Вы находитесь на странице: 1из 10

Феликс Гваттари. Три экологии.

Часть 1
Lesia Prokopenko
19:27, 14 января 2019🔥1

Добавить в закладки Добавить в коллекцию

Первая часть перевода книги философа, психоаналитика и активиста


Феликса Гваттари, впервые выпущенной на французском языке
в 1989 году. В скором будущем будут опубликованы и оставшиеся ее
части. С предисловиями переводчицы Леси Прокопенко и философа
Геральда Раунига можно ознакомиться здесь.

Феликс Гваттари. Три экологии


Посвящается Саше Гольдману [1]

Существует экология дурных идей, как есть экология сорняков.


Грегори Бейтсон [2]

Планета Земля познаёт период интенсивных научно-технических


преобразований, в ответ на которые рождаются явления
экологического дисбаланса — со временем, если это не исправить,
они поставят под угрозу наличие здесь жизни. Параллельно этим
потрясениям модусы жизни человека, как индивидуальные, так
и коллективные, движутся по пути прогрессирующей деградации.
Сети родственных отношений склонны сокращаться до минимума,
домашняя жизнь поражена гангреной потребления масс-медиа,
супружеская и семейная жизнь зачастую «окостеневает»
от своеобразной стандартизации поведения, соседские отношения
по большей части сводятся к своим наихудшим проявлениям…
В такого рода общем движении имплозии и регрессивной
инфантилизации компрометируется именно связь субъективности с её
экстериорностью — социальной, животной, растительной или
космической. Инаковость теряет все свои шероховатости. Туризм,
к примеру, чаще всего сводится к путешествию на месте, в пределах
всё тех же чрезмерностей образов и поведения.

Политические формирования и исполнительные инстанции,


как представляется, совершенно неспособны понять эту
проблематику со всеми её последствиями. Хотя в последнее время
к ним и стало приходить частичное осознание наиболее заметных
опасностей, угрожающих естественной среде наших обществ, они
в основном удовлетворяются приближением к сфере промышленного
загрязнения и только в технократической перспективе, тогда
как пролить свет на эти вопросы может исключительно этико-
политическая артикуляция — которую я называю экософией —
в соответствии с тремя экологическими регистрами: регистром
окружающей среды, социальных отношений и человеческой
субъективности.

Истинный ответ на экологический


кризис можно найти только
в масштабе планеты
Отныне вопрос состоит в самом образе жизни на этой планете,
с учётом акселерации научно-технических мутаций и существенного
роста населения. В связи с непрерывным развитием машинного труда,
умноженным на информационную революцию, производительные
силы освобождают всё большее количество времени для
потенциальной активности человека [3]. Но ради чего? Ради
безработицы, гнетущей маргинализации, одиночества, безделья,
тревожности, невроза — или ради культуры, созидания,
переизобретения окружающей среды, обогащения модусов жизни
и чувствительности? Как в странах «третьего мира» [4], так
и в «развитых» странах целые слои коллективной субъективности
рушатся или просто сворачиваются вокруг архаизмов, как это
обстоит, например, с опасным обострением явлений религиозного
фундаментализма.

Истинный ответ на экологический кризис можно найти только


в масштабе планеты и при том условии, что произойдёт настоящая
политическая, социальная и культурная революция,
переориентирующая цели производства материальных
и нематериальных ценностей. Эта революция, следовательно, должна
касаться не только отношений видимых сил в большом масштабе,
но в равной степени и молекулярных областей чувствительности,
интеллекта и желания. Останавливание социальной работы,
недвусмысленно регулируемое экономикой прибыли и отношениями
власти, не приведёт в настоящее время ни к чему, кроме
драматических тупиков. Это проявляется в абсурдности
тяжеловесного экономического попечительства над странами
«третьего мира», которое ведёт некоторые из его регионов
к абсолютному и необратимому обнищанию. Это в равной степени
очевидно и в таких странах как Франция, где пролиферация атомных
электростанций создаёт угрозу возможных последствий аварий,
подобных чернобыльской, для большей части Европы. О бредовом
характере складирования тысяч ядерных боеголовок, которые
при малейшем техническом сбое или человеческой ошибке могут
автоматически привести к коллективному истреблению, и говорить
не стоит. Сквозь каждый из этих примеров проходит один и тот же
вопрос доминирующих способов валоризации человеческой
деятельности, а именно: 1) модус империи глобального рынка,
который закатывает все частные системы ценностей и располагает
в единой плоскости материальные блага, блага культурные,
природные ландшафты и т. п.; 2) модус, который зажимает
совокупность общественных и международных отношений в тиски
полицейских и военных машин. Государства, находясь в этом
двойном захвате, видят свою традиционную посредническую роль всё
более ограниченной и всё чаще ставят себя на службу инстанций
глобального рынка и военно-промышленных комплексов.
Эта ситуация тем более парадоксальна, что подходит к концу
то время, когда миром правил антагонизм между Западом
и Востоком — воображаемая проекция оппозиций рабочего класса
и класса буржуазии в капиталистических странах. Значит ли это, что
новая мультиполярная проблематика трёх экологий просто-напросто
заменит древнюю классовую борьбу и соответствующие
референциальные мифы? Разумеется, эта замена не произойдёт
механически! Но между тем похоже, что эта проблематика,
соответствующая всё более сложным социальным, экономическим
и международно-политическим контекстам, будет продолжать
продвигаться на передний план.

Унаследованные из XIX века классовые антагонизмы изначально


повлияли на формирование гомогенных биполярных областей
субъективности. Затем, во второй половине XX века, чистая
и жёсткая субъективность рабочего разрушилась под воздействием
общества потребления, социальных пособий, медиа… Несмотря на то,
что сегрегации и иерархии никогда ещё не переживались столь
интенсивно, все субъектные позиции сейчас оказались под одним
воображаемым колпаком. То же расплывчатое чувство общественной
принадлежности смягчило старые классовые сознания. (Здесь
я оставлю в стороне конституирование таких отчаянно гетерогенных
субъектных полюсов, как те, что возникают в мусульманском мире.)
В свою очередь, так называемые социалистические страны в равной
мере интроецировали «одномерные» системы ценностей Запада.
Старый фасад эгалитаризма в коммунистическом мире, таким
образом, уступает место масс-медийной серийности (тот же идеал
образа жизни, та же мода, те же типы рок-музыки и т. п.).

Что касается оси Север — Юг, трудно себе представить, будто


ситуация может существенно улучшиться. Конечно, можно
вообразить, что в перспективе развитие агропродовольственных
техник позволит модифицировать теоретические данности драмы
всемирного голода. Но между тем было бы вовсе обманчиво полагать,
что на практике международная помощь, в том виде, в котором она
сегодня разрабатывается и распределяется, сможет решить
на длительный срок хоть какие-то из существующих проблем!
Установление громадных зон нищеты, голода и смерти отныне
кажется неотъемлемой частью монструозной системы
«стимулирования» интегрированного глобального капитализма.
В любом случае, именно на ней держится развитие новых
промышленных сил, средоточий гиперэксплуатации — таких
как Гонконг, Тайвань, Южная Корея и т. п.

В «развитых» странах мы встречаем тот же принцип социального


напряжения и отчаянного «стимулирования» вместе с поддержанием
хронической чумы безработицы и маргинализации всё большей части
молодого населения, пожилых людей, «внештатных» рабочих,
обесцененных и т. п.

Итак, куда ни повернись, мы встречаем тот же волнующий парадокс:


с одной стороны, непрерывное развитие новых научно-технических
средств, потенциально способных решить главные экологические
проблемы, и восстановление баланса на планете посредством
общественно полезной деятельности, а с другой — неспособность
организованных общественных сил и установленных субъектных
образований захватить эти средства и заставить их работать.

Традиционные бинарные
оппозиции, которые направляли
общественную мысль
и геополитические картографии,
уже в прошлом
И всё же можно задаться вопросом, не суждено ли этой фазе
пароксизмального уплощения субъективностей, ценностей и условий
окружающей среды перейти в фазу упадка. Во всём мире начинают
расти притязания сингулярности; наиболее очевидные признаки
в этом отношении содержатся в националитарных [5] притязаниях —
ещё вчера маргинальных, — которые всё больше выходят
на передний план политической сцены. (Отметим, от Корсики
до стран Прибалтики, наличие связи между притязаниями
экологическими и автономистскими.) В будущем этот подъём
националитарных вопросов, возможно, приведёт к коренному
изменению отношений Востока и Запада, и, в частности, к такой
конфигурации Европы, в которой центр тяжести может решительно
сместиться к нейтралистскому Востоку.
Традиционные бинарные оппозиции, которые направляли
общественную мысль и геополитические картографии, уже
в прошлом. Конфликты остаются, но они задействуют
мультиполярные системы, несовместимые с регламентацией под
идеологическими манихейскими флагами. Например, оппозиция
между странами «третьего мира» и «развитыми» странами взрывается
со всех сторон. Мы уже наблюдали, что продуктивность новых
промышленных сил несоизмерима с традиционными
промышленными бастионами Запада, но это явление сопровождается
своего рода превращением «развитых» стран в «третий мир» изнутри
в сочетании с обострением вопросов, касающихся иммиграции
и расизма. Не обманывайтесь, великая суматоха на тему
экономического объединения Европейского сообщества не остановит
превращение значительных зон Европы в «третий мир».

Другой антагонизм, трансверсальный классовой борьбе, заключается


в отношении мужчина/женщина. В глобальном масштабе положение
женщины выглядит далёким от улучшения. Эксплуатация женского
труда и связанная с ней эксплуатация детского труда сопоставимы
с худшими периодами XIX века! Однако тянущаяся революция
субъекта не прекращала работать над состоянием женщины
последние два десятка лет. И несмотря на то, что сексуальная
независимость женщин в её соотношении с доступом к средствам
контрацепции и абортам развита очень неравномерно, а возрастание
религиозного фундаментализма продолжает ухудшать этот доступ,
некоторое количество индикаторов приводит к мысли, что
трансформации большой длительности [6] — в смысле, заложенном
Фернаном Броделем — успешно происходят (назначение женщин
главами государств, требование паритета в представительных органах
и т. п.).

Молодёжь раздавлена господствующими экономическими


отношениями, которые отводят ей всё более ненадёжное место,
и подвергается ментальному манипулированию посредством
производства коллективной масс-медийной субъективности — но тем
не менее развивает собственные дистанции сингуляризации
по отношению к нормализованной субъективности. В этом
отношении транснациональный характер рок-культуры имеет весьма
важное значение, она играет роль своеобразного инициационного
культа, дарующего культурную псевдо-идентичность значительным
массам молодых людей и позволяющего им образовать необходимый
минимум экзистенциальных территорий [7].
Именно в данных контекстах разрыва, децентрализации, размножения
антагонизмов и процессов сингуляризации возникают новые
экологические вопросы. Следует понимать, что я ни в коем случае
не заявляю, будто они «определяют» другие линии молекулярных
изломов, но, на мой взгляд, они взывают к проблематизации, которая
будет им трансверсальной.

Так как дело теперь не за выработкой единой идеологии, как это было


в предшествующие периоды классовой борьбы или обороны «родины
социализма», вполне возможно, что, напротив, новая референция
экософии указывает на линии переустройства человеческих практик
в самых различных сферах. На всех индивидуальных и коллективных
уровнях, в том, что касается как повседневной жизни, так
и переизобретения демократии, в регистре урбанизма,
художественного творчества, спорта и т. п., это каждый раз требует
рассмотрения того, что может представить диспозитивы производства
субъективности — в понимании индивидуальной и/или коллективной
ре-сингуляризации, а не механической масс-медийной обработки,
являющейся синонимом страдания и отчаяния. Эта перспектива вовсе
не исключает определения объединяющих целей, таких как борьба
с мировым голодом, прекращение вырубки леса или слепой
пролиферации ядерной промышленности. Только теперь они
несводимы к стереотипным, редукционистским лозунгам, которые
экспроприируют другие, более сингулярные проблемы
и подразумевают продвижение харизматических лидеров.

То же этико-политическое видение проходит сквозь вопросы расизма,


фаллоцентризма, бедствий, доставшихся в наследство от городского
планирования, которое хочет называть себя современным, вопрос
освобождении художественного творчества от системы рынка, вопрос
о педагогике, способной изобретать собственные общественные
медиаторы и т. п. Эта проблематика является в конечном счёте
проблематикой производства человеческого существования в новых
исторических контекстах.

Ментальная экософия приведёт


к переизобретению отношения
субъекта к телу, фантазму,
проходящему времени, «тайнам»
жизни и смерти
Общественная экософия будет состоять в развитии конкретных
практик, нацеленных на модификацию или переизобретение способов
сосуществования в паре, в семье, в городском контексте, в работе и т.
п. Разумеется, было бы немыслимо пытаться возвратиться
к формулам прошлого, соответствующим периодам, когда плотность
населения была ниже, а плотность социальных связей — выше, чем
сегодня. Придётся, однако, в прямом смысле слова реконструировать
совокупность способов бытия-в-группе. И это подразумевает
не только «коммуникационные» интервенции, но и экзистенциальные
мутации, вызываемые силой субъективности. В данной области мы
не станем придерживаться общих рекомендаций, но будем
осуществлять эффективные практики эксперимента
как на микросоциальном уровне, так и в более крупном
институциональном масштабе.

Со своей стороны, ментальная экософия приведёт к переизобретению


отношения субъекта к телу, фантазму, проходящему времени,
«тайнам» жизни и смерти. Она приведёт к поиску антидотов
массмедийной и телематической стандартизации, конформизму моды,
манипулированию общественным мнением посредством рекламы,
опросов и т. п. Способ её работы будет ближе к подходу художника,
чем профессиональных «психотерапевтов», вечно преследуемых
устаревшим идеалом научности.

Ничто в этих сферах не играет в интересах истории, в интересах


инфраструктурных детерминизмов! Никоим образом не исключается
варварская имплозия. И отсутствие такого экософского
восстановления (как бы мы его не называли), отсутствие
реартикуляции трёх фундаментальных регистров экологии, может,
к сожалению, предвещать рост всех опасностей: расизма,
религиозного фанатизма, впадения националитарных схизм
в реакционное затворничество, эксплуатации детского труда,
угнетения женщин…

Перевод: Леся Прокопенко
За помощь с литературной редактурой спасибо Виктору Зацепину
Примечания
1. Саша Гольдман — друг Феликса Гваттари, сейчас генеральный
секретарь Международного коллегиума по этике, науке и политике
(Collegium international éthique, scientifique et politique). (Прим. пер.)

2. Vers l'écologie de l’esprit, том Il, Paris, Le Seuil, 1980. (Прим. Ф. Г.);
перевод цитаты: Бейтсон Г. Экология разума: Избранные статьи
по антропологии, психиатрии и эпистемологии / Пер. Д.Я. Федотова,
М.П. Папуша; вступ. ст. А.М. Эткинда. — 1-е изд. — М.: Смысл,
2000. — 476 с. (Прим. пер.)

3. Например, на заводах Fiat количество наёмных работников


уменьшилось с 140000 человек до 60000 человек за десятилетие,
а производительность увеличилась на 75%. (Прим. Ф.Г.)

4. Сегодня существует консенсус о неуместности применения в XXI


веке возникшего во времена Холодной войны термина «третий мир».
Феликс Гваттари вполне оправданно использует его в тексте конца
1980-х. Мы предлагаем буквальный перевод данного термина
и вводим кавычки. Подобным образом, определение «развитых
стран» также приобретает относительный характер. (Прим. пер.)

5. У Гваттари: nationalitaires, эта характеристика введена Жилем


Делёзом и Феликсом Гваттари в работе «Тысяча плато. Капитализм
и шизофрения». В переводе Я.И. Свирского nationalitaire логично
обозначается прилагательным «националитарный»:
«И действительно, рождение наций предполагает много
ухищрений — дело в том, что нации конституируются не только
в активной борьбе против имперских или развитых систем, против
феодальных систем, против городов, но они сами осуществляют
уничтожение собственных «меньшинств», то есть миноритарных
феноменов, кои мы могли бы назвать «националитарными
[nationalitaires]», причем последние работают изнутри и вынуждены
вернуться к прежним кодам, дабы найти ещё большую степень
свободы». (цит. по: Делёз Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато. Капитализм
и шизофрения / Пер. с фр. и послесл. Я.И. Свирского, науч. ред.
В.Ю. Кузнецов. — Екатеринбург: У-Фактория; М.: Астрель, 2010. — 
895 с.). (Прим. пер.)

6. Идея la longue durée была разработана Фернаном Броделем


в работе «Средиземноморье и средиземноморский мир эпохи
Филиппа II» (1949 г.) и использовался историками Школы Анналов
для характеристики медленно развивающихся явлений в противовес
«событийной» истории. В 1958 году Бродель последовательно
оформил концепт в статье «La Longue Durée» и окончательно
легитимизировал его применение в историографии — традиционно он
переводится на русский как «время большой длительности». (Прим.
пер.)

7. У Гваттари: les Territoires existentiels. В своей последующей работе


«Chaosmose» (1992, Galilée, Paris) Гваттари определяет собственный
концепт экзистенциальных территорий следующим образом: «В таких
условиях представляется целесообразным выковать более
трансверсалистскую концепцию субъективности, которая
позволила бы нам понять как своеобразные территориализированные
соединения (экзистенциальные территории), так и её открытие
к системам ценностей (бесплотным универсумам)
с их общественными и культурными импликациями. […] На данном
этапе предварительное определение субъективности, которое я хочу
предложить в качестве наиболее всеобъемлющего, будет следующим:
«Совокупность условий, которые делают возможным появление
индивидуальных и / или коллективных инстанций в качестве
автореферентных экзистенциальных территорий, смежных или
граничащих с инаковостью, которая сама по себе субъективна». (Цит.
по Guattari, Felix. Chaosmosis: an ethico-aesthetic paradigm; translated by
Paul Bains and Julian Pefanis, Indiana University Press, Bloomington and
Indianapolis, 1995.) (Прим. пер.)