена такими именами, как
Теун ван Дейк, Мартин Монтгомери, Алан Белл, Норман Фейерклаф, Роберт
Фаулер и другие.5
Анализ работ представителей данного направления позволяет
говорить о том, что к концу ХХ века сложились все необходимые условия
для оформления накопленных знаний и опыта в области изучения языка
СМИ в самостоятельное научное направление. Иначе говоря, совокупный
объём исследований медиаречи достиг «критической массы», что сделало
возможным переход изучения данной области в новое качество –
медиалингвистику, в рамках которой предлагается системный комплексный
подход к изучению языка СМИ.
Как известно, становление любого нового научного направления
сопряжено с разработкой базовых дисциплинообразующих компонентов,
как-то: 1) теории, которая являлась бы отправной точкой всех исследований в
данной области, 2) более или менее устойчивой внутренней структуры,
3)методологии, 4)терминологического аппарата.
Рассмотрим, каково состояние названных компонентов
применительно к медиалингвистике.
4
См., в частности, следующие работы: Шмелёв Д.Н.»Русский язык в его функциональных разновидностях»,
М., 1977, Бернштейн С.И. «Язык радио», М., Наука, 1977, Костомаров В.Г.»Русский язык на газетной
полосе» М., МГУ, 1971, «Языковой вкус эпохи» М., 1994, Васильева А.Н. «Газетно-публицистический стиль
речи» М., Русский язык, 1982, Рождественский Ю.В. «Теория риторики» М, Добросвет, 1997, Солганик Г.Я.
«Лексика газеты:функциональный аспект»М., Высшая школа, 1981, Трескова С.И.«Социолингвисти
ческие проблемы массовой коммуникации» М., Наук, 1989, Лысакова И.П. «Тип газеты и стиль
публикации» С-П., СПУ, 1989, Кривенко Б.В. «Язык массовой коммуникации:лексико-семиотический
аспект» Воронеж, ВГУ,1993.
5
См., в частности, следующие работы: Fowler R. “Language in the News: Discourse and Ideology in the Press”
London, Routledge, 1991, Fairclough N. “Language and Power”, London, Longman, 1989, Bell A. “The Language
of News Media” Oxford, Blackwell, 1991, Теун ван Дейк «Язык.Познание.Коммуникация» М., Прогресс, 1989,
Montgomery M. “Introduction to Language and Society” OUP,1992.
67

Безусловно, главной теоретической составляющей


медиалингвистики можно считать особую концепцию медиатекста 6,
которая так или иначе присутствует практически во всех исследованиях
медиаречи. Суть данной концепции состоит в том, что ключевое для
традиционной лингвистики определение текста как «объединённой
смысловой связью последовательности знаковых единиц, основными
свойствами которой являются связность и целостность» 7, при переносе в
сферу масс медиа значительно расширяет свои границы. Здесь концепция
медиатекста выходит за пределы знаковой системы вербального уровня,
приближаясь к семиотическому толкованию понятия «текст», которое
подразумевает последовательность любых, а не только вербальных знаков.
Большинство исследователей сходятся в том, что уровень массовой
коммуникации придаёт понятию «текст» новые смысловые оттенки,
обусловленные медийными свойствами того или иного средства массовой
информации. Так, текст на телевидении состоит не только из словесной
ткани, но последовательно разворачивается сразу на нескольких уровнях:
вербальном, видеоряда и звукового сопровождения, образуя единое целое и
приобретая черты объёмности и многослойности. Радиотекстам и текстам
прессы также свойственно сочетание вербального текста с определёнными
медийными характеристиками: музыкой и звуковыми эффектами,
особенностями графического оформления газеты или журнала.
Данной свойство текстов массовой информации подчёркивается, в
частности, многими английскими авторами, которые рассматривают
медиатекст как совокупность вербальных и медийных признаков. Так,
известный исследователь языка средств массовой информации Алан Белл в
книге “Approaches to Media Discourse” пишет:
“Definitions of media texts have moved far away from the traditional view
of text as words printed in ink on pieces of paper to take on a far broader
definition to include speech, music and sound effects, image and so on… Media
texts, then, reflect the technology that is available for producing them…”8
Теория медиалингвистики предусматривает также наличие
определённого инструментария для адекватного описания медиатекстов.
Концепция медиатекста как объёмного многоуровнего явления дополняется
устойчивой системой параметров, которая позволяет дать предельно точное
описание того или иного медиатекста с точки зрения особенностей его
производства, канала распространения и лингво-форматных признаков.
Названная система включает такие существенные параметры, как:
1) Способ производства текста (авторский – коллегиальный)
2) Форма создания (устная – письменная)
6
Термин «медиатекст» впервые употреблён в работе Т.Г.Добросклонской «Вопросы изучения
медиатекстов», М., МГУ, 2000.
7
Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990, с.507
8
Bell A. “Approaches to Media Discourse”, London, Blackwell, 1996, p.3
68

3) Форма воспроизведения (устная – письменная)


4) Канал распространения (средство массовой информации –
носитель: печать, радио, телевидение, Интернет)
5) Функционально-жанровый тип текста (новости, комментарий,
публицистика (features), реклама)
6) Тематическая доминанта или принадлежность к тому или иному
устойчивому медиатопику.
Остановимся на каждом из данных параметров немного подробнее.
Так, по способу производства медиатекст может быть либо
авторским, либо коллегиальным, в зависимости от того, сколько человек
принимают участие в его разработке, а также указывается ли авторство при
презентации конечного информационного продукта. Иллюстрацией текста
авторского может служить любой медиаматериал, содержащий указание на
индивидуальное авторство, например, статья обозревателя или репортаж
корреспондента; примером текста коллегиального – многочисленноые
материалы новостного характера, распространяемые от корпоративного лица
информациооных агентств – Интерфакс, ИТАР-ТАСС, CNN, Reuter, BBC и
т.д.
Как видно из приведённого выше списка, в описании медиатекстов с
точки зрения типологической дихотомии “речь устная – речь письменная”
участвуют два параметра – форма создания и форма воспроизведения. И это
не случайно, так как отражает специфику бытования медиатекста по
отношению к этому базовому для функционирования языка разграничению.
Действительно, в сфере массовой коммуникации устойчивая дихотомия: речь
устная – речь письменная приобретает ряд специфических черт и
особенностей. Здесь многие тексты, создаваемые как устные, доходят до
потребителя в письменном виде, а тексты первоначально письменные
реализуются затем в устной форме. К какому типу речи, например, следует
отнести интервью, напечатанное в газете или журнале, текст по природе
своей изначально устный? А речь диктора, который читает новости? Или
выступление телекомментатора, читающего текст с экрана “бегущей строки”,
что создаёт иллюзию живой неподготовленной речи? Именно для того,
чтобы отразить эти особенности и имеет смысл учитывать как форму
создания текста, так и форму его воспроизведения. Тогда чтение
комментария с “бегущей строки” – это текст письменный по форме создания
и устный по форме воспроизведения, а напечатанное в газете интервью –
текст устный по форме создания и письменный по форме воспроизведения.
Определяющее значение для типологического описания медиатекстов
имеет также канал распространения, иначе говоря, то средство массовой
информации, в рамках которого данный текст создан и функционирует.
Каждое средство массовой информации, будь то печать, радио, телевидение
или Интернет, характеризуется особым набором медийных признаков,
69

которые оказывают существенное влияние на лингво-форматные свойства


текста. Так, в газете или журнале словесная часть текста может быть усилена
графическим оформлением и иллюстрациями, на радио–голосовыми
возможностями и звуковым сопровождением, на телевидении – видеорядом.
Функционально-жанровая принадлежность текста является
следующим обязательным параметром типологического описания текстов
массовой информации. Систематизация жанров медиаречи всегда
представлялась довольно сложной, что объясняется самим определением
понятия жанр как «исторически сложившегося внутреннего подразделения
во всех видах искусства»9. Сегодня в сфере массовой коммуникации
динамика речеупотребления настолько активна, что происходит постоянное
жанровое движение, лишающее данную единицу необходимого признака
устойчивости. На фоне общего многообразия существующих подходов к
возможностям функционально-жанрового описания текстов массовой
информации классификация, разработанная в рамках теории
медиалингвистики, позволяет гибко сочетать устойчивую структуру с
бесконечным разнообразием и подвижностью реального текстового
материала. Данная классификация выделяет четыре следующих основных
типа медиатекстов:
- новости
- информационная аналитика и комментарий
- публицистика и любые тематические материалы, удобно
обозначаемые английским термином “features”
- реклама.
Универсальный характер данной классификации обусловлен
следующим. Во-первых, будучи основанной на функционально-
стилистической дифференциации языка, построенной на базе учения
академика В.В.Виноградова о стилях языка и речи, она позволяет достоверно
отражать реальную комбинаторику функций сообщения и воздействия в том
или ином типе медиатекстов. Так, новости - это тексты, наиболее полно
реализующие одну из главных функций языка – сообщение, и одну из
главных функций массовой коммуникации – информативную. Медиа
аналитика, или комментарий, сочетают реализацию функции сообщения с
усилением компонента воздействия за счёт выражения мнения и оценки.
Публицистика, или тексты группы “features”, к которым относится широкий
диапазон тематических материалов, представленных основными СМИ,
характеризуются дальнейшим усилением воздействия в его художественно-
эстетическом варианте. И наконец, реклама совмещает в себе функцию
воздействия как функцию языка, реализуемую с помощью богатого арсенала
лингво-стилистических средств выразительности, и функцию воздействия
как функцию массовой коммуникации, реализуемую посредством особых
9
Советский энциклопедический словарь. М., 1990, с.436
70

медиа технологий, присущих тому или иному средству массовой


информации. Во-вторых, описательные возможности данной классификации
необычайно широки, так как она позволяет охарактеризовать практически
любой текст массовой информации, как с точки зрения основных форматных
признаков, так и в плане особенностей реализации в нём языковых и
медийных функций.
Ещё одним существенным параметром типологического описания
медиатекстов является содержательная характеристика текста, которая
позволяет выделить его тематическую доминанту, или принадлежность к
одной из устойчивых, регулярно освещаемых СМИ тем - медиатопику.
Анализ содержательной стороны информационного потока демонстрирует
наличие устойчивых тематических структур, вокруг которых естественно
организуются все тесты массовой информации. Можно сказать, что СМИ
организуют, упорядочивают динамично меняющуюся картину мира с
помощью устойчивой системы так называемых медиатопиков, или регулярно
воспроизводимых тем, к которым относятся, например, такие, как политика,
бизнес, спорт, культура, погода, новости международной и региональной
жизни и т.п. При этом следует подчеркнуть значение лингво-культурного
фактора, поскольку в текстах массовой информации происходит
своеобразное наложение языковой и информационной картин мира, что
естественно проявляется в наборе постоянных тематических составляющих,
характерных для той или иной страны, той или иной культуры. Так,
например, одной из постоянных тем для британских СМИ является
освещение подробностей частной жизни членов королевской семьи и
высокопоставленных политиков, в тематике же российского
медиаландшафта значительную долю занимают сообщения о коррупции и
криминальных разборках. Регулярно воспроизводимые темы, отражающие
национально-культурную специфику того или иного медиаландшафта,
называются buzz-topics10, или темы, вызывающие повышенный интерес.
Огромное значение для теории медиалингвистики имеет также
положение о том, что “правильность восприятия текста обеспечивается не
только языковыми единицами и их соединением, но и необходимым общим
фоном знаний, коммуникативным фоном”.11 Применительно к массовой
информации коммуникативный фон понимается прежде всего как
совокупность условий и особенностей производства, распространения и
восприятия медиатекста, иначе говоря всего того, что стоит за его словесной
частью. Именно поэтому концепция коммуникативного фона охватывает
достаточно широкий круг явлений: от особенностей социо-культурной
реконструкции событий и диапазона интерпретации до категории

10
Термин buzz-topic впервые использован в книге Т.Г.Добросклонской «Вопросы изучения медиатекстов»
М., МГУ,2000.
11
Лингвистический энциклопедический словарь, М., 1990, стр.507
71

идеологической модальности, и понятия «метасообщения» 12 в совокупности с


факторами, обуславливающими его восприятие. Таким образом концепция
коммуникативного фона оказывается тесно связанной с чрезвычайно важной
для исследования текстов массовой информации категорией дискурса,
объединившей в единое целое собственно словесную, вербальную
составляющую коммуникации и её экстралингвистические компоненты, как
социо-культурного, так и ситуативно-контекстного характера. Определяя
дискурс как сложное коммуникативное явление, которое включает в себя всю
совокупность экстралингвистических факторов, сопровождающих процесс
коммуникации, как-то: социальный контекст, дающий представление об
участниках коммуникации и их характеристиках; особенности производства,
распространения и восприятия информации, культуро-идеологический фон и
т.п., известный голландский исследователь Теун ван Дейк придаёт большое
значение расширенному пониманию контекстуальной перспективы дискурса,
особенно при изучении текстов массовой информации.13
Следующим дисциплинообразующим фактором, позволяющим
выделить медиалингвистику в отдельное научное направление, является её
внутренняя структура, которая хотя и продолжает находиться в стадии
формирования, уже демонстрирует достаточно устойчивый набор
компонентов. На настоящий момент можно выделить шесть основных
разделов медиалингвистики, содержание которых структурируется вокруг
следующих ключевых тем:
1) определение внутрилингвистического статуса языка СМИ, его
описание с точки зрения базовой парадигмы язык - речь, текст -дискурс;
2) возможности функционально-стилевой дифференциации медиа-
дискурса, классификация текстов по степени реализации в них основных
функций языка и каналу распространения (пресса, радио, телевидение,
Интернет);
3) типология медиаречи, диапазон жанрово-видовой классификации
текстов массовой информации, выделение основных типов
текстов – новости, информационная аналитика и комментарий, публицистика
(features), реклама;
4) лингво-стилистические особенности основных типов
медиатекстов;
5) экстралингвистические составляющие медиадискурса, как-то:
производство, распространение и восприятие медиатекстов, социо-
культурный и идеологический контекст, интерпретационные свойства
медиаречи, особенности реализации метасообщения, культуро-
специфические признаки;

12
Подробнее о концепции метасообщения см. в кандидатской диссертации Луканиной М.В. «Реализация
метасообщения в газетно-публицистическом тексте», М., МГУ, 2001
13
См. подробнее в книге Теуна ван Дейка «Язык. Познание. Коммуникация» – М., Прогресс, 1989
72

6) лингвомедийные технологии воздействия на индивидуальное и


массовое сознание (лингвистическая составляющая техник пропаганды,
манипуляции, приёмов информационной политики и информационного
менеджмента, связей с общественностью).
Что касается таких необходимых составляющих самостоятельной
научной дисциплины как методология и терминологический аппарат, то в
медиалингвистике, как впрочем, и в любой другой междисциплинарной
отрасли, они носят ярко выраженный интегративный характер.
Так, в рамках медиалингвистики широко применяется весь спектр
методов текстологического анализа: от традиционных методов системного и
контент-анализа до лингвостилистического, дискурсивного,
лингвокультурологического, интерпретационного и социолингвистического.
Можно сказать, что каждая лингвистическая школа внесла свой вклад в
совокупную методологию медиалингвистики. Тексты массовой информации
изучаются с помощью методов когнитивной лингвистики, дискурсивного
анализа, критической лингвистики, функциональной стилистики,
прагматики, риторической критики. Именно этим и обусловлена новизна
медиалингвистической методологии, которая на основе интеграции
существующих методов обеспечивает системный, комплексный подход к
изучению текстов массовой информации. Терминологический аппарат
медиалингвистики также сочетает в себе термины базовых гуманитарных
дисциплин – лингвистики, социологии, психологии, журналистики,
культурологии и пр. Однако, несмотря на то, что терминологический аппарат
медиалингвистики находится в стадии становления, можно выделить ряд
вполне устоявшихся терминов, широко используемых для описания
функционирования языка в СМИ. Главным образом это слова и
словосочетания, образованные при помощи лексической основы «медиа»,
например: медиатекст14, медиаречь, медиаландшафт, лингво-медийные
признаки и характеристики, лингво-медийные технологии воздействия и т.п.
Таким образом, анализ состояния основных дисциплинообразующих
компонентов применительно к медиалингвистике, позволяет констатировать,
что имеются все основания для того, чтобы рассматривать данное
гуманитарное направление в качестве самостоятельной научной дисциплины.
При этом необходимо отметить, что подобно прочим дисциплинам,
возникающим на стыке наук, медиалингвистика естественно сочетает в себе
черты двух научных направлений: с одной стороны, опирается на
совокупную базу собственно лингвистических исследований, с другой -
естественно инкорпорируется в общую систему медиалогии – нового
научного направления, занимающегося комплексным изучением средств
массовой информации.

14
См,, например, книгу С.И.Сметаниной «Медиатекст в системе культуры», С-П., 2002
73

Библиография
Добросклонская Т.Г. Медиалингвистика: системный подход к изучению
языка СМИ. – М.: Флинта-Наука, 2008
Лаптева О.А. Живая русская речь с телеэкрана - М.: УРСС, 2000.
Назаров М.М. Массовая коммуникация в современном мире: методология
анализа и практика исследований. – М.: УРСС, 2000
Политические коммуникации. Под ред. Соловьёва А.И. – М.: Аспект-Пресс,
2004
Почепцов Г.Г. Коммуникативные технологии ХХ века. – М.: Рефл-бук, 2000
Речевая коммуникация в политике. Под ред. Минаевой Л.В. – М.: Флинта-
Наука, 2007
Рождественский Ю.В. Теория риторики. – М., Добросвет, 1997
Сметанина С.И. Медиатекст в системе культуры - СПб.: Издательство
Михайлова, 2002
Терин В.П. Массовая коммуникация. Социокультурные аспекты
политического воздействия. Исследование опыта Запада. – М., Институт
социологии РАН, 1999
Чудинов А.П. Политическая лингвистика. – М.: Флинта-Наука, 2006
Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования. - М.: МГУ, 2004
Язык современной публицистики. Сборник статей под ред.Солганика Г.Я. –
М.: Флинта-
Наука, 2005
Approaches to Media Diacourse. Ed. By Bell A., Garrett P. – Blackwell, 1998
Bell A. The Language of News Media. – Blackwell, 1991
The Media in Britain. Ed. By Stokes J., Reading A. – London, Macmillan, 1999
Van Dijk Teun A. Ideology. A Multidisciplinary Approach. – London, Sage, 1998
Van Dijk Teun A. News as discourse. – NY, Hillsdale, 1998
Fowler R. Language in the News: Discourse and Ideology in the Press. – London,
Routledge, 2001
74

2.2. Понятие «медиадискурс»


в свете когнитивно-дискурсивного подхода к языку
--------------------------------------------------------------------------------------------

Когнитивно-дискурсивная парадигма в лингвистике


и типология медиадискурса
Менджерицкая Е.О. (Москва)

Обращаясь к когнитивно-дискурсивной парадигме в лингвистике,


нельзя не уделить внимания понятию дискурс. Само слово дискурс
происходит от фр. «discourse» (означающего «речь», которое в свою очередь
восходит к лат. «discursus» (означающего в том числе как «бег взад и
вперед», так и «разговор»). Слово «дискурс», впервые употребленное в
качестве термина А.Хэррисом в 1952 году в статье, посвященной анализу
языка рекламы, с тех пор стало весьма широко распространенным.
Следует отметить, что термин «дискурс» в современной лингвистике
отчасти утратил ранее присущие ему толкования и приобрел множество
новых интерпретаций ввиду его переосмысления в свете тенденций к
междисциплинарному рассмотрению языка, что отнюдь не способствует
однозначности его восприятия.
Сфера его применения настолько велика, что следует говорить о
полисемии этой терминологической единицы. Причем можно проследить ее
распространение как в горизонтальном направлении, т.е. в разных науках,
так и в вертикальном, т.е. на разных уровнях лингвистики.
Посмотрим, как термин «дискурс» определяется в словарях. Так, в
«Англо-русском словаре лингвистики и семиотики» под редакцией
А.Н.Баранова и Д.О.Добровольского (1) можно найти следующее
толкование:
«discourse I дискурс В одном из пониманий – совокупность тематически,
культурно или как-либо еще взаимосвязанных текстов, допускающая
развитие и дополнение другими текстами. Термин лингвистики текста и
дискурс-анализа.
discourse II дискурс Термин социологии, социальной семиотики и
политологии, введенный М.Фуко. Общение, рассматриваемое как реализация
определенных дискурсивных практик.
discourse III дискурс Вид речевой коммуникации, предполагающий
рациональное критическое рассмотрение ценностей, норм и правил
социальной жизни и единственным своим мотивом имеющий достижение
взаимопонимания. Термин логики, философии, социологии и социальной
семиотики, введенный Ю.Хабермасом.»
Такое разнообразие определений свидетельствует о широте
использования данного термина во многих областях знания. С этим же во
75

многом связано и понимание дискурса как идеологически нагруженного


текста, причем в данном случае под идеологией понимается не только
политическая направленность тех или иных высказываний, но любое
насаждение взглядов, будь то любовь к животным или приверженность
вегетарианству.
Если же обратиться к толковому словарю современного английского
языка “Oxford Advanced Learner’s Dictionary” (17), то можно обнаружить, что
наряду с давно существовавшим в английском языке пониманием дискурса
как продолжительного отрезка серьезной речи (письменной или устной),
словарь фиксирует новое значение этого слова, определяемое как
использование языка в речи или на письме с целью создания смысла; язык,
который изучается, обычно для того, чтобы понять, как связаны различные
части текста.
Необходимость изучения дискурса приобретает особую актуальность в
связи с развитием когнитивных исследований. Хотя лингвисты продолжают
обсуждать набор проблем, которые должны быть включены в сферу
когнитивной лингвистики, нельзя не признать тот факт, что это направление,
пожалуй, предоставляет наилучшие возможности для изучения языка в
различных его проявлениях. Мы исходим из того, что когнитивный подход
является основой дискурсивного анализа и позволяет не только провести
различия между разными аспектами лингвистического исследования, но, что
еще более важно, объединить, интегрировать эти различные аспекты с целью
рассмотрения текста во всей его полноте и целостности. Когнитивно-
дискурсивная парадигма в лингвистике продуктивно развивается в работах
многих отечественных исследователей, таких как О.В.Александрова,
Н.Д.Арутюнова, В.Г.Борботько, М.Н.Володина В.З.Демьянков,
Т.Г.Добросклонская, В.И.Карасик, А.А.Кибрик, И.М.Кобозева, В.В.Красных,
Е.С.Кубрякова, М.Л.Макаров, Л.А.Манерко, Е.В.Пономаренко, О.Г.Ревзина,
Л.О.Чернейко и др.
Хотелось бы привести отрывок из предисловия Л.А.Манерко к сборнику
научных трудов «Когнитивная лингвистика: новые проблемы познания» (4),
главным редактором которого она является: «За это время в науке о языке,
рассматриваемой с позиции когнитивной лингвистики, произошло несколько
чрезвычайно важных событий. Во-первых, появились такие важные работы,
как «Язык и знание» Е.С.Кубряковой (2004), «Функциональная системность
дискурса (на материале английского языка)» Е.В.Пономаренко (2004),
«Современная теория дискурса: когнитивно-фреймовый и аргументативный
подходы» Л.В.Правиковой (2004), «Наука о языке: парадигмы
лингвистического знания» Л.А.Манерко (2006), «Философия познания и
лингвофилософия: парадигмальный подход» В.В.Лазарева (2006). Во вторых,
превратилась в отдельную и самостоятельную организацию ассоциация
лингвистов-когнитологов России; выходит в свет журнал «Вопросы
76

когнитивной лингвистики». В-третьих, важным событием следует признать


участие отечественных ученых в деятельности последних международных
конференций по когнитивной лингвистике…
Следовательно, когнитивная лингвистика стала общепризнанным
направлением в описании коммуникативной деятельности человека, а
когнитивная парадигма лингвистического знания – важным направлением,
которое, по мнению Е.С. Кубряковой, занимается «обнаружением свойств,
аспектов, особенностей языка, ускользавших до определенной поры от
внимания исследователей и/или до конца ими не понятых, не описанных или
же не объясненных».». (Л.А. Манерко «От редактора» (4:4))
Обратимся к особенностям употребления термина «дискурс» в
современной зарубежной лингвистике, причем речь пойдет в основном о
британской и американской лингвистике, поскольку именно здесь он
зародился и получил наибольшее распространение.
В своей “Encyclopedia of the English Language” (одном из самых
авторитетных изданий, посвященных проблемам современной англистики)
Дэвид Кристалл (11) отмечает, что поиск больших лингвистических единиц и
структур находится в центре внимания ученых, представляющих различные
дисциплины. Так, лингвисты исследуют те черты языка, которые связывают
предложения, когда они используются в последовательности. Этнографы и
социологи изучают структуру социального взаимодействия, особенно то, как
она проявляется в способе ведения диалога. Антропологи анализируют
структуру мифов и сказок. Психологи проводят эксперименты для выяснения
ментальных процессов, лежащих в основе понимания. Дальнейший вклад
делается специалистами, работающими в области искусственного
интеллекта, риторики, философии и стилистики, не говоря уже о
когнитивной науке, которая охватывает практически все упомянутые сферы.
Дэвид Кристал полагает, что все возрастающий интерес ученых к
анализу того, как предложения взаимодействуют в последовательности для
создания связных отрезков речи, развивается в двух основных направлениях.
Он выделяет, с одной стороны, анализ дискурса (discourse analysis), который
сосредоточивается на структуре естественной устной речи, которую мы
обнаруживаем в таких «дискурсах», как беседа, интервью, комментарий,
речь, и анализ текста (text analysis), с другой стороны, который в свою
очередь занимается структурой письменного языка, который можно
обнаружить в таких «текстах», как очерки, заметки, дорожные знаки, главы
книг.
Другой британский ученый Малколм Коултхард в книге “An
Introduction to Discourse Analysis” (12) также предпочитает выделять устный
дискурс и письменный текст, но при этом отмечает, что это ни в коем случае
не универсально принятое деление. В дальнейшем он развивает свою точку
зрения, указывая, что немецкие авторы используют термин «текст», также
77

имея в виду речь, в то время как Хоуи и Виддоусон употребляют «дискурс»


по отношению к письменной речи, и что еще больше запутывает проблему,
«прагматика» в определении Лича (1983) и Левинсона (1983) существенно
пересекается с анализом дискурса в понимании Коултхарда.
Обратившись к еще одному известному лингвисту Т.А. ван Дейку и его
книге “Text and Context. Explorations in the Semantics and Pragmatics of
Discourse” (13), мы обнаружим, что он трактует дискурс иначе. Автор
отмечает, что дискурс может иметь определенные структуры, которые,
базируясь на обычных правилах, не могут с полным правом называться
лингвистическими, или по крайней мере не могут полностью быть объяснены
при помощи лингвистической грамматики. В соответствии с данным
подходом, в лингвистической теории дискурса мы имеем дело только с
общими условиями, семантическими и прагматическими, определяющими
правильную оформленность, возможность интерпретации, приемлемость
любого дискурса в определенном языке. Ван Дейк считает, что остальные
структуры дискурса должны определяться другими теориями более общего
исследования дискурса.
Другой подход к обсуждаемой проблеме предлагается британским
ученым Гаем Куком в его книге “Discourse” (14). Он утверждает, что мы
имеем дело с двумя различными типами языка в качестве потенциального
объекта изучения: один из них представляет собой некую абстракцию,
созданную для преподавания языка и грамотности, а также для исследования
функционирования языковых правил; другой – тот, который используется
для передачи какой-либо информации и воспринимается как связный (при
этом он может соответствовать или не соответствовать правильному
предложению или набору правильных предложений). Этот последний тип
языка – язык в использовании, язык в коммуникации – и является, по мнению
Г.Кука, дискурсом, а поиск того, что придает дискурсу связность, является
дискурсивным анализом. Автор считает важным отметить, что различия
между этими двумя типами языка (искусственно созданным и
коммуникативным) часто в большей степени сводятся к проблеме нашего
восприятия или использования конкретного отрезка речи, нежели того, чем
данный отрезок на самом деле является. Безусловно, такая трактовка
немедленно воскрешает в памяти Соссюровскую дихотомию язык/речь.
Стоит упомянуть, что Г.Кук полагает, что дискурсом может считаться
все, что угодно, начиная с вскрика или восклицания, короткой беседы или
пометок на полях вплоть до романа Л.Н.Толстого «Война и мир» или
большого судебного дела.
Этот же автор развивает свои идеи в книге “Discourse and Literature”
(15). Здесь он пытается исследовать различные подходы к литературному
тексту, выявить их достоинства и недостатки и предложить свое видение
дискурсивного анализа художественной литературы. Автор не просто
78

разграничивает язык и речь, а предлагает рассматривать дискурс как


взаимодействие текста и контекста, создающее и передающее смысл и
делающее текст значимым в глазах адресата.
Нормана Фэерклафа в своей работе “Critical Discourse Analysis” (16)
трактует дискурс как социолингвистический феномен. Автор полагает, что
Соссюровский принцип выделения языкового использования, или речи,
рассматривает язык в индивидуалистических и асоциальных терминах.
Применительно к дискурсу автор считает языковое использование частью
социальных условий и процессов, которые систематически определяют
различия в его свойствах, включая лингвистические формы, возникающие в
текстах. Одним из аспектов является социальный, который выступает
неотъемлемой частью понятия «дискурс» и означает, что язык, по мнению
автора, есть материальная форма идеологии.
Таким образом, даже этот краткий обзор современных исследований в
области лингвистики, касающихся дискурса и дискурсивного анализа,
показывает широту использования этого термина.
Так как понимание термина «дискурс» в современной традиции тесно
связано с когнитивными исследованиями, предполагается наличие
своеобразной триады: адресант информации, адресат и текст, при помощи
которого эта информация передается. В идеале, автор рассчитывает на
адекватное восприятие реципиентом того посыла, который он закладывает в
этот текст. В реальной жизни так происходит далеко не всегда, а потому
возможно «вчитывание» в текст содержания, ему не присущего, или
существенное сокращение объема заложенной информации.
В случае медиадискурса такой подход становится особенно актуальным,
ибо позволяет говорить о параметрах выделения различных типов
медиадискурса в соответствии с когнитивными установками адресанта (т. е.
идеологической направленность того или иного текста, теми идеями и
отношением, которые в нем заложены), характеристиками целевой
аудитории, на которую этот текст направлен, и, наконец, лингвистическими и
экстралингвистическими стратегиями подачи информации, заложенными
непосредственно в тексте. Массовая коммуникация может быть названа
«институциализированным процессом, включающим продукцию,
распространение, получение и интерпретацию публикой социально-
культурного дискурса» [Землянова 2004:21]
Основной функцией прессы (как разновидности СМИ), как известно,
является сообщение информации. Но пресса как вид дискурса этим не
ограничивается, при условии, что под дискурсом подразумевается
когнитивный процесс, отражение мышления средствами конкретного языка с
учетом экстралингвистической реальности. «Дискурс есть вербализованная
речемыслительная деятельность, понимаемая как совокупность процесса и
79

результата и обладающая как собственно лингвистическим, так и


экстралингвистическим планами» [Красных 2001:200].
Будучи когнитивным процессом, дискурс включает в себя особенности
представления и подачи информации, а также особенности ее восприятия.
Это означает, что эти особенности можно проследить как в рамках
определенного национального дискурса, так и в рамках определенного
издания. Другими словами, способы представления информации в данном
конкретном издании могут иметь свою специфику по сравнению со
стратегией подачи информации в данном типе дискурса в целом. С другой
стороны, для адекватного понимания сообщаемой информации необходимо
совпадение так называемых когнитивных баз, или фоновых знаний,
участников коммуникации, т.е. наличие определенных знаний и
представлений, характерных для членов данного национального языкового
сообщества.
Руководствуясь этим принципом при анализе печатных изданий,
можно говорить о следующих типах дискурса:
- дискурс «качественной» прессы;
- дискурс популярной прессы (причем, следует отдельно рассмотреть
дискурс желтой прессы и дискурс глянцевых журналов);
- дискурс специализированных изданий, таких как научные и научно-
популярные журналы.
Все эти издания отличаются друг от друга как когнитивными
установками адресантов, так и способностями их восприятия целевой
аудиторией, а следовательно, различными способами передачи информации
(лингвистическими и экстралингвистическими), представленными в самом
тексте.
Подводя итог вышесказанному, хотелось бы предложить следующее
определение дискурса: дискурс – это передача когнитивного содержания,
вкладываемого адресантом, адресату через посредство текста в его
лингвистическом воплощении и заложенных в нем определенных стратегий
подачи информации.

ЛИТЕРАТУРА
1. Англо-русский словарь по лингвистике и семиотике. Под ред.
А.Н.Баранова и Д.О.Добровольского. М., Помовский и партнеры, 1995.
2. Добросклонская Т. Г. Медиадискурс как объект лингвистики и
межкультурной коммуникации // Вестник Московского Университета. Сер.
10. Журналистика. 2006. № 2.
3. Землянова Л. М. Коммуникативистика и средства информации. Англо-
русский толковый словарь понятий и терминов. М., 2004.
4. Когнитивная лингвистика: новые проблемы познания. Сборник
научных трудов. Вып. 5 Москва, Рязань, 2007.
80

5. Красных В.В. Основы психолингвистики и теории коммуникации. М.,


2001.
6. Ксензенко О.А., Менджерицкая Е.О. Mass Media Language. Учебное
пособие по языку современных англоязычных СМИ. 3-е изд., переработанное
и дополненное. М., Издательство Московского университета, 2005.
7. Менджерицкая Е.О. Термин «дискурс» в современной зарубежной
лингвистике. В сб.: «Лингвокогнитивные проблемы межкультурной
коммуникации» М. 1997, с. 130-134.
8. Менджерицкая Е.О. Публицистика как тип дискурса. В сб.: «Язык,
сознание, коммуникация» М. 1999. Вып.7, с.13-18.
9. Менджерицкая Е.О. Особенности национального публицистического
дискурса. В сб.: «Язык, сознание, коммуникация» М. 1999. Вып.9, с.52-59.
10. Менджерицкая Е.О. Термин «дискурс» и типология публицистического
дискурса. В сб.: «Вестник Московского университета» Серия
«Журналистика» М., МГУ, 2006. Вып.5, с.50-55.
11. Crystal D. Encyclopedia of the English Language. Cambridge University
Press, 1994.
12. Coulthard M. An Introduction to Discourse Analysis. Longman, 1993.
13. Teun A. van Dijk Text and Context. Explorations in the Semantics and
Pragmatics of Discourse. Longman, 1992.
14. Cook G. Discourse. Oxford University Press, 1989.
15. Cook G. Discourse and Literature. Oxford University Press, 1994.
16. Fairclough N. Critical Discourse Analysis. Longman, 1995.
17. Oxford Advanced Learner’s Dictionary. Oxford University Press, 2000.
81

О ПРАВОМЕРНОСТИ ПОНЯТИЯ «МЕДИЙНЫЙ ДИСКУРС»15


А.А.Кибрик (Москва)

1. Вводные замечания

Такие словосочетания, как «язык СМИ», «медийный дискурс», часто


употребляются без достаточного обоснования, как если бы существование
соответствующего феномена не вызывало никаких сомнений. В настоящем
разделе рассматривается вопрос о правомерности понятия «дискурс СМИ».
Это понятие может считаться научно обоснованным, если будет показано,
что все медийные дискурсы обладают некоторыми универсальными или хотя
бы прототипическими свойствами, которые не характерны для других
дискурсов. Данный вопрос обсуждается здесь в контексте дискурсивного
анализа – уровневого отдела лингвистики, посвященного общей теории
дискурса.

2. Проблематика дискурсивного анализа

В дискурсивном анализе явно выделяются три основных круга проблем


(Кибрик 2003). Во-первых, это проблематика структуры дискурса. Широко
распространено мнение о том, что элементарная дискурсивная единица в
норме стремится к клаузе. Существует представление о локальной и
глобальной структуре, имеются теории, объединяющие эти уровни – в
частности, теория риторической структуры У. Манна и С.Томпсон (Mann and
Thompson 1988). Известно также противопоставление линейной и
иерархической структуры.
Второй круг проблем – это влияние дискурсивных факторов на более
«мелкие» языковые уровни. Это влияние наблюдается на разных уровнях –
от фонетики до синтаксиса. К числу хорошо известных языковых явлений,
определяемых дискурсивными факторами, являются, например, тональные
акценты, референциальный выбор, финитность, порядок слов, использование
дискурсивных маркеров и т.д. Имеется много исследований, посвященных
влияюнию дискурсивных факторов на грамматические категории, см.,
например, Плунгян и др. (ред.) 2008.
Наконец, третий основной круг проблем дискурсивного анализа – это
таксономия дискурса (Кибрик 2009). Дискурсы классифицируются по
нескольким независимым друг от друга основаниям. Во-первых, это различие
по модусу: устный/письменный. Данное различие много изучалось как на
почве русского языка (см., например, Земская и др. 1981, Лаптева 1976,
Сиротинина и др. 2003), так и на материале других языков, в особенности
английского (например, Chafe 1982). Во-вторых, это различие по жанру,

15
Исследование осуществлено при поддержке гранта РГНФ №08-04-00165a.
82

применяемое не только к литературным, но и любым дискурсам после


известной работы Бахтин 1953; см. известные работы ван Дейк 1989, Biber
1989, Swales 1990, а также недавние монографии Biber et al. 2007, Martin and
Rose 2008, Ädel and Reppen eds. 2008. Жанры идентифицируются разными
способами, но один из наиболее известных – по наличию определенной
жанровой схемы, то есть последовательности смысловых компонентов,
обязательных для дискурса данного жанра. В-третьих, дискурсы различаются
по функциональному стилю (ф-стилю). Ф-стили обычно определяются в
соответствии со сферами человеческой жизни: бытовой, научный,
официальный, публицистический, художественный. Каждый ф-стиль
обладает комплексом особенностей – фонетических, лексических,
грамматических. Исследование ф-стилей особенно популярно в
отечественной лингвистике, см., например, Солганик 2003.

3. Таксономия дискурса и дискурс СМИ

Такова базовая проблематика дискурсивного анализа. Встает вопрос:


где в этом эскизе общей теории дискурса место для понятия «дискурс
СМИ»? Выделяется ли такая сущность сколько-нибудь убедительным
образом? Достаточно очевидно, что такое выделение невозможно в первом и
втором разделах дискурсивного анализа, так как эти разделы связаны с
общими принципами организации естественно-языкового дискурса. Дискурс
СМИ, если это понятие имеет право на существование, должен найти свое
место в третьем разделе, связанном с таксономией дискурса.
Понятно, что дискурсы СМИ неоднородны с точки зрения модуса:
радиодискурс – устный, газетный дискурс – письменный. Тем более
неоднородны дискурсы, появляющиеся в контексте СМИ, с жанровой точки
зрения: здесь используется множество жанров, и при этом они не
принадлежат эксклюзивно к контексту СМИ. Фельетон – это субжанр,
относящийся к жанру рассказа. Интервью в СМИ имеет свою параллель в
другой сфере – интервью при приеме на работу. Комментарий может быть
представлен не только в СМИ, но и, например, в научном контексте.
Возможно, наилучшие кандидаты в собственно медийные жанры – это
новости и репортажи, однако эти же жанры встречаются и вне контекста
СМИ. Например, человек, приехавший в экспедицию с «большой земли»,
будет рассказывать о новостях примерно так же, как это делает диктор
телевидения.
С наибольшей вероятностью можно предположить, что дискурс СМИ
может выделяться как особый ф-стиль. Собственно, понятие
публицистического ф-стиля очень близко по смыслу к тому, что обычно
подразумевают под дискурсом СМИ. Однако проблема в том, что наличие
такого особого ф-стиля вызывает сомнение. Понятие публицистического ф-
стиля появилось в советской стилистике, и в то время оно, вероятно, было
83

оправдано. Жестко структурированное устройство советского общества


вообще способствовало установлению довольно определенных границ между
ф-стилями. Представляется, что многие явления, характерные для
публицистики того времени (пафосность, однозначность оценок, устранение
личности автора и т.д.) сейчас не слишком актуальны.
Собственно, бремя доказательства должно быть на том, кто
утверждает, что публицистический, или медийный, ф-стиль существует,
отождествим и отличим по каким-либо объективным параметрам от других
ф-стилей. Исследование, подтверждающее существование медийного ф-
стиля, непременно должно быть контрастивным, демонстрирующим такое
различие.
Г.Я. Солганик (2003) указывает такие характеристики
публицистического ф-стиля, как тематическая неисчерпаемость и широта и
разнообразие лексики. Понятно, что эти характеристики не укрепляют
уверенность в том, что публицистический ф-стиль достаточно четко очерчен.
С другой стороны, Солганик отмечает и такие характеристики, которые с
большей вероятностью могут быть эксклюзивны для публицистического ф-
стиля, в том числе эмоциональность, оценочность и сила воздействия.
Попробуем, однако, проверить, насколько эти характеристики устойчиво
проявляются в образцах публицистического ф-стиля, или медийного
дискурса.

4. Анализ примера

В феврале 2008 года в СМИ появилась новость о кандидате в


президенты РФ Андрее Богданове, которая была представлена в различных
СМИ следующими способами.

(1) РИА Новости


В случае избрания президентом РФ лидер Демократической партии
России Андрей Богданов не намерен выходить из масонской ложи, в которой
состоит.
«Я горжусь тем, что не только состою, но и возглавляю великую
масонскую ложу России, членами которой были такие люди, как Суворов,
Пушкин и Кутузов», - сказал Богданов журналистам, отвечая на вопрос о
том, выйдет ли он из масонской ложи, в которой якобы состоит, если 2 марта
будет избран президентом РФ.
«Или эти люди мало сделали для нашего Отечества, разве кто-то имеет
что-то против этих людей?», – спросил он.

(2) Gazeta.ru
84

В случае избрания президентом лидер Демократической партии России


Андрей Богданов не намерен выходить из масонской ложи, в которой
состоит.

(3) Newsru.com
Кандидат в президенты РФ, лидер Демократической партии России Андрей
Богданов гордится своим членством в масонской ложе.

(4) РБК daily


Лидер Демократической партии России Андрей Богданов подтвердил вчера,
что он не кто иной, как масон.

(5) Московский комсомолец


Кандидат в президенты (!!!) Андрей Богданов (!!!) подтвердил, что он
является председателем Великой масонской ложи России.

(6) Известия, фельетон М. Соколова


Известие о том, что Великий Мастер Великой Ложи России Весьма
Достопочтенный Брат А.В. Богданов утвержден кандидатом на пост
президента Российской Федерации, добавит немало аргументов тем, кто
верит в большую силу тайных обществ.

Данный пример скорее убеждает в том, что медийный дискурс может


быть очень разным с точки зрения эмоциональности, оценочности и т.д. Эти
характеристики постепенно нарастают от первого варианта к последнему.
Таким образом, первый же произвольно взятый пример показывает, что
медийный дискурс обнаруживает значительный разброс с точки зрения
данных характеристик. Кроме того, можно отметить, что в разных случаях
проявляются характеристики официального (например, варианты 2, 3:
использование номинализация и вообще достаточно сложного синтаксиса) и
бытового ф-стилей (например, вариант 4: использование «разговорных»
оборотов).
Позволю себе биологическую аналогию. В биологии есть понятие
популяции – это совокупность особей определенного вида, проживающих на
фиксированной территории. Понятие ф-стиля несколько похоже на понятие
популяции, поскольку ф-стиль объединяет дискурсы, «населяющие»
некоторую сферу человеческой жизни. Биолог имеет право утверждать
существование некоторой хорошо выделимой популяции, лишь если она
отличается от других популяций. Утверждение о том, что московская
популяция ворон обладает некоторыми особыми свойствами, имеет смысл
только в том случае, если доказано, что вороны Санкт-Петербурга или
Калуги этих свойств не имеют. В противном случае обсуждение свойств
именно московских ворон научно не обосновано.
85

В целом представляется, что в современном глобальном мире


публицистический, или медийный, ф-стиль менее определенен, чем научный,
официальный или художественный. Медийный ф-стиль гораздо сильнее
интегрирован с немаркированным бытовым ф-стилем. Вызывает большое
сомнение, что есть какой-либо инвариант или хотя бы прототип,
объединяющий новости 1 канала и тексты желтой прессы, рекламу и
репортажи радио «Культура», и при этом надежно отличающий их от других
ф-стилей.

5. Пересечение жанровой и стилевой таксономий

Позитивная гипотеза, которую я хотел бы предложить, состоит в


следующем: полезность понятия «медийный дискурс» может
обнаружиться на пересечении двух таксономий: жанровой и
стилистической. Конкретные медийные жанры могут обладать
особенностями, которые отличают их от дискурсов других типов. Например,
в известной работе ван Дейк 1989 была рассмотрена структура медийных
новостей. Новости – это тип дискурса, определяемый сразу двумя
параметрами: жанром и сферой жизни (т.е. ф-стилем). При этом медийные
новости имеют четкую идентифицируемую структуру, которой, как будто
бы, не обладает никакой другой тип дискурса.
Еще один пример – такой тип дискурса, как телевизионное интервью.
Структура этого типа дискурса была рассмотрена мной в работе Кибрик
1991. Это описание включало несколько компонентов: а) структуру
участников (интервьюер, респондент, аудитория); б) структуру знаний,
которую интервьюер стремится дополнить; в) структуру коммуникативных
намерений; г) структуру «тактов» – единиц глобальной организации
интервью. Эти структуры последовательно предопределяют друг друга в
указанной последовательности. В любом интервью ведущей является роль
интервьюера – он задает весь ход коммуникативного обмена. Но в медийном
интервью интервьюер олицетворяет интересы аудитории и успешен
постольку, поскольку он в состоянии смоделировать когнитивную структуру
аудитории. Если бы удалось показать, что форма интервью в какой-то мере
определяется фактом такого моделирования, то мы тем самым обосновали бы
понятие «дискурс СМИ» хотя бы в пределах одного медийного жанра.
Анализ ряда современных интервью показывает, что описанная в 1991
году структура информационного телеинтервью сохранила свою валидность
и настоящее время. Однако для доказательства валидности понятия
медийного дискурса требуется более масштабное и более систематическое
исследование.
6. Заключительные замечания
86

В целом, таксономия в дискурсивном анализе должна быть поставлена


на твердую методологическую основу, подобную другим эмпирическим
наукам. Типы дискурса должны постулироваться не ситуативно, а на основе
ясных критериев, демонстрирующих отличие данного типа от других. На
данный момент представляется наиболее вероятным, что медийный дискурс,
или публицистический ф-стиль, в целом вряд ли может быть
идентифицирован как инвариант или даже прототип. Медийные контексты
для этого слишком многообразны. Однако вполне возможно, что отдельные
медийные жанры имеют достаточно устойчивые характеристики. Если это
так, то набор таких жанров и может быть взят за основу при определении
понятия «дискурс СМИ».

Литература
Бахтин М.М. 1953/1986. Проблема речевых жанров. – В сб.: М.М.Бахтин.
Литературно-критические статьи, 428-472. М.: Художественная
литература.
ван Дейк, Т.А. 1989. Анализ новостей как дискурса. – Т.А. ван Дейк. Язык.
Познание. Коммуникация. М.: Прогресс, 111-160.
Земская Е.А., М.В.Китайгородская и Е.Н.Ширяев. 1981. Русская разговорная
речь. Общие вопросы. Словообразование. Синтаксис. М.: Наука.
Кибрик А.А. 1991. О некоторых видах знаний в модели естественного
диалога. – Вопросы языкознания, 1991, N 1, 61-69.
Кибрик А.А. 2003. Анализ дискурса в когнитивной перспективе. Дисс. на
соискание ученой степени доктора филологических наук. М.
Кибрик А.А. 2009. Модус, жанр и другие параметры классификации
дискурсов. – Вопросы языкознания, №2.
Лаптева О.А. 1976. Русский разговорный синтаксис. М.: Наука.
Плунгян В.А., В.Ю. Гусев, А.Ю.Урманчиева (ред.) 2008. Исследования по
теории грамматики 4: Грамматические категории в дискурсе. М.: Гнозис.
Сиротинина О.Б., Столярова Э.А., Кузнецова Н.И., Кормилицына М.А.,
Богданова В.А., Ножкина Э.М. 2003. Разговорная речь в системе
функциональных стилей современного русского литературного языка.
Москва: УРСС.
Солганик Г.Я. 2003. Стилистика текста. М.: Наука.
Ädel, Amelie, and Randi Reppen, eds. 2008. Corpora and discourse: The
challenges of different settings. Amsterdam: Benjamins.
Biber, Douglas. 1989. A typology of English texts. – Linguistics 27:3-43.
Biber, Douglas, Ulla Connor, and Thomas A. Upton. 2007. Discourse on the move:
Using corpus analysis to describe discourse structure. Amsterdam: Benjamins.
Chafe, Wallace. 1982. Integration and involvement in speaking, writing, and oral
literature. – In: Spoken and written language:Exploring orality and literacy, ed.
D. Tannen, 35-54. Norwood: Ablex.
Mann, William, and Sandra A. Thompson. 1988. Rhetorical structure theory:
87

toward a functional theory of text organization. – Text 8:243-281.


Martin, J.R., and David Rose. 2008. Genre relations: Mapping culture. London:
Equinox.
Swales, John. 1990. Genre analysis: English in academic and research settings.
Cambridge: Cambridge University Press.
88

2.3. Методы анализа медиатекста и его восприятия


-------------------------------------------------------------------------------------------------
НОВОСТИ В ПРЕССЕ:
к моделированию макротекстовой структуры
А.А. Негрышев (Владимир)

Новости прессы, традиция лингвистического изучения которых была


заложена Т. ван Дейком [1989: 111–160, 228–267], все чаще становятся
предметом специального рассмотрения в отечественном языкознании и
смежных с ним дисциплинах16. Ведущее место в разработке данной тематики
по праву принадлежит функциональной стилистике и лингвистике текста 17.
Как представляется, на сегодняшний день назрела необходимость
актуализации теоретических подходов к новостным материалам не только с
точки зрения указанных дисциплин, но и с позиций дискурс-анализа,
переживающего интенсивное развитие в современный период.
Связующую роль между категориальным аппаратом лингвистики
текста и дискурс-анализом играет, на наш взгляд, понятие макротекстовой
структуры, также введенное в научный оборот Ван Дейком. Однако именно
в данном значении макроструктура, как представляется, еще не получила
должного осмысления, несмотря на широкое использование самого термина.
Ниже мы попытаемся раскрыть методологический потенциал данного
понятия и в общих чертах наметить принципы макроструктурного
моделирования текста на материале новостного дискурса прессы как
базового подтипа дискурса СМИ.

Макроструктура текста и дискурс


Особенность подхода, обозначенного Т. Ван Дейком, заключается в
когнитивно-дискурсивном рассмотрении структуры и семантики текста.
Термин макроструктура в его концепции «эксплицитно показывает общие
топики или темы текста и одновременно дает характеристику тому, что
можно было бы назвать общей связностью (когерентностью) текста, также
как и его общим или основным смыслом» [Дейк 1989: 129]. Приводя далее
пример реконструкции макроструктуры новостного текста на основе
когнитивного сценария, Ван Дейк показывает, что когерентность текста
обеспечивается топиками, выводимыми из всего дискурса новостей, равно
как и отдельные части текста обладают своими макроструктурами,
иерархически подчиненными текстовым топикам [там же: 129–130]. Таким
образом, тематическое единство текста обеспечивается иерархией его
16
См., напр., работы Т.Г. Добросклонской, Л.А. Васильевой; С.И. Сметаниной, Т.С. Дроняевой, О.В.
Зернецкой, Н.Н. Панченко и др.
17
См., напр.: [Дроняева 2003, 2004]; [Добросклонская 2005: 75–122]; [Сметанина 1999]; [Клушина 2008:
171–180] и др.
89

макроструктур, производных от дискурса.


Позднее понятие макроструктуры получило более широкое
толкование. Так, например, А.Н. Баранов [2007: 294] определяет
макроструктуру как «способ оформления и одновременно структурирования
содержания текста с использованием как вербальных, так и невербальных
средств (разделение фрагментов текста, или элементов его макроструктуры,
визуально распознаваемыми изобразительными элементами – отступом,
линиями различной толщины и цвета, пробелами, фоном и т.д.)».
В отечественной германистике общепринятыми являются термины
микро-/макротекст и соответствующие им микро-/макроструктура18. При
этом под макротекстом понимается «целое речевое произведение – текст, т.е.
текст в широком смысле слова» [Москальская 1981: 13], а под
микроструктурами подразумеваются, по сути, единицы текста, например
абзац [Гончарова, Шишкина 2005: 73].
Понятие макроструктуры используется также в лингвистическом
анализе текста. Так, Ф. Зиммлер определяет макроструктуры как «выходящие
за пределы предложения языковые образования, обладающие по отношению
к другим подобным или иерархически меньшим единицам (например, типам
предложений) различительной функцией» [Simmler 1996: 612, цит. по
Филиппов 2007: 270].
К макроструктурному уровню текста относят также формальную
организацию текстовых сегментов (архитектонику), прагматическую
структуру (тематическую прогрессию), семантическую структуру
(композицию), включающую в себя как логику развертывания содержания
текста, так и особенности использования композиционно-речевых форм. В
художественном тексте макроуровневыми считаются субъектная,
пространственно-временная и сюжетная структуры. И наконец, к числу
макроуровневых относятся такие текстообразующие категории, как
цельность, связность, модальность, прагматическая установка, стиль.
Для уточнения нашего понимания макроструктуры вернемся к
концепции Ван Дейка. Помимо упомянутых макроструктур он выделяет в
новостном дискурсе формальные суперструктуры (схемы новостей) и
риторические структуры (стилистические средства и риторические приемы)
[Дейк 1989: 130–133]. Таким образом, выделенные три типа структур
отражают различные аспекты организации текста как формально-
содержательного целого: дискурсивный (включенность топика в
дискурсивный контекст), композиционный (возможность членения всего
текста на структурно-семантические компоненты) и стилистический
(использование уровневых механизмов языка для усиления воздействующего
потенциала текста).
18
См., напр.: [Москальская 1981: 13]; [Гончарова, Шишкина 2005: 73, 90]; [Абрамов 1999: 155-157] и др.
90

Обратим внимание, что понятие макроструктуры используется Ван


Дейком применительно к дискурсивному аспекту текста, хотя, на наш взгляд,
сам дискурсивный аспект позволяет распространить это понятие также на
композицию текста и его стилистическое оформление. Такая возможность
открывается в русле концепции дискурса как «речи, погруженной в жизнь»
[Арутюнова 1990: 137]. В рамках данного подхода, учитывающего
контекстуальные факторы порождения речи, текст предстает как «продукт»
институционального дискурса, своего рода проекция дискурсивных
параметров на тот или иной участок действительности. По выражению Е.С.
Кубряковой [2001], текст «создается в дискурсе и является его детищем», и
соответствующие школы дискурс-анализа рассматривают текст «лишь как
часть дискурса, его знаковый продукт» [Петрова 2003: 130]. Автор и
читатель, «индивидуальный» или «массовый», не только подчиняются
общим правилам дискурсивной среды, в которой они создают /
воспринимают текст, но и используют те механизмы текстопорождения /
интерпретации, которые выработаны в соответствующей сфере вербально-
семиотической деятельности. Следовательно, дискурсивные факторы как бы
«пронизывают» текст на всех уровнях его организации, определяя его
стилистику и композиционное построение.
Таким образом, для описания динамики отношений дискурс – текст в
свете концепции текста как «продукта» дискурса представляется
необходимым расширить значение понятия макротекстовая структура,
заложенное в него Ван Дейком. Макротекстовую структуру, или
макроструктуру текста можно определить как общую схему его
формально-содержательной организации, которая задается дискурсом и
воплощается в композиционном и стилистическом оформлении текста.

Параметры макроструктурной модели новостного текста


Актуальной исследовательской задачей является разработка
дискурсивной модели макротекстовой структуры, которая позволяла бы а)
рассматривать частные лингвостилистические явления конкретного текста
как производные от макротекстовой структуры, б) выявлять направления и
границы варьирования текстов в пределах дискурсивных параметров, что в
конечном итоге позволило бы в) построить дискурсивную типологию текста
как в рамках одного дискурса, так и для различных его типов.
В общем виде мы предлагаем рассматривать макроструктуру текста как
совокупность макротекстовых позиций (МТП), релевантных в плане
различных, но тесно взаимосвязанных аспектов текстообразования:
дискурсивного, композиционного и стилистического. МТП имеют
потенциальный характер и приобретают реальное «заполнение» в каждом
конкретном тексте. Состав и комбинация позиций определяются типом
91

дискурса, внутри которого порождается текст. Так, например, для новостного


дискурса можно выделить три основные МТП, включающие в себя ряд
субпозиций:
1. Заголовок↔текст – отношения между семантической структурой
заголовка и фактологической информацией текста.
2. Композиция:
а) композиционно-фактуальные отношения – отражение в
композиции текста структуры события;
б) композиционно-логические отношения – последовательность
предъявления фактуальных блоков и характер логико-
синтаксических связей между ними;
в) композиционно-прагматические отношения – особенности
тематической прогрессии текста.
3. Стилистическая перспектива – характер преобладающих
стилистических средств, константность либо вариативность
стилистической окраски.
Обусловленность выделенных МТП параметрами новостного
дискурса19 нам видится в следующем.
Заголовок↔текст. Выделение этих отношений в качестве отдельной
позиции очевидно даже при самом поверхностном знакомстве с дискурсом
новостей. Одна только подборка новостных заголовков может создавать либо
четкую информационную «картину дня», либо вводить в заблуждение
сенсационностью «псевдособытий» и разного рода подтасовок, что
достигается посредством особых способов конструирования заголовка.
Способы эти основаны как на трансформации содержания основного текста
(пропозициональное выдвижение), так и на лингвостилистических
преобразованиях выделенной пропозиции, также влияющих на восприятие
последующей текстовой информации20.
Композиционно-фактуальные отношения непосредственно
«связывают» текст с событием и ситуацией действительности, осмысленной
в качестве новостной. Т.А. Ван Дейк, одним из первых обратившийся к
композиционной структуре новостей, выделил такие композиционные
компоненты, как главный эпизод, причина, условие, мотивация, контекст,
история, последствия, результаты, реакции [Ван Дейк 1989: 245]. Если
объединить некоторых смежные по содержанию компоненты, то получим:
главный эпизод, подробности (обстоятельства), история, причины,
следствия. Наличие в тексте указанных композиционных блоков

19
Подробнее о параметрах новостного дискурса см. в [Негрышев 2009: 25–26].
20
См. подробнее: [Негрышев 2006].
92

обусловлено как самим понятием новость, так и когнитивными


особенностями восприятия и переработки информации в рамках
определенных схем, сценариев и фреймов21.
Если композиционно-фактуальные отношения структурируют
информацию в плоскости «действительность – текст», то композиционно-
логические отношения выстраивают информационные блоки внутри текста
в определенной последовательности и логических связях. По сути, данная
субпозиция «отвечает» за ментальный образ события, который формируется
в сознании реципиента по прочтении текста. Использование разных видов
логических отношений (конъюнкции, дизъюнкции, отрицания, импликации
и пр. – в терминах символической логики 22) и в определенной мере
соответствующих им синтаксических юнктивов (конъюнкции, дизъюнкции,
контраюнкции и субординации23) позволяет различным образом
структурировать одну и ту же фактологическую информацию, по-разному
расставляя акценты на различных ее компонентах.
Акцентированию либо затушевыванию тех или иных фрагментов
события служат также композиционно-прагматические отношения,
структурирующие содержание в плане соотношения данного / нового. Само
событие всегда предоставляет определенную свободу наблюдателю в отборе
его значимых компонентов (рем) и в последовательности их предъявления в
линейной тема-рематической цепочке текста.
Стилистическая перспектива есть, собственно говоря, то, что
принято описывать как функционально-стилистические или жанровые
особенности текста, подразумевая при этом характер используемых в нем
лексических, синтаксических и прочих уровневых средств языка 24. Сами
средства принято относить к «микроуровню» текста, однако, на наш взгляд,
направление их отбора определяется на макроуровне под действием
дискурсивных факторов, а потому данную стилистическую позицию можно
считать макротекстовой.
Итак, связь макротекстовой структуры новостей с дискурсом
проявляется в обусловленности набора и содержания МТП дискурсивными
факторами. Еще один аспект отношений текст↔дискурс – это характер
заполнения указанных позиций в конкретном тексте. Дискурс как бы
«проецирует» свои параметры на тот или иной участок событийной
информации, задавая формально-семантическую структуру конкретного
текста в единстве ее макро- и микроуровней. Механизмы такого
проецирования и способы преломления событийной информации в ее
вербально-семиотический «гештальт» (текст новостей) требуют отдельного
21
См., напр., работы Абельсона Р.П., Олкера Х.Р. и др. в сборнике [Язык и моделирование социального
взаимодействия 1987], а также: [Минский 1979].
22
По: [Гетманова 1994: 24].
23
По: [Каменская 1990: 67].
24
Ср. описание информационного подстиля языка СМИ в: [Дроняева 2003].
93

освещения. В рамках же настоящей статьи ограничимся лишь попыткой


выделить некоторые макротекстовые модели новостей (МТМ), значимые
для типологического описания текстовых структур новостного дискурса.

Прототипическая макротекстовая модель


Прототипической моделью макроструктуры новостного текста можно
считать следующую схему заполнения МТП:
1. Заголовок↔текст. Изоморфизм семантической структуры
заголовка и текста, отсутствие дополнительных средств
модальности в лингвистической структуре заголовка.
2. Композиция
а) Наличие композиционно-фактуальных блоков «событие»
(субъекты действия + действия) и «обстоятельства события».
б) Преобладание композиционно-логических отношений
конъюнкции и локально-временной субординации.
в) Развертывание тематической прогрессии текста по модели
«перевернутой пирамиды» – от наиболее значимой информации к
деталям.
3. Стилистическая перспектива. Константность «нейтральной»
стилистической перспективы, исключающей межстилевую
интерференцию и любые виды экспрессии.
Рассмотрим следующий пример:
Россия и Иран подписали нефтегазовый меморандум
(Парламентская газета. 17.03.2009)
Министр энергетики России Сергей Шматко и министр нефти
Ирана Голямхоссейн Нозари подписали меморандум о взаимопонимании в
нефтегазовой сфере, предусматривающий возможность осуществления
своповых поставок Газпромом на север Ирана газа в обмен на поставки
углеводородов с юга республики в страны Персидского залива. «Газпром
будет поставлять туркменский газ, ранее купленный Россией, в Северный
Иран в обмен на поставки углеводородов с юга Ирана в страны Персидского
залива», – пояснил Шматко. Он отметил, что в настоящее время ра
ссматриваются разные варианты осуществления такого сотрудничества:
в частности, в обмен на туркменский газ Газпром может получать с юга
Ирана нефть, конденсат, сжиженный природный газ или другие виды
топлива.
В позиции (1) заголовок↔текст наблюдается полное соответствие
семантики заголовка основному содержанию текста (метонимические замены
по линии «государство – его представитель» не являются семантически
значимыми, т.к. представляют собой типичный случай дискурсивной
94

синонимии номинативов-реалий и номинативов-персоналий25). Средства


субъективной модальности в заголовке отсутствуют. 2а. Композиционно-
фактуальные отношения представлены блоками «событие» («субъекты
действия» + «действие») и «обстоятельства события» (здесь – в виде
изложения сути меморандума, его основных деталей и вариантов
осуществления). 2б. Композиционно-логическая схема предъявления
информации построена на отношениях конъюнкции и локально-временной
субординации. Конъюнкция выражена асиндетоном с имплицированной
семантикой изъяснения (меморандум о чем?, в чем его суть?).
Пространственно-временная субординация заключается как в единстве
локально-темпоральной структуры события, так и в соблюдении логики
временных отношений между самим фактом подписания меморандума и
предполагаемой реализацией намеченных в нем действий. 2в. Тема-
рематическая структура текста построена по классической схеме
«перевернутой пирамиды», или, по Т. Ван Дейку [1989: 125] –
«структурирования по принципу релевантности»: событие (подписание
меморандума) → его обстоятельства (зд. – содержание документа). 3.
Стилистическая перспектива текста константно нейтральна и
соответствует всем стандартам информационного подстиля26:
повествовательные утвердительные предложения, отсутствие экспрессивной
лексики, обилие государственно-географических реалий и профессиональной
лексики из сферы торговли и газопереработки.

Вариационные макроструктурные модели


Переходя к рассмотрению вариационных моделей, внесем оговорку,
что в их описании мы вынуждены ограничиться только
«внутрипозиционными» отклонениями от прототипической МТМ. Что же
касается дискурсивных факторов варьирования, то их изучение составляет
отдельную исследовательскую задачу, одним из путей решения которой мог
бы стать анализ дискурсивной доминанты текста (ДДТ). Если в
физиологии доминанта – это «временно господствующий очаг возбуждения
в центральной нервной системе», создающий «скрытую готовность
организма к определенной деятельности» [БЭС], то в лингвистике ДДТ
можно определить как преобладающую структурно-смысловую акцентуацию
текста, обеспечивающую его коммуникативную «уместность» и
прагматическую эффективность в соответствующем типе дискурса.
ДДТ новостного текста складывается в свою очередь из трех
составляющих (СД) – интенциональной (ИСД), повествовательной (ПСД) и
когнитивной (КСД). ИСД определяется в общем виде социальными и

25
См. об этом, в частности: [Дроняева 2003: 304].
26
См.: [Дроняева 2003: 295 и далее].
95

коммуникативными параметрами дискурса и подчиняет процесс формо- и


смыслообразования текста задачам регуляции общественного мнения и
поддержания рейтинга издания. ПСД оптимизирует подбор и синтез в
повествовательно-семиотической структуре текста языковых средств,
необходимых для достижения коммуникативно-прагматических эффектов на
данном участке событийной информации. И, наконец, КСД обеспечивает
акцентуацию тех когнитивно-психологических компонентов информации,
которые способствуют усилению ее воздействующего потенциала.
Итак, рассмотрим ниже некоторые типы «внутрипозиционного»
варьирования МТМ и попытаемся выявить в первом приближении
определяющую их ДДТ и ее структуру.
Позиция заголовок↔текст допускает варьирование двух типов – по
способу пропозиционального выдвижения и по характеру дополнительных
стилистических преобразований (см. выше). Оба типа могут выступать
самостоятельно либо совместно, как в следующем примере:
Пираты украли 100 миллионов (Труд. 19.11.2008)
Стоимость нефти на саудовском танкере Sirius Star, который
захватили сомалийские пираты, оценивается в 100 миллионов долларов. На
борту судна находятся 2 миллиона баррелей. Вчера представители
компании-владельца Vela International Marine Ltd начали переговоры о
выкупе.
Здесь мы наблюдаем пропозициональное выдвижение в заголовке по
схеме КТ (комбинированный топик), а именно: в одну пропозицию
объединяются основная информация текста (общий топик – «сомалийские
пираты захватили саудовский танкер») и одна из деталей события (частный
топик – «стоимость нефти … 100 миллионов долларов»). Кроме того,
выдвинутая пропозиция *пираты захватили … 100 миллионов долларов
подвергается стилистическому снижению: украли вместо захватили придает
заголовку обиходно-разговорный оттенок. ДДТ здесь имеет следующий
состав: ИСД – информирование, ПСД – констатация, КСД – идентификация
(доведение до сознания реципиента содержания события).
В следующем примере можно проследить варьирование в позиции 2
(композиция). Отклонение от прототипической модели особенно отчетливо
проявляется в композиционно-логических отношениях.
"Газпром" пересматривает отношения с Туркменией
(Независимая газета. 02.06.2009)
Падение спроса на газ на основных рынках заставило «Газпром»
требовать пересмотра соглашений с Туркменией. Как заявил вчера зампред
правления «Газпрома» Валерий Голубев, «мы предложили туркменским
коллегам ограничить некоторый объем поставок газа – так же, как это
сделали сам «Газпром» и другие российские производители газа». Голубев
96

пояснил, что основной рынок поставки туркменского газа – это Украина,


которая сократила объем потребления на 40% – это 22 млрд. куб. м. Также
сократили потребление многие европейские страны. «Туркменский газ
закупался по таким ценам, по которым мог быть реализован на европейском
рынке, – пояснил Голубев. – Поэтому, если сегодня Европа газ не берет, мы
сказали: уважаемые коллеги, сегодня некуда ваш газ с вашей ценой
реализовывать. Или мы пересматриваем цену, или объемы».
Основной тип композиционно-логических отношений задается уже в
первом предложении – «падение спроса … заставило…». Речь идет о
каузативных отношениях как одной из разновидностей логической
субординации. Общая причинно-следственная цепочка текста (сокращение
объемов потребления газа → ограничение объемов поставок) осложняется,
кроме того, отношениями дизъюнкции (или…, или …) в комментирующей
цитате В. Голубева, что также свидетельствует о вариационно-
маркированном заполнении данной макротекстовой позиции. Структура ДДТ
здесь следующая: ИСД – ориентирующая (продвижение идеи), ПСД – анализ,
КСД – категоризация (включение события в определенный класс явлений).
Нередко в прессе встречается комбинация композиционного
варьирования (позиция 2) с преобразованиями в системе заголовок↔текст
(позиция 1), как это можно наблюдать в следующем примере.
Условности (АиФ, №52, 2007)
Бывший мэр Владивостока В. Николаев, обвиняемый в превышении
должностных полномочий и злоупотреблении ими, приговорен к четырем с
половиной годам лишения свободы условно. По версии следствия, общий
ущерб бюджету города, нанесенный Николаевым, составляет более 13
миллионов рублей. Реальных, а не условных.
Основная нагрузка в трансформации композиционной структуры
приходится на избыточный композиционно-фактуальный блок,
содержащий комментарий-уточнение – парцеллированное предложение
«Реальных, а не условных». На лексико-семантическом уровне данный
комментарий противопоставлен информации об условном сроке наказания
для мэра Владивостока (композиционно-логические отношения
контраюнкции). Таким образом, семантика «условности» оказывается
«встроенной» в различные контексты: условный срок лишения свободы vs.
реальные, а не условные деньги. Обыгранные таким образом семантические
компоненты выносятся в заголовок, объединяясь в том же существительном
во множественном числе (комбинированный топик в заголовке 27). Тем самым
общая тональность сообщения приобретает оценочный характер, а в
повествовательной структуре констатация сопровождается аналитическими

27
По: [Негрышев 2006: 102].
97

компонентами в сильных текстовых позициях. ДДТ здесь включает в себя


следующие составляющие: ИСД – ориентирующая (дискредитация
политического субъекта), ПСД – констатирующе-аналитическая, КСД –
категоризация.
Еще один тип варьирования макротекстовой структуры новостей –
отклонение от прототипической модели по всем трем позициям. Текст,
приводимый ниже, может служить примером межстилевой интерференции,
столь характерной для современной прессы. Вне рубрики («События. Факты.
Комментарии», подрубрика «Обзор недели») и вне самого издания,
позиционирующего себя как новостное («Мир новостей»), было бы
затруднительно определить и жанровую принадлежность этого авторского
материала. Тем больший интерес представляет данная заметка для изучения
макротекстовых трансформаций.
Ласковое теля двух маток сосет (Мир новостей. 30.06.2009)
Договорились с киргизами, что выведут американскую авиабазу из
аэропорта Манас. Несколько сотен миллионов долларов им подарили – в
виде льготных кредитов, списанных долгов и грантов. И вот как гром средь
ясного неба – база остается! Только называться будет иначе – Центром
транзитных перевозок. Охранять его будут вооруженные до зубов
американские солдаты. То есть по-прежнему действует режим военной
базы. Меняются лишь вывеска и цена вопроса. Раньше США платили за базу
$17,4 млн. в год, теперь в 10 раз больше отстегивать станут. Впрочем,
говорят, окончательное решение по Манасу примут Медведев и Обама,
который в начале июля приедет в Москву.
Георгий Палашевский
Основу варьирования составляет изменение стилистической
перспективы, то, что можно было бы назвать сюжетно-жанровой
трансформацией28. Собственно новостной факт (американская база Манас
меняет свой официальный статус) представлен в форме мини-истории,
сюжетное напряжение в которой создается за счет несоответствия
ожидаемого и действительного положения дел: договорились о выводе базы,
но база остается (хотя окончательное решение за Президентами США и
России). Такого рода беллетризация изложения влечет за собой варьирование
по всем макротекстовым позициям: в стилистической перспективе помимо
рассмотренной сюжетно-жанровой трансформации – экспрессивизация на
синтаксическом и лексическом уровнях; композиционно-фактуальные
отношения – введение блоков «предыстория» и «последствия»;
28
Ср. другие обозначения схожих явлений: монтаж текстотипов, или интертекстуальное использование
типов текста [Чернявская 2006: 63-66]; развлекательная формула новостного печатного текста [Potter
2001: 91, цит. по Чичерина 2008: 119]; беллетризированное изложение факта или конструирование из
конкретного события «своего» сюжета как разновидность игрового «декорирования» новостного дискурса
[Сметанина 1999: 43].
98

композиционно-логические отношения выстраиваются вокруг


контраюнкции (противопоставление предшествующих договоренностей
нынешним решениям) и включают в себя также имплицитную каузативную
субординацию («увязка» договоренностей и их последующего пересмотра с
денежными суммами); в композиционно-прагматических отношениях –
отказ от модели «перевернутой пирамиды» в пользу нарративной схемы
«предыстория → собственно новостной факт → последствия»; в заголовок
выдвигается комбинированный топик (финансовая подоплека события),
который подвергается полному экспрессивно-ироническому
29
переосмыслению в форме русской пословицы .
Здесь ДДТ имеет следующую конфигурацию: ИСД – развлекательно-
ориентирующая, ПСД – нарративно-аналитическая, КСД – фасцинация
(эмоциональное усиление рациональной информации).

Как было отмечено выше, вопрос о дискурсивной мотивированности


отклонений от прототипической МТМ требует дальнейшей разработки.
Представляется, что с учетом его решения в перспективе возможно
построение дискурсивной типологии моделей новостного текста,
сочетающей в себе как чисто языковые, так и экстралингвистические
критерии.

Литература
1. Абрамов Б.А. Теоретическая грамматика немецкого языка. М., 1999.
2. Арутюнова Н.Д. Дискурс // Лингвистический энциклопедический
словарь. М., 1990. – С. 136–137.
3. Баранов А.Н. Лингвистическая экспертиза текста: теория и практика. М.,
2007.
4. Большой Энциклопедический словарь (БЭС). Изд. 2-е. // В электронном
доступе: http://dic.academic.ru/dic.nsf/enc1p/17022.
5. Васильева Л.А. Делаем новости. М., 2003.
6. Гетманова А.Д. Учебник по логике. М., 1994.
7. Гончарова Е.А., Шишкина И.П. Интерпретация текста. М., 2005.
8. Дейк ван Т.А. Язык. Познание. Коммуникация. М., 1989.
9. Добросклонская Т.Г. Вопросы изучения медиатекстов (опыт исследования
современной английской медиаречи). Изд. 2-е. М., 2005.
10. Дроняева Т.С. Информационный подстиль // Язык СМИ как объект
междисциплинарного исследования / Отв. ред. М.Н. Володина. М., 2003.
– С. 290–318.

29
Ср. также по словарю В.И. Даля: Ласковый теленок двух маток сосет; Ласковы телятки сосут по две
матки.
99

11. Дроняева Т.С. Новости в газете с точки зрения организации текста // Язык
СМИ как объект междисциплинарного исследования: Часть 2. / Отв. ред.
М.Н. Володина. М., 2004. – С. 307–326.
12. Зернецкая О.В. Новостийные медиа в политическом дискурсе //
Методология исследований политического дискурса: актуальные
проблемы содержательного анализа общественно-политических текстов.
Вып. 2. / Общ. ред. И.Ф. Ухвановой-Шмыговой. Минск, 2000. – С. 137–
145.
13. Каменская О.Л. Текст и коммуникация. М., 1990.
14. Клушина Н.И. Стилистика публицистического текста. М., 2008.
15. Кубрякова Е.С. О тексте и критериях его определения // Текст. Структура
и семантика. Т. 1. М., 2001. // Эл. ресурс. Режим доступа:
http://www.philology.ru/linguistics1/kubryakova-01.htm.
16. Минский М. Фреймы для представления знаний. М., 1979.
17. Москальская О.И. Грамматика текста. М., 1981.
18. Негрышев А.А. Аспекты речевого воздействия в новостях СМИ. Учебное
пособие. Владимир, 2009.
19. Негрышев А.А. Прагматика новостного газетного заголовка: механизмы
преобразования информации в системе заголовок↔текст // Вестник
Московского университета. Серия 9. Филология. 2006. №1. – С. 97–109.
20. Панченко Н.Н. Лингвистическая реализация комического в английском
новостном дискурсе: Дис. ... канд. филол. наук. Иркутск, 2005.
21. Петрова Н.В. Текст и дискурс // ВЯ. 2003. №6. – С. 123–131.
22. Сметанина С.И. Форсированная информация: приемы интерпретации
новостей в СМИ // Речевая коммуникация: секреты успеха / Тез.
Междунар. конф. М., 1999. – С. 42–43.
23. Филиппов К.А. Лингвистика текста: Курс лекций. Спб., 2007.
24. Чернявская В.Е. Дискурс власти и власть дискурса. Проблемы речевого
воздействия. М., 2006.
25. Чичерина Н.В. Медиатекст как средство формирования медиаграмотности
у студентов языковых факультетов. М., 2008.
26. Язык и моделирование социального взаимодействия. М., 1987.
27. Potter, W.J. Media Literacy. 2nd ed. Thousand Oaks: Sage, 2001.
28. Simmler, Franz. Teil und Ganzes in Texten. Zum Verhältnis von
Textexemplar, Textteilen, Teiltexten, Textauszügen und Makrostrukturen //
Daphnis. 25 (1996). S. 597–625.
100

Принципы моделирования телевизионного комментария


как жанра СМИ
Т.С. Зевахина (Москва)

Среди видов дискурса СМИ особое место занимает такой жанр, как
телевизионный комментарий. Он обладает комплексом свойств, которые
роднят его, с одной стороны, с новостным дискурсом, а с другой стороны, с
публицистическими жанрами в СМИ (в широком понимании семейства
публицистических текстов, как в газетно-журнальных, так и телевизионных
видах журналистики, а сегодня даже и в Интернет-блогах). Отсюда следует
целый ряд черт текстов этого жанра: во-первых, формального характера
(внешняя структура текста, композиционная свобода, а во-вторых, и прежде
всего — особые принципы организации содержательных механизмов
воздействия на читателя или слушателя. Речь здесь идет и о лексико-
семантических классах и структурах в тексте комментария, а также о
стоящих за ними коммуникативно-прагматических смыслах и интенциях.
Методом исследования для нас служит подход к тексту с точки зрения его
алгоритмического моделирования в процессуальном аспекте. Таким
процессом является процесс понимания текста комментария адресатом. В
итоге предлагаемые алгоритмические процедуры поддаются реализации в
виде компьютерной программы. Она включает несколько модулей, главный
из которых выявляет как ценностный, так и оценочный аспект в семантике
текста комментария.
Предлагаемый структурно-алгоритмический подход сродни широкому
классу методик контент-анализа. В построенных лингвистических модулях
существенную роль играют словарные базы данных, в которых важным
инструментом является тезаурус той или иной предметной области.
Коммуникативно-семантический анализ публицистического дискурса
проводится ныне широким фронтом в первую очередь лингвистами, да и
нелингвисты зачастую пользуются лингвистическими методами. Общее
представление о широте и глубине проводимых исследований говорят хотя
бы приведенные нами в списке литературы свежие публикации [Баранов
1990; Белов 1999; Зимбардо, Ляппе 2001; Имплицитность 1999; Почепцов
1998; 2000а; 2000б; Рекламный 2000; Язык 2001].

Корпус текстов Владимира Лусканова

Материалом проводимого нами многоэтапного исследования являются


тексты, написанные или произнесенные с экрана телевизора В.И.
Лускановым с 1995 по 2001 год (в дальнейшем Корпус-ВЛ). Автор –
признанный авторитет в телевизионной «тусовке», лауреат ТЭФИ и т.д. Мы
исходим из гипотезы - что основа данного успеха - в текстах (а не в
101

мастерстве телеоператора и монтажера). Эта работа, попытка ответить на


вопрос – «Как же это у него получается?».
В течение описываемого времени автор работал в различных
телекомпаниях (РТР и НТВ), делал телесюжеты, писал для Интеренет-
изданий. К сожалению, оказались недоступны более ранние, газетные,
публикации данного автора.
Тексты, относящиеся к РТР-периоду, представлены полностью. Также
в полном объеме имеются тексты с сайта НТВ. Эфирные тексты НТВ –
выборка, сделанная автором перед уходом из компании. Всего (по данным
видеоархива) с 1992 по июнь 2000 вышло 662 видеосюжета – на кассету
поместились 31 (менее 5%). Группа эта разнородна. Есть репортажи с мест
событий, сюжеты, выходившие под рубрикой «ТЕМА ДНЯ» и «ОСОБОЕ
МНЕНИЕ». Будем считать это репрезентативной выборкой. То, что
доступных для анализа текстов оказалось – 100 – случайность (Корпус
содержит 12087 разных слов. Как мы говорим ниже, с помощью прикладной
компьютерной системы мы сводим все слова к гиперлексемам, которые
представлены в словаре квазиосновами, и таких квазиоснов насчитывается
4100).
Тексты с сайтов взяты без изменений. Эфирные тексты расшифрованы.
Синхроны оформлены как прямая речь. Материалы, повторяющиеся в
разных выпусках, берутся один раз, но если эфирный материал выкладывался
на сайт, то в корпусе текстов он присутствует два раза.
Хронологически и в зависимости от субстанции воспроизведения
выделятся четыре группы текстов: НТВ-ЭФИР, НТВ-САЙТ, РТР-ЭФИР,
РТР-САЙТ.
Особенности текстов, соотнесенных с видеорядом, подробно описаны
в литературе. Сюжеты В.И. Лусканова не являются новостями в узком
смысле, однако специфику телевизионных текстов сохраняют (не
выраженная в явном виде в тексте информация передается через видеоряд,
речь третьих лиц (синхроны) используется для передачи наиболее значимой
или спорной информации и т.п.).

Тексты на сайтах - аналог письменной газетной речи. Однако


отсутствие не только цензуры любого вида, но и редакторской правки делает
их гораздо более «лично авторскими», чем любой текст в традиционных
СМИ. Это характерно в большей мере для раннего этапа развития Интернета,
к которому относятся анализируемые тексты. Для исследуемых текстов не
удалось выявить существенных отличий между эфирными и интернет-
текстами. Интеренет-тексты несколько длиннее эфирных, однако тексты,
написанные на РТР, гораздо короче текстов НТВ. Средняя длина текстов -
420 слов ( около двух с половиной минут в эфире – стандартное время
сюжета в информационных программах.) Самый короткий текст – 86 слов
102

(НТВ-САЙТ 10.03.2000- Смерть Артема Боровика).Самый длинный текст –


1194 слова (НТВ-ЭФИР 06.10.1996 - Конец войны в Чечне (8 синхронов!))
Некоторые формальные отличия Интернет-текстов от эфирных
аналогов:
- Использование большего количества цифр, чем это было бы
допустимо в эфирном варианте: Российские военные в Чечне запутались.
Профессия такая. Или недолет или перелет. Математика неточности не
допускает. 4 февраля 2000 года начальник Генерального штаба
Вооруженных сил РФ генерал-полковник Валерий Манилов сообщил, что с 1
октября в Чечне погибло 882 человека из Министерства обороны и 241
человек из МВД. Итого: 1123. Раненых, по утверждению Манилова, среди
военных было 2327, среди сотрудников МВД 854. Итого: 3181.
(НТВ-САЙТ 12.02.2000)
- использование традиционного цитирования вместо телевизионных
синхронов: Министр юстиции Юрий Чайка готов поклясться на завете
Старом, завете Новом и даже на Коране, что ему об обмене Бабицкого
ничего не известно: "Я узнал об этом из СМИ".Интерфакс 7.2.2000. ( НТВ-
САЙТ 8.2.2000)
Некоторые дополнительные количественные данные: длина Корпуса-
ВЛ 42 355 словоупотреблений; повествовательных предложений - 3400;
вопросительных – 198; восклицательных - 24; всего 3622; средняя длина
предложения – 11, 7 словоупотреблений; количество запятых 3 877.

Компьютерная система
извлечения тезаурусных знаний из текста:
ценности и оценки

Описываемый здесь подход к прагматико-семантическому анализу


текста СМВ является развитием более ранних моделей, предложенных нами
для других проблемных областей - для автоматизированной системы
управления (директивные тексты), для информационно-поисковой системы
(научно-технические тексты) и для экспертной системы (научно-
прогностические тексты) [Зевахина 1977; 1978; 1995; Еленевская, Зевахина,
Пожариский 1981; Бестужев, Зайцева, Зевахина, 1986].
Для многих приложений лингвистической семантики ключевое
значение имеет проблема ВЫЯВЛЕНИЯ ЗНАНИЙ И УБЕЖДЕНИЙ,
которыми оперируют коммуниканты в процессе общения. Интенсивно
разрабатываются такие аспекты этой проблемы, как выбор источников
знаний, методы получения знаний из этих источников, классификация типов
знаний, оценка их релевантности и достоверности, методы единообразного
представления знаний, способы интеграции и обобщения знаний, пути
пополнения и коррекции базы знаний.
103

К числу наиболее сложных и перспективных задач относится задача


ИЗВЛЕЧЕНИЯ ЗНАНИЙ ИЗ ТЕКСТА, рассматриваемая как одна из
важнейших функций лингвистического процессора, или автоматизированной
системы обработки текста (АСОТ) [Городецкий 1983]. Применительно к
текстам СМВ реализация такой функции позволяет, с одной стороны,
моделировать процесс понимания (смыслового восприятия) текстов
слушателями и читателями, а с другой стороны, моделировать процесс
вербализации коммуникативного замысла журналистом.
Среди многообразных знаний, содержащихся в тексте, важный
когнитивный пласт составляют знания, образующие ТЕЗАУРУС ТЕКСТА.
Это система текстовых понятий, организованная с учетом (а) релевантных
для данной предметной области семантических классов, (б) авторской
картины мира и (в) специфики той фактической информации, которую несет
именно данный текст. В современном понимании термин “тезаурус”
обозначает многоаспектную систему семантических полей лексических (или
других языковых) единиц. В излагаемом здесь исследовании моделируются
ценностный и оценочный аспекты тезауруса.
КОМПЬЮТЕРНАЯ РЕАЛИЗАЦИЯ извлечения тезаурусных знаний из
текста первоначально осуществлялась нами в ходе разработки
лингвистического обеспечения экспертной системы на основе принципов,
предложенных Б.Ю. Городецким и Г.С. Осиповым. Конкретно-
лингвистическая концепция нашей модели сочетает в себе идеи контент-
анализа дискурса, тезаурусной систематизации понятий, компонентного
анализа лексических значений, аксиологической семантики, прикладного
словообразовательного анализа и лексикостатистики.
Созданная типовая компьютерная система включает четыре
МОДУЛЯ: (1) ведение опорных словарей; (2) прикладной морфологический
анализ словоформ текста (первая версия разработана И.А. Муравьевой); (3)
терминологический анализ текста (разработан Б.Ю. Городецким и О.М.
Сазоновой); (4) собственно извлечение тезаурусных знаний из текста.
Программирование осуществлялось Е.В. Комаровой.
Модуль 4 работает в нескольких РЕЖИМАХ, каждый из которых
строит для предложенного документа определенный тезаурусный образ.
Режимы отличаются друг от друга аспектами и глубиной анализа
тезаурусных знаний. Но все они опираются на прикладное тезаурусное
моделирование базовой лексики. Основную роль в работе модуля 4 играет
Базовый Семантический Словарь (БАСС) - развиваемый словарь
важнейших лексических единиц, существенных для данной предметной
области. Каждая словарная статья описывает гиперлексему, то есть класс
лексем, которые имеют общую квазиоснову и отождествляются в рамках
данной понятийной системы. В отдельных зонах словарной статьи описаны
аспекты тезаурусной характеристики гиперлексемы. Нами создается вариант
104

БАСС для области телевизионного дискурса (жанр политического


комментария). Этот БАСС (наряду с другими, вспомогательными
словарями) используется программной системой в ходе автоматического
анализа того или иного текста, подаваемого на вход системы. Результатом
анализа является Тезаурусный образ текста (ТОТ) в ценностном и
оценочном аспектах.
Тезаурусный модуль может рассматриваться как своего рода
интерфейс между когнитивным миром авторских текстов и масовым
сознанием слушателей (читателей).
При анализе текстов В. Лусканова системный БАСС использует, во-
первых, 12 имплицитных обобщенных ценностных категорий, во-вторых,
открытое множество эксплицитных ценностных категорий, в-третьих,
пометы об отрицательной или положительной оценке (примеры даны
ниже). Пометы первого вида могут быть приписаны в словаре самым разным
в сигнификативном и денотативном отношении лексемам, но имплицитно
содержащим в себе одну или более обобщенных ценностных категорий (ср.
широкий подход к имплицитности в коллективной монографии
[Имплицитность 1999]). Эти пометы даются прописными буквами и
соединяются (в случае необходимости знаком “&”. Пометы второго вида
приписаны (ровно по одной) тем гиперлексемам, которые прямо называют ту
или иную (иногда очень конкретную) ценностную категорию. Эти пометы
даны прописными буквами в квадратных скобках. Пометы третьего вида
приписываются тем лексемам, которые в сигнификативном или
экспрессивном слое своего значения содержат весьма интенсивную
(понятийную или эмоциональную) оценку - либо отрицательного, либо
положительного характера. Эти пометы даны в БАСС строчными буквами в
угловых скобках.
Первые два вида помет, или семантических компонентов,
используются для построения ценностного ТОТ. Он содержит
определенным образом упорядоченные ценностные категории с их
статистическим весом. Третий вид помет служит для построения оценочного
ТОТ. В нем приводятся конкретные лексемы, снабженные числовым
показателем абсолютной частоты. Сущность работы основной программы
заключается в идентификации в тексте базовых квазиоснов, в подсчете их
частоты и в выписывании информации из БАСС. (При этом программа
прикладного морфологического анализа опознает и отбрасывает служебные
слова и имена собственные - на анном этапе исследования мы их не
подвергаем тезаурусной обработке.) Кроме того, в нашей системе есть,
программа выделения устойчивых именных словосочетаний, которая дает по
каждому тексту дополнительный источник сведений о возможной
развернутой номинации ценностей и оценок.
105

Ниже приводятся образцы обработки двух документов из нашего


Корпуса текстов. Сами исходные тексты приведены в Приложении. Оба они
звучали в телевизионном эфире. Текст ВЛ1 звучал 22.08.2000 и был
посвящен подводной лодке “Курск”, а текст ВЛ51 передывался 11.02.1996 и
отражал тему предвыборной президентской кампании.

Компьютерный анализ документа ВЛ1

Приведем фрагмент Рабочего алфавитно-частотного ценностно-


оценочного словаря квазиоснов для документа ВЛ51:

бед 1 ЖИЗНЬ & СТАБИЛЬНОСТЬ <отр. оц. ситуации>


бог 1 СТАБИЛЬНОСТЬ & ЗАБОТА [БОГ]
бюдж 1 БОГАТСТВО
вер 1 ЗНАНИЕ [ВЕРА]
видн 1 ЗНАНИЕ & СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & СИЛА
вин 1 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ <отр. оц. человека>
гибел 2 ЖИЗНЬ <отр. оц. ситуации>
глубоководн 1 ЖИЗНЬ & СИЛА
дет 3 ЖИЗНЬ & ЗАБОТА [ДЕТИ]
давно 1 ЗНАНИЕ
договори 1 СТАБИЛЬНОСТЬ
доллар 2 БОГАТСТВО
дом 1 БОГАТСТВО & РОДИНА & ЗАБОТА [ДОМ]
жертвенн 1 ЗАБОТА & ЖИЗНЬ [ЖЕРТВЕННОСТЬ] <полож. оц. человека>
защи 2 ЗАБОТА & ЖИЗНЬ & СИЛА <полож. оц. человека>
зна 1 ЗНАНИЕ [ЗНАНИЕ]
идеал 2 ЗНАНИЕ <полож. оц. ситуации, человека>
истор 1 ЗНАНИЕ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
капит 2 БОГАТСТВО
каск 1 ТРУД
книг 1 ЗНАНИЕ
командир 1 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & ВЛАСТЬ
команду 1 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & ВЛАСТЬ
коммунист 1 ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
легендарн 1 ЗНАНИЕ & СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & СИЛА <полож. оц.
человека>
мертв 1 ЖИЗНЬ <отр. оц. ситуации>
мест 1
метр 3
могил 1 ЖИЗНЬ <отр. оц. ситуации>
106

несравн 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & НОВИЗНА & ЗНАНИЕ <полож. оц.


человека>
офицер 2 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & ВЛАСТЬ
ошиб 1 ЗНАНИЕ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ <отр. оц. человека>
памятник 1 ЖИЗНЬ & ЗНАНИЕ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
подводн 2 ЖИЗНЬ & СИЛА
получи 1
ребен 1 ЖИЗНЬ & ЗАБОТА [ДЕТИ]
рекорд 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & НОВИЗНА & СИЛА & ЗНАНИЕ
реш 2 ЗНАНИЕ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
род 1 ЖИЗНЬ
россий 2 РОДИНА [РОССИЯ]
россиян 1 РОДИНА [РОССИЯ]
рус 2 РОДИНА [РУССКИЕ]
самостоятельн 1 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & СИЛА
[САМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ]
сегодня 3 ЗНАНИЕ & НОВИЗНА
сейчас 1 ЗНАНИЕ & НОВИЗНА
сил 1 СИЛА [СИЛА]
спас 3 ЖИЗНЬ & ЗАБОТА & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ <полож. оц. человека>
страх 2 ЖИЗНЬ <отр. оц. ситуации>
стран 3 РОДИНА & ЗНАНИЕ
сын 1 ЖИЗНЬ & ЗАБОТА
текст 1 ЗНАНИЕ
телевизор 1 ЗНАНИЕ & НОВИЗНА
ужас 1 ЖИЗНЬ & ЗНАНИЕ <отр. оц. ситуации>
уход 3 ЖИЗНЬ
флот 2 РОДИНА & СИЛА
хоте 1 ЗАБОТА & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
частн 1 БОГАТСТВО
чест 1 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ [ЧЕСТЬ] <полож. оц. человека>
шанс 1 ЖИЗНЬ & СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ
шахтер 1 ЖИЗНЬ & ТРУД
экипаж 1 ЖИЗНЬ & ТРУД
ядерн 1 ЖИЗНЬ

Статистические данные о соотношении


словаря и текста в документе ВЛ1

Число знаменательных квазиоснов - 168.


107

Число квазиоснов, несущих имплицитную (скрытую) ценностную нагрузку, -


153 (91 %). Как говорилось выше, эта нагрузка сводится к обобщенным
ценностным категориям.
Из них число квазиоснов, выражающих, кроме того, и некоторое
эксплицитное (прямое) ценностное значение, - 17 (10,1 % от общего
числа знаменательных квазиоснов; 11 % от числа ценностно
нагруженных квазиоснов). Как мы говорили, в этом случае ценностная
категория носит более конкретный характер.
Число квазиоснов, не имеющих ценностной нагрузки, - 15 (8,9 % от общего
числа знаменательных квазиоснов).
Длина текста (число словоупотреблений) - 420.
Суммарная абсолютная частота знаменательной лексики в данном тексте -
206 (ее суммарная относительная частота по отношению к общей длине
текста - 0, 490, т.е. 49 %).
Суммарная абсолютная частота ценностно нагруженной лексики (несущей
имплицитную ценностную нагрузку) - 188 (ее суммарная
относительная частота на множестве словоупотреблений
знаменательных слов текста 0, 913, т.е. 91,3 %).
Из них частотность 1 имеют 128 квазиоснов, частотность 2 - 17 квазиоснов,
частотность 3 - 6 квазиоснов, частотность 4 - 2 квазиосновы.
Суммарная абсолютная частота прямых однословных номинаций
конкретного ценностного значения - 23 (суммарная относительная
частота на множестве словоупотреблений знаменательных слов текста
- 0, 112, т.е. 11,2 % ).
Суммарная абсолютная частота знаменательной лексики, не имеющей
ценностной нагрузки - 18 (суммарная относительная частота - 0, 087,
т.е. 8, 7 %).

Ценностный тезаурусный образ документа ВЛ1

(1) Имплицитные ценностные категории

NN имплицитные абс. отн. част. отн. част.


п/п ценностные категории част. к знам. л. к ценн. л.
1 ЖИЗНЬ 66 0, 320 0, 351
2 ЗНАНИЕ 53 0, 257 0, 282
3 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ 33 0, 160 0, 176
4 ЗАБОТА 22 0, 107 0, 117
5 СИЛА 19 0, 092 0, 101
6 СТАБИЛЬНОСТЬ 19 0, 092 0, 101
7 РОДИНА 16 0, 078 0, 085
8 ВЛАСТЬ 14 0, 068 0, 074
108

9 НОВИЗНА 14 0, 068 0, 074


10 БОГАТСТВО 12 0, 058 0, 064
11 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ 7 0, 034 0, 037
12 ТРУД 6 0, 029 0, 032

(2) Эксплицитные ценностные категории:

ДЕТИ (4), РОССИЯ (3), РУССКИЕ (2),


БОГ, ВЕРА, ДОМ, ЖЕРТВЕННОСТЬ, ЖИЗНЬ, ЗНАНИЕ, ЛЮДИ,
ОТВЕТСТВЕННОСТЬ, ПОДВИГ, ПОРЯДОК, РАБОТА,
САМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ, СИЛА, ЧЕСТЬ

Оценочный тезаурусный образ документа ВЛ1

Отрицательная оценка человека или ситуации реализована


следующими гиперлексемами: гибель (2), переживания (2), разбитый (2),
бастовать, беда, вина, гибель, мертвый, могила, ошибка, перекрывать,
стучать, тяжелый, ужас.
Положительная оценка человека или ситуации реализована с помощью
гиперлексем: спасать (3), защита (2), идеальность (2), жертвенность,
легендарность, несравненный, переносить, подвиг, честь.

Компьютерный анализ документа ВЛ51

Приведем фрагмент Рабочего алфавитно-частотного ценностно-


оценочного словаря квазиоснов для документа ВЛ51:

администр 2 ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ


банкр 1 БОГАТСТВО & СТАБИЛЬНОСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ <отр.
оц. ситуации, человека>
бед 1 СТАБИЛЬНОСТЬ & ЖИЗНЬ <отр. оц. ситуации>
воздушно-десантн 1 СИЛА & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & РОДИНА &
СТАБИЛЬНОСТЬ
войн 1 ЖИЗНЬ & СТАБИЛЬНОСТЬ & СИЛА & РОДИНА <отр. оц.
ситуации>
войск 3 СИЛА & РОДИНА & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
встреч 1 СТАБИЛЬНОСТЬ & ЗАБОТА & ЗНАНИЕ
выбор 3 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
выдвиж 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
выплат 1 БОГАТСТВО & ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & ЗАБОТА
губернатор 2 ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
109

демократ 2 СТАБИЛЬНОСТЬ & РОДИНА & ВЛАСТЬ &


ОТВЕТСТВЕННОСТЬ [ДЕМОКРАТИЯ]
зарплат 2 БОГАТСТВО & ЗАБОТА & ВЛАСТЬ
застави 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & СИЛА
заяви 1 ЗНАНИЕ & НОВИЗНА & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
звуча 1 ЗНАНИЕ
зна 1 ЗНАНИЕ [ЗНАНИЕ]
ид 1
избер 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
компьютер 3 ЗНАНИЕ
кредит 2 БОГАТСТВО & ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
леж 1
лезт 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & СИЛА & СТАБИЛЬНОСТЬ <отр. оц.
человека>
мн 2 ЗНАНИЕ
напомн 1 ЗНАНИЕ
народ 1 РОДИНА & ТРУД & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ [НАРОД]
насел 1 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & ЗАБОТА
опас 1 СТАБИЛЬНОСТЬ & ЖИЗНЬ <отр. оц. ситуации>
парт 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & ВЛАСТЬ
патов 1 СТАБИЛЬНОСТЬ & ЗНАНИЕ <отр. оц. ситуации>
соображ 1 ЗНАНИЕ
сосредоточ 1 ЗНАНИЕ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
счасть 1 ЖИЗНЬ & СТАБИЛЬНОСТЬ & ЗАБОТА [СЧАСТЬЕ] <полож. оц.
человека, ситуации>
такти 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ
удачн 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ [УДАЧА] <полож. оц. ситуации>
уникальн 1 ЗНАНИЕ & СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ <полож. оц.. человека,
ситуации>
уст 1 ЗНАНИЕ
устаре 1 ЗНАНИЕ <отр. оц. ситуации, человека>
устрани 1 СТАБИЛЬНОСТЬ & СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ
член 4 ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
шаг 2 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & ЗНАНИЕ
шанс 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & ЗНАНИЕ
шахмат 1 СОСТЯАТЕЛЬНОСТЬ & ЗНАНИЕ
штаб 1 ВЛАСТЬ & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ & ЗНАНИЕ
штурм 1 ЖИЗНЬ & СИЛА & СТАБИЛЬНОСТЬ
эффектн 1 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ & НОВИЗНА <полож. оц. человека>

Статистические данные о соотношении


словаря и текста в документе ВЛ1
110

Число знаменательных квазиоснов - 203.


Число квазиоснов, несущих имплицитную (скрытую) ценностную нагрузку, -
187 (92,1%).
Из них число квазиоснов, выражающих эксплицитное (прямое) ценностное
значение, - 15 (7% от общего числа знаменательных квазиоснов; 8% от
числа ценностно нагруженных квазиоснов).
Число квазиоснов, не имеющих ценностной нагрузки, - 16 (7,9% от общего
числа знаменательных квазиоснов).
Общая длина документа _(число словоупотреблений) - 543.
Суммарная абсолютная частота знаменательной лексики в данном тексте -
287 (суммарная относительная частота - 0,529, т.е. 52,9%).
Суммарная абсолютная частота ценностно нагруженной лексики (несущей
имплицитную ценностную нагрузку) - 270 (ее суммарная
относительная частота на множестве словоупотреблений
знаменательных слов текста - 0,941, т.е. 94,1%).
Из них частотность 1 имеют 157 квазиоснов; частотность 2 - 30 квазиоснов;
частотность 3 - 9 квазиоснов; частотность 4 - 3 квазиосновы;
частотность 5 - 2 квазиосновы; частотность 6 - 1 квазиоснова;
частотность 15 - 1 квазиоснова.
Суммарная частотность прямых однословных номинаций ценностного
значения - 16 (суммарная относительная частота на множестве
словоупотреблений знаменательных слов текста - 0,056, т.е. 5,6% ).
Суммарная частотность знаменательной лексики, не имеющей ценностной
нагрузки - 17 (суммарная относительная частота - 0,060, т.е. 6%).

Ценностный тезаурусный образ документа ВЛ51

(1) Имплицитные ценностные категории

NN Имплицитные Абс. Отн. Отн.


ценностные категории частота частота частота
к знам. л. к ценн. л.
1 ЗНАНИЕ 128 0,446 0,474
2 ОТВЕТСТВЕННОСТЬ 84 0,293 0,311
3 СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ 68 0,237 0,252
4 ВЛАСТЬ 59 0,206 0,219
5 РОДИНА 40 0,139 0,148
6 СТАБИЛЬНОСТЬ 40 0,139 0,148
7 НОВИЗНА 32 0,111 0,119
8 БОГАТСТВО 28 0,098 0,104
9 СИЛА 26 0,091 0,096
111

10 ЗАБОТА 12 0,042 0,044


11 ЖИЗНЬ 11 0,038 0,041
12 ТРУД 4 0,014 0,015

(2) Эксплицитные ценностные категории:

БЕЗОПАСНОСТЬ (2), КОМПРОМИСС (2), ЛИЧНОСТЬ (2), ДЕМОКРАТИЯ


(2),
ДОЛГ, ДОМ, ЗНАНИЕ, ИНИЦИАТИВА, НАРОД, ПРАВДА, РАБОТА,
РОССИЯ, СОВЕСТЬ, СЧАСТЬЕ, УДАЧА.

Оценочный тезаурусный образ документа ВЛ51

Отрицательная оценка человека или ситуации реализована


следующими гиперлексемами: пинки (2), провал (2), проигрыш (2),
банкротство, беда, война, дудаевцы, патовая, популист, пустота, резня,
устарелость.
Положительная оценка человека или ситуации реализована с помощью
гиперлексем: компромисс (2), инициативность, положительный, помощь,
понравиться, правда, сила, совесть, счастье, удача, уникальность.

Интерпретация результатов
автоматического тезаурусного анализа текста

Ограниченный объем настоящей статьи не позволяет дать развернутую


интерпретацию результатов автоматического ценностно-оценочного
тезаурусного анализа предложенных двух текстов. Но постараемся наметить
ряд направлений такой интерпретации.
Сопоставление ценностных профилей двух текстов позволяет
моделировать как общие установки данного автора, так и различия в
коммуникативно-когнитивном заряде этих документов.
Так, в первую половину списка обобщенных имплицитных категорий и
в том и в другом профиле попали три следующих ценности: ЗНАНИЕ,
ОТВЕТСТВЕННОСТЬ, СТАБИЛЬНОСТЬ. Может быть, один из секретов
Лусканова состоит в том, что он делает акцент именно на этих,
конструктивных ценностях, привлекая к ним внимание с помощью
разнообразных лексических средств (не только прямых, но и косвенных, не
только положительных, но и отрицательных)? В этой связи полезно обратить
внимание и на категорию НОВИЗНА, которая в семантике обоих текстов
занимает среднее (и далеко не последнее место). И это помогает нам увидеть
особую черту В. Лусканова как говорящего - его динамизм,
наступательность, призыв к энергичному поиску решений.
112

Дифференцирующие признаки в первой шестерке выглядят так: тексте


ВЛ1 (о трагедии подлодки) внимание привлекается прежде всего к таким
категориям, как ЖИЗНЬ, ЗАБОТА, СИЛА, а в тексте о предвыборной
кампании - к категориям СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ, ВЛАСТЬ, РОДИНА.
Как видим, уже парадигматический анализ лексических средств
общения позволяет приоткрыть завесу тайны убедительной аргументации -
это выделение стержневых ценностных факторов, это использование
разнообразной лексики, группируемой вокруг ценностей, от которых
зависит сама ЖИЗНЬ человека и СТАБИЛЬНОСТЬ мира.
Интересное направление открывается при изучении составных
ценностей, т.е. сочетаний нескольких категорий, скрытых в глубинах
лексических пластов текста. Так, в рабочем ценностном словаре текста ВЛ1
частыми составными ценностями являются ЖИЗНЬ & ЗАБОТА, ЖИЗНЬ &
СТАБИЛЬНОСТЬ, ЖИЗНЬ & СИЛА, а в тексте ВЛ51 - ЗНАНИЕ &
СТАБИЛЬНОСТЬ, ЗНАНИЕ & СОСТЯЗАТЕЛЬНОСТЬ, ЗНАНИЕ &
НОВИЗНА & ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.
Весьма рельефное представление о деталях ценностного содержания
текстов дают выявленные эксплицитные категории. Так, для текста ВЛ1
выделяются прежде всего ДЕТИ, РОССИЯ, РУССКИЕ и далее - БОГ, ВЕРА,
ЖЕРТВЕННОСТЬ, ЧЕСТЬ и др. Для текста ВЛ51 это прежде всего
БЕЗОПАСНОСТЬ, КОМПРОМИСС, ЛИЧНОСТЬ, ДЕМОКРАТИЯ и далее -
ДОЛГ, ИНИЦИАТИВА, СЧАСТЬЕ, УДАЧА и др.
Оценочные профили каждого текста показывают точность словесных
квалификаций, даваемых автором текущим событиям, и могут детально
интерпретироваться с помощью дальнейшего компонентного и
прагматического анализа, т.е. позволяют от лингвистического моделирования
переходить к моделированию политологическому. Лексика здесь говорит
сама за себя: текст ВЛ1: гибель, разбитость, беда, вина, ошибка, ужас;
защита, жертвенность, честь; текст ВЛ2: пинки, провал, проигрыш,
банкротство, устарелость; компромисс, правда, совесть.

Два примера из Корпуса текстов Владимира Лусканова

VL001. РТР-ЭФИР. 22.8.2000


[КОРР. ЗА КАДРОМ] Что мы скажем нашим детям? Что скажет жена
мичмана Валерия Байбарина своему ребенку, который родится шесть
месяцев спустя после гибели отца?
Мы расскажем им, что военный бюджет России в 2000 году был чуть
меньше 5 миллиардов долларов и что эта сумма примерно равна той, что
Пентагон выделил на постройку пяти новых кораблей для американских
военно-морских сил?
113

Чем мы будем оправдываться перед этими детьми за сегодняшнюю


историю России? Тем, что у нас сформировалась многопартийная система?
Рассказами о том, что коммунисты не смогли договориться с либералами по
вопросу частной собственности? Ссылками на наше тяжелое прошлое? На
наши беды, уходящие корнями неизвестно куда? Стенограммами заседаний
Государственной Думы о том, кому и какой памятник ставить, куда и какую
могилу переносить? Если такое произойдет, наши дети вырастут такими же,
как и мы. И совершат те же ошибки. И переживут тот же страх и ужас,
который сегодня переживаем мы.
Командир подводной лодки - капитан 1 ранга Геннадий Лячин-
поступил иначе. Он взял ответственность на себя. Решение капитана
"Курска" заглушить ядерные реакторы лодки спасло жизни тысяч людей, но
лишило экипаж лодки каких-либо шансов спастись самостоятельно. Не
автоматика сработала. Честь русского офицера. "Делай как я" - вот и все, что
он хотел сказать своему сыну.
Глубоководные аппараты "МИР", способные погружаться на глубину
до 6000 метров, сегодня работают в Атлантическом океане на месте гибели
Титаника за 30000 долларов с туриста, желающего посмотреть останки
легендарного корабля. 25 лет назад мурманские водолазы попали в книгу
рекордов Гиннеса после погружения на глубину 300 метров. В 91 году
российские водолазы провели спасательную операцию на глубине в 280
метров и получили за это Звезды Героев России. Спасательное судно
"Михаил Мирчин" - плавучая база водолазов-глубоководников, приписанное
к порту Мурманск, - давно продано за границу.
Чья вина в том, что богатыми в России становятся в порядке
исключения, а мертвыми на общих основаниях?
Почему шахтеры стучат касками, почему профсоюзы перекрывают
железные дороги и почему не бастуют российские офицеры?
Во что они верят?
[ИГУМЕН АРИСТАРХ (НАМЕСТНИК ТРИФОНО-ПЕЧЕРСКОГО
МОНАСТЫРЯ)] "Сейчас, когда мы побывали здесь в Видяево, увидели
разбитые дома. Видно, что это несравненный подвиг. Я думаю, ни в одном
морском флоте мира нет такой жертвенности: когда уходишь из разбитого
Видяево, уходишь на подводной лодке для того, чтобы защищать страну,
которая, может, быть пока больше существует у тебя в идеале, у тебя в
голове, нежели у тебя за спиной."
[КОРР. ЗА КАДРОМ] Десять дней страна не выключала телевизоры,
чтобы увидеть и защитить эту идеальную страну. Этой страны еще нет.
Командующий Северным флотом адмирал Попов это знает. Он русский
офицер и никто, кроме него, не решился просить прощения у россиян.
Владимир Лусканов. Вести.
114

VL051. НТВ-ЭФИР. 11.2.1996


Для всего мира главным событием сегодня станет проигрыш чемпиона
мира по шахматам Гарри Каспарова компьютеру IBM. Для России главное,
по-прежнему, в другом: кто кому проиграет в борьбе за пост президента.
Хотя вполне возможно, что лучшим президентом России на будущие пять
лет мог бы стать этот уникальный компьютер. Но ... наш машинный парк
состоит из морально устаревших "Жигулей", и россияне знают, чтобы
заставить эти машины работать, их надо исправно пинать. До сих пор самым
удачным остается пинок Бориса Немцова. Губернатор Нижнего Новгорода
подарил Борису Ельцину миллион подписей.
Б.ЕЛЬЦИН: "Это просто, я бы сказал, популистский, немцовский шаг.
А кто хочет? Я хочу войны? Я не хочу. Военные не хотят. Все население не
хочет. Мир тоже не хочет. Мы можем миллиард подписей собрать, если по
всему миру".
Ельцин сделал вид, что миллион подписей ему ни к чему. Но миллион -
это рубеж для того, чтобы стать кандидатом в президенты.
М.УДУГОВ: "Все постоянные высказывания о Чечне, которые, так или
иначе, звучали из уст членов президентского совета, они теперь, соединяясь с
этими подписями, инициатива которых была, заметьте, администратора,
губернатора, а, увы, не демократических партий, не демократы начали эту
кампанию...".
Все члены президентского совета, собравшись вместе впервые за
полтора года, порекомендовали Ельцину попытать счастья на второй срок,
хотя и не скрывали своих опасений, что шансов на победу немного.
Политсовет "Нашего дома-Россия" также принял решение - поддержать
выдвижение кандидатуры Бориса Ельцина. Но член президентского совета
Леонид Смирнягин предостерег Бориса Ельцина от союза с чиновниками. По
его мнению, штаб во главе с Олегом Сосковцом может только провалить
президентскую кампанию.
Л.СМИРНЯГИН: "Мне кажется, опять чиновники завладели самой
организацией выборов, и тогда провал просто-напросто обеспечен".
Если отбросить чиновников, то президент может положиться только на
миллионы избирателей. "Комсомольская правда" вышла специальным
выпуском, предложив 10 миллионам своих читателей - прийти на помощь
президенту в поисках выхода из чеченской войны.
Б.ЕЛЬЦИН: "Убери войска, полная резня будет во всей Чечне. Не
убери войска, нечего мне лезть и в президенты, и в выборы, народ не изберет.
Видите, как получается? И - как, где компромисс"?
Каким может быть этот компромисс, пояснил глава администрации
президента Николай Егоров. Вчера в Мурманске он заявил, что, по его
мнению, вполне реальным полагает вариант "одним махом силы" устранить
дудаевцев. Напомним, что на совести нынешних членов Совета
115

безопасности: Грачева, Егорова, Примакова, Черномырдина, лежит решение


о вводе войск в Чечню. Они начинали с одного воздушно-десантного полка,
двух часов на штурм, а заканчивают 38-ю снайперами, семью вариантами и
"одним махом".
Говорить о предвыборной стратегии президента Ельцина за три месяца
до выборов, когда он только-только начинает прояснять свою позицию,
наивно. Сейчас речь идет только о тактике. В запасе у президентской
команды только два эффектных шага: расквитаться с долгами по зарплате и
подготовить личную поездку Бориса Ельцина в Чечню. Скорей всего, именно
на этих темах президент сосредоточит свое внимание 14-15 февраля в
Екатеринбурге во время первой предвыборной встречи с избирателями-
земляками.
Беда, однако, заключается в том, что незапланированные расходы из
бюджета на выплату зарплаты не понравятся Международному валютному
фонду, чей кредит в девять миллиардов долларов позарез необходим
правительству. Без кредита правительство станет банкротом. Что же касается
поездки в Грозный, то, по соображениям личной безопасности президента,
она, скорее всего, окажется пустой прогулкой из аэропорта "Внуково-2" в
аэропорт "Северный" и обратно. Возможно, компьютер IBM нашел бы выход
из этой патовой ситуации. Найдет ли этот выход президент России?
Владимир Лусканов

Литература

Баранов А.Н. Что нас убеждает?: (Речевое воздействие и общественное


сознание). – М., 1990.
Белов Г.А. Политология: Курс лекций. – М., 1999.
Бестужев А.К., Зайцева О.В., Зевахина Т.С. и др. Семантико-квантитативное
исследование подъязыка(опыт создания автоматизированной
системы) // Квантитативная лингвистика и автоматический анализ
текстов / Уч.зап. ТГУ, вып. 745. – Тарту, 1986.
Гальперин И.Р. Текст как объект общелингвистического исследования. - М.:
УРСС, 2004.
Городецкий Б.Ю. Актуальные проблемы прикладной лингвистики // Новое в
зарубежной лингвистике. Вып. XII. – М., 1983.
Городецкий Б.Ю. От лингвистики языка - к лингвистике общения // Язык и
социальное познание. – М., 1990.
Городецкий Б.Ю., Зевахина Т.С. Метод моделирования структуры текстовых
информационных потоков // Всесоюз. совещ. по проблемам
автоматизации информацион. процессов в области общественных наук.
– М.,1979.
116

Еленевская Л.Е., Зевахина Т.С., Пожариский И.В. и др. Методика семантико-


статистического анализа Базового отраслевого тезауруса по геологии //
Научно-техническая информация в геологии. Экспресс-информация.
Вып.5. – М., 1981.
Зевахина Т.С. Компонентно-статистистический метод аннотирования
распорядительной документации в АСУ // Всесоюзная конференция
"Автоматическая переработка текста методами прикладной
лингвистики". – М., 1977.
Зевахина Т.С. Компонентный метаязык как инструмент автоматического
аннотирования// Семантика естественных и искусственных языков в
специализированных системах. – Ленинград, 1978.
Зевахина Т.С. Извлечение тезаурусных знаний из текста: принципы
компьютерного моделирования // Лингвистика на исходе XX века. –
М., 1995.
Зимбардо Ф., Ляйппе М. Социальное влияние. – Санкт-Петербург, 2001.
Имплицитность в языке и речи / Отв. ред. Е.Г. Борисова, Ю.С. Мартемьянов.-
М., 1999.
Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем. — М.: УРСС,
2004.
Почепцов Г.Г. Семантические проблемы коммуникации / Автореферат ... на
соиск. уч. степ. д-ра филол. наук.- Киев, 1988.
Почепцов Г.Г. Теория и практика коммуникации: (От речей президентов до
переговоров с террористами). – М., 1998.
Почепцов 4.4. Имиджеология.- М., 2000а.
Почепцов Г.Г. Информационные войны. – Киев, 2000б.
Рекламный текст: Семиотика и лингвистика / Отв. ред. Ю.К. Пирогова, П.Б.
Паршин. – М., 2000.
Язык средств массовой информации как объект междисциплинврного
исследования: Тезисы докладов Международной конференции / Под
общ. ред. М.Н. Володиной, М.Л. Ремневой. – М., 2001.
117

Семантико-прагматическая теория репрезентации дискурса


как средство повышения объективности
семантической экспертизы текстов СМИ
Д.С. Кондрашова, И. М. Кобозева (Москва)

Семантическая экспертиза как разновидность судебной


лингвистической экспертизы (СЛЭ) нацелена на выявление в тексте
определенных смыслов и их анализ с разных точек зрения. Для достижения
этой цели необходимо создание объективной экспертной методики анализа
текстов, позволяющей выявлять не только эксплицитно выраженные смыслы,
но и имплицитные смыслы, поскольку практически любое высказывание
содержит значительно больше информации, чем выражается в нем в явной
форме. Объективность в случае семантической СЛЭ очобенно важна, так как
многие считают смысловой анализ текста скорее искусством, чем строго
научной процедурой.
Требование объективности экспертного заключения поддерживается
законодательно. В ст.4 Федерального закона №73-ФЗ «О государственной
судебно-экспертной деятельности в РФ» от 31.05.2001 утверждаются общие
принципы судебно-экспертной деятельности, среди которых не последнее
место занимают объективность, всесторонность и полнота исследований,
проводимых с использованием современных достижений науки и техники
[ср. Памятка 2004:10]. Согласно ст.57 УПК РФ эксперт вправе давать
заключение в пределах своей компетенции, в том числе по вопросам, …не
поставленным в постановлении о назначении судебной экспертизы, но
имеющим отношение к предмету экспертного исследования [Памятка
2004:10]. Возможность ответа на не поставленные, но имеющие отношение к
делу вопросы в свою очередь также обеспечивается полнотой и
всесторонностью исследования. Действующий ГПК РФ тоже уделяет
внимание этой проблеме: «Эксперт обязан принять к производству
порученную ему судом экспертизу и провести полное исследование
представленных материалов и документов; дать обоснованное и объективное
заключение по поставленным перед ним вопросам… Эксперт дает
заключение в письменной форме. Этот документ должен содержать
подробное описание проведенного исследования…» [Памятка 2004:17, курсив
наш – Д.К., И.К.].
В целях повышения надежности результатов и объективности
выводов члены ГЛЭДИС30 предлагают назначать комиссионные СЛЭ (см.
[Памятка 2004:33]). Однако мы считаем, что это не единственный выход из
положения: грамотное решение проблемы состоит в обращении к более
строгим методам семантического анализа. На наш взгляд, в области
пересечения лингвистической семантики, лингвистической прагматики и
30
Гильдия лингвистов-экспертов по документационным и информационным спорам.
118

анализа дискурса появились такие теории, на основе которых можно


разработать методики семантической экспертизы спорных текстов,
способные обеспечить объективность ее результатов, всесторонность и
полноту исследования (что предполагает, в частности, учет имплицитного
плана содержания), а также требуемый уровень подробности в описании
исследовательского процесса.
В контексте данной проблемы мы на конкретном примере рассмотрим
возможность использовать в указанных целях формальную семантико-
прагматическую теорию Н. Эшера и А. Ласкаридеса [Asher, Lascarides
2003]31, которая получила название Теории сегментной репрезентации
дискурса (Segmented Discourse Representation Theory, далее для краткости
SDRT). SDRT представляет собой динамическую теорию семантической
интерпретации дискурса, которая развивает ставшую уже классической в
формальной семантике Теорию репрезентации дискурса (Discourse
Representation Theory — DRT [Kamp, Reyle 1993, см. о ней в Изворска 1997]).
Главное отличие SDRT от DRT состоит в учете влияния риторической
структуры дискурса32 на интерпретацию составляющих его предложений-
высказываний. Согласно SDRT учет риторической (= смысловой) связи с
контекстом каждой новой пропозиции текста (как эксплицитно
утверждаемой, так и пресуппонируемой) играет ключевую роль в устранении
недоопределенности тех или иных аспектов содержания текста, позволяет
эксплицировать процесс обогащения семантики текста дополнительным
содержанием и объяснить такие взаимосвязанные дискурсивные явления как
разрешение анафоры различных типов, включая пресуппозиции33,
разрешение лексической полисемии и вывод импликатур.
Для формальной репрезентации смысла текста в SDRT используются
семантические представления, называемые структурами сегментированной
репрезентации дискурса (далее SDRS). SDRS включают в себя не только
семантические структуры пропозиций текста (далее DRS), но и связывающие
эти структуры риторические отношения (далее РО) типа Параллель (Parallel),
Повествование (Narration), Фон (Background) и т.п., отражающие функции
пропозиций в смысловой структуре дискурса34.

31
Краткое изложение ее основных положений можно найти в [Кондрашова 2006].
32
Теория риторических структур, созданная в 80-е годы ХХ в. У.Манном и С.Томпсон [Mann, Thompson
1987], успешно применяют в исследованиях по дискурс-анализу не только зарубежные, но и российские
лингвисты (см. работы группы исследователей под руководством А. А. Кибрика и В. И. Подлесской,
обощенные в монографии [Рассказы 2009]..
33
Трактовка пресуппозиции как разновидности анафорических элементов обоснована в [Van der Sandt 1992].
34
В SDRT нет столь разветвленной таксономии РО, как в Теории риторических структур Манна и Томпсон.
Так, отношение Контраста в SDRT покрывает несколько отношений ТРС, в частности РО Сопоставления,
Антитезы, Уступки. Последние разграничиваются на базе тонких различий в подразумеваемых
коммуникативных интенциях, не оказывающих влияния на истинность членов данного отношения, на
временную последовательность соответствующих им событий и тому подобные аспекты
пропозиционального содержания клауз, и потому не существенных для SDRT.
119

Построение семантического представления дискурса происходит


путем последовательной интерпретации каждой новой предикации (иногда и
полипредикативной пропозиции). При этом сначала сроится формальное
представление смысла каждой предикации (DRS), а затем уже из них, в
соответствии с формально определенной процедурой обновления,
динамически строится структура дискурса (SDRS). Для обновления
структуры дискурса на каждом шаге интерепретации применяется связующая
логика (glue logic), при помощи которой определяется место включения в
текущую структуру новой DRS и устанавливается риторическое отношение,
при помощи которого новая DRS должна быть присоединена к уже
построенной SDRS. Установление риторического отношения является
результатом процедуры вывода, основанного на принципах естественной
логики.
Попробуем применить метод интерпретации текста, основанный на
ключевых идеях SDRT, в целях семантической экспертизы. Проанализируем
заключительный фрагмента статьи «Ленинградская блокада под Москвой» 35,
ставшей объектом судебной экспертизы. Этот фрагмент содержит
цитирование развернутого высказывания некоторого лица. В том экспертном
исследовании указанной статьи, с которым мы имели возможность
ознакомиться, отсутствовал анализ этого высказывания как единого целого 36,
что, как мы покажем ниже, привело к ошибке. Для целей анализа
высказывание сегментируется на относительно самостоятельные
дискурсивные единицы, обозначаемые, как принято в SDRT, буквой π с
индексом, отражающим порядковый номер единицы в анализируемом тексте
или его относительно самостоятельном фрагменте.

 Депутат Московской областной Думы, бывший глава района


Юрий Кораблин сказал в связи с происшедшим:
π1: За последние десять лет ни в одном районе Московской области
не было сделано столько для социальной защиты граждан, сколько у нас,
для того,

π1': чтобы общественные организации смогли иметь доступ к


управлению районом.
π2: Но местная власть не хочет никого слышать, ни с кем не
желает говорить и считаться
π3: Областное руководство в район привело чужаков, решающих
только свои проблемы.
π4: Сколько можно издеваться над людьми и уповать на решение
проблем химчан губернатором и Президентом?
35
Опубликована в газете «МегаКлуб» выпуска № 1(74) 2005.
36
В этом экспертном исследовании подробно разбирается только его фрагмент .7 – .12; краткими
комментариями снабжены также .2, .3, 14 и .15.
120

π5: А местная власть на что?


π6: В Химкинском районе есть возможности для решения
социальных проблем стариков, детей и других незащищенных категорий
граждан.
π7: Только на открытии комплекса «Мега» глава района
Стрельченко получил от шведов чек на миллион долларов.
π8: Как глава района, он обязан был предвидеть социальный взрыв,
назревающий среди пенсионеров.
π9: Даже части этих денег хватило бы для решения проблем.
π10: Но для этого надо жить проблемами района и людей, .
π11: а не заниматься собственным прославлением,
π12: не успев еще сделать хоть что-то мало-мальски заметное.
π13: Я считаю,
π14: что руководители района, допустившие и спровоцировавшие
данный инцидент, проявившие трусость и неспособность в критической
ситуации принять верное решение, должны понести ответственность,
вплоть до уголовной.
π15: Предлагаю в течение ближайших десяти дней провести
расширенное заседание Совета депутатов с повесткой дня об отставке
главы района Стрельченко.
π16: На данном заседании считаю необходимым присутствие
руководителей политических и общественных движений, торгово-
промышленной палаты, ветеранских организаций.
Проанализируем высказывание Ю. Кораблина с позиций SDRТ,
стараясь по возможности не злоупотреблять логическим формализмом
данной теории и используя более привычную для нашего читателя
терминологию. Так, сокращение DRS мы заменим на СемП («семантическое
представление»), а SDRS – на СемПД («семантическое представление
дискурса»)
Дискурсивная единица π1, представляет собой фразеологизованную
полипредикативную синтаксическую конструкцию со значением «меры и
степени» [РГ 1980, §2824], и поэтому ее СемП должен строиться сразу как
единое целое, а не путем последовательной интерпретации каждой
предикации и их последующего соединения. Синтаксически главная
предикация P в этой конструкции обязательно содержит выраженную
местоимением переменную, связанную квантором существования,
находящимся в сфере действия отрицания (⌐ Ех, напр., никто, ни в одном
районе и т.п.), либо квантором «малочисленности» (МАЛОх, напр., редко
кто / мало кто) и неопределенное местоимение-числительное столько, а
синтаксически подчиненная предикация Q обязательно включает союз как
или относительное местоимение-числительное сколько. В коммуникативном
отношении предикация Q столь же важна, как и P, которая вводится в первую
121

очередь для указания на очень высокую «меру и степень» проявления


актантом предикации Q, входящим в область определения переменной х,
признака, общего для P и Q (в случае π1 это «количество сделанного…»).
Осуществляется это путем указания на то, что ни у какого (или мало у
какого) другого элемента из этого множества данный признак достигает
такого высокого значения37 (в случае π1: ‘у нас для социальной защиты
граждан сделано очень много, больше, чем в любом другом районе’). Таким
образом, количество сделанного определено в π1 приблизительно — как
существенно большее нормы и при этом большее, чем у других. Детализация
сделанного в данном случае не входила в замысел говорящего.
Поверхностная структура π1 оставляет недоопределенными целый ряд других
аспектов ее смысла. Каждый из них первоначально рассматривается как
своего рода переменная:
π1: За последние десять лет ни в одном районе Московской области
не было сделано (кем? — х=?) столько для социальной защиты граждан
(чего? — у=?), сколько (что? — w) у нас (у кого? — z=?)
Значение каждой такой «переменной» должно быть уточнено в ходе
построения СемПД в той мере, в какой это возможно исходя из посылки, что
текст представляет собой осмысленное и связное целое. Референция
дейктического выражения у нас (z) однозначно разрешается с опорой на
сведения, содержащиеся в предтексте, где сообщается, что говорящим
субъектом в π1 является Ю. Кораблин — бывший глава района, а район, о
котором идет речь в статье – Химки: у нас = ‘в Химках’. Поскольку π1 —
первое высказывание данного говорящего, то устранение некоторых
элементов недоопределенности не может опираться на сказанное им ранее, а
происходит или благодаря чисто языковым механизмам, или с опорой на
экстралингвистические знания. Так, опущенный агенс х (кем было сделано?)
восстанавливается с опорой на знания из общественно-политической сферы:
обеспечение социальной защиты граждан есть задача органов
государственной власти соответствующего уровня. Дальнейшее уточнение
референции нулевого анафорического элемента х происходит благодаря
тому, что в предикации P упомянуты административно-территориальное
образования, к которым можно осуществить привязку органов власти — это
районы Московской области. Следовательно, х интерпретируется как власти
районного уровня, или местные власти (далее — МВЛ). Аналогичным
37
Фразеологичность конструкции определяется тем, что ее значение как целого идиоматично, не выводится
из значения ее частей по общему правилу. Предикация P вне данной конструкции значит только ‘Не
существует / мало таких х для которых верно, что х делает P в количестве большем или равном q’ = ‘Для
всех / большинства х верно, что х делает P в количестве меньшем, чем q’ (см. анализ конструкций типа
Мешок не весит 3 кг = Мешок весит меньше 3 кг в Апресян 1974, 81-82. Апресян 1995, 68-69). При этом не
предполагается, что количество q само по себе большое (= больше нормы). В смысл второй предикации —
сколько (сделано) у нас — идея большого количества тоже не входит. В операции соединения P и Q —
релятивизации — эта идея также не заложена (ср. Сделайте столько, сколько можете — не обязательно
много). Следовательно, значение большого количества присуще конструкции только как целому и именно
оно делает ее идиоматичной.
122

образом производится уточнение референции неопределенной дескрипции


граждан (у) — это граждане соответствующих районов. Эллипсис
глагольной группы в подчиненной клаузе сколько у нас (w)
восстанавливается по правилам языка: сколько было сделано для
социальной защиты граждан у нас. Агенс предиката сделано и референт
дескрипции граждан в восстановленной предикации Q конкретизируются
путем привязки к референту выражения у нас — Химкинскому району: В
результате получаем для π1 текущее СемПД: ‘за последние десять лет в
Химкинском районе Московской области МВЛ сделала очень много для
социальной защиты граждан данного района, больше, чем в любом другом
районе данной области’.
Следующий шаг интерпретации — обновление текущего СемПД
содержанием клаузы π1'. Связующая логика диктует для пары (π1, π1') выбор
РО Разработки (Elaboration), так как фоновые социально-политические
знания позволяют установить наличие отношения «целое-часть» между
действиями во имя социальной защиты граждан и действиями по
обеспечению доступа общественных организаций к управлению 38: Part-of
(eπ1', еπ1). Установление данного РО между π1, и π1' ведет к уточнению
референции анафорических нулей в π1' , и на этом этапе текущее СемПД
пополняется пропозицией ‘МВЛ Химкинского района сделали очень многое
для обеспечения доступа общественных организаций к управлению этим
районом’.
На данный момент процесса интерпретации мы получили следующий
СемПД: ‘МВЛ Химкинского района очень много сделали для социальной
защиты граждан этого района и (как часть этих действий) для обеспечения
доступа общественных организаций этого района к управлению этим
районом’.
В клаузе π2 союз но указывает на наличие РО Контраст (Contrast) с
предшествующим ей контекстом. В SDRТ отношение Контраст (α, β.)
налагает структурные ограничения на смыслы членов α и β: СемПД α и
СемПДβ. должны иметь сходную структуру (т.е. обладать хотя бы частичным
изоморфизмом) при наличии контрастной темы, что и следует искать в
доступных частях контекста. Чтобы понять, что следует искать в
семантической структуре предтекста, построим СемП для π2. Кванторные
выражения никого и ни с кем содержат переменную (z), связанную квантором
общности:
‘для всякого z местная власть не хочет слушать z, не хочет говорить c
z и считаться c z; z = ?’ Поскольку наличие в предтексте структуры с
контрастной темой, изоморфной данной на первый взгляд не очевидно, мы
можем попробовать сначала найти доступный антецедент для разрешения
38
Доступ к власти общественных организаций позволяет общественности более эффективно защищать свои
интересы, и потому обепечение такого доступа является частью деятельности по социальной защите
граждан.
123

недоопределенности (z = ?), поскольку согласно основному принципу


интерпретации SDRТ – принципу «максимальной связности дискурса»
(Maximal Discourse Coherence, далее MDC), – процедура обновления СемПД
должна стремиться разрешить все cуществующие недоопределенности.
Существует ли в доступной части предтекста такой z, который бы
пытался что-то говорить МВЛ, выдвигать требования, с которыми они
должны были бы считаться? Фоновые знания подсказывают, что наиболее
подходящий кандидат на эту роль — это общественные организации,
которые согласно предшествующей интерпретации, получили от МВЛ
доступ к управлению районом: z = ‘общественные организации Химкинского
района’. Теперь становится очевидной контрастная тема: ‘бывшая МВЛ (во
главе с Кораблиным)’ vs. ‘нынешняя МВЛ’, и выявляется частичный
изоморфизм семантических структур (π1,+ π1') и π2,: ‘одни много сделали для
социальной защиты граждан, для того, чтобы дать доступ общественным
организациям к управлению районом, а другие не считаются с этими
организациями’. На основании РО Контраст ([π 1, π1'], π2) получаем
следующую частично имплицитную информацию, которая добавляется к
СемПД: ‘нынешняя МВЛ Химкинского района игнорирует требования
общественных организаций, и тем самым не способствует делу социальной
защиты граждан’.
Далее. Структура π3 содержит несколько недоопределенных
элементов: ИГ областное руководство (чего?, k = ?), нулевой актант глагола
привело (куда?, l = ?), а также недоопределенное отношение соотнесения
(bridging relation39, В = ?) с некоторым предшествующим объектом (v = ?),
порождаемое именной группой чужаков. Иными словами, для установления
связности дискурса требуется установить, каких чужаков имел ввиду
говорящий40. Следуя принципу MDC, применяем для связывания π3 с
предшествующим контекстом РО Объяснение (Explanation), которое
позволяет установить значения k (= ‘Московская область’) и l (=
‘Химкинский район’), а также определить v как ‘нынешнюю МВЛ’ и
получить разрешение недоопределенности для В: В = ‘быть тождественным’.
Результатом такой интерпретации становится новая порция имплицитной
информации: ‘у власти в Химкинском районе стоят люди, которым чужд этот
район с его проблемами, которые они не желают решать’. (При формальной
репрезентации в структуре π3 отдельное выражение (в виде вложенной
структуры) получит характеристика, приписываемая ИГ чужаки: ‘чужаки
решают только свои проблемы’ (обозначим эту пропозицию π3'); как

39
Вridging – это вывод о том, что два объекта или события, вошедшие в текст, связаны определенным
образом, не выраженным в тексте эксплицитно. Такое отношение является частью содержания текста в том
смысле, что без этой информации отсутствие связи между предложениями сделает текст несвязным или
трудным для понимания [Clark 1977]
40
Лингвистам-экспертам очень часто приходится устанавливать и доказывать наличие такого рода
соотношения в спорных текстах.
124

отдельная порция информации π3' тоже должна быть связана с контекстом


при помощи РО: Фон (π3, π3')).
π4 и π5 — это по форме вопросительные предложения, но по смыслу π 4
— это экспрессивный призыв: ‘пора прекратить издеваться над людьми и
т.д.’, содержащий пресуппозицию с недоопределенным элементом ‘m
издевается над людьми и т. д., m = ?’, а π5 — это констатация: ‘для этого (n
=?) существует местная власть’. В SDRТ формула вида π : ?,
репрезентирующая вопросительное предложение, всегда выражает вопрос (в
отличие от теории речевых актов и других прагматических подходов, напр.,
[Sperber&Wilson 1986], в которых вопросительная форма соотносится с
целым рядом речевых актов, различающихся по цели говорящего). Однако в
терминах целей, соотнесенных с речевым актом (SARG41), в SDRТ
определяется семантика некоторых РО. Так, используя РО Q-Разработка 42 (π3,
π4), мы получаем возможность развить объясняющее π2 высказывание π3, а в в
π4 разрешить недоопределенность нулевого подлежащего при инфинитиве (m
= ‘химкинская власть’), ИГ людьми (n = ‘химчане’), ИГ губернатором (p =
‘Московской области’), ИГ Президентом (q = ‘России’). Q-разработка (π4, π5)
разрешает анафорическое выражение на что (y = ?) как ‘для того, чтобы
решать проблемы химчан’. Итак, к СемПД добавляется очередная порция
частично имплицитной информации: ‘нынешняя химкинская власть должна
прекратить издеваться над химчанами; именно она должна заниматься
решением проблем химчан, а не губернатор Московской области и не
Президент РФ’.
В π6 продолжается развитие темы: РО Разработка (π 5, π6) выводится на
основании заданной в π5 темы необходимости решения проблем граждан
района, наличие которых для определенных категорий граждан составляет
пресуппозицию π6.
Для π7 связующая логика вновь диктует выбор РО Разработка (π 6, π7):
раскрывается заданная тема наличия возможностей (ВОЗМ) для разрешения
упомянутых проблем и устанавливается наличие отношения «Часть-от» Part-
of (МЛН$, ВОЗМ).
В π8 местоимение он однозначно разрешается как ‘глава района’
благодаря внутренним ресурсам клаузы. В онтологии глава района
представляет МВЛ, поэтому его обязанность предвидеть социальный взрыв
является следствием из обязанностей МВЛ, а именно из обязанности
заниматься проблемами химчан (π5).Клауза π5 все еще является доступным
местом контекста, поскольку π6 и π7 были соотнесены с π5 подчинительным
РО. На этом основании выводится РО Def-Consequence43 (π5, π8).

41
Speech Act Related Goal – цель, конвенционально ассоциируемая с определенным типом высказываний.
42
Question-Elaboration
43
Defeasible Consequence – РО, определяемое в терминах модальной условной связки >, где А > В означает
‘если А, то, как правило, В’.
125

Клауза π9 продолжает развитие темы, заданной в клаузе π7. Это


несколько нарушает связность дискурса, что интуитивно ощутимо при
восприятии текста, однако фрагмент вполне интерпретабелен. Для
моделирования таких ситуаций свойство дискурсивной связности в SDRТ
признается градуируемым: текст может быть более или менее связным.
Анафорическое выражение этих денег (w = ?) однозначно соотносится с
миллионом долларов из π7 (w = МЛН$), т.к. это единственная
денежная сумма, упоминаемая в предтексте. Получаем дальнейшее развитие
по линии π3 – π4 – π5 – π6 – π7: ‍π9 присоединяется к π7 при помощи РО
Разработка (Elaboration‍ (π7, ‍π9)). Этому сопутствует вывод о значительных
размерах существующих в районе возможностей для решения социальных
проблем, о которых шла речь в π6.( π7: [лексема только → Part-of (МЛН$,
ВОЗМ)] + π9: [лексемы даже & хватить (Part-of (q, МЛН$)), q = ?]).
Сослагательное наклонение сигнализирует о том, что полученный от шведов
чек (МЛН$) не был использован для решения социальных проблем района.

В π10 вновь появляется союз но, указывающий на наличие РО


Контраста (Contrast). Проблему составляет анафорическое выражение для
этого (r = ?), так как предшествующий контекст дает две возможности для
его разрешения: π9, поскольку последняя клауза всегда доступна для
последующего обновления, и π8, поскольку при обновлении контекста
клаузой π9 было зафиксировано некоторое нарушение связности):

π3
↑ Q-Elab
π4
↑ Q-Elab
π5
↑ Elab
π6
↑ Elab Def-Conseq
π7
↑ Elab π8: r = предвидеть социальный
взрыв
π9: r = направить средства на решение социальных
проблем

π10: …надо жить проблемами района…,


чтобы r, r = ?
126

В сложившейся картине нетрудно отметить определенный параллелизм


в семантических структурах предполагаемых разрешений r: социальный
взрыв соотносим с социальными проблемами (Part-of (СОЦ.ВЗРЫВ,
СОЦ.ПРОБЛЕМЫ)), а предвидеть социальный взрыв для главы района
означает предпринять что-либо для его предотвращения, например,
направить средства на решение этой проблемы. Такое соотношение отчасти
снимает необходимость выбора одной из альтернатив и дает возможность
продолжить интерпретацию. Имеем:

α: чтобы предвидеть социальный взрыв…/


α': чтобы направить средства на решение социальных
проблем,
β: надо жить проблемами района…
→ Consequence (α, ‍β) / Consequence (α', ‍β)

Риторическое соотнесение α / α' и ‍β дает возможность


интерпретировать нулевую анафору в β (кому (k) надо жить проблемами
района…, k = ?): независимо от варианта разрешения r, k = глава района, на
основании как того, что глава района является субъектом π8, так и наличия
риторической связи Elaboration‍ (π7, ‍π9) при том, что субъект π7 — опять—
таки глава района.
Наличие в композициональной семантике π10 противительной связки,
выражаемой союзом но, позволяет вывести следующую информацию: глава
района не живет проблемами района и его жителей. Таким образом, мы
выявили структурный изоморфизм при наличии контрастной темы, причем
внутри π10:

π10': глава района должен жить проблемами района…


π10: глава района не живет проблемами района…
→ Contrast (π10', ‍π10)

В случае выбора α' для разрешения r = ? связующая логика выводит РО


Объяснения — Explanation (π9, ‍π10): млн$ не был использован для решения
проблем химчан, потому что глава района не живет проблемами района с
дальнейшим развитием этого объяснения: глава района занимается
собственным прославлением (Elaboration‍ (π10, ‍π11)) и глава района не сделал
(< отрицание импликативного глагола успеть) ничего заметного (Elaboration‍
(π11, ‍π12)). Если же для разрешения r = ? было выбрано α, то π10 – ‍π12
представляют собой аналогичное развернутое объяснение π8, однако с тем
127

отличием, что тот факт, что глава района не предвидел социальный взрыв
вытекает не из композициональной структуры π8, а из предшествующих
анализируемому фрагменту контекстуальных знаний (статья посвящена
этому событию).
Структура π13 довольно проста (считать(S(π13), m), m = ?), однако
ввиду неинформативности риторическое соотнесение с контекстом требует
разрешения недоопределенного условия последующим контекстом.
π14 представляет собой следующую структуру (упрощенно):
рр
руководители района (рр)
π14':
рр, I

руководители района (рр), инцидент (i), i = ?


допустить (рр, i), спровоцировать (рр, i)
‘проявить трусость’ (рр),
‘проявить неспособность в критич. сит. принять верн.
решение’ (рр)
t < now

Background (π14, ‍π14')


□ ‘нести ответственность [вплоть до уголовной]’ (рр)

Согласно онтологии Main-part-of‍ (глава района, рр), где рр = мвл.


Анафорическое выражение данный инцидент получает разрешение на основе
лексической информации (инцидент – происшествие неприятного характера
[БТС: 397]): i = социальный взрыв. Полученное равенство имеет чрезвычайно
существенное значение для интерпретации, поскольку оно определяет выбор
α vs. α' для разрешения недоопределенного условия r = ? и, следовательно,
Explanation (π8, ‍π10) vs. Explanation (π9, ‍π10): в противном случае социальный
взрыв окажется недоступным антецедентом.
Таким образом, из π14 следует крайне негативная характеристика главы
района: глава района (наряду с другими представителями местной власти)
допустил, (более того) спровоцировал социальный взрыв, проявивил
трусость и неспособность в критической ситуации принять верное
решение.
Ассертивная часть π14 дает разрешение катафоры
44
m = рр должны понести ответственность [вплоть до уголовной] . Теперь
можно соотнести эту информацию с контекстом: [π13 – π14] является
44
тот факт, что говорящий считает необходимым привлечь представителей местной власти и, в частности,
главу района Стрельченко, к ответственности, не исключая и возможности уголовной ответственности,
позволяет сделать вывод о том, что глава района – преступник (что представляет собой крайне негативную
оценку личности Стрельченко).
128

результирующим выводом из всего предшествующего текста:


Result* ([π1 – π12], [π13 – π14]). Это РО является метаязыковым, т.е. соотносит
содержание одного высказывания с актом произнесения другого
высказывания (нежели с содержанием последнего): информация из [π1 – π12]
послужила причиной, побудившей говорящего высказать [π13 – π14]45.
Аналогичным образом перформативный РА π15 вытекает из [π13 – π14]:
Result* ([π13 – π14], π15). Необходимое для вывода этого РО наличие причины в
[π13 – π14] выводится из соотнесения импликаций из [π13 – π14] и предложения
об отставке главы района с фоновыми знаниями: виновность главы района в
происшедшем (вытекающая из мнения о том, что он должен понести
ответственность) может повлечь за собой предложение о его отставке.
Далее имеет место Elaboration‍(π15, ‍π16), не требующее отдельных пояснений.

Так выглядит предлагаемое применение SDRТ для решения задач


семантической СЛЭ. Следует отметить ряд отличий данной интерпретации
от оригинальной версии теории, с одной стороны, и от традиционного
экспертного анализа, с другой.
SDRТ является формальной моделью репрезентации дискурса, а мы
предлагаем использовать формализм фрагментарно. В случае экспертных
семантических исследований полная формальная репрезентация спорного
текста не составит желаемого результата, тогда как промежуточное
объяснение, из какой части анализируемого фрагмента и каким образом
может быть получена та или иная информация, намного лучше отвечает
экспертным задачам.
Мы впервые предлагаем использовать SDRТ для интерпретации
развернутых монологических текстов на русском языке, объем которых
существенно превышает объем текстов, на материале которых теория
разрабатывалась. Очевидно, что вручную построить SDRS для целого текста
значительного объема не представляется возможным по причине ее
колоссальных размеров. Поэтому описание процесса интерпретации более
приемлемо и с этой точки зрения.
Согласно материалу исследования, в настоящее время экспертный
анализ текстов проводится по следующей схеме: Эксперт знакомится с
предоставленными ему материалами дела и прочитывает текст, чтобы
составить о нем первичное представление. Затем выбирает контекст,
необходимый для анализа одной из фраз, фигурирующих в вопросе,
поставленном перед экспертизой. Выбор производится в опоре на интуицию
эксперта. Затем для объяснения смысла выбранного отрывка эксперт, как
45
Ср. примеры (1) и (2). В (1) предложения связаны при помощи Result (не отмеченное астериском –
содержательное РО), тогда как в (2) имеет место Result* (метаязыковое РО) – содержание первого
предложения приводит к реализации РА косвенной просьбы:
(1) Машина сломалась. И я опоздал.
(2) Машина сломалась. Ты можешь мне помочь?
129

правило, прибегает к перефразированию, т.е. объясняет понятый им как


носителем РЯ смысл иными словами в соответствии со сформировавшимся у
него первичным представлением о тексте в целом. В опоре на словари и
специальные знания эксперт дает толкования отдельных слов и конструкций,
ключевых для понимания данного отрывка, или же вызывающих вопрос – с
целью пояснить или обосновать свою парафразу. Процедура повторяется для
каждой из фраз, фигурирующих в постановлении о назначении экспертизы;
все остальное остается, как правило, без внимания, если эксперт случайно не
заметит в тексте что-л., что может иметь отношение к делу.
Преимущества SDRТ-анализа видны из сопоставления примера (1) и
анализа экспертов. Выделим в (1) наиболее существенные моменты
расхождения с анализом экспертов:
1) С т. зр. SDRТ, следующий фрагмент экспертного анализа дает
неверную интерпретацию π7, поскольку не было учтено риторическое
соотнесение π7 с контекстом, а именно Elaboration‍(π6, ‍π7):
«В [данном] предложении использована частица только в значении,
которое может быть сформулировано как «показательный пример» 46. В этом
значении частица только указывает, что содержащаяся в предложении
информация является одним из примеров того, что происходит обычно.
Таким образом, используя эту частицу, автор предложения исходит из
предположения, что В.В. Стрельченко получал денежные средства не только
на открытии комплекса «Мега», но и в других ситуациях».
Согласно анализу (1), последовательно учитывающему контекстную
связность, благодаря лексеме ‘только’ в данном случае выводится
отношение «(значительная) часть-целое» между чеком на миллион долларов
и (материальными) возможностями для решения социальных проблем
граждан района, существование которых постулируется в предыдущем
предложении, т.е. возможна такая перифраза: в районе есть возможности
для решения проблем…, например,… миллион долларов, помимо прочего.
Таким образом, лексема ‘только’ действительно вводит «показательный
пример», но не получения денежных средств главой города, а их наличия.
2) Вывод РО Elaboration‍ (π7, ‍π9) демонстрирует необоснованность
первого из предложенных экспертами варианта интерпретации для ‍π9:
«положение вещей, названное в этом предложении…, оценивается как
возможное, а не реализовавшееся в действительности, из чего следует, что
либо все деньги были потрачены на решение проблем, но тем не менее денег
не хватило, либо средства на решение этих проблем вообще не направлялись,
то есть проблемы не решались».

46
Дискурсивные слова русского языка: опыт контекстно-семантического описания. М.: Метатекст, 1998:47
130

Сами эксперты также считают, что «вторая интерпретация более


вероятна», однако в качестве обоснования этого выбора они полагают
«общий контекст статьи».
3) При интерпретации нулевой анафоры в π10 – ‍π12 эксперты вновь
используют неконкретизированное выражение «из текста следует» без
пояснений на счет того, каким образом была получена эта информация, хотя
и с косвенным указанием на ‍π8 и ‍π9 («это тот же человек, который должен
был предвидеть взрыв и решить проблемы»). В (1) разрешение анафоры в
сторону главы района опять же объясняется риторическим соотнесением с
доступной частью контекста.
4) Мы считаем не вполне корректным в терминологическом плане
следующее высказывание из экспертного исследования:
«Мнение о том, что глава администрации не «живет проблемами
района и людей, а занимается собственным прославлением, не успев еще
сделать хоть что-то мало-мальски заметное» вытекает в качестве
логического вывода из приведенной последовательности предложений, т.е.
выражено не прямо, а косвенно».
Поскольку для получения данной информации из текста, как показано
в (1), необходимо было (а) разрешить анафорическое выражение ‘для этого’,
(б) риторически соотнести полученное разрешение с анализируемой клаузой,
(в) проинтерпретировать в ней нулевую анафору и (г) учесть ее
композициональную семантику, то полученный вывод следует рассматривать
как вывод чисто лингвистического характера, который рядовой носитель
языка получает именно благодаря своей языковой компетенции (по типу это
импликатура, этапы формального вывода которой продемонстрированы в (1),
а в терминах Грайса здесь эксплуатируются постулаты информативности и
релевантности). Тогда как логическим выводом следовало бы назвать
умозаключение (дедуктивное, индуктивное, по аналогии), основанное на
привлечении экстралингвистической информации.
Кр. того, ряд выводов, существенных с т. зр. поставленного на
разрешение вопроса, вообще отсутствует в исследовании экспертов, а
именно:
1) местная власть и, в частности, глава района Стрельченко, не
хочет принимать во внимание требования общественных организаций,
выступающих за соцзащиту граждан ← Contrast‍ ([π1 – π1'],‍ π2)) + Main-part-
of‍(глава района, мвл)
2) местная власть и, в частности, глава района Стрельченко,
издевается над химчанами, оставляя их проблемы на разрешение
губернатору и Президенту ← Q-Elab (π3, ‍π4) + Main-part-of‍ (глава района,
мвл) + Bridging (v, чужаки), v = мвл, B = ‘быть тождественным’
131

Обратное сопоставление двух анализов с целью обнаружить


отсутствие какого-л. из выводов, полученных экспертами, в SDRТ-анализе не
дает положительных результатов.

Предвидим вероятное возражение против экспертной методики,


основу которой составляла бы SDRT: ее реализация вручную достаточно
трудоемка. Согласимся; однако этот недостаток мы оправдываем
существенным повышением степени объективности экспертного
исследования. Тот факт, что SDRT представляет собой динамическую теорию
интерпретации, гарантирует, что важная для суда информация не будет
случайно пропущена (поскольку динамическая теория подразумевает
пошаговую интерпретацию целого текста по мере его развертывания, требуя
тщательного внимания к деталям текста). Только такой подробный анализ
может претендовать на статус объективной экспертизы.

Вывод. SDRT предоставляет возможности для детальной и на всех


этапах обоснованной интерпретации как эксплицитного, так и имплицитного
планов содержания текста, представляя собой необходимый инструмент для
проведения семантических cудебных экспертиз. Применение элементов
SDRT позволяет алгоритмизировать процесс семантического анализа
спорных текстов и, таким образом, существенно повысить степень
объективности семантической эеспертизы, одновременно сделав возможной
частичную автоматизацию экспертной деятельности.

ЛИТЕРАТУРА
[Апресян 1974] – Апресян Ю. Д. Лексическая семантика. М., 1974.
[Апресян 1995] – Апресян Ю. Д. Избранные труды. Т.1. М., 1995.
[Кондрашова 2006] – Кондрашова Д.С. Теория сегментной репрезентации
дискурса для решения задач судебной лингвистической экспертизы при
извлечении из текста имплицитной информации // Компьютерная
лингвистика и интеллектуальные технологии: Труды международной
конференции «Диалог 2006» / Под. ред. Н.И. Лауфер, А.С. Нариньяни,
В.П. Селегея. М.: Изд-во РГГУ, 2006.
[Памятка 2004] – Памятка по вопросам назначения судебной
лингвистической экспертизы: Для судей, следователей, дознавателей,
прокуроров, экспертов, адвокатов и юрисконсультов. / Под ред. проф.
М.В. Горбаневского. М., «Медея», 2004.
[Asher, Lascarides 2003] – Asher, N. & Lascarides, A. Logics of conversation.
Cambridge etc.: Cambridge university press, 2003.
[Kamp, Reyle 1993] – Kamp, H. & Reyle, U. From Discourse to Logic:
Introduction to Modeltheoretic Semantics of Natural Language, Formal
132

Logic and Discourse Representation Theory. Dordrecht, Kluwer Academic


Publishers, 1993.
[Mann&Thompson 1987] – Mann, W.C. & Thompson, S.A. Rhetorical Structure
Theory: A Framework for the Analysis of Texts. // IPRA Papers in
Pragmatics, Vol. 1, 1987.
[Sperber&Wilson 1986] – Sperber, D. & Wilson, D. Relevance. Blackwells, 1986.
[Van der Sandt 1992] – Van der Sandt, R.A. Presupposition projection as
anaphora resolution. // Journal of Semantics. 1992. Vol.9. № 4, pp.333-377.
133

Художественные конструкты произведений искусства


и массовых коммуникаций1
Петренко В.Ф. (Москва)

Искусство и массовые коммуникации не только «отражают» мир, но


и творят его. Методологическим обоснованием массовых коммуникаций
могут выступать принципы диалогизма М. Бахтина (1977; 1979) и
конструктивизма Джерджена (2003); Келли (2000); Петренко (2002; 2007).
Философски − методологический принцип конструктивизма (как и
исторически предшествующие ему конститутивный принцип Эммануила
Канта и принцип конституирования Эдмунда Гуссерля) выделяет
активность субъекта познания и творчества в создании картины мира, образа
другого и самого себя.
В отличие от принципа отражения (на котором базируется реализм и
наивный материализм, а в художественном творчестве − социалистический
реализм), полагающего онтологическую данность объекта познания,
конструктивизм исходит из положения о соучастии субъекта в построении
бытия по принципу кольцевой причинности и, как следствие этого
активного соучастия, − в плюрализме истинности (т.е. как возможности
различных картин мира, так и различных жизненных миров). Бытие же при
этом полагается как форма пристрастного существования человека в мире.
Вместо бессубъектной «объективной действительности» объектом
психологического рассмотрения и осознания у С.Л. Рубинштейна и его
предшественника М. Хайдеггера оказывается «мир существования как мир
человеческого страдания…» (Рубинштейн, 1997, с.19).
Лидер конструктивизма в психологии Дж. Келли рассматривает
мировосприятие обычного человека по аналогии с деятельностью ученого,
где на основе личного опыта строятся те или иные гипотезы о мире, и, в свою
очередь, исходя из собственной картины мира, субъект принимает
решения и строит собственную стратегию поведения в этом мире. Как пишет
Келли, «поведение человека канализируется по руслам тех конструктов, в
которых происходит антиципация событий». Другими словами, поведение
и поступки человека определены (и ограничены) системой когнитивных
структур его ментальности (куда включены как сознательные, так и
бессознательные пласты картины мира).
Жиль Делез и Феликс Гваттари в работе «Что такое философия»
полагают, что функция миропознания − это создание концептов как
«устойчивых сгустков смысла». Строительным материалом концепта
выступают конструкты. Для создателя теории личностных конструктов Дж.
Келли конструкт − это индивидуальная форма категоризации мира, себя,
других людей. Операционально конструкт выступает как склейка ряда
1
Статья написана при финансовой поддержке РГНФ, грант № 09-06-00562а
134

признаков в некий индивидуальный познавательный эталон. И если


маленький ребенок утверждает, что «грязная рубашка теплее» (К.
Чуковский, «От двух до пяти»), или женщина, обратившаяся в семейную
консультацию, полагает, что «все мужчины свиньи» − то это их
специфические жизненные конструкты, нуждающиеся
с позиции учителя или психотерапевта в трансформации. Специфическими
конструктами общественного сознания, присвоенными индивидом и
ставшими его личностными конструктами, могут быть и социальные
стереотипы, фрагменты канонических текстов, афоризмы великих
мыслителей, пословицы, поговорки и даже фрагменты рекламных текстовок,
заменяющих в житейском сознании систему философского или
религиозного мировоззрения.
Работами Л.С. Выготского, М. Бахтина, Ю. Лотмана показана
диалогическая природа сознания, где генезис высших психических функций
рассматривается через интериоризацию социального взаимодействия,
диалога человека со значимыми другими. Бахтиным (Бахтин, 1979) описана
и особая форма художественного творчества, наиболее ярко проявившаяся в
творчестве Ф. Достоевского, – так называемый полифонический роман, где
каждый персонаж является полноценным равноправным голосом в полилоге,
призванном найти и доказать собственную правду жизни.
Пользуясь терминологией физической науки, можно было бы сказать,
что каждый персонаж полифонического романа выступает некоей системой
отсчета и, в отсутствии абсолютной системы координат (на которую, как
правило, претендует позиция самого автора художественного текста),
полифонический роман описывает релятивизм мировоззренческих миров,
страстно стремящихся быть понятыми и услышанными.
В качестве реплик этого спора можно рассматривать и суждения, и поступки
персонажей
Отталкиваясь от идеи Бахтина, мы вводим понятие художественного
конструкта как противопоставления жизненных позиций персонажей.
Используя язык персонажных образов (на оппозиции которых и возникает
художественный конструкт), автор произведения выражает идею, для
которой еще нет понятия в языке, или эта идея столь многоаспектна, что и
не может быть выражена вербальным понятием. Поэтому требуются
противопоставления неких символов, на уровень которых могут подниматься
персонажные образы.
Система персонажных оппозиций выступает как симультанная
структура замысла, которая затем разворачивается в повествовательном
тексте. В нашем экспериментальном исследовании (Петренко, Пронин,
1990) было показано, что изменение картины мира читателя (представленной
трансформацией его семантического пространства) осуществляется по
линии художественных конструктов. Это изменение проявляется
135

в увеличении субъективной значимости данных конструктов


(операционально выражаемой при построении семантического пространства
как вклад фактора в общую дисперсию). В случае глубокого воздействия
произведения искусства на духовный мир зрителя возможно также
появление новых смысловых измерений (конструктов сознания) как
присвоенных читателем художественных конструктов произведения.
Развиваемый нами психосемантический подход к исследованию
художественного творчества реализует парадигму "субъектного" подхода к
пониманию другого. Специфика психосемантического подхода в этой
области заключается в том, что исследователь обращается к произведению
искусства через посредника – реципиента, ставит задачу увидеть, услышать,
понять и пережить произведение с позиции зрителя, читателя, слушателя,
описать произведение в его превращенной форме - форме события, опыта
духовной жизни другого человека. Реконструкция субъективного инобытия
произведения искусства осуществляется через построение субъективных
семантических пространств, являющихся операциональной моделью
сознания (в нашем случае) зрителя.
В любой содержательной области мировосприятия имеются
некие знания, необходимые субъекту для жизнедеятельности и социальных
взаимодействий, которые (если субъект не прошел специального
образования в этой области), как правило, плохо структурированы и плохо
осознаваемы (см. Келли, 1955).
Эти знания житейского или обыденного сознания, в силу их
малой осознанности самим субъектом, Дж. Брунер и П. Тагиури (Bruner,
Tagiuri, 1954) назвали имплицитными моделями личности. Категории
сознания как наиболее общие значения времени, пространства, причинности,
ценности и т.п. (Гуревич, 1972; Степин, 2000) образуют каркас этой
имплицитной модели, опосредствующей восприятие и осознание некой
содержательной области. Являясь средствами осознания, категории, как
правило,
не осознаются самим субъектом как таковые, и выделяются в рамках
рефлексии философского осознания или экспериментально-эмпирически в
психосемантическом исследовании. В последнем случае перед субъектом
ставится задача не интроспекции и рефлексии этих категорий, а
использования их в «режиме употребления» (деятельности). Субъект
реализует какую – либо деятельность, сортирует объекты (например,
произведения искусства), оценивая их по каким-нибудь шкалам,
приписывает возможные мотивы поступкам персонажей, ставит в
соответствие произведения одного вида искусства произведениям другого и
т.д., т.е. задействует свои системы категоризации, «имплицитные модели» в
«режиме употребления».
136

Получая на «выходе» исследования большую совокупность разного


рода суждений (решений) респондента, как правило, организованную в
разного рода базы данных (матрицы данных), исследователь с помощью
процедур математической статистики «вытаскивает на свет» из этих баз
данных те обобщения (категории), которыми неосознанно пользовался
испытуемый, порождая эти частные суждения. Системы категорий при
геометрическом представлении семантических пространств выступают как
категориальные оси пространств, анализируемые объекты задаются как
координатные точки внутри этих семантических пространств. Отдельные
параметры семантических пространств являются операциональными
аналогами различных параметров сознания испытуемого (Петренко, 2005).
Семантические пространства выступают ориентировочной основой эмпатии
для встраивания в мировосприятие другого человека (или для большей
рефлексии собственного сознания, если использовать психосемантические
методы в исследовании самосознания, совместив исследователя и
испытуемого в одном лице).
В рамках психосемантического подхода к исследованию восприятия и
понимания художественного произведения нами использовался, в частности,
метод триадического выбора Дж. Келли (Kelly, 1955; Франселла, Баннистер,
1987), когда сопоставление персонажей художественного фильма «Сталкер»
(Петренко, 2005) позволило выделить систему конструктов, в рамках
которых зритель воспринимал эти персонажи.
На уровне психосемантического подхода широко используется
разработанный нами психосемантический метод «множественных
идентификаций» (Петренко, 1988, 2005), где для построения семантических
пространств используется прием описания литературных или
киноперсонажей через их возможное поведение в предлагаемых
обстоятельствах. Размещение в семантическом пространстве поступков
образов (значимых) других, самого себя, образов современников,
исторических или литературных персонажей, позволяет встроиться в
мировосприятие реципиента, понять его систему ценностей, установок,
личностных смыслов.
В рамках метода множественных идентификаций мы широко
используем прием, когда поступки, через которые характеризуется персонаж,
берутся непосредственно из сюжета самого художественного произведения.
Другой предложенный нами психосемантический метод «атрибуции
мотивов» - приписывания зрителями мотивов поступкам свершаемым
персонажами (Петренко, 1988; 2009; Петренко, Собкин, Нистратов, Грачева,
1988; Петренко, Сапсолева, 2002) - позволяет реконструировать понимание
зрителями внутреннего мира персонажей. Исследования показывают, что
чем больше приятие, идентификация зрителя с персонажем, тем более
многомерным и сложным оказывается приписываемая персонажу
137

мотивационная палитра поведения, тем более субъектным, а не объектным


оказывается восприятие персонажа зрителем.
Произведение искусства представляет собой задачу на
личностный смысл, на понимание смысла бытия, выраженную языком
образов и эмоций, поставленную перед собой творцом художественного
произведения. Решение этой задачи рефлексируется самим автором
посредством созданного им художественного текста и транслируется
другим людям как продукт духовной работы по пониманию мироустройства,
выполненной в рамках новой, отличной от стереотипной, системы
категоризации.
Продукт массовой коммуникации (будь то, газетный очерк или
телевизионный репортаж) в основе своей содержат ту же систему
художественных конструктов, которая выпукло выступает в
«полифоническом романе», т.е. систему оппозиций персонажных образов.
Другое дело, что в тех, подчас редуцированных, содержащих «смысловую
неполноту» художественных формах, которыми оперирует массовая
коммуникация, могут быть опущены, свернуты или могут только
подразумеваться те или персонажи (актеры). Например, образы идеального,
типичного или отрицательного персонажа, в диалог
с жизненной позиции которого вступает автор произведения массовой
коммуникации или один из его персонажей. В роли скрытых, свернутых
персонажей могут выступать и социальные институты, которым
приписываются некие системы ценностей и мотивы и которые выступают
как коллективный наделенный волей субъект.
В любом случае, как учит нас герменевтика (Гадамер 1988, Дильтей
1987), понимать (в отличие от «познавать») можно только живое существо, в
первую очередь человека. При этом символическое, знаковое сообщение, в
качестве которого выступает как произведение искусства, так и любой текст
массовой коммуникации, в своей основе содержит перекличку человеческих
голосов, которые в свернутом виде выступают как художественные
конструкты.

Литература
Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979
Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1979
Гадамер, Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики// Пер. с
нем.; общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова. — Москва: Прогресс,
1988. — 704с.
Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1972
Дильтей, В. Введение в науки о духе (фрагменты) // Зарубежная эстетика и
теория литературы XIX—XX вв. Трактаты, статьи, эссе. — М., 1987.
138

Делез Ж., Гваттари Ф. Что такое философия. М., 2000


Джерджен Дж. Кеннет. Социальный конструкционизм: знание и практика.
Минск, Изд. БГУ, 2003
Келли Дж. Психология личности. Теория личностных конструктов. Изд.
«Речь», Санкт- Петербург, 2000
Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек – текст –семиосфера –
история. М.,1999
Петренко В.Ф. Психосемантический подход к этнопсихологическим
исследованиям// Советская этнография. 1987, № 3
Петренко В.Ф. Основы психосемантики. СПб, 2005.
Петренко В.Ф. Многомерное сознание: психосемантическая парадигма. Изд.
«Новый Хронограф», М., 2009
Петренко В.Ф., Пронин А.А. Художественный конструкт как форма
семантической организации литературного текста// Оптимизация
речевого воздействия. М., 1980, с31-35
Петренко В.Ф., Собкин В.С., Нистратов А.А., Грачева А.В.
Психосемантический анализ зрительского восприятия персонажей
фильма // Мотивационная регуляция поведения и деятельности
личности. М., 1988
Петренко В.Ф., Сапсолева О.Н. Психосемантический подход к анализу
восприятия произведения искусства // Психология искусства. Самара,
2002
Петренко В.Ф.. Конструктивистская парадигма в психологической науке //
Психологический журнал № 3, 2002 с.113-121
Рубинштейн С.Л. Человек и мир. М., 1997
Степин В.С. Теоретическое знание. М., 2000
Франселла Ф., Баннистер Д. Новый метод исследования личности. М., 1987
Bruner J.S., Tagiuri R. The perception of the people// Handbook of Social
Psychology. V 2 Addison Wesley, 1954
Kelly G.A. The psychology of Personal Constructs, N.J., Norton, 1955
139

3. Медиадискурс
как средство воздействия на сознание
140

3.1. Механизмы воздействия СМИ


на индивидуальное и массовое сознание
---------------------------------------------------------------------------------------
Когнитивное состояние адресата в ситуации речевого воздействия
Е.Г.Борисова (Москва)

Воздействие на адресата какого-либо текста - от рекламного до


литературного или публицистического - имеет как психологическую, так и
лингвистическую сторону. Психология изучает изменение состояния
психики адресата - в когнитивном, аффективном и волевом аспектах. А
задачей лингвистики оказывается инвентаризация языковых единиц,
определяющих воздействие на адресата, выявление систем и механизмов,
стоящих за ним, и моделирование воздействия, что могло бы придать
описаниям прогностическую силу.
Задача инвентаризации единиц идет активно и успешно. Исследования,
практические пособия и рекомендации описывают языковые единицы и
явления разных уровней, так или иначе влияющих на восприятие текста (1).
Отмечены фонетические свойства, имеется много наблюдений над лексикой -
как отдельными единицами, так и целыми классами, есть кое-какие сведения
о синтаксических свойствах текстов. Немало исследований посвящено
сверхфразовым единствам, риторическим приемам, прагматическим
характеристикам текстов. В результате при обращении к речевому
воздействию приходится иметь дело с большим количеством плохо
упорядоченных фактов, которые систематизируются в соответствии с
традицией структурно-системного описания языка, что далеко не всегда
приемлемо для описания и прогнозирования речевого воздействия.
Принципы систематизации языковых единиц во многом опираются на
модель речевой деятельности, которую используют исследователи при
описании интересующего их явления. Не будет преувеличением сказать, что
лингвистическая наука пока еще не готова предъявить достаточно полную и
убедительную модель речевого воздействия, хотя очевидно, что работа в
этом направлении ведется.
В данной статье мы рассмотрим фрагмент такой модели –
представление об исходном состоянии адресата и об изменениях этого
состояния в связи с воздействием тех или иных языковых единиц. На
основании описания этих изменений предлагается систематизация языковых
элементов, позволяющая моделировать речевое воздействие. Предлагаемое
описание и фрагменты модели находятся в русле лингвистики, однако они
опираются на психологическое моделирование воздействия и восприятия
сообщения.

1. Что такое воздействие на адресата


141

В общих чертах представим поведение участников общения. Мы


рассматриваем перлокутивное общение, цель которого - побуждение к
совершению какого-либо действия. В принципе перлокуция присутствует в
любом акте общения, однако нередко она отходит на задний план, тогда как в
таких видах общения, как уговаривание, реклама, публичное выступление, ее
роль достаточно велика для того, чтобы аспекты воздействия были легко
заметны. Будем опираться на то, что перлокутивное общение имеет задачей
изменить картину мира адресата, возможно, еще и эмоциональное состояние,
что все вместе должно побудить к действиям (для чего возможно применение
и дополнительных побудительных средств). Реально (это отметила
Ю.К.Пирогова) задачей может быть не только изменение, но и сохранение
картины мира, поскольку память имеет свойство ослабевать, утрачивать
отдельные блоки информации или делать их труднодоступными (тогда
требуется актуализация или освежение в памяти сведений, что часто является
задачей рекламы). Тем не менее, будем пока считать эту задачу частным
случаем общей.
Изменение картины мира осуществляется двумя путями: убеждением,
что иногда позволяет вообще обойтись без естественного языка (например,
при доказательстве теорем) и внушением - что тоже может идти помимо
языка, например, путем демонстрации картинок. Еще один вариант
воздействия - соблазнение - может не менять картину мира, а вносить
небольшие изменения, заключающиеся в признании допустимым податься
соблазну. Наибольшую роль язык играет в тех случаях, когда убеждение
сопровождается внушением и соблазнением. Поэтому будем рассматривать
воздействие как триединый процесс.

2. Способы учета когнитивного состояния адресата и его изменения

В соответствии с принятыми нами допущениями воздействие


заключается, в первую очередь, во внесении изменений в когнитивное
состояние адресата. Поэтому моделирование должно иметь дело с описанием
когнитивного состояния (картиной мира), с отражением содержания
сообщения и с набором правил, по которым это состояние должно
измениться в соответствии с полученной информацией.
В лингвистике существует немало моделей, позволяющих отразить
содержание сообщения (вспомним, в первую очередь, Модель «Смысл –
Текст», на многие годы задавшую формат описания синтаксиса и семантике в
советской лингвистической традиции(2)). Однако современные исследования
функции воздействия языка (которые называют перлокутивной
лингвистикой) показывают, что учет только собственно содержания
сообщения (даже если туда включают коннотации) недостаточен для
отражения тех изменений, которые рекламное или иное воздействующее
142

сообщение производит на адресата.


Каждое сообщение воспринимается адресатом с учетом: а) тех
импликатур, которые делает адресат в процессе понимания, б) тех
ассоциаций, которые возникают у адресата, прочитавшего или услышавшего
те или иные слова и слово сочетания. Что касается импликатур, т.е.
логических выводов из сказанного, то их роль в восприятии рекламы
неоднократно отмечалась (3). Осуществляемые адресатом самостоятельно,
выводы воспринимаются им как собственное мнение, которое не надо
подвергать критике. Поэтому умелые авторы текстов подводят адресата к
нужным выводам, предоставляя ему возможность самостоятельно сделать
последний шаг: Вы заслужили… (вывод: купите то, что вы заслужили).
Ассоциативная сеть, сопровождающая любое высказывание,
формируется из ассоциаций на слова и словосочетания, закрепленных в
языке (и отражаемых в словарях см.), социокультурных ассоциаций на
различные компоненты сообщения: на имена, названия, в том числе на
зрительные, музыкальные образы. Сюда же можно добавить более тонкий
слой ассоциаций – на цвета, линий, созвучия (в том числе, в речи). Помимо
социально значимых ассоциаций, общих для всего народа или хотя бы его
довольно значительной группы, имеются индивидуальные, групповые
ассоциации, которые можно учитывать при межличностном общении, но
вряд ли реально в массовой коммуникации. Следовательно, имеет смысл
отражать не все возможные ассоциации на сообщение – это и невозможно! –
а хотя бы самые общепризнанные.
Важно то, что повторяющиеся ассоциации усиливают друг друга,
поэтому помимо самых частых, надо еще принимать во внимание
повторяющиеся, поддерживающие друг друга ассоциации.
Следовательно, моделирование изменения представлений адресата
базируется на описании сообщения, в которое должны входить: смысл
сообщения, его импликатуры и ассоциации. Это сообщение должно заменить
собой некоторый фрагмент картины мира, называемый также когнитивным
состоянием адресата. Вряд ли можно даже предположить, что исследователи
смогут создать представление всего когнитивного состояния до общения и
после него. Однако можно выделить те его фрагменты, на которые опирается
автор воздействующего сообщения (ассоциации, оценка реалий,
эмоциональная окраска упоминаемых слов и событий и т.п.), а также те
фрагменты, которые должны быть изменены в результате воздействия
(например, представление, что какая-то услуга слишком дорога, что какой-то
товар недостаточно престижен и т.п.) Изменение когнитивного состояния
фиксируется с учетом возможных импликаций и ассоциаций.
Рассмотрим изменение когнитивного состояния адресата рекламного
сообщения:
«Отдых в Испании. Я это заслужила».
143

В исходную картину мира адресата (целевая аудитория – люди


среднего достатка, работающие или их жен, возраста 18-60) входит
представление о заграничном отдыхе как о чем-то престижном, приятном,
достаточно дорогом, что можно позволить себе нечасто. Возможно, в их
сознании уже имеется идея, что в момент кризиса это нерациональная трата.
Автор сообщения опирается это представление о приятном и престижном
пребывании в Испании на отдыхе и формулирует высказывание, которые
значит: «Вы можете, как герой рекламы, отдохнуть в Испании, т.к. Ваши
достоинства это позволяют». Собственно текст дополняется импликатурами:
отдых – отдаление от неприятностей, улучшение состояние, получение
удовольствия; заслужить – были потрачены силы, следовательно, это
позволяет теперь пойти на определенные траты.
Вероятность импликатур бывает разной: адресат не всегда делает
выводы, которые можно было бы от него ожидать. Мы перечислили самые
вероятные (вероятность больше 0,75). Однако не исключены и такие выводы:
Испания – интересное место, куда многие стремятся и т.п. Возможны и
нежелательные импликатуры (они возможны практически всегда): Испания –
дороже, чем многие другие места отдыха, туда ехать не стоит и т.п. Однако
вероятность таких выводов меньше, чем самых вероятных (хотя бы потому,
что приведенная нами импликатура является сложной, а на каждом шаге
вывода его вероятность уменьшается). Возникновение конфликта между
выводами скорее всего завершится победой более многочисленных и
вероятных выводов. (Конечно, отдельные личности могут иметь какие-то
дополнительные сведения в картине мира, влияющие на импликатуры,
например, в Испании летом слишком жарко, однако мы занимаемся
типичной картиной мира массового адресата, и исключения оставляем вне
поля зрения).
В действие вступают также ассоциации, которые в данном случае
почти сплошь положительные: отдых – расслабление, спокойствие и т.п.
Испания – солнце, море, вино, коррида, заграница и т.п. Возможна не вполне
благоприятная ассоциация – труд, которая поддерживается и в слове
заслужила. Однако неблагоприятность ее относительна (труд – в целом,
положительно окрашенное понятие в нашей картине мира), и она
поддерживает выводы об отдалении от неприятностей и о праве на затраты.
Получается, что содержание высказывания с достаточно высокой долей
вероятности должно сформировать фрагмент картины мира адресата, где
фигурирует представление: «если я поеду отдыхать в Испанию, это будет
хорошо».
Конечно, это изменение далеко не обязательно произойдет.
Рассмотрим факторы, способствующие изменению картины мира адресата и
препятствующие этому процессу.
144

3. Речевое воздействие как процесс


Мы описали часть модели, отражающую изменение когнитивного
состояния адресата. Однако сам процесс изменения далеко не прост и не
однозначен. И с точки зрения прикладных задач важно моделирование
процесса внедрения требуемого фрагмента в картину мира и
противодействия этому со стороны адресата.
Часть воздействия, соотносимая с рациональной аргументацией, -
доводы, аргументы, цепочка логических построений – описывается в рамках
целого ряда наук: риторики, технологии аргументации, логики,
искусственного интеллекта. Однако известно, что успех воздействия далеко
не сводим к принятию логических построений. Поэтому автор сообщения
прибегает к другим методам воздействия, помогающим «протолкнуть»
нужное представление (чаще всего, представление о необходимости
покупки) в картину мира адресата. Собственно, изучение речевого
воздействия – это в первую очередь, описание и моделирование именно этих
методов. (4)
Мы не можем здесь рассматривать их подробно. Перечислим те
важные факторы, на основании которых мы можем сгруппировать языковые
единицы в аспекте речевого воздействия.
В первую очередь следует обратить внимание на значения тех слов,
которые используются в анализируемом текст. Выбор слова во многом
определяет импликатуры и ассоциации, а также более сложные связи
(например, наличие нескольких значений, наличие переносного значения
слова), которые находят выражение в риторических приемах и даже тропах:
каламбуре, метафоре, оксюмороне. Заданный фрагмент информации
(значения слов, их импликатуры и ассоциации, объединенные в общую
картину содержания рекламного сообщения) может с большей или меньшей
эффективностью преодолеть критический барьер, который выставляется
адресатом. Стоит обратить внимание и на так называемый оценочный
компонент значения слова, когда само употребление лексемы уже навязывает
отношение к описываемому: хорошо это (например, драйв) или плохо
(например, опасность).
Целая группа факторов связана с имитацией речевой ситуации и
участия в ней адресата. В частности, так называемые функционально-
стилистические характеристики текста (признаки разговорной или книжной
речи, научного, официального или газетно-публицистического текста)
соответствуют той ситуации, в которой происходит общение – бытовой,
официальной, научной консультации и т.п. Если такая ситуация повышает
авторитет «автора» (от имени которого идет рекламное сообщение) и доверие
к нему, то и имитация ситуации при помощи стилистических средств –
разговорных словечек или, наоборот, научных и официальных оборотов и
т.п. – повышает вероятность успешного воздействия.
145

Известно, что воздействие тем сильнее, чем больше участие адресата


в беседе. Поэтому одним из факторов, повышающих эффективность
воздействия можно считать эмпатию, т.е. втянутость адресата в общение и
его отождествление с одним из участников. Определенная эмпатия
слушающего с говорящим имеет место практически при любом общении. Но
если удается добиться значительного отождествления адресата с автором или
героем рекламного сообщения, то адресат воспринимает доводы и
переживания автора (или героя) как свои, и вероятность успешного
воздействия значительно повышается. Например, отождествление с героиней
сообщения: «Я это заслужила!» позволяет воспринять предложение (покупка
тура в определенной фирме) как часть собственного решения.
Эмпатия определяется многими факторами. Играет роль изображение,
выбор героя (героини). В языковом аспекте эмпатия связана с лицом
местоимения: первое и второе лицо обозначает участников общения, и их
употребление означает явную имитацию диалога.
Блестящим примером этого приема стал кочующий образ, у нас
известный в виде плаката «Ты записался добровольцем?»
Кроме того, собственно воздействующих факторов, следует
учитывать прагматические аспекты и факторы, связанные с речевым
общением, в частности, понятность фразы.
И, конечно же, огромную роль в осуществлении механизмов
воздействия играет эмоциональная окрашенность сообщения. Она
определяет аффективное состояние адресата.

4. Аффективное состояние адресата и его влияние на когнитивное и


волюнтативное состояния
Психологи называют аффективным состояние эмоциональной
сферы адресата. При этом учитываются различные факторы,
характеризующие эмоции человека: их оценку (положительные или
отрицательные), интенсивность, направленность вовне и другие. О тонкости
и континуальности этой сферы говорит тот факт, что в разных языках (даже
близких культурно и генетически) наименования эмоций образуют
несовпадающие «карты»: состояние гнева в русском языке, выражающееся
словами гнев, ярость, злость, злоба, возмущение, не совпадает со значениями
слов, являющимися переводами этого понятия в английском, немецком и др.
Для нас важно, что в любом случае эмоционально возбужденный
человек может легче подаваться воздействию, чаще может быть подвигнут на
переход к действиям, чем тот, кто находится в уравновешенном состоянии.
Кроме того, некоторые эмоции и чувства – как положительные (радость,
наслаждение от предвкушения и т.п.), так и отрицательные (зависть, страх,
паника) могут заметно влиять на поведение человека, чем неоднократно
пользуются манипуляторы.
146

Таким образом, учет аффективного состояния исключительно


важен при моделировании воздействия на человека. Очевидна связь
аффективного состояния с когнитивным. В то же время, представляется, что
при моделировании изменения картины мира эти состояния надо описывать
отдельно. Аффективное состояние будет находиться в ряду факторов,
способствующих внедрению нужного фрагмента (с импликатурами и
ассоциациями) в картину мира человека.
Эмоциональная окраска языковых единиц получила уже
достаточно точное и обстоятельное описание (итоговой на сегодня можно
считать монографию В.И.Шаховского Лингвистическая теория эмоций).
Здесь только кратко перечислим, что в числе факторов, влияющих на
аффективное состояние адресата, оказывается не только специальная
эмоционально-экспрессивная лексика, синтаксические конструкции,
междометия, частицы и т.п. Определенные изменения могут вносить и
эмоционально окрашенные ассоциации. Наконец, стоит учесть и то, что
далеко не всегда эмоциональная окраска сообщения вызывает точно такое же
эмоциональное состояние у адреса. Презрение к адресату скорее вызовет у
него возмущение, а умиление чем-либо может не разделяться адресатом и
напротив, вызвать у него презрение к автору сообщения. Иными словами,
описывая ситуацию приведения адресата в эмоционально неравновесное
состояние, необходимо разделять заражение эмоцией и отражение эмоции,
примеры чего приведены в предыдущем предложении.
Как мы уже отмечали, изменение аффективного и когнитивного
состояния могут иметь следствием побуждение к действию. Рассмотрение
возникновения такого побуждения – отдельная задача.
В целом представление когнитивного и аффективного состояния и
определение способности языковых единиц (а также внеязыков компонентов
сообщения) их изменять могут использоваться для определения способов,
степени и направления воздействия. Введение в модель речевого воздействия
когнитивного состояния адресата и факторов, влияющих на успешность его
изменения (в их числе оказывается и аффективное состояние), позволяет
сводить получаемые все новые сведения о перлокутивном (воздействующем)
потенциале языковых единиц в единую систему. В эту модель можно
включать и риторические факторы (приемы, тропы, аргументацию),
невербальные компоненты воздействия. Все это позволяет надеяться на
получение практического выхода при применении таких описаний. Однако
путь этот неблизок, моделирование речевого воздействия требует еще
многих исследований как в области лингвистики, так и в смежных
дисциплинах.

Примечания
1. Список литературы, описывающей те или иные языковые единицы
147

с позиций воздействия на адресата уже значителен. Мы привели в списке


литературы только два пособия, где обобщен собранный материал. Заметим,
что претензии к недостаточной обоснованности систематизации
лингвистических единиц в аспекте воздействия мы относим и к нашим
работам 2001г.
2. Хотим обратить внимание на то, что обобщающий труд
И.А.Мельчука, включивший в себя и идеи его единомышленников, назван
«Опыт теории лингвистических моделей «Смысл – Текст». Таким образом, и
наше исследование, посвященное порождению и восприятию текста, тоже
может быть отнесено к лингвистическим моделям, в чем-то
предусмотренным этой теорией.
3. Обратим внимание как на раздел 2 главы 5 «Имплицитная
информация в рекламе и пропаганде», написанную Ю.К.Пироговой (в соавт),
так и на другие работы этого автора.
4. Мы здесь опираемся на материалы, отраженные в наших работах, в
частности «Алгоритмы воздействия», а также в ряде статей.

Литература
Борисова Е.Г. Перлокутивная лингвистика и ее преподавание. студентам-
филологам/ Е.Г. Борисова //Вестник Московского университета: серия 9:
филология № 1, 2001 - с. 115-134
Борисова Е.Г. К построению модели речевого воздействия / Е.Г. Борисова
//Труды международного семинара – «Диалог – 2001» по компьютерной
лингвистике и ее применениям. – Аксаково 2001. – с.33-36.
Борисова Е.Г. Алгоритмы воздействия /Е.Г. Борисова – М.:ЛО «Московия»,
2005 – 150с.
Имплицитность в языке и речи. Отв.ред. Е.Г.Борисова, Ю.С.Мартемьянов.
М.: «Языки русской культуры», 1999. – 200с.
Иссерс О.Е. Речевое воздействие/ О.Е.Иссерс - : Флинта, Наука, 2006 г., 136
стр.
Пирогова Ю.К. Имплицитная информация как средство коммуникативного
воздействия и манипулирования (на материале рекламных и PR-
сообщений) //Scripta Linguisticae Applicatae. Проблемы прикладной
лингвистики. – 2001.
Степанов В. Н. Речевое воздействие в рекламе./ Степанов В.Н. - Ярославль:
Междунар. ун-т бизнеса и новых технологий. Учеб.-практ. пособие. 2004.
Шаховский В.И.Лингвистическая теория эмоций. – М.: Гнозис. – 2008.
148

КОММУНИКАТИВНАЯ СТИЛИСТИКА
ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОГО ТЕКСТА
Клушина Н.И. (Москва)

В современной науке о языке возрос интерес к изучению


коммуникативной стороны лингвистических феноменов. В отечественной
лингвистике также отмечается подобный сдвиг научной парадигмы: от
системного и структурного подхода в изучении языка к
междисциплинарному и коммуникативному.
Традиционная функциональная стилистика оформилась в эпоху
утверждения системного подхода, и поэтому особенности каждого
функционального стиля рассматриваются в соответствии с ярусами языковой
системы – на лексическом, морфологическом, синтаксическом, а для
разговорного стиля – и на фонетическом уровне. Сама же стилистика
позиционируется как межуровневая дисциплина, изучающая стилевые и
стилистические особенности целых законченных произведений (текстов).
В современной стилистике утверждается коммуникативный подход к
изучению текста как речевой единицы ( Т.А. Воронцова, О.С. Иссерс, В.И.
Коньков, В.С. Чернявская и др.) . При таком подходе текст понимается не
только как высший уровень языковой иерархии, но и как речевое
произведение адресанта, направленное адресату. Текст, включенный в
коммуникативную ситуацию, является составной частью дискурса.
Публицистический текст имеет свою особую интенцию – убеждение.
Публицистический текст рассматривается как целенаправленное социальное
действие, поскольку он имеет идеологический модус и предполагает
общественную значимость. Публицистический текст включается в
идеологическую коммуникативную ситуацию и является составной частью
публицистического дискурса, понимаемого как воздействующий
(персуазивный) тип дискурса.
При таком подходе особенности текста определяются через
коммуникативный блок адресант / адресат, и схему дискурсивного анализа
можно представить в виде цепочки: адресант → интенция → текст +
коммуникативная ситуация → адресат → декодирование → воздействие
(перлокутивный эффект).
Следуя этой схеме, можно увидеть, что порождение текста диктуется
авторской интенцией (коммуникативным намерением). Таким образом,
именно интенциональные категории текста становятся
текстообразующими категориями, структурирующими конкретный текст и
подчиняющими себе все остальные лексико-семантические и стилистические
ресуры выразительности.
Коммуникативное намерение автора-публициста – убедить читателя не
просто в правомерности, но именно в правильности авторского видения,
149

авторской трактовки действительности. И весь публицистический текст


организуется под контролем этой глобальной авторской интенции. Поэтому в
любом публицистическом тексте можно обнаружить целую парадигму
интенциональных текстообразующих категорий, позволяющую автору
решить свою стратегическую задачу – убеждение адресата. Эту парадигму
составляют: идеологема как способ утверждения заданных концептов /
номинаций в публицистике; убеждение с помощью оценки; именование как
стилистико-идеологическая категория; стилистическая тональность текста;
интерпретация (языковое варьирование) как лингвистический механизм
имплицитного убеждения. Иными словами, заданная авторская идея
утверждается в публицистическом тексте с помощью авторской и
социальной оценочности, выбора номинации и стилистической тональности
текста, а также с помощью интерпретации описываемых журналистом
событий и фактов действительности. Именно эта парадигма как раз и
детерминирует однозначное понимание реципиентом основной идеи
публицистического текста и «присвоение» ее адресатом, то есть встраивание
заданной авторской идеи в индивидуальную концептуальную картину мира
адресата.
Данная парадигма интенциональных категорий публицистического
текста и шире - публицистического дискурса имеет нелинейный,
диалектический характер. Интенциональные категории тесно переплетаются,
взаимодействуют друг с другом, накладываются одна на другую, поскольку
существуют в едином текстовом континууме и реализуют единую авторскую
интенцию (убеждение). Но именно эти интенциональные характеристики
отличают публицистический текст как воздействующий тип текста от других
речевых произведений, реализующих другую авторскую коммуникативную
стратегию.
Современный публицистический дискурс демонстрирует два основных
типа идеологем: социальные и личностные. Социальные идеологемы
отражают установки и ориентиры общества на конкретном отрезке его
развития. Концептуальными для публицистического дискурса являются
идеологемы "модель будущего / прошлого", "образ друга / врага", "образ
государства", "самоидентификация народа", "национальная идея" и др. Это
базовые, онтологические идеологемы любого социума, но имеющие
конкретное этноспецифическое наполнение. Идеологемы имеют
определенную временнУю закрепленность, и в то же время они
проспективны. Если идеологемы расположить по оси времени, то можно
выделить исторические, современные и футурологические идеологемы,
отражающие историю и поиск для общества идей (например, исторические
идеологемы держава, мессианизм и футурологическая национальная идея) в
современной российской публицистике.
150

Личностные идеологемы складываются вокруг руководителя


государства, любого значительного политического лидера, героев /
антигероев своего времени. Личностные идеологемы складываются,
например, вокруг каждого руководителя государства, начиная с образа "царя-
батюшки" и заканчивая образом президента. Подобные идеологемы
укореняются в массовом сознании с помощью стереотипов, тиражируемых
СМИ, например: "вождь мирового пролетариата" (о Ленине), "гениальный
вождь и учитель" (о Сталине), "генеральный конструктор" (о Хрущеве),
"верный ленинец" (о Брежневе), "архитектор перестройки" (о Горбачеве),
"царь Борис" (о Ельцине) и т. п. Такие стереотипные номинации закрепляют
образование психологически обусловленного постоянного языкового навыка.
Знаки оценки данных стереотипных номинаций зависят от шкалы ценностей,
принятой в каждом конкретном издании.
Личностные идеологемы помогают формировать стереотипы
социального поведения, то есть выполняют морально-дидактические
функции. В личностных идеологемах на первый план выдвигается одна или
несколько (положительных или отрицательных) ведущих черт характера
личности, проявляющихся в ярких эпизодах его жизни. Эти показательные
черты в публицистическом дискурсе подчеркиваются, усиливаются,
остальные сглаживаются, затушевываются. Таким образом происходит
поэтизация или, наоборот, демонизация личности (ср. с античными героями-
масками: либо герой, либо злодей). Личностные идеологемы демонстрируют
личность не как разностороннего конкретного человека, но как рупора идей.
Именно поэтому личностные идеологемы, так же как и социальные,
биполярны (Сталин для одних – гений, для других – злодей).
Личностные мифологемы, как и социальные, формируются вокруг
категорий Добра и Зла, занимающих в иерархии человеческих ценностей
господствующее положение. Таким образом, идеологемы, в отличие от идей,
отражают не градуальность, а дуальность мышления, то есть очень близки к
мифологемам.
Идеологема – это центральное понятие публицистического дискурса.
Именно она задает идеологический модус публицистическому тексту.
Ее созданию и утверждению способствуют все остальные интенциональные
категории: стилистическая тональность, номинация, интерпретация и
оценка.
Оценочность – ведущая черта публицистического дискурса (Солганик
2002, 2005). Можно выделить два основных типа оценок, используемых
журналистами в своих текстах. Это открытая (эксплицитная) и скрытая
(имплицитная) оценки. Открытая (эксплицитная) оценка – это явное, часто
полемическое утверждение авторской позиции с помощью четких
пейоративных или, наоборот, мелиоративных номинаций. Такая оценка была
характерна для советского пропагандистского дискурса, с ярко выраженной
151

идеологической доминантой, подавляющей стремление адресата к


самостоятельности умозаключений. Сегодня открытая оценка характеризует
в основном оппозиционные СМИ с их установкой на консервацию советской
риторической традиции. В качественной же прессе сегодня для
формирования нужного общественного мнения используется скрытая
(имплицитная) оценка, способная "ненавязчиво навязать" адресату заданные
выводы. Скрытая оценка – манипулятивная стратегия утверждения
определенных идей на суггестивном, подсознательном уровне.
Существует множество лингвистических способов создания скрытой
оценки, основными из которых являются метафоры (ось зла и т.п.),
«скорнения» (Греф-фрукт и т.п.), эвфемизмы ( «установление демократии»
в Ираке), контекст, квазисинонимическая ситуация (все эти фашисты,
коммунисты, патриоты), квазицитата, сравнение. Оценка через сравнение
усложняет механизм воздействия на читателя, поскольку сравнение
становится аргументом в пользу авторской оценки. Подобные оценочные
суждения создаются с помощью уподобления событий и персонажей с
последующей экспликацией сравнения. Здесь можно выделить историческую
оценку, когда сравниваются события и персонажи с историческими фактами
и деятелями, и опережающую оценку, при которой конструируется
положительный или отрицательный образ прогнозируемого события, истоки
которого находятся в современной ситуации. Косвенная оценка – это оценка,
построенная на сравнении чужого опыта со своим (Власть… 2004). Все
перачисленные способы проявления оценки в публицистическом тексте
выполняют идеолого-прагматические функции. С помощью скрытой
оценочности журналисты утверждают в обществе определенные идеологемы,
создавая тем самым идеологическую модель общества.
Оценочность в публицистике неразрывно связана с выбором
номинации, так как номинация в воздействующей речи очень редко бывает
нейтральной. Выбор точного слова, способного подтвердить или
опровергнуть определенную идею, способного самому стать идеей, -
важнейшая задача публициста. Публицистическая номинация включает в
себя часть знаний об объекте, которая, будучи воспринятой адресатом,
перерабатывается его сознанием и становится частью его индивидуальной
картины мира. Поэтому данная интенциональная категория
публицистического текста также способствует формированию определенной
идеологии, которая утверждается в социуме.
Открытая (эксплицитная) оценка – это явное, часто полемическое
утверждение авторской позиции с помощью четких пейоративных или,
наоборот, мелиоративных номинаций. Такая оценка была характерна для
советского пропагандистского дискурса, с ярко выраженной идеологической
доминантой, подавляющей стремление адресата к самостоятельности
умозаключений. Сегодня открытая оценка характеризует в основном
152

оппозиционные СМИ с их установкой на консервацию советской


риторической традиции. В качественной же прессе сегодня для
формирования нужного общественного мнения используется либо скрытая
(имплицитная) оценка, способная "ненавязчиво навязать" адресату заданные
выводы, либо эксплицитная оценка через сравнение, при которой
усложняется механизм воздействия на читателя, поскольку сравнение
становится аргументом в пользу авторской оценки. Подобные оценочные
суждения создаются с помощью уподобления событий и персонажей с
последующей экспликацией сравнения. Здесь можно выделить историческую
оценку, когда сравниваются события и персонажи с историческими фактами
и деятелями, и опережающую оценку, при которой конструируется
положительный или отрицательный образ прогнозируемого события, истоки
которого находятся в современной ситуации. Косвенная оценка – это оценка,
построенная на сравнении чужого опыта со своим.
В соответствии с конструктивным принципом языка СМИ,
сформулированным В.Г. Костомаровым как "чередование экспрессии и
стандарта" (Костомаров 1979), именование в публицистическом тексте
реализуется как через стереотипные номинации, так и через индивидуально-
авторские. К стереотипным номинациям следует отнести концептуальную
лексику массовокоммуникативного дискурса, то есть публицистические
термины, серийные метафоры, политико-идеологические
фразеологизированные стандарты. К индивидуально-авторским
номинациям относятся авторские метафоры, в том числе и ономастические,
трансформированные фразеологизмы, ярлыки.
Публицистические термины – это наиболее частотные слова
публицистического дискурса, своеобразные маркеры описываемой эпохи. К
ним относятся многие политические и экономические лексемы, поскольку
журналистика тесно связана с политической и экономической жизнью
общества. Большинство подобных лексем заключают определенную оценку в
семе самого слова (например, олигарх, терроризм и др.). Публицистические
термины, сплетаясь в словесные ряды, составляют каркас текста, выделяют
идею, ориентируют читателя в предложенной теме, то есть образуют
открытый план передачи информации.
Метафоры в публицистике образуют второй, скрытый, оценочный
план выражения информации в тексте. Метафора – это лингвистическая
номинация, способствующая манипуляции общественным сознанием, так как
созданный с помощью метафоры подтекст строится на ассоциативных связях
и воздействует на суггестивном уровне. Публицистическая метафора
выполняет четкую прагматическую функцию – функцию убеждения,
каузации адресата через яркие образы, оценочный подтекст, так как именно в
метафоре, нередко становящейся символом, концентрируется основной
смысл текста. Публицистическая метафора – это разновидность когнитивной
153

метафоры, с помощью которой адресат получает оценочную информацию,


воздействующую на его представления о мире. Метафора в
публицистическом тексте часто возникает как авторская номинация, но,
подхваченная и растиражированная, быстро переходит в разряд серийных,
стертых публицистических метафор. Существуют и целые базовые
метафорические модели, возникшие в публицистическом дискурсе и
являющиеся яркой его доминантной чертой (напр., болезнь – врач –
лекарство как метафорическая модель российской экономики). Именно они
способствуют созданию современными СМИ единого концептуального
взгляда на мир.
Фразеологизированные публицистические стандарты (универсальные
и этноспецифические) - это те номинации, которые, помимо заложенной в
них основной информации, несут еще и дополнительные сведения о
конситуации, их породившей. Эти фразеологизированные стандарты в
большинстве своем состоят из "стертых" метафор, а также устойчивых
словосочетаний терминологического характера, имеющих
публицистическую коннотацию (напр., холодная война, железный занавес).
Они обеспечивают компрессию текста, поскольку в своей семантике
заключают целое событие. Но в то же время фразеологизированные
стандарты являются публицистическими пресуппозициями, способными
вызывать в восприятии адресата культурно-исторический фон "свернутого"
в номинацию события. В отличие от семантических и прагматических
пресуппозиций, публицистические пресуппозиции (как этноспецифические,
так и универсальные), вбирают в себя идеологическую составляющую и
способствуют стереотипизации языка публицистики.
Среди номинаций, частотных в публицистическом дискурсе, особое
место следует отвести ономастической метафоре как яркой черте новейшего
времени, не использовавшейся в советской массовой коммуникации.
Антропоним в публицистическом тексте претерпевает авторскую
стилистико-идеологическую трансформацию, что способствует утверждению
в массовом сознании определенного оценочного восприятия не только
онима, но и стоящего за ним конкретного человека (напр., слишком
Швыдкой министр) . Как и любая метафора, метафора ономастическая
является основой публицистической номинации, поскольку является
мощным языковым механизмом убеждения с помощью удачно выбранного
слова.
Ономастическая метафора сближается с ярлыком, также часто
составляющим в современной публицистике основу стратегии номинации. В
публицистике ярлык является не просто неодобрительной односторонней
характеристикой личности или явления, но их идеологической
интерпретацией. Ярлык "конденсирует" в себе отрицательный
эмоциональный заряд, оказывающий мощное воздействие на восприятие
154

читателя. Он упрощает картину мира, делает ее двухмерной, черно-белой,


таким образом способствуя уплощению и шаблонизации читательского
сознания. Выбор определенного ярлыка придает медиатексту негативную
оценочность и "заряжает" все текстовое пространство агрессивной
стилистической тональностью (напр., последний диктатор Европы – об А.
Лукашенко).
Переплетение различных номинаций в публицистическом тексте
позволяет говорить о его полифонизме. В публицистическом произведении
тесно переплетаются два плана выражения информации: открытый
(выраженный с помощью публицистической терминологии) и скрытый
(создающийся с помощью вторичной номинации и публицистических
пресуппозиций). Таким образом, публицистический текст – сложно
организованное произведение, для понимания которого необходимо владеть
определенным набором универсальных и этноспецифических
пресуппозиций, уметь адекватно декодировать текстовую и подтекстовую
информацию.
Номинация в публицистическом дискурсе – важнейшая
текстообразующая категория. Автор для реализации своей интенции должен
выбрать из публицистического словаря наиболее точные именования. В
воздействующем типе дискурса доминантными становятся оценочные
номинации, конденсирующие в себе и авторскую идею, и в то же время
оценку. Даже нейтральная номинация, погруженная в публицистический
контекст, становится оценочно заряженной. И в этой стилистической
«иррадиации» важнейшую роль играет уже такая интенциональная
категория, как стилистическая тональность текста.
Стилистическая тональность текста помогает раскрыть отношение
автора текста к действительности, его ценностные установки, идеалы,
убеждения. Но, помимо ценностной и идеологической позиции журналиста,
стилистическая тональность раскрывает и психологические установки
автора, его волевые и эмоциональные принципы. Все это передается через
риторико-композиционные приемы построения текста (тропы, фигуры,
амплификации и т.п.), которые не только вмещают в себя авторское
эмоциональное восприятие описываемых событий, но и оказывают мощное
воздействие на психо-эмоциональную сферу личности адресата, т. к.
являются средствами суггестивного влияния на подсознание читателя.
В современной публицистике мы можем встретить три основных типа
стилистической тональности, соответствующих основным типам
публицистических текстов – "оппозиционному" (негативная тональность,
нередко выливающаяся в речевую агрессию), "одобрительному" (позитивная
тональность, основная речевая тактика – комплимент) и "подчеркнуто
объективному" (нейтральная стилистическая тональность).
155

Наиболее распространенными сегодня являются тексты


"оппозиционные", с установкой на полемику и даже открытый конфликт. Это
не обязательно тексты оппозиционных правительству изданий ("Завтра",
"Новые Известия" и др.), хотя в первую очередь именно они. К
оппозиционным текстам можно отнести любые тексты, в которых авторская
точка зрения утверждается с помощью резкой критики, а стилистическая
манера речи окрашена в негативные тона. Для "оппозиционных" текстов
характерна агрессивная тональность, когда публицист, вместо того чтобы
подробно и объективно разобрать аргументы другой стороны, стремится
перехватить инициативу и любыми способами дискредитировать своего
"противника". Основная речевая тактика в текстах данного типа –
навешивание ярлыков. Отсутствие логических аргументов вуалируется
психо-эмоциональными образами, рисующими негативную картину
современной действительности. Позиция автора в подобных текстах
тоталитарна, т.е. происходит не диалог с оппонентом, а подавление чужого
мнения всеми возможными лингвистическими способами.
В текстах проправительственных изданий, коммуникативной задачей
которых является утверждение в массовом сознании принятых правящей
элитой идеологем, стилистическая тональность получает, наоборот,
одобрительную окраску. В таких текстах заданные общественные и
личностные идеологемы окружаются "сладким" контекстом. Стратегия
речевого одобрения смыкается с увещевательной стратегией рекламных
текстов. В текстах данного типа адресант использует уловки, принятые в
рекламе: замена позитивно окрашенными эмоциональными определениями
логических аргументов, что способствует продвижению авторской
идеологемы и усвоению ее через психо-эмоциональную сферу адресата, а не
его разум. Но отсутствие аргументации и использование рекламных ходов и
тактик ущемляет права читателя на правдивую, объективную информацию.
Поэтому речевое одобрение так же тоталитарно, как и речевая агрессия.
Существует в публицистике и такая стилистическая тональность, как
подчеркнутая объективность. Автор, избирая данную тональность, стремится
показать свою правдивость и неангажированность. Подобные тексты не
содержат явных сигналов оценочности, но при внимательном прочтении эти
сигналы можно обнаружить на глубинном уровне текста (количественное
соотношение позитивных и негативных деталей, композиционное
акцентирование заданных смыслов и т.п.). Их воздействующая сила на
сознание адресата неявна, но от этого не менее эффективна, т. к. не вызывает
отторжения и возражения, как открытое утверждение и пропаганда нужной
автору оценки. Основная стилевая особенность публицистических текстов –
их воздействующий характер (Володина 2003). Поэтому публицистический
текст не может быть нейтральным. Автор-публицист использует
156

всевозможные лингвистические рычаги влияния на адресата для убеждения в


правоте своей идеи.
Интерпретация, наравне с другими лингвистическими
интенциональными категориями убеждающего текста, конструирует
публицистический текст таким образом, чтобы он мог оказать максимальное
воздействие на адресата. Эта категория реализуется с помощью
«вмонтирования» в текст высоких и низких мотивов, лингвистического
редукционизма, основным проявлением которого становится умолчание,
авторских пресуппозиций и логических уловок.
Традиционно различаются утилитарные мотивы, связанные с
биологическими потребностями человека в еде, одежде и т. п., и мотивы
социальные, связанные с духовными потребностями общества. Утилитарные
мотивы рассматриваются как низкие, а духовные, социальные – как высокие.
Современный публицистический дискурс демонстрирует сегодня
перекодировку мотивов, отражающую смену базовых идеологем в
современном российском обществе. Стремление к богатству, к
неограниченному потреблению становится доминирующим мотивом,
вытесняющим мотив духовности на периферию социальных проблем,
дискутируемых в средствах массовой коммуникации.
«Мимикрию» низких мотивов под высокие следует рассматривать как
идеологическую интерпретацию действительности, намеренно отвлекающую
общество от острых социальных проблем. «Вмонтирование» в текст высоких
или низких мотивов способствует распространению через каналы массовой
коммуникации заданные ценностные установки, утверждая их в
массовокоммуникативном дискурсе, таким образом навязывая их массовой
аудитории.
Частотна в современном массовокоммуникативном дискурсе и
интерпретация с помощью пресуппозиций и логических уловок. Авторская
пресуппозиция, носящая субъективный характер, закладывается в
материал как объективная информация, не нуждающаяся в обсуждении.
Усвоение адресатом субъективной информации под видом объективной
сегодня становится возможным, поскольку адресат живет не в наблюдаемой
им самим реальности, а в реальности, интерпретируемой средствами
массовой коммуникации. Таким образом, авторская пресуппозиция,
заложенная между строк, становится мощным рычагом воздействия на
сознание адресата, так как затушевывается агрессивность коммуникативного
намерения автора изменить представления о мире читателя. Помимо
«маскировки» субъективной авторской пресуппозиции под аксиому
можно выделить способы «скрытого» убеждения, основанные на логических
уловках. Это умелая постановка вопроса, задающая тон и направление
читательской мысли; манипулирование с причинно-следственными
отношениями в тексте, когда нарушается временнОе соотношение причины и
157

следствия; уловка, встроенная в рассуждение «если … то», «если не … то».


Подобные уловки строятся прежде всего на фильтрации фактов с
дальнейшей их интерпретацией, при которой сложные явления сводятся к
простым, целое – к свойствам частей, то есть наблюдается лингвистический
редукционизм. С помощью лингвистического редукционизма адресат
получает одностороннюю, упрощенную интерпретацию действительности.
Лингвистический редукционизм проявляется в замалчивании какой-
либо информации. Цель умолчания – незаметно «подавить» чужое мнение,
что позволяет его рассматривать как способ манипулятивной интерпретации.
Умолчание дает возможность адресату усилить собственную интерпретацию
событий, замалчивая ненужные автору факты, отвлекающие читателя от
основной идеи. Сокрытие наличия вариантов, дозирование информации,
рассчитанное автором соотношение негативных и позитивных деталей –
составляющие фигуры умолчания, которую в современном
массовокоммуникативном дискурсе следует рассматривать не только как
стилистическую и семантическую категорию, но и как категорию
идеологическую. Манипулятивная роль фигуры умолчания незаметна
российскому адресату, привыкшему верить печатному слову.
Интерпретация в публицистике, как и оценочность носит имплицитный
характер, позволяющий воздействовать на бессознательную сферу
потребителя информации, что способствует усилению прагматического
потенциала публицистического текста.
Манипулятивная составляющая интерпретации в публицистике
детерминирована различными по идеологической направленности типами
изданий (проправительственными или оппозиционными), проводящими
определенную идеологическую политику. Если же брать современный
публицистический дискурс в целом, то роль различной интерпретации
одного и того же события несомненно позитивна, поскольку с ее помощью
мы слышим не унифицированный хор голосов, одинаково объясняющих
окружающую нас реальность, а многоголосие различных авторских позиций,
оценок, идеологем, то есть в целом интерпретация обеспечивает сложность и
многомерность массовой коммуникации.

Литература
Власть в русской языковой и этнической картине мира. – М., 2004.
Володина М.Н. Язык массовой коммуникации – основное средство
информационного воздействия на общественное сознание // Язык СМИ как
объект междисциплинарного исследования. - М., 2003.
Воронцова Т.А. Речевая агрессия: вторжение в коммуникативное
пространство. – Ижевск, 2006.
Иссерс О.С. Коммуникативные стратегии и тактики русской речи. – Омск,
1999.
158

Коньков В.И. Особенности преподавания стилистики как стилистик речи //


Профессия – журналист: вызовы ХХI века. Материалы международной
научной конференции «Журналистика 2006». – М., 2007.
Костомаров В.Г. Русский язык на газетной полосе. – М., 1979.
Солганик Г. Я. О закономерностях развития языка газеты в ХХ в. // Вестник
Моск. ун-та. Сер. 10. Журналистика. 2002. № 2.
Солганик Г.Я. О структуре и важнейших параметрах публицистической речи
(языка СМИ) // Язык современной публицистики. – М., 2005.
Чернявская В.Е. Дискурс власти и власть дискурса. Проблемы речевого
воздйствия. – М., 2006.
Язык современной публицистики: сб. статей /под ред. Г.Я. Солганика. – М.,
2005.
Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования / под ред. М.Н.
Володиной . Ч. 1.– М., 2003.
Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования / под ред. М.Н.
Володиной . Ч. 2.– М., 2004.
159

ДИСКУРС ТЕЛЕВИЗИОННЫХ НОВОСТЕЙ


П.Н. Кочетков (Арзамас)

Вопрос о том, имеют ли право на существование понятия типа


«медиадискурс», «дискурс СМИ», вне сомнения, является дискуссионным.
Причина этого заключается, вероятно, в весьма высокой степени
неопределенности самого термина «дискурс»: от классического – «сложное
коммуникативное явление, которое включает в себя коммуникативный
контекст, дающий представление об участниках коммуникации и их
характеристиках <…>, так и процессах производства и восприятия
сообщения» [ван Дейк 1989], до хрестоматийно метафорического - «речь,
погруженная в жизнь» [Арутюнова 1990]. Действительно, способно ли дать
его использование в исследовании что-либо новое по сравнению с
традиционным сложившейся практикой применения жанровой
дифференциации в рамках публицистического стиля?
На наш взгляд, существование названных понятий оправданно прежде
всего с точки зрения функциональной значимости объекта номинации.
Тексты СМИ, в первую очередь, служат средством формирования и
изменения ментальной модели мира в сознании адресата, то есть носят
воздействующий характер. Важно отметить, что таким адресатом в
настоящее время является не отдельная личность, а прежде всего
определенные социальные группы, члены которых имеют сходные
социокультурные характеристики. Модель мира, существующая в
коллективном сознании, имеет регулятивный характер, то есть во многом
определяет поведение групп. Процесс коммуникации в СМИ определяется
особенностями исторического периода и социальным устройством общества
и, в то же время, призван формировать общественные структуры,
репрезентируя систему ценностей отдельных социальных групп и выражая
отношения между этими группами [Lipmann 1922]. Функция
информирования о событиях реальной действительности приобретает при
этом вторичное значение.
Информирование – сообщение адресату сведений, недоступных его
непосредственному восприятию. Сам язык безразличен к критерию
истинности/ложности, а информация (диктум) сама по себе не содержит
каких-то ценностных установок. Текст СМИ, между тем, является
коммуникативным образованием идеологического (курсив наш – П.К.)
характера, возникающим как «событие встречи текста и конкретного
сознания» (М.М.Бахтин).
Функциональный стиль является разновидностью литературного языка,
обладающей определенным набором языковых средств. Эти языковые
средства реализуются в определенных устойчивых формах, отражающих
исторически изменчивые представления о коммуникации внутри
160

определенной модели мира, – жанрах речи. Отличительной особенностью


публицистического стиля является использование языковых средств,
позволяющих осуществлять речевое воздействие на адресата и передавать
субъективное отношение повествователя к содержанию описываемого.
Однако простая «инвентаризация» этих средств, даже в динамическом
аспекте, едва ли способна выявить особенности процесса. В телевизионных
новостях воздействие осуществляется не только и не столько за счет
языковых средств, так как носит скрытый характер.
Жанры в силу своей конвенциональности и структурированности
облегчают восприятие информации. В строгом смысле телевизионные
новости не являются жанром, так как представляют собой сложное
коммуникативное образование, где используются жанры разных групп,
тематически связанных с описываемым событием: заметку, репортаж,
интервью, очерк.
Концептуальное содержание текста телевизионных новостей как
единого целого (дискурса) моделируется. Эта концептуальная целостность не
возникает сама по себе за счет хронологической рамки («В нашей программе
вы узнаете о сегодняшних событиях в стране и в мире»), а является
результатом встречи двух сознаний – автора и адресата. Причем адресатом,
как было отмечено выше, является социальная группа, так как система
приоритетных проблем формируется в ходе обсуждения материалов СМИ с
другими людьми.
Функциональная значимость элементов языка СМИ ориентирована не
столько на значение, сколько на смысл, возникающий в ходе интерпретации
сообщения адресатом. Интерпретация при этом понимается как рефлексия в
ходе установления связи между содержанием сообщения и личным опытом, в
котором первостепенное значение приобретают ценностные установки
индивида, формирующие мифологическую матрицу сознания.
Таким образом, говорить о возможности анализа дискурса
телевизионных новостей как самостоятельного объекта исследования
позволяет, во-первых, единство и взаимодействие средств разных
модальностей, формирующих его содержание, и, во-вторых, наличие
определенного формата, в рамках которого это единство реализуется. Термин
«формат», вслед за Д. Элтейдом [1979], мы понимаем как «рамку или
перспективу, которая используется для того, чтобы подать или истолковать
те или иные феномены». Формат призван сформировать у адресата
определенную установку путем реализации в медиа-реальности комплекса
коммуникативных стратегий. Формат задает способ структурирования
пространственно-временных отношений в этой реальности и определяет
особенности коммуникации.
Дискурс телевизионных новостей часто становился объектом изучения
как социологов, так и лингвистов. Лингвистов интересует прежде всего
161

арсенал семантических, морфологических, синтаксических и


фонологических средств создания вариативности, посредством которых
конструируется информационное пространство новостей а также
расшифровка кодов новостного текста и определение их возможностей в
манипулировании сознанием адресата. При этом «скрытая
идеологизированность» и «искажение реальности» рассматриваются в
качестве констант дискурса новостей.
Наиболее распространенным в практике исследований является
использование сопоставительного дискурсного анализа, опирающегося на
модель, предложенную Т.А. ван Дейком [1989], где поуровневый анализ
восходит к анализу макро- и суперструктур. В качестве объекта исследования
чаще всего выбирается не вся программа, а отдельный сюжет.
Действительно, предметом обсуждения становится именно отдельное
событие, а не вся программа новостей. Вопрос заключается в том, в какой
степени на его истолкование влияет «грамматика» дискурса: место в
последовательности сюжетов, длительность, средства актуализации.
По нашему мнению, реализация основной функции в дискурсе
возможна лишь при формировании программы новостей как единого текста,
обладающего категориями целостности и связности, так как виртуальный
дискурс представляет собой «множество коммуникативных фрагментов,
выступающих в виде совокупного поля, не сведенного в централизованно
построенную систему» [Гаспаров 1996: 164]. Полевая структура дает
возможность исследователям использовать по отношению к выпуску
новостей такое понятие как «гипертекст» [Кирия 2007], хотя на первый план
здесь выдвигаются такие признаки, как открытость и потенциальная
возможность варьирования составляющих его структурно-семантических
единиц (сюжетов). В традиционном понимании термина нелинейность
гипертекста определяется свободой адресата в структурировании
воспринимаемой информации.
Однако эта свобода ограничена, и в качестве примера этой
ограниченности можно привести телевизионную программу «Время»
накануне президентских выборов 2000 года, где значимость отдельных
сюжетов формировалась на уровне суперструктур: открытие детской
спортивной школы по дзю-до (этот вид борьбы являлся элементом имиджа
В.В.Путина), арест коррумпированных милицейских чинов, ликвидация
чрезвычайной ситуации. Главными действующими лицами являлись члены
межрегионального движения «Единство»: знаменитый борец А.Карелин,
глава МЧС С.Шойгу, борец с организованной преступностью Л.Гуров. Таким
образом, движение «Единство», поддерживающее кандидатуру Путина,
формирует в сознании адресата образ гаранта безопасности, порядка,
справедливости. Гораздо менее профессионально было реализовано создание
мифа «апокалиптичности» ухода В.В.Путина осенью 2007 года, когда в
162

формате «soft news» тематически объединялись фрагменты, где смысловым


центром являлись комментарии «акторов», представляющих различные
социальные группы.
Программа новостей есть совокупность последовательных сообщений
о событиях, что предполагает членение континуума на эпизоды, имеющие
временную и пространственную локализацию, то есть наррацию
(повествование). Это является достаточным основанием для возможности
осмысления программы новостей с помощью таких категорий нарративного
анализа, как: 1) нарратор (повествователь, реализующий стратегии
информирования и/или убеждения с помощью «голосов» и «точек зрения»),
2) композиция наррации, 3) адресат, выбирающий стратегии
согласия/несогласия или отстранения. Анализ той или иной категории не
является автономным, это способ входа в «герменевтический круг»
медиатекста.
Цель нарратора – конструирование в сознании адресата с помощью
последовательности отдельных событийных фрагментов более или менее
целостной в смыслополагающем плане картины мира. Конвеционально
заданная рамками формата значимость сообщения (событие есть то, что
изменяет существующую картину мира) предполагает его осмысление -
перенос информации из сферы знания в сферу убеждения адресата.
А.Дерябин [1998] характеризует эту коммуникативную стратегию как
«дискурсивную возгонку (sublimation)», где происходит восхождение от
речевого жанра «анекдота» к жанру «притчи» с присущими им сменой
«голосов» и социальных ролей повествователя.
Это также отражается в четко организованной формальной и
содержательной структуре дискурса [Heinderyckx 1993]. Функциональность
каждого структурного элемента дискурса строго определена и соотносится с
иерархией соответствующих этим элементам «голосов».
Телеведущий в студии – аукториальный повествователь,
предполагаемый носитель объективного знания. Сообщаемая им информация
задает хронотопические рамки события (framing), Используемые языковые
средства должны быть лишены эмоционально-оценочных коннотаций, к
экстралингвистическим условиям относятся взгляд, устремленный прямо в
объектив камеры и голос, лишенный эмоций.
Функция репортера – динамическое развертывание повествования о
событии (focusing).
Значимость события для телезрителя во многом определяется
доминирующей стратегией восприятия информации
(согласия/несогласия/компромисса). При этом в центре его внимания
находится не репортер, а очевидец или непосредственный участник
(«актор»). Именно их оценка событий способна в большей мере повлиять на
163

возможное изменение стратегии телезрителя и реструктуризацию или


упрочение существующей в его сознании картины мира (realizing).
Завершающий этап (closing) предполагает большую степень свободы,
так как ему отводится особая роль в формировании «предполагаемого
значения» [Hartley 1982]. В качестве нарратора здесь может выступать
репортер, ведущий в студии или «голос за кадром».
Таким образом, институциональные роли нарратора различаются по
конвенционально приписываемой им степени объективности/субъективности
и степени вовлеченности в событие, что поддерживается соответствующим
видеорядом. При формировании структуры нарратива необходимо учитывать
предполагаемую стратегию восприятия информации телезрителем.
Западноевропейская тележурналистика, как государственных, так и
частных каналов, декларирует принцип максимальной объективности
подаваемой информации, что предполагает нейтральность подачи
информации и фактическую точность. Так, впечатление беспристрастности
репортера создается через интервьюирование очевидцев события,
высказывающих разные точки зрения. Канал «Euronews», например, вовсе
исключает «роли» ведущего в студии и репортера, заменяя их голосом за
кадром, а «очевидца» стремится заменить «актором». По сходной модели
построены программы новостей на канале «Вести – 24 часа». В наибольшей
степени стремление к объективности проявляется в «брендовом» для
«Euronews» формате «без комментариев», где словесный ряд полностью
исключен. Однако самостоятельность такого способа подачи новостей,
нарушающего законы нарратива, оказывается иллюзорной, поскольку
событие подвергается осмыслению лишь будучи встроенным в
информационный контекст, содержащий необходимые сведения о сути
происходящего.
Исследователи отмечают, что предполагаемая объективность во
многом имеет мифический характер. Коммуникативная стратегия
информирования, целью которой является достижение «хорового
единогласия» есть некая абстракция, поскольку в реальности результат
воздействия на адресата есть сумма векторов разных стратегий, каждая из
которых закреплена за определенным типом нарратора с присущей ему
риторической картиной мира: императивная – ведущий в студии,
вероятностная – репортер, автореферентная – очевидец. Наррация как
развертываемое предицирование с присущими ему категориями времени,
пространственности и модальности не может существовать вне зависимости
от «Я» повествователя, предстающего в разных ипостасях. «Вся речь
внутренне ориентирована к я говорящего, даже если он себя не называет»
[Булгаков 2008: 160].
Формирование «предполагаемого значения» в сознании зрителя
осуществляется с помощью системы визуальных и словесных кодов,
164

организующих структуру программы новостей и отдельных сюжетов [Hall


1997]. Реализация этого значения требует подачи сюжетов не только как
совокупности, но прежде всего как последовательности. Принципы
расположения при этом могут быть различными (хронологический,
пространственный, тематический). Из-за ограниченности времени на
подготовку к трансляции в выпусках новостей часто сочетаются
оперативные, «горячие» новости («hard news») и тематические сюжеты,
актуальность которых сохраняется на протяжении более длительного
периода («soft news»). Особенно наглядно это проявляется в утренних
программах, когда нехватка свежих новостей особенно ощутима, а
повторение вечерних влечет за собой падение зрительского интереса. Однако
главной задачей редактора программы является создание единства предмета
повествования (актуальной событийной картины мира) и единства
предполагаемого знания о ней.
На российских телеканалах программа новостей редко создается как
единый текст, который может быть осмыслен на уровне макропропозиций.
На региональных каналах, по нашим наблюдениям, основной причиной этого
явления представляется, в первую очередь, отсутствие у авторов программ
необходимых знаний в области теории коммуникации. Вторая причина,
заключается в том, что процесс подготовки выпуска новостей определяется
прежде всего внутренними условиями телеканала, а не внешними
обстоятельствами и даже не долгосрочными целями. При любом
столкновении профессиональных стандартов с логикой организации
конфликт разрешается в пользу оперативных правил [Epstein, 1973].
Немаловажное значение имеет и финансовая зависимость от администрации
территориального образования. Претензии, предъявляемые на Интернет-
форумах к региональным программам новостей, сводятся в основном к
жалобам на избыток сюжетов о деятельности руководства региона,
малоинтересных массовому зрителю.
На коммерческих каналах фрагментарность новостей обусловлена
стремлением к повышению рейтинга канала (и как следствие, привлечению
рекламодателей) за счет сюжетов криминального, сенсационного или
скандального характера. Подобные сюжеты объединяются в специальные
программы типа «ЧП» (НТВ), «Час пик» (РЕН ТВ), «Экстренный вызов 112»
(Пятый канал) с размещенными в них рекламными блоками.
В дискурсе российских программ новостей, который более близок
американской, нежели европейской, модели, можно отметить целый ряд
основных особенностей, большей частью заимствованных.
1. Особый характер воскресных, так называемых информационно-
аналитических, программ, которые ориентированы на интеграцию
информационной и развлекательной функций. Подобное явление, возникшее
как реакция на падение рейтинга новостей на телевизионных каналах США,
165

получило название «infotainment» [Postman 1985]. С точки зрения


особенностей нарратива оно характеризуется преобладанием элементов
драматургического дискурса над информационным.
В соответствии с законами жанра особая роль здесь отводится
повествователю – ведущему. На смену обезличенному аукториальному
повествователю приходит персонифицированный рассказчик, в образе
которого могут реализоваться элементы самых разных архетипов: от
«мудрого старца» до «трикстера», в традициях постмодернизма («Воскресное
Время» Екатерина Андреева, Юлия Панкратова, Петр Толстой», «Вести
Недели с Евгением Ревенко» - ОРТ, «Неделя с Марианной Максимовской» -
РЕН-ТВ; «Сегодня. Итоговая программа с Кириллом Поздняковым»,
Главный герой с Антоном Хрековым» - НТВ, «Постскриптум с Алексеем
Пушковым», «В центре событий с Анной Прохоровой» - ТВЦ). Отсюда
стремление к созданию «индивидуальных мифов» популярных телеведущих
через их участие в других рейтинговых программах разных жанров («Танцы
со звездами», «Пока все дома» и др.).
Такой подход в значительной мере соответствует стереотипам
традиционного общества, где степень доверия адресата к получаемой
информации во многом зависит от его внутреннего расположения к
повествователю. Именно поэтому завершающим передачам недельного
цикла отводится особая роль в экспликации «предполагаемого значения»
главных событий недели.
2. «Таблоидный» характер подачи топиков в начале программ
новостей: использование экспрессивного видеоряда, сопровождающегося
броскими заголовочными формулировками («Друзья, прекрасен наш союз!»
(о выступлении Путина на португальском саммите); «Плюс асфальтизация
всей страны: Удастся ли России освободиться хотя бы от одной из своих бед»
(о новых технологиях в строительстве дорог) [ОРТ: 28.10.2007]. Одним из
основных средств привлечения внимания при этом является использование
интертекстуальности. Трансформация прецедентных текстов как форма
языковой игры - не только стилистический прием, привносящий элемент
развлечения или придающий иронический оттенок, но и средство
формирования образа адресата. Процесс получения информации
превращается в процесс декодирования, увеличивающий возможности
интерпретации и увлекающий самой языковой игрой в духе постмодернизма.
По правилам этой игры источники должны быть узнаваемы, а стало быть,
заголовки ориентированы на адресата, обладающего определенными
социально-культурными фоновыми знаниями. В одном случае это человек,
хорошо знакомый с русской классической литературой и историей, в другом
– игра слов требует знания жаргонной лексики («Мы обуем всю страну»:
Репортаж из калошной столицы России) [Пятый канал: 23.01.2008].
166

Заголовки новостей в настоящее время на большинстве телевизионных


каналов состоят из двух частей, содержание которых находится в
пояснительных (как в приведенных выше примерах) или причинно-
следственных отношениях. В последнем случае одна из частей формулирует
проблему, связанную с событием, и строится по схеме вопросительного
предложения. В препозиции она обычно называет возможную причину
события, в постпозиции – возможное следствие или порождаемую проблему.
Анонс новостей приобретает все большую значимость в композиции
нарратива. Характер его подачи все больше соответствует «клиповому»
восприятию телевизионных программ телеаудиторией и в то же время сам
способствует его формированию. Логическое и интонационное
акцентирование актуального членения заголовка при этом не является
единственным средством привлечения внимания зрителя. Так, в последнее
время эффект драматизации, свойственный «инфотейнменту», создается за
счет взаимодействия «голосов» ведущего за кадром и «актора» в кадре (так
называемый «синхрон»). Определенная интрига, которая возникает за счет
наложения императивной и автореферентной картин мира в заголовке,
вызывает интерес к содержанию всего сюжета, таким образом способствуя
реализации основной функции заголовка. Кроме того, немаловажно, что
включение непосредственного участника в самом начале способно
нейтрализовать возможную стратегию неприятия информации.
3. Принципы отбора сюжетов и способы их представления и
развертывания в нарративе достаточно ясно отражают ориентацию каналов
на ментальную модель мира адресата, его интересы как выражение скрытых
потребностей («Мы расскажем Вам о самых важных и интересных
событиях». Сети НН). Так, в последнее время можно наблюдать отступление
от принципов структурирования нарратива даже в такой «консервативной»
программе новостей, как «Время»: «Авария на водопроводе в Краснокамске»
- «суд над майором Евсюковым» - «рабочий день президента
Д.А.Медведева» - «Олимпиада в Ванкувере» - «рабочий день премьер-
министра В.В.Путина» [ОРТ: 16.02.2010].
Коммерциализация телевидения, с одной стороны, и падение интереса
к политической жизни, с другой стороны, вызвали стремление максимально
расширить зрительскую аудиторию за счет включения в «арсенал» новостей
приемов, появившихся первоначально в печатных СМИ и получивших
название «нового журнализма» (Ф.Мейер). Сюда можно отнести активное
использование стилистически маркированных элементов, прежде всего
имитирующих живую разговорную речь и выходящих за пределы норм
литературного языка, а в видеоряде - широкое использование репортерами
визуальных «ролевых» метафор. Так, в сюжете, в котором рассказывается об
уличных обменных пунктах валюты, репортер занимает место кассира, а
камера располагается за спинами клиентов на «точке зрения» внешнего
167

наблюдателя. В серии зарисовок, посвященных проблеме распределения


денежных средств Дорожного фонда РФ, репортер, не касаясь сути проблемы
и не комментируя правительственных решений, «играет роль» водителя-
дальнобойщика, уставшего от частых поломок машины.
Средствами формирования «предполагаемого» значения в вербальном
коде также являются синтагмы со значением субъективной модальности,
метатекстовые и интертекстовые элементы. На российском телевидении их
использование в словесном ряде не является привилегией репортера. В
большинстве случаев стилистическое единство текста, созданного одним
нарратором и распределенного между разными «голосами», очевидно.
Падение рейтинга программ новостей на телевидении нашей страны на
рубеже веков, как и в США, особенно среди молодого поколения, можно
рассматривать как коммуникативную неудачу, являющуюся следствием
неадекватного представления образа адресата в существующей модели
дискурса. По данным компании TNS Global, наибольший рейтинг среди
программ новостей в России имеют программы канала «Россия» и ОРТ, что
может свидетельствовать как о достаточной консервативности
телеаудитории, так и о большей степени соответствия программ данному
формату.
На наш взгляд, использование принципов и категорий нарративного
анализа, как разновидности анализа дискурсного, в наибольшей степени
соответствует особенностям формата новостей. Анализ обширной
литературы, посвященной телевизионным новостям, показывает отсутствие
каких-либо аспектов, которые не могли бы быть интерпретированы с этих
позиций. Применение инструментов нарративного анализа в
структурировании единства референтного (о котором сообщается) события и
коммуникативного (события самого сообщения) дает возможность
телеканалам формализовать процедуры создания единых (и вербальных, и
визуальных) текстов новостей с учетом предполагаемого образа адресата. С
точки зрения интерпретации новостей нарративный анализ позволяет
описать совокупность используемых в программе семиотических кодов,
восходящих к сущностным характеристикам скрытого повествователя
(интенциональным, аксиологическим, социально-ролевым).

Литература
1. Арутюнова Н.Д. Дискурс//Лингвистический энциклопедический словарь.
– М,, 1990.
2. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. – М., 1975.
3. Булгаков С.Н. Философия имени. – М., 2008.
4. Ван Дейк Т.А. Язык. Познание. Коммуникация. - М., 1989.
5. Гаспаров Б. Язык. Память. Образ / Б. Гаспаров. - М., 1996.
168

6. Дерябин А. Телевизионные новости как коммуникативное событие //


Дискурс. - №7. – 1998.
7. Кирия К.Д. Новостной телевизионный текст: структура, стратегия,
экспрессивность: дисс….канд.фил.наук. –М., 2007.
8. Altheide D., Snow P. Media Logic. - L., 1979.
9. Epstein E.J. News from Nowhere: Television & the News. -N.Y., 1973.
10.Hall, S. The rediscovery of «ideology»: return of the repressed in media
studies// Gurevitch, M., T.Bennet, J.Curran & J. Woollacott (eds). Culture society
and the media. London: Meuthen, 1982.
11.Hartley, J. 1982. Understanding News. London: Routledge.
12.Heinderyckx, F.1993 Television news programmes in a Western Europe: a
comparative study// European Journal of Communications. Vol.8.
13.Lippman W. Public Opinion. -N.Y., 1954.
14.Postman, N. Amusing Ourselves to Death: Public Discourse in the Age of Show
Business. – New York: Penguin, 1985.
169

Интервью как средство реализации православной риторики


Л.Р.Омарова, О.А. Масурова (Махачкала)

Жанр интервью представляет публицистический стиль, который


достатояно давно служит объектом исследования в рамках стилистики и
риторики. Что же касается «православной риторики» «и православного
стиля», то современная филологическая наука долгое время обходила их
молчанием.
Известно, что ни одна языковая система не является статичной, а
подвергается динамичному, исторически обусловленному изменению.
Понятие «стилистика» также не является константой. Это активно
развивающаяся область языкознания. До недавнего времени не все
исследователи были едины даже в определении количества и номинации
стилей. Например, академик В.В. Виноградов выделял обиходно-бытовой,
обиходно-деловой, официально-документальный, научный,
публицистический и художественно-беллетристический стили.
[Виноградов, 1963]. А.Н. Гвоздев предлагал разграничить стили по
устной и письменной форме предъявления (книжный и разговорный
стили). Стиль книжной речи, в свою очередь, дифференцировался на стиль
художественной литературы и стиль научно-популярной литературы , на
деловой стиль и публицистический стиль [Гвоздев, 1965]. О.А. Крылова,
В.В. Одинцов, М.Н.Кожина также выделяли книжные стили (научный,
официально-деловой, газетно-публицистический, художественный) и
разговорный стиль [Крылова, 1979, Кожина, 1993].
Но стилистика, на наш взгляд, не представляется полной без
православного слова. В 50-70 гг. советская лингвистика, ограниченная
исторически сложившейся общественно-политической реальностью, не
имела практической возможности разрабатывать данное направление. Вместе
с тем, еще в середине прошлого века на необходимость выделения в качестве
еще одного функционального стиля «стиля религиозного» указывала
М.Н.Кожина [Кожина 1968:174].
За исходный пункт брался один из основополагающих принципов
выделения стиля – форма общественного сознания. То есть, одним из
главных экстралингвистических факторов выделения церковного стиля
является религия, в нашем случае – православие как форма общественного
сознания. В последние десятилетия XX века, начиная от
«постперестроечного» времени и по настоящее время к этой позиции
присоединяется все больше российских исследователей. Но среди
современных ученых еще нет единодушия в определении номинатива
данного стилистического направления. Предлагаются различные
определения: религиозно-проповеднический стиль [Гостеева, 1997, Крысин,
1996], религиозный стиль [Лейчик, 2000], церковно-религиозный стиль
170

[Крылова, 2001], церковно-проповеднический стиль [Грудева, 1999, Ипатова,


2004].
Мы присоединяемся к общей точке зрения о необходимости
выделения стиля, но вариант, включающий в своем составе определение
«проповеднический», считаем не вполне правомерным, так как сфера
применения данного стиля не ограничивается жанром проповеди.
Упоминание «проповеднический» искусственно сужает жанровое богатство
стиля; проповедь, безусловно, представляет собой неотъемлемую, наиболее
значимую часть богослужения, но на сегодняшний день далеко не
единственную.
Учитывая, что текстовые варианты имеют общую форму
общественного сознания, абстрактный тип мышления, единую целевую
установку и коммуникативную ситуацию, мы объединяем их в церковно-
религиозный стиль (ЦРС). Выделяя ЦРС, мы понимаем условность данной
номинации, так как принятие Русью христианства и формирование духовных
жанров произошло за восемь веков до того, как было сформировано само
понятие «норма литературного языка».
Вышеперечисленные авторы предлагают различные варианты
дальнейшей дифференциации ЦРС, в большинстве своем, не учитывающие
требований современности. Так, не может, на наш взгляд, считаться
правомерным предложенное С.Н. Ипатовой выделение 5 подстилей ЦРС: а)
вероисповедный – катехизический; б) гомилетический – дидактические и
панегирические жанры проповеди; в) эпистолярный – переписка духовных
лиц друг с другом или с мирянами; г) художественно-проповеднический –
различные тексты, соотносимые с жанрами художественной литературы
(дума, плач, песнь и др.); д) молитвенный.
Да, в течение многовековой истории церковная риторика реализовала
свое воздействие на адресата посредством традиционных жанров:
проповедей, поучений, толкований, молитв и т.д. Но современность
предлагает церкви новые формы и методы воздействия, которых не было
ранее: общественно-духовные выступления на православных съездах,
обращения духовных руководителей на официальных встречах, а также
выступления служителей церкви в СМИ. В приведенной дифференциации,
как видим, за гранью исследования оказываются выступления служителей
церкви на православных съездах, общественно-политических мероприятиях,
на официальных встречах с главами государств и т.д. И, что в настоящее
время представляется особенно важным, не дифференцированы выступления
в прессе, на телевидении и в других современных средствах массовой
информации, которые традиционно соотносятся с публицистическим стилем.
Вместе с тем нельзя не признать, что на стыке двух стилей происходит
взаимопроникновение одного функционального стиля в другой, между ними
идет некоторое «размывание» границ. Например, сложно квалифицировать
171

научную статью как собственно научный стиль или сугубо


публицистический. В аспекте нашего исследования особое внимание
обращают на себя выступления церковнослужителей в СМИ в жанре
интервью.
Интервью как форма предъявления информации репрезентирует
древнейшее положение о первичности диалогического повествования.
Двунаправленный речевой поток в диалоге (соответственно, и в интервью)
более соответствует природе вещей, поскольку мирозданию свойственна
биполярность. Вместе с тем, при проведении интервью перед журналистом
стоит сложная задача релевантного распределения акцента среди трех
участников общения: самого журналиста, интервьюируемого и читателя.
Для православной риторики задача еще более усложнена, так как
интервью представляет четырех участников коммуникации: журналиста,
читателя, священнослужителя и Бога, от имени которого предоставляется
священнослужителем информация. То есть, формирование информации в
таком интервью изначально отличается от общепринятой формулы, так как
интервьюируемый – служитель церкви – выступает не от своего имени, а как
проводник истин Священного Писания, проводник Бога. Нести такую
моральную ношу – огромная ответственность.
В газетах «Известия», «Комсомольская правда», «Труд», «Российская
газета» мы читаем эксклюзивные интервью, которые давал журналистам
Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. Среди вопросов, заданных
главе Русской Православной Церкви, есть простые и сложные, закрытые и
открытые, узловые, наводящие и др.
Как показывает материал, доброжелательная позиция, стремление не
обидеть и не оборвать своего интервьюера, стремление представить наиболее
полный и исчерпывающий ответ является одной из наиболее характерных
особенностей интервью в православной риторике.
- Говорят, вас никто и никогда не видел в гневе. Вы умело
контролируете эмоции или благодушны, не вспыльчивы по складу
характера?
- Как раз не могу сказать о себе, что не вспыльчив. Вас это
удивляет? Патриаршее служение – совершенно особое. С одной стороны,
ясно видишь свою немощь, а с другой – не перестаешь удивляться: откуда
берутся силы? Видимо, это Господь покрывает мою немощь, дабы не было
препятствий в деле Божием. [Известия, 2007, 02.04]
Быть проводником идей Бога, опираться на Его поддержку – такова
главная особенность интервью в ЦРС, которая способствует формированию
его основной стилеобразующая характеристики – распределению акцента
среди четырех участников-коммуникантов.
Слияние собственно интервью и гомилетической проповеди
наблюдается достаточно часто, что позволяет нам говорить о синтетическом
172

характере жанра. Данная особенность является еще одной характеристикой


интервью ЦРС:
-При взлете и посадке читаете какую-нибудь молитву? Какую?
-Начиная путь, осеняю себя крестным знамением, испрашиваю у
Господа благословение на дорогу. А приземляясь – благодарю Бога.
Апостол Павел призывал христиан к непрестанной молитве (1 Фес. 5. 17),
подразумевая не только непосредственное обращение к Богу, но и
всегдашнее памятование о Нем, о Его присутствии в нашей жизни.
Постоянная молитва помогает превозмогать жизненные тяготы, делает
более совершенной радость, скрашивает беду. Поэтому стараюсь
следовать апостольской заповеди.[Известия, 2007, 02.04]
Как видим, особенностью представленного фрагмента является не
просто практически ожидаемый ответ на простой вопрос, а дальнейшее
распространение мысли. И вот здесь, несомненно, присутствует связь
интервью и православной проповеди. Эту особенность мы отмечаем как
наиболее яркую характеристику православного интервью и рассматриваем
это явление как закономерное, так как СМИ представляют обширную и
долговременную трибуну, с которой возможно обратиться к населению с
пастырским словом. И если существует часть людей, которая регулярно
посещает церковные службы и слушает передачи, где звучит Слово Божье
(Слово пастыря), то есть и большая часть населения, которая далека от темы:
православие за долгие предыдущие десятилетия утратило часть своей
паствы. Интервью, представленное светским печатным органом, дойдет до
значительно большего круга читателей, которые не только узнают, что
патриарх просит у Бога благословения и благодарит Его за благополучие в
делах (что само по себе не вызывает удивления), но исподволь получат
малую толику сведений по основам православия. Идет непрестанное
поучение, в подсознание адресата постепенно закладываются основы
религиозности.
- Кто-то из американских астронавтов вспоминал, что в космосе
видел нечто необъяснимое, глубоко потрясшее его. Некоторые
комментаторы предполагали, что то была, возможно, близость к Богу. Вы
допускаете хоть малейшую вероятность чего-либо подобного?
- "Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят" (Мф. 5. 8), –
говорится в Евангелии. Каждый человек может искренней молитвой
приблизиться к Творцу, и тогда Он приближается к нам (Иак. 4. 8). В
Священном Писании есть замечательные слова о том, что Господь
"недалеко от каждого из нас: ибо мы Им живем и движемся и существуем"
(Деян. 17. 27-28).
Однако, и об этом говорили святые, есть опасное состояние
духовной прелести, при котором человек высоко думает о себе, считает
себя достойным лицезреть Божественные тайны. В таком состоянии
173

можно оступиться, принять ложное за истинное. Чтобы этого не


произошло, необходимо смирение, осознание своего недостоинства, ибо,
повторю, "Бог гордым противится, а смиренным дает благодать" (Иак. 4.
6).[Известия, 2007, 02.04]
Вопрос, как и всегда, поставлен жестко, журналистам любопытен
даже не сам ответ, сколько та словесная игра, которая последует за этим.
Алексий II принимает любой уровень игры. Как и в предыдущих фрагментах,
здесь наблюдается его желание разрешить ситуацию в пользу читателя.
Ответ патриарха практически представляет собой поучающую «мини»-
проповедь. В этом малом по объему фрагменте автор сумел донести до
читателя три тезиса:
− молитвой приближаешь себя к Богу;
− Бог всегда рядом с нами;
− смирение – путь к истинной вере.
Каждый из этих тезисов аргументирован фактическим материалом –
цитатами Священного писания. Ответ патриарха не несет в себе
утвердительной или отрицательной информации, но представляет читателю с
позиций веры самому решить вопрос. В этом, на наш взгляд, еще одна
стилеобразующая характеристика интервью как жанра ЦРС.

Открытость в последние годы священнослужителей для СМИ


способствовала обсуждению значительного круга вопросов, среди которых
не только вопросы веры:
-Тема церковной жизни актуализирована выходом на экраны и
показом по ТВ фильма Павла Лунгина "Остров". Вы встречались с его
создателями. Скажите, почему вам понравился фильм? Я слышала от
верующих, что замечательные актеры не в состоянии постичь и передать
духовный феномен монашества. Почему вы приняли фильм, что оказалось
решающим для вас?
-Я не согласен с тем, что актеры не могут постичь феномен
монашества. Недаром к монашеству приходят самые разные люди, в том
числе и актеры. Монашество как сугубое покаяние способен понять любой
верующий человек. "Нет человека, который жив будет и не согрешит", –
сказано в Библии. Но Господь говорит: "Просите – и обрящете, стучите – и
откроется вам". Путь покаяния как особое состояние души есть цель и
смысл христианского подвига, и в этом смысле нет большой разницы между
мирянином и монахом.[Российская газета, 2007, 19.01]
Даже если вопрос связан с личностной позицией патриарха, ответ
раскрывает высокую духовность пастыря, основывающего свою
деятельность на служении Богу и пастве. В семантическом аспекте это,
пожалуй, самая яркая характеристика интервью ЦРС.
174

При всем уважении к интервьюируемому со стороны журналистов,


зачастую наблюдалось желание спровоцировать Патриарха на внештатную
реакцию:
-Ваше Святейшество, читателей нашей газеты вы интересуете не
только как публичная персона, но и как человек. Простите за нескромность,
но многие не знают, где вы живете – за городом, в московской резиденции?
Что вы считаете своим домом?
-Сразу после моего избрания я переехал в Переделкино, потому что
Патриаршая резиденция в Чистом переулке требовала капитального
ремонта, его не было лет двадцать, поскольку в последние годы мой
предшественник Патриарх Пимен сильно болел. Загородная резиденция в
Переделкине была отреставрирована, и, на время поселившись там, я
больше не захотел переезжать. Здесь воздух совершенно другой, чем в
городе. И, конечно, выработалась определенная привычка. Главное же, я
ощущаю связь времен. [Комсомольская правда 2007, 24.08]
Журналист не только познакомил читателя с местом пребывания
Патриарха Алексия II, но и постарался «между строк» заложить информацию
о достаточном материальном благополучии собеседника. Ответ Патриарха
демонстрирует доброжелательность. Более того, не только изложен ответ
(ожидаемый журналистом), но также дана аргументация существующего
положения дел.
Тщательная и всесторонняя аргументация как обязательный элемент
ответа представляется наиболее значительной стилеобразующей
характеристикой интервью ЦРС. Патриарх Алексий во всех интервью не
оставляет без аргументации ни одного тезиса, что не вызывает сомнений в их
истинности:
-Патриарх Московский и всея Руси при всей специфике работы
(точнее, службы), говоря современным языком, управленец высшего звена.
Если хотите, топ-менеджер. Не зря в конце 90-х вас даже признали
"лучшим руководителем года". То есть Анатолий Чубайс, "лучший
менеджер всех времен и народов", в тот год "отдыхал"?
-Церковь – не коммерческая организация, а Патриарх – не
председатель совета директоров. Хотя соглашусь, что работа с людьми,
документами, решение различных вопросов – все это внешне имеет много
общего и у представителей бизнеса или власти, и у церковных иерархов и
пастырей. В былые времена говорили: кадры решают всё. Ну, всё или нет,
мы не знаем, но по крайней мере – очень многое. Ведь каждому даны
Господом таланты. Кому-то больше, кому-то меньше: "каждому по его
силе" (Мф. 25. 15). Нынче приходской священник должен сочетать в себе
многие таланты: быть и пастырем, и завхозом, и прорабом, разбираться в
юридических и финансовых вопросах, уметь находить общий язык с людьми
разного возраста,
175

социального положения и менталитета. [Известия 2007, 02.04]


Как в вопросах, так и в ответах используется современная лексика,
которая взаимодействует с традиционной церковнославянской риторикой:
топ-менеджер, управленец, руководитель, высшее звено и т.д. В ответах
Патриарха звучат слова и даже целые лозунги, более привычные среднему
читателю: коммерческая организация, совет директоров, менталитет,
кадры решают все, документы и т.д. В его речи прекрасно уживаются
понятия Господь и талант, пастырь и завхоз. При этом Патриарх мягко
уходит от двусмысленного упоминания имени Чубайса и каких бы то ни
было параллелей. Эта деликатность проявляется неоднократно:
-Президент Путин так ценит своего лабрадора Кони, что допускает
его на важные встречи, в том числе с главами государств. А кто-нибудь из
ваших любимцев – мопс Кеша, пекинес Пушок или подаренный детьми
Беслана карликовый пудель Туся – пользуется аналогичной привилегией?
-Надо будет подумать об этом (мягко улыбается). Ведь
присутствие животных снижает напряженность, создает более
неформальную, по-домашнему
уютную обстановку. [Известия 2007, 02.04]
Как видим, нет прямого ответа, нет стремления оценки, есть
доброжелательное приглашение к размышлению и снова – аргументация,
которая соотносится с тезисом, высказанным журналистом. Аргументация
косвенная, которая позволяет читателю и журналисту ощутить иллюзию
некой свободы: «Да, действительно, присутствие животных снижает
напряженность»,- хотя ответ один и звучит так, как того хочет патриарх. Эту
иллюзию создает частица «ведь», которая способствует созданию эффекта
двустороннего общения.
Таким образом, даже поверхностный взгляд на существо проблемы
позволяет нам сделать ряд выводов: во-первых, в интервью ЦРС акцент
распределяется среди четырех участников коммуникативного процесса;
во-вторых, интервью носит синтетический характер, включающий в себя
элементы гомилетической проповеди; в-третьих, ответы священнослужителя
всегда исчерпывающе аргументированны; в-четвертых, эмоционально-
экспрессивный фон интервью отличает доброжелательность и стремление
найти общий язык с адресатами.

Средства массовой информации сегодня играют значительную роль в


процессе возрождения религиозных традиций современного общества, и,
безусловно, значимость интервью в этом общем поступательном процессе
будет возрастать.

Литература
176

1. «Известия» от 02.04.2007
2. «Комсомольская правда» от 24.08.2007
3. «Российская газета» от 19.01.2007
4. Виноградов В.В. Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика. М.:
АН СССР, 1963.
5. Гвоздев А.Н. Очерки по стилистике русского языка. М.,
«Просвещение», 1965.
6. Гостеева С.А. Религиозно-проповеднический стиль в современных
СМИ.// Журналистика и культура русской речи: Вып. 2: - М: МГУ,
1997. С.87-93.
7. Грудева Е.В. Церковно-проповеднический: стиль // Традиции в
контексте русской культуры: Вып.71. -Череповец, 1999.
8. Ипатова С.Н. Церковно-проповеднический стиль русского языка XIX
века. // Диссерт. канд.филол. наук. Вологда, 2004
9. Лейчик В.М. Обновление религиозного стиля: взгляд лексиколога. // К
культуре мира через диалог религий, диалог цивилизаций. Омск, 2000.
Т.1.- С. 165-171.
10.Кожина М.Н. К основаниям функциональной стилистики. Пермь: Из-во
ПТУ, 1968.
11.Кожина М.Н. Стилистика русского языка. М., «Просвещение», 1993.
12.Крылова О.А. Можно ли считать церковно-религиозный стиль
современного русского языка разновидность газетно-
публицистического? // Стереотипность и творчество в тексте. - Пермь,
2001. - C. 259-269.
13.Крылова О.А. Основы функциональной стилистики русского языка:
Пособие для филологов-иностранцев. М.: Русский язык, 1979.
14.Крысин Л.П. Религиозно-проповеднический стиль и его место в
функционально-стилистической парадигме современного русского
литературного языка. // Поэтика. Стилистика. Язык и культура:
Сборник памяти Т.Г. Винокур. М.: Наука, 1996.
15.Муратов С.А. Телевизионное общение в кадре и за кадром.- М., 2003.
177

МЕДИАТЕКСТ
КАК ОБЪЕКТ ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ
(ответствен ли журналист за интерпретацию текста читателем?)
Н.А. Кузьмина (Омск)

Говорить публично – «это большой и благородный риск» [Розеншток-


Хюсси 1994: 49], и в особенности это касается медиаречи, в которой
практически каждый «знак может быть неверно истолкован; знак может
служить средством обмана» [Розеншток-Хюсси 1994: 50]. Таким образом,
любой медиатекст, содержащий те или иные утверждения о каком-то лице
или организации, может в принципе быть оспорен в судебном порядке"
[Понятия чести и достоинства 2004: 60-61], даже если журналист будет
соблюдать все меры предосторожности и сознательно избегать «зоны риска».
Среди вопросов, которые ставятся на разрешение лингвисту-эксперту,
есть и такие, как, например, «Содержит ли текст/ видеосюжет в открытой
вербальной или коммуникативно доступной для аудитории подтекстовой
форме информацию о…» или «Можно ли утверждать исходя из общей
речевой стратегии текста…», ориентированные на анализ скрытой семантики
медиатекста.
Итак, можно ли привлечь к ответственности журналиста за
имплицитную информацию, то есть, по сути дела, за интерпретацию текста
читателем? Действительно ли «косвенность «развязывает руки» автору
высказывания, позволяя ему, если это понадобится, сказать, что он имел в
виду только буквальный смысл сказанного» [Кобозева 2003:100]. Чтобы
ответить на этот вопрос, попробуем (основываясь на материале собственных
и «чужих» лингвистических экспертиз) разграничить различные типы
имплицитной информации.
Как известно, три компонента коммуникативно-прагматической
цепочки – это автор, текст и адресат, соответственно имплицитная
информация может быть связана с замыслом автора, с природой самого
текста и, наконец, со спецификой адресата.
Что касается фигуры автора (журналиста), то в его коммуникативные
намерения всегда входит оценка. Даже в том случае, когда журналист просто
излагает события, имеет место отбор, обусловленный его позицией, его
отношением к сообщаемым фактам и описываемым лицам. Можно
вспомнить высказывание М.М. Бахтина о том, что автор никогда не может
«отдать себя и все свое речевое произведение на полную и окончательную
волю…адресатам» [Бахтин 1979:306], и говорить о разных, исторически
сложившихся способах выражения собственного мнения. Если в прессе
доперестроечного периода автор обычно выступал как носитель официально
принятой точки зрения, то в современном медиатексте, в особенности
критической направленности, он все чаще выступает как «человек чпстный»,
178

стремящийся подчеркнуть свой подход, свое формирование оценки факта


или лица [Солганик 2001; Сметанина 2002: 254-255].
Один из приемов ввода имплицитной информации в СМИ – попытка
журналиста спрятаться под маской персонажа – стратегия демонстративного
самоустранения и делегирования полномочий на интерпретацию читателю.
Этот прием использован в нескольких фигурировавших в качестве объектов
экспертизы газетных статьях. Автор достаточно последовательно излагал
события и оценивал их с позиций «омички М», которая возмущалась,
негодовала, цитировала речь другого лица (нотариуса N), утверждала, что ее
обманули, совершили незаконную сделку и т.п. Приведу несколько примеров
демонстрации позиции персонажа:
 передача восприятия ситуации персонажем: «N вселила в М.
уверенность», «каково же было удивление М», «ответы…
деморализовали М»;
 оценка ситуации персонажем: «заподозрив неладное, М…», «супруг
М….не стал прятаться и юлить», «циничное поведение бывшей
приятельницы», «супруги М. старались уговорить нотариуса не
поступать так непорядочно» и под.
 описание ситуации персонажем: «так описывает М. ситуацию в
одном из своих заявлений в Главное управление областной
Федеральной регистрационной службы», «нотариус убедила М, что
данная операция осуществляется ею «единственно в целях
обеспечения долга»;
 прямое цитирование и воспроизведение «внутренней речи»
персонажа : «А как же иначе могло быть, сама себя риторически
вопрошает до сих пор М? Ведь нотариус – это человек, которому
люди доверяют самое сокровенное. …Разве есть основания
усомниться в моральном облике человека, в течение многих лет
занимающего столь ответственную должность?!»; «Это ведь что
получается? …Ведь они пришли к N не только потому, что она их
знакомая, но и потому что она – нотариус – «кристально честный и
справедливый человек» и под.

Казалось бы, в приведенных фрагментах именно М, а не журналист


описывает события, комментирует их и оценивает действия и личность
нотариуса N. Однако, на наш взгляд, позиция автора не может не
проявляться в тексте – в противном случае перед нами коммуникативная
неудача: текст не достигает перлокутивного эффекта. Поэтому в любом
материале есть речевые маркеры, демонстрирующие соотношение (а в
данном случае – совпадение) позиций автора и персонажа: ирония,
подразумевающая негативную оценку (Впрочем, будем объективны, N
однажды соблаговолила пойти навстречу М), оценочная пресуппозиция
179

(Могут ли люди сегодня доверять такому нотариусу? А не захотят ли и


другие так же безнаказанно воспользоваться ситуацией, чужим горем и
нажиться??), прямые утверждения (То, что в этом процессе не должна
была участвовать действующий нотариус – это непреложная истина) и
т.д.
Таким образом, интенция журналиста, определившая
коммуникативную стратегию, реализованную в тексте, является основанием
для импликаций (домысливания информации) читателя. Именно поэтому
«игра с языковой двусмысленностью» вряд ли может оправдать журналиста в
судебном разбирательстве.
Воспользуюсь известным примером, приведенным И. Левонтиной
[Левонтина 2005]. В одной из телепередач о Ю. Лужкове тележурналист С.
Доренко сказал, что он, Доренко, «ущемил ему (Лужкову) достоинство».
Фраза звучала неприлично, на что и указала адвокат Лужкова Г. Крылова. В
следующих передачах Доренко постарался создать впечатление, что Крылова
видит непристойность там, где ее нет, что само слово «достоинство»
применительно к Лужкову она якобы понимает исключительно в
непристойном значении. Причем сделано это было снова в оскорбительной,
неприличной форме: «Адвокат Лужкова настаивала не менее двух раз, что
слово “достоинство” в применении к мэру Москвы не может означать
моральные качества. В применении к мэру слово “достоинство”, по-
видимому, означает такую разновидность какого-то непотребства, о
котором адвокат мэра знает, видела даже, но никому не скажет».
Между тем лингвистический анализ показывает, что в выражении
«ущемил ему достоинство» С. Доренко использовал форму дательного
падежа ему. По-русски нельзя сказать, например, «задел ему честь», «уязвил
ему самолюбие» (здесь должно быть не «ему», а «его»), но гов