Вы находитесь на странице: 1из 320

РОМАН

ХАРЬКОВ
2016
УДК 821.161.1(477)
ББК 84(4Укр=Рос)
М47

Никакая часть данного издания не может быть


скопирована или воспроизведена в любой форме
без письменного разрешения издательства

Дизайнер обложки Наталья Струкова


Шрифтовое оформление обложки Сергея Ткачева

© Григорий Панченко, 2016


© Shutterstock.com / In­ner­
visionArt, Fotoatelie, Ys­
brand Cosijn, обложка,
2016
© Книжный клуб «Клуб Се-
мейного Досуга», издание
на русском языке, 2016
© Книжный клуб «Клуб Се-
мейного Досуга», худо-
жественное оформление,
ISBN 978-617-12-0959-6 (PDF) 2016
Глава 1
ДОМ СЧАСТЬЯ

Звездное небо над головой еще никогда не казалось


Анастасии таким мрачным. Хотя ночь выдалась на
диво спокойной: шелестел сад, заливались цикады,
цветы пахли так одуряюще тонко и вместе с тем
пронзительно, что сердце разрывалось от сладости
и боли.
Недаром арабы называют созвездие Большой Мед-
ведицы «погребальными носилками», ох, недаром!
Похоронными колоколами сейчас для Анастасии зву-
чал голос одинокого соловья, одуревшего от любовно-
го томления; погребальным саваном казались одежды
тонкого шелка, выданные каждой девочке неусыпно
следящими за ними евнухами. Ей — и ее подругам —
предстояла поездка в Стамбул. А что будет со всеми
ими далее, ведал только Господь.
Анастасия сердито поморщилась. Всего полгода на-
зад привезли ее сюда, в мир, где благоуханные цветы,
растущие в особом, тщательно охраняемом крыле ре-
зиденции боснийского санджак-бея, не радовали глаз,
а пение соловья воспринималось как воронье карканье.
Всего полгода — а уже тянет вместо Иисуса Христа,

5
Господа нашего, помянуть Аллаха, всемилостивого
и милосердного. Страшное это место — неволя, хоть
и ешь куда слаще, чем дома, и спишь на мягком тюфя-
ке, и носишь одежды из тканей, ласкающих тело.
Да только надолго ли вся эта роскошь? Вот привезут
их в Стамбул…
Что произойдет потом, здешние старались не думать.
Жили днем сегодняшним, покорно принимали науку,
которую им здесь преподавали суровые наставницы-
калфа, суля наиболее способным ученицам попадание
прямиком в Дар-ас-Саадет — «Дом счастья», султан-
ский гарем. Ну а с менее способными что случится?
Наставницы, особенно старшая — «уста», многозна-
чительно двигали бровями, отчего наиболее нежные
девушки потом не могли спать ночью, оплакивая свою
бездарно растраченную юность.
Анастасия нервы имела крепкие, а бессонница му-
чила ее совсем по иной причине. Да что с ней-то, в са-
мом деле, может случиться дурного? Работы Анастасия
никогда не чуралась, от здешнего безделья порой мая-
лась. Ну да, наука… а кроме науки-то что? Сидишь,
розы нюхаешь, птиц слушаешь, сплетнями с подруж-
ками перебрасываешься. Да и какие здесь сплетни, Го-
споди, помилуй? Все про то же: а вот что будет, когда
доставят в Стамбул; а вот как жизнь сложится; а какой
он, султан; а вот говорят, что главное — не султану по-
нравиться, а его жене… да нет, не жене, а матушке,
валиде-султан… да нет, не матушке, а главному евнуху,
кызлар-агасы…
(Запомнила, запомнила она все эти должности, зва-
ния и названия — включая арабские названия созвез-
дий, ну это как раз случайность, арабскому языку их
тут не учили… А вот турецкому школили изрядно.
У Анастасии память была цепкая, она новые знания

6
хватала легко и радостно, даже такие, которые почти
наверняка не потребуются. У других по-разному полу-
чалось.)
Что будет, что будет… Да что на роду написано — то
и случится, и ни на волос больше, ни на волос меньше!
Мучило Анастасию совсем иное. Ну ладно она, она-то
сильная, разберется, а Мария, лучшая подружка? А со-
всем юная Софийка, которая и здесь-то трясется, буд-
то осиновый лист, ну а уж в Стамбуле, перед лицом
грозной валиде (или кызлар-агасы, все они одним ми-
ром мазаны!), совсем, небось, растеряется!
Их-то как защитить от безжалостной судьбы?
Мария, она, разумеется, постарше и поопытней, да
и здесь побольше времени провела, но тоже ведь роб-
кая, будто весенняя трава, едва пробившаяся из-под
снега. Эх, если б еще такая же живучая была, так нет
же! На лицо, конечно, красивая, половина здесь ей
в подметки не годится, включая саму Анастасию, да
только если б красота все решала, так не стал бы сан-
джак-бей трястись над грузом своим драгоценным, не
стал бы вместе собирать жемчуг и алмазы, рубины
и сапфиры… Это не Анастасия придумала, это один из
евнухов тут похвалялся — дескать, партия собралась
прям на подбор: все девицы словно драгоценные кам-
ни, каждую султану не стыдно показать! Другой, прав-
да, возражать начал, и евнухи поссорились, но ссора эта
Анастасии уже была неинтересна.
Камни, цветы, сундуки да букеты… Иногда девочке
казалось, что здешние относятся и к себе, и к другим
словно к дорогим вещам: главное — не поцарапать да
не разбить. А душа как же? Их всех обучали Корану,
а священника не пустили ни разу! Да и какого именно
священника? Мария вон католичка, а Софийка — пра-
вославная…

7
Все это стиралось здесь и сейчас, в странном небы-
тии, которым жила партия невольниц, предназначен-
ная для отправки в Стамбул. Время в этом месте за-
мирало, а там и вовсе останавливалось, застывало
стеклянной слезой, сквозь которую просвечивали все
те же розы, и все так же стрекотали цикады. И ото-
бранные для гарема девочки — маленькие и не очень,
еще неоформившиеся и такие, которые вполне уже
способны выйти замуж и подарить мужу наследника,
да и не одного, — все они застыли вместе с этим са-
дом, и этими помещениями, и долдонящими одно
и то же наставницами, и снующими между комнатами
евнухами.
Так казалось не одной Анастасии. Мария, обычно не
жалующаяся на судьбу и поддерживающая меньших по
возрасту подруг, особенно Софийку, сказала как-то,
не обращаясь ни к кому конкретно и глядя на желтый
солнечный луч, пляшущий на стене комнаты:
— Вот он — янтарь. Самый настоящий бурштын,
дорогой, неподдельный. В таком, знаешь, мухи иногда
застывают. Так мы и есть те мухи, знаешь?
«Знаю», — хотелось сказать Анастасии, но она смол-
чала, тоже вглядываясь в теплое, трепещущее янтарно-
желтое пятно. После короткой паузы Мария встрепе-
нулась, улыбнулась немного растерянно и перевела
разговор на иное. Больше о таком она не заговаривала,
но было это словно вчера. Или сегодня. Когда ты в сте-
клянной слезе, разве имеет значение, вчера кто-то вы-
молвил умные слова, позавчера или минуту назад?
Что-то запоминается сразу и надолго, что-то же мгно-
венно забывается, словно никогда и не бывало. У за-
стывшего мира свои собственные законы — вязкие,
тягучие, сковывающие тело и волю не хуже самых на-
дежных кандалов. В этом мире время измерялось

8
числом привозимых сюда девочек, и их прибытие зна-
меновало изменения — то ли времен года, то ли коли-
чества человек в общей спальне, длинной и серой, где
у каждой был свой тюфяк, а вечерами долго не зами-
рали шепотки и смешки, с которыми многомудрые ев-
нухи не могли ничего сделать, — впрочем, вряд ли и пы-
тались.
Софийка, к примеру, приехала погожим осенним
деньком, смущенная и перепуганная, и слезы текли
по ее лицу, но на больший протест она не осмелива-
лась. Анастасия сразу приметила ее, кивнула понят-
ливой Марии, а той ничего и объяснять не нужно
было — она сразу шагнула к девочке, заговорила ла-
сково, вот Софийка и оттаяла понемногу. Когда-то
Мария точно так же шагнула к другой девчушке, толь-
ко не плачущей, а маленьким перепуганным зверьком
оглядывавшейся по сторонам, в поисках не то места,
куда можно спрятаться, не то руки, которую можно
укусить… Так у Анастасии появилась первая здешняя
подружка. Со временем знакомств стало больше —
Айше, Галина, Серафима, Анита-младшая… Но не-
разлучной Анастасия была именно с Марией. И с Со-
фийкой — с недавних пор.
После приезда последней партии сколько уже про-
шло? Неделя, месяц, два? Стеклянная слеза вновь за-
стыла, равнодушная ко всему, творящемуся снаружи.
Но вот кто-то сильный и властный, не скованный,
как прочие, всесильным временем, ухватил поудобней
молоток и нанес удар по стеклянной слезе. По ее по-
верхности побежали трещины, сквозь которые в оце-
пеневший мир хлынули иные звуки и запахи, голоса
и надежды. А также страхи — их даже больше, чем че-
го-либо другого. Софийка плакала по вечерам. Мария
хмурилась и утешала ее тихим грудным голосом, в эти

9
минуты удивительно похожим на голос матери Анаста-
сии, убаюкивавшей младшего братишку по вечерам.
«На правой ручке златой перстень, а на перстне сине
око, а на нем-то лежит камень, бежит, течет вода по
камню, поит травы зеленые, а на травах белы павы, что
пасет их славна пани…». Под эту песню засыпала и са-
ма Анастасия. Где-то теперь мама и братик, где-то
нынче поют эту старую колыбельную?
Под мерные уговоры Марии ресницы Софийки
смыкались, сон овладевал ею. Мария грустно улыба-
лась, глядя на Анастасию, но та не могла ответить ей
улыбкой, как ни старалась.
***
О собственной красоте Анастасия до своего похищения
не слишком-то задумывалась. Хотя знала: да, красивая.
— Ну чисто цветок персика! — умилялся дядька Яков,
старый воин, прошедший не одну кампанию, лишив-
шийся глаза и пары пальцев на левой руке.
Родня поддакивала. Анастасия делала вид, будто сму-
щается, опускала глаза, павой скользила по избе, якобы
занятая каким-нибудь делом.
— Вы только жениха ей подберите хорошего, не го-
лодранца какого-нибудь, — напутствовал маму Анаста-
сии дед Борис, названный так в честь святого велико-
мученика.
Матушка вздыхала, кивала, говорила:
— Да вот стараемся, как же ж!
— Лучше старайтесь! Девка ваша — как вольная пес-
ня, не всякому ее спеть-то дано!
Анастасия улыбалась. Ей нравилось это сравнение —
с птицей, с песней, летящей по селу и заставляющей
раскрываться людские сердца. Такой она и представля-
ла себя — вольной песней, белой птицей, прильнувшей

10
к груди могучего воителя, заглянувшего в их село воды
напиться. Эх, хорошо бы было!
Но в целом красотой своей Анастасия много не за-
нималась и целыми днями в кадку не гляделась. Ну да,
хороша, только как бы не зазнаться-то! Женятся не на
красавицах и умницах, а на тех, у кого дом — полная
чаша. На хороших хозяйках, покладистых, мужа ува-
жающих, свекрам не перечащих, за детками присма-
тривающих. А как же иначе?
Вот так, как сейчас. Комната, утопающая во мраке,
ряды матрасов, с которых глядят испуганные и вос-
торженные глаза будущих гаремных пери, и Айше,
очередной раз повествующая о ненавистном султане:
— Когда идет он — реки от страха выплескиваются из
берегов. А войско у него такое, что если грянут они
хором песню, то люди от звуков этих замертво падают.
И птицы с небес валятся.
«Все ты врешь!» — хочется сказать Анастасии. Не бы-
вало еще такого войска, от которого птицы бы с небес…
Вот ежели подстрелить птицу, то она упадет замертво,
а от воплей, даже богатырских, только подальше улетит,
к облакам.
Но не бывать уже Анастасии птицей, белокрылой
чайкой. Поселили ее в золотую клетку…
— А мне говорили, будто султан плешивый и низко-
рослый, — это Анита. Некоторые девчонки привычно
шикают на нее, но Анита не унимается: — И что жен-
щины в его гареме самые главные, как жены повелят —
так и будет.
Аните тоже особой веры нет. Гонористая польская
панянка сразу же, в день своего прибытия, ухитри-
лась настроить против себя половину гарема. Как ее за
косы-то не оттаскали? Чудом, наверное. Потом, прав-
да, приутихла немного, даже подружками обзавелась,

11
которым плела с три короба о своем замке где-то
в Бжевць-Куявском воеводстве и доме в городке Рад-
зеюв, где устраивались балы для тамошней знати. Ес-
ли в первое Анастасия поверить еще была готова, то
во второе уж вряд ли. Серафима как-то предложила
Аните посоревноваться в танцах, но та от состязания
наотрез отказалась, ногу, видите ли, потянула. А мо-
жет, постеснялась выходить в один круг с наглой цы-
ганкой…
В любом случае очаровать султана Анита была на-
мерена всерьез, и неважно, плешивый он там или нет.
Серафима по этому поводу много смеялась: «Видели
какая? Похлебку еще не сварила, даже костра не раз-
вела, а уже поскакала с миской да ложкой наперевес!
Ох, не любит таких Боженька, ох, наказывает!»
В этом Анастасия с чернявой нахалкой была кате-
горически согласна.
Здесь, среди товарок по несчастью, она впервые
поняла, какое значение имеет красота. Сила, способ-
ная вознести тебя на недостижимые высоты или низ-
вергнуть в пропасть. Власть над мужскими умами,
сильней которой нет.
Или есть?
Вредный внутренний голос — может, то был голос
дьявола? — твердил ей, что какой бы ты ни была рас-
красавицей, как бы ни нежна была твоя кожа, как бы
ни сияли томностью и страстью глаза, а только ум тут
тоже важен. Пускай наставницы твердят, что ни к че-
му женщине ум, что ей нужно только следить за собой
да думать, как половчей угодить господину, — что ж,
Анастасия их послушает и посидит лишний часок за
зеркалом, воспользуется теми притираниями, что они
советуют для гладкости кожи, тщательно расчешет во-
лосы, подведет нужным образом глаза, чтобы приоб-

12
рели они мягкость пуха и зной южной ночи. Все это
сделать не так уж и сложно. Но вот как сохранить эту
пресловутую власть, если в гареме сотни таких, как
ты, и все мягкие, гладкие, сладкие да ласковые? Как
раз об этом наставницы ни полсловечка не обронили.
Дескать, мужнина воля превыше всего — и весь сказ.
Да ведь не зря же говорят, что муж — голова, а же-
на — шея…
И не так уж неправа гонористая полячка, намере-
вающаяся вертеть султаном. Только вот языком об
этом трепать направо-налево не стоит. Мужчины не
любят. Да и товарки по несчастью тоже смотрят ко-
со. Нет, тут надо иначе, надо быть слаще меда для
мужа, а своих тоже не забывать. Создать собствен-
ную партию — вот как Мария здесь. Чтобы поддер-
живать друг друга, вместе противостоять всему дур-
ному, что может случиться, защищать друг друга.
Гуртом и в тюрьме легче сидеть, как говаривал старый
вояка дядька Яков.
Странные мысли. Где-то опасные, а где-то — за-
хватывающие. И страшно от них, и сладко, и хочется,
чтобы поскорей наконец закончилось это удушающее
ожидание.
Заглядывая себе в душу, Анастасия уже готова была
признать: да, ей хочется в Стамбул, хочется попытать
счастья в новом мире. Если не удастся — ну, так тому
и быть, жизнь на этом не заканчивается. Ну а если вы-
горит, значит, судьба к ней благосклонна и можно воль-
ной песней лететь над землей, вдохновляя и оберегая,
раскрывая сердца и утишая тревоги.
Да и вообще — что угодно, куда угодно, лишь бы
вырваться наружу!
Птица готова была расправить крылья. В клетке ей
становилось слишком тесно.

13
***
Валиде-султан Сафие устало приняла кубок от верной
хазинедар — «хранительницы», прислуживающей од-
ной только валиде. Пожилая мавританка Рухшах по-
пала в гарем одновременно с Сафие. Обе тогда были
юными, смешливыми, в равной мере напуганными
выпавшей им судьбой и надеявшимися на лучшее. Они
быстро подружились, гуляли вместе, вместе радовались
и отчаивались, а когда судьба вознесла Сафие на вер-
шины, то старую подругу она не забыла. И вот уже
столько времени они неразлучны…
Вместе и состарились: теперь они действительно
старые подруги. Рухшах добровольно вызвалась
остаться с Сафие, и кызлар-агасы смолчал, коротко
кивнув.
Давно же это было…
Разумеется, у Сафие-султан имелись и другие хази-
недар, но Рухшах неизменно оставалась наперсницей
и первой подругой. Даже больше чем подругой — род-
ной душой.
А такая в гареме очень нужна. Важно не очерстветь
душой, подозревая каждую, следя за тем, чтобы муж
развлекался с красивыми рабынями, но не переходил
черту. Покупать наложниц для собственного супруга,
всегда помня, что ты — одна из них, что сегодня тебя
зовут хасеки, ты — мать наследника и любимая игруш-
ка султана, а завтра можешь стать никем и не просто
полететь в пропасть, а еще и потянуть за собой сыно-
вей. Султана Мурада называли мужем Сафие, а ее —
султаншей, но правда всегда была запечатана печатью
молчания на устах евнухов, таилась в мерцающих
взглядах юных наложниц. И правда эта была проста
и горька — султан никогда не объявлял перед Аллахом,
что Сафие-султан ему жена.

14
Сафие грустно улыбнулась, вспоминая минувшее.
Гаремная жизнь слишком жестока, чтобы долго мож-
но было оправдывать имя «чистая», полученное по
прибытии в гарем. Здесь у каждой под изголовьем
припрятан сундучок со скорпионами — и хорошо,
если только фигурально выражаясь. Пришлось и соб-
ственный завести. А Рухшах всегда помогала. Но ее
помощи вряд ли оказалось бы достаточно, когда взгляд
султана упал на юную венецианку. Спасибо Нурба-
ну-султан. Помогла, подсказала. Научила выживать.
Отношения со свекровью всегда оставались… слож-
ными — две великие женщины не раз и не два по-
разному представляли себе будущее Оттоманской
Порты. Но когда Нурбану-султан умерла, Сафие
оплакивала ее вполне искренне.
Еще и оттого, что Нурбану-султан прошла через то
же, что и сама Сафие.
Когда умер муж, то Мехмед, милый мальчик Мех-
мед, в былые времена игравший у Сафие на коленях
серебряными фигурками всадников, взошел на трон.
Первым делом новый султан приказал вырезать соб-
ственных братьев, а Сафие-султан, теперь уже валиде
Сафие, заперлась в своих покоях и выла, как раненая
волчица. И что с того, что среди убитых был всего один
сын самой Сафие?
Ведь был же!
Что с того, что знала, заранее знала, готовилась? Как
приготовиться к такому, как разорвать сердце пополам,
одну половинку испепелить, а вторую заставить любить
по-прежнему того, кто не увидел в содеянном ничего
дурного?
Те дни запомнились валиде Сафие, как непрекраща-
ющийся кошмар. Ночи были наполнены тенями, тя-
нущими к ней руки, зовущими: «Мама, иди, поиграй

15
с нами!», и одной из теней в этих страшных снах был
сам Мехмед. И Сафие просыпалась, вопя от ужаса,
пытаясь остановить, удержать текучие тени, не от-
пустить от себя хоть этого, единственного… А тени
взмахивали длинными рукавами халатов, обращались
в чаек, улетали в распахнутое окно, едва шевеля за-
навеси. Прибегала Рухшах, зажигала все светиль­
ники, отпаивала госпожу успокоительными снадо-
бьями. Утром же нужно было улыбаться, хоть глаза
твои и черны от горя, — улыбаться султану, тому, кто
разбил твое сердце пополам, а требует отдать себя
всю целиком. Новому султану требовалась помощь
матери; валиде Сафие улыбалась и помогала. Чем
могла. Наверное, не слишком-то смогла, раз страх
остался в глазах Мехмеда навечно. Иначе почему бы
ее сын, тот веселый мальчик, прыгающий с деревян-
ным мечом, решил заточить в гареме собственных
сыновей? До сих пор не принято так было в Блиста-
тельной Порте, и даже не слышал никто о чем-то
подобном. Более того, с малолетства султаны при­
учали наследников к управлению государственными
делами. Все султаны, сколько их ни было, — но не
Мехмед. Его собственным сыновьям домом стал па-
вильон с говорящим названием «Кафес», то есть
«клетка». А сам Мехмед с головой ушел в поэзию,
делами государственными занимаясь от случая к слу-
чаю, чем дальше — тем сильней взваливая государ-
ственное бремя на мать.
Сафие и это встретила той самой улыбкой, понима-
ющей и принимающей, отработанной в свое время на
муже. И лишь ночами верная Рухшах прижимала го-
лову валиде к собственной груди, чтобы никто не слы-
шал глухого воя, вырывающегося из горла осиротевшей
матери. Гарем так ничего и не узнал. Или?..

16
Валиде Сафие грустно усмехнулась. Странно даже
думать, что в этом гадючнике не нашлось ни одной
чересчур любопытной гадюки. Перегородки между
комнатами женщин всегда слишком тонки. Но сплетен,
как ни удивительно это осознавать, не было — или
слишком мало их было? Или кызлар-агасы позаботил-
ся обрезать самые длинные уши и одновременно за­
ткнуть самые громкие рты медовой лестью вперемешку
со сталью угроз? Этот мог, у него и власти хватает,
и умений.
Ну да так или иначе, а те дни прошли, оставив после
себя время от времени повторяющиеся ночные кош-
мары, несколько седых нитей в волосах и твердое же-
лание уж внуков-то воспитать иначе. Прервать эту
проклятую традицию, выполоть ее, с корнем выдрать
и сжечь — предать наконец забвению!
Внуки, кстати говоря, подросли, скоро им понадо-
бится собственный гарем. Хандан-султан и Халиме-
султан, конечно, уже пытаются навязать юным сыно-
вьям своих девушек, ими подготовленных и им же
преданных, но тут невесткам далеко, ой как далеко от
умудренной опытом валиде!
— Так что, Рухшах, девицы прибыли?
— Ой, прибыли, госпожа! Босниец много прислал,
всяких разных прислал. Так много, что прям девать
некуда!
Мавританка чуть насмешливо улыбалась. Ясное де-
ло, что, куда деть молодых, здоровых и красивых девиц,
всегда найдется, а поворчать старуха, выросшая и вос-
питанная в гареме, просто обязана.
Сафие тоже едва заметно усмехнулась:
— И как они тебе?
— Как обычно, госпожа, — отмахнулась Рухшах. —
Калфа наши с ними намучаются, если выбор твой на

17
какую-нибудь не такую падет, а не таких там четверть
партии, а то и вся половина. С виду все хорошенькие,
но учить надо. Просто-таки беда с этими санджак-бе-
ями с дальних окраин: попритащат что ни попадя,
а о том, чтобы уму-разуму поучить, и мыслей нет.
— А не преувеличиваешь ли ты, Рухшах? — Валиде
привычно смягчила тон, лукаво сощурилась, показы-
вая, что и не думает сердиться на закадычную подруж-
ку. — Быть того не может, чтоб там одни необученные
собрались!
— Ну, такого я, госпожа, и не говорила, — смеясь,
помотала головой Рухшах. — Есть совсем не обучен-
ные, есть чуточку обученные, есть сильно недообучен-
ные. Обученных нет — вот как я говорила!
— Тебе лишь бы на молодых красоток наговаривать,
Рухшах. Не любишь ты их.
— Да разве ж я молодой янычар, чтоб красоток лю-
бить? — Теперь женщины смеялись уже открыто, при-
вычно перебрасываясь словами, как когда-то мячом
в гаремном саду. — Пускай они любят. Или вон на-
следники султанские, они-то в самую пору входят, им
уж пора…
— Пора им еще нескоро придет, — хмыкнула вали-
де. — Но кое в чем ты, Рухшах, права. Ладно, по-
моги одеться, пойдем, поглядим на этих… недообу-
ченных.
Прямо к новоприбывшим валиде не вышла — пред-
почла поначалу постоять на балконе с задернутыми
занавесями, осмотреть приехавших тайком, не когда
они выстроятся перед ней, худо-бедно приняв при-
стойный (с их точки зрения) вид. Взглядом остано-
вила евнуха, сунувшегося было наводить порядок
в галдящей девичьей стае, прищурилась, вглядываясь
и оценивая.

18
Девчонки и впрямь были похожи на стайку пере-
пуганных воробьев, слетевшихся на хлебные крошки:
пугливые, шаг сделаешь — и упорхнут. Но валиде до-
статочно уже повидала девиц, чтобы в этой кутерьме
пестрых одежд и ряби взволнованных жестов начать
распознавать характеры — а значит, судьбы. Ибо жизнь
человека, конечно, записана в Книге Судеб, и как ре-
шил Аллах — так и будет, но иногда опытным взглядом
можно прочесть, какие строки начертаны небесным
каламом в этой самой Книге.
Вон та, совсем маленькая, со смешным курносым
носиком, вырастет в потрясающую красавицу, но для
гарема султана не годится. Прячется за спины подруг,
глаз не смеет поднять, да еще и тело ее колотит нервная
дрожь… Таких съедают первыми.
А вторыми — таких, как вон та, беленькая, с интере-
сом озирающаяся вокруг и притворяющаяся, будто ну
вот она-то нисколечки не боится. Эта, конечно, и за-
гадочную гостью на балконе уже углядела, но делает
вид, словно нет никого, словно одна она здесь: позы
принимает величественные, подбородок задирает…
Но все это можно понять, простить и исправить над-
лежащим воспитанием. Чего уже не исправишь, так
это невнимания к тем, с кем ты приехала. Блондиноч-
ка никому и слова не сказала, приберегла все для себя.
Но гарем — место, где поодиночке никому не удер-
жаться. И пускай сегодняшние временные союзницы
завтра ударят тебе в спину, нашепчут на тебя евнуху
и наставнице-калфе всякие гадости, но сегодня вы вме-
сте, против других, которые тоже действуют сообща.
Что ж, жаль, девчонка и впрямь хороша собой, но
сразу видно — смутьянка, каких поискать. А валиде не
таких ищет для Ахмеда. Внуку потребуется союзница,
не противница.

19
Если глупая девица не осознает своей глупости —
очень, очень жаль. Если осознает, но считает ее добро-
детелью, помогающей выжить, — тем хуже для нее.
В любом случае в султанском гареме ей не место.
Теперь вот эта, уже начинающая оформляться, по-
хожая на трепетный цветок, из тех, что распускаются
по ночам и пленяют нежным ароматом. Тоже не из
самых бойких, но взять ее необходимо, на нее можно
опереться, невооруженным глазом видно. Да и какое-
никакое воспитание чувствуется: держится девушка так,
как подобает, хоть и допускает подчас незначительные
ошибки. Их-то как раз выправить можно легко. Под-
ходящий характер, симпатичное личико — самое оно
для юноши, который скоро осознает влечение к краса-
вицам.
Ее собеседница ошибок допускает куда больше, од-
нако же валиде и ее окинула одобрительным взглядом.
Ладная девчушка, круглолицая, с быстрыми и смелы-
ми глазами, явно готовая своих подруг защищать хоть
от валиде, хоть от самого шайтана. Жаль, что вот та
маленькая ну совершенно не подходит, ах, как жаль…
Придется на первых порах потерпеть неприязнь сме-
лой красавицы, а это сильно будет мешать обучению.
Но дело того стоит.
Кивнув самой себе, валиде перевела взор на следую-
щую девушку. А потом еще на одну, и еще, и еще…
Что ж, по большому счету боснийский санджак-бей
не разочаровал могущественную Сафие-султан. А что
мог бы и получше постараться — так когда мужчины
разбирались в женском характере? Потому как ежели
бы разбирались, то многие в гареме не сумели бы спа-
сти своей головы.
Взять хотя бы ее саму, хасеки Сафие. Разве много
радости было, когда муж, ранее любивший ее одну,

20
вдруг — внезапно! ничего не предвещало беды! — от-
вернул от нее взор и начал ласкать в своей опочиваль-
не одну женщину за другой, меняя их быстрее, чем
наряды? Двадцать сыновей оставил по себе султан
Мурад, двадцать! А дочерей и того больше. Но Сафие
терпела, может, улыбалась чаще обычного, а слезы ее
видели лишь звезды, просвечивающие сквозь полог
опочивальни, да иногда верная Рухшах. Справиться
с собой было нелегко, но ведь справилась же! Лично
покупала новых наложниц для султана, заслужив тем
самым его тепло и приязнь. Прежняя любовь не вер-
нулась, но положение Сафие в гареме упрочилось
сильней, чем раньше. Стоящим ли оказался размен?
Могущественная валиде, честно говоря, не знала до
сих пор.
Наверное, стоящим. Ведь жива и при власти — чего
еще хотеть?
В этой жизни — нечего.
Пожалуй, пора выйти к девушкам, пока они совсем
не потеряли разум от страха. Валиде знала, как дей-
ствует на людей неизвестность: лишает стойкости, за-
ставляет опасаться собственной тени. Когда-то она
ведь и сама…
— Идем, Рухшах. Видишь, внизу нас ждут.
— А и правда пойдем, госпожа. Давно пора!
Строгая и собранная, валиде Сафие повернулась
и неторопливо начала спускаться по лестнице.
Тени, скрывающиеся среди занавесей и пристально
следящие за валиде, всплеснули рукавами длинных
халатов и черными птицами вылетели в узкое зареше-
ченное окно. Их никто не заметил, да и не должны
были.
Тени улетели.
До поры.

21
***
Анастасия так и не заметила толком, когда появилась
эта — строгая, с высокомерно поджатыми губами и хо-
лодными глазами. Кажется, ее сопровождали служанки
и евнухи, но Анастасия их как следует не рассмотрела.
Рассудок отказывался отмечать детали, казавшиеся
незначительными, сосредоточившись на этой, одетой
в черное, властной и бесконечно чуждой. Только ее
могла девушка видеть, только о ней думать. И еще —
о Марии с Софийкой.
Остальные — не исчезли, нет, но словно бы выцвели
под палящими лучами солнца, которое болезненно
равнодушно светило с безжалостного белесо-голубого
стамбульского неба. И евнухи, и снующие туда-сюда
служанки, и даже сами девочки, приехавшие с Анаста-
сией, вдруг стали мелкими и незначительными. Значе-
ние имела эта женщина, разглядывающая их, как тетка
Марфа кур на ярмарке.
Сравнение заставило Анастасию тайком фыркнуть,
зажав рот ладошкой, и на миг сняло тревожность, ко-
торая, впрочем, тут же накатила вновь, удушливой
тошнотворной волной подступив к горлу. Эта — вот
эта, в черном, — определяла судьбу всех, кто здесь был,
не только привезенных невольниц. Вокруг нее крутил-
ся весь новый, только что увиденный Анастасией мир.
Евнух рявкнул что-то не слишком разборчивое, но
все поняли его верно. Девочки выстроились в два ряда,
самых высоких отодвинули, а те, кто пониже, оказались
впереди.
Сзади приглушенно то ли всхлипнула, то ли просто-
нала Софийка. Как она туда попала, глупая девчонка?
И Анастасия заставила себя сделать шаг в сторону, что-
бы эта, важная, надутая, увидела подругу, хотя больше
всего на свете хотела прикрыть Софийку, заслонить

22
собой от презрительно-надменного взгляда. С другой
стороны шевельнулась Мария. Кажется, она испыты-
вала те же самые чувства — и пришла к тому же выводу,
что и подруга.
Нельзя всегда прятать Софийку, нужно показать ее
всему миру и этой холеной женщине. Пусть увидит ее
красоту, раз уж красота так важна! Кто же здесь краси-
вей Софийки? Тонкий стан, миловидное лицо… Если
красота — самое важное, то женщина в черном не
пройдет мимо!
Она прошла. Мазнула по перепуганной Софийке,
которую Мария безжалостно вытолкнула вперед, без-
различным взглядом — и прошла. Зато на самой Ана-
стасии ее взгляд задержался чуть подольше, женщина
едва заметно кивнула перед тем, как двинуться дальше.
Тут же подскочили евнухи и отвели Анастасию на-
лево. Софийка же деревянной походкой направилась
в противоположную сторону, покачиваясь от нахлы-
нувших чувств.
Свет в глазах Анастасии померк. Если она не с Со-
фийкой, то зачем она вообще здесь?
Зачем все это? Ну подумаешь, попадет она в про-
клятый султанский гарем, увидит проклятого султана,
покарай его Господь. Допустим, она даже станет там
главной — как там, хасеки, да? Допустим. И что? Су-
меет выяснить тогда, куда делась Софийка, и забрать
обратно в султанский гарем?
Ой, вряд ли…
Сейчас Анастасию не радовало абсолютно ничего.
И хотя Мария тем временем оказалась рядом, а про-
тивную, дерущую нос Аниту-старшую отвели направо,
но порадоваться этому девочка не могла.
К небольшой группке девушек, отобранных для сул-
танского гарема, присоединилась Серафима. Черно-

23
глазая красотка тоже была расстроена — ее подружку,
Аниту-младшую, отправили в другую группу. Распла-
калась отвергнутая Айше, удивленно распахнула глаза
тихоня Чеслава, к которой валиде внезапно отнеслась
благосклонно… Анастасия почти не видела и не слыша-
ла, что происходит вокруг. Все ее внимание было при-
ковано к растерянной Софийке.
На миг глаза подруг встретились, и Анастасия, слабо
понимая, что делает и что хочет сделать, рванулась бы-
ло к Софийке — но цепкие руки евнуха обхватили де-
вушку и швырнули за спины прочих, к стене. Больно
ударившись, Анастасия застонала, не удержавшись,
а евнух все шипел и шипел слова, которые девушка не
могла и не желала слышать. Что-то о счастье быть из-
бранной, об ответственности…
— Да сиди же смирно, иблисова слюна! — наконец,
разозлившись, рявкнул он.
Неизвестно, послушалась бы его Анастасия или нет,
но в этот момент Софийка отвернулась. Анита-млад-
шая — не Анастасия, другая! — обняла малышку за
плечи, а саму Анастасию обхватили другие руки, и голос
Марии успокаивающе, напевно начал утешать подругу.
Голос Марии. Так похожий на мамин… Анастасия
сама не поняла, когда начала всхлипывать. Мария дер-
жала ее за плечи, бормотала слова, смысла в которых,
похоже, не было, но важны были не они сами, а инто-
нации, такие ласковые, журчащие, будто вода. Они
текли сквозь сознание Анастасии, тихой вешней про-
хладой окутывали ее воспаленный разум.
— Ну, тише, маленькая, тише. Все будет хорошо,
вот увидишь. Мы вместе, все хорошо, мне так жаль,
но все хорошо, а ты успокойся, хочешь — поплачь,
хочешь — позлись, мне так жаль, так жаль, тише, по-
жалуйста, тише…

24
Анастасия рыдала, уткнувшись в грудь Марии, а та
обнимала ее за плечи и продолжала говорить — тихо,
нежно, спокойно, — и постепенно рыдания стихли.
Когда Анастасия отважилась вновь поднять голову
и оглядеться, Софийки уже нигде не было. Девушек,
не подходящих для султанского гарема, куда-то увели.
Она больше никогда не увидит Софийку, поняла
Анастасия, и снова хотела было заплакать, но слез уже
не осталось. Лишь тупая, отчаянная обреченность
и покорность судьбе.
— Идем, — шепнула Мария, и Анастасия позволила
увлечь себя туда, куда показывал пухлой рукой разоде­
тый в пух и прах евнух.

Ее новая жизнь началась с потери. Но она все-таки


была новой, и кто знает, что еще встретится на ее пути?
Глава 2
ЯНТАРЬ И СЕРЕБРО

Девочка была маловата ростом для своего возраста,


а королева — очень высока для женщины.
Девочка думала — королева будет сияющей, с отбле-
ском божественной власти на лице. Так было бы легче
объяснить и принять то, что именем Ее Величества
было сделано с семьей герцогов Киллеарн и что, веро-
ятно, ждало и саму девочку, когда она чуть подрастет —
лет до семнадцати, как леди Джейн Грей.
Но королева была обыкновенной — некрасивой
уставшей старухой. Спокойное лицо с острыми черта-
ми. Рыжие волосы с закрашенной сединой. Узкий рот,
внимательный прищур.
Королева стояла у окна и рассматривала девочку, ко-
торую тоже звали Элизабет. Ярко рыжеволосую, как
она сама когда-то. Девочке велели не поднимать глаз,
не распрямлять шеи, вести себя как можно более
скромно, чтобы вызвать жалость. Но она смотрела на
королеву, сцепив руки над тяжелой, шитой золотом
юбкой, не опуская глаз, не склоняя головы.
Девочка уже говорила на трех языках и читала Гоме-
ра и Овидия в оригинале, она понимала — если Елиза-

26
вете выгодно, то она все равно умрет, сейчас или через
несколько лет заточения в каком-нибудь захолустном
замке, и смирение и мольбы тут не помогут. А если
королева решит, что Элизабет ей пригодится живой —
для какой-нибудь политической игры, — то ей важно
знать, с кем она имеет дело.
— Ну? — сказала королева. — Как ты меня нахо-
дишь?
Элизабет мельком подумала, что стоило бы, чуть
лопоча и пришепетывая, сказать: «Вы очень красивая,
Ваше Величество» или «Я вижу ваше величие».
— Вы — очень опасный враг и талантливый мо-
нарх, — сказала девочка, не опуская ярко-янтарных
глаз. — Я бы хотела вас ненавидеть, но осознаю, что
интриги и само существование нашей семьи могли бы
представить некоторую опасность для стабильности ва-
шего трона. Небольшую, — добавила она учтиво, — но,
учитывая особенности политической ситуации и ваш
возраст, Ваше Величество, я понимаю, что заставило
вас принять такое… безжалостное решение.
К середине тирады брови королевы поднялись от
изум­ления, но она почти сорок лет правила великой
державой и повидала всяких людей. Интереснее всего
во власти ей всегда казалось именно бесконечное чело-
веческое разнообразие — желания и страсти хорошо
виделись с высоты трона, обращенные вверх лица было
легко читать.
Впрочем, следует быть честной перед самой собой:
да, людей-то она повидала всяких… но таких, как этот
ребенок, ей доселе видеть почти не приходилось.
Елизавета поднялась с кресла, прошлась по комнате.
Когда она решила посмотреть на девчонку, ту тайно
привезли в Ричмондский дворец, который королева
очень любила. Конечно, они не были в тронной зале —

27
небольшая уютная комната была обшита набивным
бархатом и светлыми дубовыми панелями, забранное
решеткой окно выходило на Темзу. День был светлый,
небо — высокое, на реке рыбачили лондонцы, команда
бурлаков тянула по бечевнику вдоль дальнего берега
баржу с ярким парчовым шатром.
— Ты рано потеряла мать, дитя, не так ли? — спро-
сила Елизавета.
— Да, Ваше Величество, мне и трех лет не исполни-
лось, — ответила девочка и, помолчав, добавила: — Она
была добрая и красивая, я хорошо ее помню. Она
играла со мной и смеялась. У нее были очень яркие
волосы и красивый голос. Она хорошо пела — я и сей-
час могу услышать ее Te Deum и Ave Maria, если за-
крою глаза и постараюсь.
— Католики, — поморщилась королева. — Еще одна
беда твоего рода, Лиззи.
— Это не беда. — Девочка пожала плечами. — Про-
сто несчастливое несоответствие государственному мо-
менту. Господу-то все равно.
Тонкие губы королевы изогнулись в усмешке. Уди-
вительный ребенок! Не так уж много лет назад куда за
меньшее сжигали заживо. Впрочем, возможно, ее от-
кровенность — дань отчаянию.
— Когда ты научилась читать? — спросила Елизавета.
— Бабушка Сара меня с младенчества научить пыта-
лась, — ответила Элизабет. — Показывала буквы, объ-
ясняла. А потом, когда мама умерла, я стояла у ее кам-
ня в полу церкви и смотрела на значки, которые на нем
высекли. Мне очень хотелось понять, что на нем на-
писано о той, которую я так любила и которую поло-
жили под этот камень. Я видела, какой он тяжелый.
Я понимала, что ей оттуда никогда не встать…
Девочка помолчала, глядя на игру света на реке.

28
— И тогда значки поплыли в моих глазах, стали бук-
вами и сложились в слова, — тихо сказала она. — А если
один раз понял, с остальными языками тоже просто…
Я много читала, тайком от отца. Бабушка приглашала
для меня учителей, но отец не одобрял — говорил, что
женщин нельзя учить, а то они себе всякого надума-
ют, станут непокорны, захотят странного и неподо-
бающего…
Лиззи подняла глаза на женщину, которая уже боль-
ше сорока лет крепко держала в руках одну из самых
могущественных стран Европы. Королева прищури-
лась, не поворачивая головы. Девочка вздохнула —
Елизавета была ее врагом, Елизавета решала ее судьбу,
Елизавета так сильно напоминала ей бабушку Сару,
что девочке хотелось обнять ее, прижаться лицом
к расшитому золотом и мелким жемчугом корсету…
Даже пахло от нее похоже — пудрой и ландышевыми
духами.
— Я хочу кое-что показать тебе, Лиззи, — сказала
королева. Положила руку девочке на плечо, сжала, буд-
то она, никогда не имевшая детей, тоже почувствовала
родственное влечение.
Они прошли в маленькую смежную комнату — поч-
ти все ее пространство занимал высокий предмет, по-
крытый тонкой шелковистой тканью. Королева взялась
за складку, потянула — и ткань с тихим шорохом сполз-
ла вниз, открывая двойную подставку с рядами клавиш
и рычагами, изгородь трубок из свинца и стекла, — они
были расположены каскадом и украшены искусно вы-
полненными фигурками людей — мужчин, женщин,
детей. Лиззи ахнула и невольно шагнула вперед — рас-
смотреть небывалое чудо.
— Это похоже на орган! — сказала она. — Как в церк-
ви, только маленький. Слишком маленький, чтобы

29
выдувать звуки… Это игрушка? — Элизабет поверну-
лась к королеве.
Та ободряюще улыбнулась ей.
— Нет, дитя, — сказала она. — Это водный орган,
гидравлида. Сила воды больше силы воздуха, инстру-
мент может быть небольшим — и все равно звучать
чисто и сильно. Так и сила женщин имеет иную при-
роду, чем сила мужчин, — и настройка ее может быть
тоньше, осуществление — деликатнее. Но женская сила
решает те же задачи, что и мужская, обустраивает мир
под себя. А лишившись ее, род людской погибнет от
жажды, что бы ни думали такие, как твой отец или
многие из моих придворных.
— Фигурки очень красивы. — Лиззи склонилась над
органом, рассматривая знатную даму с поднятыми ру-
ками, которая то ли истово обращалась к небесам, то
ли ловила мячик. Толстый ребенок-херувим на сосед-
ней трубке весело плясал, вскидывая ноги.
— Они двигаются, — сказала Елизавета. — Когда за
кафедру садится музыкант, эти маленькие люди под-
чиняются его воле, делают то, что заложил в них
создатель… инструмента. Танцуют. Молятся. Машут
оружием. Плачут. Опускаются на колени. Большин-
ство из нас, Лиззи, в разные отрезки своей жизни
либо сидит за инструментом, либо танцует под его
музыку. Я сижу за кафедрой долго, я играю свою
музыку очень хорошо… Но при этом знаю — где-то
есть орган куда большего размера и значения. А для
музыканта за его клавишами я — просто золотая фи-
гурка, которая сидит на троне и шевелит руками,
верша судьбы.
Девочка осторожно потрогала тонким белым паль-
цем с обкусанным ногтем (бабушка Сара потратила
столько сил, чтобы ее от этого отучить, что могла бы,

30
наверное, армию собрать и дойти до Лондона) сере-
бряного рыцаря с прижатой к груди рукой в латной
перчатке. Его лицо было выполнено очень тонко —
большие глаза с тяжелыми веками, нос с легкой горбин-
кой, волевой подбородок. Он был прекрасен.
— Что мне предстоит делать в моей части мелодии? —
спросила Лиззи. Она представила себе маленькую се-
ребряную плаху, на которую маленькая серебряная
девочка склоняет голову, поворачивает ее чуть набок,
укладываясь щекой поудобнее, словно на подушке.
Серебряный палач отводит с шеи выбившуюся прядь
волос. Серебряные слезы катятся вниз, собираются под
щекой в выемке плахи…
Что ж, это тоже мелодия — и ее нужно сыграть, не
сфальшивив. Довольно трудно, но бывают задачи и по-
сложнее.
— Я не могу позволить тебе остаться в Англии… ни
в Шотландии, нигде на этом острове, — сказала Ели-
завета задумчиво. — Не могу отправить во Францию
или Испанию — слишком много в тебе царственной
крови, европейские монархии все растут из пере-
плетенных корней. Очень скоро найдутся те, кто
захочет сделать тебя фигурой на носу своего корабля,
поднять паруса и плыть к власти и богатству ценой
чужой крови и смерти. Многих смертей. И твоей,
скорее всего, тоже…
Королева подошла к девочке, погладила ее по голо-
ве — осторожно, неловким, непривычным и, кажется,
неожиданным для нее самой жестом.
— Знаешь ли ты о великой империи Оттоманов на
востоке, раскинувшейся широко, богатой землями, со-
кровищами и людьми? Их язык странен для нашего
уха, грубоват и при этом напевен, хотя, казалось бы,
одно исключает другое. Фрукты там родятся круглый

31
год, а лето такое жаркое, что самый теплый день на-
шего английского лета показался бы там прохладным
и недобрым.
— Я читала, что все женщины там — рабыни муж-
чин, — тихо сказала Элизабет. — Они никогда не видят
света дня, а священные книги разрешают бить их пал-
ками и заковывать в железо…
— Ерунда, — отмахнулась Елизавета. — Судьба не-
вольницы, да и насилие, — это то, что сплошь и рядом
настигает наш с тобой пол даже в Европе, за таким
отнюдь не надо ехать на край света. — Она поморщи-
лась, словно бы вспомнив о чем-то, чего не желала
вспоминать, тем более произносить вслух. — А там,
на этом краю света… Судьба женщины там иная, чем
у нас, это верно — они живут почти отдельно от муж-
чин, своим женским миром, с законами и правилами,
отличными от мужских. Такие, как ты, могут многого
добиться в их благородных гаремах — там живут при-
дворные женщины всех возрастов, они получают
хорошее образование, они носят легкие струящиеся
одежды и ни в чем не знают нужды…
— И там имя герцогов Киллеарн совершенно ничего
не значит, — закончила Лиззи.
— Именно! — сказала королева. — Я отправлю тебя
в дар султану Османов, дитя. Но это и мой подарок
тебе тоже — жизнь, совсем другая, чем та, для которой
ты родилась. Новые языки, новые обычаи, новые лю-
ди. Приложив усилие, ты будешь счастлива, дитя мое.
Пусть иначе, чем была бы на родине, — но для каждо-
го из нас у Всевышнего есть много вариантов счастья…
— Или несчастья, — прошептала Лиззи.
Королева не ответила, только усмехнулась. Накло-
нилась, шурша жесткой юбкой, поцеловала девочку,
обдав ее запахом бабушкиных духов и старого тела.

32
— Вот и все, — сказала Елизавета, вышла в большую
комнату, хлопнула в ладоши.
Двери тут же открылись, в них встал стражник, во­
шли, кланяясь, две доверенные фрейлины.
— Тебя проводят в выделенные тебе комнаты, — ска-
зала королева. — На следующей неделе тебя отвезут на
корабль. Он должен поднять паруса в день Преобра-
жения Господня. Ты будешь путешествовать с моим
посланником к султану, сэром Эдвардом Бартоном.
Тебя будут звать Элизабет Джонс, никому не открывай
своего настоящего имени. Поменьше разговаривай.
Всегда запирай дверь каюты изнутри, хотя тебя будут
запирать и снаружи. И помни о силе воды, которой
играет гидравлида, — о своей силе, девочка. Инстру-
мент тоже отправится с тобой на корабле — подарок
султану Османскому от Елизаветы Английской. Может
быть, ты когда-нибудь увидишь орган во дворце султа-
на. Может быть, услышишь, как на нем играют. Звук
необыкновенно чистый и сильный. Прощай, дитя.
Храни тебя Господь.
Элизабет склонилась низко, сердце стучало в груди,
ноги ослабли от усталости и напряжения. Но голос зву-
чал чисто, не дрожал.
— Благодарю вас, Ваше Величество, — сказала она. —
Вы милостивы и мудры. Я никогда вас не забуду…
Она никогда ничего не забывала.
***
Какой-то древний, очень древний еврей когда-то при-
думал назвать свою новорожденную дочь Элишева, что
означало «Бог — моя клятва». Элишева наверняка ле-
жала на покрывале из козьей или овечьей шкуры, раз-
махивая в воздухе пухлыми розовыми ручками и нож-
ками, пускала пузыри. Она не знала, что вслед за нею

33
имя Елизавета, или Эльжбета, или Изабель дадут мил-
лионам других девочек, которые родятся в совсем дру-
гих мирах и временах. Да и важно ли ей это было бы?
Невелика сила имени, если можно его поменять со
сменой судьбы. Это легко. Во дворце султана, в его
гареме, женщины меняли имена часто — по воле свое-
го повелителя, по его выбору, по тому, придет ли на ум
строчка из Хайяма, или Саади, или кого-нибудь из
современных стихослагателей.
Приди, прекрасная, наполни кубок мой
Шербетом, сладостным томленьем, тьмой —
Ты засмеешься — я услышу имя,
Аллахом данное тебе, тебе одной…

Башар означало «госпожа», «победительница». Те-


перь девочку Лиззи звали именно так. Имя ей выбрала
сама Сафие-султан, проникшаяся к «подарку Елиза-
веты» интересом и симпатией. Прошло всего три года —
Башар уже говорила на турецком, арабском и фарси;
читала на двух из трех этих языков, без удивления при-
няв, что турецкий язык своей письменности не имеет;
знала в гареме все закоулки — где можно срезать и про-
бежать быстрее, где спрятаться, чтобы искали долго,
где можно подслушать у окошка или неровно поло-
женной плитки.
Маленькая Элизабет вечно мерзла в сырых стенах
своего северного замка, на пронизывающих ветрах
шотландских холмов. С детства ее одевали в жесткую
неудобную одежду, стесняющую движения, царапаю-
щую кожу. В швах плодились блохи — служанки вы-
травливали их паром, но самые стойкие выживали
и грызли Элизабет вдвое злее, будто мстя за павших
товарищей. Мыться с полным погружением тела в зам-
ке Киллеарн полагалось десять раз в году, перед церков-

34
ными праздниками. Девочка знала, что и о королеве,
с которой они носят одно имя, кто-то из придворных
хронистов с восторгом отзывался: дескать, та «прини-
мает ванну каждый месяц, вне зависимости от того,
было это нужно или нет». С неполным погружением,
конечно, мылись чаще, но это тоже было весьма от-
носительное удовольствие — сидячую каменную ванну
наполовину заполняли нагретой в большом камине во-
дой, служанки скребли Лиззи жесткими мочалками,
вода быстро остывала, а бабушка Сара сидела, поджав
губы, в кресле у камина, смотрела в огонь, и на камен-
ной стене дрожала ее тень с носом, похожим на воро-
ний клюв…
Та, которую теперь звали Башар, жила совсем ина-
че. Ее окружали светлые стены дворца, в изящных
арках которого гуляли теплые ветерки, она носила
легкие и удобные одежды. Еда была лакомой и обиль-
ной, много фруктов и никакого хаггиса — при вос-
поминании о фаршированном овечьем желудке Башар
морщилась и украдкой утаскивала с общего блюда еще
один кусочек рассыпчатой пахлавы. Постоянные омо-
вения-абдесты сделались настолько привычными, что
дико казалось вспомнить о временах, когда их не бы-
ло. А дважды в неделю обитательницы гарема ходили
в баню, и, нежась в облаках душистого пара, Башар
чувствовала, как тело радуется теплу, влаге и чистоте.
С девочками много занимались, учили их считать,
красиво писать, воспринимать стихи, музыку, танец.
Башар не заставляли простаивать на коленях на хо-
лодном полу по полчаса кряду, глядя на страдальче-
ский лик Иисуса, прибитого к темному дубовому
кресту, шепча «Mea culpa» и каясь во всех грехах
человечества с того момента, как Ева протянула руку
к яблоку. Взаимоотношения с Аллахом были куда

35
проще и, учитывая скептическую натуру Башар, ка-
зались ей более здоровыми, чем христианские метания
Европы — сквозь кровь, ненависть и жирный пепел
церковных костров.
Девочка, конечно, понимала: это взгляд отсюда, из
нынешней «теплицы», на воспоминания о чужом —
да, прежняя жизнь теперь виделась чужой! — «моро-
зе». Так-то все куда как сложней и, пожалуй, страшней.
В детстве она любила сидеть на ковре, сделанном из
шкуры заморского зверя тигра. Диковинный это был
ковер, может быть, именно из владений Блистательной
Порты и привезенный. Единственный в их замке,
единственный в Шотландии, да, наверно, и в Англии
вряд ли другой такой нашелся бы.
Полосатая шкура была мягка и приятна на ощупь.
Куда приятней, чем жесткий и клочковатый медвежий
мех (медвежьих-то ковров в замке хватало).
Значит ли это, что зверь, именуемый тигром, добро-
душнее медведя и более, чем он, благорасположен к че-
ловеку? Можно подумать и так. Особенно когда о пер-
вом судишь только по шкуре, а насчет второго еще
и знаешь, каков он, когда идет на тебя — остервенев-
ший, окровавленный, с жаждой убийства в глубине
маленьких глазок. Этого девочка сама не видела, но
знала по рассказам старших и как-то раз очень четко
представила себе.
Тут впору забыть и не вспоминать никогда, что бы-
ло до того, как зверь остановился и повернул вспять
после долгой погони, откуда взялась та жажда убийства
и те раны на его теле, из которых хлещет кровь… толь-
ко его ли это кровь…
А мех тигриной шкуры мягок, лежать на ней тепло —
и не надо думать, какая кровь, какая ярость скрыта за
исподом этого ковра.

36
Да, умом-то нынешняя Башар это понимала отлич-
но. Но ее душа и тело охотно грелись в сегодняшнем
тепле, а что там будет завтра — оно завтра и будет. К то-
му же наступит это «завтра» не скоро, через год, а то
и через многие годы.
Хотя…
Башар часто жалела прежнюю Лиззи — бедняжка, ей
приходилось несладко, — но иногда ей снилось, как она
скачет вдоль озера на своей любимой, вредной и куса-
чей кобылке Эйре, рыжие волосы развеваются на ветру,
сладко тянут кожу головы, ноги сжимают горячие ло-
шадиные бока, вокруг нее — леса, холмы, серо-голубой
простор Лох-Локи, в глубине которого, по легенде,
спит древнее чудище… И она просыпалась в слезах,
потому что Лиззи была свободна, а Башар — нет. Лиз-
зи была госпожой знатного рода, королевской крови,
высокой судьбы, а Башар — рабыней в гареме, которая
не покажет своего лица ни одному мужчине, кроме
султана, никогда не поднимется в седло, не помчится
сквозь ветер, не увидит, как встают из-за холма за пере-
леском высокие мрачные стены ее родового замка,
шпиль церкви, где под тяжелыми плитами лежит, сло-
жив на груди руки, мама — и пятьдесят поколений ее
рыжеволосых предков.
— Почему плачешь? — донесся голос откуда-то
сзади.
Башар резко обернулась, вцепившись в мрамор сте-
ны, вырванная из задумчивости, когда она будто пари-
ла в высоком ночном небе над темнотой сада внизу.
Хорошо, что за стену ухватилась, а не за воздух.
Стояла-то она на перилах балкона, тоже мраморных,
широких, почти как горная тропка, и надежных —
правда, лишь для тех, кто привык ходить по таким
тропкам. Или по стенам родного замка: не по проходу

37
за бойницами, где путь для стражников, а прямо по-
верху, над их головами, по самому гребню замковой
стены.
Девчонка, новенькая, одна из тех, кого Сафие-сул-
тан выбрала для гарема. В такой же белой сорочке до
пят, как на Башар сейчас. И тоже стоит на перилах:
уверенно, не хуже самой Башар. Где только навостри-
лась? Впрочем, Шотландия — не единственное место,
где меж скал вьются тропки, да и стены, чтобы караб-
каться, есть не только в родовых замках…
А все-таки странная девчонка. Круглолицая, сине-
глазая, худющая, будто месяцами впроголодь сидела.
Хоть и невозможно такое — была она из очередной
партии рабынь, присланных новым боснийским сан-
джак-беем, которых, конечно, должны были холить,
а не голодом морить.
Башар слышала, что привезли много, ох как много
девчонок: новый бей выслуживается, старается, аж
кафтан трещит. А валиде довольна — бабушка Сара
тоже всегда любила, чтобы крестьяне побольше овец
пригоняли, чтобы можно было пройти вдоль загона,
где волновалось и блеяло стадо, не спеша обсудить
овечьи стати с Родриком, управляющим, потом по-
казать пальцем — вот эту, эту и эту, остальных гоните
обратно…
— Не хотеть говоришь? — не унималась девчонка.
Говорила по-турецки она еще плохо, с ошибками.
Но смотрела приветливо, искренне, с сочувствием. —
Ты болеть? Сердце боль? Кто умирать кого знаешь?
Башар усмехнулась сквозь слезы, которые все не оста-
навливались. Надо же — попала! Сегодня она подслу-
шивала разговор евнухов, которые подслушали разго-
вор советников, которые выслушали доклад купцов,
с которыми передал письмо достопочтенный Абд эль-

38
Уахед бен Мессуд бен Мухаммед Анун, марокканский
посол при лондонском дворе.
«Королева Елизавета умерла, — говорилось в пись-
ме. — На престол взойдет Джеймс Шестой Шотланд-
ский, который станет Джеймсом Первым Англий-
ским». Не так говорилось, а в цветистых выражениях
и с частым упоминанием Аллаха и его воли, простира-
емой над праведными и неправедными. Но суть была
именно такая. Старая королева испустила свой послед-
ний вздох в Ричмондском дворце, том, где разговари-
вала с маленькой Лиззи, откуда они обе смотрели на
залитую ярким солнцем реку. В жилах нового короля
текла та же кровь, что у Башар, — просто родственни-
ки той части семьи были умнее, осторожнее и вовремя
перестали служить католические мессы.
«Оставь меня. Иди спать. Поймают — накажут. Не
смотри на меня в мою минуту слабости», — так хотела
сказать Башар любопытной девчонке, но взамен раз-
ревелась горше прежнего, и вдруг оказалось как-то, что
плачет она у нее на плече, что они обе уже не стоят на
перилах, но сидят на полу балкона, из-за облака вышла
луна, а Башар рассказывает девчонке — Махпейкер, вот
как ее назвали, «луноликая», — про себя, и про холод-
ные и прекрасные зелено-стальные просторы своей
страны, и про злую королеву, которая умерла и этим
так ее огорчила.
— Новый султан Англии такой крови, как ты? —
спросила Махпейкер. — Ты могла бы быть большая в их
дворце? Ты хочешь такого? Ты хочешь свободная?
Махпейкер успокаивающе похлопывала Башар по
спине, гладила по рыжим волосам. У нее был очень
красивый голос — глубокий, бархатистый, но с неж-
ными детскими интонациями. Башар выпрямилась,
вытерла с глаз слезы.

39
— Да, — сказала она и поняла, что это правда. — Я бы
хотела быть свободной. Я бы хотела выйти за пределы
дворца. Я бы хотела снова побывать в плавании… Уви-
деть мир. Встретить свободных людей…
Махпейкер оказалась очень хорошей слушательни-
цей, она охала и кивала в нужные моменты, хотя
наверняка не все понимала в ее быстром турецком
шепоте. Башар, подозрительная, себе на уме, дитя
династических игр, воспитанница гарема, — доверяла
свои истории и секреты едва знакомой девчонке и са-
ма себе удивлялась.
Хотя чему удивляться — сердце чувствует сердце, есть
люди, которым на роду написано быть близкими, нести
дружбу и заботу через всю жизнь, потому что иногда
ангелы Господни рисуют золотыми линиями на душах
людей имена и черты тех, кто им предназначен.
А потом, неслышно ступая, из темноты комнаты на
балкон вдруг вышла еще одна девочка. И, не говоря ни
слова, обняла их обеих. Это получилось настолько по-
матерински, что Башар вдруг разрыдалась снова, хотя
она уж только умом, а не сердцем помнила прикосно-
вения материнских рук. Вслед за ней не удержала слез
и Махпейкер, пускай у нее и не было для этого недав-
них причин… Недавних. Таких, как память о подслу-
шанном сегодня разговоре. А только погрузись в недра
памяти чуть глубже — и каждая из гаремных воспитан-
ниц найдет такие причины…
Башар, Махпейкер и Хадидже (так звали эту третью
девочку, а прежнее ее имя было Мэри, Мария) разо-
шлись нескоро и нехотя, уже не чужие, прикипевшие
друг к другу. Выходили на балкон они поодиночке,
а возвращались втроем — протянулась ниточка от серд-
ца к сердцу, не оборвать бы. Башар пообещала, что
завтра будет поправлять подруге ошибки в турецком.

40
— У тебя необычный голос, — сказала она. — Ты,
наверное, хорошо поешь?
Махпейкер зарделась, кивнула.
— Завтра покажу тебе, как я петь, — прошептала она.
Мэри-Хадидже промолчала, она вообще почти ни
слова не сказала с того мгновения, когда вдруг обняла
их по-матерински. Башар даже не поняла, хорошо ли
та освоила принятый в гареме язык. Но это не важно:
будет еще время узнать друг о друге и это, и другое,
и вообще все. К тому же есть те, с кем хорошо говорить,
а есть и иные, с кем хорошо молчать. Хадидже, кажет-
ся, из последних.
Стоя на пороге, они оглядели комнату. Все осталь-
ные девочки уже крепко спали. Кто-то тоненько хра-
пел, кто-то лепетал во сне на шершавом, шелестящем
языке… Вроде как звал кого-то любимого, потерянно-
го навеки.
***
Башар снова снилось море — великое Средиземное,
которое римляне называли просто «Мара Нострум» —
«Наше море». Она снова плыла по нему в неизвест-
ность, в рабство в далекой стране на корабле «Орел»,
и ее маленькая каюта пахла пылью, старым деревом
и отхожим местом, потому что в гальюн на носу ко­
рабля ее не выпускали, а ночную вазу выносили только
утром и вечером.
Три часа в день ей разрешалось гулять на палубе в со-
провождении слуги сэра Эдварда Бартона, которого все
называли Мистер Нос, — эта часть лица была у него
по-настоящему выдающейся. Мистер Нос был высо-
ким сутулым стариком, строгим и неразговорчивым,
и поначалу глаз с Элизабет не спускал. Однако когда
они прошли Гибралтарский пролив и Мистер Нос

41
переболел короткой, но свирепой простудой, от кото-
рой его лицо покрылось сетью красных прожилок, а нос
стал похож на крупную свеклу, — он ослабил надзор
и в основном дремал у борта в переносном плетеном
кресле. Лиззи прогуливалась по палубе, кивала матро-
сам, щурилась на яркое небо, смотрела за борт в на-
дежде увидеть дельфинов.
— Миледи, — шепотом обратился к ней как-то один
из младших офицеров. — Я знаю, кто вы, госпожа.
Догадываюсь, какая судьба вас ждет в конце нашего
путешествия… Сегодня вечером я подсуну письмо под
дверь вашей каюты. Соблаговолите прочитать. Завтра
я буду ждать вашего ответа.
Сердце Элизабет забилось от волнения, в глазах
потемнело. Против света она не могла видеть лица
человека, стояла, вцепившись в борт, а из воды вдруг
выпрыгнули три дельфина, снова исчезли в брызгах,
играя, и потом плыли за ними несколько минут. Она
сочла это хорошим знаком.
Вечером она не ложилась, нервно мерила маленькую
каюту шагами, прижимала к груди дрожащие руки.
Письмо показалось под дверью уже около полуночи.
Шаги приблизились — шорох бумаги — шаги удали-
лись. Буквы были неряшливые, резкие, словно писав-
ший торопился. Он обращался к Элизабет по имени
и титулу, уверял в своей тайной приверженности ис-
тинной вере и обещал, что, когда корабль встанет на
якорь у Мальты — для передачи корреспонденции и за-
купки продовольствия, — он найдет способ перепра-
вить ее на берег, где ей придется довериться чести
и благородству мальтийских госпитальеров — рыцарей
католического Святого Престола, которые будут счаст-
ливы способствовать восстановлению справедливости
и спасти юную католичку от участи хуже, чем смерть.

42
Лиззи сожгла письмо на свечке и почти не спала в ту
ночь. Следующим вечером девочка не заперла изнутри
дверь своей каюты, а около полуночи она открылась
снаружи. Вошедший — крупный молодой мужчина —
осторожно опустился на колени и поцеловал подол ее
платья. Его звали Бретт, его родители приняли проте-
стантство для вида, но сохранили верность Его Святей-
шеству и истинным обрядам. Бретт стал приходить
каждую ночь. Они разговаривали шепотом, обсуждали
план, возможную отправку Элизабет в Рим, страшное
будущее, которое ждало ее в Стамбуле…
На шестую ночь Бретт коснулся волос Элизабет, по-
ложил руку ей на спину и как-то странно задышал, так
что ее вдруг передернуло от инстинктивного страха
и омерзения.
— Вы такая красивая, миледи, — сказал Бретт горя-
чим шепотом. — Прекрасное царственное дитя… Без
меня вы погибнете.
Он снова потрогал ее тяжелые рыжие волосы, рас-
пущенные по плечам, еще не заплетенные в ночную
косу. Элизабет показалось — огромный паук шарит по
ее голове своими противными лапами.
— Уходи! — сказала она чуть слышно.
— Тихо ты! — шепнул он. — Перегородки тонкие.
Если меня поймают, план сорвется!
Уже смелее он провел второй рукой по ее шее, пло-
ской детской груди под плотным сукном сорочки.
— Просто сиди молча, — сказал он.
Но сквозь страх и оцепенение Элизабет поняла, что
если сейчас не сможет его прогнать, если даст собою
воспользоваться, то потеряет что-то очень важное, ту
самую чистую силу источника внутри, о которой го-
ворила старая королева. Придется всегда потом пить
мутную воду.

43
— Пошел вон! — закричала Элизабет во все горло. —
Не смей до меня дотрагиваться!
Тут же по палубе затопали ноги, сверху раздались
крики. Бретт бросил на нее взгляд, полный смятения,
страха и злости, — и был таков. Элизабет заперлась в ка-
юте и не открывала, пока не проголодалась. На следу-
ющий день через дверь объяснила сэру Эдварду, что
увидела плохой сон и закричала, через дверь же изви-
нилась перед капитаном, сделав голос как можно более
детским. На корабле было шумно, до Элизабет доно-
сились резкие голоса, звуки торопливых шагов. Она не
спала.
Потом Мистер Нос тихо и монотонно — добрые
полчаса — стучался в ее дверь, пока она не открыла. Он
принес ей тарелку каши и кружку светлого эля и сидел
с нею, смотря, как она неохотно ест.
— Поймали, — наконец сказал он, шмыгнув своим
огромным носом. — Признался.
— В чем? — спросила Элизабет.
— Нашли письмо у него в сундуке — к Великому
Канцлеру мальтийцев. Все расписано — кто вы, чего
вы, зачем вы… Государственная измена.
— И где он теперь? — голос плохо слушался Элизабет.
Старик вздохнул, помолчал, разглядывая свои руки,
прежде чем ответить.
— В море правосудие короткое, мисс. Теперь он уже
на дне, пожалуй. А с утра на рее висел. Капитан при-
говор зачитал, сэр Эдвард утвердил именем Ее Величе-
ства… Так что вот так вот.
Элизабет сидела прямая, напряженная, будто окаме-
нелая. Старик положил ей руку на спину, погладил по
волосам — совсем как тот вчера, но при этом совсем
иначе. Элизабет рыдала у него на плече, пока нос у нее
не стал таким же распухшим и красным, как и у него.

44
Мистер Нос уложил ее на кровать, накрыл покрыва-
лом, уселся в ногах — Лиззи была совсем маленького
роста, там оставалось много места — и стал петь ей ста-
рые детские песни, пока она не уснула.
Мост наш Лондонский пропал,
 ах, пропал, ах, пропал,
Мост наш Лондонский пропал, дорогая леди…

На палубу Лиззи больше не выпускали, и у Мальты


«Орел» не останавливался, шел под всеми парусами до
Босфора, в голубую воду которого, по легенде, когда-
то бросилась волшебная белая корова Ио — она была
невинной девушкой царской крови, но ее полюбил бог
Зевс, и тут-то и начались сплошные неприятности…
***
Спит Башар, во сне смотрит с палубы «Орла», а за бор-
том его из воды выпрыгивают дельфины, синевато-серые,
стремительные, свободные. Они рассекают воду и воз-
дух, то ли плывут, то ли летят. Башар улыбается во сне.
Спят девочки-рабыни, у каждой — своя история, своя
разлука, свои песни, сказки, мамины руки, детские при-
ключения в лесу, или у озера, или за холмом — уж кого
откуда взяли, через какое горе протащили.
Спят евнухи — и они себе не сами судьбу выбирали,
не сами, не сами…
Спят жены, спит дворец, спит великий город Истанбул.
Глава 3
ВРЕМЯ КЛЯТВЫ

— Аллах, — Башар говорила задумчиво, словно пробуя


на вкус незнакомое лекарство, — Аллах всемилостив
и милосерден…
— Точно, — поддержала подругу Махпейкер.
Лекарство, похоже, оказалось невыносимо горьким,
но Башар мужественно терпела. По крайней мере так
можно было понять по ее нахмуренным бровям и стра-
дальческой складке в уголках губ.
Хадидже бросила на девочек встревоженный взгляд
и тайком перевела дыхание. Махпейкер еле заметно
улыбнулась. Улыбка, впрочем, не затронула глаз, а по-
тому вышла смазанной. Зато искренней. Да, подруга,
все нормально, Башар не заболела и уж тем более не
сошла с ума. Она просто размышляет.
И самой Махпейкер, кстати говоря, стоило бы сде-
лать то же самое. Вместе с Хадидже.
Гарем — место удивительное. Ничего вроде бы не
происходит, а каждый день ты впитываешь столько зна-
ний, что голова от них становится большой и пухлой,
как подушка. И бесполезными эти знания не бывают
никогда. Что-то пригодится вот прямо сейчас, что-

46
то — позже, когда наложница войдет в пору, а что-то
может принести невыносимую боль… если не суметь
предотвратить несчастье.
Некоторые предпочитают о боли не знать — мол,
когда свалится, тогда и свалится, всё на коленях у Алла-
ха, всемилостивого и милосердного, всё во власти Его.
Махпейкер предпочитала считать иначе. Если Аллах
написал ее судьбу там, в своей великой Книге, то на той
же странице написано и про ее характер. А значит, на-
писано, что за счастье свое Махпейкер будет бороться,
чего бы ей это ни стоило. За счастье и за подруг.
Наверняка там начертано именно это. Ну а раз так,
то не стоит сопротивляться судьбе. Нужно сражаться,
а там Аллаху решать, победит Махпейкер в своей вой­
не или нет.
И Башар такая же точно. Может, оттого они с Башар
и понимают друг друга так хорошо? Иногда и слов не
надо, достаточно одного взгляда: «Ты тут, подруга?» —
«Да, я тут, я прежняя». — «И я тоже».
С Хадидже слова нужны. Пусть и хорошая она, Ха-
дидже, самая лучшая и верная подруга, но слова — нуж-
ны. А с Башар бывает по-всякому.
Сегодняшнее знание стало болью, и болью немалой.
Для всех трех подруг. И каждая одновременно хотела
спрятаться от него, забиться в норку, скрыться ото всех,
включая подруг, и броситься родной душе на шею,
спросить, старательно пряча слезы: «Что делать бу-
дем?» Вот и сидели сейчас рядом, разрываясь между
тем и этим, не в силах сделать выбор.
А ведь так хорошо начинался день!
С тех пор как Махпейкер попала в гарем, уже много
воды утекло в богато украшенных изразцами дворцо-
вых фонтанах. Сейчас и вспомнить смешно, как боя-
лась, как ненавидела старую Сафие-султан… впрочем,

47
не стоит называть ее «старой». Она, конечно, любит,
чтобы ее все вокруг звали «бабушка Сафие», но это
так… кокетство. Ну да, немолодая. Но именно на при-
мере Сафие-султан юная Махпейкер поняла, каково
это — быть немолодой и все же ошеломительно пре-
красной.
И дело не во внешности — врут все-таки многому-
дрые калфа! Ну ладно, не врут. Так, недоговаривают
немного. И умная ученица — а Махпейкер, без со-
мнений, считала себя умной — поймет: ежели б главной
была внешность, то где-то треть калфа сейчас султан-
скими женами были бы, в шелках и парче по запретно-
му для прочих саду расхаживали бы, с золота ели бы те
самые пятнадцать ежедневно положенных любимице
султана блюд, а не науку вдалбливали бестолковым дев-
чонкам!
Нельзя сказать, что Сафие-султан некрасива. Но
и красивой ее называть сейчас, когда вокруг столько
юных тел, упругих и свежих, тоже не приходится. Увы,
никогда Сафие-султан уже не стать красивой…
Остается только быть прекрасной.
Она и впрямь прекрасна, султанская мать. Гордая
и в то же время приветливая. Как она может быть такой
одновременно? Махпейкер не знала, но обязательно
собиралась выяснить. Несет свои годы, как индусская
танцовщица кувшин с водой на голове: и походкой за-
любуешься, и не поймешь, сколько те годы весят, чего
ей стоит не расплескать этот кувшин, наполненный
мудростью и болью.
Может, старая красота и утекла, как гранатовый шер-
бет на султанских пирах, — безвозвратно. Когда жен-
щина стареет, она стареет, и бесполезно в этом спорить
с Аллахом. Но Сафие-султан нашла для себя новый,
собственный вид красоты, такой, который ее устраивал.

48
Не горячая девчонка-наложница — но почтенная
султанская матушка. Не луноликая красавица, очаро-
вавшая султана, — но советница и помощница в делах.
Не та, которой помыкают евнухи, но полновластная
властительница гарема.
А уж устраивает ли ее саму такой вид красоты — про
то Сафие-султан помалкивала. Но Махпейкер склонна
была полагать, что устраивает.
Хандан-султан и Халиме-султан тоже хороши, но до
стиля Сафие-султан им еще далеко. Они красавицы
и пытаются сберечь красоту. Махпейкер могла это по-
нять… просто Сафие-султан лично ей нравилась больше.
На губах девочки снова мелькнула усмешка. Может,
потому Сафие-султан так ей пришлась по душе, что все
три подруги нынче в свите могущественной валиде,
а не прислуживают, скажем, Хандан-султан? Что ж,
честно признаем — и такое возможно! Всякое бывает
на свете…
Теперь день Махпейкер, Башар и Хадидже был еще
более заполнен, чем раньше. Помимо прочего, учили
их тому, о чем должна знать султанская жена, не иначе.
Даже для икбал такие знания ни к чему. Икбал важно
очаровать султана, а валиде учила способам султана
удержать.
Или, по крайней мере, удержаться на вершине га-
ремной иерархии.
Валиде Сафие учила, как приобретать власть и как ее
не утратить здесь, в замкнутом мирке евнухов и на-
ложниц, куда перепуганными легкокрылыми птицами
слетались новости со всего света. И уже не птицей, но
птицеловом чувствовала себя иногда маленькая Мах-
пейкер.
Странное ощущение. И неправильное. Птицелов
здесь султан, ну, может, султанские сыновья. Она же,

49
Махпейкер, должна стать жирной самкой паука, сидя-
щей в паутине.
Брр. Гадость-то какая! И тоже неверная мысль, ибо
паучихи пожирают своих самцов, и даже иногда своих
детей.
А Махпейкер своих детей никому не отдаст!
Собственно, с султанских детей все и началось. С раз-
говора о них и их матерях.
— А Яхье плохо. — Тонкие пальцы валиде Сафие
перебирали четки, глаза были опущены, но почему-то
Махпейкер казалось, что не гранатово-алые бусины
видит сейчас Сафие-султан, а что-то свое. Страшное,
такое, о чем не каждому и не каждой надо знать. —
Мать Яхьи умерла. О нем позаботиться некому, когда
придет срок. Ей повезло, шахзаде Яхье — не слишком.
О шахзаде Яхье Махпейкер знала немного. Он —
второй брат; третий — Мустафа. Но ведь главный Ах-
мед, не так ли? Он же старший!
Подумала об этом — и тут же поняла, какой же ду-
рочкой была, воспринимая так реальность. Султан Се-
лим тоже ведь не был старшим братом, но шахзаде
Мустафу постигла страшная участь, потому что… по-
тому что Хюррем-султан так решила.
— Главное — не старшинство, — пробормотала тогда
Махпейкер. — Главное — кто твоя матушка.
— Не стоит о таком вслух, — обронила Сафие-сул-
тан, но больше не сказала ничего, и вот тогда-то Мах-
пейкер стало страшно.
Не стоит о подобном вслух, да. Вот прямо никто
ничего и не говорит, только намеки да пересуды. Но
думают об этом все. Думают — и понимают, ведь стар-
шинство — это еще не все…
А валиде Сафие продолжала говорить, и холод леде-
нил кровь Махпейкер.

50
Двадцать сыновей и немногим больше дочерей оста-
вил после себя султан Мурад. Двадцать! Это же… это
же целая армия султанов!
Но Блистательной Порте нужен был один. И потому
девятнадцать постигла страшная участь.
О судьбе матерей этих мальчиков валиде Сафие не
говорила. И, судя по резко обозначившейся около губ
складке, говорить не собиралась. Мол, выясняйте сами,
ежели вам так нужно. Да только помните, что ничего
хорошего не выясните.
Аллах, если ты действительно всемилостивый и ми-
лосердный, то почему?!
Махпейкер размышляла жарко, лихорадочно и по-
нимала, что Башар делает то же самое. А Хадидже,
видимо, очень напугана…
— Гарем — это место, где каждый за себя, — внезап-
но произнесла Хадидже.
Махпейкер встрепенулась. Башар тоже удивленно
подняла голову, зрачки ее расширились. Хадидже не
ожидала от девочек такой быстрой реакции, смутилась,
покраснела, но голос ее продолжал звучать твердо:
— Мне так говорили. А вам?
— Говорили, — медленно, нехотя проронила Башар.
Махпейкер хмыкнула, прищурилась. Что-то кры-
лось в словах Хадидже, что-то такое важное… Какой-то
шанс, который нельзя упустить.
— Значит, всем говорили, — кивнула Хадидже. —
А правду ли говорили многомудрые калфа?
— Они верили в то, что говорят, — вздохнула Мах-
пейкер.
— Но правда ли это? — продолжала настаивать на
своем Хадидже.
Башар поднялась с места, в ее глазах разгорелись во-
инственные огоньки, которые и делали ее той самой

51
Башар — Победительницей, и горе тем, кто не уступит
ей дорогу!
А ведь если они обе станут султаншами, внезапно
поняла Махпейкер, то им тоже предстоит решать —
чей сын останется в живых? Кто будет султаном,
а кто упокоится в роскошной тюрбе-могиле, жесткой
и темной, несмотря на все драгоценности, которыми
изукрасят место упокоения?
Господи… то есть Аллах, конечно, но какая разница!
Господи, за что караешь?
Махпейкер не хотела, не желала думать о таком. Это
же Башар, та самая Башар, которая тебя с полуслова
поймет и ни за что не осудит! Как же тогда?
Но та самая стальная воля, которая заставляла никог-
да не бежать от опасности, говорила: посмотри правде
в глаза! Да, загляни в эти глаза, и пусть…
Пусть правда потупится стыдливо, закроет лицо и от-
вернется! Потому что не может быть такой правды,
которая рассорит ее с Башар, и не может быть такой
Башар, которая ради столь уродливой правды неспра-
ведливо поступит с подругой или с ее ребенком!
Башар, видимо, думала о том же самом, и когда она
заговорила, то голос ее дрожал от волнения:
— До сих пор это было правдой, до сих пор!
— Но разве так завещал Аллах? — почти прошептала
Махпейкер. — Разве мы обязаны?
— Разве дети наши обязаны? — отчаянно выкрикну-
ла Башар.
В наступившей тишине голос Хадидже прозвучал
очень-очень буднично. Спокойно и рассудительно,
словно девушка говорила о новом фасоне туфель, во-
шедшем в моду у евнухов месяц тому назад:
— История говорит нам, что султаны убивали братьев
своих не всегда. Начал эту традицию великий султан

52
Мехмед Второй, которого также прозвали Завоеватель.
Именно он постановил, что сын его имеет право ради
блага государства убить своих братьев.
Страшные слова звучали сухо, словно горошины
с шорохом перекатывались по дну жестяной шка­
тулки.
— И вот с тех пор так оно и продолжалось. Но рань-
ше так не было. И я не вижу причин, почему то, чего
не было раньше, не может вновь исчезнуть, быть пре-
дано забвению. Даже империи возникают и рушатся,
что же говорить о людских делах?
— Но как? — В голосе Башар явственно слышалась
мольба, хотя сама девочка этого и не замечала. — Как
мы это отменим?
— Пока не знаю, — вздохнула Хадидже. — Но я вот
о чем думаю: раньше ведь султаны и матерей своих не
очень-то слушали, и жен тоже… И если то, что есть,
может уйти, то почему бы чему-то новому не появить-
ся? Что нам до пыли былых времен? Мы ведь не про-
сто хотим отменить смерти, мы ведь жизни хотим со-
хранить…
— Клятва, — внезапно произнесла Махпейкер.
Подруги недоуменно глядели на нее, а Махпейкер
улыбалась тому озарению, которое явилось, будто
и впрямь Аллах подал знак только ей одной.
Озарение это не было похоже на удар молнии, о ко-
тором любят писать поэты и говорить пророки. Ну да
пускай молния в мужчин бьет, им к подобным тяготам
не привыкать. Нет, озарение Башар оказалось теплым
и ласковым, словно солнце осветило поле с колосящей-
ся пшеницей, словно мама погладила нежной рукой
больную дочь, словно Софийка…
Не думать о Софийке.
Думать о том, что только что пришло в голову.

53
— Клятва, — повторила Махпейкер. — Мы трое —
неужели мы не справимся? Не нужно нам быть каждой
за себя. Глупо это и не нужно. Когда каждая за себя —
вот тогда умирают дети.
— А ведь верно… — выдохнула Башар.
Глаза Хадидже сияли.
— Неужто мы не сможем воспитать своих детей до-
стойными людьми? Неужто нам внимание султана ста-
нет дороже нашей дружбы? Неужто твои дети, Хади­
дже, и твои, Башар, не станут мне родней и неужто вы
отвернетесь от моих детей?
— Никогда! — пылко воскликнула Башар.
— Никогда, — склонила голову Хадидже.
Махпейкер взглянула на подруг и тихо произнесла:
— Так давайте дадим друг другу клятву. Поклянемся,
что, какие бы испытания ни выпали на нашу долю,
будем помнить друг о друге, никогда друг друга не пре-
дадим. Что если — все в руках Аллаха! — с одной из нас
случится беда, остальные не оставят ее детей, воспита-
ют, как своих, защитят, как своих! Поклянемся, что ни
одна из нас не скажет своему сыну: «Тебе быть султа-
ном, убей остальных!», но каждая скажет: «Если ста-
нешь султаном, пощади братьев своих, будь им заступ-
ником и утешителем, а если не станешь султаном, стань
опорой брата своего — ему тяжелей, чем тебе!» Давай-
те же поклянемся в этом друг другу, а главное — сдер-
жим клятву, чего бы нам это ни стоило!
— Клянусь! — гордо вскинула голову Башар. — Кля-
нусь своей жизнью и честью своей!
— Клянусь, — мягко улыбнулась Хадидже. — И никто
и ничто не отвратит меня от этой клятвы.
— И я клянусь, — твердо сказала Махпейкер. — Кля-
нусь соблюдать сказанное своей бессмертной душой.
Да будет так!

54
— Да будет!
— Пусть будет так!
Солнце ярко сияло из дворцового окна, и солнечные
зайчики отражались в полированной мебели, словно
маленькие янтарные капли.
Солнце видело немало клятв и немало клявшихся,
и лишь оно — да еще Аллах — знали, что будет с этой
клятвой и с девушками, только что так отчаянно бро-
сившими вызов столетним традициям и собственной
судьбе.
***
— Ты мешаешь мне, почтеннейшая валиде.
Сафие смотрела, как Хандан-султан бегает по ком-
нате, топча изящными туфельками дорогие ковры,
и улыбалась.
Рухшах подала кофе и исчезла, растворилась в полу-
мраке комнаты, не забыв предварительно поглядеть на
валиде: мол, не нужно ли госпоже еще что-нибудь?
Ступай, молча кивнула Сафие, ступай, дорогая, я сама
разберусь, за меня не беспокойся. Это дело, оно тихое.
Семейное.
— Я многим мешаю, дорогая невестка. Выпей кофе,
очень вкусный. Хочешь лепешку?
— Все, чего я хочу, почтеннейшая валиде, это чтобы
ты прекратила подсовывать моему сыну своих девок!
Ну вот, слова сказаны. «Моему сыну».
Валиде Сафие глядела на женщину, которую выбра-
ла в далекие времена для собственного сына, и пони-
мала: тогда она ошиблась. Сильно ошиблась.
И с Халиме-султан — тоже.
Разве что с матерью Яхьи, возможно, случайно уга-
дала, но та умерла слишком рано — и, возможно, не без
помощи этих двоих.

55
А сделанного не воротишь, и съеденная халва, как
говорят грубые и невоспитанные базарные сказители,
никогда уже не станет прежней. То, что когда-то каза-
лось сладким, теперь окончательно протухло.
В этом нет вины Хандан-султан. Она такая, какой ее
сотворил Аллах — и, возможно, сама валиде.
Сына своего Сафие любила. Невзирая ни на что.
Холодной, расчетливой любовью женщины, которая
сделала ребенка всеми смыслами своей жизни. Но
если бы она не превратила Мехмеда в свое оружие, то
разве выжил бы он? Где те, которые доверяли сыно-
вьям, растили их самостоятельными и своевольными?
И где эти самые сыновья? Сафие могла показать все
их могилы, но разве дело в этом?
Да, став султаном, Мехмед поступил по-своему,
не как учила его мать, но как выучила. Дитя прояви-
ло своеволие, и валиде могла лишь склониться в низ-
ком поклоне пред волей правителя Османской им-
перии.
Но она вернула себе силу и власть, ведь так? Мех-
меда интересовали поэзия и изящные искусства. Де-
ла государственные влекли его гораздо меньше, да
и женщины, прямо скажем, не слишком-то застав-
ляли биться сердце султана. Разве что с ними можно
было поговорить о поэзии.
И валиде искала своему сыну именно таких — ми-
лых, слабых, находящих утешение в словах поэтов
и мудрецов, пробующих собственные силы в стихо­
сложении… Пробующих, кстати говоря, не безуспеш-
но — та же Хандан-султан писала неплохие стихи,
будучи еще маленькой гречанкой Еленой. Вот только
стихосложение мало способствует возвышению в ка-
честве султанской жены и матери. А этому валиде сво-
их подопечных тогда не учила.

56
Им пришлось учиться самостоятельно. Да, Сафие
искала слабых и покорных, но власть часто делает из
овечек волчиц.
В этом и состояла главная ошибка валиде Сафие.
Она подбирала себе служанок, а нужно было искать
союзниц. Тех, кто достаточно силен духом, чтобы не
предать, кто достаточно равнодушен к власти, чтобы не
бояться разделить ее поровну. Тех, кого интересует не
возможность отдавать приказы, а то, что в результате
этих приказов получается.
Сафие привела своему сыну не таких, и теперь по-
жинала плоды. А сам Мехмед был слишком толст и ле-
нив, чтобы вести поиски самостоятельно.
О да, валиде очень хорошо знала своего сына! Она
знала, что из него вышел плохой султан. Знала, что его
не любят, что над ним насмехаются из-за его тучности
и нежелания участвовать в военных походах. Что же
это за мужчина, говорили янычары, что же это за
вождь, который не способен сам сесть на лошадь и воз-
главить армию? За такие разговоры смутьянов ждали
дыба и плаха, но шепот за спиной Мехмеда не стихал
ни на минуту. И что хуже всего — султан, изначальной
причиной тучности которого служила неведомая бо-
лезнь, с болезнью этой никак не боролся. Он услаждал
желудок изысканными яствами так же, как услаждал
разум изысканными стихами. И от этого жирел еще
сильней.
Такого мужчину может любить только мать. И Са-
фие не сомневалась, что жены Мехмеда всего лишь
используют его, чтобы возвыситься и обрести власть.
Война в гареме между матерью султана и его женами
не утихала ни на секунду.
Знал ли об этом сам Мехмед? Валиде и в этом не
сомневалась. Сама она ни слова худого не сказала сыну

57
о невестках — и отчетливо понимала: султана подобная
сдержанность матери радует куда сильнее, чем злобные
выпады Хандан-султан и Халиме-султан. Им не хва-
тало мудрости, не хватало достойных соперниц, чтобы
закалиться в борьбе. И удачи, чего уж там, тоже не
хватало.
Зато хватало ума понять, что их будущее — в детях.
И что при власти впоследствии останется лишь одна из
двоих.
Ум — но не мудрость. Страх вместо влияния. И злоба
на весь мир, постоянно подпитываемая этим страхом.
Нет, валиде не могла винить Хандан-султан. Один
Аллах ведает, смогла бы сама Сафие в таком нежном
возрасте выдержать все, что выпало на ее долю, без по-
мощи Нурбану-султан. А ведь Хандан выживала без
поддержки, и все скорпионы под кроватью были ее,
и только ее. Никто другой их не отгонял. Сколько раз
они ее ужалили?
Вот только помешать своим планам Сафие тоже по-
зволить не могла. А значит, Хандан-султан придется
осадить — и чем жестче, тем лучше.
— Твой сын, говоришь? — Валиде не сочла нужным
комментировать все остальное, выделив интонациями
самое главное, то, что Хандан-султан, возможно, и от
себя прятала, не давая проявиться даже в мыслях. —
Это ты моего внука Ахмеда имеешь в виду? Хороший
мальчик, честный и смелый. Ты его таким воспитала?
Как всегда, каждое слово валиде попадало в цель.
И о внуке, и о том, что Ахмед не похож ни на мать, ни,
честно скажем, на отца… Нет, сама валиде не сомнева-
лась, чей Ахмед сын. И лично следила за Хандан-сул-
тан, и отчеты евнухов получала. Да и на предков своих
Ахмед похож необыкновенно. Он — потомок Осма-
нов, истинный потомок, не чета собственному сыну

58
валиде. В истории такое уже бывало, кровь Османов
сильна. Так что валиде верила в происхождение Ахме-
да. Но слухи по дворцу все-таки гуляли.
Что ничего не означало, поскольку слухи эти касались
не только происхождения Ахмеда. Да чего там гово-
рить — сама Сафие в свое время с замиранием сердца
слушала о кровавом отпечатке ладони Ибрагима-па-
ши, о проклятии, насланном роксоланкой Хюррем,
и о проклятии, насланном потомками шахзаде Муста-
фы на потомков роксоланки (впоследствии, дескать,
это проклятье поразило шахзаде Баязида). История
о неверности Хандан-султан была где-то в одном ряду
с этими байками.
Но сама Хандан-султан реагировала на любое подо-
зрение крайне болезненно. Вспыльчивая гречанка за
время, проведенное в гареме, натуру свою более-менее
научилась контролировать (попробовала бы она не на-
учиться!), но, как известно, ни один барс не в силах
перелицевать свои пятна. Хандан-султан вспыхнула
и высокомерно бросила:
— Валиде должна быть одна!
— Верно, — Сафие насмешливо блеснула глазами. —
И пока валиде — я. Или ты хочешь это исправить?
— Как можешь такое говорить? — Вот сейчас Хан-
дан-султан перепугалась не на шутку: обвинение в го-
сударственной измене ей явно пришлось не по нра-
ву. — Мы все в этой комнате желаем султану долгих,
очень долгих лет жизни и процветания!
— Я рада это слышать, — Сафие продолжала говорить
с усмешкой, но в голосе ее прорезалась властность. —
И, полагаю, мы обе хотим блага роду Османов, верно?
Разумеется, Хандан-султан поняла, куда клонит со-
беседница, но отрицать сказанное — это, по сути, го-
лову класть на плаху. Да, чью-то голову — или свою,

59
или валиде. Но обе женщины понимали: уж кто-кто,
а валиде как-нибудь извернется.
— Я ценю опыт прожитых тобой лет, матушка, —
склонилась Хандан-султан в притворном почтении
и непритворном страхе. — Я верю, что ты жаждешь,
как лучше. Но пойми и меня. Я — мать, и мне хотелось
бы знать больше об избранницах сына.
— Понимаю, — благосклонно кивнула валиде. До-
бившись главного, можно было уступить в мелочах. —
Ты заботишься о сыне, и это заслуживает многих по-
хвал. Впредь мы вместе будем смотреть на тех, кого
сочтем достойными для наследника Высокой Порты.
Ты и я. Согласна?
Если б Хандан могла, она бы сейчас заскрежетала
зубами. Но ей оставалось лишь кивать, улыбаться и бла-
годарить. По сути, валиде приказала ей и своих избран-
ниц вести на показ к матери султана.
А уж в своих девочках валиде Сафие была уверена.
Если они не очаруют Ахмеда — то кому ж еще его оча-
ровывать?
Уж точно не коровам, которые по сердцу Хандан-
султан!
***
Анастасии — нет, теперь уже Махпейкер, «Луноли-
кой» — снилась Софийка. Снилось, будто стоят они на
разных берегах реки. Впрочем, какая там река? Руче-
ек всего, перепрыгнуть можно и ног не замочить! Да
только вот нельзя прыгать. Почему — Махпейкер не
знала. Нельзя, и весь сказ. Сон есть сон, у него свои
законы.
Тихо шелестели камыши чуть поодаль, там, где ручей
впадал в небольшую запруду. Квакали лягушки. Еще
дальше, на опушке леса, надрывалась сойка, чем-то

60
явно очень обиженная. Ручей журчал весело, и вода
в нем наверняка была прохладной, но пробовать ее
пальцами босой ноги Махпейкер не рискнула. Не та
река, не та вода.
Солнце глядело вниз желтым своим глазом, похожим
почему-то на кусок янтаря, и совершенно не слепило,
несмотря на теплый погожий денек. Оно просто за-
стыло в зените, и можно было глядеть на него, сколько
заблагорассудится. Но Махпейкер предпочитала смо-
треть на Софийку.
Как-то ее теперь зовут?
Вообще, какая же несусветная глупость — гаремные
имена! Ну почему Марию сравнивают с первой женой
Пророка Мухаммада (мир ему!)? Какая из нее Хадид-
же? И почему она, Анастасия, стала Махпейкер? Вро-
де не такое круглое у нее лицо…
А еще раздражает, что имя это может смениться
дважды, а то и трижды за жизнь. Ну вот стукнет кому-
то в голову, что ты не на Луну лицом похожа, а, к при-
меру, глаза у тебя темные, как виноградины, — будешь
ты Виноградоглазой. И ничего с этим не поделать.
Софийка на том берегу сочувственно улыбается. Ве-
тер колышет подол ее легкой рубашки, обнажая босые,
как у самой Махпейкер, ноги. Возле левой ноги Со-
фийки деловито ползет по стебельку травинки божья
коровка.
Обе девушки молчат — ну такое вот здесь место, с не-
подвижным солнцем и непреодолимой струйкой воды
размером в пять-шесть ладоней. Слова не нужны, их
заменяют взгляды, поворот головы, быстрая виноватая
улыбка.
«Прости меня», — молчит Махпейкер.
«И ты меня прости».
«Я не хотела… вот так».

61
«Я знаю»…
Обе глядят друг на друга. Кажется, сказать больше
нечего, но расставаться не хочется, это немыслимо про-
сто — расстаться, разорвать мимолетную связь, которая
тянет девушек друг к другу, манит сильней, чем огонь
лампы — неосторожную бабочку… да вот только нель-
зя. Невидимая стена не пустит, не стоит и пытаться.
А если пустит, то быть великой беде.
«Мне пора, — Софийка первой разрывает гнетущую
неподвижность, смотрит печально, словно стараясь на-
всегда сохранить подругу в памяти. — Да и тебе тоже
пора. Извини, что так вышло».
«Мы еще встретимся?» — жадно молчит Махпейкер.
Но и ее поза, и каждый жест просят, умоляют: «Ска-
жи, что это не последний раз! Пусть ты соврешь, толь-
ко дай надежду!»
Но здесь нельзя лгать, и Софийка — да и сама Мах-
пейкер — прекрасно об этом знают. Софийка быстро,
мимолетно улыбается, и эта улыбка ножом режет Мах-
пейкер по сердцу.
«Жаль мне, Настуня, так жаль…».
И Махпейкер сейчас сама не знает, кого ей-то жалеть
сильнее — Софийку или себя, горемычную. Хочется
плакать, но тогда придется оторвать взгляд от неждан-
ной, но такой дорогой гостьи, забредшей в странный
сон, похожий одновременно на явь и на сумасшествие.
«Ты подружек своих держись, Настуня. Хорошие
они у тебя. И Башар эта тоже хорошая. Ты люби их,
Настуня, тогда и они от тебя не отвернутся».
«Я буду, — Махпейкер сама не знает, как выразить
свои чувства, но ее безмолвная клятва тверда, тверже
стали и крепче державного султанского трона. — Пусть
вся Порта восстанет против меня, пусть весь мир опол-
чится на меня, но я им не изменю».

62
«Вот и хорошо».
Софийка бледнеет и выцветает, словно туман над
речкой, и вот уже сквозь ее полупрозрачное тело видать
соседний лес, приветливо шелестящий листвой. Мах-
пейкер кусает губы, чтобы не взвыть в голос. Кажется,
свидание окончено.
— Махпейкер? Эй, просыпайся, Махпейкер!
«Да отстаньте же от меня!» — хочет закричать девуш-
ка, но янтарный круг солнца мигает и сменяется встре-
воженными глазами Башар. Позади новой подружки
бледной тенью маячит Хадидже с ночной лампой.
— Да что с тобой, э? Ты прямо как струна натянутая
и стонешь так тяжко… Дурной сон привиделся, что ли?
— Нет. — Голос Махпейкер спросонья хриплый, но
слова звучат четко, падают в темноту спальни тяжелы-
ми камнями. — Нет, Башар. Сон хороший. Ты прости
меня, что побеспокоила, я не хотела.
Несколько мгновений Башар прищуренными глаза-
ми разглядывает подругу, затем едва заметно пожима-
ет плечами: мол, не хочешь — не говори. Извинений
подчеркнуто не принимает — дескать, какие между по­
другами извинения? Уходит на свое спальное место,
плюхается туда шумно и отворачивается, натягивая
одеяло.
Хадидже задерживается чуть дольше, качает головой,
но Махпейкер улыбается ей спокойно и уверенно, бе-
рет за руку, унимая подозрения. Немного успокоен-
ная, Хадидже тоже уходит.
А Махпейкер не спит до утра, вспоминая сон и без-
звучно, одними губами, проговаривая то, что не успе-
ла там, под странным янтарным солнцем. По лицу ее
текут слезы, но расплакаться в голос нельзя — подруги
услышат.
Ни к чему оно. Им и без того расстройств много.

63
***
Валиде Сафие проводила взглядом спешащую куда-
то троицу. В последнее время валиде пристрастилась
к укромному балкончику, увитому виноградом и усте-
ленному темно-синими подушками. Отсюда откры-
вался прекрасный вид на небольшой, по меркам Топ-
капы, дворик с пальмами и фонтаном, где совсем еще
юные девушки бегали друг за другом, играли в карты
или мяч, а важные евнухи следили за ними, застыв без-
молвными статуями.
Обычно дворик либо пустовал, либо использовался
наставницами-калфа вместо одной из комнат для обуче-
ния: фонтан давал достаточно прохлады, а роскоши здесь,
по гаремным стандартам, и вовсе не было: небольшая
галерея укрывала от тени, но и только. Провинившиеся
перед суровой калфа переходили учить свой нелегкий
урок под палящие лучи солнца, а более послушным
счастливицам дозволено было сидеть в тени. Евнухи
скользили между девушками, разнося стаканы с ледяной
водой и проверяя, чтобы никто из провинившихся не
упал в обморок. Такое наказание — мелочь, во время
учебы дозволяется многое, вплоть до самых настоящих
пыток, если уж на то пошло. Но редко: ценные рабыни
должны оставаться здоровыми и радующими глаз.
Кроме тех случаев, когда они вообще теряют пра-
во оставаться живыми. Такое тоже случается. Тоже
редко, но…
…Но не будем об этом. Сегодня по случаю дня рож-
дения Халиме-султан занятия были отменены. Гарем
готовился к празднествам, которые планировалось на-
чать с закатом солнца. Даже старая Рухшах, казалось,
помолодела и носилась где-то, словно на крыльях, го-
товя место для валиде и в сотый раз объясняя, какие
блюда следует подавать матери султана.

64
Сафие все устраивало. Если что-нибудь случится,
Рухшах знает, где ее найти.
Конечно, в покоях валиде сейчас прохладней, чем
здесь, на тесном балкончике, расположенном на солнеч-
ной стороне. Хоть он и продувается вечным гаремным
сквозняком, но все-таки знойный воздух Истанбула
слишком тяжел, слишком горяч… Другое дело — покои
валиде, где толстые стены не пропускают зной, царящий
снаружи, где высокие потолки заканчиваются купола-
ми, на которых рвутся вверх выложенные разноцвет-
ными изразцовыми плитками фантастические деревья,
дающие ощущение простора и света. Все в покоях ва-
лиде служит усладе глаз и предназначено оберегать от
жары и холода, от нескромных взоров и злоязыких
сплетен.
Валиде Сафие особо нравились картины. Пускай
ислам не дозволяет изображений людей и животных,
но растения рисовать дозволяется, и огромный три­
птих, расположенный на одной из стен в покоях вали-
де, воистину самим своим существованием прославлял
и Аллаха, и деяния его. На нем была изображена река,
прихотливо извивающаяся меж поросшими деревьями
берегами. На заднем плане неизвестный художник
изобразил горы, снежные шапки которых напоминали
высокие ослепительно-белые тюрбаны многомудрых
улемов. Все это никак не походило ни на родные Сафие
каналы Венеции, ни на одетые в камень берега проте-
кающей по Истанбулу реки Алибейкёй. Природа каза-
лась совершенно не тронутой человеческим внимани-
ем, свободной и бесконечно прекрасной.
Да, в покоях Сафие было нынче хорошо. Но они
выходили окнами на места, облюбованные для прогу-
лок султанскими женами и икбал — «счастливица-
ми», — женщинами, коих султан хоть раз в жизни

65
одарил своим благосклонным вниманием. И в этом
имелся свой резон. Валиде всегда обязана знать, чем
дышит гарем, какие интриги плетут женщины, волей
судеб вознесенные на вершину этого замкнутого мир-
ка. Не случайно, ох, не случайно покои валиде распо-
лагались так, что даже к женам своим султан мог прой-
ти только под бдительным оком матери. Так повелось
еще со времен роксоланки Хюррем, и менять не раз
доказавший свою пользу обычай валиде Сафие не со-
биралась.
(К женам…
Валиде сухо улыбнулась. У султанов Блистательной
Порты не бывает жен. Два исключения известны лето-
писцам, и первым из них стала именно роксоланка
Хюррем. А вторым, и последним, — Сафие знала это
каким-то неведомым чувством! — Нурбану, жена стар-
шего из выживших сыновей роксоланки.
Но можно сделать так, что весь двор будет называть
тебя женой султана. И не просто из лести.
Да. Можно.)
Другое дело, что девчонкам, проходящим обучение,
места среди султанских жен — назовем их так! — и лю-
бимых наложниц не было. Даже служанками служанок
необученные рабыни не могли попасть в святая святых
гаремной жизни. И это тоже имело смысл. Женщины
должны услаждать взор султана, а глупые непроститель-
ные ошибки пускай совершаются там, куда никому из
мужчин нет хода, где промахи девчонок, только-толь-
ко начавших постигать гаремную науку, никого не уди-
вят и не огорчат.
Вообще, гаремные правила и обычаи выглядели,
с точки зрения валиде, вполне разумно. Вот только
в этой стройности и гармонии имелись свои изъяны.
Так, для того чтобы увидать, кто из новеньких чего

66
стоит, приходилось торчать на не слишком-то удобном
балкончике, пускай и приспособленном по мере воз-
можностей для нужд валиде.
Сафие никогда особо не скрывала, что любимицы
у нее есть. Это было нормально: Халиме-султан и Хан-
дан-султан тоже присматривали себе молоденьких слу-
жанок — таких, которые своей миловидностью при-
ведут султана в хорошее настроение, но не вызовут
у него желания пренебречь супругой ради красивой
наложницы. Или вызовут — но один раз, а с икбал,
всем тебе обязанной, куда легче договориться, чем
с девицей, ни разу тобой не обласканной.
Валиде Сафие искала совсем иного: верную помощ-
ницу и советницу для внуков, раз уж с сыном все вы-
шло… как вышло. Иногда ей казалось, что она видит
что-то похожее на свой идеал.
Иногда она была в этом просто уверена.
Вот как, например, в случае с Башар.
Гаремное имя, означающее «победительница», уди-
вительно шло этой исключительной во всех смыслах
девушке. Иначе ее и назвать-то было невозможно. Ба-
шар, как она есть.
Судьба ее сложилась необыкновенно. Такое может
случиться только с женщинами, отмеченными Алла-
хом. И Сафие хотелось верить, что Башар с достоин-
ством будет нести возложенное небесами тяжкое бремя.
Если ей, конечно, повезет.
Но разве девушке с такой судьбой не может не по-
везти?
Все сложится так, как захочет Аллах. Об этом думала
Сафие, рассматривая другие варианты, стараясь не вы-
казывать Башар ни излишнего расположения, ни какой-
либо заинтересованности. Кажется, получалось: даже
Рухшах не могла предположить, что ее старинная

67
подруга положила глаз именно на эту необыкновенную
девочку. В конце концов, много их в гареме, необык-
новенных.
Не одна, так другая.
К примеру, новенькая, Махпейкер.
Связи Башар завела очень быстро, и своими новыми
знакомыми командовала с нескрываемым удовольстви-
ем. Те не возражали, поскольку советы Башар, пускай
и напоминающие приказы, были дельными и при-
носили немалую пользу. Однако сближаться с кем бы
то ни было девушка не спешила, и это тревожило ва-
лиде. Против сплоченной коалиции у одиночки шан-
сов мало, как бы ее ни поддерживали те, кому она
оказала услугу. Но все изменилось с приходом Мах-
пейкер и Хадидже.
Поначалу Сафие страшно удивлялась: ну как мог-
ли подружиться Башар и Махпейкер? Другое дело
Хадидже: эта девушка всегда поможет, подставит
плечо в трудную минуту, утешит, поделится, чем
сумеет, даже развеет горе тем способом, какой чело-
веку подходит более всего. Однако Хадидже неспо-
собна повести за собой, по натуре она не лидер. Ко-
нечно, счастлив тот, кто назовет ее своей супругой,
но в большую политику Хадидже соваться не станет.
И это сразу делает ее неспособной в будущем стать
валиде.
Гарем — место, где или ты жрешь тех, кто еще вчера
были твоими союзницами, или они жрут тебя. По-
тому что валиде — матерью султана — может стать
только одна. А сыновей остальных ждет незавидная
участь.
Вот поэтому Халиме-султан и Хандан-султан вол-
чицами смотрят друг на друга и не поворачиваются
друг к другу спиной, зато сообща могут перегрызть

68
горло тем несчастным, на кого пал благосклонный
взгляд правителя Блистательной Порты. Такова жизнь.
Лишняя соперница никому не нужна, хватает и той,
что уже есть.
О Аллах, если бы удалось прервать проклятую тра-
дицию! О Аллах!
Башар вновь появилась в поле зрения валиде, крик-
нула что-то через плечо, в ответ прозвучал смеющийся
голос Махпейкер. Слов было не разобрать, но интона-
ции не оставляли сомнений: девушки только что обме-
нялись шуточками.
Как же все-таки эти двое сумели сдружиться?
Валиде долго ломала голову над животрепещущим
вопросом. Слишком уж много общего у Башар и Мах-
пейкер. Обе сильные, волевые, обе готовы отстаивать
то, что им дорого, и тех, кто им дорог…
Да, валиде долго думала. А потом ее осенило.
Именно так! И Башар, и Махпейкер готовы в пря-
мом смысле этого слова отдать жизнь за подруг. Гото-
вы помогать другим, подчас не задумываясь о себе.
И обе стараются защитить тех, кто слабее.
Аллах да хранит их обеих, и Хадидже вместе с ними!
Они слишком хороши для гарема. Жаль будет видеть,
как жизнь оборвет лепестки с прекрасных роз их на-
мерений, заставит увянуть лилии врожденных благо-
родства и чести, — но такие цветы, увы, слишком
быстро вянут. Достаточно того, что они расцветают
хотя бы иногда.
И все же — жаль.
Знать бы, какая из них первой предаст другую?
Валиде слишком долго жила на свете и слишком
многое повидала, чтобы сомневаться в своих мыслях.
Рано или поздно, когда вспыхнет и разгорится жен-
ская зависть, женская ревность… Да, это неизбежно.

69
Но, похоже, дружба продлится достаточно долго.
А две сильные личности, да еще с поддержкой Хадидже,
на многое способны. Хадидже по-женски мудра, хоть
и лишена ядовитой злобы, без которой не забраться на
вершину, которая удерживает тебя на плаву, заставляя
показывать зубы там, где тонут слабые. Но если задачей
Хадидже будет лишь поддержать молодых и ярких…
Да, партия намечается интересная.
Валиде улыбнулась своим мыслям и вновь предалась
созерцанию маленького тесного дворика.
В конце концов, там действительно имелись и другие
кандидатки на роль валиде. А долг мудрой правитель-
ницы гарема — поддерживать всех, давая каждому цвет-
ку созреть в свой срок.
Глава 4
ВЫБОР ШАХЗАДЕ

— И что же нам теперь делать? — испуганно спросила


Хадидже.
— Бежать, — решительно ответила Башар.
Махпейкер поддержала ее энергичным кивком,
отчего замысловатая прическа, сооруженная с таким
трудом, угрожающе качнулась и немного сползла
набок.
Девочки бросились по коридору, стараясь не шу-
меть и попутно хоть как-то разобраться: куда, соб-
ственно, бежать-то?
А ведь всего несколько часов назад идея казалась не
просто хорошей, а чертовски притягательной: стянуть
одежду у молодого евнуха и побродить по окрестностям
гарема. «Евнухом» быть вызвалась Башар. Махпей-
кер, подумав, возражать не стала. Зато потребовала
соорудить себе прическу, какую в свое время носила
Михримах-султан и с какой ее запечатлел на портрете
неведомый, но явно высокоодаренный художник. Мах-
пейкер почему-то казалось, что ей пойдет.
Пошло, вопросов по этому поводу ни у кого не воз-
никло. Вот только для того, чтобы сие монументальное

71
сооружение оставалось на месте, приходилось все вре-
мя держать голову идеально прямо, так что вскорости
шея начала немилосердно ныть. Хадидже, помогавшая
при укладке, старалась изо всех сил, но толком закре-
пить прическу так и не удалось.
На цыпочках девочки выбрались из своей спальни
и пугливо огляделись по сторонам.
Гарем спал, как и весь Истанбул. Где-то вдали лени-
во перегавкивались собаки и пьяный голос выводил
какую-то народную песенку: слов было не разобрать,
но, похоже, ночной гуляка помнил лишь одну строчку
и ее-то бесконечно тянул. Звон цикад забивал ночной
воздух, дотягиваясь, казалось, до самых звезд, привет-
ливо мерцавших в ночном небе.
— Мне страшно, — шепотом пожаловалась Хадидже.
Махпейкер тоже было страшно, но показывать это
старшей подруге она не собиралась. Вместо этого она
бесшабашно махнула рукой, и девушки направились
к выходу из гаремных покоев.
— Мы всего-то собираемся погулять по саду, — уве-
ренным тоном сообщила Башар. — Зачем же ночным
цветам распускаться, если никто не может на них по-
смотреть?
— По саду, предназначенному для икбал и султан-
ских жен! — в который раз напомнила Хадидже.
— Ты всегда можешь повернуть назад, — раздражен-
но отмахнулась Башар.
В тишине ночи никто не заметил немного со­
чувственную усмешку Махпейкер. Она уже успела
изучить Башар достаточно хорошо и знала: подруга
сейчас почти умирает от ужаса. Так всегда бывало
с Башар — перепуганная, она становилась настоящей
львицей, нападала на друзей и врагов и, как говорит-
ся, пленных не брала.

72
Хадидже возвращаться назад не стала, только насу-
пилась слегка. В наступившей тишине три хрупкие де-
вичьи фигурки крались по темному коридору.
Поначалу они шарахались от каждой занавески, ше-
велившейся на сквозняке, от каждой тени, включая
мелькнувшую в небесах тень от облака. Постепенно
паника прошла. Махпейкер начала с интересом огля-
дываться по сторонам. Лунный свет отвоевывал у тьмы
разные участки стены, где прекрасные изразцы словно
бы соревновались друг с другом в своем великолепии.
Виноградные грозди сменялись лианами с экзотически-
ми плодами, и птицы, особенно прекрасные в лунном
свете, подлетали к ним, чтобы насладиться нектаром…
— Чем это вы здесь занимаетесь, э? Явились ограбить
гарем? Или стремитесь сбежать из него?
Все три нарушительницы спокойствия подпрыгнули,
не сговариваясь. Одетая евнухом Башар при этом чуть
было не запуталась в полах широкого халата, носить
который поначалу она вообще почти не могла, но затем
как-то приспособилась.
Голос, окликнувший их, был молодым, но, несо-
мненно, принадлежал мужчине. И это означало только
одно: неприятности.
Большие неприятности.
Разумеется, на такой случай девушки разработали
соответствующую стратегию — недаром же потратили
столько времени, чтобы выкрасть наряд евнуха! — но
сейчас нужные слова не вспоминались, вот хоть убей.
Что молодой человек — судя по голосу, юноша, поч-
ти мальчишка — делает в святая святых, в султанском
гареме?
Впрочем, эта мысль мелькнула в голове Махпейкер —
и пропала, когда юноша выступил из глубины кори-
дора. Доселе он был скрыт тенью, но вот сделал шаг

73
вперед — и застыл. Среднего роста — Хадидже оказа-
лась немного выше его, — широкоплечий, крепко сби-
тый. На горбоносом лице отобразилась высокомерная
скука, лишь слегка разбавленная интересом. Халат рас-
шит золотом, на руке — золотой перстень, похоже,
чуть-чуть великоватый… Держался молодой человек
спокойно и надменно. Сразу видать: такой имеет пра-
во находиться где угодно.
Может, какой-то из султанских родичей?
— Ну, отвечай же, ты! Как тебя зовут?
Хадидже вроде и трусиха, а все же сумела собраться
с силами и незаметно для юноши дать Башар хорошего
тычка в спину. Та покачнулась и, сообразив, что юно-
ша обращается именно к ней, отвесила низкий поклон:
— Меня зовут Гиацинт, господин. Велено доставить
этих двух невольниц к уста-хатун, старшей наставнице.
— Вот как, среди ночи? Зачем это, интересно?
— Не знаю, господин. — Башар, уже окончательно
опомнившись, очень правдоподобно изобразила недо-
умение: дескать, мальчишка-евнух и сам не понимает,
что такого потребовалось уста-хатун от двух девчонок
среди ночи, да вот только ученику евнухов нельзя спра-
шивать, нельзя задавать лишних вопросов. — Я человек
подневольный, господин, мне сказали — я делаю.
— Плохо делаешь. — Твердо очерченные губы юноши
скривились в явной насмешке. — Ты два коридора назад
нужный поворот пропустил. Покои уста-хатун в Розо-
вом павильоне, а ты ведешь их прямиком к валиде.
Башар очень натурально ойкнула, изобразив ужас
и смущение. Начала кланяться, изо всех сил демонстри-
руя усердие и желание исправить ошибку.
— Ступай, Гиацинт. — Юноша устало махнул ру-
кой. — Но знай, что твой наставник обязательно услы-
шит о твоей провинности. Пошел отсюда!

74
Дважды ему повторять не пришлось. Башар повер-
нулась к подругам на негнущихся ногах и уверенно,
пускай и подрагивающим голосом, скомандовала:
— Вы слышали, что сказал господин? Идемте, идем-
те, а то уста-хатун будет очень недовольна.
Невольницы, сопровождаемые «евнухом», засеме-
нили обратно. Стоило им зайти за поворот, как испу-
ганная Хадидже и задала свой вопрос.
Бежать оказалось не самой хорошей, но и не самой
плохой идеей. Прическа Махпейкер растрепалась оконча­
тельно и стала похожа на воронье гнездо; Башар потеря-
ла одну из туфель с загнутыми остроконечными носками,
когда мчалась, ухватив в обе руки длинные полы халата.
Но до своей комнаты девушки добрались без каких-либо
серьезных приключений, разве что Хадидже зацепилась
ногой за край ковра и чуть было не рухнула, но Махпей-
кер схватила ее за руку, а Башар подставила плечо.
Заскочив к себе и задернув штору, отделяющую спаль-
ню от коридора, девочки в изнеможении повалились на
матрасы. Впрочем, Башар тут же подскочила и приня-
лась срывать с себя одежды евнуха.
— Я придумаю, как отнести их обратно, — скорого-
воркой пробормотала она.
— А туфля? — нахмурилась Хадидже.
Башар раздраженно фыркнула:
— Ну а что туфля? Останется там, где есть, кто-нибудь
ее все равно найдет… Вот что: засуну-ка я вторую по-
глубже в кусты, пусть подумают, как она там очутилась!
Или лучше бросить ее в фонтан?
— Тебе мало было тревог? — всплеснула было руками
Хадидже и затихла, когда Махпейкер протестующе за-
мотала головой:
— В фонтан не надо. Могут на нас подумать, на уче-
ниц. Лучше давай подвесим ее на штору в каком-нибудь

75
коридоре, где все ходят. Улучим минутку — и подвесим.
Вот тогда точно никто не догадается.
Башар захихикала, и секунду спустя Махпейкер к ней
присоединилась. Хадидже укоризненно поглядела на
подруг, но тоже не выдержала, прыснула, деликатно
закрывшись рукавом. Веселье длилось пару минут — все
то время, пока Башар кое-как переодевалась при по-
сильной помощи Махпейкер и Хадидже.
Когда все отсмеялись, Хадидже все же спросила
подруг:
— Так что, приключений для нас нынче достаточно?
— Ты так умоляюще смотришь, что прямо хочется
сказать «нет», — рассмеялась Башар. — Но успокойся.
Право же, ты воспринимаешь все чересчур серьезно.
Что ж, ладно, мы впредь будем хорошими, послуш-
ными девочками. Ты останешься довольна, Хадидже-
ханум!
— Сама ты ханум, — вздохнула Хадидже. — Ох, чу-
ет мое сердце неприятности!
— А мое сердце чует, что этот юноша, встреченный
нами в коридоре, непрост, ох как непрост! — париро-
вала Башар. — Как думаете, кто это?
Остаток ночи прошел в разговорах о загадочном
юноше, в спорах о том, принадлежит он к султанскому
роду или нет, а также в тех странных девичьих разгово-
рах ни о чем, которые предшествуют зарождению чув-
ственной, пускай и незрелой еще, любви. Узкий месяц
заглядывал в окно и мудро молчал о чем-то там, в вы-
шине, где летают только птицы и ангелы.
***
Ахмед раздраженно закатил глаза (отвернувшись, чтоб
никто не видел, но тем не менее…). Вот угораздило же
его поддаться на уговоры бабушки!

76
Нет, на первый взгляд все было правильно — он уже
взрослый, ему подобает проводить ночи с наложница-
ми, а не с братьями, даже если ночи эти проводятся за
обсуждением благородного искусства вырезания «луч-
ных колец». Взрослые султаны делают именно это.
Просто… вот ведь скукотища какая! Да он еще и не
султан. Вот станет султаном — тогда и поговорим!
Внутренний голос (подозрительно похожий на ба-
бушкин) заметил, что взрослые султаны, взошедшие
на престол Оттоманской Порты, уже все знают и все
умеют. В том числе и с наложницами. И не учатся это-
му по ходу дела, а учатся заранее, еще будучи юными
шахзаде.
Тяжелый вздох, готовый вырваться из груди, Ахмед
успел перехватить. Получилось, будто просто глубоко
вздохнул, вдыхая тонкий аромат духов, исходящий
от прелестных пери, украшений гарема и все такое про-
чее. Тут же в носу засвербило и отчаянно захотелось
чихнуть.
Нет, так не пойдет. Лучше… хм… лучше поступить
иначе: пройтись вдоль выстроенного перед ним ряда
наложниц, поморщиться, осведомиться у евнуха, не
найдется ли среди девушек кого получше, — и отпра-
виться восвояси. Тогда выйдет, что Ахмед честно пы-
тался исполнить настоятельную просьбу валиде Сафие
(при всей своей почтительной вежливости изрядно сма-
хивающую в сознании Ахмеда на выкручивание рук
беззащитным пленникам). Да, он пытался. Просто не
нашлось достойнейшей. Ведь наследник султанского
рода не должен проводить ночи с кем попало, не так ли?
Девчонки, конечно, огорчатся. Ну так можно отой-
ти и тогда уже разыграть все, как по нотам. В конце
концов, он обязательно научится обращаться с налож-
ницами, просто не сегодня!

77
Да, так и поступим. Маневр, достойный будущего
великого полководца.
Ахмед шел мимо девчонок, стараясь удерживать на
лице приветливо-равнодушную улыбку. Ничего, ниче-
го, скоро все завершится…
Внезапно чье-то лицо привлекло его внимание.
Не веря собственным глазам, Ахмед уставился на
маленького евнуха Гиацинта, облаченного в одежды
наложницы. Евнух… точнее, нет, совсем-совсем не
евнух старался не глядеть на повелителя, старательно
пряча глаза и пытаясь казаться как можно более неза-
метным… Незаметной, решительно поправил себя Ах-
мед. Ну надо же, какая наглая девчонка!
Разумеется, Ахмед не стал рассказывать кызляр-агасы
про нерасторопного мальчишку. Это не дело шахзаде —
изобличать каждого неумеху! А вот бабушке хотел рас-
сказать, в качестве забавной байки, но как-то все случай
не выпадал, а там и забылось. Но вот, пожалуйста, встре-
тились снова. Ах, ты ж… иблисов гиацинт!
А вон там — еще одно знакомое лицо! И еще! Да они,
похоже, нарушали правила целой компанией. И куда
смотрели многомудрые наставницы?
Замедлив шаг, а затем и вовсе остановившись, Ахмед
откровенно любовался паникой в глазах девчонок.
— Я выбрал! — громко объявил он. И величественно-
небрежным жестом поочередно указал на всех трех,
прежде чем успел спохватиться и спросить самого себя:
а что он, собственно говоря, делает?
***
Коридор был темен. То есть не то чтобы по-настоящему:
через каждые десять шагов горели масляные светильни-
ки, да и лунный свет падал полосами сквозь узорчатые
окна… Но именно поэтому видно было плохо. Девочки

78
словно пробирались сквозь сеть, из разных световых во-
локон сплетенную.
Как мелкие рыбешки. Или пара дроздов, накрытых
ловчими тенетами.
Втроем им, наверно, было бы легче… Или наоборот?
Махпейкер украдкой вздохнула. О да, все-таки бы-
ло бы лучше, если бы между ними сейчас шла дылда
Хадидже — на год старше, но робеющая, неловкая… ни
подросток, ни девушка… Чтобы она умоляюще лепе-
тала что-нибудь ей и Башар, поминутно оглядывалась
на них, пунцовела от ощущения предстоящего стыда
и боли, спотыкалась, приотставала, хватая их за плечи
дрожащими пальцами. А они с задорной насмешливо-
стью то гнали бы ее перед собой чуть ли не пинками, то
утешали, словно младшую сестричку. Заодно и друг
друга успокаивали бы, сами того не замечая.
— Да уж, — коротко произнесла Башар, безошибоч-
но истолковав вздох подруги. И вдруг посмотрела на
нее внезапно округлившимися глазами: — А ты что…
Ой, тьфу, нет, конечно же.
Махпейкер в недоумении окинула себя взглядом:
вроде ничего в ней не могло вызвать удивления. Про-
вела руками вдоль тела, почти ничего при этом под
пальцами не ощутив, столь паутинно тонка и невесома
была ткань «одеяния гёзде».
(В эти рубахи их облачили сразу после выхода из
бани — и девочки, мгновенно позабыв о том, для чего
это облачение предназначено, начали рассматривать
и ощупывать прозрачный материал, восхищаться ма-
стерством неведомых ткачих, да и подружки-гедеклис
вокруг сгрудились, тоже трогали, глазели, цокали язы-
ками, завистливо перешептывались… Евнухам стоило
изрядного труда напомнить им всем, что распорядок
гаремной жизни продолжается.)

79
— Да вот показалось, что ты уже скинула ее, — про-
сто объяснила Башар. — Тут прочь из пятна лунного
света ступишь — и ты-то еще видна, а вот твое… одея-
ние совсем невидимым делается.
— А-а… Да нет, подожду еще. Слушай, а ты пом-
нишь, когда это надо делать — сразу как войдем или уже
возле самого ложа?
— Помнишь? Может быть, хочешь сказать — знаешь?
— И я тоже… что не помню, то не знаю, — огорченно
вздохнула Махпейкер. — Вот беда!
— В Персии с этим легче… — задумчиво констатиро-
вала ее подруга.
Потом они посмотрели друг на друга и захихикали.
Хотя смешного ничего нет: их ведь в гёзде еще толком
даже и не начинали готовить, вот сейчас объяснили кое-
что наспех, а про другое и забыли.
Зато что в Персии наложница должна предстать пе-
ред своим властелином без единой нитки на теле, но
даже после этого ее специальный евнух дополнительно
обыскивает, дабы никуда кинжал не ухитрилась спря-
тать, — все девочки узнавали сразу, едва успев попасть
в гарем. Наставницы всячески расписывали, какое это
счастье, какая удача — попасть в Блистательную Порту,
а не в полудикую Персию, где женщины пребывают
у мужчин в подлинном рабстве. Велели благодарить
судьбу и радоваться.
Девочки, конечно, благодарили и радовались, причем
некоторые даже искренне: совсем еще несмышленые
были. А в общем-то даже самым смышленым многое
предстоит заучить, прежде чем они дослужатся до вы-
сокого звания наложниц султана. Или его наследника,
если в «младшем гареме».
На все воля шахзаде, это правильно; но уж больно
неожидан и скор оказался его выбор… Как бы не опо-

80
зориться им… От этого ведь вся дальнейшая жизнь
зависит.
Ничего. Самого шахзаде небось тоже не учили, как
ему надлежит своих первых наложниц принимать. То
есть самое необходимое он, конечно, знает, отрок ведь,
не младенец; но весь этот гаремный церемониал во всей
его томной утонченности — очень вряд ли. К тому же
Ахмед, по всему судя, вообще не любитель церемони-
алов.
Оценит их как есть. А значит, будет восхищен и оча-
рован, никуда не денется.
***
…Когда пришла весть о том, что шахзаде, во изменение
своих прошлых слов, прислал какие-то новые распоря-
жения, они, все трое, были распростерты на мраморной
плите посреди харарета, горячего зала: обессиленные
после двухчасового пребывания в парной, истомленные,
размятые опытными массажистками так, что, казалось,
еще немного — и останется только киселем растечься.
Лежали, глаза прикрыв, оттого и не заметили, как в зал
вбежал евнух Ибрагим; поняли, что это он, когда стук
деревянных колодок вдруг оказался заглушен слитным
девчоночьим визгом, — малявки при виде Ибрагима
заметались, как пичужки в сетях. Иные похватали про-
стыни, а кому не досталось — бросились под скамьи
и лежанки, попрятались за спины успевших закутаться
подруг, за спину Сафие-султан…
Тут визг и смолк: даже самые младшие девчонки со-
образили, что раз бабушка Сафие бесстрастна, значит,
не произошло немыслимого, не ворвался в гаремную
баню мужчина.
Конечно, только Ибрагим способен такой переполох
вызвать. По остальным евнухам сразу понятно, что они

81
лишь оболочки; а вот он красив не бесполой, а настоя-
щей юношеской красотой, обликом молодого мужчи-
ны. Гладкая смуглая кожа, упругие мышцы, твердые
черты лица, исполненный непокорной отваги взгляд…
Даже тонкая полоска усиков на верхней губе сохрани-
лась каким-то чудом.
И все равно лишь малявки могли так обмануться.
А они трое — ни в коем случае: они ведь уже… Хм. По-
ложим, двое из них провели в «младшем гареме» столь-
ко же времени, что и эти обманувшиеся, лишь Башар
побольше… Но все равно они — взрослые, а сегодня
ночью станут еще взрослее. Вот.
— Дурехи, — устало произнесла Сафие-султан со
своей лежанки у дальней стены и, судя по звуку, отве-
сила какой-то из младшеньких подзатыльник. — Ну
говори уж, какой спешной вести ради тебя принесло…
— Не гневайся, госпожа, — палатный евнух пере-
ступил с ноги на ногу, цокнув по горячему полу колод-
ками высоких банных башмаков, будто подкованный
скакун, — но шахзаде Ахмед повелел мне сказать сле-
дующее…
Дальше он словно бы развернул незримый свиток —
и прочитал с него вслух. Причем голосом не своим,
а Ахмедовым: слышались в нем этакие вредные маль-
чишеские интонации, которые для гаремного слуги
запретны.
— …И желает сегодня ночью принять у себя в опо-
чивальне двух гёзде из тех трех, на коих давеча остано-
вился его выбор. Имена его не интересуют, но речь идет
о двух девушках подобающего их полу роста. Прошу
простить, госпожа, это слова шахзаде. А еще он доба-
вил, на всякий случай, что «жирафу, которая могла бы
смотреть на потомка Османа сверху», в своей спальне
сегодня точно видеть не желает.

82
Показалось или нет, что евнух чуть выделил слово
«сегодня»? И если действительно так, то чье это вы-
деление — Ахмеда или его собственное?
А вот когда прозвучало слово «жирафа», Махпейкер
сперва не поняла, о ком это, но тут же всем телом ощу-
тила, как вздрогнула и напряглась Хадидже, лежавшая
на массажной плите слева от нее…
Ибрагим закончил говорить. И все снова будто бы
услышали, как бесплотно прошелестел в его руках сви-
ток с записью речи шахзаде.
— Porca Madonna… — сквозь зубы процедила вали-
де-султан. Первое из слов Махпейкер крайне не по-
нравилось, однако она вовремя сообразила, что «ба-
бушка Сафие» не о порке говорит, а как-то нехорошо
обзывает Пресвятую Деву… то есть праведницу Ма-
рьям, мать пророка Исы, вот так, теперь правильно. —
Dio porco, figa puttana…
Какая-то из младших девиц тихонько хихикнула:
видать, по рождению хорошо знала итальянские руга-
тельства. Хихикнула — а потом ей пришлось ойкнуть
вслед за очередным подзатыльником: рука у старой ве-
нецианки не оскудела.
— Ступай, — на сей раз по-турецки сказала женщи-
на, в незапамятном прошлом бывшая Софией Баффо,
а теперь давно уже Сафие-султан, валиде-султан, вдо-
ва усопшего султана, мать правящего и бабушка буду-
щего. И сопроводила этот свой приказ или разрешение
таким жестом, словно еще один подзатыльник отвесила.
Ибрагим, прекрасный евнух, рванул прочь из бани
так, что только башмаки застучали.
На какое-то время после этого в харарете повисла
тишина. Лишь журчание фонтанчиков доносилось
из углов зала и со стороны входа в илыклык, комнату
для отдыха.

83
Сафие поплотнее запахнулась в купальный халат. Ко-
нечно, валиде-султан негоже сидеть нагишом даже в ком-
нате для омовений, но Махпейкер всегда подозревала: это
не потому, что «бабушка Сафие» строгая ревнительница
благопристойности. То есть бывают такие, особенно сре-
ди старух за сорок, для кого понятие аврата, срамных
частей тела, распространяетcя не просто от пупка до
колен, но аж от подбородка до лодыжек. Даже в гареме
такие есть, особенно из тех, что были наложницами еще
при прошлом султане. И не возразишь ведь им, правед-
ницам гаремным, потому что угораздило же какого-то
имама изречь: «Нагота женщин между собой подобна
аврату женщины при родном или молочном брате, ибо
подобный взор может сопровождаться страстью».
Но валиде не из святош, иначе она бы всех девчонок
заставляла блюсти аврат, хотя бы малый. Просто фи-
гура у нее уже совсем не та, что у юных девчонок,
кандидаток в наложницы. И излишне им в полной ме-
ре знать, насколько она не та…
Медленным движением Сафие-султан опустила но-
ги с мраморной лежанки. Двое младшеньких сразу же
кинулись, пали на колени, подсунули валиде под босые
ступни высокие колодки банных сандалий. Очень удоб-
но, когда все вокруг из благородного мрамора, да еще
и нагретого должным образом, чтоб телу сладко было.
Но пол в харарете не просто теплый, а прямо-таки
горячий. И мокрый к тому же. По нему только в таких
колодках и ходить — напоминающих помесь башмаков,
ходуль и табуреток.
Махпейкер едва удержалась, чтобы не фыркнуть от
смеха: эта пара поспешила вне очереди. Вот уж под-
лизы, желающие втереться в милость «бабушки Са-
фие», как будто такое возможно, как будто она не зна-
ет тут цену всему и всем!

84
Миг спустя она и Башар слитно подхватились со сво-
ей лежанки, потому что подавать банные сандалии может
кто угодно, это в любом случае долг гедиклис, служанок.
А вот когда Сафие-султан встает на эти свои «ходули»,
то ее подпорками должны служить они, Махпейкер
и Башар, ее девочки, бас-гедиклис: ближние служанки
и воспитанницы. Хадидже, разумеется, тоже из воспи-
танниц, но она пойдет следом, неся корзинку с полотен-
цем и притираниями: опираться на ее плечо «бабушке
Сафие» неудобно. Действительно жирафа.
Итак, они подхватились — но замерли, не завершив
движение: взгляд старухи уперся в них, как ротанговая
трость. Сперва остановил, а потом мягким, но неодо-
лимым нажимом снова опрокинул навзничь, голыми
спинами на теплый мрамор.
Девочки беспрекословно повиновались молчаливому
приказу, в полном недоумении уставившись на свою
госпожу. А вот Хадидже, должно быть, все поняла еще
до того, как они дернулись было вскакивать: лежала, не
просто дрожа, а прямо-таки трепеща. Махпейкер ис-
пуг подруги всей кожей чувствовала, левым боком.
Валиде-султан жестом подозвала тех двоих, что только
что подали ей сандалии, — и эти гедиклис (как их зовут-
то, малолеток?) покорно приблизились, тоже недоуме-
вая, дали опереться на себя. Старуха недовольно по-
морщилась: девчонки были совсем мелкие, ей пришлось
положить им руки даже не на плечи, а на макушки.
Сделала шаг к «пупочному камню», слегка качнулась:
та девица, что пришлась под левую руку, чуть приот-
стала, не рассчитав шаг. Махпейкер, бешено округлив
глаза, украдкой показала дуре кулак.
— Лежите, — не то приказала, не то просто сказала
Сафие-султан. — Привыкайте. Гёзде мне иной раз то-
же прислуживают, но не так, как гедиклис.

85
В самом деле! Ведь они, Махпейкер и Башар, от-
ныне — гёзде: те, на ком остановился благосклонный
взгляд… ну, пусть не султана, но старшего шахзаде.
— Мы будем тебе подпорками, даже когда станем
икбал, госпожа! — пылко пообещала Махпейкер.
— Там посмотрим. — Валиде чуть заметно улыбну-
лась. — Сперва станьте…
Подруги украдкой обменялись недоумевающими
взглядами: конечно, станут! Что тут сложного. Да это
ведь от них даже и не зависит теперь: свой приказ шах-
заде Ахмед отменил только для Хадидже, то есть для
них двоих он, выходит, подтвержден. Значит, сегодня
вечером быть им в опочивальне Ахмеда. А девушка,
перешагнувшая порог султанской опочивальни, стано-
вится икбал, счастливой, фавориткой султана. Счаст-
ливой фавориткой султана. Опочивальня будущего
султана, престолонаследника, обладает теми же вол-
шебными свойствами, что и собственно султанская: ее
порог превращает гёзде в икбал.
Конечно, если валиде-султан прикажет, то перед ней
даже наилюбимейшая фаворитка расстелится коври-
ком, почище юной служанки. Во всяком случае, когда
речь идет не просто о валиде, но о «бабушке Сафие».
Перед ней и старшие кадынэ, матери султанских сыно-
вей, на цыпочках ходят!
Махпейкер сделала мысленную пометку: завтра
утром они с Башар, уже полноправные фаворитки,
на всякий случай поклонятся старухе так же глубоко,
как сегодня на рассвете, когда они простыми служан-
ками были, даже не гёзде. А дальше уж видно будет,
как себя вести. Они не дуры и сами себе не враги.
Хадидже, когда она к ним присоединится в каче-
стве третьей фаворитки, разумеется, точно так же
поступит.

86
Ну и потом, если продолжать вести себя по-умному,
все вообще лучезарно будет. Они — три драгоценные
жемчужины, подруги навсегда, любимицы наследника,
а позже и султана… причем бабушка этого султана так
и останется для них «бабушкой Сафие», а ведь именно
она самый старший мужчина во дворце, не внук же ее,
тем более не сын…
Сафие-султан умеет пасти гаремное стадо. Но с воз-
растом никто не молодеет, и она, конечно, поймет:
вскоре ей потребуются надежные подпаски. Совсем
скоро. Может, уже сейчас нужны.
И лучше, чем они трое, с этим никто не…
— Мэри… — почти беззвучным шепотом прошеле-
стела Башар прямо у нее над ухом, потому только
Махпейкер и расслышала. А вот валиде-султан — та
умеет слышать и вовсе беззвучное — смерила Башар
многообещающим взглядом (прежние имена запрет-
ны!), но ничего не сказала. Перевела взгляд на Марию.
То есть Хадидже, конечно: давно и навсегда Хадидже!
Та уже и не трепетала. Лежала как мертвая, камень
на камне.
Махпейкер, на краткий миг и сама ощутившая себя
Анастасией, вдруг почувствовала, как сердце ее про-
стрелило болью. Усилием воли она в следующее же
мгновение сделалась прежней, но боль не исчезла.
Боль и жалость.
Наверно, еще с минуту валиде осматривала «жира-
фу», словно книгу читала. Все это время никто в жар-
ком зале не дышал.
— Ты ни в чем не виновата, девочка, — наконец про-
изнесла старуха, и эти слова, прозвучав, стали овещест-
вленным действием: из тех редких, всего несколько раз
в жизни случающихся событий, которые определяют
дальнейшую судьбу. — Виноват только мой внук… мой

87
взрослый маленький внук… — Она немного помедли-
ла. — Впрочем, он кровь Османа по прямой линии,
а значит, вины на нем нет и не может быть. Вырас-
тешь — поймешь.
— Да куда уж ей дальше расти… — с облегчением
хихикнула Махпейкер, потому что эти последние сло-
ва Сафие-султан произнесла с легкой улыбкой, преж-
ним голосом, а значит, и все остальное рассеялось,
миновало, вернулось к прежнему.
Могущественная валиде теперь снова «бабушка Са-
фие», а подруга, только что отвергнутая капризной
волей «маленького внука», этой мальчишеской при-
хотью не низвергнута, она остается гёзде, да и статус
бас-гедиклис не утратила, поистине чудо. Быть ближ-
ней служанкой и воспитанницей валиде-султан — это,
пожалуй, не меньше весит, чем положение фаворитки
султана. Все просто замечательно складывается!
Тут же осеклась, пожалела о своем смешке, потому
что «бабушка Сафие» смерила ее тем же взглядом,
что давеча достался Башар: мимолетным, но запо-
минающим.
— Всегда есть куда расти, — скупо обронила старуха,
вновь делаясь валиде-султан. — Ты это тоже поймешь.
Вскоре.
Ничего не миновало. И прежней их жизнь теперь
уже не будет.
— Идем, девочка. — Сафие-султан, опираясь на ма-
кушки двух служанок, повернулась к выходу и уже че-
рез плечо кивнула Хадидже: — Поможешь мне…
Когда Хадидже вскочила с мраморной плиты, одна
из девчонок вознамерилась было подать ей банную
обувь: сообразила, мышка серенькая, что бас-геди-
клис, раз уж та сейчас у «бабушки Сафие» остается
единственной, сделалась достаточно важной персо-

88
ной, чтобы ей и самой прислуживать. Но Хадидже
ничего этого не заметила. Так рванулась, что опере-
дила услужливую девицу, чуть не оттоптав ей пальцы.
Поскользнулась на мокром полу и не удержала бы
равновесие (в этот миг ее как раз никто поддержать не
догадался), но валиде-султан сама удержала девушку
за плечо.
Все, кто видел это, дружно охнули. Хадидже после
такой неловкости оставалось только умереть на месте
или хотя бы сквозь землю провалиться, прямо сквозь
мраморные плиты горячего зала. Однако старуха не
позволила даже пасть к ее ногам: нетерпеливым жестом
указала на корзинку — и вновь поманила за собой.
Так они и ушли из харарета — вчетвером: госпожа,
две служанки в качестве ее живых подпорок… и ближ-
няя служанка, воспитанница. Одна. Действительно
жирафа: служаночьи сандалии куда ниже, чем дере-
вянные колодки госпожи, но Хадидже, хотя и сутули-
лась от смущения, все равно возвышалась над Сафие-
султан чуть ли не настолько же, как та — над своими
подпорками.
М-да. Шахзаде Ахмеда можно понять: он в самом
деле рядом с этой гёзде выглядел бы не господином
и повелителем, а младшим братишкой. Что крови Ос-
мана, наверно, не подобает.
А вообще-то жирафа — существо не просто высокое,
но и красивое. И элегантное в движениях. Если не пря-
мо сейчас, то когда стряхнет с себя страх и смущение,
когда всю цену себе узнает. Наверно, Ахмед тоже ощу-
тил это. Сам еще не осознал, по малому своему росту
и мальчишескому возрасту — но ощутил. Не верблю-
дицей же назвал, не коровой!
…Совсем уже на выходе одна из живых опор — та са-
мая, которой Махпейкер продемонстрировала кулак, —

89
ухитрилась незаметно для «бабушки Сафие» чуть-чуть
развернуться в сторону центральной лежанки горячего
зала. Девчонка встретилась с Махпейкер взглядом —
и, торжествуя, показала ей язык.
Так. Фатима ее, кажется, зовут? Дура ты, Фатима.
В чем и убедишься очень скоро.
Я тебе это обещаю.

— Когда моего троюродного брата женили, они с не-


вестой тоже не знали, как себя вести… — Башар оста-
новилась, словно зацепившись за тесьму, связывавшую
ее с прошлой, навсегда ушедшей жизнью. — Он тогда
мне таким взрослым казался, я даже удивлялась: чего,
мол, так робеет? А теперь понимаю: он младше нас
сегодняшних был. И невеста — еще на год младше.
— Там у вас тоже свадебные обряды какие-то осо-
бенные были? — От внезапного любопытства Махпей-
кер забыла, до чего же это запретная тема: такие вос-
поминания.
— Сва-а-адебные… — протянула подруга с особой
интонацией. — То-о-оже…
Они обе одновременно потупились, но по-настоя-
щему горевать не стали. Всякий знает: Хандан и Хали-
ме, хоть и называют их женами султана, на самом-то
деле… не вполне таковы. Не сочетался с ними султан
таким браком, который Сулейман, его великий прадед,
когда-то заключил с рыжей роксоланкой.
Ну и что? Все равно это самое большее, наипре-
краснейшее, чего могут достигнуть женщины в этом
мире и к чему вообще следует стремиться. Ведь так?
— Да им не пришлось самим какие-то обряды со-
блюдать, — продолжила Башар, будто и не было ника-
кой заминки. — Там всем старшая родня распоряжа-
лась. Раздели их обоих, бедняжек, догола, на глазах

90
трехсот человек, как раз столько в главном зале умеща-
лось, — родня ближняя, родня дальняя, почетные гости,
старшие слуги… И вот на глазах у этих трехсот в постель
уложили.
— Шутишь?! — Махпейкер сама не могла бы разо-
брать, чего в этом ее возгласе больше — изумления,
любопытства или почему-то даже восторга.
— Да какое там… Вот прямо посреди этого зала и рас-
полагалось их брачное ложе. Хорошо еще, что оно под
балдахином было, так что, когда занавеси задернули, они
как будто в комнатке оказались. А то бы и не сладили
с главным делом, под всеми-то этими взглядами…
— А вы вокруг стояли и ждали?
— Почему стояли? Кто на скамьях сидел, кто в крес-
лах… кто еще и за праздничным столом, он там же был,
в зале… Кто-то и под столом уже лежал, упившись…
А я задремала: совсем маленькая тогда была. Там мно-
гие прибыли с наследниками и наследницами, невзирая
на возраст, — положено же… Проснулась от крика не-
весты. То есть не от него самого, она-то тихонько писк-
нула, просто все разом начали дружно орать, лорд Пен-
брок даже из пистолета в потолок выстрелил, а дрýжки
жениха и подружки невесты распахнули занавеси во-
круг свадебного ложа, поднесли молодым, как велит
обычай, вино со специями… Потом простыню с кро-
вью всем показывали, потом еще что-то было, но я уж
и не помню, у меня совсем глаза слипались. — Башар
помолчала мгновенье-другое и закончила спокойным
голосом, как ни в чем не бывало: — Их всех уже нет.
В живых осталась я одна.
— Никого?! — потрясенно спросила Махпейкер.
— Может, из слуг кто и остался. — Башар тряхнула
головой, отстранилась от потянувшейся было к ней
подруги. — Ничего-ничего. Отплакано.

91
На глазах у нее не было ни слезинки. Утешать ее сей-
час, конечно, было никак нельзя, поэтому Махпейкер,
как бы ничего не заметив, начала рассказывать сама:
— А у нас было не так. Не вино подносят, а зерном
осыпают — для многочадия. Ну и перед тем не сидят
вокруг кровати, отводят новобрачных в подклеть, оде-
тых, а с невесты уже там подружки налобную ленту
снимают — и только. Еще распоясать ее нужно, но это
мать делает. Я дважды в подружках невесты ходила! —
похвасталась она.
Удалось ли ей отвлечь подругу от тяжелых, как мо-
гильная плита, воспоминаний? Кажется, да, ибо во
взгляде Башар мелькнул интерес.
— Это у вас почетно — быть подружкой?
— Это у всех почетно! Что ж мы, по-твоему, если не
в замках живем, так и без понятий, какую семью ува-
жать, какую красоту ценить?
— Ну не обижайся… Это для меня самой темный лес:
дома меня-то по малолетству еще никуда не приглаша-
ли. Насчет красоты, конечно, не знаю, да и какая там
красота в том возрасте, но вот семья была — поневоле
уважишь…
— А когда молодые уже в подклети, но прежде чем
нам всем уйти, — заторопилась Махпейкер, — ново-
брачная должна своего молодого мужа разуть. Вот она,
уже распояской, преклоняет колени, а он садится на
брачную кровать и ставит ноги на особую скамейку,
поочередно: сначала правую — чтоб супруга первым
делом вынула из-за голенища плеть, потом сапог сня-
ла, — а затем левую, там уже за голенищем ничему быть
не положено…
— Плеть-то для чего?
— Для семейной жизни, — c недоумением ответи-
ла Махпейкер, в эти мгновения так глубоко обернув-

92
шаяся прежней Настусей, девочкой из боснийской
деревни, что искренне удивилась, как же можно не
знать принятых у них в деревне свадебных обыча-
ев. — Чтоб душа в душу до старости. Ее жениху дарит
отец невесты: сразу по выходу из церкви. Ну и мать
новобрачной потом в их подклеть розгу вносит, бе-
резовую, красной тесьмой перевитую. Не для немед-
ленного применения, просто обряд такой… А у вас
что, иначе?
И сама спохватилась. Ох, не надо бы снова возвра-
щаться к этому «у вас»!
— У нас все одинаково, — сказала Башар голосом
«бабушки Сафие». И улыбнулась. — У нас с тобой,
таких, как мы сейчас есть. А теми, кем мы были раньше,
нам все равно уже не быть никогда.
Улыбнулась снова. У Махпейкер разом на душе по-
легчало: та тяжелая плита, что не вовремя приподнялась
вдруг над гробницей прошлой жизни, обрушилась где-
то позади, далеко за их спинами. Страшно прогрохо-
тала там, треснула, раскололась на несколько частей, но
никого живого под собой не погребла.
И они снова двинулись вперед: из тени в тень, из
лунного света в тень масляных ламп, по узорчатым
квадратам мягко расстилающихся под ногами ковров.

Опочивальня шахзаде предстала перед ними внезап-


но. Они не очень хорошо представляли себе эту часть
дворца, им обеим казалось, что надо будет за угол
повернуть; но нет, коридор вдруг расширился, превра-
тившись в подобие небольшого овального зала. И вот
слева была дверь, а дверь тут могла быть только одна,
поскольку спальни остальных сыновей султана нахо-
дятся в ином крыле, это девочки знали точно.
Справа же кто-то стоял.

93
То есть сперва почудилось, будто стоят трое: не
только прямо напротив двери, но и по сторонам это-
го расширения. А потом девочки увидели рядом с дву-
мя из них какие-то словно бы призрачные фигуры —
но не успели испугаться, мгновенно осознав: это не
души удавленных наложниц, это они сами, Махпей-
кер и Башар. В зеркалах. В просвечивающихся, поч-
ти прозрачных, призрачных рубашках, сквозь ко­
торые и их тела призрачными кажутся. Особенно
в лунном свете.
Кроме них в зеркалах — двух зеркалах! — отража-
лась еще одна фигура, темная, рослая, как из мрака
вырезанная. То есть кто-то все же стоял у дальней
стены.
— Похоже, мы случайно в Персию забрели… — за-
думчиво произнесла Махпейкер. И тут же смело, да-
же задиристо обратилась к незнакомцу: — Эй, чего
сам ждешь и шахзаде ждать заставляешь? Обыскивать
нас собираешься или до утра тут стоять будем?
Голос ее звонко заполнил маленький зал, как струя
воды из фонтана — серебряный кувшин.
Опасаться тут, в сердцевине дворца, и правда было
нечего. Кому тут, собственно, быть: ну, евнух-страж-
ник… Может, и правда для того, чтобы на персидский
манер их перед вхождением в спальню проверить (не-
велико дело), а может, просто на посту стоит, поло-
жено так.
Странным было другое: Башар отчего-то вдруг бы-
стро указала подруге глазами на дверь, не на темную
фигуру возле стены. Махпейкер с недоумением поко-
силась туда, но ничего особенного не заметила.
Черный не ответил, даже не пошевелился. Наверно,
он здесь не для обыска наложниц и ему, как стражу, не
положено в разговоры вступать.

94
— Он не живой… — прошептала Башар. — Я такое
видела уже.
— Кто не живой?
— Вот этот… Это вообще не человек, а доспехи. Вну-
три ничего нет.
Махпейкер присмотрелась — и фыркнула от смеха:
подруга была права, стену подпирал латный истукан.
До странности чужого, диковинного облика, дворцо-
вые стражники на самом-то деле таких доспехов не
носили.
— А где ты видела этих вот… это вот? Еще до Ис-
танбула, да? Когда была неверной? Его вместе с тобой
и с часами-оргáном сюда привезли, теми, с фигурка-
ми? Тоже как подарок? Ой, извини…
— Да, до Истанбула, — ответила Башар по-прежнему
шепотом и как-то рассеянно. — Нет, то есть не знаю,
не все мне показывали, что со мной привезли. Тсс-с…
Она снова указала взглядом на дверь. На сей раз
Махпейкер сообразила, что надо не всматриваться, но
вслушиваться.
Они замерли, не шевелясь, даже задержав дыхание,
сделавшись тише, чем доспехи у противоположной сте-
ны. И через несколько мгновений услышали, как дверь
тихонько скрипнула. Словно кто-то стоял за ней, при-
жавшись вплотную, тоже молчащий и старающийся
быть неподвижным, но вот сейчас ему чуть-чуть не
хватило терпения.
Девочки переглянулись: им все сразу стало ясно.
Шахзаде Ахмед не возлежит чинно на огромном ложе,
как то подобает наследнику османского престола в ожи-
дании гёзде, а стоит по ту сторону двери и подслуши-
вает. Мальчишка. Дурак. Щенок куцехвостый!
Ехидно улыбнувшись, Махпейкер потянулась к тя-
желому бронзовому кольцу, которое было продето

95
сквозь дверную скобу, и звучно, по-хозяйски уверенно
грохнула им о резной створ. Сама не ожидала от себя
такого озорства, вообще-то оно могло дорого обой-
тись: гёзде следовало бы этим кольцом трепетно, робко
звякнуть.
Изнутри опочивальни прочь от двери зашелестело:
так босые ноги торопливо переступают по ковру. Мах-
пейкер и Башар снова переглянулись со скрытым тор-
жеством.
— Ну входите уж, где вас так долго носит! — не так
и сразу (как раз добежать от двери до ложа времени
хватило) донесся изнутри голос шахзаде. Нарочито
уверенный, подчеркнуто взрослый, но их-то не обма-
нуть теперь!
В две руки взявшись за кольцо, девочки потянули
дверь на себя. Она распахнулась.
По глазам ударил свет, по ноздрям — запах горячего
воска и благовоний: два огромных шандала на полу,
несколько свечедержателей на стенах, еще какие-то све-
тильники… Все это великолепие вдруг разом колыхну-
ло огнями, потому что окно спальни было приоткрыто
и от него к двери толчком качнулась прохлада ночного
воздуха.
Еще шаг — и они переступят порог. Тот самый по-
рог, который превращает гёзде в икбал.
В это мгновение Махпейкер думала о совсем по-
стороннем: завтра надо будет все-таки не забыть на­
драть уши этой дуре Фатиме. Или для икбал — не
девчонки, а взрослой женщины, обитающей в «стар-
ших палатах» гарема, вот! — уже неуместно соб-
ственноручно драть уши какой-то там служанке?
Наверно, для этого у икбал какие-нибудь свои осо-
бые, ближние служанки есть. И вот они уже дерут за
уши простых служанок.

96
Смотря чьих, конечно. Служанок Сафие-султан —
точно нет.
Ой! Тут вообще-то надо подумать. Что мы ей ска-
зали тогда: мы, мол, останемся тебе опорой, даже ког-
да разделим с шахзаде ложе и родим ему сыновей? Ка-
жется, так… А она что нам ответила?
— Да входите же и дверь прикройте, свечи сейчас за-
дует! — На этот раз голос Ахмеда прозвучал нормально,
без взрослой повелительности.
И они ступили через порог.

Шахзаде возлежал на кровати — действительно огром-


ной, как небольшая комната, но без балдахина. И, ко-
нечно, не было на нем сапог с плетью за голенищем.
Зато был пурпурный атласный халат.
Позу Ахмед успел принять подобающую, томно-
величественную, но они-то знали, что к кровати он
метнулся всего минуту назад, вспугнутый грохотом
дверного кольца, как деревенский мальчишка, забрав-
шийся в чужой сад!
Это, впрочем, ничего не меняет, напомнила себе
Махпейкер. Все равно он старший сын султана, на-
следник трона Блистательной Порты, когда-нибудь ему
будет принадлежать полмира…
А они с Башар будут принадлежать ему уже сейчас,
этой ночью.
Это грядущее, недавно видевшееся не просто близ-
ким и неизбежным, но и желанным, сейчас отчего-то
особого восторга не вызывало. Хадидже бы сюда…
Весь пол был устлан коврами, и поверх них, от вхо-
да к ложу, узкой полосой тянулась белая циновка. Вот
по ней, значит, и надлежит совершить ритуал вползания.
Циновка эта, конечно же, рассчитана на то, что по
ней проследует одна девушка. Все по дворцовому

97
обычаю и установлениям. Но тут уж никто Ахмеду не
виноват, что он на эту ночь двоих себе вытребовал.
Что-то он с тремя бы делал?
Мальчишка. Сопляк. Зазнайка несчастный!
Но, сказать по правде, будь здесь сейчас Хадидже, все
решилось бы просто. Она бы сразу поняла, как себя
повести, а они подстроились бы к ней. Уже не подгоняя
перед собой, а вправду следуя за старшей подругой, как
за старшей. Потому что — Махпейкер неохотно при-
знала это — та действительно старшая. Не в возрасте
дело, а в пробуждении какой-то новой сущности, у них
с Башар еще дремлющей. Даже нынешняя неловкость
Хадидже, ее робость и застенчивость — оттуда, из это-
го старшинства.
Но ведь нет с ними сейчас Хадидже…
Так что Махпейкер посмотрела на Башар, Башар по-
смотрела на Махпейкер, обе они сделали движение опу-
ститься на колени — прямо на эту дорожку, — но так его
и не завершили. Стали на нее бок о бок, бедро к бедру,
ступня к ступне (вторая нога — за пределами дорожки,
на ворсе ковра), двинулись к ложу шахзаде в рост. На
третьем шаге, без слов поняв друг друга, поймали ритм,
покатили плавную волну плясового движения. Начали
было как танец «бар», но тут же, опять-таки телом,
без слов, ощутили, что без ребаба и свирели уместнее
окажется «халай». На него и перешли, им и продол-
жили. Не самый это сложный из танцев: старинный,
но древность ему высшего благородства не придала —
однако такое лишь подлинные ценители умеют по-
нять. А вот для тебя, шахзаде, это красота несказан-
ная: наша гибкость и изящество, наше мастерство,
паутинная тонкость наших одеяний, нетронутая кра-
сота наших юных тел… Цени же, наслаждайся, о на-
следник султанского трона, властелин и повелитель!

98
Да что ты можешь понять в этом, мальчишка, куре-
нок ощипанный…
Ахмед следил за ними с высоты перин и подушек.
Глаза его влажно поблескивали, как ягоды тутовника.
С того мгновения, как девочки начали свой путь
в танце, он не пошевелился, словечка единого не
сказал. Лежал точно кукла, обернутая в красную тря-
пицу.
Пляска халай идет вдоль линии, без кружения. Так
что вскоре они поневоле оказались перед кроватью
и пришлось остановиться.
Ну что, сбрасывать одеяние гёзде теперь? Или когда
шахзаде подаст знак?
Вообще-то, у Махпейкер зрела уверенность, что
никто из них троих сейчас не знает, что делать дальше.
Она украдкой еще раз смерила взглядом кровать. Им
на ней даже просторно будет: шахзаде Ахмед, пожа-
луй, и четырех наложниц мог бы здесь разместить.
Сам — посередине, две главные наложницы — справа
и слева, младшая — поперек кровати, в ногах у них,
а еще одна (старше главных? младше?) — тоже по-
перек, но в головах.
Получится как пирожок с непомерно большой долей
теста, если считать за таковое наложниц. И совсем уж
крохотной начинкой, если считать за нее самого шах-
заде. То есть попросту можно не считать его!
Она прыснула — и, хотя мгновенно сумела обуздать
свой смех, затянувшаяся пауза была прервана. Шахза-
де Ахмед (мальчишка, птенчик бесперый!) с каким-то
облегчением перевел взгляд на Махпейкер.
— Что смешного ты увидела, женщина?
— Ничего, господин мой и повелитель!
Она от всей души надеялась, что в глазах ее не пля-
шут насмешливые чертики, то есть иблисята. Даже

99
поклонилась, чтобы скрыть их, если на самом деле пля-
шут, — сильно опасаясь при этом, что и в ее поклоне
увидеть смиренную покорность трудно.
— Что нам прикажет наш господин и повелитель? —
поспешно вмешалась подруга, отвлекая внимание на
себя.
— А что, по-твоему, я должен вам приказать? — про-
изнес Ахмед, грозно насупив брови (Махпейкер, не
задержавшаяся в поклоне, все видела отлично — и ни
на миг не поверила этой грозности).
— Никогда и ни за что не возьмусь предугадать же-
лания господина нашего и повелителя, — ответила Ба-
шар безупречно «гаремным» голосом, то есть нежно
воркующим, cладостно-медовым, исполненным тре-
петной страсти и беспредельной покорности. — Одна-
ко изнываю от жажды выполнить их все.
От толики яда, добавленного в этот мед, все настав-
ницы в ужас бы пришли. Но мальчишка-шахзаде опять
ничего не заметил.
— Вы, обе! Вам вообще известно, зачем вы здесь на-
ходитесь?
Шахзаде, как и прежде, норовил изъясняться вопро-
сами, видимо надеясь, что ему наконец-то дадут ответ,
которого он то ли сам не знал (мальчишка!), то ли, что
скорее, просто никак не решался произнести вслух. Тем
не менее, конечно, черт (ну ладно, пускай иблис) по-
тянул Махпейкер за язык, когда она с невинным видом
предположила:
— Может, наш повелитель хочет, чтоб мы пляской его
взгляд усладили? Так мы готовы!
— Ка-акой еще пляской? — Ахмед забыл, что нужно
говорить грозно, у него буквально челюсть отвисла от
изумления.
Башар бросила на подругу предостерегающий взгляд.

100
— Как мы исполняем халай, степной халай, наш по-
велитель уже видел. Но мы обучены танцевать четыре
вида халаев. И бар. И бенги ойуну, хотя его вдвоем не
исполнишь… Вот если бы господин и повелитель оста-
вил в силе свой прежний приказ, по которому мы долж-
ны были явиться втроем… И зейбек. И…
— А ну-ка, постой! — встрепенулся господин и по-
велитель. Прекратил возлегать, как подобает наслед-
нику султана; скрестив ноги, сел на кровати и впервые
посмотрел на Махпейкер с обычным человеческим
чувством: с любопытством, которое, впрочем, тут же
сменилось насмешливым недоверием. — Вот тут ты
и соврала. Не можешь ты танцевать зейбек.
— Нас ему учили! — в один голос ответили подруги
с искренним возмущением, совершенно забыв, что
надо добавить «господин и повелитель».
— Да ну, не могли ему вас учить! — небрежно от-
махнулся Ахмед. — Это танец воинский, его с оружием
исполняют…
Девочки обменялись мгновенными взглядами: во-
инский, с оружием! Вот, значит, для чего нужен этот
перестук вееров — которые встречаются так, как в бою
скрещивались бы клинки! — и поворот с выбросом со-
гнутой в колене ноги…
— Исполним! — твердо пообещала Башар.
— Дай нам оружие, господин и повелитель, — и сам
увидишь! — поддержала ее Махпейкер, сама не зная,
вкладывает ли сейчас в эти слова хоть зернышко на-
смешки.
— Оружие вам, женщины! — Прежний шахзаде
вернулся: говорил он, правда, теперь не грозно, но
презрительно, цедил слова через оттопыренную губу,
и вынести это было еще тяжелее, чем его давешнюю
грозность. — Может, вас еще и в доспехи облечь?

101
— Как прикажешь, господин наш и повелитель…
— Не прикажу. Видели там, за дверями, «железного
стража»? Он мой, мне предназначен! Отец мой султан
с боем добыл его в славном сражении на Крестовой
равнине 1, где была сокрушена и развеяна в прах вся
мощь гяуров. Лично поверг с коня австрийского рыца-
ря, вот! А его латы передал мне. Потому что ему само-
му они узки в плечах… — Тут Ахмед вдруг смутился.
«И в поясе, — мысленно продолжила Махпейкер. —
И в бедрах. И во всем».
Разумеется, вслух ничего подобного произнесено не
было. Тем не менее все тот же черт, или иблис, кто-то
из них, вновь дернул Махпейкер за язык:
— А тебе он не широк будет?
— Что?!
1
В европейской традиции это сражение известно под названием
«Керестецкая битва»: оно происходило под городом, название
которого в славянском варианте звучит как Керестец или Межке-
рестец, а в турецком Хачова (что означает то же самое: «перекре-
сток», город на скрещении дорог). Единственный из эпизодов
вялотекущей войны 1596 г. между Оттоманской Портой и объеди-
ненными австрийско-трансильванскими войсками, когда против-
ники сошлись в открытом бою, а не при осаде замков и крепостей.
У турок было более чем двукратное численное превосходство, тем
не менее исход сражения долго был неясен и, когда чаша весов
все-таки склонилась в турецкую сторону, победа не оказалась
такой уж решительной: христианская армия отступила, оставив
значительную часть артиллерии, но понеся в целом меньшие по-
тери, чем войска султана Мехмеда III. О личной доблести самого
султана тоже говорить затруднительно: он не принимал участия
в бою, а его руководство сражением свелось к тому, что в один из
наиболее критических моментов Мехмед отдал было приказ о все-
общем отступлении — и лишь под давлением высших командиров
согласился его отменить. По мнению большинства военных исто-
риков, Керестецкая битва продемонстрировала кризисное состо-
яние Оттоманской Порты, все еще сохраняющей силу, но уже
не способной развивать наследие «великолепного века». (Здесь
и далее примеч. автора.)

102
— Я хотела сказать — не велик? Ну, то есть…
Уже всерьез опасаясь своего языка, она попыталась
показать руками — и сделала еще хуже: из ее жеста
следовало, что шахзаде Ахмед будет болтаться внутри
этих рыцарских лат, как вишневая косточка в ореховой
скорлупе.
— Твоя рабыня хотела сказать, о повелитель, что… —
заторопилась Башар. Но шахзаде даже не повернулся
в ее сторону.
— Так, дерзкая. — Он решительно спустил ноги с по-
стели, шагнул к Махпейкер, в багряном своем халате
напоминая факельный огонь — и столь же исполнен-
ный ярости. — Так, гяурское отродье. Так, рабыня не-
годная. А ну!..
Ахмед схватил девочку за плечо, рывком дернул к се-
бе. Затрещала тончайшая ткань одеяния гёзде.
Дальше случилось то, чего не могло быть. Ну вот не
могло и все.
Вместо того чтобы дать наследнику престола Ос-
манов делать то, что он хочет — а хотел он излить
свою ярость, — негодная рабыня попыталась сбро-
сить его руку.
Мгновенно озверев, Ахмед другой рукой замахнул-
ся, дабы отвесить ей оплеуху. Но удар не получился,
предплечье столкнулось с предплечьем: Махпейкер
встретила его движение, как при исполнении танца
зейбек своим веером встречают веер партнерши по
пляске.
И следующий удар так встретила. И еще один.
А потом — нет, этого же не могло быть совсем! —
ударила сама. Тут ее на полудвижении перехватил уже
Ахмед, он оказался неожиданно быстр и ловок.
Несколько мгновений они и в самом деле словно бы
выплясывали зейбек, все более убеждаясь, что этот

103
танец действительно боевой. Невесомая рубаха Мах-
пейкер была разорвана от ворота до пояса, но девочка,
не прерывая пляски и не запутавшись, сбросила ее,
перешагнула и продолжила то, что должно было на-
зываться танцем, ибо дракой оно быть никак не могло,
просто не имело права.
О стыде она даже на миг не задумалась. А ведь впер-
вые предстала обнаженной иначе, чем перед лицом
женщин, — или евнухов, полумужчин и полумальчи-
шек. Впрочем, это в Истанбуле впервые, а в ее родной
деревне не только совсем малышня, но и отроки с от-
роковицами лет до двенадцати на речку купаться вместе
бегали, такое зазорным не считалось.
Локоть туда, плечо сюда. Нога сгибается в коле-
не — и резкий выброс; Ахмед вовремя успел отстра-
ниться, но вскользь удар все же по нему пришелся, на
уровне подреберья. Шахзаде только крякнул, но усто-
ял, а Махпейкер голенью будто о дерево ударилась.
Башар все это время непрерывно тараторила что-
то — ровно, не повышая голоса… а вот теперь она ис-
чезла вдруг. Ненадолго, на несколько мгновений, но
сейчас все меряется немногими мгновениями и тесно-
той считаных шагов.
Ахмед вдруг повел руку не по такой траектории, как
следовало в танце, — и Махпейкер поняла, что не суме­
ет это движение остановить. Оно должно было прийти
в висок — и пришло; в последний момент шахзаде, ка-
жется, чуть развернул кисть, ударил не кулаком, а ос-
нованием ладони, но все равно перед глазами вспых-
нуло. Еще через мгновение девочка всем телом ощути-
ла новый удар, мягкий и какой-то растянутый, на весь
правый бок.
Это оказался не удар, а падение. Ворс ковра касает-
ся бедра, плеча, правой щеки. Встать? Надо встать — но

104
в ушах звенит, а Ахмед, разгоряченный схваткой, вы-
сится прямо над ней и…
…И вдруг словно бы превращается в призрак, скры-
ваясь за прозрачным струением белой ткани. Это Башар,
снова возникнув откуда-то — из того далекого простран-
ства, что было за пределами шага-двух, — набрасывает
ему на голову свою рубашку, как ловчую сеть.
Или как крыло шали, с которой они упражнялись
полгода назад, когда пришло время осваивать танец
живота…
Мотнув головой, точно бодливый бычок, шахзаде
избавился от одеяния гёзде. Но Махпейкер уже была
на ногах.
То, что последовало дальше, могло называться толь-
ко дракой, за танец его выдать бы не получилось, сколь
ни обманывай самих себя.
Это же с ума сойти: драться с наследником престо-
ла! Да дерни он за шнур звонка (вот этот шнур висит,
над изголовьем ложа) или просто заори погромче,
призывая стражу, — и все. Торопливые руки скрутят,
обездвижат железной хваткой, скользкая удавка вре-
жется в горло… или даже заживо — в рогожный ме-
шок, а потом — непроглядная темнота, скрип уклю-
чин, тяжесть груза… и босфорская вода без плеска
примет тебя: прямо сейчас, этой же ночью, и часа не
пройдет.
Но шахзаде к шнуру даже не потянулся, кричать то-
же не думал, только покряхтывал в схватке. Башар сза-
ди повисла у него на плечах, и он, высвобождаясь, од-
ним движением сбросил халат вместе с ней. Под халатом
на нем ничего нет. И вообще теперь ни на ком из них
не оставалось ни лоскута одежды.
Они, все трое, сплелись, будто и вправду в любов-
ной игре — руку меж телами не просунуть. Жарко,

105
тесно, временами больно. Душно, аромат благовоний,
которыми умащена их кожа (у девочек — розовое мас-
ло и сандал, у парня — шафран и мирра), мешается
с запахом пота.
Страха нет: он куда-то улетел.
Споткнувшись, но не расплетя объятий, клубок из
трех тел обрушился на кровать, застонавшую под его
весом. Шахзаде отмахнулся локтем, Махпейкер, укло-
няясь, откинулась назад, упруго прогнулась, касаясь
лопатками простыни… и обнаружила, что может пой-
мать шею Ахмеда в замок: ногами, так чтобы левый
подколенный сгиб лег на горло.
Что смогла, то и сделала. А потом было мгновение
паники, поскольку она поняла: дальше только и оста-
ется, что провести удушающий прием… но этого, во-
первых, нельзя, а во-вторых, она не сумеет. Ведь на
самом-то деле их не учили сражаться, в искусстве пляс­
ки их наставляли, преподавали грамоту наслаждения,
язык любовных поз, пять степеней телесной покор-
ности…
Ахмед завел руку за голову, мышцы его вздулись,
напряглись — и он сбросил захват со своей шеи. Зря
Махпейкер мысленно называла его «мальчишкой»,
«щенком» и «птенчиком», если он и щенок, то волко-
дава, если птенец, то орла. А мальчишка…
Шахзаде сейчас смотрел на нее без ярости — округ­
лившимся от изумления мальчишеским взглядом. Рез-
ко тряхнул головой, будто избавляясь от наваждения;
перевел взгляд на Башар (та тоже прекратила схватку,
лежала смирно). Потом вновь посмотрел на Махпей-
кер. Старательно зажмурился, но когда опять открыл
глаза, подруги, конечно, никуда не делись.
И тогда он рассмеялся, захохотал звонким мальчи-
шеским смехом. Башар и Махпейкер на пару мгно-

106
вений замерли в потрясенном молчании, но потом
и их разобрало.
Только что сцепившиеся друг с другом в схватке,
которая им казалась смертной, нагие, как в день рож-
дения, распростертые на огромной кровати, они лежа-
ли рядом — и смеялись, смеялись, пока хватало сил.
А когда силы кончились, все трое, едва успев смежить
глаза, одновременно забылись коротким милосердным
сном, как бывает даже не в юности, но в детстве…
***
— Вот это манго. Пробовала когда-нибудь?
Махпейкер с трудом оторвала голову от подушки…
нет, не от подушки, а от сбившейся атласной простыни,
которую она комом примостила себе под щеку. В сле-
дующий миг девочка поняла, где сейчас находится, —
и сон мгновенно улетучился.
— Нет, никогда не пробовала. Не видела даже, — от-
ветила Башар чрезвычайно искренним голосом.
— Вот сейчас попробуешь. — Ахмед, разумеется,
ничего не заметил и в искренности не усомнился: он
и правда мальчишка. — Его полагается резать серебря-
ным ножичком…
— Как интересно… — проговорила Махпейкер, при-
двигаясь поближе.
Ахмед, вдруг очень обрадовавшись, повернулся
к ней:
— А, проснулась? Вот и отлично! Смотри: это ин-
дийский плод манго, его только серебром режут. Хо-
рошо, что этот ножик никому из нас давеча не под-
вернулся под руку, ха!
— Ничего бы не случилось, — Махпейкер решитель-
но покачала головой. — Что бы мы ни делали, нам
никогда не…

107
— Ну, значит, хорошо, что он мне под руку не по-
пал, — миролюбиво согласился шахзаде. — Я-то вас,
непокорных рабынь, имел право зарезать. Наверно,
даже должен был… Так хочешь манго? Или засаха-
ренные фрукты будешь? Вон они, на другом блюде,
фарфоровом… Ему тоже повезло: запросто могли
раскокать!
— Спасибо. Сначала давай лучше этот индийский,
неведомый, который надо разделывать серебряным
лезвием, словно он могильный гуль или мечи`к-кро-
восос.
— Ну ты и сказала! — Ахмед восхищенно прицокнул
языком. — Мне бы никогда до такого сравнения не
додуматься… Гляди, вот так его режут: там внутри боль-
шая косточка… ой.
Он сунул в рот оцарапанный палец
— Дай-ка сюда, — не вытерпела Башар. Привычно
взяла огромный мягкий плод, аккуратно разделала его,
нарезала тонкими ломтиками. Не испачкавшись в лип-
ком соке, разложила их по серебряному блюду затей-
ливым узором и подвинула так, чтобы эти дольки было
удобно брать всем троим.
— Так вы, значит, уже видали… — протянул шахзаде
с легким разочарованием. Смотрел он при этом отчего-
то не на Башар, а на Махпейкер.
— И разрезали. И ели, — спокойно ответила та. —
Неужто ты думаешь, что на стол валиде-султан пода-
ются менее изысканные лакомства, чем на твой?
— И вправду так думать глупо, — легко согласился
Ахмед. — К тому же, если подумать, пусть будут даже
изысканнее: воинам не к лицу есть слаще женщин.
«Воинам»… Башар открыла было рот, готовясь ска-
зать что-то язвительное, но теперь уже Махпейкер
бросила на нее предостерегающий взгляд.

108
— А раз так, — продолжила она, — то кто, по-твоему,
очищает эти фрукты твоей бабушке? И неужели ты
думаешь, что она не угощает своих юных ближних
служанок?
— Любимых служанок! — добавила Башар.
— И так не думаю тоже, — кивнул шахзаде. — Ну,
угощайтесь, юные, ближние, любимые…
Аппетит у них вдруг проснулся такой, что оба блю-
да, с засахаренными фруктами и с манго, опустели
мгновенно. Манговым соком они измазались до ушей.
Одно дело — удалить сердцевину и разложить узором
дольки, другое — есть истекающую сладостью зрелую
мякоть в полутьме, при свечах, с одного небольшого
блюда, лежа вокруг него на кровати. Втроем. Без
одежды. И без греха: это было как в райском саду
Джаннат, где прародитель Адам возлежал с прамате-
рью Хавой.
То есть Хава у него была одна. Но если верить тому,
о чем шепчутся ночами, кроме нее на ложе к праро-
дителю приходила еще дивная и темная дева Лилит.
Та, чьи слезы даруют жизнь, а поцелуи приносят
смерть.
Сейчас не такая ночь, чтобы шептаться об этом…
— Есть еще китайский померанец. Большой, но
один, — с сожалением сказал Ахмед. — А, ладно, раз-
делим его по-братски.
— Лучше по-супружески! — не сговариваясь, одно-
временно ответили Махпейкер и Башар. И чуть опас-
ливо покосились друг на друга: да, сегодня странная
ночь, но не слишком ли они искушают судьбу?
Как оказалось, не слишком.
— Да будет вам «по-супружески»… — как-то равно-
душно ответил шахзаде. — Еще успеете. Ничего в этом
интересного нет, уж поверьте.

109
Последние слова он произнес с усталой мудростью
пожилого султана, измученного толпой хасеки, кады-
нэ, икбал и вовсе непонятно каких женщин. Или,
того паче, с досадой бедного простолюдина, который
за всю жизнь не скопил достатка, чтобы второй женой
обзавестись. Так и мается с первой — сварливой, дав-
но состарившейся, иссушенной бесчисленными рода-
ми и выкидышами…
На этот раз подруги промолчали. И в их молчании
было нечто такое, из-за чего Ахмед, покосившись на
них, уточнил:
— Все с вами будет в порядке, не бойтесь… юные,
ближние, любимые. — Он улыбнулся. — Я поговорю
с бабушкой, прикрою вас от ее гнева.
— Плохо ты знаешь Сафие-султан, если думаешь,
что она по-настоящему гневаться будет, — покачала
головой Махпейкер. — То есть гнев, наверно, сочтет
нужным изобразить, и это будет… неприятно. Но от
этого нас прикрывать не надо. Да ты и не сумеешь.
А в остальном…
— В остальном она, конечно, все правильно пой-
мет, — поддержала ее Башар. — Да уже и поняла, ко-
нечно. Давно. Еще вчера.
— То есть… — недоверчиво протянул шахзаде, — то
есть ты думаешь, она все, что у нас случилось — вернее,
не случилось! — предвидела заранее? Вы обе так дума-
ете? — уточнил он.
— Ну, чтобы совсем точно предвидела, это вряд ли, —
признала Махпейкер. — Но наверняка допускала, что
может получиться именно так. А вообще мы, все трое,
ее, пожалуй, подвели. Она, конечно, ожидала, что мы
окажемся чуточку взрослее.
— О моей взрослости можешь не заботиться, — усмех­
нулся Ахмед. — А вот с вами что она сделает?

110
— Высечет, разумеется. — Махпейкер c чуть на­
игранной беззаботностью пожала плечами. — Своими
руками, наставницам не доверит: мы — ее девочки!
Она поймала себя на том, что сейчас хвастается тем,
чем, пожалуй, и не стоит. Но ведь и в самом деле не
всяких служанок «бабушка Сафие» собственноручно
наказывает, а только ближних, которые скорее воспи-
танницы, чем прислужницы!
— Мы трое, — уточнила Башар.
— Ну да, конечно, — поспешила подтвердить Мах-
пейкер. — Я, она и Хадидже.
— Розгами?
— Ты еще скажи — плетью! Нет, тростью, конечно.
— Буковой? — с каким-то странным любопытством
поинтересовался Ахмед. — По пяткам?
— Что мы тебе, провинившиеся янычары?! — воз-
мутилась Башар. — По тому, по чему надо! И трость
у нее, конечно, не буковая палка, а ротанговая лоза.
— Ага. Ясно.
— Что же такое тебе ясно, о господин наш и повели-
тель?
— Многое, — усмехнулся шахзаде. — Ротанг во двор-
це вот откуда: нам, мне и братьям, для занятий матра-
ком регулярно завозят свежие палки, они ведь ломают-
ся постоянно, иной раз за время состязаний по три
деревянных клинка сменишь. И вот мне наставник-
матракчи сообщил как-то раз, что самые тонкие из них
служанка Сафие-султан забирает. Я все гадал, для чего:
старухе воинскими искусствами заниматься точно не
пристало! А это, оказывается, для вас. Юных, ближних,
любимых.
— Для нас… — вздохнула Махпейкер. — Ничего
страшного, бывает.
Ахмед вдруг звонко шлепнул ее по седалищу.

111
— Ты что?! — Девочка, змейкой провернувшись на
покрывале, пнула его босой ногой в бок. Точнее, поч-
ти пнула: никто из них не смог понять, это она в по-
следний миг догадалась промахнуться или он сместил-
ся с линии удара. Оба мысленно приписали заслугу
себе.
— Поосторожней. — Шахзаде со значением взглянул
на нее. И внезапно гордо приосанился: — Сама ви-
дишь, что умелого матракчи тебе врасплох не застать!
Вы, девчонки, вообще знаете, что такое настоящий
матрак?
Он вдруг привстал на колени и очень ловко проделал
несколько движений, словно в руках у него были кли-
нок и щит.
— О нет, господин наш и повелитель, не знаем… —
Махпейкер грустно покачала головой.
— Мечтаем узнать, повелитель наш и господин! —
весело подтвердила Башар.
Ахмед, разумеется, не заметил иронии ни в грусти
этой, ни в веселье. И правда, где им, гаремным затвор-
ницам, знать о главном увлечении шахзаде — всех тро-
их шахзаде, братьев и отчаянных любителей воинских
состязаний! Если, конечно, матрак во всех его видах
действительно воинское состязание, а не мальчишеская
забава… Вот весь дворец знает, а гарем — нет! И не
знает, и не слышит ничего (особенно когда у мальчи-
шек такие тренировки, которые требуют работы со
щитом или шлемом: звон стоит такой, что через два
двора и три стены слышно, азартный крик еще громче…
а гарем совсем оглох, он такой). И не видит, когда эти
состязания проходят на дворе, отделенном от женской
половины не каменной стеной, а узорной кованой ре-
шеткой: гарем еще и ослеп вдобавок. И служанка, та,
которая приходит за тростями, ничего не рассказывает:

112
ведь гарем к тому же онемел или сделался совсем не-
любопытен. Очень это для него характерно, для гарема.
— Узнаете, — загадочно произнес шахзаде, — вскоре
все увидите своими глазами, обе. Юные, ближние,
любимые. Тщательно воспитанные. Тростью.
— Нас трое, о господин и повелитель, — с податли-
вой, но на самом деле непреклонной твердостью по-
правила его Махпейкер.
— Пускай трое, — легко согласился Ахмед, думая
о своем.
— А кто мы трое, о господин и повелитель? — Голос
Башар был тих и благонравен, однако вопрос прозву-
чал с той вкрадчивостью, от которой не отмахнешься. —
Кто мы трое сейчас, после этой ночи?
Шахзаде ответил не сразу. Видно, тоже понял, что
сейчас определяется судьба.
Ровно, как устремленные острием ввысь кинжалы,
поднимаются над свечами язычки огня. Пахнет горя-
чим воском, разгоряченными телами, благовониями.
А еще плывет по комнате запах манго, которого давно
уже нет, лишь сок его остался кое-где на щеках, губах
и пальцах.
— Предлагай, — сказал наконец Ахмед. — То есть вы
обе — предлагайте. За троих.
— Икбал? — не совсем уверенно произнесла Мах-
пейкер, как бы называя «пробную цену», явно завы-
шенную, будто торговец живым товаром, расхвалива-
ющий юную рабыню так, словно она дороже пяти
верблюдов… а на самом-то деле дешевле двух, вот
столько за нее и заплатят, но после долгого торга, без
которого и рынок не рынок.
Нельзя всерьез говорить о статусе икбал для Хадидже,
даже не переступившей порог опочивальни. По какой
причине — это уже другой вопрос.

113
Да и для них двоих этот статус выговаривать странно.
Они-то, допустим, порог переступили, но… дело ведь
не в пороге.
Хотя если торговаться лишь за себя двоих, то тут
шанс что-нибудь выторговать есть. Но… они не будут
этого делать. Ни за что.
— Икбал не получится. — Шахзаде с сомнением на-
морщил лоб. — Тут простыня должна быть окровавлена.
— Вообще-то, — аккуратно вставила Башар, — кро-
ви на ней хватает…
— Это точно. Из двух ваших носов, из одной моей
губы, — Ахмед огорченно потрогал нижнюю губу,
опять сморщился, — а вот теперь и из пальца еще… Но,
сама понимаешь, их, — оцарапанный палец указал
вверх, — так просто не обмануть. И гарем, и дворец
обязательно узнают, стал кто-то в эту ночь женщиной
или нет.
Подруги в очередной раз переглянулись: у обеих на
языке вертелся ответ, что и мужчиной сегодня кое-кто
не стал. Но, вместо того чтобы произнести это вслух,
они огорченно вздохнули.
— Хм, — Ахмед присмотрелся к простыне повнима-
тельней, — нет, точно не выйдет: совсем мало пятен, да
и маленькие они… Я и тому дивлюсь, что вы, ха, ногти
в ход не пустили, когда мне противоволили. Тогда уж
точно все тут в крови было бы. Из моих царапин —
и, ха-ха, из двух перерезанных глоток. Не бойтесь.
— Мы и не боимся. — Махпейкер действительно без
малейшего страха встретила взгляд шахзаде. — А чтобы
царапаться, противясь воле господина своего и повели-
теля, — так ведь не девчонки мы!
— Да я уж понял, что скорее мальчишки…
Тут можно бы вспомнить, что он тоже кулаки в ход
не пустил… Вспомнить можно, а говорить об этом луч-

114
ше не стоит. За эту ночь подруги как-то разом многое
поняли насчет того, чего лучше не говорить…
«Мы уже взрослые, — вдруг осознала Махпейкер
еще одну истину. — Не стали женщинами, но стали
девушками: из девчонок…».
— Ладно, — принял решение шахзаде. — Вы не от-
вергнутые гёзде, это точно. Иншалла! — торжественно
возгласил он.
— Машалла, — шепотом подтвердили девушки.
— Вот. А остальное пусть бабушка решает, она в та-
ких делах после Аллаха вторая. Ну и я с ней соглашусь.
Что можно, как вас назвать, кем вы стали — это ей
видней. Так ведь?
Он словно уговаривал их, сам не зная, как будет
лучше.
— Так, — кивнула Махпейкер.
— Так, — согласилась Башар. — Сафие-султан решит,
кто мы теперь. Мы трое.
— Да я уж помню, помню: трое. Юные, ближние,
любимые. Сестры по бабушкиной трости. Ха, а вот
отсюда действительно выйдете в халатах икбал… да вам
больше и не в чем: ваши одеяния гёзде выглядят так,
словно вас в них убили.
— Кто же в этом виноват…
— Вы и виноваты, обе, — безапелляционно отрезал
шахзаде. — Но эту вину я прощу и не взыщу. А вот этих
халатиков у меня тут все равно сейчас два. Насчет тре-
тьего пусть валиде сама что-нибудь сообразит. А этих —
ну, сколько слуги принесли вечером, столько и есть.
Вон, видите?
Ахмед широким жестом, словно распахивая дверь,
показал на резной кипарисовый столик в углу опо-
чивальни. На нем были тщательно разложены эти
самые халаты: одеяния икбал, в которые наложницам

115
подобает облачиться, оставляя своего господина и по-
велителя после первой ночи.
Великая привилегия. Предмет лютой зависти многих
и многих.
Махпейкер вдруг погладила шахзаде по плечу: бы-
стро и легко, украдкой, невесомым касанием. Он от-
шатнулся, удивленный сверх всякой меры. Она тоже
смутилась — с господином и повелителем так не по-
ступают, его тело можно только осыпать ласками во
время… во время; а кроме этого разве что руку ему
можно поцеловать, благодаря за милость, или к ногам
припасть, уповая о милости…
Они на мгновение замерли — и тут же сделали вид,
что ничего не было. Башар быстро покосилась на обо-
их и немедленно сделала в точности такой же вид.
— Так что мы собирались делать… — напряженно
произнес Ахмед, не зная, куда глаза девать.
— Китайский померанец делить, — невинно подска-
зала Башар.
— А, точно! — с облегчением воскликнул шахзаде. —
По-братски, юные, ближние, любимые. Сейчас я его…
Он быстро оглянулся по сторонам. Померанец —
фрукт размером с большое яблоко, но в кожуре, как
у лимона, только оранжевой, с нежной сладкой мякотью,
приправленной легкой кислинкой (девочки это отлично
знали, даже если наследник престола и позабыл, что
к столу его бабушки диковинные фрукты поставляются
чаще, чем к его собственному), — лежал на отдельном
блюде, а вот серебряный фруктовый нож куда-то делся.
Ахмед коротко поискал его взглядом, не нашел — и, без
колебаний сунув руку в щель возле изголовья, извлек
оттуда кинжал: большой, настоящий. Явно боевой.
Сбросил с клинка ножны. По лезвию темными жил-
ками зазмеился узор струйчатого булата.

116
Подруги вновь переглянулись украдкой, на сей раз
по-настоящему испуганно. Впрочем, этот испуг был
обращен в прошлое: да уж, шахзаде, когда дрался с ни-
ми, кулаки в ход действительно не пустил, не такой он
мальчишка… но и, выходит, не такой взрослый, чтобы
пустить в ход сталь против женщин, пускай они и не-
покорные рабыни.
У его отца с этим проблем не возникало. Хотя он мог
и не своими руками, зачем ему… Но для сына это бы-
ло еще более невозможно.
Пока они предавались этим мыслям, кинжал трижды
прорезал воздух, блеснув уже не только в огнях свеч,
но и в узорчато воссиявшем сквозь окно луче пробу-
дившегося солнца, — и безошибочно рассек померанец
на три равные части. Вообще-то лучше бы кожуру
надрезать и снять, затем делить плод по малым долькам.
Но так, как получилось, было и в самом деле по-братски.
Сразу к трапезе им приступить не довелось: издали
долетел крик муэдзина, призывающий правоверных
к утренней молитве, — и три чистых юных голоса, от-
роческий и два девичьих, дружно засвидетельствовали,
что нет бога, кроме Аллаха.
Молились они, не сходя с кровати, огромной, как
комната, и не разделяясь. Это ведь внутридомовая мо-
литва, а под своей кровлей молятся в любом чистом
месте, тут не обязательно женщинам быть отдельно от
мужчин, как в мечети, ибо молитвы сопровождаются
поклонами, и срамно, если дочь Хавы покажется сыну
Адама в такой позе. То есть если он чужой, которому
не показывают своей красы и прикрывают даже верх-
нюю часть выреза на груди.
С мужьями такая вольность допустима. И с прочими
единодомцами тоже, вплоть до отцов, сыновей и братьев,
сыновей своих братьев или сестер, или принадлежащих

117
тебе рабов обоего пола (тут даже не сказано, что раб
мужского пола должен быть непременно «лишен во-
жделения» под острием ланцета), или детей, которые
не достигли возраста, позволяющего осознать сущность
наготы.
(Кто же из этого перечня ты для нас, шахзаде Ах-
мед, и кто мы для тебя? Впрочем, вне зависимости
от ответа на этот вопрос, тебе ведомы все наши се-
креты.)
Когда молитва была завершена, настало время по-
меранца. А потом девушки выскользнули из опочи-
вальни навстречу неизвестному будущему.
Юные. Ближние. Любимые. В легких шелковых
халатах наложниц — но наложницами покамест не
ставшие.
Глава 5
СОН НОВОЙ ЛУНЫ

…Много что видела на своем веку Блистательная Пор-


та. И хорошего. И плохого. Как две чаши весов урав-
новешивали эти ипостаси друг друга, уживались вме-
сте, сохраняли нейтралитет, удерживались на грани,
не сваливаясь в пропасть отчаянья и не возносясь до
небес от счастья. Город был словно человек, в котором
пополам и слез, и радостей. Больше все же первого,
но это уж времена такие — беспощадные, злобные.
Особенно тут, в Благословенной Порте, где жизнь
и смерть шли рука об руку и грань, различающая их,
была тоньше волоса. Или лезвия кинжала. Того само-
го, с янтарной рукоятью.
Думал ли Ахмед о его загадочном могуществе, по-
гружая клинок в ключевую воду, поданную к столу?
Наверняка. Но человек может думать что угодно, да
только Аллах знает, какой дорогой этому человеку идти
дальше. Или не идти вовсе, а упасть замертво. Или рас-
тянуть его мучения во времени. Роковой глоток был
сделан. И не помог ничем, как оказалось, тот благо-
родный клинок. Возможно, вокруг Ахмеда замкнулся
некий круг, чьи линии этот кинжал начал выводить еще

119
до рождения султана. Судьба, или кисмет, усмехнулась.
А может, и прошла безразлично мимо, кто знает? И кто
знает, что за провидение нес в себе этот кинжал с кра-
сивой янтарной рукоятью? Однако дело было сделано,
и вода испита.
Женщина словно чувствовала что-то. Будто злове-
щая тень нависла над ее городом. Так тихо и незаметно
подкрадывается эпоха перемен, в которой, как говори-
ли мудрые люди с Востока, лучше не жить вовсе. Од-
нако город городом, пусть даже это и столица Блиста-
тельной Порты, но его заботы женщину все же трогали
мало. Во всяком случае, сейчас. А вот ближние…
И особенно муж (назовем его так). А еще — дети…
Что-то надвигалось: непоправимое, зловещее, судь-
боносное. Ей ли не знать, как оно бывает? Всегда не-
ожиданно и всегда ко двору. Даже такому, как Порта.
И даже такой, как она. На все воля Аллаха. Только
бывает иногда нестерпимо больно от его воли. Когда
уже ничего не поправить, ничего не изменить и, более
того, не предугадать. Особенно больно от последнего.
Если бы она сумела отговорить супруга от этого по-
хода. Всеми правдами и неправдами — о, женщины
такое еще как умеют! — приложила бы все силы, чтобы
только остался тот рядом, занимался бы повседневны-
ми делами, а не ненавистной этой войной, чьи корни
растут из такой же ненавистной политики. Но он от-
правился на учения с войском, а она осталась ждать.
Вся во власти нехороших предчувствий, погруженная
в себя, хотя внешне о том и не скажешь. Все так же от-
давала приказы, все так же занималась детьми, наведы-
валась в гарем и совершала прогулки в саду в окружении
свиты, но… Нет-нет да вдруг остановится и задумается
о чем-то своем, далеком. Прервется неожиданно на
полуслове и уставится куда-то невидяще.

120
Мало стала есть. Плохо спать. Словно чувствовала
что-то.
Будто тень какую, зловещую, многокрылую, чернее
ночи.
Но как ни ждала, как ни готовилась к чему-то судь-
боносному, а тень все же накрыла неожиданно, и серд-
це замерло, и душа тут же затрепетала в предчувствии
непоправимого. Тень звалась атеш, гнилая лихорад-
ка, и тень эту принес гонец на взмыленном коне. Вот
они, предчувствия: белеют рыхлой пеной на боках
скакуна, растерянностью и страхом читаются в глазах
вестника — успела все это заметить, пока гонец по-
чтительно сгибался в поклоне, а коня брали под уздцы
расторопные слуги.
— Говори! — велела она.
Предчувствия чуть не вырвались криком, желанием
тут же вытрясти из гонца недобрые вести (а то, что они
именно такие, сомнений уже не было), но в последний
момент сдержалась, остудила порыв — негоже так вести
себя хасеки-султан, ох, негоже. А вдруг все же ошиба-
ется? И предчувствия обманули? И тень растает под
солнцем, как и не было ее?
Лишь гонец закончил говорить, как с ослепительной
ясностью поняла, что не ошибалась, что не обманули
предчувствия, и тень под солнцем никуда не делась,
а стала только гуще, плотнее, распростерлась надо всем,
куда дотянулась. В глазах померкло, она пошатнулась,
и только заботливые руки служанок не дали упасть.
Обернулась, взгляд зацепил фигуру кызлар-агасы —
черные глаза на посеревшем лице, а в них боль и по-
нимание необратимости случившегося. Что же тогда
в ее собственных?
— Сообщите обо всем эфенди Нарбани, — приказа-
ла она этим глазам, — пусть приготовится, соберет все

121
необходимое и будет неотлучно во дворце. И приго-
товьте покои султана, проветрите как следует, чтобы
даже намека на пыль там не было!
Понимала, что последний приказ лишний, что покои
ее царственного супруга и так содержат в образцовом
порядке даже без ее напоминаний, но желание хоть
что-то начать делать было выше, сильнее ее. И потому
она направилась к детям. Наверное, не в последнюю
очередь из-за «защитить и уберечь» (уже готовилась
к будущим переменам?). Что поделать: законы, кото-
рым повинуется Блистательная Порта, никто и не ду-
мал отменять, даже если они будто бы и отменены уже.
Именно что будто бы…
С этим жили. Просто жили. И особенно — во двор-
це султана.
Жили — и умирали тоже.
В детских покоях она, отослав свиту и плотно при-
крыв дверь, встретилась взглядом с подругой. Давно
они уже понимали друг друга без слов, по жестам, еле
заметной мимике, наклону головы безошибочно опре-
деляли настроение и душевное состояние, а бывало, что
даже мысли могли уловить. А уж сейчас и подавно по­
друга читала ее как открытую книгу — ведь очень труд-
но скрыть тревожащие тебя мысли, что внутри мечутся,
как осенние листья под порывами холодного, стылого
ветра, предвестника долгой зимы. Да и зачем что-то
скрывать от одной из тех немногих, кому доверяешь
в этом мире? Видит Аллах, всемогущий и всезнающий,
одному идти по дороге отчаянья вдвойне тяжелей. А то,
что первые шаги по такой дороге она уже делает, жен-
щина осознавала.
Или все-таки это лишь глупые предчувствия, извеч-
ные спутники гарема, где — как, впрочем, везде в этом
мире — ничего не стоит споткнуться, пошатнуться,

122
упасть в прóпасть и пропáсть в ней? Особенно таким
женщинам, как она, хасеки-султан?
История Благословенной Порты подобных приме-
ров знает много.
— Что-то случилось? — Подруга сидела возле кроват-
ки одного из близнецов, рядом столик со сладостями
и фруктами, занавески на окнах отдернуты, в покои
лился свет, весеннее солнце заглядывало сюда, не стес-
няясь: хозяйка не любила темноты и полумрака и даже
наряды всегда носила светлые, почти праздничные.
— Случилось.
Она подошла, присела рядом. И только сейчас по-
няла, какое напряжение владеет ею, внутри будто хо-
лодом сковало, а голове, наоборот, горячо, словно
успело напечь ее это безудержное в своей жажде жить
и любить весеннее солнце. О, многое бы она отдала,
чтобы не было этих мрачных мыслей, а главное, чтобы
не было повода для их возникновения. Да только че-
ловек предполагает, а всемогущий Аллах ведает.
— Рассказывай, — спокойно велела подруга. Воз-
можно, даже чересчур спокойно, но сделала это спе-
циально, ибо прекрасно знала и понимала все, имен-
но все, а ровный, рассудительный тон — он всегда на
пользу. И то правда, ведь не торговки они на база-
ре… на том базаре, где продают их самих и их подруг,
продают разным хозяевам: кого в султанский дворец,
а кого и…
Но это не про них теперешних. Их статус, их по-
ложение во дворце накладывает свой неповторимый
отпечаток, хочешь ты того или не хочешь, и потому
следовать неписаным законам нужно даже наедине.
Особенно — наедине. Кто этого не понимает, долго
не задерживается на этом свете. А подруга понимала
как никто.

123
То ли действительно спокойный тон подействовал как
надо, то ли еще что, но женщина и правда успокоилась.
Буря внутри как-то сама собой затихла, мысли, скачу-
щие неудержимым табуном, повернули вспять, пере-
стали крошить податливую землю твердыми копытами,
вернулись, упорядочились, в голове более-менее про-
яснилось. Она наконец-то смогла осмыслить проис-
ходящее без скидки на страх.
— Гонец только что примчался. Из походного лагеря.
Принес очень плохую весть. — Она опять внутренне
вздрогнула, собираясь произнести неизбежные сло-
ва. — Что наш повелитель, слуга Аллаха и повелитель
правоверных, слег от тяжкой болезни и что сейчас везут
его верные янычары сюда, во дворец… О, Башар! Что
нам делать? Что теперь будет?
— Что за болезнь? — все так же спокойно спросила
та. Ни один мускул не дрогнул на лице, лишь глаза чуть
сощурились, мелькнуло на мгновение в них торжество
да тут же пропало, растворилось в карих зрачках, вни-
мательных и всепонимающих.
— Будто бы это атеш. Гнилая лихорадка…
— Та, что у лекарей зовется по-гречески тифос… —
медленно произнесла подруга.
— Да, она. Башар! Это же страшная болезнь, от нее
нет спасения! За что нам такое, о Аллах! Я как чув-
ствовала, не хотела Ахмеда отпускать на этот смотр
войск для грядущей войны, на саму эту войну, будь
она проклята. Но разве в этом мире женщине дано
удержать мужчину от такого?! И вот… дождались…
Слезы предательски подступили к глазам, и она не
стала сдерживаться. Башар молча подала платок, но
думала о чем-то своем, и рука сама потянулась к кро-
ватке поправить одеяльце. Пусть дети спят, нечего их
тревожить, рано еще им вкушать и ощущать все же-

124
стокие прелести этого мира, рано еще им знать о сво-
ей судьбе, хотя со смертью Ахмеда (упаси от этого
Аллах!) она уже будет совсем иная. Другая будет судь-
ба и у них, у взрослых. И тут главное вовремя среа-
гировать, вмешаться, если будет такая возможность,
сберечь себя от опасностей, свести их к минимуму.
И многое за то, что им это удастся. Или она рождена
под несчастливой звездой?
Но она в это не верила. До сих пор не верила. А зна-
чит…
— Что будем делать?
Платок скомканной влажной тканью в руке, глаза
уже сухие. Она умела быстро брать себя в руки. Вот
он, статус, вот оно, положение, при котором ни сле-
зы, ни растерянность, ни отчаянье неуместны. Важно
ведь совсем другое, прямо противоположное. И по-
нимание этого накладывало свой отпечаток. На мыс-
ли. Душу. Поступки. Да и Башар была такая же,
быстрая на подъем, быстрая в мыслях и основатель-
ная в деле.
— Эфенди позвала?
— Да, сразу. Скоро будет здесь. Но сама же знаешь…
И замолчала. Обе прекрасно понимали, что такую
болезнь победить вряд ли возможно, сгорает от нее
человек за считаные дни. И ни лекари не помогут, ни
звезда, под которой этот человек родился, ни молитвы,
ни сам Аллах. Особенно Аллах. Тем более если он сам
и наслал черный недуг на провинившегося перед ним.
Неужели повелитель правоверных чем-то прогневал
повелителя вселенной? Как человек, как султан, как
муж, как отец? Гадать бессмысленно. Уж если и есть на
тебя планы у всевышнего и всемогущего, то простому
смертному знать о том не дано. Возможно, лишь в кон-
це жизни только и узнаешь, когда предстанешь перед

125
ним. А конец Ахмеда, судя по всему, уже близок.
Очень близок.
— Знаю, хасеки, знаю, — подруга намеренно назва-
ла ее по-дворцовому, чтобы изгнать слабость из ума
и тела. — И ты знаешь. Но надо сделать все, чтобы об-
легчить страдания, на то мы и первые икбал своего
султана… — Они обе понимали: будь сейчас иной день,
обсуждай они иную весть, Башар при этих словах
улыбнулась бы. — Так что держись, а я буду рядом…
И вот еще что. Мустафа должен узнать обо всем одним
из первых. Если не первым. Догадываешься почему?
Та, которую только что назвали «хасеки», внима-
тельно посмотрела на Башар. И впервые за это богатое
на события утро чуть улыбнулась. Но горькой была эта
улыбка (вернее, тень улыбки), да и она тут же померк-
ла, когда ее накрыла другая тень. Та самая, что ни
солнцу не подвластна, ни любому свету, — мрачная
поступь предстоящих перемен. Женщина отложила
платок, склонилась над кроваткой, где мирно спал вто-
рой близнец, ее плоть от плоти, ее кровиночка, неко-
торое время смотрела, и трудно было понять, о чем она
сейчас думает. Подруга молча наблюдала, и во взгляде
сквозила печаль. Будущее, которое совсем недавно бы-
ло где-то там, за недостижимым горизонтом, властной
и неотвратимой поступью вдруг напомнило о себе и за-
громыхало, надвинулось, навалилось, поглотило…
По пути к Кафесу, чьи постройки прятались за вы-
соким забором, заметила среди слуг и евнухов, коих на
территории дворца и не счесть, необычное оживление.
Раньше бы и внимания не обратила, мало ли чем за-
няты эти люди, там свои заботы и порядки, сильных
мира не касающиеся, но в свете последних событий
даже такие мелочи тревожили, вызывали смутное бес-
покойство. Правда, тут же поняла, отчего среди слуг

126
волнения и то же беспокойство: гонца ведь услышала
не только она. И печальная весть, не сулящая ничего
хорошего, быстро распространилась по дворцу. Как
стремительный лесной пожар проникла в каждую щель,
достигла любопытных ушей и выплеснулась дальше
в виде тревожного шепота, бегающих глаз, любопыт-
ных взглядов. Тут уж она ничего не могла поделать,
людская жажда до всего такого неистребима, вернее,
ненасытна. Пусть себе.
Тем более нет смысла что-то скрывать — армия воз-
вращается со смертельно больным султаном обратно
и одному Аллаху известно, что последует дальше.
У ворот застыли стражники. Наконечники копий
блестели на солнце, сами воины в полном облачении.
Ахмед ведь тогда отдал прямой приказ — охранять, но
не мешать. Странный приказ. Султан менялся на гла-
зах, эта его неистовая вера и ненависть ко всему, что
против этой веры, что просто не по душе, эта его же-
стокость — они пугали.
А еще… Без всякого повода, без всяких причин Ах-
мед вдруг стал относиться и к Мустафе не как к брату,
а как к пленнику. Хорошо, что не как к заклятому вра-
гу, тогда бы уж участь Мустафы была предрешена.
Пока же тот находился в клетке. Пусть золотой, с по-
серебренными прутьями, полной изысканных удо-
вольствий, но суть-то от этого не менялась.
Та, которую звали «хасеки», была уверена, что после
возвращения из похода это заключение станет куда
более жестоким и закончится страшно — смертью.
И боялась этого, потому что даже годы дворцовой шку-
родерни не могли вытравить из ее памяти воспомина-
ния о других годах, их совместной юности… Однако
Аллах, судя по всему, рассудил иначе. Теперь смерть
грозит самому султану.

127
В глубине души женщина старалась о таком не ду-
мать, отодвигала неизбежное, ниспосланное свыше
куда-то на потом. Но от свершающегося порядка ве-
щей деться все равно некуда. А значит, и действовать
нужно соответственно, ведь правильное решение по-
рождает и правильное действие.
Стража пропустила, янычары лишь склонили головы
в знак почтения. Сюда пришла одна, даже верную
служанку Мариту оставила во дворце (пара лишних глаз
там в любом случае не помешает, особенно сейчас).
Войдя во двор, сразу увидела Мустафу: тот сидел на
лавочке возле ажурной арки и задумчиво смотрел на
плывущие по небу облака. В руках при этом теребил
какие-то разноцветные тряпки. За аркой начинался
сад, уже цветущий, сладко пахнущий возвращающейся
жизнью, тихий и такой же задумчивый. Время плескать
зеленью и цветами еще не пришло, земля только-толь-
ко пробуждалась, отходила от зимнего сна и потому
была чиста и безмятежна.
Подошла, поклонилась и присела рядом. Искоса гля-
нула. Мустафа не обратил на нее никакого внимания,
продолжая заниматься своим. С некоторым удивлени-
ем она поняла, что теребит тот обрывки халата. То ли
изрезанного, то ли разорванного на части.
Вздохнула и тихо заговорила. И хотя, как казалось,
с некоторых пор Мустафу действительно коснулось
подлинное, не наигранное безумие, она все же не до
конца верила в это. Были у нее на то свои причины.
Рассказав, что случилось, подождала хоть какой-то
ответной реакции. Однако ее не последовало. Будто
завороженная, смотрела на цветные обрывки в руках
Мустафы. Вдруг разглядела, что они связаны между
собой, а пальцы, не переставая, пропускают и пропу-
скают маленькие узелки. Да это же четки! Но… что же

128
из этого следует? Неужели он, друг юности, сын сул-
тана и брат султана, бесповоротно тронулся рассудком?
И что теперь? Что делать?
Находиться тут дальше не имело смысла. В таком
состоянии Мустафа ей не помощник, не союзник и не
враг, он сам по себе. А значит, ей идти своей дорогой,
оставить тут все как есть.
Опять ощутила внутри сосущую пустоту, бездонную
яму. Снова вздохнула, поднялась, поклонилась и мед-
ленно побрела к воротам. Но где-то на полпути догнал
ее голос:
— Сделай все, чтобы облегчить его страдания. Я при-
ду, как только смогу…
Обернулась с вновь вспыхнувшей надеждой. Но
Мустафа продолжал смотреть на небо. Все так же за-
думчиво. И все так же отстраненно перебирал паль-
цами свои новые четки…
***
Льется в узкое окно лунный свет. Как тонкая молочно-
белая струйка, заливает расстеленные на полу тюфяки,
вытянувшиеся под покрывалами тела спящих девушек,
их еще совсем детские лица… И вдруг одна из них
вздрагивает, просыпаясь от собственного крика.
Поморщившись, садится на постели. Испуганно
оглядывается по сторонам: не пробудились ли подруги?
Но как будто нет. Все тихо в комнате. Ворочается во
сне Башар, мечется под покрывалом, однако не про-
сыпается. Безмятежно дремлет Хадидже, лежа на-
взничь: правую руку закинула за голову, смотрит в по-
толок закрытыми глазами…
Махпейкер вновь невольно поморщилась. Бабушка
Сафие действительно все поняла как нельзя лучше, по-
настоящему отнюдь не гневалась — но все-таки им

129
с Башар, в отличие от счастливицы Хадидже, еще пару
ночей предстоит спать на животах. А ведь гёзде они
стали втроем! Или даже икбал?
В этом сне была Башар, был, кажется, Ахмед… по-
чему-то даже больше, чем он, был и младший шахзаде
Мустафа, хотя они — гёзде не его гарема… да и рано
ему иметь гарем!
Кто там еще был? Хадидже вроде бы не было…
Странный сон. И страшный: там, где-то совсем ря-
дом, клубилась чья-то смерть.
Воспоминания о приснившемся уже сглаживались,
истаивали без следа — однако сохранялась память о сво-
ем по-прежнему молодом, гибком и сильном, но вне-
запно вдвое повзрослевшем теле. Зрелом теле не раз
рожавшей женщины.
Да, еще дети там, во сне, были! Какие-то близнецы…
кажется…
Бесшумно ступая по ковру босыми ногами, девуш-
ка подошла к окну. Выглянула наружу, в жаркую лет-
нюю ночь. Очень удивилась тому, что месяц сейчас
на небе, оказывается, совсем молодой, тоненький —
а сколько же от него все-таки света! И вчера тоже
много света было…
Что там девчонки рассказывали: сны, увиденные
в новолуние, считаются вещими? А может, наоборот,
в полнолуние?
…И, как родниковая вода, счет молодой луны вымыл
из ее памяти последние остатки сновидения. Вещим
оно было или нет.
Глава 6
ВРЕМЯ
СОСТЯЗАНИЙ

Матрак. О да, матрак. Можно сказать — игра, можно —


состязание. Баловство с палками вместо стальных са-
бель, тренировочными щитами уменьшенного веса
и прочим подростковым оружием. А можно сказать
и так: боевое искусство.
Даже нужно такое сказать!
Но кровь Османов не должна быть пролита. Так за-
поведано издавна, и менять этот обычай не должен
никто. Даже сами Османы.
Тем более сами Османы.
Именно потому Ахмету и Яхье не следовало никог-
да скрещивать клинки. С Мустафой тоже, но безумие
Мустафы — действительное ли, придуманное ли — де-
лало его совершенно неподходящим партнером для
поединка, пускай даже дружеского, тренировочного.
Нужен был кто-то еще. Кто-то, достаточно знатный
для того, чтобы встать вровень с отпрысками великого
султана, и достаточно обученный, чтобы эти самые от-
прыски не посрамили себя, вступив в поединок с чело-
веком слабым, беспомощным.

131
— Как думаешь, что-то решится на состязании? —
Яхья смотрел на Ахмеда весело, улыбка кривила губы,
но вопрос был задан серьезным тоном. Ахмед пони-
мал, что имеет в виду брат, а потому его «Не знаю»
было ответом на оба вопроса — и на заданный, и на
тот, который на самом деле подразумевался.
— Надеюсь, хоть кто-то из этих бестолочей окажется
на самом деле интересным собеседником… и неплохим
бойцом, — еще веселей усмехнулся Яхья.
— О, я тоже надеюсь, — живо отозвался Ахмед. Бра-
тья переглянулись… и расхохотались.
Дураками шахзаде не были и прекрасно понимали:
соревноваться будут не только юноши из безупречных
семейств, но и их родители. Приз того стоил: близость
сына к султанскому дому, дружба отпрыска с наслед-
ником престола могли стать прекрасным заделом для
великолепного будущего. Ни один султан не забывал
старинных друзей, и стоило ему взойти на трон, как
золотой дождь милостей проливался на преданного
товарища по детским играм. Если, конечно, на трон
взойдет тот самый шахзаде, с которым ты играл в дет-
стве, а не его более удачливый брат.
Огромный риск, но и награда тоже немаленькая.
Потому родители и рисковали отпрысками. В конце
концов, жены и наложницы, если что, других наро-
жают.
Ахмеда это всегда бесило. Разве Аллах не создал
каждого человека единственным и неповторимым?
Почему же все происходит так, как происходит?
Нет, он понимал. Трудно родиться шахзаде и не по-
нимать таких простых вещей. Просто душа отказыва-
лась принимать предначертанное.
— В конце концов, — Ахмед хитро поглядел на брата
и принял преувеличенно скромный вид, — батюшке

132
видней, кого приглашать. Мы же увидим претендентов
на соревнованиях, верно?
Улыбка Яхьи стала откровенно хищной.
— Верно, — хмыкнул он. — Вот только там, где будет
происходить настоящее единоборство, никого из по-
чтенных глав семейств не окажется. А знаешь, я начи-
наю находить определенную… прелесть в жизни при
гареме.
— Да уж, — прищурился Ахмед. — Главам семейств
вход в султанский гарем, вне всяких сомнений, заказан.
— И если наш новый соперник по тренировкам осме­
лится, к примеру, оскорбить нас или нашего отца, да
хранит его Аллах…
— Это будет очень, очень нехорошо. — Ахмед уже
покусывал губы, чтобы вновь не расхохотаться. Глаза
Яхьи хитро и весело блестели. — Конечно же, мы не
должны общаться с таким недостойным юношей.
«И кто докажет, что он оказался именно таким не-
достойным?» — завершил он про себя невысказанную
мысль.
На площадке для тренировок очень легко остаться
наедине с неудачливым претендентом на внимание
шахзаде. А еще легче — подстроить ситуацию, при ко-
торой бедолага сам полезет в ловко расставленную для
него западню.
Вообще-то, Ахмед искренне надеялся, что до по-
добного не дойдет. Сыновьям султана нелегко прово-
дить дни в одиночестве, друзья — это благословение
Аллаха, и если есть возможность ими обзавестись, то
такого шанса упускать нельзя. Однако наивным мо-
лодой шахзаде давно уже не был. Он понимал, как
страстно влиятельные отцы семейств будут жаждать
пропихнуть своего сына или внука туда, где можно
преуспеть. И в эти игры Ахмед играть не желал.

133
***
Этого евнуха Яхья ранее не видел. Кожа его была
значительно светлее, чем у прочих, а черты лица были
довольно правильными — ни расплющенного носа,
ни толстых губ… Даже полнота, естественная для ев-
нухов его возраста (а этот был немолод), не портила
его внешнего вида.
Полосатый халат свидетельствовал, что евнух этот
давно уже работает в гареме султана. Впрочем, Яхья
понимал, что халат-то достать много кто в состоя-
нии. Но вот привычки и ухватки подделать уже слож-
нее. Кажется, евнух и впрямь давно уже находился
здесь.
Почему же Яхья никогда его не видел?
Юный шахзаде на память не жаловался, а привыч-
ку обращать внимание на всех, выделять отдельные
лица и накрепко увязывать их с именами завел до-
статочно рано — сразу же, как только понял, что это
помогает налаживать с людьми хорошие отношения.
У братьев были матери, которые защищали их и бо-
ролись за них. Его же достопочтенная матушка по-
коилась в роскошной тюрбе, и в гареме о ней стара-
лись не вспоминать. Была ли женщина, не было ли…
И точно так же относились и к Яхье. Он с детства знал,
что неудобен. Неудобен для братьев, которые чуть что
бежали к мамочкам. Очень неудобен для Халиме-
султан и Хандан-султан — ведь каждая из них мечтала
стать валиде, а не прозябать в отдаленном дворце по-
сле смерти мужа. Отцу Яхья тоже не нравился —
впрочем, тут шахзаде готов был проявить снисходи-
тельность, ибо султану Мехмеду не нравился ни один
из его сыновей. Ахмеда он назначил своим преемни-
ком просто по праву старшинства — причем, возмож-
но, ошибочно: эх, не было тогда во дворце той ан-

134
глийской диковинки, гидравлиды с фигурками… она
ведь еще и время отмеряет с точностью куда большей,
чем промежутки между сменой стражи и часами по-
ложенных молитв…
Но все могло в любой момент перемениться…
Поначалу Яхье казалось, будто весь мир ополчился
против него и жизнь султанского сына, оказавшегося
в гареме без матери, который, словно мимолетная
песня, не оставит после себя ничего. Но со временем
он сумел найти и в этом преимущества. Многим не
нравился «султанат женщин», начавшийся во вре-
мена роксоланки Хюррем и длящийся до сих пор.
А Яхья, доведись ему воссесть на трон Османов, ока-
зался бы султаном, за которым не стоит валиде. Стало
быть, место свободно — хватай да пользуйся! И мно-
гие действительно хотели бы схватиться, Яхья об этом
знал. Пока что эти доброжелатели держались в тени,
но кто знает, может, в один прекрасный момент они
проявятся?
Может, этот загадочный евнух и есть первая весточ-
ка от людей, мечтающих о сильном султане, не завися-
щем от женщины рядом с ним?
Евнух тем временем поклонился шахзаде и застыл,
не сводя с Яхьи внимательных глаз.
— Кто ты и чего тебе нужно? — Голос юноши был
притворно спокойным и равнодушным, даже слегка
недовольным.
— Мое имя Илхами, господин, — евнух еще раз со-
гнулся в поклоне, — и когда-то я служил твоей матери…
Я был с ней до самой ее смерти.
Яхья воззрился на пришельца с нескрываемым лю-
бопытством.
О матери юный шахзаде знал немало. Она была по-
томком славного рода Комнинов, некогда правивших

135
здесь — давно, еще до Османов. Став наложницей
Мехмеда, приняла ислам, но по гарему упорно ползли
шепотки о том, что юная красавица не отдала натель-
ный крестик, спрятала его где-то… Сам Яхья такой
верности христианству не понимал и не слишком в нее
верил. Впрочем, люди иногда поступают странно…
Еще его смущало, что о матери было написано в хро-
никах, но говорили о ней мало и неохотно. И ни одно-
го евнуха, ни одной служанки — никого, кто ей служил,
в султанском гареме не осталось. Яхья подозревал коз-
ни валиде Сафие, стремившейся таким образом обез­
опасить позиции Ахмеда.
Сам Яхья ничего против Ахмеда не имел. Его брат —
хороший человек, честный и прямой, насколько это
можно, если ты наследник империи Османов. Ахмед
любил братьев, заботился о них, как умел. Может, даже
не врал, когда говорил, что не хочет их убивать. Ахмед
защищал Яхью и Мустафу от происков собственной
матери — особенно Яхью, ведь Мустафу все считали
душевно больным… зря, между прочим, считали, хотя
мальчишка и вправду со странностями.
Но жизнь наследника Османов сурова, и, вполне
возможно, настанет день, когда Ахмед больше не бу-
дет властен в своих желаниях. Его собственная партия,
люди, которые возведут его на трон, потребуют от
нового султана исполнить заветы предков, и к Яхье
будут посланы люди с шелковым шнурком…
Впрочем, если небеса изменят свою волю и на трон
взойдет Яхья, то он сможет диктовать условия, верно?
У него нет сильной партии, так что помочь ему заво-
евать престол способно лишь чудо и кровь, много
крови… однако крови Ахмеда он не прольет. Тюрь-
ма — да, возможно. Роскошная тюрьма, с книгами
и наложницами. Может, отдельный дворец. Может,

136
даже отдаленная провинция, где Ахмед будет сам себе
хозяином!
Осталась самая малость — взойти на трон.
И вот теперь этот евнух…
— Твоя мать, о шахзаде, любила тебя до последнего
своего вздоха, — продолжал странный евнух, назвав-
шийся Илхами. — Она взяла со всех нас, ее верных
слуг, клятву заботиться о тебе… но мы не сумели ее
сдержать. Сразу после ее смерти нас отправили из
дворца, из Истанбула. Потребовалось много времени,
чтобы я сумел оказать услугу валиде Сафие и она вер-
нула меня сюда. Теперь же моя жизнь в твоих руках,
шахзаде. Я нарушил клятву. Если велишь — я немед-
ленно пойду и лишу себя жизни!
И евнух застыл, опустив голову и скрестив руки на
груди. Он явно не собирался рассказывать, какую
именно услугу оказал валиде, и Яхья укротил на вре-
мя естественный порыв потребовать полного и все-
объемлющего доклада. Время для глубокого доверия
еще придет, пока же хватит и того, что у него во двор-
це появился союзник.
Разумеется, у Илхами просто обязаны были иметь-
ся собственные интересы. Куда же без них? Даже
если предположить, что клятва действительно была
принесена и принята, никто и никогда не станет ри-
сковать жизнью только ради слов, произнесенных
много лет назад. Но и для этого время придет — не
сейчас, позже.
Пока Яхья собирался в полной мере вкусить радости,
посланной ему Аллахом.
— Я прощаю тебя. — Юный шахзаде выглядел ве-
личественно и таким же себя и ощущал: могуще-
ственный правитель, отпускающий подданному ви-
ну. — Не было твоей вины в том, что обстоятельства

137
сложились так, а не иначе. Аллах посылает нам судьбу,
нам же остается только смириться с ней. Все записано
в Книге Судеб. Ты покинул этот дворец в свой срок
и вернулся в него, когда подоспело время. И я рад, что
Аллах привел тебя сюда. Пойдем, расскажешь мне
о матери.
Евнух поклонился и последовал за Яхьей. Вот и слав-
но. Пускай рассказывает. Во-первых, о матери хочет-
ся выяснить как можно больше. А во-вторых, этот
странный посланник из прошлого почти наверняка
о чем-нибудь проговорится, случайно или намеренно.
О чем-нибудь, что пригодится в настоящем.
***
А все-таки соревнования — это не так уж и плохо,
счастливо улыбался Ахмед, глядя на травяной газон, где
готовились борцы.
Уже отскакали буйные скакуны, отстреляли лихие
лучники, и настроение шахзаде ползло вверх. Немало,
действительно немало оказалось молодых людей, с ко-
торыми он не прочь был бы посоревноваться! Хотя,
честно говоря, больше всего Ахмеда сейчас интересо-
вали победители.
Хотя бы потому, что он этих юношей совершенно не
знал. Равно как и их семью — скорее всего, достойную,
ибо их отец сумел воспитать таких сыновей.
Сегодня был день, предназначенный для яглы гю-
реш — «масляной борьбы», любимого развлечения
простонародья… да и не только простонародья, скажем
честно. На состязания борцов любил смотреть сам ве-
ликий Сулейман Кануни, а значит, со времен великого
правителя яглы гюреш вошла в традицию и борцы, ще-
дро смазавшие тела оливковым маслом, стали желан-
ными гостями на любом состязании.

138
Исход, скорее всего, был уже предрешен, посколь-
ку слишком уж с огромным отрывом в состязании
всадников победил юноша по имени Доган. Брат же
его, Картал, выиграл соревнования лучников, где До-
ган стал вторым. Кроме того, хотя Картал и уступил
на скачках, но даже самый невежественный человек
мог бы с уверенностью сказать: встань звезды иначе —
и в следующем состязании победа могла бы достаться
другому брату. А лошадь всегда может оступиться,
главное — не растеряться и не дать обойти себя слиш-
ком большому количеству всадников.
Братья были похожи друг на друга, как похожи меж-
ду собой две жемчужины, добытые в одном месте, как
одна стрела хорошего мастера походит на другую. Не
чересчур высокие, но и не коротышки, верткие и жест-
кие, как провяленная кожа, братья выделялись среди
прочих. Доган и Картал, сокол и орел… Человек, дав-
ший им имена, оказался абсолютно прав.
Вот только Ахмед понятия не имел о том, что это за
человек. А он считал, что знает всех более-менее зна-
чимых вельмож Оттоманской Порты.
Но такого же мнения придерживался не только он:
Ахмед перехватил пару раз изумленный взгляд Яхьи.
Кажется, братец-проныра тоже попал впросак с этими
братьями-близнецами.
Мустафу, похоже, не слишком интересовало, откуда
взялись загадочные Доган и Картал. Шахзаде просто
следил за ними влюбленным взглядом и, кажется, уже
предвкушал совместные тренировки.
— Не слыхал, что там творится на трибунах? — улу-
чив момент, спросил Ахмед Яхью и был вознагражден
понимающим взглядом.
— Ты о том, кто эти двое? Нет, все гудят и строят
догадки.

139
— А также козни?
Яхья ухмыльнулся:
— Ну, куда ж без этого… вот только знаешь, братец,
очень сложно интриговать, если не представляешь,
против кого должна быть направлена интрига!
Ахмед расхохотался: Яхья попал прямо в яблочко.
Теперь стало понятным недоумение на некоторых ли-
цах и откровенная растерянность пополам со злобой —
на других, особенно нелюбимых, физиономиях.
Тем временем борцы вышли на поле и разбились по
парам. Разумеется, здесь уже не было откровенных
слабаков… ну, почти не было. Вон, к примеру, отира-
ется внук Йемишчи Хасан-паши, хотя он и должен был
выбыть еще в первом круге, поскольку едва не умудрил-
ся свалиться с коня, да и в стрельбе из лука звезд с неба
не сбивал. Вон такой же, как он, третий сын капудан-
паши. А вон еще один…
Настроение испортилось. Радовало только одно: уж
здесь-то соревнования точно идут на выбывание, так
что вряд ли кто-нибудь сумеет противостоять Догану
и Карталу!
— Как их будут разбивать на пары? — полюбопыт-
ствовал Мустафа.
Яхья усмехнулся немного покровительственно:
— Не волнуйся, в финал выйдут те, кому надо. Ев-
нух, который поставлен на подбор соперников, знает
свое дело.
— А, твой новый любимчик, — понимающе кивнул
Ахмед.
Яхья сердито блеснул глазами, но смолчал. Чего это
он? Ахмед ведь сказал чистую правду: евнух… как там
его? Илхами, что ли? — вечно в последнее время оти­
рался в покоях братца. Не то чтобы Ахмеду было до
этого дело, просто интересно…

140
— Приступаем! — крикнул распорядитель.
Борцы, одетые лишь в кисбет — штаны из буйволовой
шкуры, и щедро политые маслом, закружились друг
вокруг друга. Ахмед, который сам занимался яглы гю-
реш, одобрительно следил за Доганом. Яглы гюреш
была борьбой, которую шахзаде любил, поскольку
в ней было разрешено все — хватать противника за
торс, руки, ноги и даже за штаны, в которых для этого
имелись специальные ремешки… и за то, что внутри
штанов, тоже, но это уж не на дворцовых состязаниях.
Да только не так-то просто ухватить человека, который
в буквальном смысле ускользает у тебя из рук!
Вот Доган применил «пача кызык» — зацепил про-
тивника за внутреннюю часть бедра и опрокинул, на-
валившись сверху. Целью яглы гюреш было уложить
соперника на обе лопатки, и возглас судьи подтвердил,
что юноша достиг своей цели.
С другой стороны трибуны взорвались одобритель-
ным шумом, и Ахмед невольно перевел взгляд туда. Ну
так и есть, Картал тоже одержал победу!
— Какой чистый «дюз кюндеси»! — ликовал Мустафа.
Ахмед одобрительно кивнул. «Дюз кюндеси» мог
провести не каждый пехлеван. Это сложно — удержи-
вать противника захватом поперек пояса, одновремен-
но прижимая его колено к земле! Да, похоже, близне-
цы и впрямь посланы султанской семье Аллахом…
Но не Аллах же, в самом-то деле, приходится им отцом!
***
— Не знаешь, кто они?
Илхами задумчиво поскреб начавший уже оплывать
подбородок. Век евнухов обычно дольше отведенного
истинным мужчинам, постоянно испытывающим себя
в сражениях, но этот евнух, похоже, уже шел к своему

141
закату. Мужчины стареют постепенно, плавно, евнухи
же сгорают, словно свечи. Может, и ему уже пора?
Яхья не желал думать о таком. За последнее время
Илхами стал ему дороже родного отца. Его рассказы
о матери согревали сердце, а забота о Яхье питала тело.
Илхами умел делать разнообразный массаж, умел по-
добрать еду и питье так, что Яхья весь день чувствовал
себя бодрым… Да, у него имелись собственные слуги,
но все знали, что шахзаде Яхье не быть султаном, так
зачем же стараться?
Илхами старался. Это подкупало.
— Я мало что знаю об этих братьях, — наконец при-
знал евнух.
— Но они должны быть достойного рода, иначе их
не допустили бы к состязаниям!
— Это так. Но допущены они по велению вашего
великого отца.
— Сам султан распорядился? — широко распахнул
глаза Яхья. Повеяло неслыханной тайной.
Илхами кивнул, значительно поджав губы.
— Говорят, о шахзаде, будто бы их отец состоит на
секретной службе.
— Настолько секретной, что о нем вообще ничего не
известно?
Евнух виновато развел руками:
— Султан, да пребудет над ним милость Аллаха, зна-
ет, конечно же, куда больше меня, праха под его вели-
чественными ступнями. И если он отдал приказ…
— Стало быть, дела обстоят именно так, как они об-
стоят, — закончил Яхья за своего верного слугу.
Было немного досадно — ведь он, Яхья, совсем не
султан, а следовательно, не может пока выяснить всех
обстоятельств этого совершенно запутанного и очаро-
вательно таинственного дела. Однако…

142
Если подумать, то братья должны выиграть сорев-
нование. По любым меркам — по человеческим ли,
божественным ли — а должны выиграть! Ну а раз так,
то кто помешает шахзаде расспросить своих новых
друзей?
Надо с Ахмедом еще поговорить, он ведь тоже на-
верняка будет не прочь распутать клубок недомолвок
и загадок, развеять завесу неведомого, окружающую
Догана и Картала.
— А ты, Илхами, — Яхья задумчиво поглядел на ев-
нуха, — сам-то что про это думаешь? Ну, кроме того
очевидного факта, что все ужасно таинственно.
Илхами вновь поскреб подбородок.
— Ну, слухи о таинственных союзниках трона Ос-
манов ходят уже давно, господин, — пожал он наконец
плечами. — Однако ни подтверждений, ни опроверже-
ний я лично найти не сумел. А ведь твоя матушка этим
интересовалась, очень интересовалась…
— Бабушка Сафие наверняка обо всем знает, — уве-
ренно произнес Яхья.
Илхами, однако, вновь задумчиво развел руками:
— Не мне судить, что известно почтенной валиде,
а что нет. Я…
— О, знаю, знаю. Пыль у ног и все такое. Зануда ты,
Илхами, вот что я тебе скажу. А бабушке наверняка
известно многое, если не все.
— Я всего лишь хотел сказать, о мой шахзаде, что
если таковые союзники и существуют — а рассмотреть
подобное предположение, бесспорно, следует, — то
они, если так можно выразиться, именно союзники,
а не слуги. И, выступая в этом союзе, они преследуют
собственные интересы.
— Все всегда преследуют свои интересы, — фырк­
нул Яхья.

143
— Несомненно, о мой шахзаде. Куда же без этого?
И хотя такого рода союзники, в конечном счете, под-
рывают величие трона, возможно, сейчас они необхо-
димы.
— Подрывают величие? — Яхья заинтересованно по-
смотрел на евнуха. — Как так?
Илхами вздохнул:
— Султан велик. Это должны помнить все, это, как
сказали бы латиняне, максима, без которой жизнь
становится подобной бушующему морю без конца
и края. Султан велик, султан безупречен, его распо-
ряжения подобны сиянию с небес, озаряющему путь
заплутавшим путникам. Так должно быть. Простые
смертные должны исполнять приказы султана без раз-
думий и колебаний. И уж тем более не торгуясь, ибо
султан — это солнце, а не купец с рынка. Если же кто-
либо усомнится в том, что с солнцем невозможно
торговаться, что нужно лишь благодарно принимать
хвалу и терпеть царственный гнев, то небеса могут
ведь и рухнуть на землю, понимаешь, о мой шахзаде?
— Но другие страны…
— В них свои султаны, короли, цари. Свои правите-
ли. А мы живем под благословенной Аллахом рукой
нашего султана. И вот некие люди оказывают султану
услугу и ждут от него некоей оговоренной платы. Это
было бы хорошо, иди речь о купце или даже градона-
чальнике. Но султану следует служить, а не договари-
ваться с ним, требуя оплаты, как будто ты караванщик,
а султан — путник, которого ты подобрал в пустыне.
Так нехорошо, о мой шахзаде. Так неправильно.
— А как же бабушка… — начал было Яхья, но осекся.
Кивнул задумчиво, постепенно прозревая.
— Не мне судить валиде, — покачал головой Илха-
ми. — Кроме того, мне неизвестно: возможно, управ-

144
ляя жизнью страны, она исполняет прямое повеление
султана. И уж в любом случае почтенная валиде не тор-
гуется. А эти люди… впрочем, их тоже не мне судить.
— А кому же их судить? — кривовато ухмыльнулся
Яхья.
Илхами вновь поклонился и еле слышно промолвил:
— Султану, возможно?
После этого разговора прошел уже день, но Яхья не
мог выбросить его из головы. Да и не хотел. Впервые
Илхами намекнул на могущественные силы, существу-
ющие вне дворца, способные договариваться даже с са-
мим султаном.
Впрочем, почему «даже»? Нынешний султан, отец
Яхьи… скажем честно, слаб.
Когда непрошеная мысль пришла в голову, Яхья вна-
чале даже огляделся — не то чтобы он боялся, что по-
близости окажется читающий мысли черный колдун,
просто стало не по себе. Отец всегда казался огромной,
незыблемой скалой. Думать о том, что ее, возможно,
источили черви, что не скала это вовсе, а трухлявый
пень, было… жутко. Неправильно. Отец — султан, ве-
ликий Осман, надежда и опора, поставленная мило-
стью Аллаха…
То есть это трон поставлен милостью Аллаха. А отец…
возможно, он вообще случайно на нем оказался?
И он боится, всегда боится. Потому и убил братьев,
потому и отстранил сыновей от управления страной.
Другие султаны тоже убивали родичей мужского пола,
да — но делали это с разумом либо следуя традиции.
Отец же был ведóм одним только страхом.
Мысли, приходившие в голову, становились все более
дерзкими. Да, Аллах все еще милостив к роду Осма-
нов — он поддерживает своих избранников, даже ког-
да они слабы, даже когда державой, по сути, управляют

145
женщины. Может, это испытание? Может, Аллах по-
просту придерживает трон для достойнейшего?
Ахмед… он хорош. Но чем Яхья хуже его?
Союзники вне дворца — это хорошо. Не на Илхами
же, в самом деле, всерьез опираться! И с союзниками
следует поступать честно. Как и с Ахмедом.
Неважно, будет султаном Ахмед или он, Яхья… со-
вершенно неважно. Просто нужно сдерживать все
клятвы, как и положено султану. А кто из них воссядет
на трон… Аллаху виднее.
И в этой борьбе — несомненно, честной борьбе! —
пригодятся все союзники.
Ну а сдержав обещание, можно уже и заняться вос-
становлением справедливости. Ибо Илхами абсолютно
прав в одном: султан — это солнце. И никто из смерт-
ных не может диктовать солнцу, когда ему восставать
ото сна и уходить на покой.
***
К моменту, когда соревнования подошли к заверше-
нию — оставались лишь состязания поэтов, — все дей-
ствительно было решено. И Ахмед этому решению от-
кровенно и бесхитростно радовался.
Доган и Картал оказались достойнейшими из до-
стойных. Единственное, что по-прежнему бесило Ах-
меда, это полнейшее незнание их родословной. Ниче-
го, станут официальными друзьями шахзаде, сами все
расскажут.
Настроение не мог испортить даже Челик, бестолко-
вый внук Йемишчи Хасан-паши, хотя и противно было
видеть, как бессовестно подыгрывают ему и судьи, и не-
которые участники. Один за другим мальчики, о кото-
рых Ахмед точно знал, что поэты они неплохие, несли
такую откровенную чушь…

146
— Вот оно, — вздохнул рядом Яхья, — истинное со-
ревнование отцов!
Ахмед кивнул, глядя, как судьи единогласно вынесли
решение в пользу Челика, хотя его корявые бейты не шли
ни в какое сравнение с милым стихотворением юного
Селима, второго сына городского казначея. Мальчишка
побледнел от бешенства и унижения, и Ахмед, не вы-
держав, встал и громко произнес:
— Господин Селим, я хотел бы видеть твои стихи на-
писанными на лучшей бумаге. Поднеси их мне в дар!
Селим просиял, а Челик побледнел еще сильнее. Су-
дьи побледнели тоже — но совсем по другой причине.
Рядом закатил глаза и горестно вздохнул Яхья… но миг
спустя тоже встал и сдержанно похвалил вкус старшего
брата, отметив действительно изящную строку в бейте.
Мустафа тоже промычал что-то одобрительное — его
рот был занят сладким шербетом. Ахмеда охватило ис-
креннее, теплое чувство к братьям. О Аллах, они в са-
мом деле подставляли головы ради него!
Шахзаде не видел выражения лица султана — воз-
можно, отец просто в это время спал. Он не слишком
интересовался возможными приятелями для наследни-
ка престола, и это очень огорчало Ахмеда. Странно, но
любовь к отцу жила в нем до сих пор. Ах, если б только
султан это понял, понял, что сын не замышляет против
него ничего дурного!
Но отец молчал, и лица зрителей начали потихоньку
вытягиваться. Похоже, скандала не намечалось.
Ахмед ухмыльнулся открыто и зло, уселся на свое место.
Рядом, поблескивая глазами, устроился Яхья. Вот уж
кому беда не беда! Смеется весело и заразительно, правду
говорит прямо в лицо… Просто сокровище, а не брат!
Состязания поэтов меж тем шли своим чередом. И хо-
тя судьи старались подыгрывать Челику не настолько явно,

147
все же он… нет, не он, а Йемишчи Хасан-паша, его дед,
набрал слишком много очков.
— Как вы думаете, братья, великий визирь разбира-
ется в поэзии? — прожевав свои сладости, неожиданно
спросил Мустафа.
Ахмед и Яхья уставились на братца, которого все
считали помешанным или, по крайней мере, делали
вид, что считают.
Мустафа пожал плечами и внезапно фыркнул:
— Я вот подумал, может, он каждому из судей на-
писал любовную оду?
— Ага, — хмыкнул Яхья в ответ, — и выложил ее зо-
лотыми монетами во внутреннем дворике каждого,
кому написал.
— Можно по этому поводу сложить пару бейтов, —
кривовато усмехнулся Ахмед.
Илхами, торчавший рядом, бросил на них укориз-
ненный… хотя, кажется, не слишком укоризненный
взгляд и переместился так, чтобы разговор братьев ни-
кто не мог прочесть по движениям губ. Разве что по-
эты, но те явно были чересчур заняты.
— Воистину, золото открывает таланту двери… — на-
чал, ехидно ухмыльнувшись, Яхья.
— Или запирает его в темнице? — подхватил Ахмед.
— Нет, нет! — воскликнул Мустафа. — Золото равно
поднимает вверх бездарного и достойного.
— Но бездарному золота надо больше! — хихикнул
Яхья.
— Виден издалека благородный слон, мышь же долж-
на забраться на вершину горы. — Ахмед открыто улы-
бался, игра ему нравилась.
— И если гора из золота, — Мустафа сосредоточенно
нахмурился, подыскивая достойную рифму, — то мышь
мнит себя царственной особой.

148
— Ведь она высоко, — одобрительно кивнул Яхья. —
И неведомо ей, что люди видят не ее, а только гору…
— Которая слепит глаза, заставляя вопрошать: «А где
же мышь?» — завершил Ахмед. — Неплохо вышло,
право же!
— Отменно вышло! — радостно захлопал в ладоши
Мустафа и расхохотался, поскольку очередной состя-
зающийся принял аплодисменты шахзаде на свой счет.
— Вот забавно будет, если Челик победит Догана или
Картала, — скривился Яхья: на самом деле он, похоже,
не видел в этом ничего забавного. — Пока что, если
судить по заработанным очкам, не было поэта в Порте
лучше, чем Челик, внук великого визиря!
— Ну да, — вздохнул Ахмед. — И чеканны бейты его,
и звенят они на каждом звуке…
— Будто кошель, наполненный звонкими монета-
ми! — подмигнул Яхья.
Братья переглянулись — и принялись сочинять оче-
редное стихотворение, на сей раз посвященное Челику.
И если бы бедолага услыхал его, то понял бы: вряд ли
его положение при шахзаде окажется ступенью к благо-
получию.
***
Двор, где Ахмед назначил первую тренировку, был
выбран отнюдь не случайно.
Во-первых, бабушка Сафие уже просто дыру про-
ела в голове Ахмеда своими заявлениями о том, что он
не должен игнорировать свой гарем, — как будто этот
самый гарем у него уже на самом деле существует! — но
одновременно и не должен выставлять напоказ свои
теплые отношения с Махпейкер и Башар, при этом
вдобавок еще уделяя достаточное, однако тоже не чрез-
мерное внимание дылде Хадидже. А значит, именно

149
эти наставления и следовало нарушить в первую оче-
редь. Любопытные глаза девиц уже поблескивали из
ближайшего окна, хотя гаремные затворницы прояви-
ли толику благовоспитанности и прятались за кисейны-
ми занавесками. Но уж кого-кого, а девчонок из «соб-
ственного гарема» Ахмед вполне обучился находить
в любом месте. Все складывалось просто идеально:
с одной стороны, он чуть ли не демонстративно игно-
рировал девушек, с другой — не гнал их, хотя и должен
был, ведь рядом с ним присутствовали чужие мужчины.
Что напрямую подводило к «во-вторых». Чужакам
ход в гарем заказан раз и навсегда, но небольшой дво-
рик, выбранный Ахмедом для тренировки, формаль-
но территорией гарема не являлся, хотя выход (или
вход? это уж как посмотреть!) туда имел. Так что,
кстати говоря, и девицы более-менее были в своем
праве: они-то территории гарема не преступали… на
этот раз.
И в-третьих, ни о чем этом не знали ни Доган, ни
Картал. То есть близнецы чувствовали себя достаточно
спокойно и вольготно — ну, разумеется, не учитывая
того факта, что ныне им предстояло проявить себя
в качестве партнеров по тренировкам наследников
трона Блистательной Порты. Но похоже, что Доган
и Картал ни о чем особенно не беспокоились, будучи
полностью уверенными в своих силах. И это Ахмеду
нравилось.
А вот Челик имел представление о том, куда его за-
тащили жаждущие позабавиться за его счет шахзаде.
Бедолага мучительно краснел каждый раз, когда бросал
взгляд на западные окна. Нетрудно было догадаться,
какие мысли бродили в его воспаленном сознании. Ах-
мед даже, возможно, пожалел бы его, не будь Челик
таким омерзительным.

150
Нет, немного не так. В самом Челике не было ниче-
го, что вызывало бы отвращение. Обычный мальчиш-
ка из богатого рода — немного знаком с тем, немного
с этим, однако звезд с неба не хватает. Задних не па-
сет — и спасибо за это Аллаху. Мог бы спокойно сидеть
на своем месте, занять должность, хоть отчасти соот-
ветствующую его сомнительным талантам, и прожить
хорошую, счастливую жизнь. Если бы не дед, любой
ценой жаждущий обеспечить роду благоволение сул-
танских сыновей.
И ведь не видит, не желает видеть и понимать, что
тем самым губит собственного внука!
Что ж, стало быть, такова судьба. Ахмед просто не
мог выносить, когда политика вмешивалась туда, где
политики быть не должно, где ей просто не место.
Будущий султан имеет право выбирать себе партне-
ров для тренировки, исходя из собственных предпо-
чтений и силы возможных противников, а не руко-
водствуясь тем, какую должность занимают их отец
и дед!
Если султан не может выбрать себе друга, коня и же-
ну без того, чтобы не оказаться в круговерти политиче-
ских интриг, то цена такому султану — ломаный мед-
ный дирхем!
А Челик… он не виноват в том, что не обладает сталь-
ным характером и несгибаемой волей. Имей он их —
или отказался бы участвовать в состязаниях, или вы­
играл бы. Вон Доган и Картал выиграли, невзирая на
туманность статуса их отца!
И потому Догану и Карталу место подле шахзаде,
а Челик должен отступиться. Ему придется отступиться,
если он внезапно не возжелает умереть.
Что-то подсказывало Ахмеду, что Челик не воз-
желает.

151
Яхья бросил косой взгляд сначала на Челика, затем —
на Ахмеда. Мустафа прищурился, а Ахмед коротко
кивнул.
Пора было начинать забавляться.
***
К разговору о правах и обязанностях султана (а так-
же тех, кто подле него) Яхья вернулся спустя не-
сколько дней — когда стало понятно, что ни Доган,
ни Картал толком ничего не расскажут о своем отце
и своем роде.
Нет, близнецы говорили — много, охотно и без
остановки. Из их рассказов получалось, что их отец
обожает охотиться, замечательно ходит под парусом,
любит луковый суп, шиш-кебаб и адана-кебаб и тер-
петь не может тефтели-кёфте, а к супу из тарханы
совершенно равнодушен. Матушка же не представля-
ет без этого супа жизни. Очень, очень важная, ну
просто бесценная информация для тех, кто хочет вы-
яснить происхождение во всех смыслах достойных
юношей!
Илхами, однако, лишь головой покачал, когда Яхья
поделился с ним своим огорчением.
— Мой шахзаде… — Голос евнуха звучал мягко, но
юный шахзаде слишком хорошо успел изучить слугу,
чтобы понять: Илхами недоволен. — Мой шахзаде, да
будут небеса над тобой всегда ясными, эти мальчики
наговорили уже столько, что, узнай об этом их роди-
тели, они не пожалели бы плетки для вразумления
сыновей.
— Вот как? — Яхья был не на шутку уязвлен. —
Что ж, о достойнейший из евнухов, да не будет твой
живот никогда урчать от голода, поделись со мной
своими наблюдениями, молю тебя!

152
— Шахзаде слишком добр ко мне, недостойному, —
поклонился Илхами. — Но воля шахзаде в любом слу-
чае священна. Луковый суп — еда нездешняя, и любовь
достопочтенного батюшки Догана и Картала к этому
блюду совершенно спокойно увязывается с умением
этого достойного мужа ходить под парусами. Он не раз
и не два бывал в дальних краях. Хорошо владеет всеми
видами оружия…
— Откуда ты знаешь? Картал говорил только про лук!
— Я смотрю на его сыновей, о мой шахзаде. Кто
учил их? Есть несколько школ борьбы, однако то, что
делают эти мальчики, уникально. Стало быть, они
тренировались дома. Или в одной из малоизвестных
школ, но тогда эта школа давным-давно прославилась
бы на всю Блистательную Порту. Юноши свободно
владеют и высокими искусствами, и низкими; не ду-
маю, что отец платил их учителям, а сам оставался
в стороне. Если бы дело обстояло именно так, то в го-
лосах молодых Догана и Картала не звучало бы столь-
ко уважения, стоит речи зайти об их достойном ба-
тюшке. Юность безжалостна к слабым, мой шахзаде,
юность ценит силу, отвагу и ум, а более ей ничего не
ведомо. Стало быть, отец Догана и Картала силен,
умен и отважен.
— Высокие искусства… — Наверное, Яхья должен
был обидеться на евнуха, тычущего его в промахи,
словно кошка котенка, но вместо этого шахзаде почел
за лучшее включиться в игру. — Значит, они действи-
тельно знатного рода?
— Об этом же говорит форма их рук. — На сей раз
в голосе Илхами прозвучало истинное удовлетворение:
его воспитанник понял все верно, проявив самообла-
дание и мудрость не по годам. — Их отец, либо мать,
либо оба родителя и впрямь хорошего происхождения.

153
— Но кто они?
Илхами пожевал губами, затем задумчиво изрек:
— Те, кто служит на флоте, записаны в реестры, а по-
тому известны. Отец Догана и Картала к ним не от-
носится.
— Купцов тоже можно отследить, — подхватил Яхья, —
и, стало быть, знатный или незнатный, но отец Догана
и Картала не относится к торгующим на Востоке или на
Западе.
— О, не так быстро. — Улыбка Илхами была почти
отеческой. — Он может торговать, но не под тем родо-
вым именем, который указали эти юноши.
— Криптоним? — произнеся это греческое слово,
Яхья нахмурился, но не раздосадованно, а задум­
чиво.
— Или кто-либо, обязанный тебе по гроб жизни.
Тот, на кого можно записать торговлю. Очень удоб-
но, если нуждаешься в деньгах, но не желаешь пока-
зывать их происхождение.
— Но тогда ему нужна либо должность, либо зе-
мельный участок, пригодный для земледелия. Ведь
как-то же надо объяснять свои доходы… если, конеч-
но, дефтердар-баши не получил прямого приказа не
интересоваться делами этого человека!
— Вряд ли получил. — Кивок Илхами был наградой
за все мучения юного шахзаде. — Такой приказ гла-
ве налоговой службы — прямая дорога к сплетням,
а сплетен подобного рода пока не ходит ни об одной
семье.
— Верно… — Яхья поколебался, а затем все же пред-
положил: — Он пират?
— Если и так, то не из самых известных. Но полагаю,
что все-таки нет, хотя связи среди пиратов ему просто
необходимы.

154
— Согласен, о лев среди евнухов! — Яхья азартно
подался вперед. — Но ему необходимы корабли, а их
не скроешь…
— Совершенно верно, мой шахзаде! Корабли не
скроешь никак… И вот у тебя уже есть направление,
в котором следует искать. Купец либо человек, кото-
рый подряжается перевезти товары купцов, а среди
них — и свои собственные товары. У него либо у то-
го, чьи товары он перевозит, имеется участок земли,
приносящий значительный доход. Он не занимает
никакой должности — совсем никакой, иначе враги
его сыновей давным-давно раскопали бы его имя.
Уж кого-кого, а сыновей высших чиновников деф-
терхане в недавнем состязании участвовало предо-
статочно!
Яхья не сумел удержаться от усмешки. И в самом
деле, родители этих несчастных, проигрывающих во
всем Догану и Карталу, не упустили бы случая подста-
вить подножку если не детям, так отцу!
— Итак, никому не известный провинциал? — по-
дытожил шахзаде. — Знатный, однако не принадлежа-
щий к лучшим семействам Порты.
— Именно, мой шахзаде! — поклонился Илхами. —
Ах, как же нехорошо, что эти юноши пришлись по
сердцу и вам, и шахзаде Ахмеду…
— Почему это нехорошо? — вскинулся было Яхья,
но тут же осекся. Улыбнулся со значением, прищурил
глаза: — Ты о том, что они мало чем обязаны султану?
— О, полагаю, султану они обязаны многим. — Ил-
хами упорно продолжал глядеть вниз. И что ему такое
привиделось на полу? — Вопрос не в этом. Вопрос
в том, мой шахзаде, чем султан обязан им.
— А какая разница? — Яхья легкомысленно махнул
рукой. — Чем бы ни был обязан, при любом само-

155
малейшем намеке на измену все предыдущие заслуги
перестают существовать. Разве не так?
Илхами шумно вздохнул:
— Так-то оно так… Я неверно выразился, мой шахза-
де, прошу меня великодушно простить. Я имел в виду,
что, расторгнув сделку, Османы многое могут потерять
и в этом случае им следует быть весьма осторожными…
— Какую сделку? Послушай, Илхами, я начинаю те-
рять терпение. Если ты что-то знаешь, говори без про-
медления, я приказываю!
— Мой шахзаде, — евнух стоял перед Яхьей, опустив
глаза и всем своим видом выражая безмерное почте-
ние, — я ничего не знаю. Я всего лишь размышляю,
и не больше. Отец твоих новых друзей имеет настоль-
ко огромный вес в государстве, что его сыновей допу-
стили до состязаний, не сказав ни слова, разрешив ему
остаться в тени и оскорбив тем самым почти всех вель-
мож Блистательной Порты. Скажи мне ты, о шахзаде,
разве твой отец допустил бы что-либо подобное, не
имей семейство Догана и Картала значительного влия-
ния на него?
Яхья молчал, кусая губы.
— А раз эти люди сумели заставить самого султана
исполнить их желание, то скажи мне, мой шахзаде,
каков шанс, что их услуги не имеют для страны боль-
шого значения?
Илхами вздохнул еще раз и завершил свою речь:
— Я действительно не знаю, чем именно отец твоих
друзей выслужился перед султаном, да хранит его Аллах
от всех невзгод. Я не знаю, что у него есть такого, ради
чего султан отодвинул в сторону известнейших людей,
пренебрег их очевидными заслугами, — о мой шахзаде,
или ты и вправду веришь, что состязания отцов ничто
перед состязаниями сыновей? Догану и Карталу дали

156
выиграть, им не подсыпали яду, их скакунов оберегали
от чужих недобрых замыслов, их лукам не подрезали
тетивы… Кто-то проследил за этим. Разумеется, это не
умаляет заслуг самих юношей — они достойны, в этом
нет ни малейших сомнений. Но им было, скажем так,
высочайше дозволено проявить свои достоинства.
— В каком же гнилом мире мы живем, — сквозь зубы
процедил Яхья.
Илхами пожал плечами:
— Я знаю, мой шахзаде, что ты не разрешишь Челику
остаться подле себя и что мне не уговорить тебя пере-
менить решение, как бы я ни жаждал обратного. Сейчас
ты мог бы без труда завоевать благодарность Йемишчи
Хасан-паши, однако не сделаешь этого. Что ж, такова
твоя воля. Но умоляю и заклинаю: не доверяй Догану
и Карталу! Вообще никому не доверяй, мой шахзаде!
— Даже тебе? — вырвалось у Яхьи.
Илхами закатил глаза:
— Ради твоего блага, мой шахзаде, да хранит тебя
Небо, — мне не доверяй в первую очередь! Если ты
обучишься не доверять ближнему, то остальное не со-
ставит для тебя труда.
— О, можешь не сомневаться, я исполню эту твою
просьбу, — фыркнул Яхья.
Илхами лишь в очередной раз поклонился.
***
Первый удар нанес Ахмед. Небрежно, вроде как при-
мериваясь, — но Челик покатился прямо под ноги Му-
стафе, который брезгливо посторонился.
Доган удивленно поглядел на шахзаде, однако Ах-
мед сделал вид, будто не заметил непонимания в глазах
нового друга. Ничего, потерпит, таинственный наш.
У шахзаде тоже есть свои тайны!

157
Челик поднялся. Яхья хмыкнул — ну хотя бы вставать
после падения внук Йемишчи Хасан-паши умел. По-
лезное качество в жизни. На щеке горел отпечаток ла-
дони Ахмеда — пускай шахзаде и не наносил ударов
в полную силу, но рука у него была тяжелая, — а на
скулах тоже вспыхнул румянец, но уже совсем другого
рода: Челик полностью осознал то унижение, которому
подвергся.
— Я с этим несчастным более стоять в паре не хочу, —
громко, на весь двор объявил шахзаде. — Если я убью
его, то нанесу тем самым оскорбление его деду Хасан-
паше, которого оскорблять не за что: он верный слуга
моего отца. А не убить — означает сдерживать руку. Уж
лучше я на «крестоносце» потренируюсь, чем со сла-
бым противником!
От этих слов бедный парень побледнел, отчего от-
печаток ладони стал выделяться еще более четко.
«Крестоносец», укрепленный на поворотном столбе
манекен для оружейного боя, полезен при отработке
некоторых ударов, но с живым противником его срав-
нивать — менее чем нелестно…
— Отряхнись, ты весь в пыли, — посоветовал бедня-
ге Мустафа. Вроде бы голос младшего шахзаде звучал
ласково, однако во взгляде сквозила насмешка.
Следующим к Челику подошел Яхья, улыбаясь, как
объевшийся сметаны кот. Челик честно пытался со-
противляться, он парировал первый удар, но совер-
шенно упустил из виду левую руку Яхьи. Это было
ошибкой: ухватив Челика за талию, Яхья ловко под-
ставил ему подножку и вновь отправил на землю гло-
тать пыль.
— Похоже, — фыркнул Яхья, — этот юноша мне
тоже не подходит. Ты тренировался с дедом, Челик?
Или Йемишчи чересчур силен для тебя?

158
Челик вновь поднялся. Левая половина его лица бы-
ла вымазана в пыли, а в глазах стояли непролитые злые
слезы.
— Может, — сдержанно произнес Картал, — шахзаде
пожелает себе другого партнера по тренировке? Я с ра-
достью заменил бы достойного Челика…
Все, кроме Догана, уставились на говорившего: шах-
заде с удивлением — надо же, кто-то осмелился пере-
бить забаву! — а Челик… В глазах Челика полыхнула
самая настоящая ненависть.
— Я никого не просил за меня вступаться! — неожи-
данно тонким голосом выкрикнул он. — И я не нуж-
даюсь в твоей защите!
— Еще бы, — хохотнул Мустафа, — тебя ведь дедуш-
ка защитит, зачем тебе еще кто-то? Я, наверное, встал
бы с тобой в пару, я ведь сумасшедший, мне можно
и убить кого-нибудь, мне за это ничего не сделают, но
неохота руки пачкать. Да и вообще, ты весь в грязи,
а я не люблю, когда грязно… Ты бы сходил, что ли, по-
мылся, а то неудобно прямо.
Челик в бешенстве оглянулся. Доган и Картал благо-
разумно попятились, и у Ахмеда мелькнула мысль, что
Картал сейчас уже пожалел о том, что вступился за глу-
пого мальчишку, не способного оценить поддержку
и быть благодарным за жалость, которая не унижает,
ибо исходит от достойного. Но Картал проявил себя
достойным до конца и ничем не выказал своего разо-
чарования. Челик же… Аллах ему судья!
— Иди, иди, — ласково произнес Яхья. — Умойся,
очисти себя от пыли. Назад сегодня можешь не воз-
вращаться.
«Лучше вообще никогда не возвращайся», — яв-
ственно читалось во взгляде и в голосе шахзаде, и бед-
няга Челик все прекрасно понял. Сглотнул, оскалил

159
на миг зубы, как загнанный в угол лисенок, — и молча
побрел к выходу.
Ахмед даже не глянул ему вслед. Его внимание было
обращено на задернутые занавески в одном из окон.
Вроде бы ничего особенного в тех занавесках и не видел
посторонний глаз, однако шахзаде точно знал: они там.
Присматриваются, возможно, шушукаются между со-
бой и улыбаются. Или хмурятся — с женщинами мало
что можно разобрать, если речь идет об их поведении.
И еще меньше предсказать.
Его женщины. Его гарем. Махпейкер и Башар.
Те, с которыми он недавно провел ночь. Да, именно
так. И пусть все вылилось в… в то, во что вылилось (Ах-
мед сам затруднялся, как это назвать), — но, согласно
правилам, ночь с наложницами состоялась. И теперь
у него имеется собственный гарем.
Интересно, Хадидже с ними? Не то чтобы Ахмед
много думал о ней после того, как cперва отказался
взять в свой гарем, а потом, поддавшись уговорам этой
парочки, согласился считать этот отказ никогда не су-
ществовавшим. Просто… иногда она ему снилась. Не
грустная, а хохочущая взахлеб над какой-то шуткой
Махпейкер. И застенчиво краснеющая, если замечала
его. Во сне Хадидже не сердилась на Ахмеда за то, что
он сравнил ее с жирафой, но улыбалась, причем не как
старшая, а… Или убегала — в такие дни Ахмед просы-
пался рассерженным.
Если вдуматься, то это смешно. Но вдумываться не
хотелось. Хотелось… сделать что-то. Что-то из ряда вон
выходящее, чтобы недоумение и легкое осуждение в гла-
зах Догана и Картала сменилось… ну, неважно, на что,
лишь бы не испытывать этого мерзкого чувства, будто
он, наследник престола, только что совершил подлость.
Ведь не совершил же! Просто поставил зарвавшуюся

160
семейку на место. А Челик… он должен был сам пони-
мать, что его возвышение подобным образом продлит-
ся недолго!
Или не должен был?
В любом случае близнецы не имеют права, не долж-
ны осуждать шахзаде!
«Они и не осуждают, — сказал внутри Ахмеда кто-то
рассудительный и взрослый, проснувшийся недавно
в юном шахзаде. — По крайней мере вслух. Они по-
чтительны и лишнего не болтают. А думать людям мо-
жет запретить разве что Аллах, но он не станет, не для
того он людей создал».
Слушать этот внутренний голос не хотелось, а по-
тому Ахмед бросил на то самое окно ехидный взгляд
и задал вопрос, обращаясь словно бы в пустоту:
— Эй, там! Нас осталось нечетное число, пятеро, — то
есть мне все еще нужен напарник для тренировки. Кто-
нибудь ответит мне, смогут ли, к примеру, две девчонки
заменить одного никуда не годного парня, если вдруг им
выпадет шанс показать себя?
Голос Ахмеда загулял по двору, гулко отозвался от
стен, словно проказник-ветер подхватил вызов и швыр-
нул в то самое окно.
А затем, спустя несколько секунд, шелковые зана-
веси отдернулись.
***
В первый миг Махпейкер показалось, что собственные
уши обманывают ее. Не мог ведь шахзаде Ахмед, наслед-
ник трона, рассудительный юноша (ну ладно, не всегда
рассудительный, но разве один раз в счет) сказать такое…
Или мог?
Один косой взгляд в сторону — и растерянное выра-
жение лица Башар сказало девушке о многом: да, лучшая

161
подруга тоже слышала эти возмутительные, практиче-
ски непристойные слова. И точно так же, как и сама
Махпейкер, Башар сейчас мучительно раздумывает:
верить ли? Признать ли, что слышала, или сделать вид,
что нет и не было здесь никого, отступить в полутьму
коридора и убежать, оставив шахзаде с его затеями по-
жинать плоды собственной непредусмотрительности
и разнузданности? Ибо говорить с девушками о таком,
да еще при посторонних мужчинах, при этом изобра-
жая святую невинность, мог исключительно человек
непочтительный к предкам, презирающий традиции
и вообще вряд ли пребывающий в здравом уме и трез-
вой памяти!
А если не удрать, если признать, что слышала, то как
тогда поступить? Что ответить этому безнравственно-
му наглецу? Особенно учитывая, что «безнравствен-
ный наглец» — шахзаде и наследник престола, а сами
они вроде как числятся его наложницами (при мысли
о проведенной вместе ночи Махпейкер хотела было
хихикнуть, но удержалась ввиду серьезности момента).
Валиде Сафие говорила девочкам, что всегда следует
потворствовать желаниям мужчины, пускай эти жела-
ния и кажутся совершенно глупыми, даже безумными,
противоречащими всему, чему тебя учили. Мужчины,
говорила валиде, — это господа жизни и женщина обя-
зана раствориться в них, в их желаниях, позабыть себя,
став послушной игрушкой в руках хозяина. Именно
тогда, проникнувшись тем, что важно для мужчины,
женщина сумеет настроить его на нужный лад, помочь
ему в его начинаниях и свершениях, а там и о себе,
о своих нуждах позаботиться, одарив детей своих лю-
бовью, принесенной от мужа и господина.
Однако ведь сама валиде Сафие далеко не всегда по-
ступала именно так, как говорила…

162
Что она, бабушка Сафие, подумает по этому пово-
ду? То есть что сделает — понятно (ничего страшного!),
а вот что подумает?
Но ведь она уже сказала это — еще давно, в харарете:
«Мой маленький большой внук»…
Еще один взгляд на Башар — подруга отвечает пря-
мым взглядом в упор, в глазах плещутся упрямые ис-
кры. Еще бы, ее имя — «победительница», оно говорит
само за себя.
«Неужели мы сдадимся?» — говорили глаза подруги,
и Махпейкер почувствовала, как ее собственный воль-
ный дух восстает против такого предположения. Не
бывать этому, вот просто не бывать! И плевать, что во
дворе незнакомые мужчины, пускай даже мальчишки…
плевать, что строгие правила шариата запрещают…
Она, Махпейкер, жила и до того, как приняла ислам!
И парней много раз видела. Ничего в них нет особен-
ного, в тех парнях, такие же люди, только устроены
немного по-другому, да посильней будут, чем она,
Махпейкер… не всегда, впрочем… Зато у нее есть по­
друга и напарница, с которой они без слов могут друг
друга понять. И раз шахзаде желает позабавиться…
что ж, почему бы и не доставить ему это счастье! Еще
раз. Теперь уже — привселюдно, так что это станет не
тайной, а свершившимся поступком.
Только вот кто забавляться станет — это еще вилами
по воде писано!
***
«Женщина, владеющая искусством всасывания и сжа-
тия, будет всегда желанна, потому что мужчина знает:
она — драгоценнейшая из жемчужин».
Наставница-калфа нахмурила черные, тщательно вы-
щипанные брови и обвела взглядом учениц. Те сидели

163
смирно, подавляя как желание отчаянно покраснеть
и выбежать вон, так и желание захихикать.
Времена, когда девушки позволяли себе вольности,
давным-давно прошли. Самых отъявленных ослушниц
куда-то дели, и по гарему ходили достаточно мрачные
сплетни о том, где ныне обретаются эти несчастные.
Согласно слухам, одну из них видели вообще в казар-
мах янычар, где бедняжка…
Махпейкер подобным глупостям не верила. Не по-
тому, что такого быть не могло: девушка уже убедилась,
что в Оттоманской Порте случается всякое, а в гареме
«всякое» и вовсе случалось с завидной регулярностью.
Просто… ну кто их там видел, может, сама калфа?
Или, бери выше, валиде прогуляться захотелось и тро-
пинка вывела ее прямиком к янычарским казармам?
Ну, чушь же собачья, да простит Аллах за такие мысли!
Некому донести вести из янычарских казарм до ушей
гаремных невольниц.
Что не означает, будто девицы, не сумевшие спра-
виться с суровой гаремной муштрой, нынче пребыва-
ют в блаженстве и неге, соединенные браком с каким-
нибудь красавцем. Небось, на рынке продали, как
скот. И куда эти девочки потом попали — одни не-
беса ведают.
Оставшиеся в гареме в любом случае трудились усерд­
но, дабы не разделить участи неведомо куда пропавших
подруг. Поблажек строгие калфа никому не делали,
требуя от учениц всемерной старательности и безуко-
ризненного послушания.
— Драгоценнейшей из жемчужин! — повторила кал-
фа, воздев палец к расписанному цветами и птицами
потолку. — Это значит, ни капли не похожей на не-
воспитанных, грубых, необученных, легкомысленных
и сварливых девчонок, которых я наблюдаю перед со-

164
бой день за днем. Начнем упражнения, и да заставит
Аллах хоть некоторых из вас и хотя бы сегодня думать
не тем местом, каковое у вас всегда наготове, а головой!
Для особенно одаренных даю подсказку: голова на-
ходится сверху, вы в нее едите.
Башар сказала как-то, что ежедневная грубость на-
ставниц — часть обучения: дескать, если не сумеешь
сдержаться перед женщинами, то каково будет устоять
перед раздраженным мужчиной? Нужно воспитывать
скромность и умение пропускать отравленные стрелы
сарказма мимо ушей. Это было нелегко. Хорошо той
же Башар — она принадлежала у себя дома к знатному
роду и, когда вспомнила об этом, все пошло на лад.
— Ты же не обращаешь внимания на лай собак, ког-
да проходишь мимо них? — сказала она как-то Мах-
пейкер, в очередной раз не сдержавшейся и оставшей-
ся за это без обеда и ужина. — Пускай себе заливаются
там, за заборами. Главное — вовремя отследить ту со-
баку, которая собирается вцепиться тебе в лодыжку,
а вот она-то, как правило, атакует молча. То же самое
с наставницами. Пускай их визжат, тебе какое дело? Ты
станешь возлюбленной султана, а они навсегда останут-
ся здесь, учить новеньких. Я бы тоже, наверное, от
такого взбесилась.
Махпейкер слушала подругу, глотая злые слезы, затем
давилась пресной лепешкой — единственным, что Ба-
шар удалось украсть для подруги, и думала. Очень се-
рьезно думала.
Способ Башар был ей как-то не по душе. Однако
свой норов давно уже следовало смирить, если она хо-
тела выжить и победить ситуацию. Надо было изобре-
сти собственный способ.
И Махпейкер такой способ нашла. Им оказалась
жалость.

165
В конце концов, Башар права. Бедные наставницы-
калфа и впрямь останутся здесь навсегда, формально
уважаемые всеми, на деле же всеми ненавидимые…
кроме тех немногих, которым удастся понять, что
именно благодаря жестокой науке они смогли выжить
и преуспеть.
Конечно, наставница может попросить султана в бла-
годарность за верную службу выдать ее замуж. Но за
кого? По гарему ходило множество историй о девушках,
которые предпочли синицу в руках журавлю в небе, на-
дежную крышу над головой и верного мужа — призрач-
ной султанской милости. Но изнеженные и беспомощ-
ные, эти наложницы, ставшие женами, не умели вести
хозяйство, их никто ничему подобному не учил. Мужья
требовали от них готовить еду, убирать дом, ходить на
базар (тот самый базар, где их чуть было не продали — а то
и продали когда-то, именно в султанский гарем!), а когда
женщины падали от усталости, требовали еще и ублажить
себя в постели, в противном же случае грозили побоями,
а то и, хуже того, вовсе разводом. Быть вышвырнутой
на улицу страшно, и ни одна женщина не может хотеть
ничего подобного. Так что глупостью со стороны по-
чтенной калфа было бы возжелать ухода из гарема.
А ведь муж может и не ограничиться одной женой.
Захочет взять молоденькую — что ты тогда станешь
делать? Смиришься или тоже окажешься на улице?
Не от хорошей жизни идут в калфа, вовсе не от хо-
рошей! Так что следует пожалеть и их, суровых настав-
ниц. Кто же еще их пожалеет, если не ты, на чью долю
тоже выпало делать то, к чему душа не лежит?
С этого момента дела пошли на лад. Нет, калфа точ-
но так же придирчиво цеплялись к каждой мелочи, вы-
искивали недочеты и назначали за них наказания. Но
что-то все-таки изменилось. Возможно, отношение

166
самой Махпейкер к гаремной науке. Теперь она спо-
койно улыбалась, выслушивая ядовитые реплики на-
ставницы, и пару раз (завистливые глаза видят каждый
чужой успех, раздувая его стократно!) ей говорили,
будто бы, глядя ей вслед, наставница тоже не хмури-
лась, а еле заметно кривила губы в усмешке. Правда это
была или нет, Махпейкер не знала и особо не допыты-
валась. Ей приятней было считать сплетню правдивой.
— Мышцы разогревайте! Разогревайте мышцы, ду-
рищи этакие, да покарает Аллах вас и ваших родителей!
Ну почему мне достались ученицы, неспособные от-
личить левую сторону света от правой, а ногу от руки?
Гимнастика бывала разной — от обычного подкрепле-
ния телесных сил до упражнений для интимных участков
тела — таких интимных, что язык не поворачивался об-
суждать подобное даже с подругами. Чего стоило одно
хождение по двору, в то время как ягодицы удерживали
монетку! Но сейчас, хвала Аллаху, калфа требовала лишь
обычной растяжки да танцевальных упражнений, како-
вые Махпейкер даже умудрилась полюбить. Особенно
если исполнять их в «зеркальном отражении» с Башар.
Шаг влево — и Башар, словно зеркало, копирует все,
даже улыбку на твоих губах. Затем шаг вправо. Пируэт…
Наставница-калфа удовлетворенно кивает: это един-
ственный жест одобрения, который она позволяет себе.
Ничего, все ничего, главное — танец. Танец увлекает
Махпейкер, заставляя забыть о неприятностях. Есть
лишь ветер, продувающий насквозь маленький дворик,
есть лишь танец — и напарница, тенью следующая за
тобой, повторяющая твои позы, даже самые немысли-
мые, самые сложные, требующие максимальной кон-
центрации.
— Довольно! — хлопнула в ладоши калфа. — По­
менялись!

167
Теперь Башар стала ведущей, а Махпейкер превра-
тилась в ее тень, отражение, копирующее одну на дво-
их сущность. Иногда ей казалось, что во время таких
вот тренировок теряется ее собственное «я», теряется
«я» Башар, и из двух человек создается нечто новое,
единое в стремлении танцевать, обладающее собствен-
ным разумом и собственными чувствами.
Затем это ощущение уходило, оставляя после себя
изнеможение в вымотанном суровой тренировкой теле.
А еще она ловила на себе… задумчиво-восхищенный
взгляд Башар.
Они никогда не обсуждали свои упражнения. Тут
или все ясно без слов, или объяснить все равно не удаст-
ся. Они просто ждали их снова и снова.
Обе.
***
Когда девушки появились из своего укрытия, Ахмед
уже десять раз успел проклясть и себя, и свой чересчур
длинный язык.
Вот это ляпнул так ляпнул! И ведь мог же сообразить,
то есть даже знал достоверно, что Махпейкер и Ба-
шар — не те гаремные розы без шипов, которые любят
воспевать придворные поэты. И нежными лилиями,
вянущими, стоит к ним прикоснуться, им тоже как-то
сроду не доводилось быть.
Хорошо еще, Хадидже в это все безобразие не ввя-
залась! Хотя, может, ее там не было? Может, после той
вылазки, во время которой Ахмед их застукал, Хади­дже
немного набралась разума, а вот Башар и Махпейкер
как были сорвиголовами, так и остались?
Или после того, как он назвал ее «жирафой», она до
сих пор таит обиду? Но ведь сама виновата: тоже еще
взяла манеру — быть выше своего господина и повелителя!

168
В любом случае двое — не трое. За что и вознесем
хвалу Аллаху!
И ведь что особенно обидно: винить некого, кроме
себя самого! Девчонки формально исполняли приказ
своего господина, ведь они числятся в гареме шахзаде,
а следовательно, обязаны повиноваться ему и являться
по первому его слову. Так что все верно: он сказал —
они явились.
Довольные, как лисы, пробравшиеся в курятник по
прямому приглашению хозяина. Башар этого даже не
скрывает, вон как сияют глазищи — словно темный ян-
тарь! Близнецы, похоже, дар речи потеряли, уставившись
на нее и разом позабыв все правила приличия. А с этой
дуры как с гуся вода, даже не покраснела! Махпейкер
хотя бы глаза занавесила длинными ресницами — впро-
чем, это еще хуже, потому что именно такие ресницы
и сравнивают со стрелами, разящими врага без промаха.
— Мы не очень разбираемся в воинском искусстве,
господин. — Голос у Башар ласковый-ласковый, стру-
ится, как ручеек, да только пить из того ручейка Ахмед
никому бы не посоветовал: вода в нем наверняка от-
равлена чем-то похуже цикуты. — Но мы всегда счаст-
ливы оказать услугу нашему повелителю.
— Воистину так! — подхватила Махпейкер. И хоть бы
улыбнулась, маленькая лисичка! — Что от нас требуется?
Еще не поздно было сказать, что передумал, отослать
девчонок обратно в гарем, но Ахмед медлил. Вот как
делать глупости — так он вечно на язык быстрый, а как
их исправлять — словно печать закрывает уста, заставляя
глядеть в смеющиеся глаза своих девчонок и совершенно
по-глупому ухмыляться!
Ну и дождался, естественно, — Яхья дружески хлоп-
нул его по плечу и выступил вперед, улыбаясь широко
и непринужденно:

169
— А ведь хорошо мой братец придумал! Смотрите,
что надо делать…
Ахмед смотрел, как Яхья наскоро объясняет девуш-
кам основы рукопашного боя (раз уж решили, что
сегодня им предстоит ближняя схватка, а не классиче-
ский матрак, то не передумывать же!), как, отойдя от
первого шока, подключаются к этому занятию вначале
Картал, а затем и Доган… Смотрел долго, пока не полу-
чил новый хлопок по плечу — на этот раз от Мустафы.
— Ну? — Младший брат глядел на редкость ясно
и открыто. — Ты ведь доволен, правда? Все, кто тебе
нравится, сейчас здесь. Разве это не хорошо?
И словно камень упал с души. Ахмед глядел, как До-
ган пересмеивается с Башар, уже успев получить от нее
чувствительный тычок; как Яхья и Картал совместно
показывают нужные движения внимательно глядящей
на них Махпейкер, как та кивает, прикусив губу и при-
мериваясь… Глядел — и понимал: да, Мустафа прав.
Это то самое, чего Ахмед желал на самом деле.
Глава 7
СНЫ ПОЛНОЛУНИЯ

Кто-то когда-то сказал, что измена — темное озеро,


которое начинается с небольшого шага в воду, а затем
чудовища, живущие на глубине, хватают тебя и утаски-
вают на дно.
До дна Яхья пока что не доставал и ощущал это со-
вершенно точно. Однако глупо говорить себе, что
первый шаг еще не сделан. Сделан, и осознавать это
необходимо, если не хочешь, подобно Мустафе, по-
вредиться рассудком.
Или быть удавленным, подобно многим и многим
принцам из династии Османов.
Султаны редко жалели кого-либо. Они сами, их дети,
отцы, братья, жены и наложницы — все перемалыва-
лось всесокрушающей поступью власти, повергалось
в прах колесницей под названием государственное управ-
ление, сминалось в блин или тугой бесформенный ком
под ступенями всевластного османского трона…
Существует Блистательная Порта, во главе которой
стоит султан, и Аллах бережет его. Его — но не тех, кто
его окружает.
Да и его-то временами не слишком сильно…

171
Отец опять ударился в пьянство и распутство, и во
дворце об этом говорили уже даже не намеками, а со-
вершенно открыто. Валиде Сафие поджимала губы, но
поделать с этим ничего не могла, а может, и не хотела.
Надеялась, что султан опомнится и вернется к более
подобающим правителю империи занятиям, а пара-
тройка особо горячих голов, срубленная за очередную
государственную измену, ничего не значит, как не зна-
чила до сих пор и вряд ли будет хоть что-либо означать
в обозримом будущем?
Яхья не знал. Хотел ли знать? Пожалуй, да, чтобы
не повторять ошибок отца. Чтобы, когда придет время,
править страной самостоятельно, а не находиться под
пятой какой-нибудь женщины, если не матери (вот
когда гибель потенциальной валиде начала восприни-
маться как благо!), так наложницы или жены.
Если говорить о женщинах, то Яхье нравилась Мах-
пейкер. Не настолько, чтобы открыто выступить про-
тив Ахмеда — по крайней мере сейчас, — но нравилась.
Возможно, в будущем, когда-нибудь… Жизнь пере-
менчива, дунет ветер — и ты уже не здесь, а где-нибудь
за тридевять земель.
Или ты как раз здесь, а вот брат — где-нибудь.
Ахмед мешал, причем не только Яхье. Истинный пра-
воверный, пусть и такой же сын гречанки, как и сам Яхья,
Ахмед мешал тем, кто жаждал возвращения в Истанбул
константинопольских порядков. Тем, кто хотел посадить
на трон Оттоманской Порты потомка Комнинов.
Пока что Яхья не мешал своим нынешним покро-
вителям думать так, как им хотелось. В конце концов,
пусть считают его христианином, язычником, собако-
головым человеком с краю земли — да кем угодно!
Когда он станет султаном, наступит время выяснения
отношений. Пока же Яхья улыбался Илхами, служив-

172
шему доверенным посланником, и давал обещания.
Много туманных обещаний, ни «да», ни «нет», од-
нако максимально доброжелательно и по возможности
устно, без подписания бумаг.
Имен своих доброжелателей Яхья тоже пока не желал
знать. Государственная измена совершается группой
единомышленников, а не безликими незнакомцами.
И если уж ты делаешь шаг в этот пруд с чудовищами,
то лучше до поры до времени держаться берега.
Но Ахмед мешал его грандиозным планам. И раз-
дражал. Сильно.
Яхья планировал оставить Ахмеда в живых. Снача-
ла — при любых возможных вариантах, затем осознал,
что вспыльчивый, гордый Ахмед может просто предпо-
честь смерть, к примеру, заточению или даже почетной
ссылке. Аллах иногда создает гордецов, которым лучше
живыми прыгнуть в огонь, нежели принять чужую пра-
воту; старший (старший ли?) брат был именно из таких.
И он действительно мог бы стать великим султаном,
однако в Оттоманской Порте нет места двум султанам!
Стало быть, если случится чудо (а Яхья усердно мо-
лил Аллаха о таком чуде), то Ахмеда получится уломать.
Отдать провинцию в управление, объяснить, почему
все случилось так, а не иначе… Он ведь умный, брат,
он сможет понять, что звезды встали не так, как ему
хочется!
Или не сможет?
От подобных мыслей болела голова, а ночами сни-
лись кошмары. Почему-то чаще всего — бурное море,
в котором Яхья тонул, захлебываясь, а тусклый месяц
(откуда он взялся? Ведь на море шторм!) смотрел на
него глазами Ахмеда и не торопился помочь родному
брату! А зачем помогать тонущему, если его смерть
сделает тебя властелином Оттоманской Порты?

173
Яхья просыпался, задыхаясь, комкая простыни. Му-
чаясь от непонимания, от волнения, от ужаса. Вскаки-
вал с постели, подходил к окну, жадно вдыхая напо-
енный ароматами цветов ночной воздух.
Собирался ли он предать? Хотел ли смерти Ахмеда?
Яхья уже не знал. Понимал лишь, что ступил на очень
скользкую дорожку.
А еще осознавал, что пройдет по выбранному пути
до конца, что бы там ни случилось. Иначе не сможет
почувствовать себя достойным, не сможет вглядывать-
ся по утрам в зеркало.
Его предки не были святыми, но вот на дерзкие по-
ступки, сотрясающие вселенную, они были способны.
И если он хочет быть истинным Османом…
Значит, он дойдет до конца.
***
Аджеми появился в жизни Ахмеда и его компании со-
вершенно внезапно. Отец очнулся от своих странных
занятий, коим предавался с упорством, достойным ку-
да лучшего применения, услыхал, как с позором был
изгнан Челик, однако не разозлился (вопреки надеждам
Йемишчи Хасан-паши), а лениво бросил:
— Да? Ну ладно… Доставьте ему там кого попро-
ворней, чтоб не дал себя выгнать.
Приказ был принят к сведению и исполнен в тот же
день. Немного ошалевший от такого поворота судьбы,
Аджеми появился во дворе, где занимались юные шах-
заде, их официальные партнеры по тренировкам и Мах-
пейкер с Башар.
Никаких соревнований на сей раз не устраивали.
Хватит, насоревновались уже, теперь непонятно, как
умилостивить Йемишчи Хасан-пашу: султан в эти дела
не собирается вмешиваться, наследник, по слухам, от-

174
крыто заявляет, будто бедолагу Челика и девчонка за-
менить в состоянии… Хватит, уважаемые, спасибо,
уважаемые, а кого еще, позвольте спросить, уважае-
мые, этот неистовый шахзаде соизволит при людях
унизить? Нет уж, пускай этот «кто-то», по крайней
мере, роду окажется тихого, незнатного… А то и вовсе
будет без роду-племени: погонят — так не жалко!
Что вы говорите, правоверные? Напоминаете, как
возвысились подобным образом всякие собаки, по-
портившие впоследствии немало крови достойным лю-
дям? Ох, ну с нынешним наследничком вряд ли, норов
у него бешеный…
Вот так появился Аджеми в том самом дворике, став-
шем уже местом не только тренировок, но и просто
дружеских посиделок.
Собственно, «Аджеми» — это было даже не имя. Ско-
рее, чин: аджеми-оглан, ученик из Эндеруна, дворцовой
школы янычаров. Пока еще не янычар, но в будущем…
Кем станет в будущем нынешний Аджеми, офици-
альный партнер для тренировок юных шахзаде, теперь
было у Аллаха на коленях, но мальчишка если и волно-
вался по этому вопросу, то волнение свое умело скры-
вал. И то сказать — без пяти минут воин, не то что
всякие!
«Всякие» особенно не возражали, тем более что бой-
цом Аджеми и впрямь оказался отменным, не чета Че-
лику. Даже Догана с Карталом он мог удивить. Все-таки
великая это вещь — приказ султана! Мальчишку честно
выбирали, из всего Эндеруна отыскали наилучшего. Ну
и самого строптивого, от которого седобородые, в про-
шлом обильные подвигами, а ныне великие животом
наставники избавиться были только рады. Зато выгнать
себя не даст, вот уж это совершенно точно! Пророком
не надо быть, чтобы с уверенностью сказать: выгнать

175
себя этот аджеми-оглан не даст, скорее костьми ляжет.
Все в точности как султан велел.
Вот пускай теперь шахзаде отдуваются!
Что вы говорите, правоверные? Не отдуваются,
а в полном восторге? Ну надо же, как переменчив нрав
у юных шахзаде!
Настороженней прочих новичка приняли девушки.
Оно и понятно, с какой стороны ни погляди. Во-
первых, новый мужчина чуть ли не посреди гарема.
Тут и к старым-то насилу привыкли!.. И пускай Доган
с Карталом — воистину сокол и орел среди мужчин
(ладно, среди мальчишек), — но это тем более повод
порядочным девицам проявлять осторожность, а тут
еще этот Аджеми!
С одной стороны — жаль его. Оно, конечно, стран-
но — жалеть здоровенного лба, неразговорчивого, но
спокойно-упрямого, цельного, будто кусок лучшей
стали, из которой куют лучшие клинки. А с другой, как
вспомнишь способ, которым они куются, клинки
эти… Кое-чем янычары схожи с изнеженными гарем-
ными наложницами: и тех, и этих вынуждают отречь-
ся от имени, родины и веры. Принять иное, словно
имя, вера и родина — это одежды, которые можно
скинуть, надев другие. Словно можно отречься, не
сломавшись.
А если можно, если иное прирастает к тебе, будто
вторая кожа, проникает корнями в самую сущность
твою, вытеснив тебя прежнего, — так это другой уже
человек получается. Совсем другой.
И безболезненной перековка не бывает никогда.
А уж что она сделает с человеком, изломает вконец или
заставит воспарить над собой и своей сущностью — это
от человека зависит, и только от него.
Ну, еще и от Аллаха, конечно же. Ибо Аллах велик.

176
Одним словом, ничего особо хорошего Махпейкер
и Башар от появления Аджеми в их маленькой дружной
компании не ожидали. И как выяснилось, зря, очень зря.
Хотя, увидав девушек, Аджеми, честно признаться,
вытаращился на них, словно на небывальщину какую,
доселе не виданную. За что был тут же нещадно вы-
смеян злоязыким Яхьей и Ахмедом, увидавшим в при-
шельце себе противника в борьбе за женское сердце.
Ну, то есть это так Хадидже сказала, когда впослед-
ствии узнала новости. Заслужив тем самым дружный
смех своих подруг.
Ахмед — и ревность? Да скорее уж море раздвинет-
ся перед юным шахзаде, как перед известным проро-
ком, чем Ахмед вообще посмотрит на свой гарем как
на женщин!
— И друзей себе подобрал таких же! — сквозь смех,
утирая слезы, рассказывала Махпейкер. — Доган хотя
бы на Башар заглядывается…
— Ничего он не заглядывается! — густо покраснев,
выкрикнула Башар.
— Да ну? А как же тот разговор?
«Тот разговор» случился неделей ранее, и начала его
девушки не слыхали. Подоспели уже к финальной ча-
сти — и тут же быстренько спрятались за занавески,
дабы не упустить ничего и затем всласть между собой
об этом посплетничать.
А послушать было о чем. Ахмед наскакивал на До-
гана, который вяло отбивался и, по мнению Махпей-
кер, скорее подтверждал догадки своего господина, не-
жели опровергал их.
— Да не нравится она мне! О каком вообще «нра-
вится» может речь идти? Эта девушка принадлежит
тебе, шахзаде, и никогда я не вел себя с ней, выходя за
рамки дозволенного…

177
Показалось — или Башар побледнела, а затем румя-
нец залил ее щеки?
— Не вел, говоришь? Так почему же всегда стараешь-
ся первым встать там, где ей нужно подать руку? По-
чему не сводишь с нее на тренировке глаз, хотя твой
противник вовсе не она, а я или Яхья?
— Просто она коварна! Никогда не угадаешь, что
учудит в следующую минуту!
— Ох, как ты прав, серебряный рыцарь, — загадочно,
но при этом, вне всяких сомнений, зловеще прошипе-
ла Башар, сузив глаза. Махпейкер мягко взяла подругу
за руку, умеряя ее пыл.
— Конечно, коварна! — расхохотался Ахмед. — Как
и все женщины, которые крадут сердца мужчин, а затем
смеются над нами, непонимающими и униженными. Но
помни, еще чуть ли не тысячу лет назад Безумец сказал:
Ты найдешь ли, упрямое сердце,
 свой правильный путь?
Образумься, опомнись, красавицу эту забудь.
Посмотри: кто любил, от любви отказался давно,
Только ты, как и прежде,
 неверной надежды полно…  1

В ответ раздался тяжелый вздох Догана. Махпейкер


и Башар замерли. Неужели они и вправду сейчас услы-
шат признание?

1
Полулегендарный арабский поэт VII в. Кайс ибн аль-Мулаввах,
больше известный под прозвищем Маджнун («Безумец», в дан-
ном случае — «обезумевший от любви»). Стихи аль-Мулавваха
(процитирован классический перевод С. Липкина), посвященные
истории его трагической любви к прекрасной Лейле, на многие
века стали образцом поэзии, а его судьба легла в основу сюжета
множества восточных поэм, самой знаменитой из которых явля-
ется «Лейла и Маджнун» Навои.

178
— Я помню, чем завершилось это стихотворение,
шахзаде. Но ко мне его применить невозможно. Ибо
сказал поэт:
О виночерпий, до краев наполни мой бокал!
Она священна, я ж святынь ничем не осквернял 1.

— Глупости все это, — прошептала Башар, отвернув-


шись. — Они просто соревнуются в стихосложении, ты
сама это видишь.
Махпейкер лишь плечами пожала. Ей-то казалось
совсем иное: что в беседе двух юношей натягивается
небесная тетива, чтобы пустить стрелу и ранить чье-то
сердце, возможно, сердце ее милой подруги. Но отве-
тить так Башар, и без того рассерженной, она не по-
смела бы.
— Разве любовь нуждается в осквернении святынь? —
расхохотался между тем Ахмед. — Да и если мы с тобой
говорим о рамках дозволенного, то разве когда-либо
это останавливало любящие души? Ибо сказано:
Мучительница велела замолкнуть устам поэта,
Но сладостность искушенья
 еще возросла от запрета 2.

— Это старинные стихи, — почти против воли ласко-


во произнесла Махпейкер. — Они не соревнуются
в стихосложении…

1
Башшар ибн Бурд, арабо-персидский поэт VIII в. (Перевод
Н. Мальцевой.)
2
Стихи Абдаллаха аль-Мутазза аль-Муртада. (Перевод А. Голем-
бы.) Аль-Мутазз (861—908) — выдающийся поэт и неудачливый
политический деятель (известен под прозванием «халиф на день»:
в 908 г. он сумел захватить багдадский престол, на котором про-
держался лишь сутки, после чего был свергнут и казнен). Его стихи
до сих пор считаются одной из вершин арабской поэзии.

179
— О да! Они просто вспоминают все, что попадалось
им когда-либо записанным на клочке бумаги или пер-
гамена! — Башар раздраженно дернула плечом. —
С меня довольно этих бредней! По-моему, очевидно,
что этот добродетельный юноша совершенно в меня не
влюблен.
Махпейкер хотела что-нибудь ответить, но за-
мерла, поскольку Ахмед с усмешкой закончил свою
речь:
— В общем, запомни, друг. Ты дорог мне, как
могли бы быть дороги родные братья, если бы по во-
ле судьбы я не появился на свет потомком Османов.
Впрочем, поглядим, возможно, жизнь еще улыбнет-
ся благосклонно и Яхье с Мустафой… Но пока даже
не думай глядеть в сторону этой девушки! Сдержи
свое сердце, и впоследствии, когда я стану султаном,
ты будешь вознагражден тысячекратно.
— Вознагражден? — Голос Догана звучал тускло
и невыразительно. — О чем ты, господин мой? Твоя
дружба — лучшая мне награда!
— Ты упрям, как сто ослов! — Кажется, Ахмед был
одновременно раздосадован и восхищен. — Запомни
же мои слова, друг мой: когда над Оттоманской Пор-
той займется рассвет второго дня после торжеств по
случаю восхождения на престол нового султана, ты
получишь эту девушку в жены! А пока сдержи вер-
блюда своего желания. Поверь, иногда проиграть
в этом забеге почетней, чем выиграть!
— Слова друга — родник, бьющий посреди пусты-
ни. — Доган склонился в глубоком поклоне, и тут даже
Махпейкер была вынуждена признать: да, вот сейчас
мальчишки выкаблучиваются друг перед другом. По-
павлиньи распуская хвосты, соревнуются, кто сумеет
вычурней завернуть фразу.

180
***
Жизнь султана — это не только политика, даже не толь-
ко сражения или дворцовые поединки на всяческих
острых и не слишком острых предметах. Это еще
и умение красиво складывать стихи, о чем в последнее
время неустанно напоминала Ахмеду валиде.
Как ни странно, потрясение основ прошло для
шахзаде не то чтобы незамеченным, но, откровенно
говоря, безнаказанным. То есть не для самого шах-
заде Ахмеда, а для двух вроде как икбал (именно
«вроде как»!) из его гарема. Девушек отпускали из
гарема достаточно спокойно, даже сплетен особенных
по этому поводу не ходило. Ахмед и Яхья не устава-
ли изумляться, а Башар с Махпейкер помалкивали,
памятуя слова валиде Сафие:
— Хочу, чтобы он сблизился с вами, девочки. Хочу,
чтобы мой маленький большой внук вовремя осознал,
как же ему повезло, и не прошел мимо собственного
счастья в погоне за очередной фальшивой и ненужной
ему победой.
Валиде тогда сидела, сложив руки на коленях, а за-
бытое шитье подобрала верная Рухшах и пристроила
рядом на изящном столике, расписанном цветами
и бабочками.
— Что есть счастье для мужчины? — спросила валиде
Сафие, глядя куда-то вдаль задумчиво и бесстрастно. —
Они говорят, что их сила — в борьбе, в погоне за вели-
ким, в беспрестанных схватках… Правы ли они или лгут
даже самим себе? Мужчины… с ними так сложно!
Хадидже, Башар и Махпейкер замерли, внимая сво-
ей покровительнице.
— Когда они уходят от нас в мир, полный того,
о чем они так мечтали, — счастливы ли они? А если да,
то почему столько стихов посвящают любви, страсти,

181
тоске по женщине? О, они найдут этому тысячи при-
чин! Но правда в том, что все мужчины — большие
дети. Им хочется поиграть, но счастливы они, когда
о них заботятся. Когда кто-то есть рядом — тот, на
кого можно положиться. Они говорят, что таким чело-
веком может быть друг. Что ж… друзья — это хорошо.
Но только женщина дает так много, а взамен просит
так мало. Друзья на это неспособны.
В саду надрывался соловей. Тоже, видимо, чувство-
вал себя одиноким и несчастным без подруги.
— Мужчина способен завоевать, но вот удерживать
завоеванное им — удел женщины, даже если завоевал
он именно ее. Это величайшее искусство, девочки, —
быть завоеванной, но не сдавшейся, покоренной, но
не покорившейся. И та, которая овладеет этим искус-
ством, может стать счастливой… если не променяет
своего мужчину на другие игрушки, интересные уже
ей. Впрочем, я отвлеклась. Я хочу, чтобы вы время от
времени напоминали моему внуку, что он ведет себя
безрассудно, однако делали это тонко и тактично.
Правда заключается в том, что все происходящее… мо-
жет оказаться полезным.
«То есть вполне устраивает тебя, о валиде», — по-
думала тогда Махпейкер, однако промолчала. Она уже
выучилась великой премудрости не говорить очевид-
ные вещи.
— Будьте с ним, девочки. — Глаза валиде Сафие на-
полнились тьмой и печалью, а ее собеседницы, каза-
лось, забыли, как дышать, не в силах ничем помочь той,
что сейчас помогала им. — Ничего ему не говорите, не
надо. Просто будьте с ним рядом.
Первой поклонилась Хадидже, и Махпейкер тогда не
поняла почему. Но сейчас осознала: Ахмед ой как не-
спроста заговорил с Доганом о любви!

182
Некое неосознанное чувство, похоже, мучило и са-
мого шахзаде. Иначе почему он так радовался, когда
Хадидже иногда приходила смотреть на совместные
занятия самой ненормальной компании из всех, что
когда-либо встречались под сводами Топкапы?
***
Аджеми был человеком достаточно серьезно настроен-
ным и в боевом искусстве разбирающимся, но вот
изящ­ные искусства никогда не являлись его коньком.
Так что теперь Махпейкер и Башар оказались чем-то
вроде наставниц для не слишком-то преуспевающего,
например, в стихосложении нового товарища.
— Чалму, — вещала Махпейкер, пока Доган отраба-
тывал на ротанговых тростях приемы сабельного боя
с Ахмедом, а Картал и Яхья обсуждали достоинства
метательных кинжалов, — называют по-разному, но
суть ее одна: она — символ небес и завет Аллаха. Вот
слова, обозначающие чалму: амома, имама, салла, да-
стор, фута, — запомни их.
Аджеми морщился — ему не слишком нравилось,
когда девчонки командуют, — однако послушно кивал.
В стороне явно подслушивал Мустафа. Он все это
проходил давно и вроде бы должен был знать, но то ли
пропустил в свое время мимо ушей, то ли просто забыл.
— Названия эти, — подхватила мысль подруги Ха-
дидже, — определяют тех, кто носит чалму. Так, носить
амому, или имаму, — удел высшего духовенства, шей-
хов или имамов. Имама, как сказано в хадисе, вопло-
щает достоинства верующих! Ей правоверные факихи
даже несколько трактатов посвятили. Теперь взгляни
на эту картинку. Это дастор — парадная чалма, ее на-
девают правители и знатные вельможи в торжествен-
ных случаях. А вот фута — небольшая чалма, видишь?

183
Она полагается обычным горожанам — ремесленни-
кам, торговцам…
— Ох, — вздохнул Аджеми, — вот сколько помню,
носил себе чалму и носил. Какая мне разница, что учи-
теля мои ходят в дасторе, а парень, приносящий в Эн-
дерун дыни, покрывает голову чалмой фута?
— Тот, кто стоит возле трона, обязан знать и эту, и ты-
сячи других тонкостей, — отчеканила Башар. — Даже то,
что дастор — почетный дар от султана его верным слугам.
Так, Абу Рейхан Бируни получил, по свидетельству Ни-
зами Арузи Самарканди, от султана Махмуда среди про-
чих драгоценных даров парчовую чалму, дастор-и-
касад, которая имела статус почетного дара. Хорош бы
был этот дар, если бы султан подарил ему футу!
— Ладно. — Аджеми покладисто кивнул. — Вот это —
кулох, основа чалмы, я помню. Как сделать из этого
дастор?
— Позвать слугу-дасторбанда, пускай все сделает, —
хихикнул Мустафа.
Ахмед, не отрываясь от тренировки, бросил на бра-
та строгий взгляд.
— Идея неплоха, — усмехнулась Махпейкер, — од-
нако во всем доверять слугам не следует. Когда сам
овладеваешь тем или иным искусством, становится так-
же легче проверить, усерден слуга или только притво-
ряется таковым. Множество притч повествуют нам
о том, как хитрый раб обманывал ленивого господина!
Взгляд Ахмеда, направленный строго на противни-
ка, внезапно потеплел. Доган понимающе усмехнулся.
— Смотри, — Хадидже подсела к Аджеми, взяв обуче­
ние в свои руки, — следует заранее подготовить тонкую
индийскую кисею, шелк, тафту, муслин или другую до-
рогую ткань, обязательно белого цвета или же в полоску.
Наматываешь небольшими складками, один конец рас-

184
пускаешь в виде веера, вот так. Дастор наматывается
в четыре раза, без складок, так, чтобы ткань шла шах-
матным узором, а концы опускаешь вниз. Попробуй…
Пальцы Аджеми, мозолистые, грубые, коснулись
ткани почти трепетно. Но постепенно будущий янычар
(нет, владыка янычаров!) освоился в этой странной
компании. В конце концов, какая разница, кто препо-
дает науку? Главное — насколько хорошо она усвоена!
***
Море волнуется, и Яхья отчетливо видит: ему не вы-
браться живым. Сбылся старый кошмар, вот только
у месяца там, наверху, глаза Ахмеда. Заплаканные гла-
за. Месяц хотел бы прийти на помощь, но его то и де-
ло скрывают тучи, да и не сойти ему с небосвода, для
того чтобы спасти от верной гибели смертного.
Смертного, целиком и полностью заслужившего эту
гибель.
Ах, если б он не оставил кинжал там… в нем… впро-
чем, нет, неправда, хорошо, что он это сделал! Кинжал
бы, возможно, спас его, но лишь для того, чтобы вер-
нее погубить.
Кинжал проклят. И он, Яхья, собственной душой
подпитывал это проклятье, придумывал и доводил до
конца чудовищные замыслы, нашептанные в ночи го-
лосом самого шайтана.
Он должен был расстаться с кинжалом — хотя бы для
того, чтобы умереть свободным и раскаявшимся. Тог-
да, возможно, Аллах найдет милость и для его заблуд-
шей души.
Жаль, что рука не поднялась отдать проклятое ору-
жие морю! Но желтая слеза на рукояти мигнула, на-
катила непонятная слабость, и Яхья оставил кинжал на
пирсе, чувствуя: еще секунда — и сердце разорвется

185
в клочья, потому что не в силах будет расстаться с самой
дорогой своей драгоценностью.
Вот только не следует сотворять себе кумиров ни из
людей, ни тем более из вещей.
Верный Илхами, должно быть, умер. Скорее всего,
принял яд, пытаясь спасти непутевого воспитанника.
И ответственность за эту смерть тоже следует возложить
на Яхью. Это он решился на побег. Который — сейчас
Яхья твердо был в этом убежден — завершился бы
успешно, не убей он…
Яхья вдруг понял, что не может назвать по имени
того, кого он убил. Да ведь и не знал же он никогда
этого имени!
Слуга. Верный слуга… Так?
Мальчишка был верен ему до конца. Верен всем
шахзаде, он не выделял Ахмеда среди прочих… или
выделял все же? Теперь уже не понять. Тем не менее
он, ни на миг не промедлив, согласился рискнуть жиз-
нью, спасая человека, который, вполне возможно, был
законным образом приговорен к смерти.
Несправедливо? Да. Но законно.
Только вот закон не волновал в тот момент сердце
верного слуги… нет, не слуги — друга (Яхья наконец
решился произнести это слово, пускай лишь в мыслях).
Точнее, волновал — но другой, высший закон, не за-
писанный в книгах, тот, который способен существо-
вать только в душах отважных. И этот закон властно
говорил юному янычару: спасай друга, не думай о себе.
Но когда и зачем сам Яхья вообразил, будто этот за-
кон дает ему право отнять жизнь друга детских игр? Да,
Аджеми рисковал жизнью — но своей, и высшая спра-
ведливость требовала от Яхьи того же самого. Вместо
этого он решил замести следы — подло, по-разбойни-
чьи, отринув сами основы дружбы и доверия.

186
Внезапно прорвавшаяся сквозь тучи звезда мигнула
желтым глазом, вдали злобно завыл ветер, будто стая
шакалов разом собралась повеселиться над удачной
шуткой.
Проклятья не отпускают так просто. Они колючками
чертополоха вцепляются в искалеченные ими души,
они подстерегают в ночи, чтобы ударить ослабевшего,
окончательно погубить его. А будучи отвергнутыми,
они мстят.
Впрочем, сейчас Яхье ничего не страшно.
Один в утлом челне посреди бушующего моря, он
счастливо смеялся в лицо стихии. Впервые и наконец-
то свободный.
Жаль, с Ахмедом нельзя будет опытом поделиться.
Он бы оценил.
Ветер взревел, как обиженный великан, у которого
из-под носа ловкий пройдоха увел стадо овец. А ведь
если вдуматься, то Яхья — тот самый пройдоха и есть,
базарный воришка, не разбирающий, праведник перед
ним или грешник, крадущий у всех без разбору. Вот
и себя обокрал, даже не заметил. Смешно-то как!
Волна плеснула через борт, и Яхья понял, что лодка
переворачивается. А значит, он сейчас умрет.
Надо было молиться, и тогда, возможно, Аллах спас
бы хотя бы его душу, если не тело. Аллах, как известно,
всемогущ. Но базарные воришки не молятся, они рас-
считывают только на себя.
А еще не молятся проклятые, потому что небо со-
вершенно точно окажется глухо к их мольбам.
Аджеми с небес протягивал руку, но Яхья лишь по-
качал головой. Сиди там, дурачок. А то еще, не ровен
час, упадешь, нахлебаешься вместе со мной холодной
воды. Вот некому о тебе позаботиться, дубина ты стое­
росовая, и на небесах, как видно, некому.

187
Из глубин, сквозь толщу темно-зеленой воды, пе-
чально улыбалась мама. Улыбалась и звала давно по-
терянного сына.
Мама, я иду. Уже скоро. Потерпи немного.
Я сейчас…
***
Он проснулся от собственного крика. Хотел вско-
чить — но вместо этого скорчился на ложе, забился
в угол, с трудом сумел удержать себя от того, чтобы
укрыться одеялом с головой. Одеяло не спасет. Ниче-
го не спасет его…
Да от чего же его спасать? Он — шахзаде, сын по-
велителя правоверных! Он сейчас в отцовском дворце.
Он дружен со своим братом… с обоими братьями… Он
не считает их врагами! И со своими друзьями он тоже
именно дружен, никого из них не считает слугами: ни
загадочных близнецов, ни даже слишком простого Ад-
жеми-оглана…
А вот верный евнух Илхами — он, конечно, слуга.
Но ведь жив же он, жив! Отчего же кажется, будто…
Сон ускользал, протекал сквозь пальцы, как вода.
Как темная вода, морская…
Или как кровь.
Яхья ощутил, что простыня стала липкой от холодно-
го пота. Брезгливо отбросил ее, нащупал босыми но-
гами ночные туфли, встал с постели. Подошел к окну.
Сквозь изразцовые стекла заглядывала полная луна,
сейчас почему-то особенно похожая на человеческий
лик. Женский лик. Девичий. Не полный, наоборот,
худощавый — но по-лунному прекрасный.
Махпейкер… Луноликая… Ты ли смотришь сейчас на
меня, ты ли пыталась предостеречь меня сквозь сон?
И если да — то от чего?

188
Глава 8
ЯНТАРЬ И СТАЛЬ

Кольцо для стрельбы из лука, зихгир, — штука непро-


стая, как оказалось. Махпейкер и понятия не имела, что
Ахмед настолько увлечен такими кольцами, но, узнав,
не слишком-то удивилась. Он парень, а парни и ору-
жие — это как наложницы и благовония. Можно, ко-
нечно, не намазаться ароматными маслами, но смо-
треть на тебя при этом начнут косо.
Когда Махпейкер высказала эту замечательную мысль
вслух, на миг воцарилась тишина. Затем Башар хихик-
нула, а вслед за ней расхохотались и парни. Отсмеяв-
шись, Ахмед сказал веско:
— Аллах устами Пророка — мир ему! — три вещи на-
звал достойными настоящего мужчины. И две из них —
скачки на лошадях и стрельба из лука.
— Третья же — любовь, которую даришь жене, — лу-
каво улыбнулся Картал.
— Это так, — кивнул Ахмед и даже умудрился не по-
краснеть.
Яхья поглядел на брата с любопытством, но смолчал.
За это Махпейкер была искренне благодарна неуго-
монному мальчишке.

189
Нехорошо, конечно, считать потомка Османов до-
кучливым ребенком, но… отношение к Яхье у Махпей-
кер было странным. С одной стороны, всем хорош был
брат Ахмеда. Правда, иногда Мустафа казался чересчур
угрюмым, с самим Ахмедом подчас становилось… слож-
но, а вот шахзаде Яхья отличался легким нравом. Весе-
лым он был, шахзаде Яхья, улыбчивым и говорливым.
Может, даже чересчур для мужчины, пусть и столь юно-
го. Не зря Махпейкер заговорила про наложниц: имен-
но рабыню гаремную Яхья порой и напоминал ей. Всег-
да улыбается, всегда нарядная, обучена всем нужным
искусствам — и только Аллах ведает, какой скорпион
вонзил жало ей в сердце и питает это сердце своим чер-
ным ядом, нашептывая грешные мысли! А потом со-
перниц этой милой девушки находят мертвыми, она же
грустит о них, причем вполне искренне…
Да, глупо, трижды глупо сравнивать с томной гарем-
ной красавицей потомка султана — но мысли из головы
не выбросишь, если они там бродят, тут уж старайся,
не старайся, все едино.
Однажды Махпейкер попыталась было обсудить шах-
заде Яхью с Башар, но та лишь небрежно повела пле-
чом — дескать, стоит ли османский принц, без матери
оставшийся в раннем возрасте, хоть какого-то серьезно-
го разговора, особенно если он не старший среди бра-
тьев? Тогда они с Башар чуть не поругались. Да, мате-
ринской поддержки у Яхьи нет, так что теперь, жизнь
закончена, да?
Башар считала, что да. Страшное проклятье брато­
убийства османских султанов висело над Яхьей, и мно-
гие, чего греха таить, уже глядели на него, как на покой-
ника. Махпейкер считала, что шахзаде не мог этого не
замечать. Даже она заметила, а что говорить о человеке,
которого это напрямую касается? Нет, шахзаде Яхья

190
должен был это видеть, должен был знать, каждую ми-
нуту об этом помнить. Но в такой ситуации у человека
есть два выхода. Первый — смиренно принять свою
долю, второй же — бороться. Нет поддержки? Беда,
конечно, но поправимая. Можно найти союзников.
Пусть временных, так ведь в гареме много чего времен-
ного и преходящего. Кому как не потомку Османов это
знать? Нужно уметь пользоваться сегодняшними со-
юзами, чтобы получить шанс заключить союз завтра.
Кроме того… тут мысли Махпейкер уносились в стран-
ные туманные выси, клубящиеся грозовыми облаками,
сквозь которые нет-нет да и просвечивало солнце разума,
однако молнии гнева уже готовы были низвергнуть рас-
судок в пучину отчаяния… Н-да, современных поэтов
надо бы все-таки читать поменьше. В общем, о полити-
ке очень часто толковала бабушка Сафие, и Махпейкер
уже потихоньку училась в ней разбираться, хотя все это
еще казалось девушке таким далеким, словно берега за-
гадочной страны, где живут люди с собачьими головами.
Тем не менее Махпейкер знала, что хотя мать Яхьи
получила гаремное имя Танильдиз — «звезда заката», ее
частенько называли Аслы, что значило «подлинная, на-
стоящая», или же еще короче: Эдже — «правительница,
королева». Кем она была на самом деле, эта темново-
лосая, немного надменная девушка, толком не знал
никто, но ходили слухи (о, эти гаремные слухи, о ко-
торых никогда нельзя точно сказать, ложь в них или
правда!), будто род у нее древний, воистину царский…
Тут рассказчики или рассказчицы обычно понижали
голос и многозначительно возводили глаза к потолку.
Валиде Сафие таких фокусов не любила, а потому гово-
рила прямо:
— По слухам, мать Яхьи из рода Комнинов, правивших
здесь в давние времена, когда Истанбул еще назывался

191
Константинополем, а вся эта земля — Византией, и управ-
ляли ею потомки романских цезарей. Вот только как эта
кровь могла сохраниться до сих пор, ума не приложу.
Выкорчевывали ее знатно. В общем, ежели эти сплетни
хоть немного правда, сами понимаете, к каким послед-
ствиям оно все может привести.
И валиде Сафие, София Баффо, дочь губернатора
одного из островов, принадлежащих Венеции, задумчи-
во-иронически улыбалась, предлагая своим ученицам
самим подумать о том, как замечательно Яхья устраивает
всех ревнителей старины и традиций на султанском троне.
По мнению Башар, устраивать кого-либо на троне
у Яхьи вышло бы не слишком хорошо.
— Кому она нужна, эта старина? — сердито фыркала
она. — Главное не то, каким предкам принадлежало
старинное седло, а то, кто нынче держит поводья ска-
куна!
— О, дитя, — улыбалась валиде Сафие, — ты, разуме-
ется, права. Но и неправа тоже. Кто скажет мне по-
чему? Может, ты, Хадидже?
— Здешняя земля более привержена традициям, чем
страна, из которой родом Башар, — робко предпола-
гала Хадидже.
Башар сердито мотала головой, а бабушка Сафие
вздыхала:
— Традиции — это, конечно, соль земли, но все же…
Может, ты, Махпейкер?
Ответ у Махпейкер имелся. Он ее просто не устра-
ивал, поскольку предполагал человеческую подлость.
Тем не менее девушка послушно отвечала:
— Дело в том, чью тень отбрасывает всадник, крепко
держащий поводья. Кто платит за его седло и сбрую,
включая эти самые поводья, кто велит ему скакать на
запад или на восток. Османы могущественны и прово-

192
дят собственную политику. Это не устраивает… неко-
торых людей.
Валиде одобрительно кивнула и добавила:
— Я бы сказала, это не устраивает некоторых очень
влиятельных людей. И некоторые очень влиятельные
города — не только здесь, в Оттоманской Порте.
«Хотя и здесь тоже», — подумала тогда Махпейкер.
Амасья, к примеру, до сих пор не могла простить Ос-
манам убитого шахзаде Мустафу, любимца и знати,
и простых горожан. Но валиде Сафие имела в виду
действительно не только и не столько турецкие города.
Прежде всего она намекала на Геную, чьим планам до
сих пор успешно противостояла. Будучи венецианкой,
Сафие последовательно помогала родному городу. Ра­
зумеется, торговые преференции, выданные Венеции,
Геную категорически не устраивали.
И некоторые другие города — тоже.
Да и некоторые страны, если вдуматься. Причем стра-
ны преимущественно христианские. Те, чьи государи
с радостью раскошелятся, лишь бы видеть на оттоман-
ском троне потомка христианнейшего рода Комнинов.
Ну или того, кто именует себя таким потомком. Ка-
кая, в самом деле, разница, была ли Танильдиз-султан
из рода цезарей или это очередная сказочка для довер-
чивых простаков? Кровь — она у всех людей красная,
и лишь невежды верят, что у некоторых царственных
особ она и впрямь голубая.
А если шахзаде Яхья станет султаном Яхьей, кто усо­
мнится в его истории? Кто осмелится возразить, когда
говорит султан?
Разве что мать султана — но красавица Танильдиз
мертва. Давно мертва…
В гареме у Яхьи и впрямь союзников нет, но разве
не поддержали бы в свое время янычары шахзаде

193
Мустафу, вознамерься тот выступить против отца?
А улемов и имамов может привлечь само имя юного
шахзаде, ведь память о праведнике Яхье, молочном
брате Сулеймана Великолепного, еще жива в народе.
В общем, нужно быть милым, нравиться и тем, и этим,
обладать хорошо подвешенным языком, а там — как
карта ляжет.
Милым шахзаде Яхья был. И с красноречием у него
все было в порядке.
Он умел нравиться.
Плохие это мысли, строго сказала себе Махпейкер,
глядя, как старый смотритель султанской сокровищни-
цы (точнее — этой части султанской сокровищницы)
с поклоном открывает дверь, приветствуя шумную
компанию. Даже присутствие женщин не смутило пол-
ного старичка в полосатом халате и высоком тюрбане —
наверное, за годы верной службы и не такого навидал-
ся. И мысли плохие, и чувства при этом… не очень.
За что она так взъелась на шахзаде Яхью? Почему
уже решила, что он обязательно плохой человек —
только из-за того, что далекую неведомую Геную
устраивает скорее он, нежели Ахмед? Так ведь можно
назвать сотню мерзавцев, готовых умереть и убить за
право шахзаде Ахмеда воссесть на трон Блистательной
Порты.
А еще больше мерзавцев жаждет посадить на трон
Мустафу — то ли безумного, то ли нет, но главное не
это. Главное — тот, чью тень отбрасывает всадник.
Опять мысли, которые лучше бы оставить где-нибудь
и забыть, где именно!
У нее, Махпейкер, еще и детей-то нет, и неизвестно,
будут ли, а она уже пытается определить, кто и как их
в будущем соберется убить! Ну не глупость ли? Прямо
как в той сказке про женщину, собравшуюся в погреб

194
и во всех красках пережившую, как дочь ее вырастет,
выйдет замуж, родится у них ребенок да и сломает шею,
в этот самый погреб свалившись! Так муж ту женщину,
помнится, хорошо вожжами отходил, и правильно сде-
лал. Нечего голову всякой дребеденью забивать.
Ахмед же тем временем увлеченно рассказывал До-
гану и Карталу о некоем труде, повествующем о разных
методах стрельбы из лука, и сыпал именами, многие из
которых Махпейкер от него уже слыхала: Тахир аль-
Балхи, Шаапур Зу-л-Актаф… Старинные имена, ста-
ринный труд. Мальчишки внимательно слушали.
— Там сказано, что кольцо для стрельбы из лука но-
сится на большом пальце правой руки, оставляя сустав
и ноготь открытыми. Кольцо не нужно, разве что ког-
да работаешь совсем уж со слабыми луками, а в осталь-
ных случаях лучше использовать его, но, впрочем,
стрельба без лучного кольца дает большую точность.
Выстрел, правда, выходит слабее. Персы называют
лучное кольцо кустубан, у арабов же оно носит на-
звание кхайта’ах. Оно также знакомо народам дале-
кого Востока, но какое название оно носит там, по-
чтенные авторы сего манускрипта не ведают.
Махпейкер не знала, как относятся к услышанному
Доган и Картал, слыхали они это раньше или нет, чи-
тали почтенного автора не менее почтенного труда или
нет, — но Яхья, похоже, все это знал и до похода в со-
кровищницу, так как крутил головой по сторонам, не
забывая время от времени приветливо и несколько рас-
сеянно кивать в ответ на слова брата. Вновь знакомая
острая неприязнь ядовитыми когтями сжала сердце.
Да что же это такое, почему Яхья так ей не по душе?
Разве он виноват, что родился братом Ахмеда?
Это все проклятье братоубийства. Ну ничего, они с Ха-
дидже и Башар сумеют остановить мерзкую традицию!

195
Ахмед между тем продолжал вещать:
— Тахир аль-Балхи утверждал, что кожаные кольца,
сделанные из шкуры лошадей или коз, лучше всего,
поскольку они гибкие и мягкие, а значит, меньше ме-
шают точной стрельбе. Что же касается соревнований
и стрельбы на дальность, то лучше делать лучные коль-
ца из металлов. Но я не думаю, что он так уж прав.
— А из чего еще делают кольца? — внесла Башар не-
большой, но вполне уместный вклад в беседу.
— О, — рассмеялся Ахмед, — из разных материалов.
Бывают кольца железные и костяные, медные и сере-
бряные. Бывает, что их делают из рога и украшают
драгоценными камнями, хотя от таких пользы при
стрельбе, честно говоря, немного, — они больше служат
для того, чтобы богатые бездельники могли покрасо-
ваться на пирушках.
— Почему? — искренне удивилась Хадидже.
Ахмед напустил на себя важный вид и рассудитель-
ным тоном степенно сообщил:
— Тетива должна скользить по лучному кольцу, как
по коже пальца. То есть кольцо должно быть гладким,
без украшений, лишь с малой канавкой для тетивы. Она
на некоторых кольцах даже глазу не заметна, хотя на-
щупать ее можно. А драгоценные камни, да еще в опра-
ве, сама понимаешь, гладкости не способствуют.
— Понимаю, — кивнула Хадидже.
Ахмед улыбнулся:
— Ну а я люблю изготавливать лучные кольца из ян-
таря. Поэтому мы здесь, чтобы набрать материала для
работы. Янтарь гладкий, нарядный, режется хорошо,
а у тутошнего смотрителя всегда наготове парочка за-
нятных баек о вещах, которым посвящена его забота.
— То есть тут не только один лишь камень? — уточ-
нил Картал.

196
— Нет, что ты! Да сейчас и сам увидишь.
Смотритель распахнул двери, и в первый миг Мах-
пейкер показалось, будто она попала в Сезам, загадоч-
ную пещеру, куда разбойники из сказки про Али-Бабу
сбрасывали все награбленное. Такое впечатление, по-
хоже, сложилось не у нее одной: Доган шумно вздох-
нул, а Башар приглушенно высказалась на своем от-
рывистом языке — так, что это напоминало ругательство
и, наверно, действительно им было.
Полуподвальное помещение должно было казаться
темным, несмотря на подсвечники с толстыми свечами,
однако комната была словно бы залита теплым солнеч-
ным светом. Бесчисленные куски янтаря громоздились
в наполненных доверху сундуках, валялись на грубо
сколоченных деревянных полках. Дальше виднелись
ниши, вырубленные в каменных стенах и тоже доверху
забитые янтарем.
— Если хотите что-нибудь послушать для начала, то
нам сюда. — Ахмед кивнул на массивную деревянную
дверь. — Мне там особо нечего искать, но вот истории,
связанные с различными вещами, и впрямь забавны.
Верно, Исмаил?
— Воистину так, шахзаде, — поклонился старик и за-
бренчал ключами, подбирая нужный. Через некоторое
время ключ отыскался, был вставлен во внушительного
вида замок и смотритель, пыхтя, дважды провернул его.
Замок лязгнул, открываясь.
Ахмед толкнул дверь и с жестом радушного хозяина,
принимающего дорогих гостей, воскликнул:
— Прошу же, заходите!
Крутая каменная лестница вела наверх. Красный ко-
вер, лежащий на ней, слегка выцвел, но все еще казал-
ся добротным — мастера, когда-то соткавшие его,
хорошо знали свое дело. Кирпичные стены, однако,

197
оставили без каких бы то ни было украшений. Доган
(а может, Картал — при неверном свете факелов Мах-
пейкер слабо различала близнецов), шедший рядом,
одобрительно кивнул, а в ответ на удивленный взгляд
Махпейкер пояснил:
— Никто не сможет спрятаться, и ничего нельзя
спрятать. Хорошая сокровищница, надежная.
— Других не держим, — с легким смешком отозвался
Ахмед.
Процессия остановилась возле еще одной двери, та-
кой же крепкой и запертой на такой же огромный за-
мок. Наконец смотритель распахнул и ее.
Комната, в которую Ахмед завел друзей, была так же,
как и другие во дворце, выложена изразцами, но, в от-
личие от других помещений, здесь стены и потолок
оказались однотонными. Окна выходили в глухой дво-
рик-колодец, но все равно были забраны в массивные
решетки. Между их прутьями вряд ли сумел бы про-
сунуть руку даже младенец.
Как и в подвале, в стенах имелись ниши, однако
в каждой лежало не более одной вещи, целиком сделан-
ной из янтаря или же содержащей в себе удивительный
желтый камень. Кроме того, по всей комнате стояли
одна на другой полки, а на них находились султанские
сокровища. Чего тут только не было! Вазы, кольца,
огромные янтарные подносы, чаши, шкатулки…
Остановившись как вкопанная возле одной такой
полки, Махпейкер завороженно глядела на огромное
блюдо, точно в середине которого навсегда застыла
желтая бабочка.
— Прислали когда-то давно из Бахчисарая, — бросил
Ахмед, проходя мимо. — А те взяли где-то в Литовии,
во время одного из набегов. Вот это — четки прапра-
бабушки Хюррем, вот тут — пояс Сулеймана Кануни,

198
а эту штуку нашли в предыдущей сокровищнице, и ни-
кто не знает, откуда она там взялась и что она вообще
такое…
— А это? — внезапно подал голос Яхья, остановив-
шись возле одной из ниш. Там одиноко лежал кинжал
с янтарным навершием.
Ахмед равнодушно пожал плечами, но тут подал
голос смотритель:
— Это, почтеннейший шахзаде, кинжал, с которым
связана удивительнейшая история, записанная на тон-
чайшей белоснежной бумаге…
— Ну, началось, — фыркнул Ахмед. — Идемте луч-
ше, я вам сабли покажу. А девочкам, наверное, инте-
ресны будут зеркала генуэзской работы с янтарными
ручками. Или тоже сабли?
Башар выбрала сабли (ну кто бы сомневался!), а Мах-
пейкер неторопливо осматривала все сокровища, одно-
временно пытаясь прислушиваться и к беседе Ахмеда
с близнецами, и к рассказу смотрителя.
— Баланс, баланс погляди!
— …И злокозненный шахзаде, восставший против
своего повелителя, вашего прапрадеда Сулеймана Ка-
нуни, бежал в Иран с немногими вещами, которые
имелись при нем, а в их числе…
— Ну, еще есть янтарный прибор для письма, но
сабли, пожалуй, интереснее. Гляди, какая тут необыч-
ная заточка!
— …Персы вняли требованию султана, выдав зло-
козненного шахзаде. Также были возвращены кое-
какие вещи шахзаде Баязида. Так кинжал вновь уви-
дал благословенные берега…
— Вот интересно, он еще долго будет нести эту
муть? Исмаил, мы устали! Пора нам уже выбирать
янтарь для колец!

199
— Он прекрасен.
Это сказал не Ахмед. И не Доган или Картал. Эта
тихая реплика принадлежала шахзаде Яхье, который не
сводил с кинжала глаз.
— Счастлив, что ты оценил эту вещицу по достоин-
ству, о шахзаде, — поклонился смотритель.
(Именно «о шахзаде». «Мой шахзаде» говорят
только престолонаследнику. Малая тонкость — но ведь
и лезвие кинжала тоньше волоса, а жизнь и смерть по
разные стороны его…)
— Да ладно, Ахмед, интересно ведь было! — Кажет-
ся, это сказал Картал. А может быть, Доган. Так или
иначе, а один из близнецов, похоже, умудрялся и под-
держивать беседу насчет сабель, и одновременно слу-
шать историю про янтарный кинжал. Вот теперь тоже
поклонился польщенному смотрителю: — Благодарю,
уважаемый, история впрямь достойная и крайне на-
зидательная.
— Именно так! — поддержал Картала разулыбавший-
ся Яхья.
У Махпейкер сложилось впечатление, что тот по
каким-то причинам пригасил было свою ослепитель-
ность и дружелюбие, но сейчас опомнился и обрушил
на смотрителя двойную, а то и тройную их норму.
«Вот и еще одного союзника завел», — горько по-
думала Махпейкер и тут же привычно укорила себя за
злые мысли. Ну в самом деле, скоро она начнет обви-
нять Яхью в летнем зное и осенних дождях!
Чтобы не портить себе настроение понапрасну,
Махпейкер отвернулась и пошла к двери, решив выйти
сразу же за Доганом и Карталом. Башар шла следом за
подругой, а старик и Яхья немного отстали: кажется,
юный шахзаде решил договориться со смотрителем
о следующей встрече. Дескать, тот знает слишком мно-

200
го превосходных историй, чтобы поведать их за один
раз, а ему, шахзаде Яхье, хотелось бы выслушать эти
истории все.
Гордый вниманием Исмаил обещал исполнить все
желания шахзаде. Ахмед, однако, начал выказывать
признаки нетерпения, и смотритель заторопился от-
крыть дверь наследнику султана. Махпейкер с умерен-
ным интересом наблюдала, как суетится седой толстя-
чок в смешном полосатом халате, как раскачивается на
его маленькой голове лиловый тюрбан, когда тычок
в спину заставил ее резко развернуться.
Башар, ткнувшая подругу острым локтем, смотрела
назад и немного в сторону, и Махпейкер глянула туда
же, прежде чем высказать все, что она думает о манере
Башар привлекать внимание. Однако слова застряли
у нее в горле.
Шахзаде Яхья, лихорадочно оглядываясь по сторо-
нам, торопливо прятал что-то за пазуху.
Махпейкер показалось, что в пальцах шахзаде блес-
нула янтарная рукоять кинжала.
***
Ахмед копался в груде янтаря, подбирая подходящий
кусок и продолжая рассказывать близнецам, как имен-
но выглядели персидские и арабские лучные кольца. Он
так хотел, чтобы Доган и Картал разделили его страсть!
Но, похоже, сегодня мечты категорически не желали
сбываться.
Новые друзья шахзаде мялись, переглядывались,
и наконец Доган сказал:
— Знаешь, мы у тебя здесь ничего не возьмем. Ро-
дичи заругают.
Наверное, взгляд Ахмеда потяжелел, потому что
Картал поспешил добавить:

201
— Совсем не потому, что ты великого и прославлен-
ного рода, славнейшего во всей вселенной. Принять
что-либо от тебя в подарок — великая честь для каждо-
го из нас. Но только не янтарь.
— Мы не хотим тебя обидеть, шахзаде. — Голос Догана
звучал искренне. — Давай ты нам ну хоть что-нибудь
другое подаришь. Вот любой подарок возьмем, хоть твой
платок, хоть Амасью… хотя по поводу Амасьи на всякий
случай спросим, уверен ли ты — большой все-таки город.
Просто с янтарем одна история связана… даже не исто-
рия, а так, легенда, но наша родня предпочитает, чтобы
никто из нашего рода с янтарем не связывался.
Объяснение казалось настолько нелепым, что Ахмед
поверил. Бабушка Сафие учила: ложь на том уровне,
где летают орлы и обитают Османы, обычно течет глад-
ко, журчит, словно вода в фонтане. А если начинаются
водопады да перекаты — вот тут-то и может быть спря-
тана за семью замками правда.
— Ладно же, — сказал Ахмед с усмешкой. — Кольца
еще из серебра делают, из слоновой кости. Это от меня
примете?
Доган и Картал согласились так поспешно и так за-
бавно перевели дух, что настроение Ахмеда мгновенно
улучшилось, и в нем проснулось любопытство.
— История эта, наверное, страшная родовая тай-
на? — небрежно спросил он, перебирая куски янтаря.
— Нет, что ты, — махнул рукой Доган. — Просто на-
чалась она давным-давно и длится вот уже не один
десяток лет, а может, и подольше. Нам родоначальники-
джан не рассказывают все полностью, но если хочешь —
поведаем то, что нам известно.
— Хочу, — кивнул Ахмед. — Мне ужасно интересно.
Он не кривил душой. Одно дело байки, связанные
с родом Османов: все они старые, одна нелепей другой,

202
вроде окровавленного отпечатка руки Ибрагима-паши,
появляющегося по ночам в гаремных покоях. И рас-
сказывали их столько раз, сколько, наверное, на голове
Ахмеда волос нет. Скучно и неинтересно. И совсем
другое — загадочные истории чужих родов. Они ведь —
подумать только! — могут и правдой оказаться. Да и во-
обще: там, за стенами гарема, кипит жизнь, случаются
происшествия одно другого интересней, а здесь то-
мишься в павильоне с говорящим названием «клетка»
и ждешь, не передумает ли отец относительно наслед-
ника, не родится ли, часом, новый брат, не отрастут ли
у главного евнуха рога, как у шайтана… Ждешь, в об-
щем, у Аллаха милости.
Доган и Картал живут совсем по-другому.
Иногда Ахмеду хотелось запереть с собой в клетке
всех тех, кто был ему дорог. Запереть — и никогда не
отпускать. Иначе какой толк быть наследником султана,
если он не в состоянии делать то, что ему хочется, а дру-
гие свободны, словно птицы в небесах, словно ветер
в кронах деревьев? Но эта волна чувств накатывала
и уходила, оставляя после себя горячечные мечты, яр-
кие сны и горькое, как хина, сожаление.
Птицам место в небесах, ветру — в кронах деревьев,
а шахзаде — в павильоне, именуемом «клеткой». Судь-
ба есть судьба, и спорить с ней бессмысленно.
— Ну давайте, рассказывайте, — кривовато ухмыль-
нувшись, велел Ахмед.
История и впрямь была крайне занятной.
С незапамятных времен (то есть никак не меньше
полусотни лет, а то и целой сотни) в роду Догана и Кар-
тала время от времени рождались близнецы. В отличие
от множества других семейств, у них на рождение
двойняшек смотрели как на благословение Аллаха. По-
чему — Доган с Карталом толком не знали, поскольку

203
не интересовались никогда. В этом Ахмед их прекрас-
но понимал. Права все-таки бабушка Сафие: люди
везде и всюду одинаковы. Пока их хвалят и говорят им,
что они — благословение для семьи, дети склонны вос-
принимать происходящее как должное. Вот если бы,
на­оборот, их рождение считали проклятьем, тогда До-
ган с Карталом землю перевернули бы, Луну и звезды
перемешали бы, но докопались бы до истины. А так —
к чему? Человек всегда воспринимает хорошее как
должное.
— Особенно наших старших родичей интересуют та-
кие, как мы, — рассказывал Доган, а Картал согласно
кивал. — С родинкой на виске, причем только у одно-
го из нас, а у второго — нет. Это считается особенным
знаком.
— Но вы не знаете, каким именно, — фыркнул Ахмед.
Башар и Махпейкер тоже захихикали: близнецы
смущались ужасно забавно.
— Ну… носа на лице не спрячешь, — развел руками
Картал. — Вижу, мы были страшно нелюбопытными.
— Родинку покажите, — потребовала Махпейкер.
Требуемая родинка была немедленно предъявлена
и после придирчивого осмотра признана самой обыч-
ной, ничем не выдающейся. Ну, на виске расположе-
на — и что такого-то?
— Да понятия не имею, что такого, — пожал плечами
Доган в ответ на расспросы девушек. — Знаю лишь, что
такие, как мы, рождаются у нас в семье раз в поколе-
ние, а то и реже. И когда мы появились на свет, было
решено на семейном совете, что амулет нашего рода
перейдет к нам. А мы уже, когда придет срок, отдадим
следующим близнецам.
— Амулет? — Ахмед заинтересованно блеснул глаза-
ми. — И что за амулет?

204
— Да вот он. — Доган расстегнул ворот и достал сап-
фировый медальон. Обычный кругляш с обычным кам-
нем. Таких можно наделать сотни!
Тем не менее у Ахмеда на миг возникло желание за-
брать амулет себе. Любой ценой забрать! Осыпать близ-
нецов золотом, пообещать должность первого визиря,
лучших наложниц, лучшие драгоценности — но за-
брать, оставить себе! Носить, не снимая, чтобы…
А чтобы что, собственно?
Глупость-то какая! Зачем султану какая-то сапфиро-
вая побрякушка?
Ахмед улыбнулся и отдал амулет Догану.
Ничего. Ему не впервой преодолевать дурацкие же-
лания.
— И что еще вам рассказывали?
— Если честно, это все, что мы и знаем-то. — До-
ган спрятал амулет обратно под рубаху, несколько
смущенно пожал плечами. — Ну и про янтарь еще.
Надо сторониться какой-то янтарной безделицы, но
чтоб меня шайтан забрал, если я помню, какой имен-
но. А вдруг нужную как раз в руки возьму? Меня
и так-то, сам знаешь, прострелили двумя янтарными
пулями…
О глазах Башар он, конечно, заговорил шутки ради,
но выдержать шутливый тон у него не получилось: за-
лившись багрянцем, уставился в пол. Махпейкер по-
косилась на Башар — и с изумлением обнаружила, что
та тоже потупилась, пригасив блеск своих «янтарных
пуль». И тоже красна до ушей.
— Вот так Аллах карает незнающих, невнимательно
слушающих родственников, — рассмеялся Ахмед, на-
зидательно воздев вверх указательный палец. — Не-
вежды эти потом вырастают и даже не могут побаловать
шахзаде занимательной байкой!

205
Все расхохотались, и шахзаде вернулся к своему
драгоценному янтарю для лучных колец. Вскорости
к нему присоединился Яхья, а Доган с Карталом в это
время развлекали пустопорожней болтовней Башар
и Махпейкер.
Ахмеду, правда, показалось, что девушки чем-то
расстроены. Но он устал от обилия новых знаний и ре-
шил поговорить с подругами в следующий раз. Да и что
там может быть такого серьезного у девчонок? Навер-
ное, обиделись, что он подарки Догану и Карталу пред-
ложил, а им — нет. Ну не из-за шутки же насчет «ян-
тарных пуль» они помрачнели, в самом-то деле…
Надо будет что-нибудь подобрать в сокровищнице,
решил Ахмед, ощутив легкий укол совести. Что-нибудь
приятное для девушек. В конце концов, если они его
фаворитки, значит, имеют право на подарки. Так всег-
да было и есть, к чему менять хорошую традицию?
Решив проблему таким образом, Ахмед успокоился
совершенно и остаток пути из сокровищницы вновь
болтал о лучных кольцах, и только о них.
Глава 9
ПОД ЧАРАМИ ПРОКЛЯТЬЯ

Зайдя в комнату Башар и проверив, не прячется ли кто


за шторой у выхода, а затем, поболтав привычно о пу-
стяках минут десять и привычно же перепроверив еще
раз, девушки наконец-то поглядели друг на друга и за-
говорили о серьезных вещах.
— Ты видела то же, что и я? — требовательно спро-
сила Башар.
— Если ты о кинжале…
— Да о чем же еще? О нем и об этом сосунке!
— Тише, — резко осадила подругу Махпейкер и, по-
низив голос до шепота, добавила: — Так говорить
о крови Османов негоже… даже если носитель этой
крови — тот еще негодяй.
— То есть ты думаешь…
— А ты?
Между подругами вновь наступил тот удивительный
миг единения, когда слова совершенно не нужны,
а все решают взгляды и мимолетно соприкоснувшие-
ся ладони.
— Мне он никогда не нравился, — значительно сба-
вив тон, фыркнула Башар.

207
— О, мне тоже. И я думаю, что… да, я видела то, что
видела.
— Как он украл кинжал?
— Да. Как шахзаде Яхья украл кинжал.
Слова были произнесены, и подруги хмуро погляде-
ли друг на друга.
— Что же нам теперь делать? — Башар окончательно
прекратила гневаться и теперь задумчиво крутила в ру-
ках дорогое зеркальце в янтарной оправе. У Махпейкер
было такое же. Эти подарки Ахмед неожиданно вручил
им перед самым выходом из сокровищницы, вызвав
у девушек восхищенные вздохи (несколько преувели-
ченные) и удивление (вполне искреннее).
— А что тут сделаешь? — Махпейкер старалась быть
рассудительной и мыслить как можно более здраво. —
Султанского сына мы ни в чем обвинить не можем.
Эта сокровищница принадлежит Османам, а значит,
ему тоже.
— Ну так и забрал бы себе кинжал по-честному, а не
как подлый грабитель!
— Знаешь, — Махпейкер поглядела на подругу, —
мне почему-то кажется, что забрать его по-честному
шахзаде Яхья не мог. Потому что… Просто пото-
му что.
В последний миг Махпейкер не решилась сказать то,
о чем размышляла все это время. Но Башар сразу все
поняла.
— Он тоже пал под чарами проклятья?
— Знаю, звучит смешно, но… думаю, да.
— Почему же смешно? Я знаю одну историю про
лорда Эмроя… Моему отцу приходилось председа-
тельствовать в суде, он…
— Так он был судьей? — искренне изумилась Мах-
пейкер. — А я думала…

208
Она не сказала, что именно думала, но «проговори-
лась» ее правая рука, невольно сделавшая высоко над
головой движение, как будто отмеряя огромный рост.
— Отец не был судьей, — резко возразила подруга. —
Он был, как ты показала, большим человеком — и по-
тому судил… больших людей. Тех, которые обычному
суду неподвластны. Вот почему я уверена, что это
правда. Мне отец, конечно, ничего такого не рас-
сказывал, но советовался со своими помощниками,
а у стен, — Башар хихикнула, — есть уши. У меня
тоже есть уши, а подслушивать в детстве я очень лю-
била. Лорд Эмрой был большим человеком, по-здеш-
нему санджак-беем. У его рода имелись земли, влияние,
богатство. Все, в общем, было. И жена-красавица,
и двое сыновей. Но как-то раз лорд Эмрой увидал од-
ну молодую женщину и захотел ее. Он многих женщин
хотел, и каждый раз добивался своего, ведь был силен
и могущественен, но в этот раз все случилось не так.
Женщину звали Иезавель, и она была женой еврея-
ювелира. Иезавель отказала лорду Эмрою и, когда тот
захотел взять ее против воли, изо всех сил пыталась
противостоять ему. В пылу борьбы лорд Эмрой неча-
янно убил ее. Тело ему пришлось спрятать, потому что
даже могущественный лорд в нашей стране должен
соблюдать хотя бы видимость законов, иначе его осу-
дят такие же лорды, чванливые и жадные, но более
удачливые, мечтающие о его землях и власти. Но лорд
Эмрой взял кольцо Иезавели. Оно было очень краси-
вое, и лорд решил подарить его своей жене.
Глаза Башар были серьезны и задумчивы, голос зву-
чал тихо, но решительно. Махпейкер слушала, затаив
дыхание.
— Кольцо вправду было красивым: три золотых
лепестка, а между ними — огромная жемчужина,

209
прозрачная, как слеза. Однажды один из лепестков об-
ломился, и леди Эмрой велела отнести кольцо самому
лучшему в Лондоне ювелиру. Им — так уж вышло —
оказался старый Мордехай, который уже около года
разыскивал пропавшую невесть как и где молодую же-
ну Иезавель. Мордехай спросил, что это за кольцо и чье
оно, а служанка ответила ему: мол, оно принадлежит
леди Эмрой, подарок ее мужа. Тогда старый Мордехай
согласился починить кольцо, однако сказал, что на это
потребуется неделя. На том и порешили. И вот что
сделал старый Мордехай: он взял кольцо и пошел с ним
к могущественному каббалисту и чернокнижнику. Тот
заколдовал кольцо, проклял его. Мордехай приделал
сломанный лепесток и вернул кольцо заказчице. С тех
самых пор леди Эмрой словно подменили. Она стала
холодна с мужем, но горяча и даже распутна с его дру-
зьями. Немногие выдержали искушение… Лорд Эм-
рой был в отчаянии — страдала его репутация! Он
избивал жену, умолял ее одуматься, грозил запереть
в подвале, но все это не помогало. Женщина тверди-
ла, что ничего не помнит о своих похождениях. Тог-
да лорд Эмрой решил объявить жену сумасшедшей
и упрятать в Бедлам — так у нас называют больницу
для людей, страдающих душевными болезнями. Но
когда лекари прибыли за женщиной, несчастная схва-
тила кинжал, висевший на стене в гостиной, и зарезала
собственного мужа, проявив буквально нечеловече-
скую прыть и силу! А затем — и это самое ужасное —
она опустилась на четвереньки, словно собака, и на-
чала лакать его кровь, разлитую по всему полу. Четверо
констеблей… ну, то есть стражников, с трудом скрути-
ли леди Эмрой. В процессе борьбы с ее руки упало
кольцо, и бедняжка тут же потеряла всю силу. Дальней-
шая ее судьба была ужасна, но все же не настолько,

210
насколько могла бы, — леди Эмрой упекли в Бедлам,
и если ничего не случилось с тех пор, то она все еще там.
— А кольцо? — холодея от ужаса, спросила Махпейкер.
Башар вздохнула:
— Кольцо подобрала служанка. Поначалу она хотела
отдать его, но кольцо было золотым, а ей нужны были
деньги — ее парень играл в кости и проигрался в пух
и прах… В общем, она оставила кольцо себе, и в ту же
ночь ее арестовали за убийство этого парня — они по-
ссорились, девушка разозлилась, схватила нож… ну, ты
понимаешь. При обыске у нее нашли это кольцо. Свя-
щенник и доктор Элроев опознали его, вот только
в один голос утверждали, что когда они видели кольцо
в последний раз, то жемчужина была белой, а не уголь-
но-черной.
Махпейкер почувствовала, как ее пробирает дрожь.
— Поскольку формально кольцо принадлежало роду
Элроев — тогда ведь никто не знал про Иезавель, — его
отдали опекуну малолетнего наследника, дяде покой-
ного лорда Элроя. И тот через трое суток зарезал обо-
их сыновей лорда, а сам повесился. Кольцо лежало у не-
го в кармане, возле сердца. Священник заподозрил
неладное — слишком уж часто проклятое кольцо всплы-
вало в деле — и попросил у сыщика, ведущего дело,
разрешения отнести кольцо экзорцисту. Тот упирался,
но потом в участок явился старый Мордехай и рассказал
о том, что сделал. Старик очень гордился своей местью!
— Что с ним стало? — дрожащим голосом спросила
Махпейкер.
— Его повесили, — холодно отчеканила Башар, —
и поделом. Мне жаль его жену, но ни леди Элрой, ни
тем более маленькие детишки не были в чем-то вино-
ваты перед старым Мордехаем. А проклятое кольцо
экзорцист с молитвой расплавил. Туда ему и дорога!

211
— Тут ты права, — вздохнула Махпейкер.
Она не знала, верить Башар или нет, но внезапно на
ум пришли давно забытые воспоминания — родное
село и жена мельника Ивася, которая внезапно начала
чахнуть и сошла в могилу всего за месяц. Мельник тут
же женился на другой, дочке старосты с богатым при-
даным, и все было бы хорошо, если бы девушки не
дружили с самого детства. Новая жена Ивася начала
искать правду, сходила к ворожке и по ее указке рас-
порола подушку, а там лежали скрепленные черной
нитью вороньи перья… Дать сельчанам свершить пра-
восудие самостоятельно начальник уезда, разумеется,
не мог, поэтому велел на всякий случай взять Ивася под
стражу. А вот мельницу сожгли в ту же ночь.
Анастасии тогда было всего девять лет. Неудиви-
тельно, что история совершенно изгладилась у нее из
памяти!
— Но если проклятые вещи существуют, — задумчи-
во произнесла Махпейкер, — то они ведь сами все де-
лают со своими владельцами, правильно?
— Верно, — кивнула Башар. — Только вот сколько
при этом невинных людей пострадает?
Махпейкер не ответила. В наступившей тишине де-
вушки беспомощно глядели друг на друга и совершен-
но не знали, что сказать, да и вообще — нужны ли тут
какие-то слова.
— Ладно, пошли спать… — одновременно произ-
несли они, как Доган и Картал с их двуголосой речью.
Но даже не улыбнулись этому.
***
Гонец сообщил, что султан в двух дневных переходах
от Порты. Однако прибыли они только на четвертый
день утром. Похоже, совсем плох был Ахмед, раз вре-

212
мя прибытия растянулось почти вдвое. Раньше он и не
заметил бы такого расстояния, примчался бы на скаку-
не, только пыль из-под копыт. Но уж никак не сейчас,
когда даже на коня, как видно, забраться не в силах.
Эти дни для женщины тянулись и тянулись, как не-
скончаемые бусины на четках. Несмотря на то что
город за стенами дворца жил своей обычной жизнью,
весть о болезни султана просочилась и туда. Шумели
о том на рыночной площади, переговаривались в мно-
гочисленных тавернах и кофейнях, шептались на не-
вольничьем рынке. Но по большому счету жизнь про-
должалась: правители живут и умирают — и лишь
Благословенная Порта вечна. Но что за дело женщи-
не до жизни за стенами? Если у нее своя жизнь и свои
заботы?
Эфенди Нарбани не успокоил, сказал прямо, что
надежды почти нет. Такая это страшная болезнь, а уж
в походных условиях она вообще шансов не оставляет.
Так что готовиться нужно к худшему, хотя он, конечно,
сделает все от него зависящее, чтобы поставить султана
на ноги. На все воля Аллаха, а он всего лишь его ни-
чтожный слуга. Женщина выслушала приговор с ка-
менным лицом (поймав себя на том, что уже готови-
лась к этому, пусть пока лишь мысленно) и велела
ждать.
А что еще оставалось?
На второй план отошло повседневное и ежеминут-
ное, хотя она и была вполне осведомлена относительно
того, что творится вокруг. Гарем лихорадило, как и его
повелителя, наложницы, особенно кадынэ, не находи-
ли себе места, и женщина вдруг остро пожалела, что
Сафие-султан уже нет в живых. Она не могла держать
это «женское царство» в руках так, как это без труда
удавалось бабушке Сафие.

213
Но гарем гаремом (когда, скажите на милость, его не
лихорадило?), а было и другое, гораздо более важ-
ное, — дети. Ведь после Ахмеда трон Благословенной
Порты пустым не останется ни при каких обстоятель-
ствах, и она как никто другой понимала, что это значит.
Следовательно, дальнейшая судьба детей становится для
нее не просто первоочередной задачей, а наиважней-
шей целью. В свете всего происходящего…
Спала женщина по-прежнему плохо, и если удава-
лось сомкнуть глаза, то сон не приносил облегчения, —
наоборот, отчего-то снилось ужасное и кошмарное.
Она винила во всем свое состояние, это ожидание не
пойми чего, эти поджидающие тебя закономерные
перемены, что уже совсем близко, вон за той дверью,
за тем поворотом, за тем переходом. И когда (на
четвертое уже утро после того, как гонец принес ту
страшную новость) ей сообщили, что Ахмед во дворце,
что султан прибыл, женщина даже испытала облег-
чение: наконец-то хоть что-то прояснится, наконец-
то разрешатся многие вопросы, от которых она про-
сто не знала, куда деваться. С помощью служанок она
привела себя в порядок (пусть мир катится в про-
пасть, но хасеки-султан обязана выглядеть красивой
и желанной женщиной, ибо на том этот мир стоял
и стоит) и поспешила в покои своего повелителя и го-
сподина.
И как он ее встретит? В последнее время Ахмед от-
странился и от дел, и от нее, и от детей, будто пребы-
вал в каком-то своем мире, далеком и чужом. Это,
конечно, тяготило, иногда пугало, но по большей ча-
сти женщина не возражала, только делала вид, что
печальна и расстроена, — роль для окружающих, при-
чем отнюдь не трудная. У ней было с кем и радовать-
ся жизни, и кого по-настоящему любить, но тем же

214
окружающим о том знать совсем необязательно. Под
страхом смерти необязательно.
Но сейчас на карту поставлено все, поэтому в сторо-
ну условности и игры, султан ее повелитель и господин,
а она — преданная ему хасеки. И точка.
В дворцовых переходах ни души, будто вымерло кру-
гом. Кто уж отдал распоряжение, чтобы слуги на глаза
не попадались, женщину занимало мало — и на том
спасибо, ей уже не до таких мелочей. Однако у покоев
самого султана пусто не было. Впрочем, тут присут-
ствовали лишь те, кому по статусу положено, кто в ос-
манском государстве и правая, и левая рука султана, его
глаза и уши, его верные сподвижники. Но женщине
вдруг сделалось тошно от самой мысли, что и тут без
политики не обошлось. Верность и преданность — на
одной чаше, выгода и свой интерес — на другой.
Таков уж этот мир, и никуда от него не деться.
Ее никто не остановил, почтительно кланялись, рас-
ступались, понимали, что она сейчас единственная, кто
стоит между султаном и ими, ничтожными. «Да, имен-
но так, — подумала женщина, — я — единственная, кто
может сейчас или погубить, или возвысить. Потому что
великому султану уже не до вас».
(«…А есть ли ему дело до меня? Произносит ли он
мое имя в бреду с надеждой и облегчением? Или, на-
оборот, проклинает на чем свет стоит?..»)
Переборола себя, оставила гнетущие мысли, ибо
прежде всего она — хасеки-султан, преданная рабы-
ня и любящая жена (пусть кто-нибудь попробует
сказать иное!). И при всем этом чуть выше, чем про-
сто хасеки.
У самых дверей стоял великий визирь Марашлы
Халил-паша, смотрел на нее чуть печально, лицо блед-
ное, уставшее. И то, государственных дел ведь никто

215
не отменял, а с болезнью султана их только прибавится.
И не только их. Великий визирь это понимал. И по-
нимал, какая роль отводится ей, хасеки-султан, в пред-
стоящей гонке за власть. Тут главное — сохранить
место в первых рядах, не вылететь на повороте, не
споткнуться вместе со скакуном и не полететь, кувырк­
нувшись через его голову, в придорожную пыль. А для
этого нужны и осторожность, и предусмотрительность,
и умение вовремя увидеть препятствия.
Но сейчас (женщина поняла это совершенно отчет-
ливо) визирю казалось, что хасеки не препятствие,
а лишь очередная ступенька на пути туда, вверх. Или,
более того, надежное плечо, о которое можно безбо-
язненно опереться, не опасаясь, что оно в самый не-
подходящий момент выскользнет из-под руки и ладонь
вдруг провалится в пустоту, в ничто.
Сама она о визире думала примерно так же. Человек
проявляется в делах своих, каких-то мелочах, хочет он
того или нет, но натура его рано или поздно высвобо-
дится… Однако покамест Халил-паша ничего плохого
ей не сделал. Впрочем, как и хорошего. И она очень
надеялась, что для второго как раз время и настало.
— Он очень плох, госпожа, — промолвил великий
визирь после необходимых приветствий: дворцовые
правила даже в такой ситуации превыше всего. —
Не уверен, что он в памяти. Меня, по крайней мере,
повелитель не узнал. Про остальных и говорить нечего.
— А вы к нему всей толпой явились? — помимо воли
с неприязнью спросила женщина. Но тут же оговори-
лась: — Прошу прощения, Марашлы, не хотела нико-
го обидеть, особенно тебя. Видит Аллах, всем нам труд-
но, и только ему одному известно, чем все закончится.
И прошу еще раз простить меня, но я очень хочу видеть
своего господина и повелителя.

216
— Конечно, конечно. Я просто хотел предупредить
тебя, госпожа, в каком он сейчас состоянии.
— Спасибо, я поняла…
И собралась уже войти, но в последний момент полу-
обернулась, спросила:
— Не знаешь, как он заболел? Как это произошло?
— Только со слов Турпаши-аги. Наш султан, да будет
он вечно жив и здоров, пожелал испить после трапезы
воды из протекающего рядом ручья. Его попытались
отговорить, здраво рассудив, что вода здесь, конечно,
считается чистой, но чистота бывает разная. Однако
воля султана — это воля самого Аллаха, и не нам, про-
стым смертным, ее оспаривать. Воды принесли, и сул-
тан ее выпил. Но вот что должен тебе сказать: перед
тем, как поднести чашу к губам, он погрузил в нее лез-
вие своего кинжала. Того самого. Но, как видно, не
помогло…
— Благодарю.
И она вошла в покои, сама толком не зная, зачем
ей эти подробности. Какой кинжал? Какой еще «тот
самый» кинжал?! Что тут кроется, если кроется во-
обще? Или действительно просто случайность? Но
в том-то все и дело, что жизнь во дворце давно и бес-
поворотно приучила ее к мысли: ничего случайного
не происходит. Да и вся наша жизнь — лишь цепочка
из звеньев, каждое из которых крепко-накрепко свя-
зано с остальными.
Увидев Ахмеда, едва сдержалась, чтобы не запричи­
тать, не зарыдать в голос. Это уже был не Ахмед. На кро-
вати лежала бледная тень того, кто недавно повелевал
величайшей империей…
Она даже не могла толком понять, в чем дело, по-
чему не узнает этого человека, отчего образ ее Ахме-
да, сильного и мужественного, заменили вот на это —

217
безвольное, вялое… Не понимала, пока не увидела
его глаза — ко всему равнодушные и отстраненно
смотрящие в потолок. Ничего живого в них не было.
Даже боли.
Не зря эту болезнь зовут гнилой лихорадкой. Она
выедает человека изнутри, вытравляет его душу и на-
вечно застывает в глазах обреченностью.
Женщина не помнила, сколько так простояла, мол-
ча глотая слезы, прежде чем вздрогнуть от чьего-то
прикосновения. Лекарь. Эфенди Нарбани. Появился
откуда-то неслышной тенью, смотрел участливо и по-
нимающе, как могут смотреть только лекари, знаю-
щие, с каким недугом имеют дело, умеющие утешить
и подбодрить. Он мягко взял ее руку в свою — было
у него сейчас такое право.
— Не стоит так отчаиваться, моя госпожа, я много
чего повидал и скажу: всегда есть надежда на спасение.
Наш султан молод, а молодость никогда не сдается про-
сто так, она борется до конца, потому что жизнь толь-
ко начинается и смерти в начале пути тут нет места. Да,
на все воля Аллаха, но все же будем надеяться, что
Азраил на сей раз ошибется дверью, моя госпожа.
— Почему он так смотрит? — Женщина отчего-то
пока не решалась подойти ближе. Не веря себе, она
вдруг поняла, что просто боится это сделать. Боится
ощутить дыхание смерти, услышать ее крадущиеся ша-
ги, почувствовать на себе ее пронизывающий взгляд.
О Аллах, пусть минует нас чаша сия!
— Я дал лекарство, оно уже должно подействовать.
Главное сейчас — справиться с внутренним жаром, не
дать ему разгореться, заполыхать в полную силу. Я лишь
помогаю чем могу, а вся надежда на молодость нашего
повелителя и его жажду жизни. И нужен здоровый,
спокойный сон, это залог успеха. Думаю, мои снадобья

218
помогут, они сделаны на основе макового молока.
А дальше будем ждать, что возьмет верх — проклятая
болезнь или наш повелитель и его стремление жить…
Женщина слушала, не сводя взгляда с лица Ахмеда.
Показалось или что-то действительно в нем измени-
лось? В глазах появилось что-то осмысленное или это
всего лишь отблеск свечей?
— Я пока с твоего позволения, госпожа, выйду
к остальным, сообщу о состоянии нашего повелителя.
Будем возносить молитвы и ждать. Однако, о высоко-
чтимая хасеки-султан, повторюсь: надежда есть, но
она все же мала. Слишком много времени прошло
с тех пор, как недуг завладел телом повелителя. Слиш-
ком много…
Нарбани отправился к выходу, продолжая что-то
бормотать себе под нос про кисмет, время и надеж-
ду. Но женщина уже толком не слушала. Главное бы-
ло понятно: дверью Азраил не ошибся, пришел имен-
но туда и именно к тому. Отчего-то знала она об этом
точно.
Когда жестокая правда прорывается сквозь красивые
слова, укореняется в мыслях, то нет больше сил думать
ни о чем, кроме этой правды. Что ж, да будет так.
Сердце куда чаще выигрывает в своем знании прав-
ды, чем разум и даже душа.
Она наконец подошла к кровати, постояла некоторое
время рядом, не дыша, не шевелясь, словно призрак во
плоти. Потом осторожно присела и, чуть помедлив,
взяла горячую руку Ахмеда в свою ладонь. Другой
утерла слезы — мешали смотреть. Хотя, знает тот же
Аллах, все бы отдала, чтобы этого не видеть.
Кожей чувствовала, как горит тело Ахмеда, как смер-
тельная болезнь пожирает его изнутри, оставляя за
собой выжженную пустошь.

219
— О мой повелитель и владыка, что мне делать? Как
помочь тебе? — прошептала в каком-то исступлении.
И знала твердо: скажи ей сейчас Аллах: «Отдай свою
жизнь за него, и он будет жить» — отдала бы, не раз-
думывая.
Ахмед словно услышал. Дыхание, до этого частое,
затрудненное, словно воздух, прежде чем достичь гру-
ди, прорывался сквозь какие-то преграды, вдруг успо-
коилось, стало чище. Взгляд обрел некую осмыслен-
ность, перестал упираться в потолок, скользнул мимо
окон, миновал было женщину, но через мгновение
вернулся, задержался на ней — и она с внутренним тре-
петом разглядела в этом взгляде узнавание. Зацепился,
подобно якорю корабля, блуждающего ранее в пустом
безбрежном море, и уже не отпускал ни на секунду.
Губы, потрескавшиеся от внутреннего жара, шевель-
нулись, и женщина расслышала на выдохе, горячем
и сухом:
— Рад тебе…
И она опять заплакала, но уже от облегчения. Хоте-
лось верить, что Ахмед сражался и победил, вернулся
оттуда, откуда не возвращаются, долгое плавание на-
конец завершилось и он снова тут, рядом, в сознании
и добром здравии. Или хотя бы на пути к нему.
А еще он сжал пальцы на ее ладони. Слабо, неуверен-
но, но это было пожатие, которое сказало куда больше,
нежели слова.
— И я очень рада тебя видеть, мой Ахмед. Ты нас всех
напугал, но меня особенно. Зачем надо было пить ту
воду? Ну зачем?
Разумом понимала, что не о том говорит, сделан-
ного уже не воротишь, но не смогла удержаться: сна-
чала упрекнуть, а потом пожалеть. В очередной раз
словно увидев и услышав все со стороны, поняла: это

220
получилось у нее не просто по-женски, а скорее по-
матерински. И знала: она сейчас права той женской
правотой, когда виновных ищут даже среди своих, но
все равно готовы отдать за них собственную жизнь.
Однако понимала и то, что здесь и сейчас это уже име-
ет мало смысла. Аллах рассудил по-своему. Ему, как
всегда, видней.
— Перестань… — поморщился Ахмед, и в глубине его
зрачков на миг мелькнуло раздражение. А потом сразу,
без какого-либо перехода, в них снова образовалась
пустота. Он будто всматривался куда-то внутрь себя,
что-то искал там и не находил. На лбу выступили круп-
ные капли пота, и женщина потянулась за влажным
платком, что вместе с кувшином и большой пиалой
находился на столике рядом с кроватью. Вытерла пот
с лица больного, протерла и грудь. Ахмед не шевелился,
опять безучастный, безвольный. Наверное, снадобье
Нарбани уже начало действовать в полную силу.
Она заботливо, как больному ребенку, поправила по-
душку под его головой — и ощутила тыльной стороной
кисти что-то твердое. Потянула к себе. Не веря своим
глазам, вытащила спрятанный в изголовье кинжал.
Тот самый. С янтарной рукоятью и резными ножна-
ми. Шнурок, вдетый в обоймицу ножен, свисал обесси-
ленной петлей.
Отчего бы повелителю правоверных и не держать
в изголовье оружие: ведь он остается воином даже на
ложе скорби. Но вид этого кинжала почему-то вселил
в нее страх. Веяло от него некой древней силой, зага-
дочной и недоброй.
Испуганным движением женщина быстро сунула
кинжал обратно под подушку. Неуверенно посмотрела
на Ахмеда — но тот, похоже, ничего не мог заметить
сейчас. Он опять впал в забытье, дыхание вновь стало

221
прерывистым, глаза закрыты, губы неподвижны. И лишь
пальцы все продолжали сжимать ее ладонь. Но сейчас
куда тверже, чем прежде.
И Кёсем наклонилась поцеловать их. Такими же го-
рячими губами…
***
…Она выдернула себя из трясины сна, как тянут из во-
ды утопающего: за волосы, безжалостно.
Вскочила. С бьющимся в груди сердцем подбежала
к окну.
Ночь висела за окном черным занавесом. Луны се-
годня на небе не было, но прямо напротив их комна-
ты — кажется, протяни руку и коснись — золотыми
точками был вышит по черному атласу ковшик Боль-
шой Медведицы.
Сафие-султан как-то рассказывала своим воспитан-
ницам, что лишь юные глаза могут рассмотреть в ручке
этого ковша крохотную мерцающую звездочку, чуть
повыше предпоследней из ярких. И с успокоенным
временем сожалением произнесла, что от нее-то самой
эта небесная искра давно уже скрыта…
(Была ли валиде в том сне? Кажется, нет. И не было
ощущения, что она есть где-то: пусть и в других ком-
натах, но в пределах досягаемости, среди живых.)
Махпейкер присмотрелась. Ей эта звездочка была
видна хорошо, даже щуриться нет нужды. И еще долго
так будет, по меньшей мере лет десять, наверно, две
трети от ее нынешней жизни… Так далеко вперед даже
заглядывать неохота. За этот срок, конечно, многие
умереть успеют. Особенно те, кто стар уже сейчас.
В следующий раз, когда придет такой сон, надо еще
до пробуждения посмотреть на небо: видна ли в хвосте
Медведицы мерцающая искра?

222
Она невесело усмехнулась, оценив неосуществимость
этой мысли. Звезды восходят на небо ночью, она же,
засыпая, видит мир глазами проснувшейся женщины —
самой ли себя или кого-то иного, но днем, когда небо
ослеплено солнцем…
Итак. Был ли в этом сне Ахмед? Да, был. И что-то
страшное случилось с ним. Или должно было случиться.
А еще был там кинжал. Он был, кажется, и в про-
шлом сне… какое-то воспоминание о нем, как и о ба-
бушке Сафие… А ведь она тогда его еще не видела
наяву, это случилось до их визита в янтарную сокро-
вищницу!
Махпейкер села на алебастровый подоконник. Сбро-
сила насквозь мокрую от пота рубашку: некому ее ви-
деть сейчас — подруги, Башар и Хадидже, спят безмя-
тежным сном.
Были ли они в этих ее видениях? Не вспомнить.
Сейчас, кажется, нет, а вот в прошлом сне… Нет, не
вспомнить.
Интересно, им самим приходят такие сны — или
только ей одной? А если приходят, то как их зовут
в этих снах?
А как зовут ее саму?
Это Махпейкер сегодня как раз запомнила: во сне ее
имя было Кёсем. То есть «самая любимая»…
Глава 10
НЕТ ПРАВИЛЬНОСТИ
В ВОЙНЕ

— Вот так и так, — показал один из близнецов (кажется,


Доган). — А потом так. И ничего ты не сделаешь с саблей.
— Сделаю, — возразил Аджеми.
— Да нет же, чудак ты. Дырка в сердце, три дырки
в печени, правое запястье проколото или вспорото —
хватит?
— А теперь смотри: ты делаешь свое «вот так и так», а я…
У них были пустые руки, все тренировочное оружие
было сложено на скамье в нескольких шагах отсюда, но
девушкам на миг показалось, будто в руках Аджеми воз-
никли сабля и круглый щит, а в правой руке Догана — тот
диковинный узкий клинок, правила боя которым он
сейчас объяснял.
Юный янычар двинулся прямо, но потом шагнул
в сторону, а следующий шаг был словно бы спотыкаю-
щийся — и из-под носка его сапога в направлении про-
тивника взметнулся клуб пыли; сам же Аджеми, подняв
невидимый щит над головой, чтобы оберечься от удара
в темя, стремительным движением будто упал вперед,
взмахнув невидимой саблей так, что от ее клинка не-

224
слышимый свист донесся. Доган же как стоял боком,
так и продолжал стоять; только качнулся вперед-назад
корпусом и вроде бы неспешно переступил с ноги на
ногу, словно танцуя. Он был к девушкам спиной, по-
этому им было трудно определить, что проделала его
вынесенная вперед рука.
— Убит, убит! — восторженно закричал Мустафа. —
Падай по-настоящему!
— Кто? — не понял Аджеми.
— Ты, — спокойно заключил Ахмед. — Ты все очень
правильно сделал, но ты убит.
— Будь у нас обоих сейчас в руках вместо воздуха
сталь, ты бы уже получил удар в затылок, — без злорад-
ства произнес Доган. И, видя, что парень все еще не-
доумевает, пояснил: — Изнутри. Раньше, чем пыль
накрыла бы мне лицо. А она ведь и не накрыла вовсе.
— В глаз думаешь попасть? — Аджеми посмотрел
недоверчиво.
— Почему думаю? Попаду.
— Попадет-попадет, — заверил второй близнец. —
И я попаду. В глаз, в ноздрю, в любую пуговицу на
твоем доломане. Но вообще-то даже и нет такой нужды.
— Вот именно, — кивнул первый близнец. — Неза-
чем в глаз попадать. Клинок эспады, он — не гляди, что
тонкий, — прямо сквозь лоб пройдет, эта кость ему не
помеха.
Девушки молча наблюдали за ними из увитой вино-
градом беседки: отдельно, но рядом. Очень удобное
это было место. Участвовать во всех игрищах мальчи-
шек было не то чтобы слишком утомительно, но, без-
условно, скучно. Да и незачем: на то и Аджеми, третий
партнер по тренировкам, чтобы никто из троих шах-
заде не остался без противника, а также, что еще важ-
нее, не сделался противником брата.

225
— Ты как их различаешь? — негромко спросила Мах-
пейкер.
— Раньше или теперь? — улыбнулась Башар. — Если
честно, то с самого начала я своего серебряного рыца-
ря узнавала по тесьме. А сейчас… уж и не знаю. Как-то
научилась. Видеть шнур мне больше необязательно.
Да и родинку тоже.
— А почему — «серебряного рыцаря»?
Насчет шнурка Махпейкер ничего спрашивать не
собиралась: тут-то все понятно. Медальон они увиде-
ли лишь в янтарной сокровищнице, а вот тесьму от
него не скроешь — и эта тесьма была на шее только
одного из близнецов.
— Фигурка такая на гидравлиде, — объяснила Башар,
подчеркнув это позой: выпрямилась, чуть склонила
голову, прижала к груди руку, — и та вдруг словно об-
леклась серебристой латной перчаткой. — Похож…
Очень похож.
— Пожалуй… — не очень уверенно согласилась по­
друга: на водяном органе было много фигурок. Рыца-
ря она вспомнила, но только позу, к лицу его так уж
внимательно не присматривалась. — Но тогда они оба
должны быть на него похожи.
( — В бою ятаган — оружие третье, а сабля — вто-
рое! — непримиримо доказывал что-то Аджеми. —
Главное же — вот!
Трудно было понять, что это за «вот», но руки он
сейчас держал так, словно в них находилось какое-то
древковое оружие: гвизарма, среднеразмерное копье
или бердыш-тебер с широкой лопастью лезвия и ро-
стовой рукоятью.
— Не та скорость, не та точность, не то взаимодей-
ствие с телом, рукой, зрением… — дружно отвечали ему
близнецы; их двухголосая речь, поначалу удивлявшая

226
и даже забавлявшая, давно уже воспринималась как
что-то привычное.
— Да ты понимаешь ли, — Аджеми обратился в про-
странство между Доганом и Карталом, — что такой
удар сметет тебя вместе со своей эспадой, как пу­
шинку?
— Этот «такой удар» меня даже не коснется, —
в один голос ответили те, одинаково пожав плечами.)
— Оба и похожи. Но узнавать у меня получается
только одного, — Башар как-то неопределенно повела
плечами. — То есть и второго тоже, но это уже, как
говорят мудрецы, методом исключения: кто не этот, тот
другой. А ты как своего отличаешь?
— Скажешь тоже — «своего»! — Махпейкер негоду-
юще фыркнула. — Никакой он не мой! И кто тебе во-
обще сказал, что я именно его узнаю, а не того же са-
мого Догана? Или не их обоих?
— Так как? — Башар смотрела на нее испытующе.
— Ой, вот хоть смейся, хоть нет, но я и вправду толь-
ко Картала научилась угадывать, — призналась Мах-
пейкер. — Причем точно так же: сперва по шее без
тесьмы, а теперь мне даже необязательно его шею ви-
деть, получается само собой. Ну и дальше тоже, как
у тебя: кто не Орел, тот Сокол. Только это совсем не
потому, что кто-то из них «мой»! — спохватилась она.
( — А вот куда ты денешься, если на тебя летит такой
взмах? — почти кричал Аджеми, показывая этот самый
взмах — по-прежнему пустыми руками, но с такой
энергией, что воздух снова будто бы засвистел, рассе-
каемый невидимым железом. — Куда, ну вот скажи?
Или скажешь, что отобьешь его?
— Шаг вперед, — пожал плечами Доган, — шаг
в сторону.
— Да не успеть же тебе с шагом!

227
— Еще как успеть. Это тебе только кажется, что такой
взмах мгновенен.
— Вечность для фехтовальщика, — подтвердил Кар-
тал. — А потом то же самое, что мы в прошлый раз
показывали: прямой выпад — и ты обнимаешь райскую
гурию. Или, если хочешь, можно на обезоруживание.
Принимаю на сильную сторону клинка твое древко
где-то вот здесь, а потом…
Сыновья султана молча следили за этой перепалкой.)
— Ну да, не твой, — кивнула Башар (подруга так и не
поняла, с иронией это было сказано или нет). — И ты
не его.
— Так ведь и ты покамест не его — того, который
твой, — резонно ответила Махпейкер. — Вот пусть
сперва наш господин и повелитель сдержит свое обе-
щание. Которое даже не клятва. А ведь и клятвы не
всякий шахзаде исполняет.
— Тем более не всякий султан, — мрачно согласилась
Башар. И тут же продолжила совершенно обычным
голосом: — Давай не зевать, а то смотри, как турчонок
разошелся. Кажется, мы им сейчас понадобимся как
умиротворительницы…
***
«Турчонком» они между собой называли Аджеми.
Против всех ожиданий, он оказался именно таков.
И странности его как раз этим объяснялись: не тем, что
парня перековывали заново, как топор в саблю, а тем,
что он сам себя ковал, вопреки умениям и намерениям
поставленных над ним кузнецов.
Причем первое, что ему предстояло перековать, —
это всеобщую уверенность, будто вояки из турок ни-
кудышные, а потому боевая мощь Блистательной Пор-
ты должна держаться на отуреченных иноземцах.

228
Прямо скажем, тяжкая это будет работа. Покамест
слишком многое подтверждает ту уверенность.
Совсем недавно янычары, ценнейшие из слуг Высо-
кой Порты, получили право официально заводить се-
мьи и записывать детей в корпус по праву наследства.
Вскоре пришлось, хоть и с кучей оговорок, это право
расширить и на правоверных как таковых, иначе ропот
бы пошел: ведь теперь набор в янычары не только про-
клятье, но и возможность карьеры. Ох и рванули туда
правоверные! Не сами почтенные отцы семейств, ко-
нечно, но младших сыновей в корпус проталкивать
норовили так, как в двери при пожаре проталкиваются.
Бакшиш платили, высокое знакомство отыскивали, на
кулаках друг с другом дрались и за бороды таскали. По-
тому что служба в янычарском корпусе — это не только
карьера для записанного туда сына, но и для всей его
семьи щедрый приварок.
К родичам своих верных слуг Порта великодушна:
такие налоговые поблажки им дает, что соседи и кон-
куренты от зависти бороды рвут клочьями. А уж само-
му янычару — как достигнет он хотя бы такого ранга,
в котором его называют баши, не говоря уж об аге, —
о, ему все пути будут открыты. И торговый или ремес-
ленный дом, в который он входит как «свадебный ага»,
процветет невозбранно. Особенно если управляет этим
домом его взаправдашняя семья: отец, дядья, старшие
братья, племянники. Причем семья турецкая, и ранее
пользовавшаяся всеми возможностями, доступными
лишь правоверным…
Ничего этого янычарские родичи не получат. Во вся-
ком случае, от Аджеми. Он из себя ковал настолько
правильного янычара, что и наставникам в Эндеруне,
поди, неловко становилось. Такие, как он, парчовый
пояс не носят, их удел — сложить голову в сражении еще

229
прежде, чем до среднего ранга дослужатся. И тем паче
не станет такой человек пользоваться для карьеры тем,
что он был другом юности султана. Самое большее —
попросит своего друга юности, когда тот станет наконец
султаном, оказать ему высшую милость: послать в опас-
нейшую из битв…
Когда девушки это про Аджеми поняли, им тоже ста-
ло в его присутствии неловко. Впрочем, надолго такое
чувство не задержалось. Просто приняли к сведению,
насколько он правильный, причем в первую голову как
янычар. И следили за тем, чтобы ни самим на эту пра-
вильность не напороться, ни чтобы другим она урона не
причинила. Хотя бы даже и самому Аджеми.
***
Подруги действительно могли сейчас оказаться необхо-
димы как умиротворительницы. Если они с этим еще
не опоздали: мальчишки как-то незаметно успели ска-
зать друг другу опасные слова и теперь стояли в полной
растерянности. Все. Почти все, то есть включая даже
Ахмеда — но исключая, конечно же, Аджеми.
— Отвечаешь? — твердо, почти презрительно сказал
он кому-то из близнецов, как и ранее, смотря в про-
странство между ними. — Уверен? О мой шахзаде,
прикажи, чтобы сюда принесли шесты: увидишь, как
твои янычары умеют биться древковым оружием!
Тут Аджеми наконец увидел Махпейкер с Башар
и все-таки сбавил тон: говорить резко в присутствии
девушек у него совсем не получалось.
— Не мои, а отцовские, — аккуратно вставил Ахмед.
Это он правильно сделал, потому что их сейчас слу-
шает или, во всяком случае, может слышать множество
посторонних ушей: дворец — он шкатулка с изобилием
сюрпризов. И раз так, то все должны знать, что пре-

230
столонаследник никоим образом не покушается на пре-
рогативы отца своего султана.
Посторонние уши, надо думать, все восприняли пра-
вильно. А вот Аджеми и близнецы даже не заметили
этой реплики. Стоят, глазами друг на друга сверкают,
яростно раздувают ноздри.
— А зачем тебе два шеста, янычар? — негромко про-
изнес Яхья, увидев возможность вмешаться. — Ты ведь
вроде хотел показать, как гвизармой против эспады
работать будешь. Ну так и одного хватит. Будет у тебя
шест как тяжелый и очень длинный клинок для боя на
дальней дистанции…
Может, он тоже хотел стать умиротворителем — но
отчего-то получилось наоборот. Аджеми и близнецы
разом гневно втянули в грудь воздух…
— А рука — короткий клинок, — нейтральным тоном
заметила Башар, и воздух, втянутый в три груди, тихо
вышел наружу, так и не породив ни единого слова,
гневного или оскорбительного.
— Точно! — поспешил вмешаться Ахмед. — Равной
клинку ей не быть, но подспорьем она станет хоро-
шим…
— Вся рука, — согласился Доган. — И кулак, и локоть…
— И вот… — Его брат двумя «ножевыми» движени-
ями, тычковым и горизонтальным, продемонстрировал
вторые суставы пальцев, а потом еще и тычок большим
пальцем обозначил. — В кадык, в висок…
— И локоть с коленом, — подхватил Аджеми. —
И пояс, сапог на ноге, ватный халат, плащ, что носят
поверх доспехов. И булыжная мостовая — если берешь
чужой город или защищаешь свой. Стены зданий, кам-
ни пролома в крепостной стене, даже земля под нога-
ми, если сошлись прямо в поле, — все это оружие. Про-
верено жизнью!

231
— И смертью, — разом кивнули близнецы. А потом
с огорчением добавили, тоже вместе: — Жаль, что это
не получится…
Они с Аджеми в недоумении посмотрели друг на
друга, точно стараясь понять, из-за чего именно совсем
недавно были готовы сцепиться.
— Что не получится? — Голос юного янычара звучал
не менее пылко, чем минуту назад, но вот неприми-
римость куда-то делась.
— Где не получится? — заинтересованно спросил Яхья.
— Ничего, кроме игры клинков, — ответил янычару
Доган.
А брат его тем временем объяснял среднему шахзаде:
— В правильной схватке. На войне, конечно, всякое
случается, тут иной раз коварство поможет, внезап-
ность или хитрые приемы какие. Но в ней-то, войне,
точно ничего правильного нет. Вообще.
В воздухе снова повисла недоуменная пауза — и Мах-
пейкер почувствовала, что тут опять пришло время жен-
ской мудрости. Потому что для мужчин, пускай они
и мальчишки, выбраться из этого тупика выше сил.
— Султан сражается только на войне, — строго про-
изнесла она.
Пауза продолжала длиться, делаясь все более нелов-
кой. И вдруг младший шахзаде, Мустафа, звонко рас-
хохотался. Мгновения не прошло, как смеялись уже
все: юноши и девушки, потомки султана и совсем ему
не родичи.
— Да… — проговорил наконец Ахмед, обессиленно
смахивая с глаз слезы. — Повеселили вы меня сегодня…
На войне так не пофехтуешь, права моя гёзде: что-то
мы, дураки, без женщин могли бы?
«Даже родиться не смогли бы!» — чуть не съязвила
Махпейкер, но сумела промолчать.

232
— Там другие навыки в цене, другое оружие, — про-
должал шахзаде. — Без доспехов, как вы тут показывали
сейчас, пусть простолюдины дрекольем бьются, а в до-
спехах — вообще совсем отдельное искусство… (Близне-
цы кивнули.) И таких прыжков с подшагом, такой игры
ног — ее не будет, когда через миг после прыжка под
ногами скользкая накренившаяся палуба. (Близнецы
снова кивнули, очень даже понимающе.) Или осыпаю-
щиеся камни стенного пролома. (Тут уже кивнул Адже-
ми.) Когда стоишь в тесном строю, когда под задницей
лошадь, или по нее же в трупах увяз, или выше ее в воде.
Когда ты уже сам несколько раз задет, а конца бою не
видно… Что?
— Все верно говоришь, — подтвердил ближайший из
близнецов, а потом они заговорили не хором, но напере-
бой: — В абордажном бою сабля стоит больше эспады,
там-то машешь не прицельно. Ну и с эспадой бывает
неправильный бой, если противников трое. И пускай ты
успел превратить их в двоих, в следующий миг все равно
приходится разить и держать на разные стороны одно-
временно. Тут без оружия левой руки умрешь сразу.
— Так-то, братья Крылатые, — подытожил Ахмед. —
Вы моих… отцовских янычар не смущайте. В делах
войны они, даже ученики, поученее вас будут.
«Крылатые» — так с недавних пор в их компании
называли близнецов. Оно и верно: Доган и Картал,
сокол и орел, оба с крыльями.
— Но мы ведь и говорим — неправильно все это, — не
то согласился, не то оспорил Доган.
— Нет правильности в войне… — поддержал брата
Картал.
Они снова замолчали.
— А когда не на войне, скажешь, все обязательно по-
правильному? — подзадорил Яхья.

233
— Да нет, что ты. — Картал даже улыбнулся, как удач-
ной шутке. — Если пешие, без доспехов, один на один
и не на войне — тоже может быть неправильно. Вот
в пору юности наших отцов…
— А они у вас что, разные? — фыркнул Мустафа
и тут же ойкнул: ладонь Ахмеда весомо опустилась ему
на плечо. Такими вещами не шутят.
— В пору юности наших отцов, — тем же тоном про-
должал Картал, — при дворе франкского падишаха Ан-
ри повздорили несколько его беев. То есть cперва по-
вздорили двое, но их друзья, которые…
Махпейкер с удивлением глянула на свою подругу:
та словно бы подобралась.
— И дошло у них до поединка, как то среди франков
заведено, — увлеченно вел рассказ Крылатый: в сторо-
ну девушек он даже не покосился. — Утром вышли они
вшестером на окраину, те, кому надлежало сражаться,
встали друг против друга — ну и друзья их, в попытках
помирить противников сами окончательно поссорив­
шиеся, тоже эспады обнажили. Первыми ринулись в ата-
ку двое из числа друзей, и стала эта атака для них по-
следней, ибо, сделавшись из друзей врагами, в слепой
ярости думали они не о том, как защищаться, а о том,
чтобы убивать, — в чем и преуспели мгновенно. Потом
сошлись двое других друзей и бились на равных…
— Но оказался их поединок столь же краток, как у пер-
вой пары, — подхватила Башар.
Картал, вне себя от удивления, захлопнул рот с яв-
ственно различимым зубовным лязгом. Среди мальчи-
шек прошло какое-то движение, бурное, но незавер-
шенное: изумились все.
— …Поскольку один из них, саксонец родом, изго-
товился к бою по-старинному, как с мечом и в доспехах
сражались, — бесстрастно продолжила Башар, будто по

234
книге читала. — А противник его, узрев несовершен-
ство этой стойки в их положении, сделал глубокий вы-
пад и смертельно пронзил своего друга-врага. Тот же,
взмахнув клинком, будто в руке у него была сабля, об-
рушил на голову своего убийцы рубящий удар.
— И упали они вместе, — нет, это сказал не Картал: тот
все еще пребывал в глубоком недоумении. Но вот брат
его, Доган, опомнился раньше. — И был потом побе-
дитель унесен с поля схватки, можно сказать, замертво,
и лечили его долго искуснейшие врачи, но длительное
время пребывал он меж жизнью и смертью, на ноги же
встал через шесть недель, а мог бы и не встать вовсе,
тогда это единоборство тоже завершилось бы вничью.
Аджеми удовлетворенно кивнул, получив хоть частич-
ное подтверждение своей давешней позиции. А Доган
на мгновение замолк, словно перебросив девушке воз-
можность повествования, как в игре тряпичный мяч
перебрасывают. Башар, подхватив этот невидимый мяч
без промаха, продолжила:
— И всю последующую жизнь надвигал он берет до
самых бровей, ибо остался у него после того удара шрам
через весь лоб. Но завершим рассказ о нем, поскольку
тем временем вступили в поединок те двое беев, которые
и должны были драться, единственные из всех. Отчего-
то один из них, наиближайший падишахов любимец,
оставил дома кинжал для левой руки, потому сражался
только с эспадой в правой. Противник его видел это, но
не вложил в ножны свой кинжал, хотя так было бы бла-
городней; бился обоеручно, на что имел полное право,
пускай хвалить его за это и не приходится.
Девушка сделала паузу, отправив мяч повествования
обратно.
— А поскольку то была пора, когда эспадой уже мно-
го чего умели в атаке, но куда меньше теперешнего

235
в защите, — Доган выразительно глянул на Аджеми,
явно собиравшегося еще раз удовлетворенно кивнуть,
и тот передумал, — то трепал он своего врага, как сан-
сун, боевой пес, задиристую шавку треплет. Два десят-
ка схождений у них было, столько же ран он нанес
падишахову фавориту, не стремясь убить, а сам лишь
единожды оцарапан был. И, воистину, как израненную
шавку оставил валяться, сам же с насмешкой ушел,
зная, что смертельных повреждений его враг не полу-
чил, а потому не очень опасаясь гнева падишаха.
Снова пауза — и незримый мяч перелетает к Башар.
— И вышло у них, как в дастане про друзей купца,
которые помогали ему сесть на отходящий от причала
корабль, — без запинки продолжила она, — когда дру-
зья эти, неся его мешки с особо ценным товаром,
успевают взбежать по сходням — и остаются на борту
вместо него, потому что сходни тут же поднимают
и корабль отправляется в плавание; купец же с по-
следним мешком, на миг только опоздав, бесплодно
мечется по берегу, кричит вслед судну и рвет свою
бороду от досады. Однако в итоге все-таки получилось
так, что через месяц догнал купец тот корабль по бе-
регу и сумел на него сесть. Лучших лекарей прислал
франкский падишах для спасения своего фаворита,
и воистину искусны были они, и зажили все девятна­
дцать ран его, не прошло и четырех недель. Возлико-
вал любимец падишаха и решил, что достаточно здо-
ров он, чтобы сесть верхом на скакуна и, красуясь,
галопом промчаться…
Девушка замолчала — и ее собеседник, подхватив по-
следнюю подачу, завершил эту историю:
— …Однако он решил так, а его раны — иначе. От-
крылись две из них, и истек он кровью, даже не успев
вернуться с верховой прогулки. Вот так, месяц спустя,

236
завершился тот поединок, ставший из парного шестер-
ным и унесший жизни четырех участников, лишь чу-
дом не пятерых.
Замолчав, они смущенно переглянулись, сами недо-
умевая по поводу того, что сейчас проделали. Трое
братьев-шахзаде, брат-Крылатый и юный янычар смо-
трели на них в полном остолбенении.
Махпейкер была поражена меньше всех: она-то зна-
ла, из какого рода ее подруга, насколько она умна и па-
мятлива, — так что дивиться ли, если с детства прислу-
шивалась к рассказам старших? Не столь уж и далеко
владения «падишаха франков» от родных краев ны-
нешней Башар, а дела его еще ближе. Поди, на далеких
островах в Андаман-дениз 1 тоже обсуждают, в меру
своего знания, события во дворце Топкапы, гадают, кто
кого убил или убьет…
Вздрогнув, она соскочила с этой мысли, как с вы-
мощенной мрамором дорожки на мягкую траву пере-
скакивают.
— Да… — наконец нарушил тишину Ахмед. И этим
как бы подал знак: мальчишки зашевелились. Кто пожал
плечами, кто недоверчиво хмыкнул, кто в восхищении
цокнул языком.
Башар и Доган облегченно рассмеялись и, не глядя
друг на друга, каждый отшагнул назад: он — к брату,
она — к Махпейкер. И вот теперь та удивилась по-
настоящему: Башар прерывисто, учащенно дышала, на
щеках ее пятнами разгорался румянец, скромно опу-
щенные веки подрагивали… Да что с ней случилось?

Андаманское море — условная восточная граница Индийского


1

океана, там, где он «упирается» в побережье Индокитая. Для От-


томанской Порты начала XVII в. это фактически предел Ойкуме-
ны: о более удаленных землях и водах уже не существовало сколь-
ко-нибудь достоверных сведений.

237
— Дикие люди, — скривив губы от отвращения, про-
говорил Аджеми.
— Кто? — озадаченно поинтересовался Ахмед.
— Да беи эти франкские. И их падишах, если он такое
дозволяет. У нас ничего подобного невозможно.
— А-а, ну да… — Не пристало будущему султану ис-
пытывать неловкость в разговоре со своим янычаром,
тем более с юным учеником янычарской школы, но что
тут поделаешь: он почувствовал себя неловко.
И остальные тоже уперлись взглядами кто куда, лишь
бы не смотреть в глаза Аджеми. Только самый млад-
ший, Мустафа, расцвел ехидной улыбкой, ощутив себя
взрослее хоть кого-то. Много взрослее…
Хотя, строго говоря, Аджеми прав: такое в Блиста-
тельной Порте действительно невозможно. Зато воз-
можно другое. Многое другое.
— Увидеть бы, как это происходило… — В голосе Му-
стафы явственно прозвучали мечтательные нотки. —
Своими глазами…
— Да, неплохо бы, — согласился Ахмед. — Только для
этого или пленных франкских беев придется раздобыть,
или их страну завоевать сперва.
— Будет сделано, — твердо пообещал юный янычар
с таким видом, словно он только ждет приказа, чтобы
осуществить это единолично.
Мустафа фыркнул от смеха, Ахмед, хмуро глянув на
младшенького, осуждающе покачал головой, Яхья как-
то странно провел ладонью по лицу, и глаза его вдруг
блеснули.
— Да зачем такие сложности, о мой шахзаде? — уди-
вился Доган. — Сейчас и без этого покажем!
Глава 11
ПРОНЗЕННОЕ СЕРДЦЕ

Близнецы непостижимым образом умели в самые ри-


скованные моменты повести себя так естественно, что
потом приходилось только гадать, вправду ли тот момент
был рискованным или это лишь почудилось. Вот и сейчас
даже опытнейшие придворные долго бы голову ломали,
каким тоном следовало произнести «мой шахзаде», над-
лежало ли при этом повернуться к Ахмеду, к вообража-
емой точке пространства между ним и следующим по
старшинству Яхьей — или к самому младшему из сыно-
вей султана, потому что он и высказал желание. Как ни
поступи, все чревато тяжкими последствиями. А тут —
ррраз! — и все уже позади, да не просто позади, но
словно и не было ничего, как по широкой дороге прошел
Крылатый там, где иному по натянутому канату балан-
сировать пришлось бы. Братья-шахзаде заинтересован-
но следят, как Доган направляется к каменной скамье,
на которой сложено оружие для матрака, уверенно вы-
бирает там один из ротанговых клинков…
За размышлениями о том, как все это братьям-Кры-
латым удается, Махпейкер пропустила мгновение, ког-
да Башар вдруг тоже оказалась возле той скамьи.

239
Все охнули разом, словно девушка туда и вправду по
канату над бездной прошла. Больше всех растерялся,
кажется, Доган. Он-то был уверен, что показательную
схватку ему предстоит провести со своим братом. Все
в этом были уверены…
Башар по-прежнему скромно смотрела вниз, на ли-
це ее уже не было румянца, с дыханием она тоже спра-
вилась… В общем, мальчишек это могло обмануть —
и обмануло. А обмануть Махпейкер подруга, конечно,
даже не собиралась.
Молча выбрала себе такое же оружие, как у До-
гана: длиннее и тоньше тех обычных тростей, кото-
рыми на пару со щитами упражняются, зато само
словно бы с малым щитом, укрепленным перед ру-
коятью. Эти штуки сегодня Крылатые с собой при-
тащили, с ними один из них и показывал прием, вы-
звавший такое возмущение у Аджеми… с чего все
и началось…
Надо полагать, это тренировочные копии тех эспад,
достоинства которых близнецы так воспевали.
— Тебя и этому учили тоже? — с непонятным вы-
ражением спросил Ахмед.
— Нет, о мой повелитель! — безоблачно, с нарочитой
наивностью ответила Башар. — Не учили. Но я это
видела: и… там, и здесь тоже, сегодня. Я хорошо все
запомнила. Ты увидишь, как бились на том шестерном
поединке, мой шахзаде.
— Н-ну, ладно, — чуть поколебавшись, ответил стар-
ший из сыновей султана. Неуверенно улыбнулся. —
А и вправду, посмотрю-ка я, так ли искусны мои гёзде
в франкских боевых плясках, как в турецких!
Всем — почти всем, кроме одного, — опять сдела-
лось неловко: уж слишком ясно было, что это сказано
для Аджеми, в присутствии которого будущий султан

240
Оттоманской Порты поневоле ощущал себя именно
турецким владыкой. Разве что сам Аджеми ничего
такого не заметил, ну так ведь он вообще для этого
слишком прям и даже, пожалуй, прост. Настолько
прост, что сейчас в глубоком недоумении смотрит на
Башар, замершую с тренировочной эспадой в руках.
Хмурится. Ему, как правильному ученику Эндеруна,
все-таки тяжело свыкнуться с мыслью, что девушки
могут общаться с ними — мужчинами! — на равных,
а тем более принимать участие в оружейных состяза-
ниях. Но понимает, что не ему тут, во дворце, такое
решать. Кроме того, он ведь и появился здесь позже,
чем они: каждая из девчонок — и Башар, и Махпейкер —
уже успела сделаться для шахзаде и близнецов «своим
парнем»…
Ахмед снова улыбнулся и подал знак: начинайте.
***
Башар отсалютовала клинком. Доган, немного помед-
лив, повторил ее движение. Он до сих пор выглядел
слегка растерянным, но когда встал в фехтовальную
стойку, преобразился, сбросив с себя все чувства, слов-
но плащ уронил с плеч.
Это совсем не напоминало те шумные и верткие
схождения, которыми так богат матрак. Девушка и па-
рень словно пятились друг от друга, перемещаясь вдоль
одной линии, как канатоходцы. Махпейкер вдруг по-
няла: им просто ничего иного не остается делать; то,
что у них в руках, соответствует франкской эспаде —
а ее тонкий и легкий клинок движется быстрее, чем
тело. От него нельзя уходить в сторону, нельзя и под-
ключать оружие левой руки, вот почему они щиты не
взяли, и вот почему малый щит перемещен на само
оружие. Нельзя работать клинком на рубящем ударе

241
и почти нельзя на полосующем. Не получится просто.
Не успеть…
И сблизиться нельзя. На состязании — проиграешь,
в бою — умрешь.
А еще именно поэтому, наверно, близнецы давеча
сами не знали, радоваться ли такому. Они ведь так хо-
рошо владеют навыками рукопашной схватки, во вся-
ком случае, хвастаются — и вот теперь у них, получа-
ется, это сокровище отбирают.
— Береги глаза! — коротко и страшно выкрикнул Ад-
жеми, мгновенно поверив, что это настоящий бой.
Совершенно невозможно было понять, кого он предо-
стерегает.
Махпейкер так не думала и за подругу не боялась:
оба фехтовальщика понимали, что может натворить
ротанговая трость при тычке в открытое лицо или гор-
ло, и держали тренировочные клинки ниже, на уровне
корпуса. Но все равно сердце у нее на миг захолонуло.
Перемещаясь в боковой стойке, они несколько раз
качнулись туда-сюда, будто невидимая линия между
ними вдруг стала даже не канатом, а длинным шестом
или копейным древком, позволяющим давить, вклады-
вая силу в толчок. А потом движение вдруг сделалось
однонаправленным: Доган, с оружием в руках забыв
обо всем, вдруг впал в раж и начал теснить свою про-
тивницу, как бычок антилопу. Выглядело это… нет,
все-таки не страшно, однако Махпейкер пришлось еще
раз специально напомнить себе, что бояться нечего.
Снова глянула: не опасно ли подняты скругленные
острия ротанговых эспад? Как будто нет, хотя движут-
ся они с почти не уследимой для взгляда скоростью.
Их по-прежнему разделяло то пять-шесть шагов, то
семь-восемь, клинки Башар с Доганом ни разу не скре-
стили, но оказалось, что даже при этом можно теснить.

242
Шаг по мраморной вымостке, шаг по гравиевой до-
рожке, еще два прямо по траве — и вот уже за спиной
Башар та самая скамья, с дубинками и щитами на ней.
Сейчас девушка наткнется на нее и проиграет схватку.
— Сзади! — предупредил ее Аджеми.
— Стой! — в один голос крикнули второй брат-
Крылатый и Ахмед. Это, кажется, касалось скорее
Догана.
Все они опоздали: выкрик застиг фехтовальщиков
уже в воздухе. Башар и не думала больше отступать,
а Доган не собирался останавливаться. Они вдруг мет-
нулись друг на друга прыжком, мгновенно перекрыв
дистанцию, на которой, казалось, только камень или
метательный нож достать может, а не эспада в руке.
***
Махпейкер увидела, как ротанговый клинок упруго
выгнулся, ткнувшись Башар под грудь; выпад девушки
тоже достиг цели, но об этом Махпейкер, мгновенно
бросившаяся на помощь подруге, даже не подумала.
Мальчишки тоже сорвались с места, но они снова
опоздали. Доган опередил их, он даже Махпейкер опе-
редил, первым успев подхватить на руки медленно осе-
дающую Башар. Сам кособочился, но держал крепко,
даже слишком крепко: девушка, морщась от боли, по-
пыталась вывернуться. Парень на это не обратил вни-
мания, а вот Махпейкер украдкой перевела дух. Но все
равно бережно переняла подругу у Догана, а когда тот
все-таки не понял, что надо разжать руки, отпихнула
его локтем, решительно, даже злобно: он виноват, ви-
новат, виноват, очень сильно виноват — и пусть хоро-
шо запомнит это!
Тут подоспели остальные мальчишки, тоже напу-
ганные тем, что показ фехтовальных приемов вдруг

243
превратился во взаправдашнее смертоубийство (по
крайней мере им так казалось), — и, страстно желая
помочь, спасти, утишить боль, поскорее зажать не-
существующую рану, опрокинули их троих наземь,
сами тоже на ногах не удержались. Покуда разбира-
лись, где чья конечность, Махпейкер быстро оттащила
Башар на шаг от образовавшегося завала. Она уже
поняла, что ничего по-настоящему страшного не про-
изошло: крови на платье не было, ребра (она быстро
прощупала) оставались целы, то есть подруга отделалась
просто ушибом, пускай болезненным и сбившим ды-
хание.
Она сидела прямо на траве, обнимая Башар, полу-
лежащую лопатками у нее на коленях. Рядом, осто-
рожно распутываясь, поднимались с земли мальчишки:
некоторые из них еще были уверены, что пострадавшая
девушка находится где-то под грудой их тел, так что
стремились быть одновременно и быстры, и аккуратны
в движениях. В общем, на них сейчас забавно было
смотреть, но следовало удержать улыбку, потому что
неправильно смеяться над будущим повелителем пра-
воверных, даже если ты — его гёзде и вам нечего скры-
вать друг от друга.
Вам-то нечего, но вот ведь и другие его подданные
сейчас рядом. То есть будущие подданные. А пока что
всего лишь братья и друзья.
Кроме того, смешнее всех выглядит сейчас не Ахмед,
а Доган, все еще испуганный и раскаивающийся.
А вообще-то, можно ведь смеяться не вслух, а дви-
жением глаз, прикосновением рук, голосом тела…
И говорить так тоже можно, во всяком случае, если
сидишь рядом, тем более в обнимку.
В гареме такую манеру разговора осваивают раньше
многого иного…

244
«Больно тебе?» — спросили пальцы Махпейкер, бе-
режно прикоснувшись к боку Башар.
«Да так… — неопределенно шевельнула плечами
подруга. — Ой, вот здесь не трожь! А вот здесь можно».
«Значит, все-таки больно, — констатировала Мах-
пейкер. — А встать ты действительно не можешь?»
«Да ты что, смеешься, что ли? — Башар возмущен-
но изогнулась. — Но пусть эти дурачки еще немного
себя пообвиняют».
«Не все они себя обвиняют. — Махпейкер легонько
качнула подбородком. — Вот этот, сама видишь, стоит
как стоял».
Башар шевельнулась — в том смысле, что, мол, пу-
скай: даже лучше, если в обрушившейся на них (ну,
почти на них) куче сражающихся окажется на одного
бестолкового мальчишку меньше. Хотя, вообще-то,
и он мог бы побеспокоиться.
«Ну вот такой он, значит, — одновременно сказали
они друг другу, по-прежнему бессловесно. — Впрочем,
какая нам разница: мы ведь предназначены не ему!»
Окончание этой фразы у них получилось не вполне
одинаковым. Махпейкер нахмурилась, пытаясь по-
нять, отчего так, — но тут время беззвучных речей
завершилось.
— О мой шахзаде, прикажи — пусть скорее позовут
госпожу Жирафу! — Аджеми махнул рукой куда-то
в сторону решеток, отделяющих двор состязаний от
женской половины дворца.
— Дурак!!! — Ахмед замахнулся было, но не ударил;
закрыл лицо рукой и мучительно покраснел. Ясно же,
юный янычар знать не знает, что за зверь такой «жира-
фа», для него это просто имя Хадидже. Но раз уж он ее
поминает сейчас — значит, ему известно, когда и по
какому поводу она проявила себя как целительница…

245
Нет тайн во дворце: ни в женской его половине, ни
вот тут…
***
Это случилось, по меркам их нового бытия, давно. Ад-
жеми тогда всего на пару тренировок здесь появился. Еще
не было ясно, надолго ли задержится он в кругу шахзаде…
а если да, то вытеснит ли из этого круга двух девчонок-со-
рвиголов или они сумеют остаться там «своим парнем»?
Мог и вытеснить, сам того не заметив. Прост он был.
Потому когда вышел на поединок с Ахмедом — а это, по
выбору шахзаде, был кистан-матрак, соответствующий
не поединку на саблях, но, можно сказать, дубинному
бою, — то честно и просто бил своего противника ко-
роткой деревянной палицей, ну и сам принимал от него
ответную меру. Тут не подобие сабельной схватки на
легких ротанговых клинках, где можно взять искусством,
дубинный поединок — лупи да терпи.
Янычар-то, даже на первых годах обучения, терпеть
привычен. А вот сыновей султана иному учат.
Хорошо они сразились, Ахмед по общему числу уда-
ров верх взял. Очень хвалил своего напарника по со-
стязанию, а пропущенным попаданиям даже посмеи-
вался: мол, ерунда все это. Так весел был и беззаботен,
что даже Крылатых ввел в заблуждение (во всяком слу-
чае, так тогда казалось), тем более своих младших бра-
тьев, об Аджеми и говорить нечего. А вот девушки, рев-
ниво и настороженно наблюдавшие за этой тренировкой,
что-то заподозрили. И потом, когда кистан-матрак по-
дошел к концу и все, кроме Ахмеда, покинули трениро-
вочный дворик, Махпейкер с Башар затаились, украдкой
проследили за старшим шахзаде.
Нашли они его в этой самой беседке — без сил лежа-
щим прямо на полу и едва сдерживающим слезы. Ко-

246
нечно, никому он не мог рассказать о таком, никому
не мог доверить заботу о своих ссадинах и кровоподте-
ках. Им, гёзде, девчонкам, доверил бы это вообще в по-
следнюю очередь, но они его даже спрашивать не стали.
Ловко раздели в четыре руки («Лежи-лежи, о господин
наш и повелитель, у тебя от нас секретов не больше, чем
у нас от тебя!»), потом Башар помчалась за бальзама-
ми и притираниями, а Махпейкер, разорвав на полосы
свою нижнюю рубаху и вновь накинув платье, поспе-
шила с лоскутами к ближайшему фонтану, благо он тут
же во дворе журчал.
Обильно напитав ткань прохладной водой, вернулась
в беседку и умело наложила на все ушибленные места
влажные примочки. Ахмед, ежась от холода, пытался
было возразить, но она объяснила ему, бестолковому, что
это надо сделать как можно раньше, а то синяки надолго
останутся. «Откуда знаешь?» — спросил шахзаде совсем
плачущим голосом: уже понял, что перед гёзде может по-
зволить себе роскошь не притворяться. Махпейкер только
фыркнула: «А ты как думаешь, господин и повелитель?»
Тут подоспела и Башар: не с бальзамами, а со встре-
воженной Хадидже, которая и отвечала перед валиде-
султан за эти бальзамы, а также за прочий набор для
малого целительства. При виде «жирафы» Ахмед, толь-
ко что лежавший пластом, чуть не выскочил из беседки
в чем был — то есть в одних только мокрых лоскутах.
Насилу они убедили своего господина и повелителя, что
раз уж Хадидже тоже его гёзде, то и от нее у него се-
кретов быть не должно. Ей ведь так или иначе вскоре
делить с ним ложе.
Хадидже, бедняжка, сама заливалась багрянцем и ни
на что, кроме синяков, взгляд поднять не смела. Ахмед
в конце концов даже посмеиваться над ней стал, как
давеча над пропущенными ударами…

247
***
«Госпожа Жирафа» с лекарской сумкой на сгибе локтя
уже спешила к ним, проскользнув сквозь узорную ка-
литку. Никто не успел бы за это время ее позвать. Во-
истину — нет тайн во дворце!
Махпейкер подхватила Башар под мышки, Хади­
дже — под колени. Доган, бледный, по-прежнему
сквозь землю готовый провалиться от чувства собствен-
ной виноватости, сунулся было помочь им, но Мах-
пейкер сердито посмотрела на него, и парень действи-
тельно чуть не провалился сквозь землю.
Вдвоем девушки быстро внесли подругу в беседку,
она совсем недалеко была. Мальчишки остались снару-
жи, даже отступили на несколько шагов: беседка для
них сразу превратилась в «женскую половину».
— Я в него тоже попала, — улыбнувшись, шепнула
Башар. — Посмотри: он заметил это или нет?
— Сейчас заметил. — Махпейкер, встав коленями на
резную скамью у стенки, осторожно раздвинула зеле-
ное сплетение виноградных лоз, глянула сквозь него. —
Ого, еще как заметил: стоило ему тебя в наши руки
передать — сразу о себе вспомнил… Здорово ты ему
пониже пояса ткнула!
— Именно туда, — Башар снова улыбнулась, — а он
мне — в сердце…
— В печень скорее, — рассудительно заметила Ха-
дидже.
— Слушай, что ты делаешь?
— То, что должна. — Хадидже говорила спокойно,
но тем «взрослым» голосом, ослушаться которого бы-
ло неловко: то есть можно, но сразу почувствуешь себя
по-глупому строптивой малолеткой. — Ну-ка, под-
ними руки…
Зашуршала ткань.

248
Махпейкер оглянулась — и увидела, что Башар лежит
навзничь, в одних шальварах: платье и рубашка акку-
ратно развешены на соседней скамье. На правом боку
ее набухает багровый до черноты кровоподтек.
— Ты вообще-то зря храбришься. — «Госпожа Жира-
фа» со всем тщанием прощупала ушибленное подребе-
рье, покачала головой, достала из поясного кошеля фла-
кон с бальзамом. — Терпи, сейчас немного больно будет…
— Ой!
— Да что ты как маленькая. Сейчас… вот так… Не-
много повернись, еще… Довольно. Что ж, повезло,
ничего страшного: считай, просто тростью получила.
Бывает…
— Думаешь, могло быть хуже? — Башар подняла
голову.
— Еще как, — серьезно кивнула Хадидже. — Совсем
невесело могло получиться. Он, наверно, хоть чуточку,
но все-таки удержал выпад.
— Ну… да, похоже, — неохотно признала пострадав-
шая. — Будь иначе, мне бы его не достать: вот настоль-
ко, насколько у него рука длиннее, он меня бы и про­
ткнул. А я до него только едва дотянулась бы, разве что
оцарапала… если настоящим клинком…
— Там и царапины достаточно! — тоном знатока со-
общила Махпейкер.
— Не всегда, — Башар произнесла это с не меньшим
знанием дела — Но, в общем, так, как получилось сей-
час, мы с ним обменялись равными ударами. Он мне
сердце пронзил… пускай печень, результат тот же.
А я ему — то, что для мужчин дороже сердца…
Она села на скамье, слегка поморщилась от боли, но
решительно потянулась к одежде.
— Оба вы пронзили друг другу сердце, — глядя в сто-
рону, тихо произнесла Хадидже. — Давно уже…

249
— Ой, скажешь тоже!
Минуту-другую три подруги сидели рядом, молча-
ли — слова были не нужны. Даже смотреть друг на
друга избегали.
— Он, смотрю, до сих пор приседает, трет неудобо-
называемое место… — нарушила молчание Махпейкер,
снова выглянув из беседки.
— Правда? — забеспокоилась Башар. Торопливо
оправив платье, встала на скамью рядом, потянулась
к той же щели между виноградными лозами — и охну-
ла, болезненно скособочившись.
— Сиди! — хором ответили подруги, взяв ее за
плечи.
— Надо ему помочь… — тем же «взрослым» голо-
сом произнесла Хадидже, но осеклась.
— Сиди! — хором ответили на сей раз Махпейкер
и Башар, таким же движением придержав за плечи
старшую подругу. Та уже и сама сообразила, до ушей
залилась багрянцем: осматривать «неудобоназывае-
мое место» ей совершенно точно не подобает, они,
все трое, — гёзде шахзаде Ахмеда, а не его друзей.
По-видимому, Догану все же досталось слабее, чем
могло показаться. Он уже не был занят своим уши-
бом, а, судя по жестикуляции, всячески признавал
свою вину. Но с ним не соглашались. Ахмед, похоже,
настаивал, что он, допустивший этот поединок, вино-
ват больше всех, второй близнец-Крылатый тоже свою
долю вины искал, даже Аджеми раскаивался, хотя уж
ему-то в чем себя винить? Наверно, в том, что имен-
но из-за его упрямства дело вообще повернуло к схват-
ке на эспадах, — да еще в том, что он слышал о лекар-
ских навыках Хадидже… но последнее, кажется, Ахмед
решил считать не имевшим места, а то ему самому
осталось бы только сгореть со стыда.

250
Двое младших шахзаде стояли чуть в стороне от сво-
их товарищей по матраку, не принимали участия в их
угрызениях. Ну, так они-то и вправду не виноваты: ни
Яхья, ни Мустафа.
— Наверно, хватит их мучить? — прошептала Башар.
— Им полезно, — неумолимо заметила Махпей-
кер. — Да они ведь не так уж и мучаются, иначе за на-
стоящим лекарем послали бы, а не только за «госпожой
Жирафой» (она улыбнулась Хадидже; та укоризненно
качнула головой, но тоже не удержалась от улыбки).
— Да, — подумав, согласилась Башар. — Мой сере-
бряный рыцарь сейчас испытывает страшную нелов-
кость от того, что он ударил девушку палкой, — но он
отлично понимает, что мы не сыграли с ним в ту же
игру, как вторая пара миньонов…
— Вторая пара кого? — чуть помедлив, спросила
Хадидже.
Насчет «серебряного рыцаря» вопрос не задала. Не
сочла важным — или и без объяснений догадалась
о фигурке на гидравлиде? Махмейкер с досадой на
себя саму подумала, что даже они с Башар, знающие,
насколько умна их подруга, порой воспринимают ее
поистине голубиную кротость как признак невелико-
го ума.
— Миньонов, — повторила Башар. — Это… ну, в об-
щем, те самые беи, приближенные франкского короля
Анри. У которых был шестерной поединок — и пятеро
в нем легли, причем четверо не встали. Мне-то о нем
знать положено, а вот откуда про этот бой слышали
Крылатые…
— Да уж почему бы им не слышать, — пожала плеча-
ми Махпейкер, — или не читать… Может быть, на том
же языке, на котором ты слышала-читала. Они ведь из
какого-то очень непростого рода…

251
— Ты права. Они не просты, — задумчиво кивнула
подруга. — Совсем не просты… Слушай, давай оклик-
нем мальчишек, жалко же!
— Подождут! — возразила Махпейкер не менее ре-
шительно, чем минуту назад. — Им полезно еще не-
много почувствовать себя виноватыми. Больше ценить
нас будут. Особенно твой тебя…
Тайн между подругами не водилось, так что при этих
словах в ее голосе проскользнула лукавинка.
— Выдумаешь тоже… — Башар зарделась. — Тогда уж
и твой — тебя.
— Наш — нас, — тихо поправила ее Хадидже. — Ах-
мед верен своему слову, но не искушай судьбу…
— Молчу-молчу. — Башар досадливо прижала ла-
донь к губам. — Ты, как всегда, права, госпожа Жи-
рафа.
— Пока еще — да…
Они снова помолчали, без слов понимая, что это
«пока» относится не к правоте, а к «жирафе». За по-
следние месяцы Ахмед словно бы подпрыгнул к небу,
резко прибавив в росте. С мальчишками такое случа-
ется: вот только что он паренек, которого называют
«юношей» лишь из почтения к его роду или статусу,
а через полгода — уже взрослый и рослый парень, юно-
ша без всяких оговорок.
Если так, то вскоре он перестанет быть ниже Хади­
дже. Но пока…
— Тебя валиде сюда направила? — спросила Мах-
пейкер, перебрасывая мостик разговора через течение
иного ручья.
— Разрешила мне к вам выскочить. — Хадидже
выделила первое слово. — Не направила. Я, увидев,
что стряслось, вскочила — а она не стала меня за ко-
су удерживать.

252
— Да ничего не стряслось вообще-то. А ты, значит,
так и сидела в полной готовности? — Башар кивнула на
сумку.
— Я-то что… При Сафие-султан сейчас дежурит кто-
то из младших евнухов, особо быстрый на ногу, чтобы
в случае чего за лекарем бежать. Эфенди Абдуррахман
сейчас там, у султана.
Младшие подруги недоуменно переглянулись. Аб-
дуррахман был искуснейшим из дворцовых лекарей,
и неудивительно, что он почти все время проводил при
повелителе правоверных: тому, по слухам, нездорови-
лось чаще, чем в прошлые месяцы. Гораздо труднее
понять, для чего он может понадобиться бабушке Са-
фие. То есть если для нее самой, то ничего удивитель-
ного: она ведь как-никак старше собственного сына.
Но если для внука…
Что тут делать лучшему лекарю Блистательной Пор-
ты? Пластырь на ссадины накладывать, синяки и шиш-
ки исцелять? Для этого и лекаря попроще более чем
достаточно. Да и самой Хадидже хватит.
Хватило же ее сейчас…
— Пока был матрак, она не волновалась, — пояснила
Хадидже. — А вот томак ее тревожит.
— А, вот в чем дело…
Томак. Вообще это в определенном смысле часть
матрака, поскольку все, чем занимаются в этом двори-
ке, и есть матрак: даже рукопашные поединки, даже
сегодняшняя «дуэль миньонов». Но если глянуть не
столь широко, то матрак — это когда щит в левой, де-
ревянный клинок в правой… короче говоря, подготов-
ка к настоящему бою и именно на поле боя. Там ведь
именно так все, остальные сочетания — от иблиса.
Поэтому томак — отдельно. Это бой на особого
рода бассалыках, «шнуровых» кистенях. Понятно,

253
вместо ударного ядра там мягкое било, мешочек с пе-
ском внутри чуть большего мешочка с шерстяными
очесами: иначе на каждой тренировке по меньшей ме-
ре один труп прибавлялся бы. Даже таким кистенем
можно ушибить довольно-таки серьезно, ну так голова
ведь защищена, на ней специальный тюрбан поверх
плотной шапочки фесского войлока. А при ударе по
телу томак не страшнее, чем основное оружие матрака.
Будущему воину на такие ушибы жаловаться смех и стыд.
Был какой-то мастер-томакчи, под руководством
которого шахзаде тренировались раз в неделю, но де-
вушки его никогда не видели: эти тренировки прохо-
дили, разумеется, за пределами гаремного двора. Сюда
томакчи путь был закрыт — и то чудо, что Ахмед как-то
ухитрился устроить дело так, чтобы братьев-Крылатых
пропускали. Ну, кому охота ссориться со старшим шах-
заде, которому, вполне возможно, совсем скоро пре-
стол наследовать.
Пара-тройка евнухов была томаку немного обучена,
и для них путь в этот дворик не запретен, однако их
здесь тоже не привечали: для юных шахзаде они пред-
ставляли слишком уж малый интерес. Во всех смыслах.
Прежде всего как напарники по тренировкам.
Махпейкер и видела-то этих евнухов лишь мимо-
летно, в самые первые дни появления Крылатых. Мо-
лоденький, еще с «цветочным» именем (Гладиолус,
кажется), и двое постарше, Лятиф и Илхами… или
Илхами не для занятий томаком приходил?.. Какая
разница, впрочем: теперь их сюда не зовут.
Но все равно непонятно, что тревожит Сафие-
султан.
— Бабушка… — пожала плечами Башар.
Наверно, она права. Бабушкам положено беспоко-
иться за подрастающих внуков. И не всегда получается

254
самой себе объяснить, почему что-то тревожит, а дру-
гое нет. Даже если эти вещи одинаково опасны. Точнее,
безопасны.
— Ладно, девочки. — Хадидже, похоже, приняла ре-
шение за всех них. — Давайте хоть мы не будем добав-
лять ей тревоги. Не за внука, так за одну из нас.
— Ой, и правда! — Махпейкер вскочила на ноги.
— И турчонка жалко, — добавила Башар. Она тоже
поднялась, старательно делая вид, что не замечает
устремленных на нее взглядов подруг — задумчивого
Хадидже и лукавого Махпейкер: «Да, как же, об Ад-
жеми ты думаешь, а не о своем Догане!»
Но они не успели сделать и шага к выходу из беседки.
Сзади кто-то демонстративно кашлянул и, не скрыва-
ясь, шумно завозился.
Девушки, одновременно вздрогнув, обернулись,
чтобы встретить ехидный взгляд Ахмеда. Старший
шахзаде, отделившись от товарищей, подобрался к бе-
седке сзади, раздвинул виноградное плетение и за-
глянул между лоз внутрь, как Махпейкер наружу вы-
глядывала.
— Ага, — громко сказал он, и в голосе было ехидства
не меньше, чем во взгляде. — Хитрые девицы не спешат
сообщить нам, что у них все в полном порядке.
— Почти так, о господин мой и повелитель, — на-
шлась что ответить только Хадидже. — Можешь успо-
коить cвоего друга: ему не довелось ранить женщину,
он лишь…
Она не договорила, потому что Ахмеда больше не
было рядом с беседкой: выяснив, что хотел, он уже
шагал к своим братьям и друзьям.
Юноши быстро обсудили что-то между собой, при-
чем было видно, что Доган и в самом деле испытывает
огромное облегчение, а Аджеми буквально руки к небу

255
воздел, благодаря Аллаха. Потом Ахмед кивнул в сто-
рону дальней стены двора — и все они отправились
туда, где на поворотных кольях были водружены за-
кованные в доспехи истуканы «крестоносцев». Там же
было сложено и оружие для сегодняшнего томака…
Не прошло и минуты, как весь тренировочный двор
заполнился грохотом и лязгом: мальчишки лупили по
истуканам так, словно вправду перенеслись во времена
хачлы сеферлери, крестовых походов, — и, стоя пле-
чом к плечу, отражали рыцарскую атаку.
Девушки молча переглянулись. Судя по звуку, там
пошли в ход не мягкие кистени, а кое-что куда как се-
рьезнее. Так что у бабушки Сафие в самом деле были
основания опасаться за своих внуков.
Или все-таки нет? Ведь они же не друг с другом ис-
кусством боя меряются, но отрабатывают силу и точ-
ность ударов. На «крестоносцах». А латный манекен,
как бы он ни был похож на рыцаря, ответный удар не
нанесет, это уж точно…
Глава 12
ОКОВЫ ТЕЛА

Визиты султана всегда вызывали у Махпейкер стран-


ную смесь изумления, восторга и еще одного чувства —
непонятного, едва уловимого. Насчет него она не зна-
ла, что и думать: вроде бы и приятен ей повелитель
правоверных, а вроде и не хочется приближаться к нему.
Да простится юной гёзде и то, и другое. Потому что
девушка из гарема имеет право только на одно чувство
к владыке Блистательной Порты, и чувство это — без-
мерное обожание. Мало ли, что эта девушка — ближняя
служанка матери султана, да и в гарем она входит не
султанский, а старшего из шахзаде! Султан над всем
властен. И над матерью своей, и над сыном, и над тем,
что им принадлежит.
Тем не менее обожания Махпейкер не испытывала.
Никогда.
Возможно, причиной этому была Сафие-султан,
которую появления сына в той части гарема, где вос-
питывались девушки для султанских сыновей, совер-
шенно не радовали. Но почему? Ведь валиде должна
осознавать, что три наследника — это мало, очень
мало. Случись в Истанбуле, к примеру, эпидемия

257
оспы, и династия Османов может попросту перестать
существовать!
(Эти мысли, конечно, посещали Махпейкер прежде
всего в ту пору, когда все трое шахзаде, включая Ахме-
да, были для нее безликими, безвестными и, по правде
сказать, безразличными фигурами, обитающими где-то
в дворцовых высях. Сыновья владыки, старшему из
которых она должна принадлежать. Если судьба не рас-
порядится иначе.)
Или просто дело в том, что терпеть третью невестку
валиде уже не в силах? Нрав-то у Сафие-султан горя-
чий, это Махпейкер знала куда лучше других, как-
никак числилась в ближних служанках. Но точно так же
знала она, что валиде прекрасно умеет этот самый нрав
свой обуздывать, как опытный всадник горячего жереб-
ца, и направлять его умелой рукой туда, куда надо.
Иными словами, показывала валиде свой гнев лишь
тогда, когда намеревалась с его помощью чего-либо
добиться.
Слухи ходили разные, но одно Махпейкер знала
твердо: что-то тревожило Сафие-султан. Причем тре-
вожило настолько, что во время визитов султана Мех-
меда она могла отправить своих любимиц куда угодно
с самыми незначительными поручениями, а то и на-
казать их за пустячную провинность, лишь бы они не
попадались на глаза султану.
Мехмед появлялся всегда внезапно — и жизнь юных
обитательниц гарема, до того скучная и монотонная,
расцвечивалась яркими, буйными красками, превра-
щаясь в изысканный праздник. Султан возлежал на
подушках и смеялся, осыпая сладостями девушек, тан-
цующих перед ним. Доставались гостинцы также и тем,
кто играл на музыкальных инструментах, пел или про-
сто поддерживал беседу об изящных искусствах.

258
Бывало, что евнухи несли за повелителем Осман-
ской империи несколько ларцов, доверху набитых
драгоценными побрякушками. В такой день султан
бывал особенно милостив, щедро одаривал девушек
налево и направо, а валиде казалась особенно мрачной
на фоне своего сына. Облаченная в черное Сафие-
султан выглядела старой вороной, предвещающей бе-
ду, а султан в цветном халате был подобен калифу из
сказки. И что из того, что толстый и неуклюжий?
Какое кому дело до удушающего облака благовоний,
окутывающих повелителя? Он мужчина, что хочет —
то и делает, какие притирания предпочитает — такими
и пользуется. Зато веселый, добродушный, щедрый,
умный, добрый… наверное.
И поневоле закрадывалась в головы даже самых
благоразумных странная мысль: а не пресытился ли
султан двумя клячами, волей шайтана, не иначе, ока-
завшимися у него в женах (ну ладно, в старших на-
ложницах, какая разница-то…)? Может, ищет он ко-
го помоложе, порезвее? Какую-нибудь милую бойкую
девушку, наполненную радостью жизни, способную
согреть и сердце, и ложе? Может, вот оно, счастье —
только руку протяни?
Однако властная старая ворона все время вьется во-
круг, каркает, мешает этому счастью. Она, конечно,
султанская мать, но не пора ли ей на покой, с ее дурац-
ким нежеланием помочь подопечным? Может, стоит
как-то отвлечь внимание валиде да подсесть повелителю
под бочок, улыбнуться зазывно, изогнуть стан, чтобы
показать безупречную гибкость, натренированную га-
ремными наставницами-калфа?
Калфа тоже во время визитов султана явно нервнича-
ли. И совсем не так, как это делают учительницы, стре-
мящиеся повыгодней продемонстрировать прелести

259
лучших учениц, а значит, и собственную цену. Вовсе
нет — калфа скорее напоминали базарных торговок, из
последних сил пытающихся вырвать из лап обезумев-
ших янычар остатки товара. Уж и не вспомнить, кто
принес в гарем это сравнение: мало кто из девушек
успел побывать на таких базарах, да и те — в качестве
товара… причем такого, к которому не янычары тянут-
ся. Но оно прижилось.
Итак, базарные торговки. Или же…
— Они похожи на женщин, защищающих собствен-
ных дочерей, — сказала как-то Хадидже после очеред-
ного визита Мехмеда.
Хадидже, кстати говоря, полностью была на стороне
Сафие-султан. Она считала, что их покровительница
не станет волноваться зря, да и пустых запретов от нее
никто никогда не слыхал.
Башар в целом подругу поддерживала, хотя и гово-
рила порой, что валиде вполне может просто делать
ставку на молодого султана, а не подкладывать моло-
деньких наложниц под султана старого.
— Он же скоро умрет, — горячилась Башар, вспле-
скивая руками. — Не сегодня, так завтра.
— Ну, — рассудительно отвечала на это Махпей-
кер, — если посмотреть, сколько раз при мне гарем
хоронил султана, так у него с полдюжины могил уже
наберется. И это только на моей памяти…
Хадидже и Башар в ответ на это только хором пры-
скали, закрываясь рукавами, и разговор прекращался.
Действительно, если верить хотя бы трети слухов,
бродящих по гарему, хотя бы третьей части шепотков,
которые переносил ветер, хотя бы каждым третьим
прекрасным устам, шепчущим новости кому-нибудь
в изящное ушко, то оставалось лишь удивляться, по-
чему шахзаде Ахмед до сих пор не воссел на трон

260
Блистательной Порты. О загадочной болезни Мех-
меда судачили все кому не лень, а не лень было мно-
гим. Говорили даже, что матушка Яхьи воззвала
к Аллаху перед смертью, и он внял ее мольбам, на-
ложив на султана проклятье. Ну или же она воззвала
к шайтану, и тот исполнил ее просьбу. Иногда в ро-
ли взывающей выступала безымянная наложница,
казненная за измену. Также упоминали некоего обез­
главленного дервиша, голова которого, покатившись
по рынку, рассказала о султане очень много интерес-
ного…
В общем, понятным оставалось лишь одно: султан
Мехмед был толст, безобразен, вонял (именно так!)
благовониями… но при этом умел быть потрясающе
интересным собеседником. И просто чудесно щедрым
хозяином гарема.
Не то что валиде, шпыняющая бедных девочек по
поводу и без!
Эх, вот бы понравиться султану…
***
В этот раз — впрочем, как и обычно, когда дело каса-
лось султана Мехмеда, — слухи солгали. Якобы уми-
рающий султан явился в гарем, по обыкновению, со
сладостями и двумя ларцами подарков. Ласково улыб-
нулся девчонкам, тут же набежавшим со всех сторон,
и велел подать прохладительных напитков — да не
только себе, а прекрасным пери тоже! Всем присут-
ствующим здесь прекрасным пери!
Служанки забегали, а Махпейкер, не удержавшись,
бросила быстрый взгляд на валиде. И обмерла: Сафие-
султан выпрямилась, точно батыр, готовый к бою.
— Ты, — прошипела наставница, и Махпейкер дерну-
лась: сухие пальцы калфы сжали предплечье девушки, —

261
бегом вон в тот угол! Сиди там, улыбайся, глаза в пол,
на султана не глядеть!
Махпейкер торопливо повиновалась и совсем не
удивилась, обнаружив в том же самом углу кусающую
губы Хадидже и гневно раздувающую ноздри Башар.
Похоже, калфа отправила их подальше от султана
в самую первую очередь.
— Ужас просто, — пробормотала Башар вполголоса,
чтобы случаем не разгневать наставницу, отирающую-
ся неподалеку. — Можно подумать, что он горный гуль,
а не повелитель Османов.
— Сафие-султан знает, что делает, — быстрым
шепотом отвечала Хадидже. — Молчи и не пре-
кословь.
— И в мыслях не было, — тут же отозвалась Ба-
шар. — Просто я знать хочу, что именно происходит.
Махпейкер была с подругой полностью согласна:
дела и впрямь творились странные. На каждую де-
вушку, готовую пощебетать с Мехмедом, Сафие-сул-
тан обращала свой взор, блистающий таким гневом,
что девица моментально тушевалась. На глазах у До-
лунай, одной из любимиц Сафие-султан, даже вы-
ступили слезы от унижения. Словно подгадав этот
миг, калфа ухватила девушку за руку и грубо отпих-
нула от повелителя правоверных.
— Очень невежливо, — пробормотала Башар. —
Накажет или нет?
— Кто кого?
— Султан наставницу. Не все же им нас… нас-тав-
лять. Ну, не сам, конечно, но распорядится.
— Вообще-то должен… — вздохнула Хадидже,
и Махпейкер согласно кивнула.
Калфа вела себя совершенно неподобающим обра-
зом, и за такое просто не могли погладить по голове.

262
Султан озадаченно нахмурился. Краем глаза Мах-
пейкер увидала, как шевельнулись темные одежды
валиде: Сафие-султан ступила на шаг вперед. Боль-
шего Махпейкер заметить не смогла, поскольку не
рискнула поднять глаза. Но спустя пару мгновений
Мехмед громко расхохотался и обратился к другой
девушке с каким-то вопросом насчет недавно спетой
песни. Показалось или валиде облегчённо выдохнула?
Ну, калфа — та совершенно точно расслабилась,
как смертница после отмененного приговора.
В этот момент Мехмед вновь обратился к кому-то
с вопросом, и Махпейкер с ужасом увидала, как
вздрогнула Хадидже.
— Да, господин, — ответила она деревянным го-
лосом, — я читала эту поэму, однако моего ничтож-
ного разума не хватило, чтобы уразуметь то, что
я прочла.
А вот на сей раз калфа совершенно точно усмехну-
лась одобрительно.
— Кто-то еще читал? — обратился султан ко всем
девушкам, окружившим его. — Ну, хоть кто-нибудь!
Дернулась Долунай, получив, похоже, пинок от со-
седки, но смолчала. А вот звонкий голос Фатимы раз-
несся по всему двору:
— О султан, я прочла и нахожу эти строки подобны-
ми драгоценным жемчужинам, нанизанным на нитку
смысла!
На сей раз от валиде совершенно отчетливо донес-
лось: «Дура…»
— Куда девчонке разобраться в высокой поэзии? —
еще более отчетливо произнесла Сафие-султан. —
Только воображает о себе много…
— Нет-нет, я действительно в восторге! — защебета-
ла Фатима, и Башар удивленно округлила глаза.

263
Махпейкер ее очень хорошо понимала: впервые кто-
то настолько явно взялся перечить Сафие-султан.
— И впрямь дура, — вздохнула Башар. — Мало мы
с тобой ей уши драли…
Махпейкер потупилась, скрывая улыбку. Хадидже,
к надиранию ушей вовсе не причастная, тоже склонила
голову и печально вздохнула.
— О, милое дитя, иди же сюда! — весело расхохотал-
ся Мехмед. — Расскажи мне, что ты поняла в творении
великого Руми? Он был суфием, ты знаешь?
Дальнейший вечер Мехмед провел почти исключи-
тельно в компании Фатимы. Похоже, Сафие-султан
больше решила не вмешиваться. Или не могла уже
вмешаться.
Калфа переглядывались, но тоже не мешали Фатиме
завладевать вниманием султана. Долунай хмурилась,
однако сидела смирно. А Махпейкер и подруги слуша-
ли беседу, сидя в своем уголке, и все больше убежда-
лись: права была Сафие-султан, тысячу раз права!
Потому как шутки у султана оказались… странны-
ми. С каким выражением на лице, как пафосно декла-
мировал он:
Влюбленный — прах, но излучает свет
Невидимый его любви предмет! 1

А затем, усмехнувшись, добавил:


И то постигни, что свирель пропела,
Чтоб твой отринул дух оковы тела.

Здесь и далее цитируется «Песнь свирели» знаменитого суфий­ского


1

поэта Джалал-ад-дина Руми (1207—1273) в переводе Д. В. Ще-


дровицкого. Подобно многим произведениям Руми, «Песнь сви-
рели» не столько поэма в собственном смысле слова, сколько ми-
стическая притча.

264
В глазах у одной из наставниц подозрительно блесте-
ли слезы.
— Разве не прекрасно сказал мавлана 1? — вопросил
султан, и Фатима торопливо согласилась с ним.
— Тело — прах, — продолжил Мехмед, — но ради
возлюбленного дух способен на многое… гм… да, на
многое. И если двое сольются в едином, то будет так,
как сказал поэт:
Теперь едино наше бытие,
«Твоё» отныне то же, что «мое»!
Отныне мы не будем, видит бог,
Разни`ться, как колючка и цветок!

Что-то недоброе почудилось Махпейкер в том, как


султан произносил эти строки, что-то затаенное бле-
стело в тот миг у Мехмеда в глазах. Рядом снова вздрог-
нула Хадидже, так, будто ее объял неведомо откуда
взявшийся холод.
Когда Мехмед наконец поднялся с подушек, он не-
торопливо обвел взглядом дворик и сделал Фатиме знак
следовать за ним. Долунай расстроенно выдохнула
и закусила губу, не сдержав обиды. Кому не хотелось
бы получить такой же знак от султана?
Пожалуй, Махпейкер не хотелось бы. Что-то неуло-
вимо жуткое угадывалось во взгляде Сафие-султан,
отвернувшейся от происходящего и замершей, словно
черная статуя скорби, а также во вздохах наставниц,
опускавших головы и откровенно несчастных.
— Похоже, дело вовсе не в третьей невестке, — впол-
голоса заметила Башар.
1
Мавлана («господин наш») — прозвище Руми: уже не как поэта,
а как основателя мистического ордена дервишей «мевлеви». Этот
орден, существующий до сих пор, пользовался в Оттоманской
Порте большим влиянием.

265
— Ты тоже… видишь? — встрепенулась Махпейкер.
— Ай, да что тут видеть? Вот можно подумать, вали-
де с невесткой новой не справится! Или со старыми. Так
может думать лишь тот, кто не знает Сафие-султан!
В этот миг Фатима обернулась и показала всем язык,
явно торжествуя, — как тогда, в бане. И снова Махпей-
кер накрыло ощущение грядущей беды.
— Не забудь завтра принести госпоже валиде воды из
чистого фонтана, — произнесла вдруг калфа, и Мах-
пейкер с легким запозданием осознала, что обращают-
ся к ней. Ну разумеется, она ведь по-прежнему одна
из ближних служанок валиде, ее черед нести воду для
умывания…
— Конечно, наставница, — поклонилась она, стараясь
говорить как можно более вежливо. После дерзости
Фатимы легко было произвести на калфа хорошее впе-
чатление, а это могло означать какие-нибудь поблажки
в будущем…
Взгляд наставницы слегка потеплел, она кивнула
и отвернулась.
***
Утро было солнечным — как и предыдущее, и еще не-
сколько таких же точно перед ним. В саду щебетали
птицы, а распустившиеся недавно поздние розы ис-
точали дивный аромат.
Махпейкер легко сбежала по ступеням к Фонтану
девственниц, прозванному так за дивной чистоты воду,
струящуюся из него… и замерла.
Под молодой акацией сидела и плакала голая Фатима.
На ее плечах, спине и бедрах виднелись следы плетей
и синяки от чьих-то сильных пальцев. На шею была
наброшена петля, и поводок вторым своим концом был
привязан к дереву.

266
Что произошло? Фатима не сумела удовлетворить
султана и была наказана — не как в гареме, а жестоко,
тяжелой мужской рукой?
В этом случае помочь ей никак нельзя. То, что она
сидит здесь, привязанная, тоже входит в наказание.
И из-за деревьев за исполнением султанского приказа
могут наблюдать вездесущие евнухи — а то и сам султан,
если Фатима всерьез его обидела. Ведь могла же, малень-
кая дуреха, еще как могла — по неумению (обучение-то
не завершено!), малолетству или природной наглости.
В конце концов, та, что рискнула выступить против
самой валиде, и с султаном могла поцапаться, хоть от
этой мысли и сводит судорогой живот, а колени нали-
ваются свинцовой тяжестью.
Но Фатиме ни Аллах, ни шайтан не указ. Так что
и вправду могла!
Значит, помогать не надо. То есть открыто помогать.
Но ведь можно, проходя мимо, оступиться и вылить на
несчастную таз с водой. За это, конечно, может достать-
ся уже самой Махпейкер, однако вряд ли сильно — не-
уклюжесть в гареме хоть и осуждается, но не почитается
неприемлемой. Научиться быть желанной и ловкой
можно, это дурной характер придержать куда сложнее…
Решено, так и следует поступить. В конце концов,
уж кто-кто, а Махпейкер знает, каково оно — томить-
ся под палящим солнцем без глотка воды!
Махпейкер, старательно не глядя на Фатиму, подо-
шла к фонтану, набрала в кувшин воду для умывания,
пошла обратно… и тут воздух застрял в ее гортани,
а медный сосуд вывалился из рук, окатив водою подол
платья.
Фатима не плакала — у нее были вырваны глаза. И на
щеках виднелись не дорожки слез, но застывшие кро-
вавые потеки.

267
А поводок оказался удавкой, крепко и безжалостно
захлестнувшей шею девушки. Давно уже мертвой.
Успевшей закоченеть.
Махпейкер не помнила, как она бежала обратно,
спотыкаясь и нелепо взмахивая руками, как Рухшах
самолично подала Сафие-султан таз, полный кристаль-
но чистой воды, невесть кем принесенной… Помнила
лишь руки валиде, перебирающие ее волосы, и повели-
тельный голос, тоже обращенный невесть к кому (ка-
жется, мелькнули на периферии зрения чьи-то незна-
комые тени):
— Оставьте девочку в покое! Довольно с нее. Она
увидала не то, что должна была видеть. Но она будет
молчать, верно?
Махпейкер судорожно кивнула, давясь рыданиями.
— Вот так, милая. Успокойся. На, выпей отвара
и приляг…
Кажется, в отвар были подмешаны какие-то совсем
особые травы; по крайней мере Махпейкер заснула
почти мгновенно. А потом стало легче.
И, вспоминая мертвую Фатиму, Махпейкер осозна-
ла все-таки, какие знаки посылал ей Аллах, пытаясь
оградить неразумную от того, что ждало ее, поддайся
она на уловки чудовища.
А еще Махпейкер поняла, что именно испытывала
она каждый раз, глядя на великого султана Мехмеда.
Это чувство называлось гадливостью.
Глава 13
ВРЕМЯ РЕШЕНИЙ

Шепот, глухие голоса, едва заметные покачивания го-


ловой, предупреждающий взмах ладони… Гарем слов-
но создан из сплетен и недомолвок, они скользят по
коридорам, точно змеи, висят над головой каждой на-
ложницы, как те шелковые удавки, которыми душат
султанских сыновей и братьев. Кровь Османов про-
ливать нельзя, а нынче это правило, если судить по га-
ремным пересудам, было нарушено.
Махпейкер шла — почти бежала — по длинным из-
вилистым коридорам дворца, пытаясь осознать, зачем
она это делает, что именно делает, но все заслоняла
лишь одна мысль: Ахмед жив.
Кажется.
Точно гаремные сплетни не утверждали ничего.
Но что-то все же случилось вчера, и кто-то из султан-
ских сыновей пострадал.
А кто-то пролил кровь брата.
Махпейкер пытались удержать — и Башар, и Хади­
дже чуть ли не повисли у нее на плечах. «Куда ты,
глупая? Зачем? Вот только тебя в павильоне «Клет-
ка» недостает! Будет нужда — вызовут, неужели сама

269
не понимаешь? А сейчас сиди тихо, как попугай в на-
крытой клетке, не высовывайся!» Она вырвалась.
И сейчас мчалась, не разбирая дороги.
А впрочем, все же разбирая. Еще во времена их счаст-
ливых, беспечальных посиделок с Доганом и Карталом
Ахмед, посмеиваясь, показал девушкам потайной ход.
Забавный такой, смешной, они этот ход называли «Два
чулана и подвал». Вначале нужно было отпереть одну
комнатенку, где хранились всякие старые халаты. Откры-
валась она легко: замок там висел только для виду. Оттуда
скрытая пыльной шторой арка вела в другую комнатушку,
еще более тесную, лишенную окон. Туда еще при дедуш-
ке Ахмеда сгрузили старые кувшины водоносов, боль-
шие, простой лепки — да так, видно, и забыли об этом.
Султанские сыновья разгребли завал глиняных уродцев,
обнаружив под ними люк, плотно прикрытый крышкой,
сливающейся с полом, почти незаметной. Вот тут уже
приходилось попотеть, чтобы откинуть эту крышку.
Впрочем, когда Ахмед вставил туда железное кольцо,
открывать подвал стало значительно легче.
В подвале было сухо и пыльно. Узкий коридорчик
вел прямиком под пустующую комнату, которую шах-
заде приспособили для своих нужд: боролись там, сра-
жались на детских войлочных кистенях, на прочем дет-
ском оружии… То есть это раньше было на детском,
а как сейчас — Махпейкер не знала.
Кто, когда, для каких-таких собственных нужд устро-
ил этот потайной ход? Теперь уже не узнать, а жаль…
По крайней мере Ахмед об этом своем незнании сильно
сокрушался. Он вообще всегда был любопытным, шах-
заде Ахмед. Полезное качество для будущего султана.
Девушка зажгла свечу и решительно открыла дверь
первого чулана. Как бы там ни было, что бы там ни
случилось, а она должна узнать правду!

270
Подвальчик был славен еще одной особенностью:
голоса из комнаты, под которой он находился, слыша-
лись так же ясно, как если бы говорившие стояли, от-
деленные от тебя только шелковой занавеской. Даже
шепот оттуда можно было разобрать. А спорившие
сейчас не шептались — орали во весь голос.
— Говорю тебе, Аллахом всеблагим клянусь — слу-
чайность это! Не хотел я нарушить договора! Аллах
и все ангелы его мне свидетели!
— Твой удар — случайность, и то, что в руках у тебя
был не тот кистень, — тоже… Как он вообще среди
оружия томака оказался?
— Не знаю, брат, жизнью клянусь, если клятве Ал-
лахом не веришь! Кто-то из слуг перепутал или забыл,
оставил с тех пор, как мы упражнялись шлемы «кре-
стоносцев» пробивать…
Это Яхья, поняла Махпейкер, застыв и вжавшись
в холодную, пахнущую горькой пылью стену. Пламя
свечи трепетало от дрожи в руке, восковые слезы норо-
вили стечь на пальцы.
Это Яхья. Он оправдывается. Но в чем? Что он на-
творил, какие клятвы нарушил?
— Я хочу тебе верить, брат. Клянусь бородой Про-
рока — мир ему! — больше всего на свете я хочу тебе
поверить! Но Мустафа лежит и не приходит в себя. Это
был подлый удар, Яхья, воистину подлый!
А это уже Ахмед. Никогда еще Махпейкер не слыхала,
чтобы Ахмед говорил таким голосом: глухим, сдавлен-
ным, словно схватил себя за горло и держит, боясь от-
пустить ярость, боясь сорваться… ибо что будет тогда?
Какие демоны проснутся в его израненной душе? Мах-
пейкер не знала. И не думала, что жаждет это знать.
— Но я дрался не с Мустафой! Я с тобой сражался!
Мустафа неожиданно влез!

271
— О, так этот замечательный подарок предназначал-
ся мне, да, Яхья?
Махпейкер дрожала, хотя в подвале было не так уж
и прохладно. Что происходит там, наверху? О чем
разговаривают Яхья и Ахмед? Она слышала каждое
слово — но было еще что-то, понятное обоим братьям,
однако не высказанное вслух.
Яхья меж тем горячился, голос его стал злым:
— Любые приемы хороши в сражении! Я уверен,
что сумел бы удержать руку, брат. Я горячился, ты
тоже, но у меня и в мыслях не было тебя убивать,
и я держу свои клятвы! А Мустафа влез между нами,
я просто не успел, пойми же!
Раздался глухой удар и стон. Поначалу Махпей-
кер стало нехорошо, но затем она поняла: Ахмед
ударил кулаком в стену, дабы найти выход перепол-
нявшей его ярости. Отбил руку, но немного успо-
коился.
А Яхья продолжал говорить, и интонации его стали
напевными, тягучими:
— Помнишь, как мы дали клятву? Ты собрал нас,
своих младших братьев, поклялся, если станешь султа-
ном, оставить нам жизнь, никогда не посягать на нее.
Мы были поражены твоим великодушием, Ахмед,
никогда мы и не думали ни о чем подобном. Шел-
ковый шнурок висел над моей головой, равно как
и над головой Мустафы, но ты отвел его, и я впервые
сумел вздохнуть полной грудью.
Махпейкер показалось, что кто-то ударил ее под
ложечку, разом вышибив из легких весь воздух. По-
думать только, не одни они думали о том, чтобы
раздавить ядовитую гадину, пробравшуюся в султан-
скую семью, не одни они всем сердцем хотели по-
хоронить проклятую традицию убивать султанских

272
братьев! Ахмед тоже… какой же он замечательный,
какой правильный, самый лучший в мире!
Девушка вновь задрожала, но уже не от холода, а от
нахлынувших чувств, а потому чуть не пропустила
слова Ахмеда, сказанные тихим, злым голосом:
— Да, я поклялся. Поклялся Аллахом и Пророком,
мир ему! Но точно так же поклялись и вы, Яхья. Вы
оба клялись никогда не поднимать руки на своих бра-
тьев. Что же ты наделал, Яхья, что же ты наделал…
— Брат!
Отчаянный крик — и мгновение спустя братья,
кажется, плачут в объятиях друг друга. А Махпейкер
стоит в подвале, не нужная там никому, но почему-
то счастливая.
— Никогда так больше не делай, Яхья, слышишь?
Поклянись мне!
— Клянусь, Аллахом клянусь…
— Не надо Аллахом. Просто пообещай.
— Конечно, я обещаю…
Пора уходить. Им сейчас обоим не до Махпейкер.
Но почему же так тревожно на сердце?
***
Небо над Золотым Рогом нынче было пронзительно-
синим, солнце не слепило, как обычно, а ласково гла-
дило щеки. Махпейкер смотрела — и слезы подступали
к глазам. Слезы светлой печали, будто ангелы сверху
пролили прозрачную, чистую воду.
Где ты, девочка Анастасия, мечтавшая стать птицей,
взлететь высоко-высоко в синее небо, а оттуда звон-
кой песней радовать людские сердца? Куда ты ушла,
в каких глухих краях затерялся твой след?
Нет тебя больше. Птицу посадили в клетку, и она
привыкла жить там, даже петь научилась. И пусть

273
песни другие — но птица ведь та же? Та же, да не та.
Оперение лоснится — у диких птиц так не бывает. Кры-
лья украшены изумрудами и рубинами — ведь летать
птице не нужно, стало быть, для чего еще ей крылья,
как не для прихотливых узоров на них? И голос стал
чище, отъелась на сладких хлебах.
Про вольную волю и вспоминать перестала.
Ну… почти перестала.
Лишь иногда в темные глухие ночи снятся забытые
лица, старые, давным-давно нехоженые тропки возле
родного села… Или днем, вот как сейчас, когда в воз-
духе звенит свободное птичье пенье, тянет поднять
голову и взглянуть на небо.
На давно потерянное, полузабытое небо.
И слезы текут по щекам, тихие слезы, которые вско-
рости высушит ласковое солнце.
В клетках птицы тоже живут. И даже бывают счаст-
ливы. Просто это совсем другое счастье, познать ко-
торое диким созданиям невозможно, не побывав
в неволе.
Наверное, страшное оно, это счастье — ну да какое
есть. И пока оно есть — хрупкое, ранимое, страшное, —
Махпейкер остается лишь беречь его, беречь как зени-
цу ока. Ведь беречь и хранить стоит лишь то, что в ру-
ках, а мечты не стоят и ломаного медного дирхема. Это
Махпейкер усвоила накрепко.
Поэтому она отводит взгляд от пронзительно-голу-
бого неба и пытается думать о делах насущных.
Мимо окна пролетает, распевая беспечальную пе-
сенку, вольная пичуга. Пусть летит. Не до нее сейчас.
На солнце наползает легкая тень от облачка. И пу-
скай через минуту-другую она рассеется, но она —
предвестник бури, какой, возможно, еще не видывал
Истанбул.

274
***
Валиде умирала. Она знала это, как листва знает, что
вскорости упадет с дерева и ветер понесет ее, сухую
и бездыханную, по кривым стамбульским улочкам.
Знала, как знает рыба, что попала в сеть и часы ее со-
чтены: не умом, но тем животным инстинктом, кото-
рый присущ всем творениям Аллаха на пороге между
жизнью и смертью. Валиде чувствовала приход Азра-
ила, его холодный немигающий взгляд и спокойное,
размеренное, но неотвратимое дыхание.
Ну что ж. Она славно пожила на этом свете: люби-
ла и ненавидела, была любимой и нелюбимой, по-
знала величие и унижение, радость и боль… Жизнь
ее напоминала роскошный персидский ковер, где те-
плые и ласковые тона чередуются с красно-черными.
И вот теперь пришла пора все завершить, и ткач снял
ковер с основы, дабы тот уступил место новому его
творению.
Когда Сафие была совсем еще юна и звалась Софи-
ей, она была уверена: то новое, что придет ей на сме-
ну, — это ее дети. Как же иначе? И природа вещей та-
кова, и старшие родственницы только об этом говорят.
Но сейчас… Сейчас она с последней горькой гордо-
стью бестрепетно признавалась сама себе: какое сча-
стье, что ей довелось уйти позже — пусть всего полу-
тора месяцами, — чем этот мир покинул ее сын. Ее
последний сын. Ужасный сын. С которым и она-то
могла справиться далеко не всегда, но никто иной не
мог вообще. Даже не пытался.
Поменяйся местами сроки их ухода — она осталась
бы без внуков.
Да… внуки…
Это тоже была боль, особенно немилосердная, по-
тому что ничего уже тут не исправить. Последние

275
месяцы все-таки оказались к внукам жестоки. Правда,
старший, ее «маленький большой внук», доставлявший
больше хлопот, чем оба остальных, неожиданно по-
взрослел. И теперь он пройдет по жизни, опираясь на
плечо славной девушки, одной из ее девочек. Не той,
о которой сперва думал он сам, но… ничего. Все еще
впереди. Все у него, у них, будет.
Но вот двое других…
Младший с разбитой головой простерт на ложе скор-
би, и бабушке уже не узнать, встанет ли он на ноги,
а тем более вернется ли к нему разум… Другой, сред-
ний, тот, который чуть не отправил брата в царство
смерть… с ним случилось что-то странное. Возможно,
худшее, чем телесная погибель. Будь валиде жива, она
сумела бы доискаться до истины (где это видано, чтобы
отпрыск дома Османов мог вот так взять и бесследно
исчезнуть, пропасть без вести, пускай даже и поделом
ему?!), но думать о себе как о живой ей уже не при-
ходилось.
Стоило ли об этом жалеть? Сафие не знала. Сама
она любила жизнь, однако там, наверху, виднее, кому
оставаться в этом мире, а кому уходить.
Важно ведь не это. Важно, будут ли жалеть о ней,
ушедшей, те, кто останется здесь, будут ли живые про-
клинать день, отнявший у них хорошего человека, или
благословлять минуту, в которую ненавидимое ими
презренное существо испустит дух.
Если второе — то хорошо, что пришла пора покинуть
этот мир. Ну а если первое… в общем-то, наверное,
тоже хорошо. Стало быть, жизнь ее прошла не зря,
а смерть — что ж, все умирают. Бессмертен лишь Аллах
и ангелы его.
Ангелом Сафие не была никогда. Значит ли это, что
после смерти она попадет в ад?

276
Нет, сказал отец строго. Нет, София, твое место — на
небесах.
Валиде даже не успела удивиться тому, что здесь,
в гаремных покоях, делает венецианский губернатор.
Он, впрочем, тут же ответил на так и не заданный во-
прос. Поглядел удивленно и спросил сам:
— Разве ты не хотела на бал? Я достал приглашение,
подписанное самим дожем. Почему ты еще не готова?
— Я готова, отец! — пылко воскликнула шестнадца-
тилетняя София Баффо. На ней было белое платье, на
руках — белые перчатки, высокую прическу украшало
белое перо и нити жемчуга.
— Вот и хорошо, — кивнул отец. — Идем, малышка
София. — И вдруг отстранился от нее, окинул внима-
тельным взглядом, словно впервые рассмотрев по-
настоящему, покачал головой: — Ах, моя малютка
стала совсем взрослой…
София беспечально рассмеялась и через несколько
минут уже танцевала на балу у дожа — том балу, куда
так никогда и не сумела попасть.
А на губах умирающей валиде Сафие застыла юная,
удивленно-светлая улыбка. Словно в ее жизни только
что случилось нечто очень хорошее.
***
Ночь накинула на Истанбул черное покрывало, укра-
шенное мерцающими звездами. Цветы в гаремном са-
ду пахли отчаянно и одуряюще, как будто цвели по-
следний день в жизни и хотели привлечь к себе всех
ночных бабочек до единой, а цикады трещали так, что
заглушали журчание фонтанов. Дневная жара нако-
нец-то спала, да и на широкой постели Ахмеда уже
откипели страсти и его «луна счастья», Махфируз,
утомленно откинулась на шелковые подушки.

277
Хватит Хадидже носить имя, которое не выражает ее
сущности. Пусть она и стала первой наложницей Ах-
меда, пусть именно ее сын будет старшим, однако имя
ей все равно не подходит. Не Хадидже, а именно Мах-
фируз, только так.
Ахмед приподнялся на локте и задумчиво разгляды-
вал прелестную юную женщину. Та словно почуяла
внимание своего мужчины, открыла глаза, томно и за-
зывно улыбнулась.
— Не сейчас, — вздохнул Ахмед, укладываясь рядом.
Махфируз покорно опустила ресницы, всем своим
видом отметая даже саму возможность ослушаться воз-
любленного.
— А помнишь, как вы бегали по гарему? — внезапно
спросил Ахмед. — Башар еще евнухом переоделась…
И ловко же вы меня тогда обманули!
— Ох, — притворно содрогнулась Махфируз, но гла-
за ее смеялись. — Я против была… ну, поначалу.
— Но шайтан находит подход к тем, кого мечтает со-
вратить, — расхохотался Ахмед.
— Да уж, тут ты кругом прав.
В спальне снова воцарилась тишина — не напря-
женная, а расслабленная, будто кошка уютно свер-
нулась и посапывает между двоими. Удивительная
гармония мужчины и женщины, такую редко можно
увидеть.
— Аллах благословил меня, — вырвалось у Ахмеда.
Махфируз поглядела удивленно, но ничего не от-
ветила. Впрочем, Ахмед уже успел хорошо изучить
бывшую «госпожу Жирафу» (нет, теперь она уже не
выше его!) и понял: что-то ее беспокоит. Но что?
Видят небеса, у Махфируз нынче столько проблем,
что, если утопить их в Черном море, оно выйдет из
берегов. Да и Средиземное, наверно, тоже.

278
Гарем нынче подобен клубку ядовитых гадюк, и каж-
дая норовит побольней укусить соседку. Ахмед в от-
рочестве совсем немного времени провел в павильоне
«Клетка», но этого хватило, чтобы не обольщаться
относительно дворцовых порядков. Равно как и насчет
того, кто благоденствует и процветает в гареме.
Махфируз… не слишком-то могла здесь преуспеть.
Конечно — тут на губах Ахмеда появилась немного
самодовольная улыбка, — если не все, то многое сейчас
в воле человека, возвышенного Аллахом, в жилах ко-
торого течет кровь Османов. В числе прочего такой
человек способен заставить уважать выбранную им
женщину, заставить защищать ее и беречь. Ну, почти
всегда способен…
Улыбка Ахмеда увяла. Нет. Не всегда.
Но если его Махфируз кто-нибудь обидел, то эта
скверная собака будет умолять о смерти, почитая ее для
себя наивысшей милостью!
— Что с тобой, любовь моя? — спросил Ахмед как
можно более мягко. Женщина поглядела на него роб-
ко, почти испуганно, и Ахмед сдержал мимолетный
порыв гнева, ибо не должна возлюбленная бояться
своего милого, не должна, не простит Аллах такого!
Но он вроде бы ничем не обидел ее… — Махфируз,
я вижу, ты печальна. Кто заставил сердце твое гру-
стить? Говори и ничего не бойся, клянусь Аллахом,
я не обижу тебя!
— Мой повелитель… — Она повернулась к Ахмеду,
и поза ее выражала глубочайшее почтение. — По-
велитель сердца моего, со мной все хорошо. Ты из-
брал меня, ты открыл мне свое сердце и душу — что
мне еще нужно? Но я беспокоюсь о своих подругах.
Ты ведь знаешь, нынче для них настали… неспокой-
ные времена.

279
— Ты умеешь выражаться мягко, — хмыкнул Ахмед.
Душу затопило неизбывное восхищение девушкой,
которая, взлетев до самого неба — ибо как иначе может
быть, если ты избрана наследником Османов? — не
утратила доброты и человечности.
Ахмед действительно очень хорошо знал гаремные
порядки. Знал, каково сейчас приходится воспитан-
ницам покойной Сафие-султан. И если Махфируз
от забот ограждена милостью самого Ахмеда, то
Башар и Махпейкер действительно могут попасть
в беду.
Махпейкер… Почему-то сладко кольнуло сердце,
когда в памяти всплыло ее милое круглое личико,
веселая и всего лишь самую чуточку ехидная улыбка,
безобидные подтрунивания над подругами и даже над
шахзаде… Судьба этой девушки и впрямь нынче
в руках Аллаха.
А еще — в его, Ахмеда, руках.
Она ведь тоже выросла, Махпейкер, выросла
и изу­мительно похорошела. Может, и ей пора дать
но­вое имя?
Ахмед внимательно поглядел на женщину, лежащую
рядом. Махфируз ответила ему нежным взглядом из-
под длинных полуопущенных ресниц.
— Ты делаешь то, что я думаю? — спросил Ахмед
по-прежнему мягко, но в голосе его прорезался тот
самый интерес, что заставлял изучать любую мелочь,
попавшую в руки.
Как всегда, Махфируз поняла своего повелителя
абсолютно верно. Ему требовались не ловкие жен-
ские увертки, а прямой и честный ответ. Его Ахмед
и получил.
— Если ты думаешь, господин мой, будто я хочу,
чтобы взгляд твой остановился благосклонно на моей

280
лучшей подруге, то да, ты прав. Именно этого я и жаж-
ду всей душой.
— Султанские жены обычно находятся в ссоре, —
усмех­нулся Ахмед, откидываясь на подушки.
— Это дурная традиция, — парировала Махфируз,
улыбаясь. — Мне известно, что жены Пророка — мир
ему! — дружили друг с другом и всегда готовы были
прийти на помощь, если одна из них в этой помощи
нуждалась. Разве такая семья не должна служить при-
мером всем мусульманкам?
— Полагаю, должна, — склонил голову Ахмед.
— Стало быть, это замечательно, когда женщины,
отмеченные султаном или наследником султана, про-
живают в мире и согласии, как давным-давно делали
это жены Пророка — мир ему!
— Это замечательно, — серьезно ответил Ахмед, —
что у меня есть такая мудрая возлюбленная, способ-
ная в дни тревог заботиться не только о себе.
Махфируз смущенно зарделась, но в мыслях своих
Ахмед был уже не с ней. Она хорошая женщина,
замечательная, самая лучшая…
Просто Ахмед уже понимал, насколько сильно же-
лает другую.
Махпейкер. Луноликая. Нет, ей тоже пришел срок
сменить имя. Она будет… она будет — Кёсем. «Самая
любимая»!
Махфируз не обидится. В конце концов, ведь она,
третья из гёзде престолонаследника, стала первой икбал
султана! Первой, кого он возвел на свое ложе…
Ахмед с нежностью погладил по плечу лежащую ря-
дом с ним женщину. И, таясь, неловко улыбнулся,
вспомнив, каким был дураком, когда в незапамятные
времена — ого, чуть ли не больше года миновало! — от-
верг было ее, не желая, чтобы какая-то там женщина

281
могла смотреть на него сверху. Что ж, он тогда и вправ-
ду совсем маленький был. Во всех смыслах.
Да, ее-то отверг… а Махпейкер в ту самую ночь воз-
вел на свое ложе. Если это так называется. Ее — и Башар.
Ох, что это была за ночь… Наверно, за все время,
что стоит дом Османов, никогда еще ни один султан
или наследник султана не проводил так ночь с налож-
ницами.
Ахмед закрыл лицо руками, будто от стыда, — но
стыда не было. Он тихо засмеялся.
Что ж, теперь он разделит ложе с Махпейкер по-
настоящему. Она станет его хатун. Его кадынэ. Его
хасеки. Его спутницей жизни и матерью его детей.
И никогда Махпе… нет, Кёсем-хасеки не будет
враждовать с Махфируз-хасеки! И их дети не станут
друг другу врагами, не сделаются братоубийцами.
Ну а что касается Башар… Все ведь давно уже реше-
но и обещано, не так ли?

***
Восходит солнце над землею, отражается в неисчисли-
мых глазах творений Аллаха всемогущего — любезных
сердцу его певчих птах, легких и свободных, желтых
равнодушных глазах волков, лениво жмурящихся на
рассвет после удачной ночной охоты, зверей больших
и малых без числа.
Смотрят на солнце люди, сотворенные Аллахом по
собственному образу и подобию, — не щурятся, по-
тому что не набрало еще светило своей яркой дневной
мощи, не обжигает глаз, нежно стелет свет по небу,
исполосованному облаками, — красный, розовый,
оранжевый. Шар планеты провернулся вокруг оси
в своем вечном полете вокруг шара звезды.

282
Хотя и говорят некоторые богословы из самых ис-
товых, что не может Земля быть шаром — ведь тогда,
если идти все время на север, рано или поздно при-
дешь в края, где солнце не заходит целыми сутками.
А как же в этом случае поститься правоверным му-
сульманам, случись им зачем-то оказаться так далеко
на севере в священный месяц Рамадан? Когда нель-
зя есть-пить в светлое время суток? Придется такому
человеку либо согрешить перед Аллахом и отказаться
от соблюдения поста, либо должен он будет умереть
с голоду. А поскольку Аллах всеблаг, то не мог он дать
такого повеления, не мог так поступить ни с кем из
правоверных, а значит, не может Земля быть круг­
лой, что бы там ни говорили Аристотель и Клавдий
Птолемей.
Смеются ученые мужи над такими богословами
и знай себе перечерчивают таблицы движения светил,
созданные древними греками, а также мудрейшим Абу
Рейханом аль-Бируни, но ответа — как быть такому
правоверному — не дают. Наверное, не нужно за-
ходить так далеко на север, говорят они.
Просыпаются люди затемно для утренней молитвы,
самого благословенного в глазах Аллаха намаза фаджр, —
сразу как протянется над горизонтом тонкая белая ни-
точка «истинного рассвета», и до самого восхода можно
молиться, а потом кто-то досыпать ложится, а большин-
ство за дело принимается. Крестьяне — скотину кор-
мить, птицу выгонять, мастеровые — начинать нелегкий
труд на весь день, но сначала можно кофе выпить,
съесть кусочек вчерашней, совсем еще свежей выпечки,
собраться с силами и мыслями.
Влюбленные могут и не проснуться для фаджра — не
разбудит их напевный азан муэдзина, спят они, раз-
бросав по ложу руки и ноги, спят, как первые люди

283
в раю, голые, счастливые, золотые от восходящего
солнца.
Башар подняла голову, осторожно вытащила ногу
из-под живота Догана, с нежностью заглянула в его
полуутопленное в подушке лицо — мальчишка, совсем
еще мальчишка, губы пухлые, щеки гладкие, под носом
с крохотной горбинкой — тоненькая ниточка усов.
Красивый, словно принц из сказки, рассказанной лу-
ноликой Шахерезадой Гаруну аль-Рашиду.
В той сказке джинния Маймуна, жившая в римском
колодце, вылетела из него в развалины старого замка,
а случилось так, что именно там остановился на ночлег
прекрасный царевич Камар-аз-Заман, изгнанный от-
цом за непослушание. Ифритка тогда, будучи из пра-
воверных джиннов, поразилась красоте юноши и про-
славила Господа, воскликнув: «Благословен Аллах,
лучший из творцов!» А потом, повинуясь своей любви
и волшебной природе, начала спящего беднягу таскать
туда-сюда, приведя в движение сказку, начав события,
которые продлились долгие годы.
Башар погладила своего будущего мужа и господина
по теплой щеке и тоже — что было редкостью для ее
скептической и пытливой натуры — вознесла благодар-
ность Творцу за то, что сотворил он этого прекрасного
молодого мужчину, и ее, женщину, и сделал их при-
косновения сладкими, желанными друг для друга, а те-
ла — отзывчивыми. Теперь она знала — не было в со-
единении тел ни греха, ни нечистоты, а был лишь свет,
сладость, а в высшей точке — жаркий экстаз, сродни
божественному. Башар сладко потянулась, пошевелила
пальцами ног — неужели теперь так можно будет каж-
дую ночь делать? Всю жизнь? И обязательно ли толь-
ко ночью или можно и утром тоже, раз они уже лежат,
нагие, на шелковом ложе в теплой комнате?

284
Башар вытянула ногу, пощекотала розовыми паль-
чиками спину Догана. Тот замычал сонно, перевер-
нулся на бок, потом на спину. Профиль его на фоне
стены напомнил Башар о точеном лике серебряного
рыцаря с гидравлиды, так поразившем в свое время
ее детское сердце. Она протянула руку, положила ему
на грудь. Пробежалась пальцами — как по клавиату-
ре органа. От высоких нот к низким, тяжелым, за-
ставляющим все тело вибрировать. Доган застонал,
просыпаясь, потянулся к ней — и они сыграли друг
на друге прекрасную мелодию, такую, как ангелы
играют на небесах, собравшись вокруг трона Аллаха,
и творец улыбается им.
Глава 14
ВРЕМЯ НОВЫХ ИМЕН

Башар никогда особенно не стремилась угодить стар-


шим — ни в детстве, когда ее еще называли Элизабет,
ни позже… хотя валиде Сафие все-таки стояла особня-
ком. Но даже тогда Башар стремилась не угодить, а ско-
рее выделиться, обратить на себя внимание властной
старухи, чем-то напоминавшей леди Сару, ее соб-
ственную бабушку. Та же железная воля, не переходя-
щая, однако, разумной грани, то же стремление вни-
кать в мелочи, а затем, вникнув в суть дела, она могла…
мудро отойти в сторону, предоставив молодым и амби-
циозным решать проблемы, отвечать на поставленные
жизнью вопросы и даже набивать шишки… опять-таки
в разумных, конечно же, пределах.
Разум. Вот что вело по жизни этих столь непохожих
друг на друга женщин.
А что ведет ее саму?
Иногда Башар жалела, что леди Сара доверилась
своему зятю, отцу маленькой Элизабет, чересчур сильно.
Эта игра вышла слишком опасной, смертельно опас-
ной, и, когда после того, как все вскрылось, старуху
нашли мертвой, Элизабет ни капли не удивилась. Не

286
думала она, кстати говоря, и что смерть леди Сары бы-
ла естественной, — для своих лет бабушка на удивление
хорошо выглядела и еще более замечательно себя чув-
ствовала. Врачи сказали «сердечный приступ, есте-
ственный для переживаний подобного рода», и выс-
ший свет мудро с этим согласился. В конце концов,
леди — они ведь такие чувствительные, такие нервные…
Чувствительности в леди Саре имелось примерно
столько же, сколько в дубовой бабе для забивания свай.
Маленькая Элизабет видела такую, когда их с братом
возили показывать возведение моста через реку Лоуэлл,
текущую по герцогским владениям. Уже тогда девочку
поразила эта равномерность и равнодушная неотвра-
тимость, с которой огромная конструкция колотила
и колотила по свае, погружая ее в воду.
Ужасно похоже на леди Сару. Если, конечно, не об-
ращать внимания на внешнее и вглядеться в суть вещей.
Такая могла бы с ужасающей неотвратимостью об-
рушиться на кого угодно. Даже на себя саму.
И Элизабет испытала горькое удовлетворение, когда
поняла, что Ее Величество тоже не верит в идею сер-
дечного приступа у леди Сары. Слишком хорошо по-
нимали друг друга эти двое. Трудно быть уверенным
в чем-то, известном тебе лишь по подслушанным пере-
судам, а воочию Элизабет видела свою коронованную
тезку лишь один раз — но кто-то неведомый (Господь
ли?) вдруг словно бы приоткрыл столь же неведомое
окно. И девочка увидела, как при известии о смерти
леди Сары взлетели на миг брови королевы. Увидела,
как жестко поджались губы Елизаветы, как блеснули
гневом глаза. Потому что эта смерть случилась помимо
королевской воли. А значит — вопреки ей.
Однако затем Элизабет услышала, что королева,
усмирив свой гнев, сделав его никогда не существо-

287
вавшим, вздохнула и спокойным тоном произнесла
подобающие случаю слова. О том, как ей жаль и все
такое.
Сама Елизавета не была похожа на леди Сару. Ее
Величество, королева Англии и прочая, и прочая, бы-
ла… Она была — хуже. Еще величественней, но и еще
страшнее.
Наверное, это плата, которую женщина вынуждена
отдать за власть. Мужчина тоже, но у мужчин все не так
заметно, ведь, в конце концов, мужчина самим Госпо-
дом поставлен повелевать этим миром.
Однако даже леди Саре Элизабет не желала подчи-
няться слепо и беспрекословно. Да чего там — ведь и Ее
Величество ничего подобного от нее не получила!
Поэтому сейчас Башар скорее умилялась волнению
мужа, чем всерьез тревожилась вместе с ним. Доган со-
бирался представить ее «джан-прародителям» и страш-
но по этому поводу нервничал. Уже пятый раз поправ-
лял кафтан и придирчиво разглядывал жену, словно
выискивал в ее облике недостатки. Ни разу, правда, ни
одного не отыскал. Интересно, потому что любил или
просто так благотворно сказались на ней годы, прове-
денные в младшем гареме под жестким взглядом вали-
де Сафие? И то, и другое было бы Башар одинаково
приятно, но знать точно она бы не отказалась.
Ну и чем она сама всерьез отличается от леди Сары?
Мысль была холодной и неприятной, Башар даже
помотала слегка головой, стараясь побыстрей выкинуть
ее из воспоминаний. Доган заметил, бросил вопро-
сительный взгляд. Башар деланно легкомысленно мах-
нула рукой — дескать, пустяки, — но все же не выдер-
жала, спросила с любопытством:
— Так чем же они так славны, эти ваши джан-пра-
родители?

288
Доган ответил не сразу, некоторое время раздумы-
вал, затем медленно, словно взвешивая слова на не-
видимых весах, сказал:
— Они живут долго, очень долго, и судьба их… не-
обычна. Они — брат и сестра, близнецы. Прабабушке
Джанбал принадлежал тот медальон, который… Ну, ты
помнишь. А еще у них обоих родинка на виске.
— Ага, та самая семейная легенда?
— Да, именно она. Прадедушка Джанбек… ну, он
всем заправляет. Всеми делами нашего клана, пони-
маешь?
— Еще не до конца. Что же за дела?
— Потом узнаешь, солнце мое. Пока пойми, что
прабабушка тоже в курсе этих дел, так что сбрасывать
ее со счетов, когда принимаются решения… недально-
видно.
Башар задумчиво кивнула. Кольнула было сердце
обида — муж явно не до конца доверяет, скрывает
семейные тайны, — но быстро прошла. Ну, не до-
веряет… пока. А что, он вот так сразу девчонке, ко-
торая в клане без году неделя, должен открывать все
сундуки со скелетами? Славная же выйдет картина!
И вылетит Доган после этого из клана за безрассуд-
ное поведение с такой скоростью, с какой даже стри-
жи не летают. То есть нет: из родового клана не вы-
летают. Хорошо, если в живых оставят… его. А вот
насчет молодой жены могут возникнуть очень не-
хорошие вопросы.
Доверие — его заслужить надо. Башар всегда была
нетерпеливой, но умела почувствовать момент, когда
стоит остановиться, не мчаться во весь опор, закусив
удила.
Что ж, раз доверие следует завоевать — будем завоевы-
вать. И осаду проведем по всем правилам, с чувством,

289
с толком, с расстановкой. Тем слаще окажется миг, ког-
да крепость падет.
— В моем роду тоже были женщины, не выслушать
мнения которых при принятии важных решений счи-
талось безумием, — усмехнулась Башар, и Доган мгно-
венно просиял в ответ белозубой усмешкой. — Как
я понимаю, прабабушка твоя именно из таких.
— Ох, сердце мое, она и вправду из таких! Если
и существуют на свете такие женщины, то это именно
прабабушка Джанбал, клянусь Аллахом! И они с пра-
дедушкой Джанбеком… ну… присматривали за нами
с самого детства. Говорили, будто у нас необычная
судьба, и все пока сбывается, видишь, сердце? Ты со
мной, ты мне жена — да я один, кому так сказочно
повезло!
— Да уж, пока что ты у меня единственный муж! —
расхохоталась Башар.
«Надеюсь, что так оно и останется», — подумала
она, не сказав вслух, чтобы поддразнить Догана. Но
тот, похоже, сердцем почуял то, о чем жена умолчала,
потому что улыбнулся ласково и так сладко, что у Ба-
шар дух занялся. Пару мгновений смотрели они друг
на друга, забыв обо всем, затем Доган встрепенулся:
— Но я же не досказал тебе. Медальон и кинжал,
о которых я говорил тебе, их ведь прабабушка в руках
еще как держала. Медальон носила много лет, кин-
жалом даже дралась, а затем от нее он достался шах-
заде Баязиду! Ну, подробностей я уже не упомню,
прости, лучшая из женщин, захочешь — ее саму рас-
спросишь.
«И расспрошу в свой срок, — подумала Башар,
тихонько гладя кончиками пальцев широкую ладонь
мужа. — Конечно, расспрошу, глупый ты мальчишка,
мой мужчина!» Такие вещи могут забыть смелые во-

290
ины, вся жизнь для которых — единый миг, а воздух
борьбы подчас пьянит не хуже запрещенного Аллахом
вина. Но женщины, хранительницы очага, хранитель-
ницы памяти рода, о подобных вещах должны знать.
Знать, помнить, передавать другим, чтобы память не
угасала. Чтобы всегда, в любой миг, можно было объ-
яснить мужчинам-защитникам, от чего именно сле-
дует защищать семью.
— Ну хорошо. — Поправив сережку в левом ухе,
Башар с деланой строгостью нахмурила брови. — Так
мы пойдем к этим уважаемым джан-патриархам или
дома останемся? А то я уже заждалась встречи с ними!
Доган ухмыльнулся плутовато, точно подросток (да
ведь вправду так!), и протянул юной жене руку.
***
Дом, в который он привел Башар, ничем особенным
не выделялся среди других домов этого квартала: ка-
менный, покрытый белой краской, высотой в три эта-
жа, балконы второго и третьего чуть выдаются вперед,
образуя своеобразный портик. На заднем дворе на-
верняка небольшой садик, скрытый от глаз посторон-
них, может, даже фонтан. В Истанбуле такие дома со-
вершенно не редкость.
Планировка внутри тоже была традиционной: дом
делился на две части, мужскую и женскую. Но вот то,
что Башар тут же, вместе с мужем, провели на мужскую
половину, выбивалось из общего хода жизни. Впрочем,
Доган никакого беспокойства по этому поводу не про-
явил, а чернявый улыбчивый слуга и вовсе, казалось,
воспринимал подобное как само собой разумеющееся.
Так что Башар тоже решила не волноваться. Конечно,
легче решить, чем справиться с тревогой, но тут уж
действительно сказалась долгая гаремная практика.

291
Внутри дом тоже казался самым обычным. Мебели,
согласно здешним традициям, здесь почти не было —
ее заменяли пушистые ковры и подушки. Маленький
серебряный кофейный поднос на тонких изогнутых
ножках стоял посреди комнаты, а возле него сидела
женщина.
И вот она-то сразу напомнила Башар королеву Ели-
завету.
Черты лица женщины уже давно утратили красоту —
как-никак Джанбал разменяла восьмой десяток лет.
Но вот глаза были необыкновенными. Они почти не
выцвели, сохранив ясность и проницательность. И пу-
скай лоб пошел морщинами, подбородок стал дряблым
и дрожал, а провал рта смотрелся и вовсе жутко, но эти
внимательные, спокойные глаза искупали многое.
— Что, дочка, смотришь? И как я тебе? — внезапно
спросила женщина, и Башар откликнулась, не разду-
мывая, почти слово в слово сказав то, что давным-дав-
но говорила другой женщине:
— Вы достойный человек, госпожа. Страшный враг
и верный друг.
Джанбал некоторое время молчала, а рот ее двигался,
словно пережевывал что-то. Затем старуха усмехну-
лась:
— Молодая, а приметливая. Бек, как она тебе?
Из тени выдвинулся старик — плечистый, кряжи-
стый, одетый просто, но добротно. Невысокий — по-
жалуй, ростом со свою сестру, — но производивший
впечатление чего-то неизмеримо древнего: крепости,
веками стоящей на утесе, или, может быть, даже самого
утеса, величественной горы, корнями вросшей глубоко
в землю. Настоящий патриарх огромного семейства.
— Она хороша, Бал, — сказал старик. — Она и впрямь
хороша. Достойна своего имени.

292
И Башар, сама толком не понимая почему, просия-
ла счастливой детской улыбкой.
***
Махпейкер («Нет, Кёсем!» — почти раздраженно на-
помнила она себе свое новое имя) с интересом наблю-
дала, как идут по саду Доган с женой и Картал. Совсем
парни возмужали, настоящими мужчинами сделались…
И Догана теперь сразу можно отличить от Картала — то
ли достойная жена действительно становится крыльями
для супруга, то ли просто заважничал, обретя семью.
А Башар выглядит по-прежнему: уверенная в себе,
улыбчивая, обманчиво хрупкая, хотя внутри — сталь.
Впрочем, и сталь, бывает, плавится, и случается это,
когда Башар смотрит на мужа. Тогда в ее глазах пле-
щется целое море нежности.
Если Ахмед не может или даже не хочет знать всего,
то она, Кёсем, должна. Ее нынче называют Кёсем-
султан, а значит, теперь ей открыты все секреты гаре-
ма. Но вот за крепкие стены она уже не вылетит ни-
когда. Не птица — султанша. Стало быть, нынче ей
нужны верные друзья не только в гареме, но и за его
пределами.
Как же хорошо, что Башар нашла свое счастье с До-
ганом! Она, Кёсем, могла бы быть так же счастлива
с Ахмедом, но… кажется, не сложилось и не сложится
уже никогда. Или все-таки сложится? Ведь султан при-
ходит к самой любимой своей наложнице, и строгое
правило «одна женщина — один сын» вновь нарушено
в султанском гареме: ради нее, Кёсем, нарушено! Так,
может, все-таки…
Картал окинул султаншу быстрым взглядом и вновь
потупился. Странное чувство пронзило сердце Кёсем —
то ли страх, то ли мучительное томление, от которого

293
и не знаешь, куда деваться… Может, этот взгляд просто
напомнил ей, как, бывало, Ахмед на нее смотрел? Дав-
но уже не бросал он на свою возлюбленную подобных
взглядов, но было же, было!
Может, и будет? Не сейчас, так позже… Султану
трудно управлять огромной державой, Ахмед просто
устает от государственных дел, да и вникать во все при-
ходится быстро. Его же не учил толком никто!
Гости расселись на подушках, отдали должное кофе
и сладкой пахлаве, поговорили о пустяках. Затем Картал
приступил к главному — тому, ради чего они и пришли,
собственно говоря.
— Ты хотела узнать о Яхье?
— О том, что случилось с ним, — кивнула Кёсем. —
Где он, что с ним, причинит ли он султану еще бóльшие
хлопоты, чем уже причинил…
Сейчас Кёсем, которую также называли Кёсем-сул-
тан, как никогда понимала валиде Сафие. Та тоже ста-
ралась называть своего покойного мужа «султан». Сы-
на звала так же, лишь добавляя имя. Звучало с должным
почтением, так что никаких вопросов подобное име-
нование не вызывало. И внука тоже звала так… но со-
всем недолго, считаные недели ей довелось видеть его
султаном…
Лишь сама Кёсем, да еще, быть может, Махфируз,
понимали: Ахмед не женат на них, вот просто не же-
нат — и все. Нет никаких Кёсем-султан и Махфируз-
султан, есть наложницы, родившие султану сыновей
и тем самым возвысившиеся. Но судьба переменчива,
и лишь султан властен в их жизни и смерти. По его во-
ле они все обрели, по его же воле могут все утратить.
Нет мужа. Есть султан, хозяин и господин.
Иногда Кёсем казалось, что есть еще и Ахмед — тот
парень, с которым играли и боролись в детстве, кто был

294
готов часами рассказывать о вырезании лучных колец
и о том, как скачут на конях различные племена. Но
Ахмед все чаще уходил в темноту, отдалялся, скрываясь
в тени грозного султана.
Наверное, так и должно было быть. Но Кёсем все
вглядывалась и вглядывалась в эту тень, разыскивая
юного шахзаде, которого полюбила, которому с радо-
стью готова была рожать детей и рассказывать смешные
гаремные истории.
Что же до султана… он великий правитель Оттоман-
ской Порты, и ему надо повиноваться, ибо он кровь от
крови и плоть от плоти династии Османов. Он могу-
щественный, одним мановением руки обращающий
вспять врагов и одним словом способный погубить
и возвеличить. Таков султан.
Ахмед был другим. Ахмед был живым, а султан —
памятник собственному величию.
Так должно быть. Но до чего же жаль…
— Хлопоты? — Доган нахмурил брови. — Это, я счи-
таю, вряд ли.
— Думаю, Аллах сделал так, что мы более никогда не
услышим о шахзаде Яхье, — вступил в разговор Картал.
Почти против воли Кёсем улыбнулась, но тут же на-
хмурилась:
— Промысел Аллаха и ничего, кроме него? Так ли это?
— Ну, — пожал плечами Доган, — он и сам, надо
признать, к своей судьбе руку приложил.
— Проклятье кинжала? — подняла тонкие брови
Башар.
— Я в проклятья не верю, — твердо ответил ее муж. —
Но человек, убивший друга, должен понимать, что так
просто небеса ему скрыться не дадут.
Кёсем вздохнула и жестко произнесла:
— Рассказывайте все, по порядку.

295
На самом деле она вовсе не была уверена в том, хочет
ли слышать про обстоятельства побега Яхьи и об уча-
стии в этом деле близнецов. Ведь после таких известий,
бывает, рушатся отношения, длившиеся не один год.
Особенно когда тебя зовут Кёсем-султан и ты стоишь
на страже интересов мужа, а собеседники твои, воз-
можно, помогли бежать злейшему врагу нынешнего
султана… а возможно, что и не помогли, а погубили
кровь Османов. Тоже, прямо скажем, преступление не
из последних, особенно если султан им такого не при-
казывал, — а тогдашний султан не приказывал, да и ны-
нешний тоже, в этом Кёсем была убеждена. Ахмед чтил
старые клятвы, как бы к ним ни относились другие.
Так что Кёсем боялась услышать то, что могли рас-
сказать близнецы. Боялась — но должна была. Ибо она,
как ни крути, Кёсем-султан и обязана знать если не все,
то многое.
Может, из-за страха своего она и отдала приказ та-
ким резким тоном — не как подруга спросила, но как
султанша велела ответить. Башар поглядела на нее с опа-
сением, а Доган и Картал — удивленно. Но она должна
была знать!
— Мне надо знать, говорите же, — тихо сказала Кё-
сем, тоном давая понять, что она сожалеет о недавней
резкости.
Доган почтительно (может, даже чересчур почти-
тельно) поклонился и начал рассказ:
— Как ты уже знаешь, наш клан довольно давно
переправляет людей из Оттоманской Порты на их
родину… ну и в обратном направлении тоже, понят-
но. Обычно пленников, выкупленных или… разное
бывает, в общем.
«И, как султанше, тебе об этом, скорее всего, не
стоит знать», — услышала Кёсем отчетливое преду-

296
преждение в словах друга юности. Женщина кивнула
одновременно высказанному и невысказанному, мяг-
ко произнесла в ответ:
— Меня интересуют лишь обстоятельства, напрямую
касающиеся шахзаде Яхьи. Остальные тайны, если хо-
чешь, держи при себе.
Картал чуть смущенно улыбнулся и развел руками,
словно прося прощения и за себя, и за брата, и за весь
клан. А ведь Башар теперь наверняка знает об этих
делах больше, чем она, мелькнуло в голове у Кёсем.
Знает — но не скажет. «Женщина, которая вышла за-
муж, да прилепится к мужу своему», всплыли поза-
бытые слова священника. Но разве ислам не говорит
о том же самом? Все, Башар теперь принадлежит кла-
ну Догана и Картала душой и телом, и не следует спра-
шивать ее о том, о чем не следует спрашивать. Если,
конечно, Кёсем хочет сохранить прежнюю дружбу.
Кёсем хотела. Не так уж много у нее подруг, чтобы
разбрасываться ими направо и налево!
Доган, увидев, что Кёсем не гневается, продолжил
рассказ:
— Есть несколько путей: одни более-менее безопас-
ны, другие не слишком, а есть и такие, где все в руках
Аллаха. О безопасных я тебе пока рассказывать не ста-
ну, достаточно тебе знать, что они есть, и если вдруг что…
— Я не собираюсь покидать своего султана, — мед-
ленно произнесла Кёсем, — но спасибо тебе за то, что
сказал. Если вдруг… если вдруг — обращусь за помо-
щью к вам, ибо что случится завтра, ведает один лишь
Аллах.
— Именно так, — хмыкнул Доган. — Менее безопас-
ные тоже существуют, и их больше, чем совершенно
безопасных. Но начинаются они в одной и той же точ-
ке, и на пути к безопасности этой необходимо доверие.

297
Доверие беглеца, доверие к самому беглецу… Слишком
важные и известные люди втянуты в игру, не стоит их
подставлять.
— Аджеми был… в этой начальной точке? — прямо
спросила Кёсем.
Помедлив секунду, Доган кивнул:
— С него все и начиналось, госпожа. Он должен
был переправить шахзаде Яхью в безопасное место,
а в дальнейшем предполагалось решить, каким путем
шахзаде уедет из владений Османов. Предполагалось
два варианта: через Эдирне или через Солунь. Но
смерть Аджеми внесла… поправки. Наш клан провел
тщательную проверку — о, как же мы не хотели ве-
рить, что шахзаде убил старинного друга! Но не по-
верить уже не могли. Все свидетельствовало о том,
что Яхья действительно пошел на это убийство.
— Но зачем? — не выдержала Кёсем. — Что за вы-
года ему была в смерти Аджеми? И почему он не по-
думал, что вы все узнаете? Яхья всегда был лисой, так
почему же у него внезапно выросли ослиные уши?
— Я не знаю, — тяжело вздохнул Доган.
— Никто не знает, — вступил в разговор Картал. —
Мы можем лишь предполагать. Лисой-то шахзаде
Яхья, конечно, был, но вот мужества ему, по-моему,
недоставало. Так же считают и наши патриархи. По
их мнению, дело было так: Яхья, осознав, что он те-
перь — загнанная дичь и на него идет охота, запани-
ковал. И начал заметать за собою следы.
— А это означает, — тяжко вздохнул Доган, — что он
решил убивать каждого, кто знал, где он находится или
будет находиться.
Кёсем лишь головой покачала. Подобный ход мыслей
был ей глубоко чужд и отвратителен до последней край-
ности. Но если вдуматься…

298
Если вдуматься, отбросив брезгливость (а султанша
должна порой погружаться в такие бездны, от которых
другие женщины шарахаются, словно от ямы с про-
каженными), то рассуждения шахзаде имели смысл.
Уродливый, вывернутый наизнанку, но все же смысл.
— Вас он тогда тоже должен был убить? — помолчав,
спросила Кёсем.
Доган помотал головой:
— Вряд ли. Мы ведь отпрыски того рода, который
согласился ему помочь, так что так сразу обострять от-
ношения, думаю, Яхья не стал бы. Разве что в самом
конце пути мог бы попробовать, ну так нас ведь рядом
тогда уже не было бы. В общем, нет, нас — нет. Скорее,
перебравшись в безопасное место и перестав от нас
зависеть, он бы послал весточку в Истанбул о том, чем
мы занимаемся, и султан, кем бы он ни был, вынужден
был бы…
Доган поглядел со значением, и Кёсем, поджав губы,
кивнула. Действительно, Ахмед вынужден был бы каз-
нить своих ближайших друзей, ибо занимались они, как
ни крути, незаконными вещами. Полезными, в конеч-
ном счете, для Блистательной Порты, как бывают по-
лезны действия союзников… но султанам ведь служат,
а не вступают с ними в союз.
— Наши старшие думают, что в Яхье могла также
проснуться спесь, — Картал говорил мягко, интонаци-
ями смягчая жесткость слов: речь ведь как-никак шла
о шахзаде, человеке османской крови. — Он мог пред-
положить, что мы осознаем его великую важность или
важность для нас того, что мы спасаем именно его. Что
мы приняли целиком и полностью его сторону, высту-
пив тем самым против Ахмеда. Возможно, он уже
тогда вынашивал планы не побега, а мятежа, и, есте-
ственно, ему казалось, что все остальные это видят

299
и понимают. А раз так, то мы и сами, с его точки зре-
ния, даем ему в проводники людей обреченных. Он
только помогает нам избавиться от тех, кто слишком
много знает.
— Как люди могут рассуждать подобным образом? —
прошептала Кёсем.
Башар пожала плечами:
— Я знавала людей, которые рассуждали еще более
чудовищно. Просто ты, Кёсем-султан, даже взобрав-
шись на вершину, не утратила дара видеть в людях
именно людей.
— А что же еще можно в них видеть?
— О, дорогая, многое. Ты и сама это знаешь. Ин-
струменты: свои или чужие, полезные или не очень.
Игрушки — так забавно глядеть, как человечки скачут,
подчиняясь твоей воле. В женщинах — возможность
удовлетворить похоть; в мужчинах — рабов, которыми
можно пожертвовать, или разменную монету…
— Довольно. — Кёсем закрыла глаза. Да, она пони-
мала, о чем толкует Башар. Слишком много раз виде-
ла подобное в гареме.
Вот! Вот это она и начала порой узнавать в глазах
Ахмеда! Шахзаде Ахмед смотрел на людей и видел лю-
дей; султан Ахмед… да смилуется Аллах над всей От-
томанской Портой!
Ибо если правитель перестает понимать своих под-
данных, перестает хотеть их понимать, то этот прави-
тель обречен. Но, падая в пропасть, такой человек спо-
собен увлечь за собой всю державу.
А может, еще не поздно? Ведь возвращается же
юный шахзаде хоть иногда, хоть изредка! Смотрит еще
глазами Ахмеда, все так же вынуждает султана быть
верным своим клятвам.
Может, еще удастся оттащить султана от пропасти?

300
Башар, она знатного рода, хоть и живущего в даль-
них краях. Когда-то Башар много рассказывала о без-
жалостной правительнице своей страны, злой короле-
ве. Башар подобный ход мыслей не в новинку. А вот
Кёсем всегда старалась от таких злых дел держаться
подальше.
Но разве окружающие ее люди и раньше не играли
в подобные игры? Разве валиде Сафие не рассматри-
вала ее саму, любимую воспитанницу, как один из ва-
риантов, как марионетку — ценный инструмент, но не
единственный? И разве сейчас сама Кёсем-султан не
играет судьбами людскими?
Мысль была неприятной, но и ее следовало обду-
мать… просто чуть позже, ведь рассказ близнецов пока
не окончен.
И все же осознание того, кем она, возможно, стано-
вится, заставило Кёсем поежиться, словно в теплой
комнате повеял холодный ветер и по спине забегали
мурашки.
— Так или иначе, — спокойно продолжил свою исто-
рию Доган, — шахзаде Яхья ошибся. Мы уже точно
никогда не узнаем, о чем думал он, но зато знаем, что
решили патриархи нашего рода… да и мы это решение
поддержали всецело: предоставить шахзаде Аллаху, да
пребудет его милость над всеми нами. Яхье предложи-
ли бежать по… небезопасному пути. И он согласился.
— А о существовании других путей он знал? — вы-
рвалось у Кёсем.
Доган поглядел на султаншу бестрепетно и проронил
всего одно слово:
— Нет.
Воцарилось молчание. Кёсем не знала, что ответить
на такую прямоту. Наверное, это хорошо, ей доверя-
ют… но стоило ли так сильно доверять султанше?

301
Последний вопрос заставил ее рассердиться на саму
себя. Что за чушь? Она ведь жаждала узнать правду!
Так почему же расстраивается сейчас, когда друзья эту
самую правду ей рассказывают?
— Хорошо, — вздохнула наконец Кёсем. — И что
было дальше?
Показалось или Доган с Карталом в унисон тихонь-
ко перевели дыхание? По Башар-то не поймешь, она
сумеет сохранить на лице безмятежность, даже если
перед ней султанский диван станет голышом плясать!
Мысль о столь замечательном представлении заста-
вила Кёсем сладко улыбнуться. Жаль, что ничего по-
добного они с Башар сроду не увидят!
Последнюю улыбку Доган и Картал явно не поняли,
но предпочли не заострять на этом внимания.
— Дальше, — хмуро сказал Доган, — его отправили
через Галлиполи на остров Скирос, что в Эгейском
море. В это время года там нередки шторма, а он дол-
жен был идти на лодке, один. Отчалить следовало в точ-
ное время, иначе корабль со Скироса просто ушел бы
без него. Шахзаде Яхья рискнул… и больше о нем ни-
кто ничего не слышал.
— На причале остался кинжал, — тихо добавил Кар-
тал. — Его мы вернули обратно в султанскую сокро-
вищницу.
— Тот самый кинжал? — не удержавшись, ахнула
Башар.
— Да, — кивнул Картал, — тот самый.
— Почему же он его оставил? — недоуменно нахму-
рилась Кёсем.
— Кто знает? — пожал плечами Доган. — Может,
в последний момент его замучило раскаяние?
— Этого? — скептически фыркнула Башар. — Он
брата родного убить пытался!

302
— И все же мы не ведаем, что творится на сердце
у человека, — спокойно возразил Доган. — Лишь Аллах
всеведущ и всемогущ, а стало быть, способен заставить
раскаяться любого.
— Но было поздно, — одними губами прошелестела
Башар.
Ей никто не ответил. Все были погружены в свои
мысли.
Когда гости ушли, попрощавшись торопливо, не-
много скомканно и невесело, Кёсем долго сидела молча.
Она представляла себе утлую лодку и Яхью, гребущего
навстречу собственной гибели.
Сожалел ли он о содеянном? Проклинал ли себя —
или возлагал всю вину на окружающих его, как делал
это обычно?
Что случилось, почему он оставил кинжал? Неужели
понял, что злые голоса в его голове — это еще не весь
шахзаде Яхья, что ведь было, было в нем нечто доброе,
что-то, способное любить и сострадать?
И Кёсем вознесла молитву Аллаху, умоляя его о ми-
лости к заблудшей душе. Она не любила Яхью, но сей-
час молилась искренне.
С неба закапал дождь — чистый, смывающий грязь
с тела Истанбула. Кёсем хотелось верить, что Аллах
таким образом отвечает ей, но она не смела.
Глава 15
ЧАС КИНЖАЛА

…Девлетлу неджабетлу вели ахд-ы-салтанат…


эфенди хазретлери…
Перед «эфенди» должно прозвучать имя, но нет его.
И снова: девлетлу неджабетлу (ну же!) …вели
ахд-ы-салтанат… (дальше! Имя!) …эфенди хаз-
ретлери…
По-прежнему нет имени между «салтанат» и «эфен-
ди». Полное титулование официального наследника
прозвучало, но по имени он не назван. Остается не-
ведомым.
Шесть слов в этом титуловании. А в полном, торже-
ственном, титуловании султана — сто двадцать два. Они
сначала выучили, потом только подсчитали, забавы
ради. Учить долго пришлось, первой справилась Ба-
шар — ну, у нее вообще невероятная память; а Мах-
пейкер с Хадидже еще больше недели топтались на пер-
вой строчке: «Его Величество султан Мехмед-хан,
властитель Дома Османа, султан султанов, хан ханов,
предводитель правоверных и наследник Пророка».
Из всех подруг только Башар теперь зовется так же;
Махпейкер и Хадидже переменили имена, да и у сул-

304
тана имя давно уже иное. Но Дом Османа стоит не-
колебимо и пребудет в веках! Ибо султаны сменяются,
но султанский трон не опустевает ни на миг.
Осман… старший сын той, которая ранее звалась
Хадидже. Светловолосый в мать и, в отца, невысокий
крепыш. Едва двенадцать лет ему миновало.
(Как смеялись они, все три подруги, когда первенец
старшей — их общий первенец! — получил, согласно
воле султана, имя, совпадающее с именем основателя
династии! Как нянчили его, передавая из рук в руки:
«Осман Второй! Вот ты кто, малыш: Осман, будущий
властитель Дома Османа!..»)
А имя султана… не сегодня ли ему суждено переме-
ниться вновь? И если да, то как оно будет звучать те-
перь? И как поступит тот, кто займет трон, со своими
братьями?
Братьями — или… племянниками?
Девлетлу неджабетлу шахзаде-султан (имя! На-
зови же имя!!!) хазретлери-эфенди.
Это официальное титулование наследника престола.
Но имя снова не прозвучало.
Однако если прежде оно могло быть одним из двух,
то теперь — одним из трех. Шахзаде Осман, шахзаде
Мустафа (нынешнему султану брат, а не сын — при
этом все равно шахзаде!) — и шахзаде Мехмед. Ее пер-
венец. Их второй общий первенец.
Его имя могло бы оказаться и в первом из перечней,
могло даже возглавить его! Но — это если бы она, его
мать, забыла ту клятву, которую дали друг другу три
девочки: «…Ни одна из нас не скажет своему сыну:
«Тебе быть султаном, убей остальных!», но каждая
скажет: «Если станешь султаном, пощади братьев сво-
их, будь им заступником и утешителем, а если не ста-
нешь султаном, стань опорой брата своего…»

305
И есть еще одно дитя, дитя любви, самое младшее,
которому точно не быть султаном… о котором и лиш-
ним словом обмолвиться нельзя никому, кроме бли-
жайшей подруги и еще ближайшей из служанок, верной
Мариты…
— Госпожа…
Это голос Мариты.
— Госпожа, проснись…
Да, пора вставать, чтобы успеть умыться перед утрен-
ней молитвой. Благословенная Порта встречает рассвет
под азаны муэдзинов, и этот порядок не нарушается
никогда. Даже смерть султана не повод, чтобы его на-
рушить…
Смерть. Смерть султана.
Эта мысль мгновенно накренила ладью сна, выбра-
сывая Кёсем в темную, холодную воду яви. На мгнове-
ние перед глазами промелькнуло виденное и невиден-
ное: Яхья, вот так же цепляющийся за борт грузно
осевшей в морские волны лодки… Запрокинутое к небу
мертвое лицо Аджеми — юноши, слишком верного сво-
им друзьям и Дому Османа как таковому, чтобы риско-
вать жизнью любого из шахзаде… Янтарный блеск ру-
кояти кинжала над его грудью — а клинка не видно, он
ушел глубоко в тело… Тот же кинжал в изголовье по-
стели Ахмеда, когда они с Башар провели ночь в его
опочивальне… Но нет: там был другой кинжал, совсем
обычный! А этот, оправленный в янтарь, она видела…
видела наяву, много лет назад, а потом, сразу после это-
го, во сне… кажется… И вот позавчера — опять наяву.
Тут последние остатки сна окончательно опали, как
опадают листья с деревьев в волчий месяц аралык, с ко-
торого начинается зима.
Багряной точкой тлел в ночи огонек лампады. Ма-
рита молча сидела у ложа.

306
— Да. Сейчас встаю, — хрипло произнесла Кёсем.
До рассвета еще далеко. Не ради утренней молитвы
подняла ее ближняя служанка.
Сама не зная зачем (что-то смутное вспомнилось…
из юности? Из еще какого-то давнего сна, казавшего-
ся вещим, но не запомнившегося толком?), Кёсем по-
вернулась к лампаде спиной, не давая зрачкам сузиться
даже от этой малой толики света. Подошла к окну, рас-
пахнула узорчатые ставни.
Ковш Большой Медведицы лежал на темном небе,
казалось, прямо напротив лица. Встань на цыпочки —
и можешь браться за рукоять, черпать небесное молоко
из реки Млечного Пути…
Не напрягая зрения, она увидела, как мерцает в руч-
ке этого ковша крохотная звездная искра. Но что это
значит, так и не смогла вспомнить.
Хватит думать о приметах и воспоминаниях. Есть
дела поважнее.
— Говори.
— Женишок отбыл из города, — тихо произнесла
Марита. — В войско.
«Женишок», «Дамат» — это великий визирь Ма-
рашлы Халил-паша. Было у него такое прозвище…
сейчас не имеет значения почему. А к войску он отбыл,
конечно, потому, что оно без твердой руки может
и взбунтоваться. Особенно теперь, когда в связи с бо-
лезнью султана того и гляди получат сразу несколько
шахзаде.
Халил-паша в первый же день сказал Кёсем, что
его здесь как бы и нет, он по-прежнему при войске.
По крайней мере так считают многие — и да не убедят-
ся они в обратном.
И все-таки у Кёсем сохранялась надежда, что, мо-
жет быть, останется он во дворце до… — она с усилием

307
заставила себя произнести это мысленно — до смерти
Ахмеда. Потому что именно тут сейчас нужней его
влияние…
Однако здесь же и выше опасность. Как видно, Ма-
рашлы для себя такого не захотел. Что поделать: как
флотоводец он толков и удачлив, а в сухопутных делах…
слегка неуклюж. Во дворцовых тем паче.
— Кто вместо него? — Перед Маритой нечего было
скрываться: она гораздо в большей степени наперсни-
ца, чем служанка. Но Кёсем все-таки постаралась, что-
бы ее голос не дрогнул.
— Мехмед, госпожа.
Вот это уже было по-настоящему хорошо. У велико-
го визиря несколько заместителей, статус их равен, но
взгляды Мехмед-паши она знала. Вот этот как раз будет
ей настоящим союзником — и, главное, в дворцовых
битвах изощрен.
— Два Мехмеда, — скупо улыбнулась Кёсем. И, за-
метив недоумение Мариты, пояснила: — Шейх-уль-
ислам.
— Эсат-эфенди, законоучитель! — ахнула Марита. —
Так разве он за нас?
Приятно все-таки ощущать, что ты превосходишь сво-
их помощниц, причем не как госпожа, а честно: по зна-
нию и пониманию. Кёсем улыбнулась чуть менее скупо.
— Он не за нас. Он за себя самого. Но так уж вышло,
что от Османа ждет для себя больших хлопот и непри-
ятностей, а от Мустафы не ждет вообще.
— От нашего Мустафы их ждать и вправду не при-
ходится, — кивнула наперсница. — А вот от черного,
Мустафы-аги…
Тут она права. Дарюс-заде агасы, глава черных ев-
нухов, был фигурой влиятельной, и он — это хорошо
известно — сделал ставку на Османа.

308
А вот два Мехмеда, законоучитель и заместитель
визиря, считают, что трон должен занять взрослый,
а не мальчишка, то есть — пусть вместо сына насле-
дует брат, старший в роду. Их совместное влияние
вообще-то должно перевесить решимость Мустафы-
аги. Но такого, чтобы султану наследовал брат, до-
селе еще не было. И традиция становится за спиной
чернокожего главы евнухов, превращается в его со-
юзника…
Если бы можно было положиться, как на игрока,
на другого Мустафу, нашего Мустафу… Но он вне
этой игры.
***
Сын прежнего султана, брат нынешнего (Ахмед, пока
он не покинул этот мир, остается султаном!), Мустафа
был тем, кого события во дворце касались напрямую.
И иногда Кёсем казалось, что ей все-таки удастся
привлечь шахзаде на свою сторону. Ведь это и его сто-
рона тоже!
Но мало что поменялось в его поведении: такой же
безучастный внешне и, наверно, в глубинах души сво-
ей, все так же перебирает в пальцах связанные в узелки
обрывки халата, все так же смотрит на небо пустым
взглядом, не меняя позы, почти не шевелясь. Одному
Аллаху ведомо, о чем он при этом думает, что у него
в голове, какие мысли посещают и задерживаются ли
там вообще.
Иногда шахзаде вставал, прохаживался по комна-
те, взмахивал руками, будто большая птица, собира-
ющаяся взлететь, делал какие-то телодвижения, со
стороны напоминающие поклоны (кому же он там
кланялся, в сокрытых от всего остального человечества
мыслях и видениях?), — но потом снова возвращался

309
на прежнее место. Перебирал истончившимися, осла-
бевшими пальцами свои самодельные четки, улыбался
или хмурился, смотрел вверх, на плывущие куда-то
облака. Понимал ли он, какие перемены вскоре ждут
его, именно и прежде всего его, а потом уж всю Бли-
стательную Порту? Догадывался ли о своей дальней-
шей судьбе? Знал ли, чего ждет он сам? Ведь даже
в темноте бывают моменты просветления, и тогда
человек просыпается, идет на этот свет, становится
прежним…
Надежда на это есть. Но пока Мустафа — не в игре.
С того уже по-настоящему далекого дня, когда удар
Яхьи, предназначавшийся другому, обрушился на го-
лову младшего, а не старшего брата.
***
— Есть еще третий Мустафа… — неохотно произнесла
Кёсем. Покосилась на Мариту — но доверенная слу-
жанка сидела неподвижно, не давая понять, ясно ли ей,
про кого идет речь.
Другой Мустафа-ага. Не евнух и не чернокожий:
оруженосец султана. Пока Ахмед жив, оруженосец
его — во дворце ли, на поле боя ли, — мелкая сошка.
Человек с двумя саблями: своей и султанской, которую
он в нужный момент должен подать своему господину
и повелителю. Так ли велика важность, что клинок этой
второй сабли — из струйчатого индийского булата, рав-
ного которому на свете нет?
Если султану суждено пасть в бою, то оруженосец
падет много раньше. А вот когда господин и повелитель
уходит от старости или болезни, то носитель двух сабель
имеет право его пережить… Но судьба его зыбка, как
струйка дыма, потому что у нового султана уже есть
свой собственный оруженосец.

310
Всегда раньше был. Даже у шахзаде Османа уже есть.
А вот у шахзаде Мустафы — нет.
И на краткий, неуловимый миг струйка дыма может
обрести прочность стали. Потому что, ранее чем на-
звано имя нового султана, именно оруженосец преж-
него считается командиром всех воинских сил, что со-
средоточены в пределах дворцовых стен. Он многое
может в эти часы. И ему тоже многое можно предло-
жить. Вплоть до поста санджак-бея в какой-нибудь
ключевой провинции. Неплохо для хранителя султан-
ской сабли!
Да, надо использовать этот козырь. Но как же тя-
жело, о Аллах, сделать этот шаг, означающий: ты
смирилась с тем, что Ахмед уже вычеркнут из списка
живых.
— И еще Халиме-султан, — подсказала Марита, гля-
дя в пол.
— Не одобряешь? — прямо спросила Кёсем.
Та сделала неопределенный жест, означающий:
«О, моя госпожа, да как же ничтожная служанка может
одобрять или не одобрять решение великой хасеки
Кёсем-султан!» Но смотрела при этом по-прежнему
в пол. Она выполнит свой долг, но подруга ее госпожи
и ей самой не посторонний человек. Можно сказать,
тоже ближайшая подруга, почти сестра… Нелегкое это
дело — быть наперсницей хасеки!
— Я не предаю свою подругу, — сказала Кёсем чуть
резче, чем намеревалась. — Просто знай и пойми: Ха-
дидже… Махфируз угасает. И с ней угасает клятва ее.
А Осман… Он, конечно, хороший мальчик — но он ни
в чем не клялся. Ни своей матери, ни мне.
— Ни своим сводным братьям… — прошептала Ма-
рита, мгновенно поняв и приняв правду своей хозяй-
ки. — Твоим сыновьям, госпожа…

311
— Именно так. Еще день назад я была готова сра-
жаться за него, как львица, собиралась сказать своему
сыну: «Ты не станешь султаном, стань вместо этого
опорой брата своего, ведь ему тяжелее, чем тебе!..» Но
сейчас…
Кёсем остановилась, не зная, как объяснить то стран-
ное, что ощутила вчера. Но наперсница испуганно смо-
трела на нее округлившимися глазами и часто кивала.
— Воистину, госпожа: а я-то, дура, понять не уме-
ла… Как раз вчера. И суток не прошло.
— Ты тоже это почувствовала?.. — Голос Кёсем упал
до шепота. Все-таки она даже сейчас надеялась, что
ошибается.
— Ой, госпожа, почувствовала или нашептал мне кто
невидимый, — Марита выразительно указала пальцем
вверх, — но что-то с нашим… с шахзаде Османом не
то. Словно переменился он, другим человеком стал.
Когда вышел из отцовской опочивальни…
— Вот как? — медленно произнесла Кёсем. — А по-
чему я этого не знаю?
— Я решила тебя не огорчать, госпожа. — В голосе
Мариты не звучало раскаяния или страха. — Ведь
отец… То есть султан, господин наш и повелитель, он
ведь послал за своим старшим сыном, чтобы, ну…
А ты только за час до того уснула, утомленная бдени-
ем у его ложа.
«Чтобы попрощаться», — догадалась Кёсем. И сно-
ва, который уже раз, ощутила тупую боль в сердце.
— Так что ты права, госпожа, а я ошибалась: мать ему
теперь не указ. Значит, пусть Халиме-султан, матушка
нашего шахзаде Мустафы, возвращается из старых па-
лат в новые. Пусть она примет звание валиде. Все рав-
но ей со своим сыном без тебя, госпожа, и слова не
сказать. Так что будете им править вдвоем: ты и она…

312
Взгляд Кёсем мгновенно отвердел — и служанка за-
молкла, по-настоящему испуганная. Рано, ох, рано за-
говорила она о том, кто будет управлять новым султаном!
…Но тут и наступило время, когда звучит голос му-
эдзина. Правоверные исполняли молитву, солнце мед-
ленно поднималось над городом, а с ним возвращались
и будничные заботы, и повседневные дела, и необхо-
димость жить и трудиться — все как обычно. И, конеч-
но же, за пределами дворца о болезни султана говори-
ли лишь в связи с возможными переменами (дай Аллах
ему здоровья, не делай нас безутешными и скорбящи-
ми!), но в остальном жизнь текла по раз и навсегда
заведенному порядку, двигалась, как колесо арбы по
проложенной годами колее.
Что простым жителям до жизни там, в средоточии
власти? Их она напрямую не касается: плати налоги
и ни о чем не думай. Все в этом мире проходит, все
в этом мире пыль под ногами Всевышнего.
***
Ахмед умер этим же утром.
Столько лет они с Мустафой проживали разные судь-
бы, а вот сейчас — сравнялись: горячечная лихорадка
уподобилась безумию. С той лишь разницей, что кос-
нулось оно тела, а не разума: султан был в памяти, ви-
дел прежними глазами, понимал, кто и что вокруг.
Иногда. Правда, случалось такое все реже и реже, лишь
на короткие минуты, когда жар отступал. Тогда свет
ненадолго освещал то немногое, что оставалось от
прежнего Ахмеда. И сердце Кёсем, все эти часы неот-
лучно находившейся у его ложа, тогда радовалось вме-
сте с ним.
Нарбани делал все возможное, но он-то понимал,
с чем имеет дело. И пришел момент, когда лекарь

313
развел руками, печально посмотрел на хасеки-султан,
молча поклонился и вышел. Все было понятно без слов.
Кёсем сидела рядом с Ахмедом, вслушиваясь в на-
тужное дыхание, ловя обрывки слов, которые тот
в беспамятстве произносил, глотая слезы и разрывая
душу отчаяньем и бессилием. Ахмеду было легче: ка-
жется, она присутствовала рядом с ним и в его бреду,
но как-то иначе, словно он уже из другого мира все
видел.
Ему мнилось, что они сидят бок о бок и читают
какую-то книгу, а потом вдруг в султане просыпался
гнев, потому что на страницах этой книги были иллю-
страции (персидским ему виделся этот том или евро-
пейским, Кёсем так и не поняла), а правоверному смо-
треть на такие изображения не подобает. Мгновение
спустя Ахмед уже забывал свой гнев и просил почитать
из этой же книги что-то еще. Кёсем, сама в полубреду
от горя и усталости, даже вроде бы и читала по памяти,
перелистывала невидимые страницы и чуть ли не радо-
валась тому, что Ахмед уже не может поднять голову
с подушки, чтобы распознать обман и испытать по-
следнее в своей жизни огорчение. Или у нее действи-
тельно оказалась в руках какая-то книга, а потом ее
унесли? Кто? Книги с гяурскими изображениями во
дворце уже не принято было держать: все знали — сул-
тан теперь ревностен в соблюдении догматов…
А потом Ахмед вдруг очнулся, словно после долгого
тревожного сна. Обвел покои спокойным взглядом,
посмотрел на Кёсем и промолвил:
— А помнишь, как я первый раз тебя увидел? Ты
была такая… такая… робкая. Кто бы мог подумать, что
вырастет из этого маленького и нежного цветочка?..
Она кивнула. Ей помнилось все не так, но пусть
будет, как хочет Ахмед.

314
— А помнишь, как ты учила меня наматывать чалму?
Ох, и смеялся же я потом, когда угадал, что это была
бабушкина хитрость…
Он и сейчас попытался засмеяться, но выдавить смог
из себя лишь улыбку, тонкой нитью прочертившую
губы. И тут же закашлялся, побагровел лицом — Кёсем
метнулась за водой.
Она не могла проронить и слова, ибо слова застре-
вали где-то там внутри, еще на подходе. Но это даже
к лучшему. Надо просто молчать. Пусть выговорится,
если ему так легче. Пусть вспоминает. Пусть играет
в того мал