Вы находитесь на странице: 1из 282

M . C - А .

ПЬТ1ЧЛА1-1
ι •
М.О. А Л Ь Т М А Н

ПО ВЕХАМ
I/IIVÏEH

ИЗДАТЕЛЬСТВО
САРАГОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

1975
8P1.3
A 58

Книга доктора филологических наук, профессора М. С. Альтмана «ДО­


СТОЕВСКИЙ. ПО ВЕХАМ ИМЕН» — оригинальное исследование, посвя­
щенное, главным образом, раскрытию прототипов литературных героев До
стоевского и идейно-художественному осмыслению имен этих героев.
Книга эта результат многолетних исследований М. С. Альтмана, и в ней
широко использованы разнообразные материалы: черновые рукописи Досто­
евского, его переписка, свидетельства и мемуары современников. Творчество
Достоевского исследуется не изолированно, а в тесной связи с крупнейшими
писателями отечественной и зарубежной литературы.
Книга представляет собой ряд очерков, из которых каждый является
отдельным исследованием we то же время связан с тематикой всей книги.
Написанная живо, увлекательно, книга адресуется не только к специа­
листам, но и к широкому кругу читателей, интересующихся творчеством Д
стоевского.

Научный редактор — доктор исторических наук,


профессор В. В. Пугачев.

7—2—2
ПЗ—75

Издательство Саратовского университета, 1975,

Моисеи Селшнович Альтман

ДОСТОЕВСКИЙ. ПО ВЕХАМ ИМЕН

Редактор Л. В. Васильева
Технический редактор Н. И. Добровольская
Корректор Э. М. Левитин

НГ20723. Сдано в набор 2.IV.1975 г. Подписано к печати 30.XII.1975 г


Формат 60х841/1б. Бум. тип. № 3. Усл. печ. л. 16,27(17,5). Уч.-изд. л» 17,
Тираж 100 000. Заказ 2648. Цена 1 р. 10 к.
Издательство Саратовского университета, Университетская, 42
Типография издательства «Коммунист», Волжская, 28
Великое дело имя и фамилия.
м. ГОРЬКИЙ
От автора

В статье «Ответ «Русскому вестнику» Достоевский негодует,


что многие публицисты, смеясь над своими противниками, не
стесняются плоско шутить над их именами и фамилиями, на­
зывая, например,, французскую писательницу Жорж Занд
Егором Зандом, а французского революционера Барбеса —
балбесом, и заканчивает свою реплику восклицанием: «Боже
мой, как эти остроты казались тогда смешными и как им
смеялись!». И в другой статье «Славянофилы, черногорцы и
западники» Достоевский также иронизирует над подобными
полемическими приемами и в качестве примера приводит сти­
хотворную шутку Д. Д. Минаева над известным педагогом
Водовозовым:
— Гейне! Прачек, водовозов
Познакомлю я с тобой.
Только встань!., и Водовозов
На могилу пал с мольбой.
Приводя эти стихи, Достоевский иронически заключает: «Во-
довозову надо носить воду».
Да, Достоевский в своем негодовании против подобных
«полемических красот» прав, но надо, однако, заметить, что
он и сам таких шуток не всегда чуждался. Так, Е. Н. Опочинин
рассказывает, как в беседе с ним Достоевский «осмыслил»
фамилию — Авенариус: «Какая славная фамилия! •— сказал
Достоевский, разлагая ее по частям: Ave — по-латыни «здрав­
ствуй» —, Narr — по-немецки «дурак» — и переводит: «адрав-
ствуй, дурак».
И Андрей Михайлович Достоевский рассказываем, что Фе-
5
дор Михайлович, говоря о той роли, которую Валуев сыграл в
закрытии журнала Достоевских «Время», между прочим ска­
зал: «Он поступил как настоящий Виляев». Тогдашний ми­
нистр внутренних дел П. А. Валуев политическими вывертами
на своем посту вполне заслужил прозвище Виляев, и Достоев­
ский не упустил случая соответственным образом его фами­
лию обыграть.
Подобными примерами изобилуют не только устная речь,
письма и публицистика Достоевского, но и его художествен­
ные произведения. Так многократно обыгрывается фамилия
горемычного героя рассказа «Господин Прохарчин»:
«Прохарчин далеко не был так скуден... чтоб даже харчей
не иметь, Прохарчин, прохарчинский ты человек». И хозяйка
над ним причитает: «Скажи ты мне... держи ты младого меня
на своих харчах».
И в рассказе «Вечный муж» Достоевский говорит о Трусоц-
ком, что он «трусил вслед за всеми».
Трижды обыгрывается в «Идиоте» фамилия Лихачева:
«С Лихачевым Алексашкой ездил», «Лихачев доехать не мог»
и еще раз: «с Лихачевым ездил». Эта настойчиво повторяемая
езда Лихачева и в соседстве с Лихачевым напоминает езду
на лихаче...
Фамилия владелицы модной лавки в «Бедных людях» —
Шифон; медик в рассказе «Честный вор» — Костоправов, а фа­
милия купеческого сынка в «Униженных и оскорбленных» —
Сизобрюхов, и чтобы подчеркнуть еще больше значимость
этой фамилии, его товарищи называют «лузом» и «пузаном».
Фамилия содержателя рулетки в «Подростке» — Зерщиков (от
«зеро» — нуля) и, чтобы и тут подчеркнуть значимость этой
фамилии, Достоевский соседит Зерщикова и «зеро»: «Я поме­
стился опять у Zero, то есть между Зерщиковым и Афердо-
вым». Здесь кстати и фамилия Афердов, созвучная с аферой:
этот Афердов картежный аферист, укравший деньги с игорно­
го стола.
А в «Игроке» женщина легкого поведения, настоя­
щая шельма, называется Зельма. Фамилия учителя истории,
рассказывающего ученикам о Трое, находившейся недалеко
от Дарданелльского пролива — Дарданелов.
Очень резко и многократно подчеркивается в «Дядюшки­
ном сне» соответствие фамилии Мозглякова его умственно­
му убожеству: мать его невесты говорит о нем, что у него пу­
сто в голове, невеста говорит ему, что он дурак, и он сам, на­
конец, признается, что он «осел».
6
Подобные характеристики персонажей у Достоевского
очень часты:
«Какая-то писарская фигурка... писаря Писаренко»
{«Двойник»);
, «Трудолюбов... способный рассуждать только об одном
производстве» («Записки из подполья»);
«Творогов походил более на окаменелость, чем на Творо-
гова» («Чужая жена и муж под кроватью»);
«Эх ты, Сироткин... сирота ты казанская» («Записки из
Мертвого дома»).
Но для нас из всех «именных» характеристик в произве­
дениях Достоевского особый интерес представляют те случаи,
когда он пользуется собственным именем не только для ха­
рактеристики его обладателя, но и для указания на его про­
тотип.
Но что такое прототип? Ведь задача всякого подлинного
художника состоит в создании типов, а не в отображении
прототипов. Заявил же Толстой, что «та литературная дея­
тельность, которая состоит в записывании действительно су­
ществующих или. существовавших лиц, не имеет ничего обще­
го с тою, которою я занимался». Толстой, конечно, прав, но в
том самом произведении, по поводу которого Толстой сделал
свое заявление («Несколько слов по поводу «Войны и мира»),
мы имеем целую галерею прототипов, засвидетельствован­
ных авторитетными свидетелями и подтвержденных Тол­
стым.
Но Толстой заявлением о характере своей литературной
деятельности отнюдь не отрицает роли и значения прототипов
в художественном творчестве. Он только напоминает, что меж­
ду типом и прототипом подчас очень значительная дистанция,
и Толстой предостерегает писателей, да и критиков, от, так
сказать, короткого замыкания тока. Прототип есть лишь про­
образ, от которого художник получает первоначальный им­
пульс, первый творческий толчок. В процессе дальнейшего
развития и видоизменения образа, по мере того, как прототип
переходит в τ и п, писатель может очень далеко отойти от того,
что он вначале, говоря словами Пушкина, «сквозь магический
кристалл еще неясно различал». Но след прообраза все же
всегда сохраняется, и художник иногда не хочет и никогда не
может его окончательно скрыть. Хорошо об этом сказал Тур­
генев в заметке «По поводу «Отцов и детей»: «Я должен со­
знаться, что никогда не покушался «создавать образ», если
не имел исходною точкою не идею, а живое лицо, к которому
7
постепенно примешивались и подкладывались подходящие
элементы».
Об этом же свидетельствуют и черновые варианты про­
изведений Достоевского, в которых очень часто будущие герои
еще обозначены именами своих прототипов.
Отображение прототипа может быть самое разнокачест­
венное: от идеализированного образа (Макар Долгоруков в
«Подростке» и Зосима в «Братьях Карамазовых») до гро­
тескного и карикатурного (отображения Гоголя в Опискине,
Тургенева — в Кармазинове, Грановского — в Степане Вер-
ховенском, Нечаева — в Петре Верховенском). В этих слу­
чаях необходим, конечно, точный учет «коэффициента правды»,
установление степени близости или отдаленности литератур­
ного образа от его прототипа. Но во всех случаях установле­
ние прототипа не лишено познавательного значения: этим де­
монстрируется социальная позиция автора и раскрывается
лаборатория писателя, обнажаются его творческие приемы.
Особое значение приобретает для нас имя литературного
героя, когда с его нарицательной, подчас и порицательной,
значимостью связаны не только обладатель этого имени, но
и идея произведения в целом. Таковы имена: Раскольников,
Шатов, Опискин и др.
Имена и прототипы персонажей Достоевского рассматри­
ваются мною не только в их взаимосвязи, но и в связи с ана­
логичными именами и прототипами литературных героев у пи­
сателей, современных Достоевскому и ему предшествовавших.
Книга состоит из двух частей: аналитической (обзор пер­
сонажей по произведениям) и систематической (обзор персо­
нажей по категориям имен). Каждый очерк книги, являясь са­
мостоятельным исследованием, в то же время связан с тема­
тикой и проблематикой всей кнлги в целом. Заключительный
очерк посвящен показу того, что теми самыми приемами, ко­
торыми Достоевский оперирует при осмыслении собственных
имен, он часто пользуется и переосмысляя слова нарица­
тельные.
Книга «Достоевский. По вехам имен», несмотря на наличие
в ней новых, еще не бывших в обороте науки материалов,
адресуется не только к литературоведам, но и к широкому
кругу читателей и почитателей великого русского и мирового
гения — Федора Михайловича Достоевского.

8
Часть
переая

Имена и прототипы
литературных героев
по произведениям
ДОСТОЕВСКОГО
БЕДНЫЕ ЛЮДИ

Макар Девушкин и Варвара Доброеелова

«Вот, маточка, видите ли, как дело пошло: все на Макара


Алексеевича; они только и умели сделать, что в пословицу
ввели Макара Алексеевича в целом ведомстве нашем. Да ма­
ло того, что из меня пословицу и чуть ли не бранное слово
сделали, — до сапогов, до мундира, до волос, до фигуры моей
добрались...» (1, 125) 1.
«Все на Макара», «в пословицу ввели Макара», «из меня
пословицу сделали» — эти жалобы Макара Девушкина пока­
зывают, что своей злополучной судьбой и беспрерывными
несчастьями герой «Бедных людей» очень похож на того бед­
ного Макара, на которого «все шишки валя гея»2. Так Досто­
евский уже в первом своем романе применил художественный
прием осмысления имени литературного героя посредством
его сопоставления с тождественным именем из пословицы.
Этот же прием находим мы и в «Записках из Мертвого
дома», где богатого мещанина Анкудима Трофимовича почти­
тельно приветствуют: «Живите больше, Анкудим Трофимович»
(III, 612). Это приветствие, с сохранением имени, — сибир­
ская поговорка, как видно из записной книжки Достоевского,
где у него были собраны поговорки и выражения, услышан­
ные им на каторге 3.
Еще раз Достоевский использовал этот прием в «Селе Сте-
панчикове» при осмыслении имени Опискина — Фомы. Быв­
ший шут и приживальщик, Фома Опискин, попав в среду, где
на него смотрят с трепетом и благоговением, наглеет и начл-
11
нает себя вести с чужом доме не только как хозяин, но и как
деспот: «Фома догадался, что прошла его роль шута и что на
безлюдьи и Фома может быть дворянином» (II, 420). Посло­
вица «На безлюдьи и Фома дворянин» осмысляет имя Фомы
из «Села Степанчикова» так же, как пословица «На бедно­
го Макара все шишки валятся» — имя Макара из «Бедных
людей».
В свете приведенных параллелей раскрытие значения
имени героя не представляет затруднений: оно подсказано
автором. Много сложнее осмыслить фамилию героя — Де­
вушкин. В специальном исследовании, посвященном роду До­
стоевского, М. В. Волоцкий указывает, что письма матери До­
стоевского, Марии Федоровны по стилю очень сходны с
письмами Макара Девушкина и при этом замечает:
«Впервые обратил мое внимание на это сходство
И. Ф. Шевляков, по мнению которого даже сама фамилия
«Девушкин» дана была Достоевским герою не случайно, а как
символ материнского начала» 4.
«Символ материнского начала» — это не очень убедитель­
но. Сам Макар Девушкин в письме к Варваре Доброселовой
куда вернее определяет характер людей ему подобных:
«У бедного человека... тот же самый стыд, что у вас, примером
сказать, д е в и ч е с к и й » (I, 154). И поскольку стиль — это че­
ловек, «девический» характер стиля Девушкина, действитель­
но, бросается в глаза. На это обратили внимание уже первые
читатели «Бедных людей».
«Бедный молодой человек, — писал критик «Библиотеки
для чтения», — а я, признаться сначала, думал, что автор
«Бедных людей» не молодой человек, а молодая особа и те­
перь еще не совсем уверен, что он не д е в у ш к а... Он такой
скромненький, тихонький, маленький, пригоженький... изъяс­
няется одними только уменьшительными... «В роще щебетали
птички, кустики, обегавшие опушку, были такие хорошенькие,
такие веселенькие, березка раскидывалась с такими говорли­
выми, трепещущими листочками, что, бывало, невольно перебе­
жишь лужайку, по травке, так гармонически шелестящей под
ножкой... Все у него миньонное — идеечка самая капельная,
подробности самые крошечные, сложок такой чистенький,
перышко такое гладенькое, наблюденьице такое маленькое,
чувства и страстицы такие нежненькие, такие кружевные. Это
не живопись кистью, но вышивание иголкой по канве: природа
натянута на пяльцах, и сочинитель наблюдает ее, считая
стежки...» 5.
12
Основные особенности стиля Девушкина, и, в частности,
его любовь к уменьшительным словам, схвачена критиком
«Библиотеки для чтения» правильно. Но ошибка его, как и
ряда современных ему критиков, в том, что он отождествляет
стиль и характер героя Достоевского со стилем и характером
автора 6. Именно на это жалуется Достоевский в письме к
брату Михаилу:
«В публике нашей есть инстинкт, как во всякой толпе, но
нет образованности. Не понимают, как можно писать таким
слогом. Во всем они привыкли видеть рожу сочинителя: я же
моей не показывал. А им и невдогад, что говорит Девушкин,
а не я, и что Девушкин иначе говорить не может»7.
Да, Девушкин «иначе говорить не может». Слог девический
Девушкину и подобает, сгиль его писем в полном согласии с
его фамилией.
Что касается имени героини «Бедных людей», то В. Кома-
рович, исходя из правильного положения, что ранняя перепис­
ка Достоевского служит «как бы личным апперципирующим
фоном для сентиментального сюжета как раз тогда задуман­
ного романа «Бедные люди», отмечает, что свою сестру Вар­
вару Михайловну Достоевский в письмах к ней называет, как
и героиню «Бедных людей», В а р е н ь к о й и замужество ее
(с А. П. Карепиным) пережил он едва ли не так же, как пере­
живает Макар Девушкин замужество своей «родственницы».
К тому же Быков Ъ «Бедных людях» и Карелии, судя по его
переписке с Достоевским, кое в чем схожи 8 .
В связи с этим же именем («Варенька») уместно напом­
нить и указание А. Цейтлина на близость «Бедных людей» и
повести Е. Гребенки «Горев» (напечатанной в «Пантеоне»
1840 г.). В этой повести герой — бедный чиновник, которому
соответствует его фамилия Горев, а героиня — его невеста,
круглая сирота, В а р е н ь к а . «Через пять-шесть лет этот об­
раз... запечатлелся у Достоевского в образе Лизаньки («Сла­
бое сердце»), Настеньки («Белые ночи») и отчасти В а р е н ь ­
ки («Бедные люди») 9 ,
Исследуя роман «Бедные люди» на фоне литературной эво­
люции 40-х годов, В. В. Виноградов относит первое произ­
ведение Достоевского к школе сентиментального натура­
лизма:
«История Вареньки была предопределена литературной
традицией того «мещанского» сентиментального романа, фор­
му которого избрал Достоевский, подчеркнувши его именами
Вареньки Доброселовой и Макара Девушкина»10.
13
Но как в сплаве «Бедных людей» трудно определить, ка­
кая часть принадлежит к школе сентиментализма, и какая —
натурализма, так и об именах героя и героини первого про­
изведения Достоевского мы можем лишь сказать, что в них
слитно отражены оба, до 40-х годов еще недифференцировав-
шиеся-направления, хотя «Девушкин» звучит как будто более
«сентиментально», а «Макар» — более «натурально».
К сказанному добавим, что хотя автор «Бедных людей»,
как и его герой, полемизирует с Гоголем, однако не разрывает
с его традициями п , и даже то, что герой и героиня Достоев­
ского с одинаковыми отчествами — Макар А л е к с е е в и ч и
Варвара А л е к с е е в н а — не без влияния творца Афана­
сия И в а н о в и ч а и Пульхерии И в а н о в н ы .

ДВОЙНИК И СЛАБОЕ СЕРДЦЕ

Прототип Голядкина и Шумкова

* Составитель и комментатор первого посмертного сборника


рассказов Я. П. Буткова, Б. С. Мейлах в вводной статье к
этому сборнику отмечает, что «характеристика духовной био­
графии Буткова весьма затруднительна из-за крайней скудо­
сти сохранившихся материалов» 12.
Да, этих материалов, действительно, очень мало: только
воспоминания о Буткове А. П. Милюкова и С. Д. Яновского. И
все же мы в них находим ценные сведения о том, что Достоев­
ский с крайним интересом и вниманием относился к Буткову,
лично с ним встречался 13, давал ему темы для рассказов, а
Бутков, при всей скрытности своего характера и насторожен­
ности к «пишущей братии» м , для Достоевского делал исклю­
чение и доверчиво читал ему свои рассказы. Эта близость
Достоевского и Буткова понятна. При всей разномасштабно-
сти их дарования, у автора «Бедных людей», «Двойника».
«Господина Прохарчина», «Ползункова», «Слабого сердца», и
14
у автора рассказов «Ленточка», «Сто рублей», «Первое чис­
ло», «Горюн», было много сходного не только в общей тема­
тике (изображение мелких чиновников и «маленьких людей»,
лично и социально ущемленных), но и в изобразительных при­
емах и стиле.
Это сходство, конечно, прежде всего объясняется принад­
лежностью писателей к одному литературному направлению,
к «гоголевской школе». И именно поэтому, констатируя несом­
ненное сходство обоих писателей, трудно порою решить, каки­
ми чертами и качествами своего литературного дарования
Бутков, помимо индивидуальных особенностей 15, обязан непо­
средственно влиянию Гоголя, какими — тому же Гоголю че­
рез посредство Достоевского, и какими, наконец, самому До­
стоевскому. Во всяком случае, с автором «Двойника» роднит
Буткова его пристрастие к удвоению или, еще чаще, раздво­
ению его персонажей, что сказывается даже в их наименовани­
ях: Пшеницын и Калачов («Темный человек»), Чебуков и Че-
букевич («Порядочный человек»), Трясин и Громотрясов
(«Невский проспект»), Рылов и Рыловоротов (там же), а так­
же в сопоставлении и противопоставлении «парных» героев с
одинаковыми именами и отчествами, только в обратном .поряд­
ке— Кузьма Терентьевич и Терентий Кузьмич («Битка»), Ав-
дей Аполланович и Аполлон Авдеевич («Сто рублей»)
и др.
Правда, эти приемы наименования встречаются и у Гоголя
(ср., например, Кифа Мокиевич и Мока Кифиевич), но опери­
рует этими приемами Бутков не по Гоголю, а по Достоевско­
му, и уже первые читатели Буткова с полным основанием со­
поставляли его «Петербургские вершины» с «Бедными людь­
ми» 16, а «Невский проспект» с «Хозяйкой» 17. И когда мы чи­
таем рассказ Буткова «Первое число», в котором выведены
два приятеля, два сожителя, с инверсными именами Евсей Ев-
теевич и Евтей Евсеевич 18, кончающие (оба!) безумием, мы не
можем не вспомнить душевно раздвоенного Голядкина, героя
«Двойника», тоже кончившего безумием.
Показательно при этом, что в рассказе Буткова выведена
некая «русская немка» К а р о л и н а И в а н о в н а , на которой
оба приятеля, не подозревая о намерениях друг друга, соби­
раются жениться; и в «Двойнике» Достоевского также фигу­
рирует Ка рол и н а И в а н о в н а , тоже обрусевшая немка,
о которой ходят слухи, что на ней собирается жениться Голяд-
кин (I, 225) 19.
А отношение героя рассказа «Невский проспект», Залетае-
15
ва, к своему начальнику Павлу Александровичу, его дочери
Настасье Павловне и к ее, по-видимому, жениху Громотрясо-
ву, совершенно дублирует отношение Голядкина к своему на­
чальнику Олсуфию Ивановичу, его дочери Кларе Олсуфьевне
и ее жениху Теплову...
Можно было бы привести еще много разных перекликов и
соответствий между героями рассказов Буткова и героем
«Двойника», но нас сейчас интересует, что Голядкину подобны
не только герои Буткова, но и он сам...
Да, Бутков, забитый, запуганный, над которым висела
вечная угроза быть сданным в солдаты (об этом мы скажем
ниже) и в то же время внутренне, про себя (увы, только про
себя) бунтующий, чрезвычайно близок к горемычному герою
«Двойника». Иными словами: я считаю не только возможным,
но и весьма вероятным, что именно Бутков и послужил для
Достоевского основным прототипом Голядкина, и вероятность
этого подкрепляется еще одним соображением. Достоевский
неоднократно наделял своих героев именами их прототипов:
прототип Грушеньки — Груша Меньшова, Петра Миусова —
Петр Чаадаев, Ивана Карамазова — Иван Шидловский, Пет­
ра Петровича Лужина — Павел Петрович Лыжин. И в данном
случае Яков Петрович Голядкин также наделен и именем и
отчеством своего прототипа Буткова —Я к о в П е т р о в и ч .
Ну, а фамилия Голядкин, она что значит? По словарю Да­
ля г о л я д к а — слово областное (новгородское), от слова
«голь» и означает «голыш», «бедняк». Л. Успенский этимоло­
гию Даля оспаривает, но при этом указывает, что «сами звуки
этого дрябленького слова выражают ничтожность, нищету,
бесконечную слабость»20.
Такая фамилия, конечно, соответствует Буткову, жившему
в крайней нищете и умершего в больнице, в палате для нищих,
Буткову, о котором в письме к Краевскому Достоевский пи­
шет, что он «готов, получая 10 рублей серебр., считать себя
счастливейшим человеком в мире»21.
Но Бутков, по-моему, является прототипом не только Го­
лядкина, но и другого горемычного героя Достоевского из рас­
сказа «Слабое сердце» — Василия Шумкова. Как и Голядкин,
он также кончил безумием. Его начальник и «благодетель»
Юлиан Мастакович поручил ему переписать канцелярские бу­
маги, но Шумков не успел это сделать к указанному сроку, и
вот «он на том помещался, что его отдадут в солдаты за то,
что он не кончил работу. Говорили, что бедняк недавно из по­
датного звания, и только по ходатайству Юлиана Мастакови-
16
ча, умевшего отличить в нем талант, послушание и редкую
кротость, получил первый чин» (I, 559). Да, именно из-за это­
го он сошел.с ума. Еще накануне катастрофы Шумков горест­
но спрашивал у своего друга: «За что ж меня в солдаты-то от­
давать? За что! Что я сделал?» (I, 555) и перед тем, как он
окончательно лишился ума, его последними словами были: «Я
с телесным недостатком, ваше превосходительство, слабоси­
лен и мал, не гожусь на службу» (I-, 558).
Но ведь этот страх Шумкова — тот самый, который посто­
янно тяготел и над Бутковым.
«Объявлен был»,— рассказывает А. Милюков: «рекрут­
ский набор, и Буткову, по званию и семейному положению не­
обходимо было идти в солдаты... Его спас от этого Краевский:
он купил ему рекрутскую квитанцию с тем, чтобы Бутков вы­
плачивал за нее вычетом части гонорара за статьи, помещае­
мые в «Отечественных записках». При трудолюбии и той уме­
ренной жизни, какую вел литературный пролетарий, это было
бы не очень трудно, но он писал немного и, сколько я знаю,
далеко не выплатил своего долга» 22 .
О том же, как угнетал Буткова этот «шумковский» страх,
мы имеем свидетельство того же Милюкова, который спросил
у Буткова, отчего он так робеет в редакции Краевского, и Бут­
ков, «прежде чем отвечать, оглянулся назад, точно хотел уве­
риться, не подслушивает ли нас кто-нибудь, и сказал:
— Нельзя... начальство-с.
— Какое начальство?
— Литературный генерал. Маленьким людям надо это
помнить...
— Полноте: разве вы не такй же литератор, да еще даро­
витее многих?
— Что тут даровитость! Я ведь кабальный...»23.
Кабальный... ибо Краевский, купив для Буткова рекрут­
скую квитанцию, держал его в постоянной кабале. Вот как об
этом саркастически пишет В. Г. Белинский; «Краевский ока­
зал ему (Буткову) важную услугу: на деньги Общества посе­
тителей бедных он выкупил его от мещанского общества и тем
избавил от рекрутства. Таким образом, помогши ему чужими
деньгами, он решился заставить его расплатиться с собою с
лихвою, завалив его работой,— и бедняк уже не раз приходил
к Некрасову жаловаться на желтого паука, высасывающего
из него кровь» 24.
При обыкновении Достоевского самой фамилией или име­
нем героя намекнуть на его прототип, считаю созвучие фами-
17
лий Буткова и Шумкова не случайностью, а дополнительным
авторским указанием.
Для отношения Достоевского к Буткову показательно, что
он хранил его образ в своей памяти долгие годы и уж после
каторги, из Сибири, узнав о смерти Буткова, он пишет брату
Михаилу Михайловичу: «Как мне жаль бедного Буткова1
И так умереть! Да что же вы-то глядели, что дали ему умереть
в больнице! Как это грустно!»25.
И очень возможно, что когда Достоевский в «Униженных
и оскорбленных» рассказывает о писателе Иване Петровиче,
одиноко умиравшем в больнице, перед ним мерцал и образ
Якова Петровича, писателя, тоже умершего в боль­
нице 25.
И еще об одном герое Достоевского уместно здесь напом­
нить: о бедном уездном учителе Василии из «Дядюшкиного
сна», незадачливом, как и Шумков, женихе, и, как Бутков, ра­
но умершем. «На заднем плане «Дядюшкина сна», — пишет
исследователь творчества Достоевского В. Я. Кирпотин, — про­
ходят образы, являющиеся как бы рудиментами героев про­
изведений самого Достоевского сороковых годов. Таков Вася,
мечтатель, с л а б о е с е р д ц е . . . гибнущий от невозможности
сочетаться законным браком, вследствие бедности, с предме­
том своей страсти? 27.
Это сказано верно, но недостаточно: у Василия из «Дядюш­
кина сна» не только «слабое сердце»: но он и подобен герою
«Слабого сердца», своему, не случайно, конечно, тезке Васи­
лию Шумкову28.
Добавим еще, что если прототип Шумкова — Бутков, то
в прототипе «благодетеля» Шумкова, Юлиане Мастаковиче на­
шли отражение некоторые черты «благодетеля» Буткова, Кра-
евского, в журнале которого вместе с Бутковым сотрудничал
и Достоевский29.
Установив, что Бутков — прототип героя, даже двух героев
Достоевского, мы тем самым включили его в ряд писателей,
послуживших прототипами героев Достоевского: Гоголь —
Опискина, Тургенев — Кармазинова, Грановский — Степана
Верховенского, Благосветлов и Елисеев — Ракитина, Пры-
жов — Толкаченко. Конечно, Гоголь, Тургенев, Грановский,
Благосветлов, Елисеев далеки от их изображения у Достоев­
ского, настолько далеки, что не будь у нас решающих доказа­
тельств, мы могли бы даже усомниться в их «прототип-
ности».
Иначе обстоит дело с Бутковым. Его отображение в обра-
18
зах Голядкина и Шумкова ни в малейшей степени не карика­
турно. Трогательные образы Голядкина и Шумкова — верные
•подобия подлинного Буткова, только, разумеется, художест­
венно обобщенные.

ЗАПИСКИ ИЗ МЕРТВОГО ДОМА

Образы и эпизоды из «Записок из Мертвого дома»


в последующих произведениях Достоевского
Уже в первом, дошедшем до нас письме Федора Михайло­
вича, после выхода с каторги, к брату Михаилу мы читаем:
«Сколько я вынес из каторги народных типов, характеров...
На целые томы достанет»30. Это не преувеличение. И хотя мы
о жизни Достоевского на каторге располагаем скудными све­
дениями, а его художественный рассказ о жизни той поры —
«Записки из Мертвого дома» — вынужденно сдержан и дале­
ко не исчерпывает всего обилия впечатлений и воспоминаний,
которыми каторга, можно сказать, его перенасытила, все же
несомненно, что пребывание Достоевского на каторге оставило
неизгладимый след на вста его дальнейшем творчестве, и «За­
писки из Мертвого дома» являются арсеналом образов и сю­
жетов многих его последующих произведений. И это значение
«Записок» становится, по мере обнародования подготовитель­
ных материалов и черновых вариантов произведений Достоев­
ского, все более и более явственным.
Так черновые варианты «Преступления и наказания» обна­
руживают, что один из прообразов Свидригайлова — сока-
торжник Достоевского Павел Аристов (III, 467—470), а из
подготовительных материалов к «Братьям Карамазовым» вид­
но, что одним из прообразов Дмитрия Карамазова является
ошибочно обвиненный в отцеубийстве, тоже сокаторжник До­
стоевского, Ильин31.
К этим двум прототипам, в литературе о Достоевском уже
установленным, добавим еще прообраз «Федьки-каторжника»
в «Бесах». В черновых записях к «Бесам» этот «Федька» на­
зывается Кулишов и Куликов. Комментаторы этих черновых
записей, Н. И. Игнатова и Е. Н. Коншина в связи с этим име­
нем примечают:
19
«...фамилия «Кулишов». Возможно, что Достоевский под­
разумевает здесь лицо какого-нибудь реального преступника,
но выяснить его не удалось. Литературный же образ Кулишо-
ва доходит до «Бесов», переименовываясь в последней редак­
ции в «Федьку-каторжника». В «Житии великого грешника»
существует промежуточное звено в виде Осипа Куликова.
Вошло 32 в «Бесы» и убийство Куликовым хромоножки и капи­
тана...» .
Да, предположение, что Достоевский отталкивался здесь
от реального лица, верно, но комментаторам «выяснить его
не удалось» только потому, что они не обратились по должно­
му адресу — к «Запискам из Мертвого дома», где имеется
арестант Куликов (III, 632)...
Но и когда черновые записи не дают опорных пунктов для
установления прототипов, «Записки из Мертвого дома» все же
сигнализируют о до сих пор еще не замеченных связях между
их персонажами и персонажами последующих произведений
Достоевского. Так, маляр Дементьев из «Преступления и нака­
зания», принимающий, невинный, на себя вину в убийстве,
напоминает старика арестанта, желающего «пострадать» и
для этого симулирующего покушение на убийство унтер-офи­
цера (III, 421) 33. Кстати, об этом арестанте рассказывает
Порфирий Петрович Раскольникову, объясняя ему характер
Миколки (V, 474—475). ·
А рижанка Лиза из «Записок из яодполья» (IV, 223) —яв­
ный дублет рижанки Луизы из «Записок из Мертвого дома»
(III, 520) з4. И сватающийся к этой Луизе немец Шульц из Ри­
ги, о котором рассказывает его убийца Баклушин (III, 521
и слл.) — прообраз Шульца, тоже рижанина из «Униженных
и оскорбленных» (III, 12—15). Оба Шульца не только одной
национальности, однофамильцы и уроженцы одного города,
но и наделены общей, бросающейся в глаза и автором настой­
чиво подчеркнутой, внешней приметой: оба они в стоячих, туго
накрахмаленных воротничках, характеризующих, между про­
чим, их тугоумие (III, 12 и 521).
И, конечно, ювелир Исай Бумштейн, которому Москалева из
«Дядюшкина сна» закладывает свой фермуар (II, 309) — ни­
кто иной, как сокаторжник Достоевского, ювелир Исай
Фомич Бумштейн из «Записок из Мертвого дома»
(III, 405) 35.
Из того же источника и описание в «Дядюшкином сне» бо­
лезни учителя Василия. Сам больной об этом так рассказы­
вает:
20
«...Был тут, третьего года, один арестант... Он оказался
самым малодушным человеком... Зная, что больного не выве­
дут к наказанию, он достал вина, настоял в нем табаку и вы­
пил. С ним началась такая рвота с кровью и так долго продол­
жалась, что повредила ему легкие. Его перенесли в больницу,
и через несколько месяцев он умер в злой чахотке. Ну, вот...
я вспомнил этого арестанта... и решился так же погубить себя»
(11,403—404).
Этот рассказ Василия — копия рассказа Достоевского об
арестанте Устьянцеве:
«Я знал одного арестанта... приговоренного к полному чис­
лу палок. Он до того заробел, что накануне наказания решил­
ся выпить кружку вина, настояв в нем нюхательного табаку..*
С ним началась рвота с кровью... Эта рвота до того расстрои­
ла его грудь, что через несколько дней в нем открылись при­
знаки настоящей чахотки, от которой он умер через полгода»
(III, 445 и 566).
И рассказ в «Преступлении и наказании» о том, как про­
ходившие мимо Раскольникова мать и ее малолетняя дочь при­
няли его за нищего и подали ему милостыню (V, 120) восхо­
дит к рассказу из «Записок из Мертвого дома» о том, как Го-
рянчиков также получил милостыню от прошедших мимо него
матери и ее малолетней дочери (III, 408).
Но все это сюжеты малозначащие и персонажи эпизодиче­
ские, лишь бегло упоминаемые. Гораздо интереснее, что и для
героя, занимающего в последнем романе Достоевского такое
большое место, Дмитрия Карамазова, прототипом которого,
как уже было сказано, является мнимый отцеубийца из «За­
писок из Мертвого дома», имеется в тех же «Записках» еще
один, до сих пор не отмеченный, прототип. Это каторжник
Филька Морозов, о котором рассказывается в специальной
главе «Акулькин муж».
Филька Морозов — бесшабашный гуляка, оклеветавший на
всю округу .честную, ни в чем неповинную девушку Акулину»
Казалось бы, это человек способный на всякую низость, окон­
чательно потерявший совесть. Но нет! Женившийся на Аку-
лине Шишков о нем говорит: «И чего-чего он не делал. Кра­
деного только не принимал: «Я — говорит — не вор, а чест­
ный человек» (III, 614).
Эти слова Фильки Морозова не могут нас не насторожить:
ведь их почти буквально повторяет Дмитрий. Карамазов, ког­
да в исступлении выкрикивает о себе, что он «все что угодно,,
и зверь и подлец, но не вор, не вор» (IX, 610).
21)
И еще одна показательнейшая черта родства между Филь­
кой Морозовым и Дмитрием Карамазовым. Когда Фильку, про­
давшегося в рекруты, везут сдавать в солдаты, он, увидев
ославленную им Акулину, «выскочил из телеги да прямо ей
земной поклон... Прости, говорит, меня, честного отца честная
дочь, потому я подлец перед тобой, во всем виноват! И другой
раз в землю ей поклонился...» (III, 619).
Как этот земной поклон Фильки Акулине подобен земному
поклону Дмитрия Карамазова Катерине Ивановне! Ведь и
его знакомство с Екатериной Ивановной началось с того, что
•он хотел ее обесчестить, поступить «как злой тарантул безо
«сякого сожаления», а кончил тем, что «поклонился ей в пояс
почтительнейшим проникновеннейшим поклоном» (IX,
145—146). И примечательно, что Акулина и Катерина Иванов­
на на эти поклоны реагируют одинаково. Акулина поклони­
лась Фильке в пояс и бесстрашно заявила, что «я его больше
»света теперь люблю» (III, 619). И точно - так же,
рассказывает Дмитрий Карамазов, поступила Катерина
Ивановна:
«склонилась вся и прямо мне в ноги — лбом до земли, не
по-институтски, по-русски» (IX, 146) и с этого момента, как и
Акулина Фильку, его полюбила: «люблю, дескать, безумно...».
(IX, 149).
Разумеется, между Дмитрием Карамазовым и Филькой
Морозовым, как и между Катериной Ивановной и Акулиной,
«дистанция огромного размера», но ρ самые ответственные
моменты жизни, когда выявляются сокровеннейшие черты че­
ловеческого характера, у Дмитрия и у Фильки те же порывы,
слова и жесты. Если Ильин и Дмитрий Карамазов сходны по
трагической судьбе (оба по судебной ошибке осуждены
за отцеубийство), то с Филькой Дмитрий сходен харак­
тером.
Приведенные примеры только несколько брызг из океана
образов и сюжетов «Записок из Мертвого дома», но и по ним
можно судить, как своеобразно и разнообразно использовал
Достоевский свои впечатления и воспоминания с каторги в
последующих произведениях. Намерение Достоевского напи­
сать воспоминания о своей жизни и, в частности и в особенно­
сти, о пребывании на каторге осталось неосуществленным. И
уже по этому одному «Записки из Мертвого дома» для нас
ценны не только как замечательное художественное произве­
дение36, но и как источник при изучении жизни и творчества
Достоевского,
22
УНИЖЕННЫЕ И ОСКОРБЛЕННЫЕ

Блудная дочь, или Роман Белкина

Сказ о блудной дочери, история девушки, покинувшей-


«отчий дом» для любимого, но не забывшей, и в счастье и в
несчастье, своих родителей и затем возвращающейся к ним
(еще живым, или от горя и тоски по ней уже умершим) —
литературный мотив такой на все тона перепетый, в сотнях
вариаций на все лады переигранный, что говорить о заимство­
вании этого сюжета одним писателем у другого, казалось бы,
совершенно не приходится. Да и в быгу этот случай столь
частый и обычный, что нет ни необходимости, ни даже воз­
можности приписывать повествование писателя на эту тему
происхождению литературному: чаще всего это непосредствен­
ное отражение живой жизни. И если мы все же решаемся
сопоставить два произведения двух русских гениев, «Станци­
онный смотритель». Пушкина и «Униженные и оскорбленные»
Достоевского", и, исходя именно из общего сюжета, то только
потому, что в обоих повествованиях имеются такие особенно­
сти, которые, с одной стороны, отделяют их от всех других
вариаций на ту же тему, а с другой — выявляют несомненное
родство обоих, зависимость романа Достоевского от повести
Пушкина. При этом, учитывая почти универсальную общность
сюжета, показательной является не сама схема, не конструк­
тивный ее скелет, а та живая плоть, которой эта схема оброс­
ла, не развитие действия, даже не узловые моменты и перипе­
тии, а весь комплекс признаков, вся совокупность аксессуаров,
сопровождающих действие. Главное здесь именно во «второ­
степенном», решают детали и подробности. К ним мы непо­
средственно и перейдем.
В «Станционном смотрителе» описывается уход Дуни из
родительского дома:
«День был воскресный. Дуня собиралась к обедне. Гусару
подали кибитку. Он простился с смотрителем, щедро наградив
его за постой и угощение; простился с Дуней и вызвался до­
везти до церкви, которая находилась на краю деревни. Дуня
стояла в недоумении». «Чего же ты боишься?» — сказал ей
отец: «ведь его высокоблагородие не волк и тебя не съест; про­
катись-ка до церкви». Дуня села в кибитку подле гусара, слуга
га
вскочил на облучок, ямщик свистнул, и лошади поскакали».
А вот как подобный «уход» дан в «Униженных и оскорблен­
ных»:
«Раздался густой звон колокола, призывающего к вечерне·
Она вся вздрогнула, старушка перекрестилась.
— Ты к вечерне собиралась, Наташа, а вот уже и благове­
стят... Сходи, Наташенька, сходи, помолись, благо близко...
— Я... может быть... не пойду сегодня, — проговорила На­
таша медленно и тихо, почти шепотом. — Я... нездорова...
— Лучше бы пойти, Наташа, ведь ты хотела давеча...
— Ну да, сходи; а к тому же и пройдешься, — прибавил
старик. Мне показалось, что горькая усмешка промелькнула
на губах Наташи... Все движения ее были как будто бессозна­
тельны, точно она не понимала, что делала...
— Прощайте, — чуть слышно проговорила она» (III, 41—42).
В обоих случаях, как мы видим, роль «ложного адреса» играет
церковь, в которую одна якобы собирается к обедне, другая —
к вечерне. И в обоих случаях героини, хотя уже и приняли ре­
шение, в последнюю минуту испытывают некоторое колебание
и даже готовы отступить, но как бы подталкиваются ничего не
подозревающими, простодушными родными. При этом то, что
у Пушкина, со свойственной ему литературной манерой, выра­
жено крайне сжато, почти скупо, в одной коротенькой фразе
(«Дуня стояла в недоумении»), у Достоевского развернуто в
целую главу (из этой главы мы привели только отрывок).
Достоевский сгущает и раскрывает пушкинский намек,
подробно анализирует то душевное состояние, на котором
Пушкин даже не остановился, а проскользнул в один момент.
Дальше мы увидим, что это интенсифицирование Достоевским
намеков Пушкина характерно не только для данного эпизода,
но и для всего повествования...37.
Уход Дуни был таким" сильным ударом для ее отца, что он
заболел. Но едва он оправился, он поспешил за ней в Петер­
бург. Там ему было суждено испытать новый удар. Когда он
явился к Минскому, тот указал на невозможность возврата к
нему дочери, и, сунув ему что-то за рукав, отворил дверь, и
смотритель, сам не помня как, очутился на улице.
«Долго стоял он неподвижно, наконец увидел за обшлагом
своего рукава сверток бумаг; он вынул их и развернул не­
сколько пяти- и десятирублевых смятых ассигнаций. Слезы
опять навернулись на глазах его, слезы негодования. Он сжал
бумажки в комок, бросил их наземь, пригоптал каблуком и
пошел».
24
Здесь, кстати, отметим, что среди творческих замыслов До­
стоевского был и такой: «Нашли три тысячи, снесли. Обругал
и дал 25 руб. По бедности взял. Не мог отказаться. В страш­
ной нужде решает с.женой отнести назад. Смял бумажку и
бросил в харю» 38. Замысел Достоевского остался неосуще­
ствленным, но основной его мотив в различных вариациях в
произведениях Достоевского повторяется: в «Игроке» (IV,
406), в «Селе Степанчикове» (II, 522), в «Подростке» (VIII,
319), в «Бр. Карамазовых» (IX, 265—266).
Такое же оскорбление, какое претерпевает отец Дуни,
претерпевает и отец Наташи, хотя и не непосредственно от
обольстителя, но от его отца, князя Валковского:
«Ихменев виделся утром с чиновником, хлопотавшим по
его делу. Чиновник объявил ему, что видел князя и что князь,
хотя и оставляет Ихменевку за собой, но «вследствие некото­
рых семейных обстоятельств» решается вознаградить старика
и выдать ему десять тысяч. От чиновника старик прямо при­
бежал ко мне, ужасно расстроенный; глаза его сверкали бе­
шенством» (III, 319).
Вслед за этим Ихменев шлет князю письмо с вызовом на
дуэль. Вызова его князь, разумеется, не принимает и отвечает
ему новым оскорблением. Ихменев бросается в дом графа, где
находился князь, но на лестнице у него происходит столкнове­
ние с швейцаром, и Ихменева препровождают на три дня в
часть.
Хотя бедный станционный смотритель, стоящий на соци­
альной лестнице почти... под лестницей, и не совсем чета заху­
далому, но все же дворянину, Ихменеву, однако, при реальном
соотношении сил, перед князем Валковским и богачом Мин­
ским станционный смотритель и бедный управляющий сравне­
ны. Князь угроз отца Наташи столь же мало страшится, сколь
Минский угроз отца Дуни, когда, «сильной рукой схватив ста­
рика за ворот, вытолкнул его на лестницу». Так «лестницей»
оканчиваются скитания обоих оскорбленных отцов, обоим
остаются «размышления у парадного подъезда...»
Примечательно при этом, что и письму Ихменева к князю
мы имеем соответствие в повести Пушкина, именно в той за­
писке, под предлогом вручения которой смотритель проби­
рается на квартиру к Дуне, при этом смотрителя останавли­
вает горничная, как Ихменева, соответственно — швейцар.
Так мнимая записка в повести Пушкина превращается в
реальное письмо в романе Достоевского. Здесь мы снова стал­
киваемся с двумя литературными манерами: то, что у Пушки-
85
на еще как бы в семени, in statu nascendi, y Достоевского
in statu Crescendi, семя произрастает в дерево, даже в целый
лес... 39 .
Но на вызове Ихменевым князя на дуэль следует остано­
виться поподробнее. Еще до полученного от князя оскорбления
(предложение денег за бесчестие дочери) Ихменев мысль о
дуэли уже лелеял; она у него зародилась уже тогда, когда он
узнал, что Алеша предполагает на Наташе жениться. Кажись,
тут-то отцу и радоваться: и бесчестие с дочери снято, и выхо­
дит она за любимого (и любимого не только дочерью, но и им
самим) и княгиней становится. Чего бы лучше? Но именно
этого Ихменев не хочет:
«Ввязаться в дело прямо я не могу, а косвенно, дуэлью
могу. Если меня убьют или прольют мою кровь, неужели она
перешагнет через барьер, а может быть, через мой труп и пой­
дет с сыном моего убийцы к венцу?.. Да, и наконец, если пой­
дет на дуэль, так.князья-то наши и сами свадьбы не захотят.
Одним словом, я не хочу этого брака и употреблю все усилия,
чтобы его не было» (III, 173).
Почему же он этого брака в такой степени не хочет? Ответ
дан в самом романе, ответ, который может показаться пара­
доксальным, но на самом деле психологически глубоко
верен:
«Он окончательно бы проклял Наташу и вырвал ее из сво­
его сердца навеки, если б узнал про возможность этого брака...
Он ждал ее одну, раскаявшуюся, вырвавшую из своего сердца
даже воспоминание о своем Алеше. Это было единственным
условием прощения...» (III, 71).
Ихменев, конечно, желает счастья своей дочери, но это
«вообще», а вот в частности, в данной ситуации, он предпочел
бы даже ее несчастье. Или, выражаясь точнее, он и желал бы
ей счастья, но этого счастья ей бы не простил. Достоевский, со
свойственным ему беспощадным реализмом, показывает, что и
родительская любовь имеет предел. Простить, будучи к тому
еще несчастным, счастье другому — нет, на это и родной отец
не всегда способен. Недаром же князь Мышкин на вопросы
несчастного Ипполита, как ему умереть всего добродетельней,
отвечает: «Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье»
(VI, 591). Идея такая своеобразная, такая, можно было бы
думать, специфическая для Достоевского. А между тем, вни­
мательно вчитываясь в повесть Пушкина, убеждаешься, что
уже и в ней была заложена эта идея, хотя и не выраженная в
словах, как у Достоевского, но данная в самом действии, в
26
самом развитии и в необычной, даже необычайной развязке
повести.
Когда Дуня ушла от отца, он, убежденный в неизбежности
несчастия дочери, отправляется за ней ее вернуть и простить.
Но вот, вопреки всем его ожиданиям (и это он сам увидел),
его дочь живет в полном довольстве, в «атласе и бархате».
Минский увез ее вовсе не для того, чтобы, как полагает ее отец,
«натешиться» и бросить. И что это счастье Дуни не минутное,
явствует из чистосердечных слов, сказанных Минским смотри­
телю:
«Виноват перед тобой и рад просить у тебя прощения, но
не думай, чтоб я Дуню мог покинуть: она будет счастлива,
даю тебе честное слово. Зачем тебе ее? Она меня любит, она
отвыкла от прежнего своего состояния. Ни ты, ни она, вы не
забудете того, что случилось».
Что Минский слово свое сдержал, видно и из заключитель­
ной сцены, где описан приезд ее на родную станцию: «ехала
она в карете в шесть лошадей с тремя маленькими барчатами
и с кормилицей». Минский, значит, Дуню не бросил, а Дуня
отца не забыла. Рассказ Пушкина о том, как, придя на могилу
отца, «она легла и лежала долго», при всей своей скупости,
или, Пожалуй, именно из-за этой скупости, не оставляет ника­
кого сомнения в глубине ее чувства к отцу.
Но отчего же это чувство не выявилось прежде, отчего она
не вернулась к отцу раньше? Но она, должны мы заметить, не
вернулась и потом. И если бы даже смотритель не умер, все
равно примирение его с этой счастливой, любимой и любящей
женщиной, состояться не могло. Больше того, это очевидное
счастье, которое явилось наградой за то, что она пошла не по
заветам отцов, было бы новой обидой отцу. Чтобы такое на­
чало (бегство из родительского дома со случайным проезжаю­
щим) имело такой неожиданный конец, это опрокидывает не
только все логические, но и этические представления станци­
онного смотрителя, представления, которые нашли полное
выражение в лубочных картинках, висевших в его каморке и с
описания которых Пушкин так дальнометно начинает свою
повесть. Что это за картинки?
«Они изображали историю блудного сына: в первой почтен­
ный старик в колпаке и шлафроке отпускает беспокойного
юношу, который поспешно принимает его благословение и
мешок с деньгами. В другой яркими чертами изображено раз­
вратное поведение молодого человека: он сидит за столом,
окруженный ложными друзьями и бесстыдными женщинами.
27
Далее, промотавшийся юноша, в рубище и в треугольной шля­
пе, пасет свиней \т разделяет с ними трапезу: в его лице изо­
бражены глубокая печаль и раскаянье. Наконец, представле­
но возвращение его к отцу: добрый старик в том же колпаке
и шлафроке выбегает ему навстречу, блудный сын стоит на
коленях, в перспективе повар убивает упитанного тельца...
Под каждой картинкой прочел я приличные немецкие стихи».
Вот эти-то картинки над «приличными немецкими стихами»
так запечатлелись в душе смотрителя, стали каноном, выра­
жаясь высоким стилем, его и этики и эстетики, они в уровень
его бытию и сознанию. Станционный смотритель, умственный
горизонт которого простирается не намного дальше его физи­
ческого (от картинок на стене его обители до церкви на краю
деревни), он весь движущийся (и все мимо, мимо него!) мир
видит с неподвижной станции и в тесные рамки своей скудной
жизни и плоских «картинок» хочет втиснуть жизнь своей мо­
лодой дочери. Напрасные усилия!
Отправляясь за Дуней в Петербург, он мечтает: «Приведу
я домой заблудшую овечку» (вот они, немецко-евангельские
реминисценции о добром пастыре и заблудшей овечке), и вдруг
оказалось, что Дуня совсем не овечка, что ее не отчего и не от
кого «спасать». Смотритель не может примириться с тем, что
в перспективе Дуни совсем другие картины и что она, быть
может, оттого и ушла с отчей станции, что ей невмоготу стали
эти стандартные станционные картинки...
Покинуть отца для обольстителя и при этом не только не
чувствовать раскаяния, но еще быть счастливой — да ведь это
полное светопреставление: в евангельских картинах его
каморки ничего подобного нет. Да, и там грешат, но согрешив*
шие всегда несчастны и непременно каются, а здесь никакого
раскаяния, никакого несчастья. Да, там прощают, но несчаст­
ного можно простить, а можно ли простить счастливого? Это
ведь и значило бы, по слову Достоевского (и об этом, соб­
ственно, Минский и просил смотрителя): «Простите нам наше
счастье и пройдите мимо». Нет, это невозможно: есть предел
и любви отцовской...
Так картинки, висящие в каморке смотрителя, не только
украшают его обитель, но и повесть о нем, дают ей рельеф и
перспективу, и художественную и идейную. Узор как бы нашит
на узор, и там, где штрихи совпадают, они друг друга уплот­
няют, а где расходятся, там они друг друга оттеняют. Вся
история о блудной русской дочери дана на фоне блудного
немецкого сына. И опять знаменательное совпадение. Это
28
двойной узор, взаимопереплетенность истории русской и ино­
странной, мы имеем и в «Униженных и оскорбленных».
Роман Достоевского начинается с описания встреченного
автором старика с собакой, производящим впечатление, что
они оба «как-нибудь выкарабкались из какой-нибудь стра­
ницы Гофмана, иллюстрированного Гаварни, и разгуливают
по белому свету в виде ходячих афишек к изданию»
(III, 10).
В дальнейшем выясняется, что у этого старика такая же
беда, как у Ихменева: дочь его убежала из дому со своим
обольстителем. Отец ее всю жизнь не прощал, а когда, нако­
нец, пошел простить, то уже застал ее мертвой (ч. II, гл. I).
Нити обеих этих историй на протяжении всего романа друг с
другом переплетаются, а к концу свиваются в один повество­
вательный клубок, так как Нелли, внучка Смита, переселяется
в дом Ихменева, и обольстителем дочери Смита оказывается
князь Валковский, чей сын (Алеша)—обольститель дочери
Ихменева. Что история с дочерью и внучкой Смита должна
подчеркнуть и двигать историю дочери Ихменева, это ясно из
всего романа Достоевского, а в одном месте об этом почти
прямо говорится:
«Нелли! Зся надежда теперь на тебя! Есть один отец: ты
его видела и знаешь; он проклял свою дочь и вчера приходил
просить тебя к себе вместо дочери. Теперь ее, Наташу, оста­
вил тот, которого она любила и для которого ушла от отца.
Он сын того князя... Расскажи им, Нелли, все так, как ты мне
рассказывала... Расскажи тут же "и про дедушку. Расскажи,
как он не хотел прощать твою мать, и как она посылала тебя
к нему в свой предсмертный час, чтоб он пришел к ней про­
стить ее, и как он не хотел... Все, все расскажи! И как расска­
жешь все это, то старик почувствует все это и в своем сердце.
Он ведь знает, что сегодня бросил ее Алеша, и она осталась
униженная и поруганная, одна без помощи и без защиты, на
поругание своему врагу... Нелли, спаси Наташу!» (III,
334—335).
Нелли так и поступает и рассказывает Ихменевым историю
своей несчастной матери. Мы не можем здесь привести весь
этот рассказ полностью (он занимает целых две главы —
ч. IV, гл. 7 и 8), но все его подробности и, в особенности, реп­
лики стариков Ихменевых показывают, что рассказ этот при­
веден с определенной целью: дать историю о русской «блудной
дочери» как параллель и контраст «блудной дочери»-ино-
странки.
29
Так «немецким картинкам» пушкинской повести соответ­
ствует в композиции романа Достоевского история иностран­
ки. И как эти «картинки» у Пушкина являются не только ху­
дожественным аксессуаром, но выражают самую идею
повести, так и у Достоевского история матери Нелл'и не встав­
ной лишь эпизод, а стержень романа и, пожалуй, его цен­
тральная идея. Об этом свидетельствует и сам рассказчик
«Униженных и оскорбленных», который, выслушав историю
Нелли, говорит: «Я вздрогнул. Завязка целого романа мельк­
нула в моем воображении» (III, 183).
Но кто такой сам рассказчик? Достоевский называет его
Иваном Петровичем. Но ведь Иван Петрович (Белкин) —рас­
сказчик и пушкинеких повестей и неслучайность совпадения
имени и отчества обоих Иванов Петровичей подтверждается
и дополнительными сообщениями, которые делают о них Пуш­
кин и Достоевский. Об Иване Петровиче Пушкина известно,
что он умер молодым и «оставил множество рукописей...
частью уничтоженных его ключницей на разные домашние
потребы. Таким образом прошлою зимой все окна ее
флигеля заклеены были первою частью романа, который он не
кончил».
И совершенно такая же участь уготована Достоевским рома­
ну своего Ивана Петровича:
«Год назад... я сидел за большим романом; но дело все-
таки кончилось тем, что я засел теперь вот в больнице, и ка­
жется, скоро умру» (III, 18).
А о записках, которые он в больнице ведет, он думает:
«...наследство фельдшеру: хоть окна облепит моими записками,
когда будет зимние рамы вставлять» (III, 19).
Так и сквозь эти зимние окна, оклеенные «записками»,
проливается свет на предсмертные произведения обоих Ива­
нов Петровичей. Эти «записки» умирающего автора и есть
роман «Униженные и оскорбленные», который в первом изда­
нии (в журнале «Время» за 1861 год) имел и название: «Из
з а п и с о к неудавшегося литератора», название, которое
вполне бы соответствовало и литературным опытам Бел­
кина 40.
И еще одна характерная деталь. Сосед и друг Ивана Пет­
ровича Белкина, сообщая о нем сведения для печати, просит,
чтобы его имя не было упомянуто, ибо «хотя я весьма уважаю
и люблю сочинителей, но в сие звание вступить полагаю
излишним и в мои годы весьма неприличным». Точно так же
относится и Ихменев к литературным занятиям своего друга,
30
Ивана Петровича: и для него эти занятия нечто сомнительное
и не совсем приличное.
Напомним, что уже в «Бедных людях» Макар Девушкин,
прочитав повесть «Станционный смотритель», говорит: «Чита­
ешь, словно сам написал... Право, и я так же бы написал... ведь
я то же самое чувствую, вот совершенно так, как и в книжке...»
(I, 141). То, о чем герой «Бедных людей» мечтал («я бы напи­
сал...»), герой-рассказчик «Униженных и оскорбленных» в из­
вестной степени и осуществил...
Суммируя все сказанное, мы можем заключить, что и ос­
новными своими линиями:
сюжетом — сказ о блудной дочери;
композицией — двупланная структура, один сюжет обрам­
ляющий другой;
основной идеей — «русское» решение проблемы, противо­
поставленное разрешению «немецкому»;
тождеством имени и отчества обоих рассказчиков и целым
рядом деталей и характерных подробностей:
уход героинь из отчего дома под предлогом отправления в
церковь;
подталкивание на этот уход в последний момент самими
родителями;
одинаковая форма бесчестия, претерпеваемая родителями
обольщенных;
ранняя смерть обоих «авторов» и одинаковая участь их
«записок» — о б а п р о и з в е д е н и я П у ш к и н а и До­
стоевского п р е д с т а в л я ю т б л и з о с т ь исклю­
чительную.
Доетоевский, по словам H. H. Страхова, «не только воспи­
тывался на Пушкине и Гоголе, но и постоянно ими питался».
Однако, если на авторе «Бедных людей» звтор «Шинели» ска­
зывался сильнее, чем автор «Станционного смотрителя» (оба
эти произведения героями «Бедных людей» страстно читаются
и пространно толкуются), то в «Униженных и оскорбленных»
Достоевский уже в значительной степени от гоголевского
влияния эмансипировался. И этой эмансипации, способствова­
ло то, что Достоевский, хотя гоголевская «Шинель» продол­
жала еще долго оставаться на его плечах, уже вступил в сфе­
ру могучего притяжения другого гения, единственного, кото­
рый мог в сознании Достоевского с Гоголем успешно
соперничать, — Пушкина. Это значение Пушкина в нейтрали­
зации влияния Гоголя на творчество Достоевского еще недо­
статочно оценено, а между тем именно ему мы обязаны, что
31
Достоевский нашел и вышел на свой собственный (не Гоголя
и не Пушкина) путь и стал тем, кем он стал...
Наш анализ «романа Белкина» и показ литературного род­
ства Ивана Петровича у Пушкина и Ивана Петровича у До­
стоевского, собственно, окончен. Но попутно выдвинем еще
один вопрос — о значимости имени другого героя «Унижен­
ных и оскорбленных», князя Валковского. Возможно, что пуш­
кинская повесть прольет свет и на эту фамилию.
Напомним еще раз, когда Дуня колебалась, сесть ли ей в
кибитку с гусаром, отец ее сам подтолкнул словами: «Чего же
ты боишься? Его высокоблагородие не волк и тебя не съест».
Позже, когда смотритель отправляется за Дуней в Петербург
с надеждой вернуть «свою заблудшую овечку», он, очевидно,
уже переменил свое мнение и теперь полагает, что для его
«овечки» «его высокоблагородие» именно в о л к. И вот не это­
му ли волку в повести Пушкина соответствует в романе Досто­
евского князь Валковский (в рукописи Достоевского мы имеем
и «Волковский»)?
Когда-то Н. К. Михайловский в статье «Жестокий талант»
выдвинул положение, что «никто в русской литературе не
анализировал ощущений в о л к а , пожирающего овцу, с та­
кой тщательностью и любовью, как Достоевский... он рылся в
самой глубокой глубине в о л ч ь е й души»41 и, характери­
зуя' героев Достоевского, продолжает: «...это целый питомник
в о л к о в разнообразных пород... изучение в о л к а представ­
ляет для Достоевского нечто самодовлеющее» 42.
Это, конечно, явная гипербола, когда он чуть ли не всех ге­
роев Достоевского и его самого склонен принять за каких-то
волчьих оборотней, но относительно Валковского он, действи­
тельно, прав: Валковский-Волковский свою фамилию вполне
заслуживает...43.

дядюшкин сон
Двойники «дядюшки»
«Князь проводил больше половины дня за своим туалетом
и, казалось, был весь составлен из каких-то кусочков... Он
носил парик, усы, бакенбарды и даже эспаньолку — все, до
последнего волоска, накладное и великолепного черного цвета;
белился и румянился ежедневно. Уверяли, что он как-то рас-
32
правлял пружинками морщины на своем лице... Уверяли еще,
что он носит корсет, потому что лишился где-то ребра... Он
хромал на левую ногу;-,утверждали, что эта нога поддельная...
Правый глаз его был стеклянный, хотя 4i очень искусно под­
деланный. Зубы тоже были из композиции. Целые дни он
умывался разными патентованными водами, душился и пома1
дился» (II, 278).
Обычно каждое утро камердинер князя его «составлял» и
в результате удавалось
«закостюмировать. эту мумию в юношу. Удивительные па­
рик, бакенбарды, усы и эспаньолка... закрывают -половину
лица. Лицо набеленное и нарумяненное необыкновенно искус­
но, и на нем почти нет морщин... Одет он совершенно по моде...
Во всех манерах его что-то небрежное, заученное в продолже­
ние всей его франтовской жизни» (II, 291—292).
Так описывает князя К-, главного героя «Дядюшкина сна»,
Достоевский. А вот что рассказывает многолетний, если не
друг, то приятель Достоевского А. П. Милюков о драматурге
и директоре Московского театра Федоре Федоров'иче Кокош-
кине:
«Кокошкину в то время было лет семьдесят, но он еще ка­
зался бодрым и не переставал разыгрывать светского селадо­
на и дамского поклонника. Надо было видеть, какие соверша­
лись с ним каждый день овидиевские превращения. Утром,
встав с постели... желтый, как египетская мумия, с гладким,
безволосым черепом и ввалившимися щеками... Казалось, этот
уже полуживой старик рухнет на пол. Но вот приходит его
камердинер, ставит на стол разные принадлежности старче­
ского туалета — флаконы с румянами, с белилами, щеточки
и кисточки, рыжеватый парик на деревянном болване и искус­
ственную челюсть на серебряном блюдце.. И начинается пре­
вращение, какого не придумывал и певец «Метаморфоз», Пер­
гаментное лицо мало-помалу белело и алело под косметиче­
ской штукатуркой, голый череп прикрывался завитыми
кудрями, из-за натертых розовой помадою губ выглядывали
прекрасные вставные зубы, и вся сгорбленная фигура выпрям­
лялась под туго затянутым корсетом...» 44.
Ну до чего же эти обе мумии сходны! И сходство это не
только внешнее. Князь К. о себе рассказывает: «...знаете, я
был необыкновенно остроумным в прежнее время. Я даже для
сцены водевиль написал. Там было несколько вос-хи-ти-тель-
ных куплетов» (II, 296).
Это перекликается с тем, что Кокошкин был не только
2. Заказ 2648 83
директором театра, но и автором ряда комедий 45. А когда
мордасовские дамы, собираясь поставить пьесу, высказывают
предположение, что князь «может быть, даже и роль возьмет»
(II, 374), то и это соответствует тому, что на «домашней сцене
Кокошкина нередко устраивались спектакли, в которых он сам
участвовал»46 и что Кокошкин слыл хорошим актером и играл
в «благородных спектаклях» 47.
Добавим еще, что,*поскольку Достоевский нередко имена
своих литературных героев обозначал инициалами их прото­
типов, не исключено, что инициал фамилии «дядюшки» К. на­
мекает на Кокошкина 48.
Но Кокошкин не единственное подобие князя К. Еще боль­
ше ему соответствует московский чудак, о котором рассказы­
вает М. И. Пыляев:
«В Москве была известна в 30-х годах оригинальная лич­
ность, которая, где бы ни появлялась, сейчас же засыпала.
Это был очень богатый помещик... Одевался он по образцу
инкрояблей времен первой французской р^олюции, вечно в
одном синем фраке с золотыми'пуговками... В Москве говори­
ли, что ловкая калмычка гадальщица.., пользуясь беспросып­
ным положением его и присутствием в церквах на всяких це­
ремониях, чуть-чуть не сыграла с ним злой шутки и не обвен­
чала с одной из своих знакомых. Это так напугало его, что с
ним сделался нервный удар, от которого он и умер» 49.
В рассказе Пыляева имеются почти все основные компо­
ненты повести Достоевского. Манера московского чудака оде­
ваться по старинной моде соответствует старомодному фран­
товству князя К.; пыляевской гадальщице-калмычке, овладев­
шей сонливым стариком, соответствует в повести Достоевского
Степанида Матвеевна (ее мордасовские дамы называют «чу­
мичкой» и «дикаркой»), поработившая князя. И даже то, что
калмычка была г а д а л ь щ и ц е й , и это находит некоторое
отражение в том, что сэ Степанидой Матвеевной князь «г а-
д а е τ на картах» (II, 280). А то, что, пользуясь слабоумием
сонливого чудака, его пытаются женить, а с ним от перепуга
приключается нервный удар и он умирает, — полностью дуб­
лируется в злоключениях «дядюшки», который после неудач­
ной попытки его женить тоже скоропостижно умирает: «Док­
тора решили, что от мордасовского гостеприимства у князя
сделалось воспаление в желудке... не отвергали некоторого
нравственного потрясения» (II, 408).
У князя К- Достоевского имеется что-то родственное и с
графом Нулиным Пушкина. Оба впервые появляются перед
34
нами из-за одинаковой неудачи в пути: у одного опрокинулась
карета, у другого — коляска. После этого происшествия моло­
дой граф Нулин хромает, а старый князь уже до этого хромал
из-за давнишнего злополучного любовного похождения. Граф
Нулин, жуир и франт, промотал «в вихре моды» не только
свои наличные средства, но и ожидаемые им «грядущие до­
ходы». Сходные обстоятельства жизни и у князя К. Достоев­
ского. И он, неутомимый жуир, всю жизнь волочившийся за
женщинами, несколько раз проживался, расстроил свое со­
стояние и на старости остался бы без копейки, если бы его не
выручило внезапное новое наследство.
Характерно, что оба франта, граф и князь, перед тем как
появиться перед дамами, долго и тщательно занимаются своим
туалетом. Показателен также и присущий обоим интерес к
театру. Первый вопрос, который граф Нулин зада'ет Наталье
Павловне — «А что театр?» — и тут же сам начинает рас­
сказывать с увлечением и как знаток о парижских театраль­
ных знаменитостях — Тальма, мамзель Марс и Потье. Не ме­
нее нылки, как мы уже указали, и театральные воспоминания
князя К.
О действующих лицах в «Бесах» Η. Η. Страхов высказал
мнение, что они, в некотором роде, тургеневские герои в старо­
сти. Достоевскому это определение понравилось. И оно, дей­
ствительно, не лишено основания. Но я полагаю, что с еще
большим основанием можно сказать, что князь К. у Достоев­
ского— это граф Нулин Пушкина в старости.

СЕЛО СТЕПАНЧИКОВО

Имя, отчество и фамилия


Фомы Фомича Опискина
В литературе о Достоевском твердо установлено, что в
образе Фомы Фомича Опискина автор «Села Степанчикова»
воспроизвел некоторые черты н даже повадки Гоголя той ро-
ры его жизни, когда им создавались «Выбранные места ИЗ
переписки с друзьями». С наибольшей полнотой и убедитель­
ностью это доказал Ю. Н. Тынянов в работе «Гоголь и Досто­
евский» 50.
2* 35
Писал об этом, правда .вскользь, и М. П. Алексеев:
«Утверждение, что Фома Опискин — пародия на Гоголя эпохи
«Переписки с друзьями» давно живет в устной легенде» 5l .
Да, «давно живет»: уже в письме от 21.10.1859 г. Михаил
Михайлович Достоевский, сообщая Федору Михайловичу от­
зыв А. А. Краевского о «Селе Степанчикове», пишет, что «Фо­
ма ему чрезвычайно нравится. Он напоминает ему Н. В. Гого­
ля в грустную эпоху его жизни» 52, т. е. ту пору его жизни,
которая началась с создания и издания «Выбранных мест из
переписки с друзьями», и не отсюда ли, из этой П е р е п и с ­
ки, и фамилия персонажа Достоевского — О п и с к и н : это
де не переписка, а сплошная описка 53.
Но весьма возможно, что фамилией «Опискин», Достоев­
ский метил не только в Гоголя, но еще и в.... Кукольника, чей
псевдоним был — Переписчик. Этому Кукольнику-Перепис­
чику отведена в «Селе Степанчикове» целая страница, где
Опискин, порицая других писателей, о Кукольнике говорит,
что он, хотя и пустослов, «но милый пустослов, но грациозный
пустослов», и заявляет, что из «новейших мне более всехнр^
вится «Переписчик» и что как «Переписчик» — «вот как надо
писать. Мне кажется, я именно так бы писал» (II, 504). Ку­
кольник, значит, по нраву Опискина, писатель в его стиле:
ведь Опискин сам был когда-то писателем и таковым продол­
жал себя считать всю жизнь. И тем, что Кукольник Опискину
так нравится, Достоевский, конечно,-, прежде всего хочет
скомпрометировать Кукольника, но одновременно также ука­
зывает на некоторую близость Опискина к Кукольнику, на их
взаимоподобие. Зная любовь Достоевского к «столкновению»
созвучных имен (как, например, Ищенко и Фердыщенко в
«Идиоте» или, там же, Тоцкий и Соцкая), мы не можем не
насторожиться, когда Опискин хвалит Переписчика: в этой
игре созвучием имен здесь, как всегда у Достоевского, таится
умысел.
Напомним и следующее. Полемизируя в статье «Ряженый»
с Лесковым, критиковавшим. Достоевского, <)едор Михайло­
вич, хотя и сразу узнал, что под псевдонимом «Свящ. Кастор­
ский» скрывается Лесков, его не называет, но очень прозрачно
намекает, что угадал его. А в конце статьи Достоевский ука­
зывает, что «Свящ. Касторский» хвалит Лескова, и это очень
странно: «обычно такие люди хвалят только себя»-54. Вывод
ясен: раз Касторский хвалит Ле'скова, значит он и есть Лесков.
Таков же и Опискин: не такой он человек, чтобы хвалить дру­
гого, а если он все же хвалит Переписчика, значит, Перепис­
ав
чик и Опискин близки не только по одному лишь созвучию
имен...
С Кукольником, напомним, у Достоевского были давние
счеты. Еще в 1846 году в журнале «Иллюстрация» Кукольник
выстугтил с нападками на «Бедных людей» Достоевского.
А Достоевский в «Неточке Незвановой» пародировал пьесу
Кукольника «Джакобо Санназар»:
«В этой драме толковалось о несчастиях одного великого
художника, какого-то Дженаро или Джакобо, который на
одной странице кричал: «я не признан!», а на другой —
«я признан!» или: «я бесталанен» и потом, через несколько
строк: «я с талантом!». Все оканчивалось очень плачевно»
(11,96).
И много лет спустя в романе «Бесы» Достоевский снова
пародирует Кукольника, но об этом мы скажем ниже 5б. Здесь
же отметим, что реплика Опискина метит не только в автора
с псевдонимом П е р е п и с ч и к , но и автора с псевдонимом
П о д п и с ч и к — Александра Васильевича Дружинина. На
это в тексте дано почти прямое указание:
«Переписчик»! — вскрикнула Анфиса Петровна, — это тот,
который пишет в журнал письма?... Какая игра слов!»
(11,503).
«Пишет в журнал письма»... но ведь именно Дружинин с
1849 по 1855 год регулярно вел в журнале «Современник» от­
дел «Письма иногороднего подписчика». И как раз об этих-то
«Письмах» Достоевский в 1854 году с предельной резкостью
пишет: «От Дружинина тошнит» («Письма» 1, 140, № 60).
Это все о фамилии героя — Опискин, что касается его име­
ни — Фома, то прежде всего напомним, что Фома, Фомка в
народном представлении ассоциируется с шутом, как напри­
мер, Фомка в народной сказке «Шут» 56. И подобно тому, как
в «Бедных людях» Макар Девушдин, намекая на пословицу
«На бедного Макара все шишки валятся», говорит о себе:
«в пословицу меня ввели», «из меня пословицу сделали», «все
на Макара», так и в «Селе Степанчикове» его герой- Фома
также увязан с пословицей, которую прямо к нему применяет
автор: «Фома Опискин догадался... что прошла его роль iuyTai
и что на безлюдье и Фома может быть дворянином» (II, 420).
Таким образом осмысление имени Фомы, прежде всего, фольк­
лорное: имя шута, выскочившего в люди...
Но помимо этого, для наименования своего героя Фомой у
Достоевского могли быть еще дополнительные мотивы. В «Вы­
бранных местах...» многие сентенции Гоголя напоминают на-
87
зидания христианского богослова Фомы Кемпейского. Неко­
торые современники Гоголя указывали, что Гоголь в послед­
ние годы своей жизни мнил себя ему подобным. Так,
предостерегая чрезмерных почитателей Гоголя, Сенковский
говорил им: «Вы собьете с толку вашего кумира и заставите
его считать себя величайшим гением в мире: пускай он вооб­
ражает себя Гомером и Фомой Кемпейским — скорее допи­
шется до абсурда» 57 .
Не ^исключено, что этот Фома (Кемпенский), с которым
иронически сближали Гоголя, мог всплыть в творческом во­
ображении Достоевского, когда он дал имя Фома тому персо­
нажу, для которого прототипом был Гоголь. Но не исключена
и другая ассоциация. У Ф. Булгарина был рассказ (1836 г.)
«Гражданский гриб или Жизнь, то есть прозябание и подвиги
приятеля моего Фомы Фомича Опенкина». Имя и отчество
булгаринского героя те же, что и у героя Достоевского, а фа­
милии Опискин и Опенкин — сходные. Сближение персонажа
Достоевского с булгаринским персонажем напрашивается еще
и потому, что Опискин подчас и говорит буквально словами
Булгарина. Так, например, Опискин о себе заявляет: «Я знаю
Русь, и Русь меня знает» (II, 501). А ведь это заявление Бул­
гарина, ставшее общеизвестным благодаря тому, что оно неод­
нократно высмеивалось в тогдашней демократической литера­
туре.
Но на что, собственно, указывает тождество имени и отче­
ства, а иногда и фамилии? На это хорошо отвечает автор
повести «Адам Адамович Адамгейм», П. Машков: «Я назову
моего героя Адамом Адамовичем, это будет означать высшую
его скупость, а чтобы эту скупость приблизить к нему еще
вернее, возведу ее в квадрат, то есть прибавлю фамилию
Адамгейм»58. Так обстоит и с Фомой Фомичем Опискиным.
Если Фома, как мы уже указали, — имя, характеризующее шу­
та, то Фома Фомич означает шута в высшей степени, на что,
между прочим, и в самом «Оеле Степанчикове» указывается
многократно.
И в рассказе А. Иваницкого «Натальин день», напечатан­
ном в «Отеч. записках» в том же (1849) году, когда там же
печатался и Достоевский, почти все герои с тождественными
именами и отчествами: Антон Антонович, Илья Ильич, Ми­
хаил Михайлович, Прохор Прохорович и (как Опискин Досто­
евского) Фома Фомич.
Но если у писателей «гоголевской школы» подобное тож­
дество имени и отчества героев лишь нередко, то у самого Го-
38
голя оно очень часто, напомним хотя бы Ш «Ревизора» город­
ничего Антона Антоновича и «насквозь пропитанного луком»
смотрителя училищ Луку Лукича...» б9.
Но если в «Селе Степанчикове» Достоевский пародирует
гоголевскую «Переписку» в целом, то отдельные из нее пасса­
жи он пародирует и в других своих произведениях. Так, в
«Бесах» Лебядкин говорит, чт<^ он написал «одно стихотворе­
ние, какТоголь «последнюю повесть», помните, он еще возве­
щал России, что она «выпелась» из груди его» (VII, 280), а
оправдываясь за свои письма к Елизавете Тушиной, тот же
Лебядкин говорит, что «всякий человек достоин права пере­
писки» (VII, 281). «Достоин права переписки» — это явный
намек на автора «Выбранных мест из переписки с друзьями»
и еще, пожалуй, выпад против Белинского, который в своем
известном письме к Гоголю, на его «Переписку» обрушился.
Еще одна любопытная деталь. Лебядкин негодует на свою
«птичью» фамилию: «Я желал бы называться князем де Мон-
баром, а между тем я только Лебядкин от лебедя» (VII, 187).
И в этой «обиде» Лебядкина есть нечто от гоголевских героев.
Напомним: Иван Иванович Довгочхун воспринял прозвище
гусак как смертельную для своего чина и звания обиду, «ибо
гусак есть не человек, а птица»; Шпонька видит во сне, что' у
его жены гусиное лицо; о «провинциальных гусях» упоминает
Хлестаков; цаплей называет своего соперника Попрыщин из
«Записок сумасшедшего» и Аркадий Нефедевич из «Слабого
сердца», а, говоря о ходившем по берегу «красноносом марты­
не», Гоголь тут же добавляет: «мартын, разумеется, птица, а
не человек» («Мертвые души», ч. II, гл.1). И свою собственную
«птичью» фамилию Гоголь тоже обыгрывает. Так, в письме к
Жуковскому от 12 ноября 1836 года он сообщает, что посетил
Шильонское подземелье и оставил там свою подпись: «...ког­
да-нибудь русский путешественник разберет мое птичье имя».
И вот так же, как гоголевские герои, а подчас и сам Го­
голь, Лебядкин настороженно чутох к своей птичьей фамилии.
Лебядкин — птица невысокого полета, а пытается ходить гого­
лем...
Необходимо, однако, отметить, что Достоевский Описки-
ным (на всем протяжении повествования о нем) и Лебядки-
ным (в одном-двух эпизодах) борется с Гоголем лишь как с
автором «Переписки». Когда Достоевский писал «Село Сте-
панчиково», он еще недалеко отошел от тех политических
убеждений, за которые был за десять лет до этого присужден
к смертной казни, замененной каторгой. Одним из пунктов
предъявленного Достоевскому обвинения было публичное, чте­
ние и распространение известного письма Белинского Гоголю,
в котором резко критиковались,идеи его «Переписки». И вот,
пародируя в «Селе Степанчикове» автора «Переписки», До­
стоевский продолжает свое заветное дело, дело бывшего
петрашевца 60.
В отличие от Кармазинова в «Бесах», в чьем образе Досто­
евский пародировал Тургенева-художника, в образе Описки-
на он пародирует только Гоголя-моралиста. Но пародирует
(и это придает пародии особую остроту) художественными
приемами самого Гоголя. Отсюда, помимо других особенно­
стей «Села Степанчикова», и соответствующие пародийному
герою имя, отчество и фамилия — Фома Фомич Опис-
кин.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

Раскольников
«Был в остроге, — рассказывает Достоевский в «Записках
из Мертвого дома», — один арестант. Он жил у нас уже не­
сколько лет и отличался своим кротким поведением... Он был
грамотный и весь последний год постоянно читал библию, чи­
тал и днем и ночью. Когда все засыпали, он вставал в пол­
ночь, зажигал восковую церковную свечу, взлезал на печку,
раскрывал книгу и читал до утра. В один день он пошел и объ­
явил унтер-офицеру, что не хочет идти на работу. Доложили
майору; тот вскипел и прискакал немедленно сам. Арестант
бросился на него с приготовленным заранее кирпичом, но
промахнулся. Его схватили, судили и наказали... Через три
дня он умер в больнице. Умирая, он говорил, что не имел ни
на кого зла, а хотел только пострадать. Он, впрочем, не при­
надлежал ни к какой раскольничьей секте» (III, 421).
Явно об этом арестанте рассказывает в «Преступлении и
наказании» Раскольникову Порфирий Петрович: «Сидел в мое
время один смиреннейший арестант целый год в остроге, на
печи по ночам все библию читал, ну и зачитался, да зачитался,
знаете, совсем, да так, что ни с того ни с сего сгреб кирпич и
40
кинул в начальника, безо всякой обиды с его стороны. Да и
как кинул-то: нарочно на аршин мимо взял, чтобы какого вре­
да не произвести! Ну, известно, какой конец арестанту, кото­
рый с оружием кидается на начальство: и «принял, значит
страдание» (V, 474—475).
Этим рассказом Порфирий Петрович поясняет Раскольни-
кову свое понимание характера маляра Николая Дементьева
{«Миколки»), который из-за того только принимает на себя
несовершенное преступление, что хочет, как и тот арестант,
«пострадать»:
«А насчет Миколки угодно ли вам знать, что это за сюжет,
в том виде, как то есть я его понимаю?... Известно ли вам, что
он из раскольников, да и не то, чгоб из раскольников, а просто
сектант; у него в роде бегуны бывали, и сам он еще недавно
целых два года в деревне у некоего старца под духовным на­
чалом был. Все это я от Миколки и от зарайских его узнал...
Знаете ли,... что значит у иных из них «пострадать»? Это не то,
чтобы за кого-нибудь, а так просто «пострадать надо»... я и.
подозреваю теперь, что Миколка хочет «страдание принять»
или вроде того. Эта я, наверно, даже по фактам, знаю-с»
(V, 474—475).
Порфирий Петрович (устами которого говорит сам Дос;го-
евский) совершенно правильно понимает мотивы, побудившие
Миколку принять на себя чужое преступление. Правилен и
путь поисков Порфирия Петровича «от зарайских его узнал» β1.
Миколка — уроженец Зарайского уезда Рязанской губернии,
той губернии и того уезда, где искони (еще с XVIII века) под­
визались сектанты и раскольники. Ф. В. Ливанов в своем тру­
де «Раскольники и острожники», описывая раскольничье дви­
жение в Рязанской губернии, выделяет в ней уезды Зарайский
и Егорьевский, как преимущественно «зараженные религиоз­
ным вольномыслием» 62. Не без значения и упоминание Пор­
фирия Петровича о связи Миколки с бегунами: именно из сек­
ты бегунов чаще всего выходили такие жаждущие «принять
страдание».
А. Ф. Кони, которому по роду своей судебной деятельности
приходилось сталкиваться и с бегунами, рассказывает следу-
щее:
«Есть \Гежду последователями крайних и мрачных сектант­
ских учений, вроде морельщиков, самосжигагелей, б е г у н о в ,
люди, считающие, что царствие небесное может быть достиг­
нуто только тяжкими и незаслуженными испытаниями", и по­
тому ищущие «принять страдание», возводя на себя небыва-
41
лые преступления или обвиняя себя в совершении преступле­
ния, несомненно содеянного другими. Я помню одного такого
старика, принадлежавшего к секте б е г у н о в или странни­
ков так называемого Сопеловского согласия, который, будучи
задержан в Казани, возводил на себя разные преступления, с
угрюмым упорством отвергая твердо установленные данные,
указывающие на его невиновность» 63.
Достоевский, как мы видим, выводит героев, взятых из са­
мой жизни раскольников. С раскольниками он сталкивался в
течение четырех лет каторги (III, 426—427), да и в Семипала­
тинске, где он жил по выходе из тюрьмы.
В личной библиотеке Достоевского в начале 60-х годов, по
свидетельству А. Г. ДостоевсксЛ, «много было серьезных про­
изведений по отделам истории и старообрядчества»64.
Достоевский не только тщательно следил за литературой о
раскольниках, но и способствовал ее публикации65. О расколь­
никах, в частности, о секте бегунов, к которой принадлежали
родичи Миколки, опубликована в журнале братьев Достоев­
ских «Время» статья А. П, Щапова «Земство и раскол. Бегу­
ны»66. Когда'А. Н. Майков написал поэму о бегунах, Досто­
евский усиленно рекомендует ее «Русскому вестнику», подчер­
кивая и интерес самой темы:
«Произведение называется «Странник». Три лица, все трое
раскольники-бегуны. Еще в первый раз в нашей поэзии берет­
ся тема из раснольничьего быта. Как это ново и как это эф­
фектно! И какая сила поэзии! Я слышал ее на разных чтениях
(в домах) и не устаю слушать...» 67.
Создатель образа бегуна Миколки, жаждущего добро­
вольно «принять страдание», не мог не оценить майковского
«бегуна», ищущего спасения в добровольном принятии на себя
страданий:
А восхощу мучений, сам явлюсь
К мучителям, и буду я спасен
Чрез муки добровольные...

Взятая Майковым тема из раскольничьего быта была в


60-х годах действительно популярной, но не потому что была,
как говорит Достоевский, новой 68, а потому, что в это время
тематика старообрядчества и раскола занимала видное места
в русской печати как либеральной, так и консервативной, Рас­
кольникам посвящаются специальные исследования (Ливано­
ва, Субботина, Мельникова-Печерского) и ряд статей в жур­
налах «Время», «Эпоха», «Современник», «Отечественные за-
42
писки», «Русский вестник». Между прочим, как раз в том же
номере «Русского вестника», д\де началась публикация «Пре­
ступления и наказания», напечатана и статья H. H. Субботина
«Современное движение и раскол» 69.
Повышенный в 60-х годах общественный интерес к рас­
кольничьему движению стоит в несомненной связи, с одной
стороны, с правительственными проектами о внесении измене­
ний в законоположения о раскольниках, а с другой -г- с тем,
что в это же время А. И. Герцен через В. И. Кельсиева пы­
тается завязать сношения с раскольничьими сектами для сов­
местной борьбы против общего врага — русского самодержа­
вия. В связи с этими попытками «лондонских эмигрантов»
еступить в сношения с раскольниками, в реакционных кругах
стала популярной концепция, что раскольники, поддержавшие
в прошлом восстания Степана Разина и Пугачева, могут и в
настоящее время быть использованы революционерами для
антиправительственной и антицерковной деятельности. Этой
сугубо реакционной концепции Достоевский не разделял уже
потому, что религиозная закваска раскольничества была ему
дорога и близка, но общность исторических истоков и суще­
ствование идейной связи между антиправительственными и
антицерковными элементами Достоевский несомненно при­
знавал.
В романе петрашевца А. И. Пальма «Алексей Слободин»
герой Слободин, в лице которого изображен Ф. М. Достоев­
ский, заводит сношения с раскольниками 70.
Говоря о революционерах и, в частности, о декабристах,
герой «Бесов» Шатов восклицает: «...Это — раскол, -с Петра
Великого у нас два раскола было — высший и низший» 71. Это
говорит тот Шатов, который сам был революционером, а за­
тем, уверовав в целительность православия, отрекся от рево­
люционных идей так же, как нами упомянутый В. И. Кель-
сиев.
Имеется много оснований считать Кельсиева одним из
прототипов Шатова 72, и блестящая характеристика, которую
ему дает хорошо его знавший Герцен, приобретает, в этой свя­
зи, особенный интерес: «...грубо наивный социализм в еван­
гельской ризе сквозил ему в расколе... Особенно оригинально
было то, что в скептическом ощупывании Кельсиева сохрани­
лась какая-то примесь мистических фантазий: он был ниги­
лист с религиозными приемами, «бегуном» был он в душе, бе­
гуном нравственным и практическим...»73.
Сочетание «нигилизма» и «бегунства» это ведь и есть ге
43
«два раскола — высший и низший», которые не только по кон­
цепции Шатова, но и самого Достоевского ведут свое истори­
ческое начало от Петра Великого.
Петра Великого Достоевский считал первым русским ни­
гилистом74, и от Петра же, считал он, находится русская цер­
ковь в параличе. Реформы Петра привели к нигилизму в
интеллигенции и к расколу в народе. В аспекте этих «двух
расколов» приобретает исключительное значение то, что пре­
ступление нигилиста Раскольникова принимает на себя один
«из раскольников».
В начальных вариантах романа Достоевский намекает на
историческое происхождение фамилии — Раскольников. Мать
Раскольникова говорит: «Раскольниковы хорошей фамилии...
Раскольниковькдвести лет известны»75. «Двести лет извест­
ны» — не значит ли это с начала раскола; когда такая фами­
лия могла появиться? Раскольников, видимо, и впрямь из рас­
кольников. Подтверждается это еще одной характерной- при­
метой: Раскольников — из той же Рязанской губернии,
откуда и Миколка 76. Не случайно же сделал их автор земля­
ками ?7. Да и в характере Раскольникова есть что-то близкое
и родственное характеру Миколки: признается же он Порфи-
рйю Петровичу, что верует в Новый Иерусалим и воскресение
Лазаря. Впрочем, это признание — особого рода и на не.\?
следует остановиться обстоятельнее.
Вызванный в первый раз* к следователю Порфирию Пет­
ровичу, Раскольников, озабоченный впечатлением, какое про­
изведет его посещение, решает: «Этому тоже надо Лазаря
петь, и натуральнее петь». «Петь Лазаря» означает «говорить
жалостно, прибедниваться, притворяться»78. И естественно,
что, отправляясь к следователю, Раскольников готовится «сла-
зарничать». Но когда непосредственно за этим, уже на самом
свидании, между Порфирием Петровичем и Раскольниковым
происходит диалог именно о Лазаре (V, 271):
— И в воскресенье Лазаря веруете?
— Ве-верую. Зачем вам все это?
— Буквально веруете?
— Буквально, —
мы не можем не насторожиться. Что означают эти странные и
неуместные в устах следователя расспросы о Лазаре, не хотел
ли проницательный Порфирий Петрович показать Раскольни-
кову, что он понял его намерение «петь Лазаря» и вот предо­
ставляет ему возможность выполнить это «буквально»? А со
стороны Раскольникова, как следует понимать его утверди-
44
тельный ответ: действительно ли он, преступник и убийца,
верует в воскресение Лазаря, или он действует по заранее на­
меченной программе: «петь Лазаря, и натуральнее петь»?
Получается возможность двоякого толкования его ответа: под
одним, явным, смыслом скрывается другой, скрытый и... про­
тивоположный. Здесь, как, впрочем, и повсюду, у Достоевско­
го сочетаются pro и contra 79. 3τσ, однако, не только не ослаб­
ляет, а усиливает двойственность впечатления, ибо, как изве­
стно, самый прочный фундамент — тот, где каждое pro пере­
межается слоем contra. Тем более, когда они не только
противопоставлены, но и взаимопереплетены; ведь, по концеп­
ции Достоевского, Раскольников одновременно и подобится и
подобен Лазарю. Обнаруживается это особенно наглядно в
другой сцене, и опять в связи с Лазарем. Соня Мармеладова
читает Раскольникову главу из евангелия про смерть и вос­
кресение Лазаря:
«Иисус же, опять скорбя внутренне, приходит кл:робу. То
была пещера, и камень лежал на ней. И Иисус говорит: «От­
нимите камень». Сестра умершего Марфа говорит ему: «Гос­
поди! уже смердит, ибо ч е т ы р е дни, как он во гробе». Она
[Соня] энергично ударила на слове ч е т ы р е » (V, 341).
• Почему эти «четыре» так у Достоевского акцентированы?
Почему на это, казалось бы, наименее значительное слово па­
дает такое энергичное ударение? Да потому, что это чтение
про Лазаря происходит через четыре дня после преступления
Раскольникова, то есть, по концепции Достоевского, нравст­
венной смерти Раскольникова. Лазаревские посмертные четы­
ре дня переключаются в четыре дня, прожитые Раскольнико-
вым после убийства, а следовательно, по Достоевскому, и са­
моубийства. И это о нем, умершем и долженствующем
воскреснуть Родионе Раскольникове, читает ему Соня Марме­
ладова. И сам Раскольников себя таким Лазарем в эти мину­
ты воспринимает: «Тут и сам станешь юродивым! Заразитель­
но!» (V,338).
Не останавливаясь на всех пунктах связи между Расколь-
никовым и Лазарем, укажу лишь, что эта связь не прерывает­
ся на протяжении всего романа и благодаря ей приобретает
особый смысл и то, что комната Раскольникова уподобляется
гробу неоднократно, и то, чго именно под камнем схоронил он
награбленное у убитой им старухи. В этом аспекте христово
повеление «отнимите камень», которое Раскольников слышит
из уст Сони, означает — раскайтесь, сознайтесь в своем пре­
ступлении. И когда Раскольников раскаивается, он называет
45
это «воскресением», а после, уже на каторге, изжив в себе
прежнего преступника, Раскольников читает евангелие, и До­
стоевский при этом напоминает: «Эта книга... была та самая,
из которой она [Соня] читала ему о воскресении Лазаря»
(V, 574).
Добавим еще, что эти « ч е т ы р е д н я » Лазаря и Рас-
кольникова могут быть приравнены к четырем годам каторги
Достоевского. На такое приравнение дает нам право указание
в самом «Преступлении и наказании», что Раскольников и
Соня «готовы были смотреть на эти семь лет«каторги, присуж­
денной Раскольникову, как на семь дней» (V, 574), и то, что
Достоевский говорит о своих четырех годах каторги как о
четырех днях Лазаря и в письме к брату Андрею Михайлови­
чу от 30 июля 1854 года он пишет: «Все четыре года считаю я
за время, в которое я был похоронен живой и закрыт в гробу-...
выход из каторги представлялся мне прежде, как светлое
пробуждение и воскресение...» 80. И в самой последней, заклю­
чительной, фразе «Записок из Мертвого дома» выход из катор­
ги называется «воскресением из мертвых».
Отнюдь не отождествляя Достоевского с Раскольниковым,
все же нужно признать, что герою «Преступления и наказа­
ния» при всей его, порою, атеистичности, не чужда, как и его
творцу, фанатичность и страстность в вопросах веры. «Я ведь
вас за кого почитаю? — говорит Раскольникову Порфирий
Петрович, — ...за одного из таких, которым хоть кишки выре­
зай, а он будет стоять да с уль^екой смотреть на мучителей,
если только веру иль бога найдет» (V, 479) и предсказывает,
что Раскольников в конце концов придет к тому же, к чему
пришел его земляк Миколка: «Я даже вот уверен, что вы
«страдание надумаетесь принять»: мне-то на слово теперь не
верите, а сами на том остановитесь... В страдании есть идея,
Миколка-то прав» (V, 481).
Примечательно, что эту наклонность к религиозному фана­
тизму с сектантской жаждой «принять страдание» отмечает
Свидригайлов, как основную черту характера и у сестры Рас-
кольникова, Авдотьи Романовны:
«знаете мне всегда было жаль, с самого начала, что судьба
не дала родиться вашей сестре во втором или третьем столе­
тии нашей эры... Она, без сомнения, была бы одна из тех, ко­
торые претерпели мученичество, и уж конечно бы улыбалась,
когда бы ей жгли грудь раскаленными щипцами. Она бы по­
шла на это нарочно сама, а в четвертом и пятом веках ушла
бы в Египетскую пустыню и жила бы там тридцать лет, пи-
46
таясь кореньями, восторгами и видениями. Сама она только
тою и жаждет и требует, чтобы за кого-нибудь муку поскорее
принять...» (V, 496).
Это уже прямо сектантский характер с традиционным
идеалом мученичества и пустынножительства, натура цельная
и фанатическая. И сходство ее в этом отношении с братом по­
казывает, что наклонность к фанатизму не личная особенность
каждого из них, а семейная, родовая черта, что оба они
вполне оправдывают свою фамилию: оба, действительно, —
Р а с к о л ь н и к о в ы.

Привидения Германна и Свидригайлова

И в русской и в зарубежной литературе о Достоевском


образы Германна из пушкинской «Пиковой дамы» и Расколь-
никова из «Преступления и наказания» Достоевского сопо­
ставлялись неоднократно. Наиболее полно сходство этих
образов прослежено в работе А. Бема «Отражения «Пиковой
дамы» в творчестве Достоевского» 81. Сопоставление Гсрманна
и Раскольникова вполне правомерно, и аргументация А. Бема
в целом убедительна; однако некоторые его утверждения
представляются мне сомнительными, а его указание, что
«творческое «я» Достоевского в процессе создания «Преступ­
ления и наказания» было полно образами Пушкина, в част­
ности «Пиковой дамы» 82 , хотя и верно, но недостаточно для
делаемых им обобщений.
Не вполне убедительно сближение привидения Германна
(приход графини) с привидением Раскольникова (смеющаяся
старуха-процентщица). А. Бем указывает при этом, что оба
привидения освещены лунным светом ^У Пушкина — «луна
озаряла его комнату», у Достоевского — «вся комната была
яр!(о облита лунным светом») и предварены слуховым впе­
чатлением (у Пушкина — «шаркание туфлями», у Достоев­
ского — «жужжание бьющейся о стекло мухи»).
Убедительно ли это? Луна — обычный спутник приведений,'
ее свет не нуждается в дополнительном освещении... критиче­
ском: при появлении привидений лунный свет, помимо своей
фантастичности, нужен и для того; чтобы привидение можно
было увидеть... Что до «жужжащей мухи», го она в произведе­
ниях Достоевского как и .«шаркание туфлями» находят 'свое
47
эхо не в жужжании мухи, а в чем-то ином, о чем мы скажем
позже. И тем не мене£ попытка отыскать привидение Герман­
на в романе вполне оправдана: мы его действительно там нахо­
дим, только не в привидении, которое Раскольников видел, а о
котором он... слышал. И слышал от того, кого Раскольников
склонен и самого принять за привидение83. Мы разумеем
Свидригайлова и его привидения. Их несколько, и каждое из
них содержит некоторые элементы привидения Германна, а
вместе (Свидригайлов о них сообщает Раскольникову подряд)
составляют в совокупности в с е элементы привидения пуш­
кинского героя.
Для наглядности приведем соответствующие места полно­
стью.
«Пиковая дама»:
«Целый день Германн был чрезвычайно расстроен. Обедая
в уединенном трактире, он, против обыкновения своего, пил
очень много в надежде заглушить внутреннее волнение, но ви­
но еще более горячило его воображение. Возвратясь домой,
он бросился, не раздеваясь, на кровать и крепко заснул.
Он проснулся уже ночью: луна озаряла его комнату. Он
взглянул на часы: было без четверти три. Сон у него прошел;
он сел на кровать и думал о похоронах старой графини.
В это время кто-то с улицы заглянул к нему в окошко, —
и тотчас отошел. Германн не обратил на то никакого внима­
ния. Чрез минуту услышал он, что отпирали дверь в передней
комнате. Германн думал, что денщик его, пьяный по своему
обыкновению, возвращался с ночной прогулки. Но он услы­
шал незнакомую походку: кто-то ходил, тихо шаркая туфля­
ми. Дверь отворилась, вошла женщина в белом платье. Гер­
манн принял ее за свою старую кормилицу^ и удивился, что
могло привести ее в такую пору. Но белая женщина, скольз­
нув, очутилась вдруг перед ним, и Германн узнал графиню!
— Я пришла к те(^е против своей воли, — сказала она твер­
дым голосом: — мне велено исполнить твою просьбу. Тройка,
семерка и туз выиграют тебе сряду, но с тем, чтобы ты в сутки
боле одной карты не ставил и чтоб во всю жизнь уже после
не играл. Прощаю тебе мою смерть, с тем, чтоб ты женился на
моей воспитандице Лизавете Ивановне...
С этими словами она тихо повернулась, пошла к дверям и
скрылась, шаркая туфлями...» (гл. V).
«Преступление и наказание»:
«В первый раз вошла (я, знаете, устал: похоронная служ­
ба, со святыми упокой, потом лития, закуска, — наконец-то в
48
кабинете один остался, закурил сигару, задумался), вошла в
дверь: «А вы, говорит, Аркадий Иванович, сегодня за хлопота­
ми и забыли в столовой часы завести». А часы эти я, действи­
тельно, все семь лет, каждую неделю сам заводил, а забуду —
так всегда, бывало, напомнит. На другой день я уж еду сюда.
Вошел, на рассвете, на станцию, — за ночь вздремнул, изло­
ман, глаза заспаны, — взял кофею; смотрю — Марфа Петров­
на вдруг садится подле меня, в руках колода карт: «Не зага­
дать ли вам, Аркадий Иванович, на дорогу-то?» А'она масте­
рица гадать была. Ну, и не прощу же себе, что не загадал!
Убежал, испугавшись, а тут, правда, и колокольчик. Сижу
сегодня после дряннейшего обеда из кухмистерской, с тяже­
лым желудком — сижу, курю — вдруг опять Марфа Петров­
на, входит вся разодетая, в новом*шелковом зеленом платье, с
длиннейшим хвостом: '«Здравствуйте, Аркадий Иванович!
Как па ваш вкус мое платье...» Стоит, вертится передо мной.
Я осмотрел платье, потом внимательно ей в лицо посмотрел:
«Охота вам, говорю,-Марфа Петровна, из таких пустяков ко
мне ходить, беспокоиться». — «Ах, бог мой, батюшка, уж и по­
тревожить тебя нельзя!» Я ей говорю, чтобы подразнить ее:
«Я, Марфа Петровна, жениться хочу». — «От вас это станет­
ся, Аркадий Иванович; немного чести вам, что вы, не успев
жену схоронить, тотчас и жениться поехали. И хоть выбрали
бы хорошо, а то ведь, я знаю; ни ей, ни себе, только добрых
людей насмешите». Взяла да и вышла, и хвостом точно
как будто шумит» (V, 298).
Уже при самом беглом чтении приведенные тексты пора­
жают своей близостью, и эта близость еще более увеличивает­
ся чи переходит почти в тождество, когда мы внимательно
всмотримся.
Напомним, что о смерти Марфы Петровны шли слухи, что
ее отравил Свидригайлоп. Слухи, возможно, и недостоверные,
но окончательно и не опровергнутые. Во всяком случае Свид-
ригайлов вполне способен на убийство и, как мы узнаем из
слов Дуни, действительно, собирался свою жену отравить84.
Если судить по вскрытию, не обнаружившему отравления,
Свидригайлов Марфу Петровну не убил, но только потому,
что она сама умерла как раз тогда, когда он на ее жизнь по­
кушался. Таким образом, здесь такая же ситуация, как в
«Пиковой даме», где графиня умирает в то самое время, ког­
да на нее направлено дуло пистолета Германна.
Подобную же ситуацию, даже еще более близкую к герман-
ООВСКОЙ, мы имеем у Достоевского и в «Идиоте», в рассказе
49
Ивана Федоровича Епанчина о «самом скверном поступке сво­
ей жизни»:
«Прихожу к старухе, так сказать, уже вне себя; гляжу, она
сидит в сенцах одна-одинешенька, в углу, точно от солнца за­
билась, рукой щеку себе подперла. Я тотчас же, знаете, на нее
целый гром так и вывалил... Только смотрю, представляется
что-то странное: сидит она, лицо на меня уставила, глаза вы­
пучила, и ни слова в ответ. Я постоял в нерешительности: му­
хи жужжат, солнце закатывается, тишина; в совершенном
смущения я, наконец, ухожу*.. Домой воротился совсем ввече­
ру. Первым "словом Никифора: «А знаете... хозяйка-то наша
ведь померла». — «Когда?» — «Да сегодня по вечеру часа
полтора назад». Это, значит, в то именно время, когда я ее
ругал, она и отходила. Так это меня фрапиро.вало, ...что едва
опомнился. Стало, знаеге, даже думаться, даже ночью присни­
лось. Я, конечно, без предрассудков, но на третий день пошел
в церковь на похороньА» (VI, 173).
Как.при этой бессмысленно качающейся и упорно молча­
щей старухе не вспомнить графиню из «Пиковой дамы»:
«Графиня сидела вся желтая, шевеля отвислыми губами,
качалась направо и налево. В мутных глазах ее изображалось
совершенное отсутствие мысли... Старуха молча смотрела на
него и, казалось, его не слыхала» (гл. III).
А в словах Епанчина:
«Я, конечно, без предрассудков, но на третий день пошел
в церковь». Мы имеем прямое авторское указание на то, от
чего, от кого он отталкивался:
«Три дня после роковой ночи... Германн отправился в мо­
настырь, где должны были отпевать тело усопшей грагфини...
Имея мал^истинной веры, он имел множество предрассудков»
(гл. V).
Иван Федорович как бы говорит: «Я вам не Германн», но
все же сознается, что и ему «стало думаться, даже ночью при­
снилось». При-видение Германна у Епанчина, как у человека
менее впечатлительного и, конечно, менее виновного, замене­
но сно-видением...
И заключение рассказа у Достоевского также соответст­
вует заключению повести Пушкина. Мы разумеем указание
Пушкина, что «у Лизаветы Ивановны воспитывается бедная
родственница» и аналогичное указание Достоевского, что
Епанчин после случийшегося не мог успокоиться, пока «не
завел двух постоянных больных старушонок на свой счет в бо­
гадельне» (VI, 173).
50
Теперь понятно: Лизавета Ивановна невольная участница
преступления Германна и косвенная виновница смерти графи­
ни, у которой она была воспитанницей, берет, в свою очередь,
на воспитание бедную родственницу, чтобы успокоить встре­
воженную совесть... - m
И Германну и Свидригайлову покойницы являются в пер­
вый же день после похорон. При этом Пушкин указывает, что
в тот день Германн «пил очень много и винб еще более горя­
чило его воображение», а у Достоевского возбуждение Свидри-
гайлова не без воздействия послепохоронной трапезы и куре­
ния («закурил сигару, задумался»). Это дополнительное фи­
зиологическое возбуждение Достоевский подчеркивает каждый
раз. Для второго видения Свидригайлова возбудителем слу­
жит выпитый им кофе, а в третий раз видение навещает его
после «дряннейшего обеда», и опять во время курения.
Еще в одном видении (мы его приведем ниже) сама при­
чина возбуждения, вызывающая видение,— курение — ориги­
нально переключается и в сюжет видения. Его умерший слуга
Филипп является к Свидригайлову только затем, чтобы подать
ему трубку. Причина появления привидения становится как бы
целью его появления. Это очень своеобразный психический
процесс, аналогичный тому, который мы имеем и в сновидени­
ях, где причина, вызывающая сновидение, нередко переходит
в содержание сновидения и порою разворачивается в целую и
по-иному мотивированную картину.
Очень своеобразно и то видение Свидригайлова, в котором
его покойница-жена является ему напомнить, что пора завести
часы. Обычно, по связи жизни с движением, а смерти с пре­
кращением движения, принято в момент смерти человека оста­
навливать в доме часы, этим как бы указывая, что с наступле­
нием смерти останавливается и само время. Так, наприм'ер,
в «Обломове» Гончарова автор говорит о квартирохозяйке
Обломова, что она «была живым маятником в доме», а о смер­
ти Обломова, — что «он скончался, как будто остановились
часы, которые забыли завести»85. <
Связь между остановившимися часами и наступившей смер­
тью и в литературе и в быту не оригинальна, но оригинально
у Достоевского, что сама покойница в привидении Свидригай­
лова требует завести часы: раз я снова «ожила», незачем ча­
сам стоять, пусть снова пойдут.
И еще в одном своеобразие свидригайловского привиде­
ния: оно порывает с принятой в литературе традицией появле­
ния привидений. По литературным стандартам и штампам да-
51
же и привидения, являясь к нам, вынуждены соблюдать изве­
стный декорум, держатся в отведенных им традицией грани­
цах. Так, всего лучше подобает им являться, например, ровно
в полночь, при бое башенных, ну, на худой конец, хоть стен­
ных, часов (вспомним великолепное привидение Гамлета) И
вещать о великих «тайнах вечности и гроба». Но вот появляет­
ся привидение к Свидригайлову — его жена Марфа Петровна,
и это привидение не только не соблюдает никаких приличий,
но, как бы явно над ними издеваясь, велит завести часы: при­
видение, дескать, пришло, заводите уж вашу.канитель... го
бишь'часы86.
Привидение не вещающее, а просто говорящее, почти бол­
тающее, и не о вечности, даже не о каком-то роковом часе, а
просто о часах — конечно, привидение такое же неприличное,
как «бес с насморком» Ивана Карамазова 07 . Но как это обы­
денное привидение соответствует тому, у кого бытие отяжеле­
но бытом и кому сама вечность представляется как «комнат­
ка, этак вроде деревенской бани, закоптел.ая, по всем углам
пауки» (V, 299—300). И из такой-то вот «вечности-бани» и вы­
летают, нет, выползают привидения-пауки.
В видении гордого Германна всего этого, разумеется ,быть
.не может, но и у него при появлении привидения упоминаются
«часы»: «Германн взглянул на часы». Пушкин здесь, в срав­
нении с'Достоевским, предельно краток.
Зато во втором привидении Свидригайлова оборван как
раз тот эпизод, который у Пушкина развернут. Марфа Петров­
на появляется с колодой карт в руках и предлагает Свидри­
гайлову погадать, но Свидригайлов, испугавшись, убежал.
Германн, напротив, вопреки воле привидения («я пришла к те­
бе против своей воли»), овладел тайной карт. Все те же, как
мы видим, подробности, та же ситуация, только с противопо­
ложным отношением к ней действующих лиц.
То же и в третьем привидении Свидригайлова. В противо­
положность привидению Германна, которое приказывает ему
жениться, привидение Свидригайлова выражает недовольство
его желанием жениться. Но тут и там привидения говорят об
одном и том же — о женитьбе.
Что касается «шелкового зеленого платья с длиннейшим
хвостом» Марфы Петровны, которым она «точно как будто
шумит», то мы, минуя всякие мистические толкования об осо­
бом" значении этого «хвоста» (ср. рассуждения привидения
Ивана Карамазова о чертовом хвосте, XI, 183) прежде всего
отметим, что шум женского платья на_Свидригайлова дейсгво-
52
вал исключительно возбуждающе. Дуне Раскольнйковой он го-
говорит: «Дайте мне край вашего платья поцеловать, дайтеГ
Дайте! Я не могу сльуиать, как оно шумит» (V, 516). Кроме то­
го, слуховое впечатление (шум платья) играет в появлении это­
го привидения ту же роль, что обонятельное и вкусовое ощу­
щение (курение) в предшествовавшем привидении. И как все­
гда в таких случаях, возбудитель видения включается в самый
сюжет видения. И не в жужжащей мухе, как полагал А. Бем,
а вот в этом платье с шумящим хвостом Марфы Петровны
имеем мы соответствие белому платью графини и ее шаркаю­
щим туфлям — привидения Германна...
Свидригайлов рассказывает еще об одном своем привиде­
нии, мы уже о нем вскользь упомя'нули. Теперь приведем рас­
сказ Свидригайлова полностью:
«Филька, человек дворовый у меня был; только что его
похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — во­
шел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю:
«Это он-мне отомстить», потому что перед самою смертью мы
крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным
локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел
и больше не приходил» (V, 298).
И этому привидению Свидригайлова имеем мы соответст­
вие в привидении Германна. Этот дворовый человек подобен
германновскому денщику; появление, графини он вначале при­
нимает за приход денщика. У Пушкина образ графини вытес­
няет образ денщика, последний становится мнимой величиной,
он как бы умирает при самом своем зарождении и, во всяком
случае, не получает дальнейшего развития; у Достоевского же
из этого «эмбриона» возникает отдельное, самостоятельное
явление. Пушкинская альтернатива — или покойница, или слу­
га, у Достоевского становится редубликацией... и покойница,
и слуга, тоже покойник.
Напомним, что в вышеприведенном случае с Иваном Федо­
ровичем Епайчиным тоже замешан д е н щ и к , по наущению
и подстрекательству которого Епанчин обрушился на старуху.
А слуга Свидригайлова гораздо более значительное лицо, чем
может с первого взгляда показаться. О его смерти между Ду­
ней Раскольнйковой и Лужиным происходит следующий раз­
говор:
— Вы, конечно, Авдотья Романовна, слышали тоже у них
об истории с человеком Филиппом, умершим от истязаний лет
шесть назад, еще во времена крепостного права.
— Я слышала напротив, что этот Филипп сам удавился.
53
— Точно/так-с, но принудила или, лучше сказать, склони­
ла его к насильственной смерти беспрерывная система гоне­
ний и взысканий господина Свидригайлова.
— Я не знаю этого,— сухо ответила Дуня,— я слышала
только какую-то очень странную историю, что этот Филипп
'был какой-то ипохондрик, какой-то домашний философ, люди
говорили «зачитался», и что удавился он более от насмешек, а
fie от побой господина Свидригайлова. А он при мне хорошо
обходился с людьми, и люди его даже любили, хотя и действи­
тельно тоже винили его в смерти Филиппа» (V, 310).
Мы по всем приметам: социальное положение (слуга), ха­
рактер («домашний философ», «ипохондрик»), своеобразные
отношения с господином и, наконец, одинаковая трагическая
смерть (оба повесились) — узнаем будущего Смердякова,
в смерти которого Иван Карамазов виноват в той степени и
форме вины, в какой Свидригайлов в отношении к Филиппу.
Подробный анализ взаимосвязи Свидригайлова и Филиппа
увел бы нас за пределы нашей темы, здесь существенно отме­
тить лишь, какую богатую жатву собирает Достоевский с каж­
дого пушкинского семени: от пьяного денщика Германна в
«Пиковой даме», через ипохондрика Филиппа в «Преступле­
нии и наказании», через Никифора в «Идиоте», до Смердякова
в «Братьях Карамазовых» — вот как чудовищно разросся
пушкинский намек в грандиозном поэтическом воображение
Достоевского, не только гениального писателя, но и гениально­
го читателя...
Можно было бы привести и еще некоторые чертьцсходства
между привидениями Свидригайлова и Германна. Но, если
это так, должно же быть что-то общее между Свидригайловым
и Германном. Что же между ними общее, что или кто их ter-
tium или tertius comparationis?
Раскольников.
И здесь мы вновь возвращаемся «на круги свои», к исход­
ному положению о близости Раскольникова и Германна. Да,
Раскольников близок к Германну, но еще ближе к Свидригай-
лову. Уже при первом свидании с Раскольниковым Свидри­
гайлов трижды говорит ему ρ своей с ним духовной близости:
«между нами есть какая-то точка общая», «мы одного поля
•ягоды», «в вас есть что-то к моему подходящее» (V, 297,
300,303).
По первоначальному замыслу Достоевского Раскольнико-
яу предстояло жизнь кончить так, как Свидригайлов: само­
убийством. Раскольников и Свидригайлов, как часто у Досто-
54
евского, раздвоение одного образа. Двойник Раскольникова,
Свидригайлов, как бы несколько разгружает главного героя
романа и принимает на себя некоторые его функции. И то, что
привидение Германна отражается в привидениях Свидригай-
лова, не только не опровергает близости Раскольникова и Гер­
манна, но еще раз, и с новой стороны, это подтверждает
и укрепляет.

Капернаумов и Капернаум

Софья Мармеладова, чтобы прокормить семью своего о г-


ца-алкоголика и чахоточной мачехи, становится проституткой
и, получив желтый билет, не может больше жить совместно
с родными и поселяется у некоего Капернаумова. Эта фамилия
не может нас не насторожить.
Если мы вспомним, что в «Преступлении и наказании»
включены, хотя и не полностью, материалы другого, писавше­
гося одновременно, романа «Пьяненькие»88, а «капернаума-
ми» во второй половине 19-го века,* да и позже, назывались,
«питейные заведения» и трактиры89, то фамилия «Капернау-
мов» не покажется нам неуместной в этом романе. Возможно,
что Капернаумовы, в «Преступлении и наказании» лишь бегло
упоминаемые, в первоначальном замысле Достоевского играли
более значительную роль и, конечно, в романе «Пьяненькие»,
сильнее, чем в «Преступлении и наказании», должна была
ощущаться неслучайность того, что дочь пьяницы Мармеладо-
ва, завсегдатая капернаумов, живет в семье Капернаумовых.
Но и в «Преступлении и наказании», не без авторского умыс­
ла, мы впервые слышим о Капернаумовых от пьяного Марме-
ладова, и именно тогда, когда он находится в «капернауме»..
Подобного рода сближение собственных имен с их нарица­
тельными ^монимами— очень частый, почти постоянный прием
ономапоэтики Достоевского. И вполне в литературном вкусе
и стиле Достоевского, чтобы его герой именно в капернауме
рассказывал о Капернаумове90.
Но творчество Достоевского и в данном случае, как всегда,
многопланово и для наделения квартирохозяев Софьи. Марме-
ладовой фамилией Капернаумов у автора «Преступления и
наказания» мог быть еще один побудительный мотив. Для До-
55.
стоевского, великолепно знающего «Новый завет», фамилия
Капернаумов должна была звучать евангельски, ассоциируясь
с евангельским селением Капернаумом в Галилее91. И вот это
наименование в каком-то своеобразном соответствии с Капер-
лаумовыми, напоминающими тех немых и хромых, которых
приводили к Христу на исцеление.
Вот как о Капернаумовых говорит Мармеладов: «Каперна­
умов хром и косноязычен, и все многочисленнейшее семейство
его тоже косноязычное. И жена его тоже косноязычная... Люди
беднейшие и косноязычные» (V, 329).
Так же говорит о них и Соня ]у^рмеладова:
«...Он заикается и хром тоже... Не.то, что заикается, а не
все выговаривает... А детей семь человек..; и только старший
один заикается, а другие просто больные...» (V, 329).
А вот как описывает Капернаумовых сам Достоевский:
«...хромой и кривой, странного вида человек... жена его,
имевшая какой-то раз навсегда испуганный вид, и несколько
детей, с одеревенелыми от постоянного удивления лицами и с
раскрытыми ртами» (V, 452).
Три описания, и от каждого из них впечатление чего-то
недоговоренного, словно не Капернумовы чего-то не-выговари­
вают, а рассказывающие о Капернаумовых, и среди них и сам
Достоевский, чего-то не договаривают...
В «Подражании Корану» Пушкина есть стихи:
Смутясь, нахмурился пророк,
Слепца послышав приближенье:
Бежит, да не дерзнет порок
Ему являть недоуменье.
Не такого ли рода «недоуменье» («странного вида человек»)
вызвал у Достоевского Капернаумов со всей его семьей? В са­
мом деле, почему Капернаумов и хром, и крив, и косноязычен?
И почему вся его семья тоже косноязычна? Почему у его же­
ны раз навсегда испуганный вид? Почему его дети с одереве-.
нелыми лицами и открытыми от постоянного удивления рта­
ми? Что так напугало мать и поразило детей? Люди Капернау-
мовы, кажись, добрые (радушно приютили отверженную Соню
Мармеладову), занятие Капернаумова самое мирное (он
портной), происхождение скромное (из дворовых), а между
тем все члены семьи отмечены какой-то роковой печатью, над
всей семьёй тяготеет какая-то кара. Отчего и от чего?
Обо всем этом Достоевский нас ни одним словом не осве­
домляет. Но все три описания семьи Капернаумовых явно.да­
ны в каноне житийно-евангельских повествований. Это над
56
такими людьми, как Капернаумовы, пророк из Назарета яв­
лял «чудеса» исцеления. Напомним еще* что на квартире Ка-
пернаумовых,происходят у Сони Мармеладовой с Лизаветой
Ивановной чтения евангелия, о которых Раскольников гово­
рит: «Какие-то таинственные сходки с Лизаветой, и обе —
юродивые» (V, 338).
Капернаумовы, живущие тут же, за стенкой, не могли, ко­
нечно, не знать об этих «таинственных сходках», и нас бы ни­
сколько не удивило, хотя Достоевский об этом ничего не гово­
рит, если бш при этих евангельских чтениях присутствовал
и Капернаумов. И еще. В евангелии о Капернауме сказано*
«И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешь­
ся, ибо если бы в Содоме явлены были силы, явленные в тебе,
то он оставался бы до сего дня». А, с другой стороны, о Капер­
науме сказано, что там «народ, сидящий во тьме, увидал
свет великий»92. Не от подобных ли жутких и противоречивых
пророчеств о Капернауме и сам Капернаумов, если от испуга
не онемел, то стал косноязычным?
Когда-то датский критик Георг Брандес писал о Досто­
евском:
«Его сочинения представляют настоящий арсенал христи­
ански воспринятых характеров и душевных состояний. Все
действующие лица в его произведениях больные, грешники или
святые... и переход от состояния грешника к обратному состоя­
нию; от грешницы к святой и от физически больного к душев­
но здоровому происходит то путем медленного очищения, то
внезапно, в одно мгновение, как в Новом Завете» 93 .
Слова Брандеса, верные относительно почти всех романов
последних пятнадцати лет жизни Достоевского, особенно вер­
ны в отношении к «Преступлению и наказанию», где все пол­
но евангельскими и житийными образами и подобиями; «Софья
Мармеладова — святая блудница; убийца Раскольников ве­
рит в воскресение Лазаря; пьяница Мармеладов заключает
свой монолог в трактире мольбой «Господи, да приидет царст­
вие твое!»; Дуня Раскольникова сравнивается с Марией Еги­
петской; маляр Миколка принимает на себя, невинный, вину,
«чтобы пострадать»; юродивая Лизавета Ивановна читает с
Соней Марм^ладовой евангелие.
К этому-то сонму евангельских образов в «Преступлении
и наказании» должны быть причтены и «беднейшие и косно­
язычные» Капернаумовы или, по концепции Достоевского, ка-
пернаумовцы.

07
идиот
«Идиот» Достоевского
и «Дама с камелиями» Дюма

В августе 1859 года, *ро есть как раз в том месяце, когда
Достоевский прибыл ni ссылки на жительство в Тцерь, в
«Тверских губернских ведомостях» было напечатано объявле­
ние об издании игр: Petits jeux et jeux d'esprit. Новизна этого
издания, рекламировалось в объявлении, состояла в том, что
игры могли быть использованы для «применения... к недостат­
кам действительной жизни и современных нравов»94. Возмож­
но, что Достоевский, следивший за местной печатью, с этим
объявлением ознакомился и настолько его запомнил, что де­
сять лет спустя, в одной очень драматичной сцене романа
«Идиот» (на торжественном вечере у Настасьи Филипповны)
использовал такое же пети-же, как в тверском объявлении.
Это^пети-же состояло, в том, что каждый из гостей должен был
рассказать самый дурной поступок своей жизни. Когда оче­
редь дошла до Тоцкого, он «с необыкновенным достоинством»
рассказывает о том, как однажды из-за цветов камелий он по
легкомыслию оказался виновником гибели одного молодого
человека.
«К тому времени был в ужасной моде и только что прогре­
мел .в высшем свете роман Дюма-Фиса «Дама с камелиями».
В провинции все дамы были восхищены до восторга... цветы
камелий вошли в необыкновенную моду. Все требовали ка­
мелий»95.
Потребовала их и «дама сердца» влюбленного молодого
человека, которая, узнав, что другие светские дамы явятся на
предстоящий бал с белыми камелиями, захотела их затмить,
придя с камелиями красными. Молодой человек, снаряженный
на поиски, уже накануне бала, узнает, что у одного купца в
оранжерее имеются такие камелии, и, заранее счастливый, со­
бирается назавтра за ними съездить, но пробалтывается об
этом Тоцкому. Тоцкий, хотя дамой, для которой камелии пред­
назначались, совершенно не заинтересован, из одного лишь
каприза опережает молодого человека и сам подносит желан­
ные камелии. Молодой человек своей неудачей сокрушен,, от
68
горя заболевает, впадает в горячку, а через месяц, выздоро­
вев, отправляется добровольцем на начавшуюся тогда войну с
Турцией, где и погибает (VI, 176—177).
Спрашивается, зачем в гостиной Настасьи Филипповны
понадобился этот расскаЗ о «прелестных камелиях» и для че­
го он вложен в уста именно Тоцкому? Только ли для того,
чтобы занять гостей, или он имеет еще особое значение для
развития действия романа?
Вопрос тем более правомерный, что автор специально
предуведомляет, что рассказ Тоцкого гости «по некоторым
причинам ждали с особенным любопытством и вместе с тем
посматривали на Настасью Филипповну». Сама Настасья Фи­
липповна «во все время его рассказа пристально рассматри­
вала кружевцо оборки на своем рукаве и щипала ее двумя
пальцами левой руки, так что ни разу не успела взглянуть на
рассказчика» (174). Но это отнюдь не невнимание к рассказу,
а, напротив, маскировка крайнего волнения и... возмущения,
попытка сдержать себя до времени. И дается эта сдержан­
ность Настасье Филипповне с большим трудом: «заметили, что
у Настасьи Филипповны как-то особенно засверкали глаза
и даже губы вздрогнули, когда Афанасий Иванович кончил.
Все с любопытством поглядывали на них обоих» (177).
Отчего такое жадное любопытство слушателей и такое
сильное волнение у Настасьи Филипповны?
Да оттого, что рассказчик о приключении с камелиями,
Тоцкий, — сам обольститель Настасьи Филипповны, тот, с
чьей «легкой руки» она и сама стала «камелией». Ведь так
называет ее генерал Иволгин, противящийся предполагаемому
браку своего сына Гани с ней: «...посмотрим: заслуженный ли
старый воин одолеет интригу, или бесстыдная камелия войдет
в благороднейшее семейство» (146).
Так и брат Гани, Коля, говорит князю, который собирается
пойти на вечер к Настасье Филипповне: «...главное то, что вы
не просто напрашиваетесь на вечер, в очаровательное общест­
во камелий» (154).
Так и Лебедев, противопоставляя Настасью Филипповну
Аглае Епанчиной, говорит: «есть великая разница между не­
винною и высокоблагородною генеральской девицею и... каме­
лией» (598).
А если так, если в глазах «людей», да и в своих собствен­
ных (князь ей говорит: «Вы уж до того несчастны, что и сами
себя виновной считаете»), Настасья Филипповна — «каме­
лия», то каково ей, в своем же доме, при всех гостях, в свой
б*
«табельный, високосный день» выслушивать этот «милый рас­
сказ» из уст виновника своего падения, из уст того, кто ее,
16-летнюю, неопытную и невинную, в «сельце Отрадном»96
так пошло, как бы мимоходом, обольстил, обратил в «каме­
лию». Inde irae!,Отсюда ее великий гнев и исступление. Каж­
дая подробность рассказа Тонкого жалит ее нестерпимо.
«Цветы камелий вошли в необыкновенную моду. Все тре­
бовали камелий, все их искали... Много ли можно достать ка­
мелий в уезде?» (175). Он, однако, достал... и в заключении
рассказа :
«И добро бы я сам был влюблен тогда. А то ведь простая
шалость, из-за простого волокитства, не более» (177). Не бо­
лее... Еще одним пикантным эпизодом, еще одним «милым рас­
сказом» украсилась его богатая подобными случаями жизнь.
«Совесть и память сердца» Тоцкого невозмутимы: кончив рас­
сказ, он «примолк с тем же солидным достоинством, с кото­
рым и приступил к рассказу» (177).
Но если его достоинство не пострадало, то достоинство На­
стасьи Филипповны этим рассказом ущерблено до последней
степени. И когда она, наконец, перестает себя сдерживать,
становится ясным, как восприняла Настасья Филипповна рас­
сказ «букетника». В исступлении она выкрикивает:
«Сегодня мой день, мой табельный день, мой високосный
деньу я его давно поджидала. Дарья Алексеевна, видишь ты
вот этого букетника, вот этого Monsieur aux camélias, вот он
сидит, да смеется на нас»... (188).
Как издевательство над собой восприняла она рассказ Тоц­
кого, ибо то, что для него лишь «пети-же», «маленькая игра»,
забава, для нее — драма всей жизни. До сих пор драма, а с
этого момента уже и трагедия, с неизбежным гибельным исхо­
дом. Именно эта сцена является завязкой всего дальнейшего
и, в известной степени, даже все дальнейшее предопределяет.
Настасья Филипповна как бы принимает брошенный ей вызов:
дама с камелиями, так уж до конца, во всей ее скорбной и
трагической участи. И тут же она это ярко демонстрирует.
Подобно Маргарите Готье, «даме с камелиями» из романа
Дюма (ссылкой на этот роман Тоцкий ведь и начал свой рас­
сказ), которая для счастья графа Армада Дюваля жертвенно
от него отрекается и снова бросается в омут разврата, чтобы
лишить любимого и любящего возможности возврата к ней,
и Настасья Филипповна отказывается от предложения князя
Мышкина и уезжает с Рогожиным...
И при этом она вновь противопоставляет себя «господину
60
с камелиями», Тоцкому: «Этакого-то младенца сгубить. Да это
Афанасию Ивановичу в ту же пору: это он младенцев любит»
(195).
Мы не знаем, сколько еще «загубленных младенцев» на со­
вести Тоцкого, но несомненно, что одним из таких «младенцев»
была и сама Настасья Филипповна, сирота, обольщенная им,
своим опекунов, в 16 лет. Именно поэтому рассказ Тоцкого
«о самом дурном поступке своей жизни» не мог не вызвать
у нее безотрадных воспоминаний о «сельце Отрадном». Рас­
сказ о камелиях произвел на нее впечатление колоссальное
именно потому, что эти «камелии» нашли для себя почву до­
статочно взрыхленную и подготовленную. И, если, как мы уви­
дим, дальнейшее поведение Настасьи Филипповны в основном
как бы повторяет поведение «дамы с камелиями» Дюма, то не
потому, что она действует по писанному... Дюма, не потому,
что она решила играть и играет роль Маргариты Готье, а по­
тому, что и в самом деле она подлинно такая и хотя4 конечно,
совершенно в русском духе и в стиле Достоевского, но в неко­
торой степени подобна несчастной французской героине. Сход­
ство Настасьи Филипповны и Маргариты Готье есть лишь ча­
стность более общего факта, именно того, что при создании
своего романа Достоевский в некоторой степени «отталкивал­
ся» от Дюма. Оттого и в структурных линиях и в ряде дета­
лей мы имеем между «Идиотом» и «Дамой с камелиями» яв­
ственную близость, сказывающуюся порою и в технических
приемах обоих писателей97. Так, например, еще до появления
Настасьи Филиппонны на горизонте романа мы имеем подроб­
ное ее описание, сделанное автором по ее портрету. И этот
портрет (темные глаза, бледность, худощавость, страстное и
высокомерное выражение лица) дублирует такой же портрет
Маргариты Готье. При этом описание героини и у Дюма сде­
лано не с живого лица, а также с портрета (гл. II).
Сходны и первые встречи героинь обоих романов со своими
«героями». Нужно только при этом учесть, что в то время как
у Дюма главный герой один — Арман, у Достоевского — их.
два: Мышкин и Рогожин. Если мы, однако, вспомним, что Мыш-
кин и Рогожин меняются крестами (как бы судьбами), брата­
ются, и что они появляются на горизонте романа (в поезде)
и исчезают (в последнюю ночь у трупа Настасьи Филипповны)
вместе и одновременно, а Настасья Филипповна все время ме­
чется и перебегает от одного к другому, то станет ясно, что
Мыщкин и Рогожин как бы две половины одного целого, что
мы здесь имеем дело как бы с друг друга дополняющими двой-
61
никами —'проблема, занимавшая Достоевского на всем про­
тяжении его творческого пути, от двойников — Голядкиных
в «Двойнике» до. Ивана Карамазова и его двойника — чёрта
в «Братьях Карамазовых». Поэтому события, связанные у Дю­
ма с одним героем (Арманом), у Достоевского отнесены к
двум (Мышкину и Рогожину).
Арман о своей встрече с Маргаритой Готье рассказывает:
«В первый раз я ее увидел^на биржевой площади, у дверей
Сюсса. Там остановилась открытая коляска и из нее вышла
дама в белам платье» (гл. VII). С этого момента Арман в нее
и влюбился (ср. также гл. X, где он говорит: «Сильней лю­
бить нельзя... с того дня, как я увидел вяс выходящей из эки­
пажа около магазина Сюсса»). Во второй раз Арман увидел
Маргариту в театральной ложе.
И при таких же обстоятельствах, в совершенно такой же
последовательности, видит впервые Настасью Филипповну
Рогожин: «Я тогда, — рассказывает он,—...через Невский пере­
бегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня
тут и прожгло» (14). Второй раз он видит ее в ложе театра и
«всю ту ночь не спел» (14). И эта бессонница находит соответ­
ствие у Дюма. Маргарита,, смеясь, говорит Арману, что его
любовь, однако, ему «не помешала пойти домой и проспать
всю ночь после спектакля», на что Арман отвечает, что 'она
ошибается и что он сторожил всю ночь у ее дверей (гл. X).
И для первого знакомства Армана с Маргаритой мы у До­
стоевского имеем соответствие в первой встрече Настасьи Фи­
липповны уж не с Рогожиным, а с Мышкиным. Арман при
первом знакомстве так смущен и ведет себя так странно, что,
покидая ложу Маргариты, слышит за собой взрыв смеха, а
друг Армана говорит ему:
— Как вы себя вели! Они вас приняли за сумасшедшего;
— Что сказала Маргарита, когда я ушел? — Она смеялась
и уверяла меня, что никогда в жизни не видела такого чуда­
ка (гл. VII).
В таком же комическом виде предстал впервые Мышкин
Настасье Филипповне. Приняв его за лакея, она бросает ему
свою шубу и велит о себе доложить. С шубой на руках он от­
правляется исполнить ее приказание, а она кричит на него:
«Шубу-то зачем несешь? Ха, ха, ха. Да ты сумасшедший, что-
ли?» Он останавливается, и она вновь кричит: «Да что это
за идиот» (1.18). После, узнав свою ошибку, она все еще на­
ходится под первым комическим от него впечатлением и, за­
давая ему вопрос, ждет ответа, «как бы вполне убежденная,
62
что ответ будет непременно так глуп, что нельзя будет не за­
смеяться» (122).
«Сумасшедшим» и «чудаком» кажется Арман Маргарите
Готье, точно так же, как «сумасшедшим» и «идиотом» пред­
ставляется Мышкин Настасье Филипповне.
Любовь Мышкина к Настасье Филипповне, совершенно не
похожая на его любовь к Аглае, связана с безмерной к ней
жалостью; он в сущности относится к ней как к больной и
говорит ей: «За вами нужно много ходить, Настасья Филип­
повна. Я буду ходить за вами».
И точно так же относится Арман к Маргарите: «Если вы
только захотите, я буду о вас заботиться как брат; я не по­
кину вас и поставлю вас на ноги» (гл. X).
И еще одна характерная черта роднит любовь Армана и
Мышкина: они оба с первого же взгляда поверили в своих ге­
роинь, прозрели сквозь всю их окружающую грязь их внут­
реннюю душевную чистоту. «Он в меня с одного взгляда по­
верил»,— говорит Настасья Филипповна о Мышкине (179). Это
впервые за всю ее жизнь, так же, как впервые Арман из всех
знакомых Маргариты отнесся к ней не как к «камелии». Ко­
гда Маргарита спрашивает Армана, чем объяснить подобное
его отношение, он отвечает: «Преданностью» (гл. X). И пре­
данностью характеризует Настасья Филипповна отношение к
ней Мышкина: «А князь для меня то, что я в него первого, во
всю мою жизнь, как в истинно преданного человека повери­
ла» (179).
Таких перекликов между романами Достоевского и Дюма
много98. И если каждое соответствие в отдельности еще не да­
ет права увязать оба произведения между собой, то совокуп­
ность их, да еще при ссылке в самом романе Достоевского
на роман Дюма, устанавливает с несомненностью их родство.
Обратим внимание и на то, что в романе Достоевского дей­
ствие то и дело переносится из Петербурга в Павловск и об­
ратно, как и в романе Дюма—из Парижа в Буживаль. И тут
и там: столица и дачная местность поблизости. И «побег», ко­
торый Настасья Филипповна совершает от князя из Павлов­
ска к Рогожину в Петербург находит соответствие в внезап­
ном отъезде Маргариты из Буживаля от Армана в Париж к
графу Н. И в обоих случаях по одинаковым мотивам: не пре­
граждать любимому пути к счастью. Обе героини при этом
жертвуют не только своим счастьем, но и жизнью. Поведение
обеих самоубийственно. Это сознает не только Маргарита, но
и Настасья Филипповна, которая и понимает и чувствует, что,
63
отправляясь к Рогожину, идет на верную смерть, и тем не
менее, нет, именно поэтому она к нему кинулась. И в письме к
Аглае она пишет: «Я отказалась от мира... Я" скоро умру»
(401).
Отметим еще одно обстоятельство, сближающее обеих ге­
роинь. Когда отец Армана убеждает Маргариту отречься от
сына, он требует это не только во имя сына, но и дочери:
«Моя дочь собирается замуж. Она выходит за любимого че­
ловека, вступает в достойную семью, которая требует, чтобы
все было так же достойно и в моей семье. Родные моего бу­
дущего зятя узнали о том, как Арман живет в Париже и объ­
явили мне, что возьмут свое слово обратно, если Арман будет
продолжать эту жизнь. Будущее ребенка в ваших руках...
Умоляю вас во имя вашей любви... не нарушайте счастья
моей дочери...» (гл. XXV).
Для великодушного сердца Маргариты и этот довод — не
строить своего счастья на несчастье другого — оказался весь­
ма убедительным:
«Когда я думала, что этот старик... велит своей дочери
упомянуть мое имя в своих молитвах, как имя неизвестного
друга, я вся преображалась и гордилась сама собой» (пк
XXV),
В такой же коллизии оказывается и Настасья Филипповна,
отрекаясь от Мышкина не только ради него, но и ради Аглаи,
которую она в великом самоуничижении считает совершен­
ством " и для счастья которой она гдтова на всякую жертву.
Впрочем, еще в самом начале романа, когда в семье Епанчи-
н.ых были виды на Тоцкого, генерал Епанчин «в своем каче­
стве отца» убеждает ее «освободить» Тоцкого, так как от это­
го «зависит судьба его дочери, а может быть ц двух дочерей»
(54), на что Настасья Филипповна, совершенно в соответст­
вии'Маргарите, отвечает, что она «давно уж слышала очень
многое об его дочерях и давно уже привыкла глубоко и ис­
кренне их уважать. Одна мысль о том, что она могла бы быт:ь
для них хоть чем-нибудь полезной, была бы, кажется, для нее
счастьем и гордостью» (56).
Тогда — отказ от Тоцкого — был жертвой ради старшей
генеральской дочери, Александры, потом отказ от князя —*.
это уж жертва ради младшей дочери, Аглаи, но жертвенный
агнец тот же — Барашкова 10° Настасья Филипповна. Тако­
ва уж кастовая этика, все равно французская или русская,
графа ли Дюваля или генерала Епанчина: для «чистоты» их
дочерей требуется, чтоб другая (и разумеется не из их «по-
64
четного» круга) еще глубже погрязла в том омуте, куда они
сами ее ввергли. Буржуазный брак и на сей раз требует, в ка­
честве дополнения, проституции, ибо, как выражается Лебе­
дев, нами уже выше цитированный, «есть великая разница
между невинною и высокоблагородною генеральской деви­
цею и... камелией-с» (598). Эта «чистота» усиленно подчеркну­
та у обоих авторов. Так, у Дюма находим:
«У его графа Дюваля дочери, Бланш, был такой ясный
взгляд, такие чистые очертания рта, что только святые мысли
рождались у нее на душе и благочестивые слова произноси­
лись ее устами. Она улыбалась, не зная в своей невинности,
что далеко отсюда какая-то куртизанка пожертвовала своим
счастьем при одном упоминании ее имени» (гл. XXVII).
Кстати, заметим и имя дочери Дюваля. Ее зовут Бланш,
Белая, и это должно гармонировать с ее душевной чистотой и
невинностью. В соответствии этой Белой, дочь Епанчина зо­
вут Аглаей, Сияющей. Имя Аглаи мы тем более вправе так
осмыслить, что в самом романе подчеркнут «светлый» харак­
тер Аглаи. В письме Настасьи Филипповны к Аглае мы чи­
таем:
«Он князь о вас как о «свете» вспоминал: это его собствен­
ные слова, я их от него слышала. Но я и без слов поняла, что
вы для него свет» (516).
И в другом письме снова: «Для меня вы то же, что и для
князя: светлый дух» (516). «Белая» графиня равноценна «сия­
ющей» генеральской дочке...
Так даже и эпизодическое лицо из романа Дюма оставило
свой след в романе Достоевского. Что до главных, сопостав­
ляемых нами, героинь, Маргариты Готье и Настасьи Филип­
повны, то звенья их соединяющие не прерываются и их сме­
ртью. Так единственной вещественной памятью от Маргариты
остается читанная ею книга «Манон Леско», так же, как у
князя от Настасьи Филипповны книга «Мадам Бовари». Ана­
лиз того, почему именно эти книги оказываются у наших ге­
роинь, отвлек бы нас от основной· темы этого очерка, отметим
лишь то, что Настасья Филипповна среди всех переживаемых
ею страстей и треволнений находит время и возможность за­
ниматься чтением. И она не только сама читает, но и Рого­
жина (подумайте только, до чего нужно быть «книжной», что­
бы усадить Рогожина за книгу) старается приохотить к чте­
нию. Она говорит ему: «Я тебе реестрик сама напишу, какие
тебе книги перво-на-перво надо прочесть» (243). Эту «книж­
ность» ее отмечает и Мышкин: «В ней было много книжного»
3. Заказ 2648 65
(644), а Аглая готова даже все ее «дикое» поведение объяс­
нить этой чертой: «Вы слишком много поэм прочли../Вы
книжная женщина» (643) 101.
Конечно, свести всю трагедию Настасьи Филипповны к это­
му может только женщина-соперница в увлечении и преувели­
чении, но есть здесь и некая правда. И если мы вспомним, что
с упоминания Топким романа «Дама с камелиями» началось
исступление Настасьи Филипповны на ее торжественном ве­
чере? а обо всем происшедшем затем «стало известным в до­
ме Епанчиных чуть ли не на другой день и даже в довольно
точных подробностях», то в язвительных словах Аглаи о
«поэмах» соблазнительно увидеЧь намек на роман Дюма.
Иными словами, Аглая упрекает Настасью Филипповну в том,
что ее чувства и поступки не искренние, а заемные... ну хотя
бы из произведения Дюма. Эта реплика Аглаи вновь нас воз­
вращает к нашему исходному положению о близости Марга­
риты и Настасьи Филипповны. В словах Аглаи, повторяем,
это сильное преувеличение, почти клевета, но некоторые ос­
нования для этой клеветы у нее имеются, как имеется основаг
ние и для другой, уже полной, клеветы, распространившейся
по городу на другой день после вечера у Настасьи Филип­
повны, о «каком-то князьке и дурачке, получившем вдруг ог­
ромнейшее наследство и женившемся на одной заезжей фран­
цуженке, известной канканерке в Шато-де-флер в Париже»
(204) 102.
Клевета полная, и однако, варьируя французскую поговор­
ку: «Клевещите, клевещите, всегда от этого чтО;Нибудь да
останется», мы должны сказать, что автор, сообщая нам ка­
кую-нибудь клевету, нередко при этом дает нам и некоторую
верную информацию. Настасья Филипповна и ...француженка
из Шато-де-флер («дама с камелилх^и») это, если и не правда,
то смахивает на правду... Так и явная ложь таит подчас не­
кую, хоть и весьма искаженную, правду, элементы сопостав­
ления имеются и в противопоставлении. И когда Маргарита
говорит Арману: «Я не буду вас уверять, что я дочь отстав­
ного полковника» (гл. XIII), то мы вспоминаем, что Настасья
Филипповна — дочь отставного офицера (46).
Число подобных сопоставлений можно было бы увеличить,
но мы стремимся показать не столько сходство героинь, сколь­
ко связь самих произведений, и в этом нас убеждает, между
прочим, реакция героев на смерть героинь. Увидев мертвую
Маргариту, Арман заболевает воспалением мозга, и доктор
говорит, что «это счастье для него, иначе он сошел бы с ума»

(гл. VI). Итак, по Дюма, — или всспаление мозга, или безу­
мие. В романе Достоевского имеем и то и другое, и также не­
посредственно — у тела умершей Настасьи Филипповны Ро­
гожин заболевает воспалением мозга, а Мышкин впадает в
безумие. Так и здесь, как и в других случаях, нами уже отме­
ченных, то, что у Дюма сосредоточено на одном Армане, у
Достоевского поделено между двойниками — Мышкиным и
Рогожиным: альтернатива (или—или) у Дюма, становится
редубликацией (и — и) у Достоевского 103.
Само собой разумеется, что свести структуру и гениальную
концепцию романа Достоевского к роману Дюма и невозмож­
но и не нужно. Приведенными параллелями мы хотели лишь
указать, что в сложном клубке образов и событий «Идиота»
имеется нить и от «Дамы с камелиями», нить, которую не сле­
дует терять из виду, так как она проходит сквозь весь лаби­
ринт повествования Достоевского.
На приведенных нами сопоставлениях вновь иллюстриру­
ется положение, что в грандиозном «поэтическом хозяйстве»
Достоевского впрямь каждое лыко в строку, и самый, казалось
бы, случайный и незначительный эпизод, «'маленькая игра»
(«пети-же»), оказывается столь же строго продуманным, как
и основные центральные моменты. Фон картины, порою даже
ее рама столь же тщательно оформлены, как и сама картина.

Анастасия Барашкова

Не случайно у главной героини османа «Идиот» фамилия —-


Барашкова. Когда на вечере у себя она стыдит Гаврилу Ар-
дальоновича Иволгина за то, что он из-за денег хочет на ней
жениться, она исступленно восклицает: «Нет, теперь я верю,
что этакой за деньги зарежет!... намотает на бритву шелку, за­
крепит, да тихонько сзади и зарежет приятеля, к а к б а р а н а »
(VI, 187).
Это она, Барашкова, про себя самое, впоследствии зарезан­
ную, нагадала, словно в воду глядела. И Мьипкин рассказыва­
ет Рогожину о том, как один крестьянин «зарезал приятеля
с одного раза, к а к б а р а н а » (VI, 249).
В устах Б а р а ш к о в о й , идущей, по ее словам, под венец
с Рогожиным как на заклание, и в разговоре Мышкина с Ро­
гожиным (позже Б а р а ш к о в у зарезавшим) заурядное
3* 07
сравнение — «как барана» — звучит зловеще и как бы пред­
определяет ее судьбу.
Но Барашкова, в евангельском аспекте, уподобляется не
только «жертвенному агнцу», но еще и «богородице». И когда
Аглая Епанчина в стихотворении Пушкина «Бедный рыцарь»
вместо
А. М. Д. своею кровью
На щите он начертал
читает:
Η. Φ. Б. своею кровью
На щите он начертал. 104
то на эту замену она имеет достаточно оснований: ведь отно­
шение Мышкина к Настасье Филипповне напоминает отноше­
ние «бедного рыцаря» к богородице... В этом плане не без зна­
чения и то, что Мышкин еще до того, как увидел Настасью
Филипповну, был потрясен ее портретом: так до видения са­
мой богородицы, до того, как палладии богородицы «имел од­
но виденье непостижное уму», он уже чтил ее живописный об­
раз, ее и ко ну.
И для Рогожина Настасья Филипповна тоже — «богороди­
ца», но богородица не каноническая, а сектантская, хлыстов­
ская.
Здесь уместно напомнить о доме Рогожиных. Когда Мыш­
кин в первый раз направляется к Рогожину, он еще издали
был поражен «особенной физиономией» одного дома, о кото­
ром он сейчас же подумал, что это — рогожинский и оказал­
ся прав. «Твой дом», — говорит Мышкин Рогожину: «имеет
физиономию всего вашего семейства и всей вашей рогожин-
ской жизни... Как увидал его, так сейчас и подумал: «Да ведь
такой точно у него и должен быть дом!». Рогожин на это отве­
чает Мышкину: «Этот дом еще дедушка строил. В нем все
скопцы жили...» (VI, 234—235).
А в комнате Рогожина внимание Мышкина привлек один
портрет «человека лет пятидесяти... с очень редкою и коротень­
кою бородкою, со сморщенным и желтым лицом...
— Это уж не отец ли твой? — спросил князь.
— Он самый и есть...
— Он был ведь не из старообрядцев?
— Нет, ходил в церковь, а это правда, говорил, что по ста­
рой вере правильнее. Скопцов тоже уважал очень» (там же).
Да, Мышкин по одному виду рогожинского дома разгадал
характер семейства Рогожина и по портрету — характер отца
Рогожина. И не только отца, но и сына, которому он говорит:

«если бы не было с тобой этой напасти, не приключилась бы
эта любовь [к Настасье Филипповне], так ты, пожалуй, точь-
в-точь как твой отец бы стал... ΜΗΟΓΟ-ΜΉΟΓΟ, ЧТО старые бы
книги когда похвалил, да двуперстным сложением заинтересо­
вался» (VI, 242).
О том же говорит Рогожину и Настасья Филипповна: «Ты
все это баловство теперешнее скоро бы и бросил... сел бы, как
отец, в этом доме с своими скопцами: пожалуй бы, и сам в их
веру под конец перешел» (там же).
Итак, и Мышкин и Барашкова оба согласны с тем, что не
встреться она, Настасья Филипповна, Рогожину, он бы скло­
нился к старообрядчеству, сектантству. Но почему же эта
страсть к Настасье Филипповне Рогожина так отвлекла или,
вернее, привлекла? Да потому, что эта страсть — тоже раде­
ние.
И не нужно быть непременно Рогожиным, чтобы увидеть в
Настасье Филипповне хлыстовскую богородицу. Очень показа­
тельно в этом отношении то, что рассказывает о своей картине
«Боярьшя Морозова» художник Суриков: «В типе боярыни Мо­
розовой— тут тетка моя, Авдотья Васильевна... Она к старой
вере стала склоняться... Она мне по типу Настасью Филиппов­
ну из Достоевского напоминала»105.
Да, глаз художника зорок, взгляд его проникновенен: о«
верно постиг духовное родство Настасьи Филипповньгс знаме­
нитой раскольницей Морозовой. *
Кстати отметим, что к вариациям типа «хлыстовской бого­
родицы» Достоевский еще до романа «Идиот» обращался не­
однократно. Такова, например, Екатерина из повести «Хозяй­
ка», о которой М. П. Анциферов правильно говорит, как о «на­
поминавшей хлыстовскую богородицу»106. Такова и Наталья
Васильевна Трусоцкая из «Вечного мужа», которая, как гово­
рит о ней Вельчанинов, «была как «хлыстовская богородица»,
которая в высшей степени сама верует в то, что она и в самом
деле богородица» (IV, 463). Такова и Полина Александровна
из «Игрока». Ее прототип — Аполлинария Прокофьевна Сус­
лова, одно время возлюбленная Достоевского, позже жена
В. В. Розанова. Вот как ее-характеризует Розанов: «Она была
по стилю души совершенно русская, а если русская, то рас­
кольница была бы поморского согласия или еще лучше, «хлы­
стовская богородица»107. «Хлыстовская богородица»... ему ли,
Розанову, специалисту по проблемам религии и пола, к тому
же ее мужу, в этом не разбираться?...
Но вернемся, как говорят, к нашим баранам, возвратимся
69
к Барашковой. Полагаю, что не только ее фамилия-, но и ее
имя не без значения. Значимость имени — Анастасия—(по-
гречеоки «встающая», метафорически — восстающая из мерт­
вых, воскресающая) обыгрывается в романе многократно.
Еще до встречи с Мышкиным, Настасья Филипповна говорит,
что «желала бы воскреснуть, хоть не в любви, так в семействе»
(VI, 56). А встретив Мышкина, она уверовала в возможность
своего воскресения через любовь к ней Мышкина. И об этом
же говорит Мышкину Аглая: «Вы должны, вы обязаны воскре­
сить ее» (VI, 495). И сам Мышкин «искренне верил, что она
еще может воскреснуть» (VI, 667). И когда Мышкин Настасье
Филипповне, стоящей перед ним на коленях, · говорит:
«Встань!», нам вспоминается христово обращение к умершей
дочери Иаира: «Дева, встань!», то есть — восстань из мертвых,
воскресни!
У Достоевского в романе «Идиот», в некоторой степени, та
же тема, что и в «Воскресении» Толстого, где блудница Кате­
рина Маслова «воскресает» благодаря любви к ней Нехлюдо­
ва. Но в романе Достоевского «воскресения» блудницы Ана­
стасии Барашковой не произошло. И хотя в нее не бросил ка­
мень даже и тот, кто без греха (Мышкин), Настасья Филип­
повна погибла, погибла физически, и как раз тогда, когда уже
началось ее духовное рождение. Согласно своему вещему и
зловещему предчувствию была она, как агница, заклана, «как
баран» зарезана,' больше оправдав свою фамилию — Бараш-
кова, чем имя — Анастасия,

Рогожин
Когда князь Мышкин предлагает Настасье Филипповне
выйти за него замуж, она, еще не зная о выпавшем ему бога­
том наследстве, говорит: «Чем-то жить будешь, коли уж та«
влюблен, что рогожинскую берешь, за себя-то, за князя-то».
После же, узнав о его богатстве, она снова от него отказывает­
ся, но уже по другим мотивам: «Тебе теперь надо Аглаю Епан-
чину, а не Настасью Филипповну» (VI, 195). Но князь не же­
нился ни на «рогожинокой», ни на Епанчиной; случилось по
поговорке: «Ни к роже рогожа, ни к лицу епанча»108. Но самое
противопоставление себя, «рогожинской», Епанчиной харак­
терно и звучит в ее устах, как нарицательное осмысление фа­
милий: тебе, князь, не рогожа, а епанча подобает. Это, однако,
ГО
только мимолетный каламбур. Подлинное авторское осмысле­
ние фамилии «Рогожин» связано, как почти всегда у Достоев­
ского, с одной из существеннейших черт характера героя, но­
сителя данной фамилии.
В характере Рогожина есть что-то от старообрядца, от сек­
танта. Не встреться он с Настасьей Филипповной, Парфен Ро­
гожин стал бы, как его отец: «...старые бы книги когда похва­
лил, да двуперстным сложением заинтересовался» (VI, 242).
Об этом говорит ему сама Настасья Филипповна. И о том же
говорит ему и Мышкин: «...сел бы, как отец, в этом доме со
своими скопцами: пожалуй бы, и сам в их веру под конец пе­
решел» (VI, 242—243) 109.
Вот на эту-то духовную близость и тяготение Рогожина к
сектантству и старообрядчеству и намекает фамилия Р о г о ­
жин, которая ассоциируется у Достоевского с известным мо­
сковским раокольничьим центром, сосредоточенным вокруг
Рогожского кладбища и называемым « Р о г о ж с к о е согла­
сие».
Но почему эта фамилия связана с московскими раскольни­
ками, если действие романа происходит в Петербурге и сам
Рогожин петербуржец? А потому, что прототипом Рогожина
является московский потомственный гражданин, убийца юве­
лира Ильи Калмыкова, купец Мазурин110. В романе сохране­
ны характерные особенности московского убийства, и сам
убийца неоднократно в романе сопоставляется с Рогожиным.
«Я уверена, — пишет Настасья Филипповна Аглае Епанчиной
о Рогожине, — что у него в ящике спрятана бритва, обмотанная
шелком, как и у того моокомкого убийцы; тот тоже жил с ма­
терью в одном доме и тоже перевязал бритву шелком, чтобы
перерезать одно горло. Все время, когда я была у них в доме,
мне все казалось, что где-нибудь... спрятан мертвый и накрыт
клеенкой, как и тот московский, и так же обставлен кру­
гом склянками со ждановокой жидкостью... Он меня убьет...»
(VI, 517—618) ш . А когда Рогожин действительно убил На­
стасью Филипповну и рассказывает Мышкину, что покрыл те­
ло убитой американской клеенкой и обставил склянками со
ждановской жидкостью, Мышкин говорит: «Это как там... в
Москве?» (VI, 689).
Прообраза Рогожина Достоевский, как мы видим, отнюдь
не скрывает; наоборот, он явно стремится к тому, чтобы, читая
о петербургском убийце, мы помнили о его московском прото­
типе 112.
Прототипом матери Рогожина также является москвичка
71
Александра Федоровна Куманина, урожденная Нечаева, род­
ная тетка Достоевского113. Это подтверждает Анна Григорьев­
на Достоевская: «В лице старушки Рогожиной Федор Михай­
лович описывает родную тетку (сестру матери) Александру
Федоровну Куманину, жившую в Москве»114. Таким образом,
прототипом обоих Рогожиных (матери и сына) являются мо­
сквичи.
Связью Рогожина с Москвой, быть может, объясняется сла­
бо мотивированная в романе поездка его в Москву и трехме­
сячное пребывание там. Тот «особый отпечаток», который, по
выражению Грибоедова, есть на всех «московских», ни на ком
из героев Достоевского та« не явствен, как на Рогожине. По
всему своему образу и складу (я бы даже сказал — укладу)
характера это московская фигура, один из типичных предста­
вителей московского патриархального, почти домостроевского,
купеческого сословия, а отнюдь не петербургского. И только
необходимость увязать Рогожина с другими героями романа,
специфически петербургскими, заставило Достоевского пересе­
лить «московского убийцу» в Петербург. Но фамилия героя
Достоевского, которого уже критика 60-х годов не без метко­
сти называла «мрачным Дон Жуаном р а с к о л ь н и ч ь е г о
кладбища», тяготение этого героя и всего его фода к старооб­
рядчеству и сектантству (напомним, что в доме Рогожина жи­
вут купцы-скопцы) ассоциируется у автора романа с м о с к о в ­
с к и м и старообрядцами, с сектантами « Р о г о ж с к о г о со­
гласия».

Птицын, Иволгин и Лебедев

«Птичьими» фамилиями изобилуют произведения Достоев­


ского на всем протяжении его творчества: в «Бедных людях» и
«Братьях Карамазовых» — Снегирев; в «Записках из Мертво­
го дома» — Дятлов, Куликов, Орлов, Соколов; в «Вечном му­
же»— Голубенко и Голубчиков; в «Селе Степанчикове» — Ку-
ропаткина и Перепелицына; в «Идиоте» — Птицын, Иволгин,
Лебедев; в «Бесах» — Дроздова, Лебядкин, в «Подростке» —
Дергачев, Синицкая, Соколов, Сокольский. Обычно каждая из
этих фамилий имеет свое особое происхождение, значение и
назначение. Но иногда эти «птицы» имеют общие приметы, по
которым выявляется их общая значимость. Именно такой слу­
чай мы имеем в романе «Идиот».
72
Одно из там действующих лиц — Птицын. Это ростовщик
и денежный делец, хотя и не особенно крупный, но довольно
удачливый. По-коммерчески трезво оценивая пределы своих
возможностей, он о себе говорит: «Ротшильдом не буду... а
дом на Литейном буду иметь, может и два, и на этом кончу».
«А кто знает, может и три!» — думал он про себя, но никогда
не договаривал вслух и скрывал мечту».
Вслед за этим признанием Птицына Достоевский уже от
себя добавляет:
«Природа любит и ласкает таких людей: она вознаградит
Птицына не тремя, а четырьмя домами наверно, и именно за
то, что он с самого детства уже знал, что Ротшильдом никогда
не будет. Но зато дальше четырех домов ни за что не пойдет,
и с Птицыным тем дело и кончится» (VI, 527).
Чтобы правильно осмыслить значение фамилии Птицына и
его надежды и мечты разжиться домами, надо напомнить, что
в тогдашнем Петербурге «славились» два денежных дельца и
владельца доходных домов — Воронин и Утин, оба, заметим, с
птичьими фамилиями. Воронин был владельцем чуть не сотни
бессовестно им эксплуатируемых домов, таким же кулаком-
домовладельцем был и Утин. Оба они служили частой ми­
шенью для сатирических поэтов «Искры» Василия Курочкина
и Петра Вейнберга и карикатуриста Николая Степанова. Вы­
водились Воронин и Утин под разными, но очень прозрачно
на них намекающими фамилиями — Гусин, Селезнев, Соро­
кин 115. И выпады против них чаще всего были именно как про­
тив бессовестных домовладельцев. Так, к Утину, называя его
Сорокиным, обращается Пр. Преображенский, то есть Васи­
лий Курочкин в своем стихотворении «Сон нв Новый Год»:
Певец желает в Новый Год
Тебе, Сорокин, чтобы мог ты
От Бугорков до Малой Охты
Скупить дома до одного,
И чтоб от звуков сладкой лиры
Надбавка платы за квартиры
Не тяготила никого 11в.

Этот же Утин является прототипом героев в ряде литератур­


ных произведений, и опять-таки под птичьими наименования­
ми: Галкин в пьесе Станюковича «На то и щука в море, чтобы
карась не дремал»117, Соловейчик в романе Лескова «Некуда»,
Гусин в романе Писемского «Взбаламученное море»118.
Таким образом, и герой романа Достоевского, процентщик
Птицын, мечтающий о доходных домах, естественно ассоции-
73
ровался у современников с дельцами Сорокиным, Селезневым,
Гусиным, Соловейчиком и их прототипами Ворониным и Ути­
ным 119.
Показательно, что в романе Достоевского Птицын вступа­
ет в родство с семьей Иволгиных (опять птичье наименова­
ние). Из этой семьи главным действующим лицом в романе
является Гаврила Ардальонович. Что же он собой представ­
ляет? Рогожин говорит, что он «за три целковых на Василь­
евский остров ползком доползет», Настасья Филипповна гово­
рит, что «такой за деньги зарежет» (VI, 186), а сам он мечта­
ет, что «через пятнадцать лет обо мне окажут: «Вот Иволгин,
король иудейский!» (VI, 143). А какое понятие он в-кладывает
в слова «король иудейский», явствует из того, что он сердится
на Птицына за то, что тот не загадывает быть Ротшильдом,
он же, Иволгин, считает, что «коли уж ростовщик, так иди до
конца, жми людей, чекань из них деньги, стань... королем
иудейским» (VI, 527).
Да, этот Иволгин явно из того же «птичьего» гнезда, что и
Воронин и Утин: вступая в семью Иволгиных, Птицын не к
чужим попадает...120.
В «Идиоте» подвизается еще один ростовщик и денежный
посредник. Это — Лебедев, лукавейший Лукьян Тимофеевич,
человек настолько оборотливый, что он даже свое имя и от­
чество «оборачивает», называя себя не Лукьяном Тимофееви­
чем, а Тимофеем Лукьяновичем. Но как он ни оборачивался,
его «птичья» («утино-воронинская») фамилия за ним заслу­
женно остается ш .
Таким образом, все три действующих лица романа (Пти­
цын, Иволгин, Лебедев) между собой духовно близки, а двое
из них (Птицын и Иволгин) еще и родственники... И близость
их еще скреплена и семантической близостью их фамилий. Онц
все птицы, хоть разного полета, но из одного с Ворониным и
Утиным помета...

БЕСЫ
Место действия ((Бесов»
В начале 1871 года, когда у Достоевского уже определился
сюжет романа «Бесы», он в письме к А. Н. Майкову с одобре­
нием отмечает типичность некоторых образов романа Лескова
74
«На ножах», но в то же время порицает, что все действие ро­
мана как бы вне пространства, а отсюда «много вранья, много
черт знает чего, точно на луне происходит»122.
В отличие от Лескова Достоевский стремился, чтобы его
роман был при всем художественном обобщении строго лока­
лен, то есть связан с определенным географическим местом.
Поэтому он даже предполагал снабдить «Бесы» специальным
преуведомлением читателю, где указывалось бы, что он «хотя
себя считает хроникером частного любопытного события», но
«само собою, так как дело происходит не на небе, а все-таки
у нас, то нельзя же, чтобы я не коснулся, иногда чисто кар­
тинно, бытовой стороны нашей губернской жизни»123.
«Дело происходит не на небе» — это прямое противопостав­
ление своего антинигилистического романа роману, тоже ан­
тинигилистическому, Лескова, в котором все «точно на луне
происходит».
Да, действие «Бесов» происходит «не на небе», а на земле,
мы можем даже сказать точно, на какой земле: в городе Твери
конца 50-х — начала 60-х годов XIX века. И это место дейст­
вия романа (город Тверь) Достоевский не только не скрывает,
но всеми доступными романисту средствами обнажает. Эти
средства следующие:
1) точная и обстоятельная топография города «Бесов»;
2) действующие в романе лица связаны с Тверью;
3) дополнительные указания и намеки.
Топография
Город в «Бесах» разделен большой рекой на две части, со­
единяющиеся плашкоутным (понтонным) мостом; Тверь также
разделяется Волгой на две части, соединявшиеся в бытность
там Достоевского плашкоутным мостом. Часть города Заречье,
где жили Лебядкины, напоминает часть Твери — Заволжье.
Местонахождению фабрики Шпигулина соответствует твер­
ская окраина с текстильной фабрикой Каулина 124, основанной
в 1854 году.
Приводя эти и многие другие топографические подробно­
сти города «Бесов», К. Емельянов правильно заключает, что
они «могли быть подсказаны писателю тверскими наблюдения­
ми» 125.
К этому же выводу приходит и Л. П. Гроссман: «Анализ
«Бесов» показывает, что Достоевский очень верными чертами
описал последний город своей ссылки — Тверь, где он провел
осень 1859 года»126,
75
Действующие лица романа, связанные с Тверью
Если не единственным, то, во всяком случае, одним из про­
тотипов Николая Ставрогина является уроженец Твери, из­
вестный анархист М. А. Бакунин. Но если об этом прототипе
можно спорить, как спорили В. П. Полонский и Л. П. Гросс­
ман127, то уже вне всякого спора, что Тихон Задонский, жив­
ший в монастыре на берегах Тверцы и Тьмаки, прототип Ти­
хона, которому Ставрогин передает свою «Исповедь». Прото­
типами же губернатора Лембке и его жены Юлии Михайлов­
ны являются тогдашний тверской губернатор П. Т. Баранов
и его жена. Также и чиновник особых поручений Н. Г. Левен-
таль является прототипом чиновника особых поручений при
Лембке — А. А. Блюма.

Дополнительные указания и намеки


«Известно было, — пишет хроникер «Бесов», — что на зем­
ство нашей губернии смотрят в столице с некоторым особым
вниманием» (VII, 223). Это явный намек на нашумевшее на
всю Россию выступление тринадцати мировых посредников
Тверской губернии, подписавших 5 февраля 1862 года «жур­
нал» Тверского губернского присутствия по крестьянским
делам о неудовлетворительности манифеста 19 февраля
1861 года. В этом документе указывалось на выяснившуюся
«несостоятельность правительства удовлетворить обществен­
ные потребности» и о необходимости скорейшего созыва «пред­
ставителей от всего народа, без различий сословий», для вы­
работки новых основных законов. В связи с этим «адресом»
тверских дворян были арестованы, между прочим, Алексей и
Николай Александровичи Бакунины, братья анархиста 128. Из-
за всего этого и стали смотреть в правительственных кругах
(«в столице») с «особым вниманием» на тверское земство.
Еще более прозрачный намек на Тверь в словах хроникера
«Бесов», что некоторые «шалуны» уж очень разгулялись и «го­
род наш третировали как какой-нибудь город Глупов» (VII,
336). Как известно, под названиеАм «Глупов» фигурирует Тверь
у Салтыкова-Щедрина неоднократно129. Разумеется, «Глупов»
у Салтыкова — наименование обобщенное, и он сам указывает,
что есть уездный Глупов и есть губернский Глупов. Но некото­
рые конкретные черты Твери мы все же находим во всех «Глу-
повых» Салтыкова-Щедрина. И уже без всякого обобщения, а
просто как Тверь фигурирует Глупов у «искровцев» Стопанов-
76
ского, Круглова и др.130. Таким образом, упоминание о Глупо-
ве у Достоевского—почти прямое указание на Тверь.
В связи с этим С. Борщевский правомерно ставит вопрос,
«не являлась ли Достоевскому в процессе работы над «Беса­
ми»... идея противопоставить щедринскому изображению Глу-
пова свою «историю одного города»131. Мне, однако, кажется,
что в репликах хроникера о Глупове мы имеем не полемику с
Щедриным (и даже не с «искровцами»), а просто сигнализа­
цию, одну из многих в романе, о прообразе города «Бесов» —
Твери.
Напомним также, что в тех же «Бесах» при беглом упоми­
нании о некоем Припухлове, указывается, что он «т-окой ку­
пец» (VII, 653). «Т-окой», конечно, значит здесь тверской, тем
более, что Достоевский в своих произведениях нередко обо­
значал собственные имена, среди них и топономические, их
инициалами.
Весьма вероятно, что и город Т., многократно упоминаемый
в «Вечном муже» (IV, 451, 460—466, 471, 480, 486, 502), также
Тверь. Убеждает в этом, помимо прочего и то, что в «Вечном
муже» дважды (IV, 451 и 486) указывается, что со времени
отъезда героя романа Вельчанинова из Т. прошло девять лет.
Над «Вечным мужем» Достоевский работал в 1869 году, сле­
довательно, немногим больше девяти лет после отъезда его из
Твери: совпадение, полагаю, неслучайное и весьма знамена­
тельное. Укажу еще, что и в романе «Идиот», непосредствен­
но предшествовавшем «Бесам», также упоминается Тверь (VI,
277—278): там семья Епанчиных и генерал Иволгин жили лет
за десять до времени действия романа, то есть тоже примерно
тогда, когда в Твери жил и Достоевский.

Живые и литературные прототипы четы Лембке


Поскольку местом действия романа «Бесы» является Тверь,
в романе, конечно, должны были в большей или меньшей сте­
пени найти отображение и лица, связанные с тогдашней
Тверью. Это уже вышеупомянутые: М. А. Бакунин, один из
прототипов Николая Ставрогина; Тихон Задонский, которому
Ставрогин передал свою «Исповедь»; тверской губернатор
П. Т. Баранов и его жена, прототипы четы Лембке. О Бакуни­
не и Тихоне мы распространяться не будем, так как о них ис­
следователями творчества Достоевского сказано уже достаточ-
77
но, но мы остановимся на чете Лембке, которая в литературе
о Достоевском еще недостаточно освещена.
Из тверских писем Достоевского и свидетельств людей, ему
близких и осведомленных, известно, что чета Барановых, а в
особенности жена Баранова, энергично содействовали тому,
чтобы Достоевскому было разрешено выехать из Твери в Пе­
тербург. Вот как об этом рассказывает дочь Достоевского Лю­
бовь Федоровна:
«Жена тверского губернатора Баранова, урожденная Ва-
сильчикова, была двоюродной сестрой графа Соллогуба, писа­
теля, имевшего литературный салои в Петербурге. Мой отец,
часто посещавший в молодости этот салон, был... представлен
Васильчиковой. Она не могла забыть его и по прибытии До­
стоевского в Тверь поспешила возобновить отношения... и по­
буждала мужа взять на себя хлопоты о Достоевском»132.
Баранов ходатайствовал не за одного только Достоевского,
но и за других «политических» (Ф. Г. Толя, В. А. Головинско­
го), проживавших тогда в Твери. Делал он это, видимо, под
влиянием своей жены. Очень правдоподобно предположение
К. Емельянова, что, «рисуя образ губернатора фон Лембке, вы­
ходца из остзейских дворян, и его честолюбивой и тщеславной
супруги, Достоевский мог воспользоваться некоторыми черта­
ми графа фон Баранова и его жены. Не стремилась ли Бара­
нова, как и Юлия Михайловна в романе «Бесы», «приручить
политических?» ш .
Это предположение К. Емельянова, хотя, как мы увидим, и
правильное, но недостаточно аргументированное, остается, од­
нако, как он и сам говорит, лишь догадкой. Между тем в са­
мом романе имеются очень веские аргументы, в литературе о
Достоевском еще не использованные, которые свидетельству­
ют с полной убедительностью о том, что чета Барановых дей­
ствительно является прототипом четы Лембке.
Варвара Петровна Ставрогина, говоря о Лембке, указыва­
ет, что у него бараньи глаза (VII, 61). Эту же примету Лембке
подтверждает и хроникер «Бесов»: «Лембке пристально уста­
вился на Петра Степановича. Варвара Петровна правду от­
неслась, что у него был несколько бараний взгляд, иногда осо­
бенно» (VII, 372).
К чему эта дважды отмеченная примета о «бараньих» гла­
зах и «бараньем» взгляде Лембке? Полагаю, что мы здесь
имеем очень оригинальное указание на прототип Лембке—
Баранова.
Тем, кому подобного рода связь, казалась бы чисто вер-
73
бальная, между физической приметой Лембке и фамилией его
прототипа может показаться неубедительной, я могу напом­
нить, что этот прием совершенно в стиле ономапоэтики Досто­
евского, который в тех же «Бесах» дает нам еще один пример
соответствия физической приметы литературного персонажа
фамилии его прототипа. Мы разумеем Шигалева. Его про­
тотип, как известно, Варфоломей Александрович Зайцев... В
«Записных тетрадях» Достоевского (стр. 348) будущий Шига-
лев так и называется Зайцевым, с постоянным эпитетом «вис­
лоухий». Напомним, что в полемике с журналом «Русское сло­
во» Салтыков-Щедрин также называл Зайцева вислоухим. В
окончательной редакции «Бесов» у Шигалева, как бы в виде
рудимента, сохранен намек на его прототип, и он неоднократ­
но называется то человеком с длинными ушами (VII, 237), то
длинноухим (VII, 409, 420), то вислоухим (VII, 692). И что
особенно примечательно, в тех же «Записных тетрадях» (стр.
137, 138, 424) Зайцев именуется не только вислоухим (стр. 233,
266, 355), но и (опять намек на заячьи уши) Ушаковым. Та­
ким образом, мы видим, что увязывать физическую примету
литературного персонажа с фамилией его прототипа — в стиле
Достоевского. В случае с Шигалевым мы узнаем его прототип
по ушам, в случае с Лембке — по глазам.
Возможно, что и сама фамилия Лембке также связана с
фамилией его прототипа — Баранова: Lamm по-немецки,
Lamb по-английски — «барашек»134.
Имеется в «Бесах» еще одна интересная «улика», разобла­
чающая прототип Лембке. Чиновником особых поручений при
губернаторе Лембке состоял некий Блюм. Это им был произ­
веден обыск у Степана Трофимовича Верховенского, после ко­
торого тот так был напуган и растерян, что не был в состоянии
вспомнить фамилию чиновника, произведшего обыск, называя
его Розенталем 135.
— Не Блюм ли?
— Блюм. Именно он так и назвался (VII, 443).
«Блюм» по-немецки — цветок. «Розенталь» — долина роз.
Обмолвка Верховенского вполне естественна: она — по ассо­
циации: «цветы» — «розы». Но эта обмолвка одновременно сиг­
нализирует и о прототипе Блюма, так как в то время, когда
Достоевский был в Твери, чиновником особых поручений при
губернаторе Баранове был губернский секретарь Николай Гу­
ставович Левенталь136. И вот об этом-то Левентале и напоми­
нает «обмолвка» Верховенского — «Розенталь». Ход ассоциа­
ций Достоевского, следовательно, если идти от прототипа, был
79
таков: Левенталь (фамилия прототипа) —Розенталь (обмолв­
ка Верховенского)—Блюм (литературный персонаж), или,
если идти обратно, от литературного персонажа: Блюм —Ро­
зенталь — Левенталь 137.
Но если чиновник особых поручений при Баранове — прото­
тип чиновника особых поручений при Лембке, то это еще одно
косвенное подтверждение того, что и Баранов — прототип
Лембке. •
Небезынтересно, что имя жены Лембке, Юлия тоже из ар­
сенала имен семьи губернатора Баранова: его мать звали
Юлией.
Все приведенные аргументы в совокупности и характер и
поведение четы Лембке в целом приводят к несомненному вы­
воду, что прототипами губернаторской четы в «Бесах» явля­
ются тогдашний тверской губернатор П. Т. Баранов и его же­
на А. А. Баранова, урожденная Васильчикова.
Указывая на Баранова, как на прототип Лембке, я, одна­
ко, этим не хочу сказать, что тверской губернатор — единст­
венный прототип губернатора из «Бесов». Нет, некоторые, и
весьма характерные, черты образа Лембке имеют совершенно
другую реальную и литературную генеалогию. Так, артистка
А. И. Шуберт в своих воспоминаниях рассказывает, что ее
первый муж, тоже артист, Михаил Шуберт очень робел на сце­
не и театра не любил, но...« он прекрасно работал на токарном
станке... Помню, он по всем правилам математического рас­
чета сделал в миниатюре большой театр и фигуры, которые
очень натурально ходили по сцене»138.
Это весьма напоминает рассказ Достоевского о том, что
губернатор Лембке также был большим мастером на подоб­
ные художества.
«Андрей Антонович склеил из бумаги театр. Поднимался
занавес, выходили актеры, делали жесты руками; в ложах си­
дела публика, оркестр по машинке водил смычками по скрип­
кам, капельмейстер махал палочкой, а в партере кавалеры и
офицеры хлопали в ладоши» (VII, 327).
Достоевский, как известно, с А. И. Шуберт состоял в дли­
тельной дружбе и переписке и поэтому вполне возможно, что
осведомленный о «таланте» ее мужа, он наделил немца губер­
натора-Лембке мастерством немца Шуберта.
Но если Лембке своим «рукоделием» (только этим) и бли­
зок Шуберту, то куда перспективнее сближение губернатора
Достоевского с градоначальниками Щедрина. В своей работе
«Щедрин и Достоевский» С. Борщевский противопоставляет
80
делателю детских игрушек, «мягкому» губернатору Лембке из
«Бесов», свирепого градоначальника Брудастого из «Истории
одного города», в голове которого был «органчик», наигрывав­
ший лишь «две нетрудные музыкальные пьесы»: «раз-зорю!» и
«не потерплю!»139.
Для такого противопоставления имеется известное основа­
ние. Но еще больше оснований, полагаю, губернатора Лембке
не противопоставить градоначальнику Брудастому, а сопоста­
вить с градоначальником Быстрицыным из очерка «Зижди­
тель» в цикле «Помпадуры.и помпадурши».
Градоначальник Сергей Быстрицын, сообщает Щедрин, не
отличался ни блеском, ни дипломатической 'ловкостью, но
карьеру сделал своим рукодельным мастерством:
«еще на школьной скамье он... сидит, бывало, на своем мес­
те и все над чем-то копается. Или кораблик из бумаги делает,
или домик вырезает, или строгает что-нибудь... Мы, легкомыс­
ленные дети, даже подшучивали над ним, что это он новый
флот на место черноморского строит. Но воспитатели наши
уже тогда угадывали в нем будущего хозяина и администра­
тора» *40.
Быстрицын Щедрина и Лембке Достоевского не совсем
одинаковые натуры: в то время как Лембке вырезает из бума­
ги театр и еще пописывает стихи, Быстрицын, более «положи­
тельный», вырезает бумажные кораблики. Впрочем, и Лембке
после построения театра склеил целый поезд железной дороги.
Но оба они, Лембке и Быстрицын, игрушечных дел мастера.
И это мастерство, а не официальные занятия, является их за­
душевным делом, только к этому одному они способны. И оба
они, Лембке и Быстрицын, сродни гоголевскому губернатору
(из «Мертвых душ»), вышивающему по тюлю. Именно в этих
образах градоправителей Достоевский и Щедрин продолжают
и углубляют на новой социальной базе гоголевскую литера­
турную традицию.
Здесь необходимо, однако, добавить, что литературная
традиция и наличие живого прототипа взаимно друг друга не
исключают. Ведь и для гоголевского губернатора, вышиваю­
щего по тюлю, прообразом был псковский губернатор Корса­
ков, о котором Александра Осиповна Смирнова-Россет расска­
зывает, что он вышил по кисее подушку и поднес ее Екатери­
не II 141 . Об этом губернаторе Корсакове, отце тетки Смирно-
вой-Россет, Гоголь, друживший с Александрой Осиповной
и делившийся с ней своими литературными замыслами, не мог
не знать/
61
Кстати, о Смирновой-Россет. Во время работы Достоевско­
го над «Бесами» в его сознании, видимо, мелькал и ее образ.
В «Записных тетрадях» (стр. 113 и 401) фамилией Смирнова
обозначена Варвара Петровна Ставрогина. И действительно,
некоторыми чертами характера Варвара Петровна, о которой
говорили, что при губернаторе Иване Осиповиче (предшест­
веннике Лембке) она «управляла губернией» (VII, 62), обяза­
на калужской губернаторше Смирновой. Но больше, пожалуй,
чем Ставро'гина, напоминает Смирнову губернаторша Лембке.
Подобно Смирновой, хозяйке литературного салона, и Юлия
Михайловна намерена устраивать в «своем» губернском горо­
де «литературные собрания» (VII, 64). Когда мы в «Бесах»
читаем о захлебывающейся «деятельности» губернаторши
Лембке, нам невольно вспоминается письмо Гоголя к
А. О. Смирновой «Что такое губернаторша» (из «Выбранных
мест из переписки с друзьями»). И вероятно, ухаживая за
Кармазиновым-Тургеневым и организуя его литературное вы­
ступление на «празднике в пользу гувернанток», губернаторша
Лембке воображала, что она новая Смирнова-Россет, покрови­
тельница русских литераторов. Во всяком случае, и у губерна­
торши Достоевского, как и у губернатора, родственная генеа­
логия: хоть и разного полета, они птицы из одного гнезда Го­
голя...
Здесь, кстати, напомним, что, сопоставляя себя с Гоголем,
Достоевский писал: «Я действую анализом, а не синтезом...
разбирая по атомам, отыскиваю целое. Гоголь же берет пря­
мое целое и оттого не так глубок, как я» 142.
Эта самооценка Достоевского, к тому же сделанная в са­
мом начале его литературной деятельности, может показаться
нескромной, но ее подтверждает весь его дальнейший творче­
ский путь. Подтверждают эту самооценку и образы четы Лемб­
ке, образы, которые хотя в некоторой степени связаны с гого­
левскими, но Достоевским чрезвычайно углубленные и на фоне
событий русской действительности 60-х годов получившие со­
вершенно новое художественное освещение и социальное
осмысление.

ФЛИБУСТЬЕРЫ И ФЛИБУСТЬЕРОВ

В очерке «Петербургские сновидения в стихах и прозе» До­


стоевский рассказывает об одном ему «приснившемся» бед­
нейшем и смиреннейшем чиновнике, который, прочитав в газе-
82
те о Гарибальди, возомнил себя итальянским революционе­
ром и кончил сумасшествием:
«Никогда-то он почти ни с кем не говорил и вдруг начал
беспокоиться, смущаться, расспрашивать все о Гарибальди
и об итальянских делах, как Поприщин об испанских... И вот
в нем образовалась мало-помалу неотразимая уверенность, что
он-то и есть Гарибальди, флибустьер и нарушитель естествен­
ного порядка вещей». Очерк Достоевского относится к 1861 го­
ду. Проходит десять лет, и старое «петербургское сновидение»
Достоевского, хотя совершенно переоформленное и по-новому
аргументированное, опять художественно оживает в романе
«Бесы» в главе «Флибустьеры». \
Пункт безумия губернатора Лембке тот же, что и у запу­
ганного чиновника, но маленький чиновник вообразил лишь
себя флибустьером, крупный же бюрократ Лембке в соответ­
ствии со своим административным постом подозревает флибу­
стьеров во всех окружающих. А началось безумие Лембке
с того, что, расстроенный семейными неприятностями и слу­
жебными тревогами, он уезжает за город, куда к нему прибы­
вает пристав с сообщением, что в городе бунтуют рабочие
Шпигулинской фабрики. На беду Лембке, фамилия пристава
была Флибустьеров. Подойдя к губернатору, пристав залпом
отрапортовал:
— Пристав первой части Флибустьеров, ваше превосходи­
тельство, в городе бунт.
— Флибустьеры? — переспросил Андрей Антонович в за­
думчивости.
— Точно так, ваше превосходительство. Бунтуют шпигу-
линские.
— Шпигулинские!...
Что-то как бы напоМнилось ему при имени «шпигулин­
ские». Он даже вздрогнул и поднял палец ко лбу: «Шпигулин­
ские!» (VII, 463).
С этого момента и началось безумие Лембке. Флибустье­
рами первоначально называли морских контрабандистов, бо­
ровшихся с испанским господством в Вест-Индии, затем «воль­
ных мореплавателей», не подчинявшихся законам мореплава­
ния. В 60—70-х годах XIX века это прозвище стали прилагать
к моряку и сыну моряка, борцу за независимость Италии, Га­
рибальди. Флибустьером называет Гарибальди и Герцен 143.
И в этом же значении это слово осмыслено и в произведениях
Достоевского «Петербургские сновидения» и «Бесы».
Вот почему, когда Лембке видит толпу «бунтующих» ра-
83
бочих, его первый окрик: «Флибустьеры!» (VII, 464). Этим же
окриком встречает он и подвернувшегося ему под руку Степа­
на Трофимовича Верховенского: «Это все прокламации. Это
наскок на общество... Морской наскок, флибустьерство» (VII,
467). И вторично — ему же: «Довольно, флибустьеры нашего
времени определены... Меры приняты» (VII, 476—477). И де­
ло доходит, наконец, до того, что на губернском балу этим
словом дразнят уже самого Лембке, выкрикивая: «Флибусть­
еры!» (VII, 533). Психопатолог В. Чиж, обследователь героев
Достоевского, диагностирует: «Не будь фамилия частного при­
става Флибустьеров, вероятно, и не было бы такого трагиче­
ского конца» 144. Это утверждение, конечно, преувеличение, но
что безумие Лембке роковым образом связано с именем «Фли­
бустьеров» несомненно. И как не обезуметь (тут и более силь­
ный ум, чем Лембке, мог бы пошатнуться), когда тот, кто
призван охранять общество от флибустьеров, сам Флибустье­
ров! И безумие усугубляется еще тем, что близки-й флибусть­
ерству «морской наскок» тоже связан с этим же приставом,
только уже не с его фамилией, а с его повадками: хроникер
«Бесов» отмечает, что Флибустьеров отличался «каким-то на­
скоком во всех приемах по исполнительной части» (VII, 463).
Так на фоне бунта шпигулинских рабочих в уме Лембке, уже
до того расстроенном, образовалась бредовая ассоциация:
Флибустьеров превратился в флибустьерство, его «наскок» —
в «морской наскок», и... Лембке сходит с ума.
Бунт маленького человека и следующее за этим его безу­
мие — тема в русской литературе, восходящая к Пушкину, к
«бедному Евгению» из «Медного всадника». Но безумие не
бунтовщика, а того, против кого этот бунт направлен, и увязка
этого безумия с нарицательным осмыслением собственного
имени —оригинальное осложнение пушкинской темы и идеи —
вклад в русскую литературу уже самого Достоевского.

Музыкальная карикатура
В своих показаниях по делу петрашевцев Достоевский за­
явил, что кружок петрашевца Дурова был не только литера­
турный, но и музыкальный. Об этом же в своих воспоминани­
ях пишет и участник кружка Дурова А. П. Милюков: «Кроме
бесед и чтения у нас бывала по вечерам и музыка. Последний
вечер наш заключился тем, что один даровитый пианист, Ко-
04
шевский, сыграл на рояле увертюру из «Вильгельма Телля»
Россини» 145.
Посещал кружок дуровцев и музыкант Щелков.
Это участие музыкантов в кружке Дурова нашло отраже­
ние и в «Бесах» Достоевского. На собрании подпольщиков в
доме Виргинского хозяйка дома обращается к одному из при­
сутствующих:
«Лямшин, прошу вас, сядьте за фортепиано» и когда Лям-
шин огрызается: «Опять! довольно я вам барабанил», хозяйка
снова повторяет: «Я вас прошу настойчиво, сядьте играть...»
(VII, 417—418).
Вот об этом-то Лямшине сообщается в «Бесах», что «он
выдумал новую особенную штучку на фортепиано». «Штучка»
эта состояла в том, что он с удивительным мастерством соеди­
нил в одной мелодии такты патетической французской Мар­
сельезы и сентиментальной немецкой песенки Mein lieber
Augustin. Рассказывая об этой импровизации Лямшина, хро­
никер «Бесов» заключает, что у Лямшина «действительно был
талантик... Был потом слух, что Лямшин украл эту пиеску у
одного талантливого и скромного молодого человека, знакомо­
го ему проезжего...» (VII, 339—340).
Мы можем с большой вероятностью, почти достоверностью
указать и источник, откуда Достоевский мог почерпнуть свой
рассказ об импровизации Лямшина. Вот что В. А. Соллогуб
в своих «Воспоминаниях» рассказывает об одном из посетите­
лей его литературных вечеров, пианисте Карле Леви:
«Однажды, в доме одного из самых ярых польских патрио­
тов его попросили что-нибудь сыграть. Он сел за фортепиано...
Грянул «Еще Польша не сгинела», но в то время, когда левой
рукой он «валял» куплеты «К отчизне»,— правой, на высоких,
нотах, он отчетливо наигрывал одну из любимейших и заду­
шевных русских песен...».
И заключает свой рассказ Соллогуб следующей характе­
ристикой музыканта:
«Леви может считаться одним из первоклассных егропей-
ских пианистов; я полагаю, что ни один из самых знаменитых
его собратов не может с такой легкостью и оригинальностью
перемешивать на своем инструменте самые разнообразные ме­
лодии, придавая им, однако, что-то схожее между собою, чуть
ли не родственное» 146.
Этот рассказ Соллогуба о музыкальной шутке Леви очень
близок к рассказу Достоевского о музыкальной шутке Лямши­
на. В обоих случаях пародируются национальные гимны:
85
у Соллогуба — польский («Еще Польша не сгинела»), у До­
стоевского — французский (Марсельеза), в обоих случаях в
эти гимны вторгаются песни другого народа; у Соллогуба —
русская, у Достоевского — немецкая.
Напомним, что автора «Тарантаса», В. А. Соллогуба До­
стоевский знал уже в самую раннюю пору своего творчества.
В письме к брату Михаилу от 4 мая 1845 года Федор Михай­
лович писал: ««Тарантас» хорошо написан», а название — село
Мордасы, куда едут герои «Тарантаса», Достоевский исполь­
зовал для подзаголовка к рассказу «Дядюшкин сон» — «Из
мордасовских летописей».
Но Достоевский знал Соллогуба не только по литературе,
а был с ним и лично знаком, и в одном из своих ранних писем
(от 1 февраля 1846 года) называет его своим приятелем.
Бывал Достоевский и на вечерах Соллогуба (об этом он упо­
минает в письме к А. Г. Врангелю от 4 октября 1859 г.) и мог
быть или непосредственным свидетелем подобных музыкаль­
ных шуток Леви, или мог о них слышать от Соллогуба. Мог,
наконец, Достоевский об этом знать и из «Воспоминаний» Сол­
логуба, опубликованных в 1865 году.
На этом, собственно, параллель между Лямшиным и Леви
можно было бы закончить, но, может быть, небезынтересно
напомнить один, уже исторический, курьез, также связанный
с пресловутой немецкой песенкой. Кремлевские куранты на
Спасской башне, как известно, искони каждый час играли
«Коль славен», но в 18-м веке часы как-то испортились, и для
починки были приглашены немецкие мастера. Эти мастера
«шутки ради настроили часы играть гулящую немецкую пес­
ню «Ах, майн либер Августин», и несколько лет кокетливо
звенел «Августин» над благочестивой Москвой...» 147.

Прототипы Степана Трофимовича


Верховенского
ГРАНОВСКИЙ
В образе Степана Трофимовича Верховенского в «Бесах»
воплощены многие черты известного московского профессора
истории Тимофея Николаевича Грановского. Об этом свиде­
тельствуют «Записные тетради Достоевского» к «Бесам» 148,
где Верховенский почти везде именуется Грановским, а также
прямое указание Достсевского о Грановском: «Это был один
86
из наших Степанов Трофимовичей, тип идеалиста сороковых
годов, выведенный мною в романе «Бесы»...» 149.
Вопрос этот в литературе о Достоевском 15° достаточна
полно и разносторонне освещен и в дальнейших разъяснениях
не нуждается.
Однако, кроме Грановского, можно указать и на другие
прототипы Степана Трофимовича, которые хотя и не так зна­
чимо, как Грановский, но также входят компонентами в слож­
ный образ Верховенского-отца. Это — Тургенев, Кукольник,
Яновский. Остановимся на каждом из них.

ТУРГЕНЕВ

Но ведь Тургенев, как известно, изображен в «Бесах» в ли­


це Кармазинова. Да, конечно, главным образом — в Кармази-
нове. Но некоторыми чертами, отчасти — также и в Степане
Трофимовиче. И то, что в романе Верховенский-отец и Карма­
зинов друг другу враждебны, этому не противоречит: это раз­
личие оттенков, а не красок, они оба — в восприятии Достоев­
ского, вариации на один мотив — русский либерализм 1840-х
годов. И Н. А. Островская в своих «Воспоминаниях» пишет:
«Мне... объяснили, что в «Бесах» Достоевский изобразил Тур­
генева в Кармазинове и отчасти в профессоре (т. е. Степане
Трофимовиче Верховенском). «Как» — спросила я: «что же
тут общего?» — «Ну, Кармазинов внешностью похож; рас­
сказ, что он читает, будто бы пародия на «Призрачен» и «До­
вольно»; тот, другой, живет у этой дамы — это как будто на­
мек на Виардо» 1б1.
Сближению Тургенева и Виардо с Верховенским и Ставро-
гиной способствует и резко выраженное сходство Варвары
Петровны Ставрогиной и Полины Виардо.
«Варвара Петровна» — читаем мы в «Бесах» — «не совсем
походила на красавицу: это была высокая, желтая, костлявая
женщина, с чрезвычайно длинным лицом, напоминающим что-
то лошадиное» (VII, 19).
А вот как в тех же «Воспоминаниях» Островской, где сопо­
ставлены Верховенский и Тургенев, описана внешность Ви­
ардо:
«Она была очень некрасива: с длинным желтым лицом,
с крупной челюстью, и действительно, как говорили о ней, на­
поминала лошадь» 152.
Эти два описания почти вербально повторяют друг друга.
И показательно, что это не личное впечатление мемуаристки,
87
я общее: «как говорили о ней». Достоевский, конечно, не мог
не знать этого распространенного мнения, и его описание
внешности Ставрогиной, если не выпад против Виардо, то все
же прямое указание на нее, что снова подкрепляет сближение
друга Ставрогиной Верховенского с другом Виардо Тургене­
вым 153.

КУКОЛЬНИК

С драматургом, поэтом и журналистом Нестором Василь­


евичем Кукольником у Достоевского были давнишние литера­
турные счеты. Уже о са1мом первом произведении Достоевско­
го «Бедные люди» в «Иллюстрации», издаваемой Кукольни­
ком, 26 января 1846 года появилась ^рецензия, которую
Достоевский расценил не как критику, а как ругательство154.
Достоевский в долгу не остался и в 1849 году в «Неточке Не­
звановой» пародирует пьесу Кукольника «Джакобо Сапназар»
и при этом квалифицирует ее как «чрезвычайно пошлое сочи­
нение» (II, 96).
Десять лет спустя в «Селе Степанчикове» Достоевский
снова высмеивает Кукольника уже не как драматурга, а как
журналиста. Журнальным псевдонимом Кукольника был —
«Переписчик». И вот об этом-то «Переписчике» ФомаОпискин
отзывается так: «Из новейших мне боле всех нравится «Пере­
писчик» — легкое перо!... Конечно, ни одна из идей его не
выдержит основательной критики, но увлекаешься легкостью!
Пустослов — согласен, но милый пустослов, но грациозный
пустослов» (11,503).
Помимо язвительной характеристики, издевательством со
стороны Достоевского было уже то, что Кукольни.ка «хвалит»
такой низкопробный, лишенный всякого литературного вкуса
человек, как Фома Опискин. И этим же приемом пользуется
Достоевский еще раз в «Бесах», когда пьяный штабс-капитан
Лебядкин, бия себя в грудь, восклицает с патетической иро­
нией:
Молчи, безнадежное сердце! (VII, 186),

слегка видоизменяя строки из стихотворения Кукольника «Со­


мнение»:
уймитесь, волнения страсти,
Засни, безнадежное сердце.
88
Таким образом Достоевский высмеивает Кукольника во всех
его литературных жанрах: как драматурга — в «Неточке Не­
звановой», как журналиста—в «Селе Степанчикове», как по­
эта — в «Бесах».
Но этим Достоевский не ограничивается: в тех же «Бесах»
Достоевский высмеивает Кукольника не только как писателя,
но и как человека, придав его внешность и манеру разговора
Степану Трофимовичу Верховенскому. Степан Трофимович,
рассказывает хроникер «Бесов», походил «на портрет поэта
Кукольника... особенно когда сидел летом в саду, на лавке, под
кустом расцветшей сирени, с раскрытою книгою подле и за­
думавшись над закатом солнца...» (VII, 21—22).
Но у Верховенского не только «портретное» сходство с Ку­
кольником, но и характерная для Кукольника манера за бу­
тылкой среди друзей «учительствовать». Стоит прочесть в
«Воспоминаниях» И. И. Панаева любую из бесед Кукольника
со своими почитателями155, как перед нами воскресают подоб­
ные же частые монологи Верховенского в кругу своих дру­
зей.
Примечательно, что и хроникер «Бесов», один из ближай­
ших друзей Верховенского, уподобляет его Кукольнику. После
проведенного у Верховенского обыока, он струсил самьш жал­
ким образом, «этот человек, двадцать лет нам пророчествовав­
ший, наш проповедник, наставник, патриарх, Кукольник, так
высоко и величественно державший себя над вссми нами, пе­
ред которым мы так от души преклонялись, считая за честь —
и вдруг он теперь рыдал, рыдал, как крошечный нашаливший
мальчик в ожидании розги...» (VII, 448).
Тут уж не только «Кукольник», но и «кукольная комедия»...
Так двузначно употребляет фамилию Кукольник и поэт и
драматург Розен. Получив от Погодина драму «Петр Вели­
кий», он пишет ему: «Боже мой! Сколько у нас в последнее
десятилетие вышло кукольных драм, в которых нет ни поэзии»
ни истории, а Ваш «Петр» доныне... в Вашем портфеле»156.
«Кукольные драмы»... понимай — драмы Кукольника.
С Кукольником, благодаря его фамилии, не раз приключа­
лись анекдотические курьезы. П. М. Ковалевский в своих вос­
поминаниях, со слов самого Кукольника, рассказывает, что
швейцар князя Чернышева, услышав фамилию «Кукольник»,
отказался о нем доложить князю, а послал спросить у княгини,
не приказала ли она принести куклы для детей157.
То же приключилось с Кукольником и в Симферополе, где
обращение к важному чиновнику: «Я Кукольник и желаю...»

было прервано ответом: «Хорошо, хорошо... вам отведут место
на площади... Мне,батюшка, нет времени возиться с разными
фокусниками, кукольниками: ну, а когда вы устроитесь, завер­
ну как-нибудь взглянуть на ваших кукол»158.
Достоевский, при своей любви к каламбурному обыгрыва-
ванию имен, не мог, конечно, при подходящей ситуации не
обыграть и фамилию Кукольника. Но сейчас нас не это интере­
сует, а то, что Степан Трофимович не только портретным сход­
ством и манерой одеваться, но и манерой разговора и частым
позерством — «наш Кукольник», и что среди других прототи­
пов Верховенского-отца и Кукольник находит свое, хотя и
скромное, но не лишенное значения место.

ЯНОВСКИЙ

Степан Дмитриевич Яновский, по профессии врач, познако­


мился с Достоевским, когда тот у него лечился еще до катор­
ги. Достоевский продолжал поддерживать с Яновским при­
ятельские отношения и после возвращения с каторги. Яновско­
му принадлежат «Воспоминания», небезынтересные для био­
графии раннего Достоевского169.
И вот об этом-то «Степане Дмитриевиче» мы читаем в пись­
ме А. Ю. Порецкого160 к Достоевскому:
«Передо мною первая часть (еще недочитанная мною) Ва­
ших «Бесов»: там одно словечко «недосиженные» разом пере­
несло меня к сороковым годам, ведь это словечко нашего об­
щего друга Степана Дмитриевича, который, право, сродни
Вашему «Степану Трофимовичу», хотя бы, например, эти ноч­
ные излияния перед ребенком... Не знаю, где вы подглядели
и подслушали их, но они истина; они близко-свойственны обо­
им Степанам»161.
Свидетельство Порецкого очень веское, тем более, что оно
дано не в виде предположения, а как категорическое утвержде­
ние и, что особенно важно, в письме к самому автору со ссыл­
кой на факты и на характерное для Яновского словечко («ΗΘ-
досиженные»), которым действительно щеголял Верховенский
(VII, 34). И Порецкому ли не узнать Яновского? Ведь он с
ним общался одновременно с Достоевским, и встречались они
все трое (Достоевский, Порецкий и Яновский) и у Майковы^,
и у самого Яновского. Добавим к этому, что Порецкий — че­
ловек, совершенно не склонный к каким-либо злонамеренным
выдумкам. Страхов характеризует его, как человека «с без­
укоризненной добротой и чистотой сердца», а Майков гово-
90
рит о нем, как об одном из нраветвеннейших людей. Следова­
тельно, когда Порецкий категорически утверждает, что Степан
Дмитриевич «сродни» Степану Трофимовичу, это не может вы­
звать сомнений162. Свидетельство Порецкого позволяет пред­
положить, что и имя Верховенского — С т е п а н не случайно
тождественно имени одного из его прототипов — Яновского:
ведь Достоевский очень часто дает своим героям имена их про­
тотипов 163.

Нечаевец Прыжов
Одно время на страницах нашей литературоведческой пе­
чати развернулся большой и оживленный «спор о Бакуни­
не» 164, как о прототипе центрального героя «Бесов» Достоев­
ского, Ставрогина. Спор этот, по поставленным вопросам и
по привлеченным материалам, представляет интерес не толь­
ко для истории литературы, но и для истории революционного
движения в России. Попутно с образом Ставрогина был пере­
смотрен и образ другого героя того же произведения — Петра
Верховенского — в связи с его историческим прототипом —
Нечаевым. Но при всех этих тщательных историко-литератур­
ных изысканиях осталось незатронутым еще одно, лицо, на­
шедшее отражение в романе Достоевского, лицо, которое и по
своей самобытности и по той активной роли, которую оно иг­
рало в нечаевском движении и процессе, обойдено быть не
должно. Мы разумеем члена нечаевской организации, одного
из непосредственных участников убийства студента Иванова—
Ивана Гавриловича Прыжова и его отображение у Достоев­
ского в лице Тол/каченко.
Толкаченко... На фоне центральных героев «Бесов», роман­
тически интригующего наше внимание Ставрогина и вечно
подвижного и деятельного Верховенского, фигура Толкаченко
мало заметна, на горизонте романа появляется он поздно
(только в седьмой главе второй части), роль его эпизодична,
в действии он показан один только раз (при убийстве Шато-
ва), а сделанная до этого автором словесная характеристика
кажется (правда, лишь на первый взгляд) беглой и краткой.
Но non multum, sed multa, и то немногое, что мы о Толкаченко
из романа узнаем, оказывается совершенно достаточным для
суждения о том, кого именно здесь Достоевский разумел. Бо­
лее того, установление прототипа этого героя облегчается тем,
что в то время, как при создании образа Ставрогина Достоев-
91
ский отталкивался не только от Бакунина, но и от петрашев­
ца Спешнева165, равно как и в образе Верховенского, при всей
его близости к Нечаеву, нашли отражение и некоторые черты
революционера Н. А. Ишутина 1вб — в лице Толкаченко мы
имеем редкий в литературе случай неосложненного отражения
единого лица, у него нет ни одной черты, которая бы не соот­
ветствовала его прототипу — Прыжо:ву.
Вот как Прыжова описывает сотрудник известного в свое
время книгоиздателя М. О. Вольфа, С. Ф. Либрович:
«Это было в 1867 году. В книжный магазин М. О. Вольфа
вошел невзрачный наружностью человек, лет 40—45, одетый в
рубище и, показывая толстую, исписанную крупным почерком,
рукопись, обратился к М. О. с вопросом:
— Не купите ли вы у меня вот эту «штуку» для издания?
Маврикий Осипович с удивлением посмотрел на странного
«продавца рукописи» и, сомневаясь, чтобы этот оборванец мог
быть автором ее, спросил, кому принадлежит рукопись.
— Это мой труд,— ответил посетитель.— Он заключает в
себе историю кабаков в России.
Странная тема, равно как и странная личность, заинтересо-
вали-М. О. Вольфа. Он принял рукопись для просмотра, обе­
щал дать ответ через две недели и спросил адрес у своеобраз­
ного писателя.
— Адрес?—произнес загадочно тот,— этого я указать не в
состоянии. Сегодня я в ночлежке, а завтра, быть может, выго­
нят оттуда.
...Личность Прыжова представляла огромный интерес.
Безусловно талантливый писатель, большой знаток народной
среды, он скромно держался в стороне от писательских круж­
ков. Изучая быт народа, он иногда облекался в лохмотья и
буквально жил одной жизнью с нищими и рабочими... Он ухо­
дил в населенные фабричным людом места, заходил в харчев­
ни, читал рабочим газеты, разъяснял им разные вопросы»167.
А вот как описывает Толкаченко Достоевский:
«...Толкаченко — странная личность, лет уж сорока и сла­
вившийся огромным изучением народа, преимущественно
мошенников и разбойников, ходивший нарочно по кабакам
(впрочем, не для одного изучения народного) и щеголявший
между ними дурным платьем, смазными сапогами, прищурен-
но-хитрым видом и народными фразами с завитком... В горсуде
появлялся он временами, преимущественно когда бывал без
места, а служил по железным дорогам» (VII, 409).
Стоит только сопоставить описания Достоевского и Либро-
92
вича, чтобы убедиться, что они относятся к одному лицу, что
Толкаченко и есть Прыжов. Мы, однако, не ограничимся об­
щим впечатлением, а подвергнем каждую из указанных примет
Толкаченко специальному рассмотрению:
1) «Лет уже сорока» — это точный возраст Прыжова, ко­
торому в 1869 году, времени действия расоказа в «Бесах» и
убийства студента Иванова, в котором Прыжов принимал уча­
стие, было 40 лет168. Указание Достоевского на возраст Тол­
каченко не только точно, но и значимо. Из всех 31 подсудимых
по нечаевскому процессу, признанных судом принадлежащими
к тайной организации, только один Прыжов был такого зрело­
го возраста. Самому старшему после него (Александровскому)
было 36 лет, средний возраст всех остальных — был 23,5 года,
возраст большинства — 21 и 22 года. Защитник Прыжова
К. К. Арсеньев обратил на это внимание суда, да и вся печать
того времени в статьях, посвященных процессу, возр_аст Пры­
жова в различных целях всячески подчеркивала169, так что
специальным указанием Достоевского на возраст Прыжова
романист как бы откликается на то значение, которое этому
обстоятельству придавалось.
2) «Славившийся огромным изучением народа» это, конеч­
но, опять Прыжов, автор замечательных работ по истории рус­
ского быта и культуры. Сам прокурор не мог публично не при­
знать, что Прыжов «20 лет занимался изучением народной жиз­
ни! 20 лет разрабатывал вопросы, относящиеся до этой жиз­
ни». Совершенно обойти молчанием такой крупный и всеми
признанный факт не мог при всей своей тенденциозности и До­
стоевский, но, не имея возможности этот факт отрицать, он пы­
тается его как бы несколько опорочить, снизить, ограничить.
Да, «славился огромным изучением народа», но...
3) «Преимущественно мошенников и разбойников». В те­
матике трудов Прыжова этой среде уделено значительное ме­
сто, и сам Прыжов в предисловии к «Истории кабаков» рас­
сказывает, что у него заготовлены для следующих томов (в
печати не появившихся) материалы по происхождению и
быту «воров [бунтовщиков] и разбойников». Но, во-первых, в
тех кругах и кружках, к которым Прыжов принадлежал, идей­
но, а отчасти и организационно связанных с Бакуниным, на
«мошенников и разбойников» существовал особый взгляд170,
взгляд, который был не чужд в свое время и самому Достоев­
скому: не только тогда, когда он был петрашевцем, но и поз­
же, когда уже по выходе из «Мертвого дома» он писал об уго­
ловных преступниках, что это «может быть, самый даровитый,
93
самый сильный народ из всего народа нашего» (III, 701). А,
во-вторых, Прыжов и в общественной и в литературной своей
деятельности был приверженцем «обличительного» направле­
ния и ему приходилось не раз обнаруживать «мошенников и
разбойников» (уже не в «бакунинском» смысле) среди тех,
кто менее всего терпит, чтобы их называли их собственными
именами. В этом отношении очень характерно название одной
из статей Прыжова: «Смутное время и воры в Московском
университете».
Есть в указании Достоевского и намек на ту сторону рево­
люционной деятельности Прыжова, которая выражалась в до­
ставлении Нечаеву сведений о «'кабаках, площадях и тому по­
добных местах, где собирается преступная часть общества», и
что Прыжов и в этой среде вербовал Нечаеву приверженцев.
Достоевский своей глухой репликой о «мошенниках и разбой­
никах», как бы вскользь брошенной, пытается создать впечат­
ление, что и сам-де Толкаченко-Прыжов из таких же, — прием,
который Достоевский не раз клеймил (конечно, когда он при­
менялся против него и его единомышленников) как «ловкий»,
«адвокатский»171.
4) «Ходивший нарочно по кабакам» — это уже прямое ука­
зание на автора «Истории кабаков», который М'ногими и луч­
шими страницами этого труда обязан многолетним посеще­
ниям этих «учреждений», факт в биографии Прыжова слиш­
ком общеизвестный, чтоб о нем распространяться.
5) «Впрочем, не для одного изучения народного» — этим
замечанием (в скобках) Достоевский опять оперирует как
«адвокат», намекая на подверженность Прыжова алкоголиз­
му и пытаясь взять под сомнение или затушевать другие мо­
тивы, влекшие Прыжова к кабакам: изучение кабацкого быта
и революционная пропаганда. Достоевский здесь не то что не­
справедлив, а крайне невеликодушен. Из судебных отчетов,
которые Достоевский тщательно изучал, он не мог не знать,
что Прыжов запретил своему защитнику использовать на су­
де эту всем известную ецо слабость для смягчения приговора.
И вот то оружие, которое Прыжов, несмотря на великую для
себя опасность, запрещает своему защитнику использовать з а
него, Достоевский использовал уже как прокурор п р о т и в не­
го... Да и помимо этого, от творца Мармеладова и Снегирева,
ot бытописателя «пьяненьких» (название одного из неосуще­
ствленных романов Достоевского было — «Пьяненькие»), мы
вправе были бы ожидать более вдумчивой и деликатной оцен­
ки и этой слабости Толкаченко.
94
.6) «Щеголявший между ними дурным платьем, смазными
сапогами» — и это соответствует прототипу Толкаченко: пла­
тье, в которое Прыжов облачался, было часто далеко не аван­
тажным. Но какие у Достоевского основания приписывать это
«щегольству»? Тот же Лпбрович, который рассказывает, что
Прыжов был одет в рубище, дает этому совершенно иное, и
иуда более правильное, объяснение: «изучая быт народа, Пры­
жов иногда облекался в лохмотья и буквально жил одной жиз­
нью с простонародьем». И научные изыскания и политическая
деятельность, которым Прыжов себя посвятил, требовали от
него настолько полного слияния с народом, что даже и одеж­
дой от него он не мог и не должен был отличаться. Во многих
случаях это облачение являлось для него профодеждой и даже
бронеодеждой. Чтобы, например, изучить мир убогих и нищих,
Прыжов с целой их ордой прошел пешком от Москвы до Кие­
ва, одетый в рубище с сумой на плече. А в 1868 году, будуч-и
безработным, он «с 10—15 коп. серебра на целый день... ухо­
дил в дальнейшие концы Москвы, сплошь населенные фабрич­
ными... Здесь заходил в харчевни, читал газеты, пил чай и вел
беседы с рабочим народом... И так, за некоторыми исключе­
ниями, повторялось каждый день почти в течение целого года».
Так самый образ жизни и деятельности Прыжова, связанный
с «хождениями», скитаниями и странствованиями, требовал от
него и соответствующего внешнего вида. В иные места, куда
Прыжов наведывался, быть одетым не так, как все окружаю­
щие, было даже небезопасно: «чужому,— говорит Прыжов,—
была бы беда».
Да и кроме того, еще вопрос, располагал ли когда-нибудь
Прыжов средствами для достаточно приличной одежды. Он
очень часто был безработным, а когда в течение 14 лет слу­
жил в Гражданской палате, то получал 23 рубля в месяц, уму­
дряясь при этом составить себе неплохую библиотеку из книг,
необходимых ему для занятий. Понятно, что на хорошее пла­
тье Прыжову денег не хватало, и приписывать его убогое одея­
ние «щегольству» никак не приходится. Более чем странно,
что автор «Бедных людей», сам хорошо знакомый с нуждой4,
так мало сочувствует почти умирающему от голода автору
«Нищих на Руси». Говоря «умирающий от голода», мы ни­
сколько не преувеличиваем. В письме к А. Краевскому Прыжов
сообщает, что у него «есть-пити нечего... ни чаю, ни сахару,
ни даже хлеба и дров», а в письме к М. Стасюлевичу, прося
«малую сумму» за статью «Кликуши», он указывает, что этой
помощью Стасюлевич спасет «человека от голодной смерти».
95
В этом отношении письма, подобные прыжовским, мы знаем в
русской литературе еще у ...самого Достоевского. Местами
даже стиль писем обоих, судорожный и захлебывающийся, по­
разительно схож...
7) «Прищуренно-хитрым видом...». Неутомимый и страст­
ный читатель, Прыжов, вообще болезненный, рано ослаб и зре­
нием, был близорук и часто щурился. Делался ли у Прыжова
при этом «хитрый вид», мы не знаем, оставляем это на вооб­
ражении романиста. Ему-то, конечно, этот «хитрый вид» героя
нужен был: у автора «Бесов» были на то свои виды...
8) «Народными фразами с завитком...» — речь идет о свое­
образном стиле Прыжова На этом стиле сказывались, с одной
стороны, крестьянское происхождение Прыжова, его связь с де­
ревней и частое общение с «фабричными», с другой — изучение
памятников старины, материалов архивов и приказов. Не бес­
следной для стиля Прыжова была и его 14-летняя служба в
судебной канцелярии Гражданской палаты. Сочетанию этих
разнородных и разностильных влияний и обязан Прыжов свои­
ми «народными фразами с завитком» — завитком, по Достоев­
скому, конечно, писарским, канцелярским. Вспомним, с какой
тщательностью анализирует Достоевский устами каллиграфа
'Мышкина в «Идиоте» (Достоевский и сам был отличным кал­
лиграфом) росчерк одного писаря, каждый хвостик завитка
его письма172. «Завиток» фразы Прыжова, по Достоевскому,
как бы дополняет его «хитрый вид». Прием автора, скажем, и
сам не без «завитка»: нагнетанием мелочей и деталей Досто­
евский стремится создать желательную ему иллюзию цело­
го и оказанным вскользь и в скобках ослабить впечатление от
главного.
9) «Раз или'два Лямшин приводил его к Степану Трофи­
мовичу на вечера, где, впрочем, он особенного эффекта не про­
извел».
Если мы вспомним, что под Степаном Трофимовичем (Вер-
ховенским) у Достоевского выведен Т. Н. Грановский, то в
этом примечании можно усмотреть и желание автора «Бесов»
увязать досужие «вечера» либералов 40-х годов с «днями и
трудами» радикалов 60-х годов (Верховенский-Грановокий,
по концепции Достоевского, отец Верховенского-Нечаева) и
отражение действительных данных из биографии Прыжова.
Прыжов знал Грановского еще студентом, ежегодно навещал
его могилу и благоговейно чтил его память173. Состоял ли
Прыжов и в личных отношениях с Грановским, нам неизвест­
но. Возможно, что в словах об «эффекте» скрыт намек на ка-
.96
кое-то конкретное событие. А, может быть, это упоминание об
«эффекте» того же порядка, что и указание на «щегольство»
Прыжова. Во всяком случае и это указание заставляет пред­
полагать, что Достоевский знал Прыжова не по одним лишь
судебным отчетам...
10) «Бывал без места, а служил по железным дорогам» —
это совершенно точно. Прыжов, как мы уже говорили, часто
оставался без работы, а в конце 1867 года поступил в частную
железнодорожную контору, а в середине 1868 года «нанима­
ется смотрителем по железным дорогам между Орлом, Кие­
вом, Харьковом и Витебском»174.
11) «Странная личность» — теперь, после того как мы убе­
дились, что все, сказанное о Толкаченко Достоевским, совпа­
дает с тем, что мы знаем о Прыжове, и эта квалификация
(«странная личность») приобретает определенную конкрет­
ность и вновь подтверждает, что Толкаченко и есть Прыжов,
производивший на всех его знавших впечатление стра/нного
человека. Так С. Φ. Либрович называет его, как и Достоев­
окий, странной личностью. И в «Отечественных запивках» о
Прыжове писали: «Об его странностях и чудачествах ходит
бесчисленное множество анекдотов» 17 \ Таково же о Прыжове
мнение Стороженко, Линниченко, А. Н. Вьселовокогр. Досто­
евский, следовательно, и в этой суммарной и общей оценке
своего героя не теряет из виду его подлинного живого прото­
типа.
Учитывая все оказанное, можно полагать, что и ^«украин­
ская» фамилия Толкаченко также не без связи с образом его
прототипа, Прыжова. Прыжов был женат на украинке, вра­
щался в украинских кругах и его друзьями были украинцы
Бодянский, Стороженко, Линниченко, Солдатенко, Котяярев-
окий. Украине Прыжов посвятил ряд своих работ, среди них
и «Историю малорусской словесности с XI века до настоящего
дня». Украинофильские интересы и симпатии Прыжова спе­
циально обсуждались на суде при установлении авторства ре­
волюционной прокламации «До громады», обращенной к Ма­
лороссии, при этом Прыжов не отрицал, что центральная часть
прокламации составлена им полностью, а начало и конец им
переделаны и что он, Прыжов, хорошо «знает малороссийский
язык и южно-русскую грамоту» 17в. Такому украинофилу и ук-
раиноведу украинская фамилия как нельзя более
кстати.
Что касается самой фамилии — Толкаченко, то она быть
может в связи с тем, что в южно-русском говоре «толкач» (ло-
4. Заказ 2648 97
украински «товкач») означает целовальника и, конечно, для
автора «Истории кабаков» и быта целовальников (целоваль­
никам Прыжов предполагал посвятить второй том своей «Ис­
тории кабаков»), подобная фамилия должна была показаться
Достоевскому весьма подходящей. Это предположение тем
более правдоподобно, что Достоевский при изображении свое­
го героя остается верным его прототипу во всех деталях и что,
вообще, характеризовать действующие лица своих произведе­
ний соответствующими им фамилиями — излюбленный прием
Достоевского.
Таким образом весь облик Толкаченко, вплоть до внешнего
вида, совпадает с Прыжовым, все, как в нотариалыюй копии,
с подлинным верно, но верно, добавим, только внешне и. фор­
мально. Это именно тот случай, к которому больше всего при­
менимо известное выражение: «формально правильно, по су­
ществу издевательство». Нельзя согласиться с нечаевкой Алек­
сандрой Успенской, когда она о «Бесах» говорит: «Ничего по­
добного не было, ни малейшего сходства: глупая и нелепая
карикатура на Нечаева и вообще всех нас»177. Нет, «подоб­
ное»— было, сходство, точнее, сходства — разительные, «глу­
пой и нелепой» карикатуру Достоевского признать нельзя, но
ее можно и должно признать злостной. Никто, конечно, не ста­
нет отрицать гениальности романа Достоевского, но о его объ­
ективности не может быть и речи. Да и не стремился Достоев­
ский в этом романе быть объективным. В письме от 23 марта
1870 г. к H. H. Страхову он сам пишет: «На вещь, которую я
теперь пишу в «Русском вестьике» [«Бесы» печатались в «Рус­
ском вестнике» 1871—72 гг.], я сильно надеюсь, но не с худо­
жественной, а с тенденциозной стороны; хочется высказать не­
сколько мыслей, хотя бы погибла при этом моя художествен­
ность. Но меня увлекает накопившееся в уме и в сердце; пусть
выйдет хоть памфлет, но я выскажусь» 178. Такая исключитель­
ная, даже для Достоевского чрезмерная, страстность и прист­
растность изобличает самого автора и создает впечатление,
что, творя, вслед за правительственным, свой чгуд и расправу
над членами «Народной расправы», бывший петрашевец слов­
но мстит своему прошлому и, быть может, не только прошло­
му... Создается впечатление, что при работе над «Бесами», в
нем самом как будто ожил его собственный старый «бес», и он
снова впал в то состояние, когда, по собственному признанию,
«Нечаевым», вероятно, я бы не мог сделаться, но нечаевцем,
не ручаюсь, может и мог бы...»179. -
Мы не знаем, в какой степени Достоевский держал в своей
98
памяти Прыжова, но Прыжов Достоевского крепко помнил
и, составляя в ожидании предстоящего суда свою «Исповедь»,
единственно из всех своих современников вспомнил Достоев­
ского и именно с ним, в качестве одинаковой «жертвы», сопо­
ставил себя. «Отец мой,— пишет Прыжов,— служил в Москов­
ской Мариинской больнице вместе со своим добрым прияте­
лем, доктором Достоевским, отцом Федора Достоевского. По­
следнего я помню немного, когда мне было еще лет шесть—
семь. Итак, из Мариинской больницы суждено идти в Сибирь
двоим: Достоевскому и мне. Не знаю, есть ли еще такая сча­
стливая больница. Жертвы человечьи валятся здесь!».
Сопоставление Прыжова не лишено меткости и идет гораз­
до дальше им самим, быть может, осознанного. Бывшего петра­
шевца (Достоевского) и нечаевца (Прыжова) сближает не
только совместная служба и приятельство их отцов, не только
в одном и том же очень своеобразном месте проведенные дет­
ские годы и самые ранние впечатления, не только общая страст­
ная участь — суд, публичная казнь, каторга и ссылка, но и более
глубокая внутренняя связь, сказавшаяся не только в сходстве
отдельных моментов их жизни, но и, при всей несоизмеримости
их дарований, в самом характере литературной деятельности,
специфичности тем и объектов творчества обоих. «Бедные лю­
ди»— «Нищие на Руси», образы Мармеладова, Лебядкина,
Снегирева и — «История кабаков», галерея святош и юроди­
вых у Достоевского и «26 юродивых», «Кликуши», «Житие
Ивана Яковлевича» у Прыжова —все эти совпадения отнюдь
не случайные, а находящие объяснение в, если не общей, то
родственной социальной основе.
Отец Прыжова — «дворянин», но дворянин из вольноотпу­
щенных с крепкой крестьянской основой, а сам он... но нужно
ли доказывать как далек от дворянства и образом жизни, и
мысли, и характером творчества автор «Истории мещан»? И
Достоевский, хотя по своему происхождению дворянин и да­
же любивший это иногда подчеркивать, но, как неоднократно
отмечалось в литературе о нем, «по своему мироощущению,
по основам и корням своего психического склада Достоевский
несравненно ближе к Решетниковым, к людям 60-z л 70-х го­
дов» 180. Е. А. Штакеншнейдер, часто встречавшаяся с Достоев­
ским, так его определяет: «Он мещанин. Да, мещани«. Не
дворянин, не семинарист, не купец, не человек случайный вро­
де ученого или художника, а именно' мещанин. И вот этот ме­
щанин— глубочайший писатель... Мещанство его проглядыва­
ет в некоторых чертах, заметных в интимной беседе, а больше
4· 99
всего в его произведениях-»181. Учитывая то понимание, кото­
рое вкладывает в это слово Штакеншнейдер, мы можем с ней
согласиться.
И для Достоевского, и для Прыжова «третья книга» дворян­
ства— малозначительный, не определяющий факт их биогра­
фии. Их же обоих «мещанство», напротив, факт большой зна­
чимости. И поэтому в сопоставлении Прыжовым своей судь­
бы с судьбою Достоевского больше социального самосознания,
чем в яовиции автора «Бесов»...
Наше основное задание — выявление Прыжова как прото­
типа Толкаченко, окончено, но этим роль Прыжова в романе
«Бесы» и в других произведениях Достоевского отнюдь не ис­
черпана, так как Достоевский использовал Прыжова не толь­
ко как политического деятеля, но и как писателя. Укажем,
например, на эпизод в «Бесах» — поездку «шалуисхв» к юро­
дивому Семену Яковлевичу (VII, 345—352). Эта поездка была
не просто веселым развлечением, а явной антирелигиозной де­
монстрацией, то, что на современном языке мы бы назвали по­
ходом безбожников. Именно поэтому в ней принимают уча­
стие и расшатывающие «устои» Ставрогин, Петр Верховенакий
и активнейший воинствующи« безбожник Лямшин, который
уже и прежде лично навестил этого юродивого.
Вся сдана у "юродивого, его гаешиость, облачение и поведе­
ние не оставляют никакого сомнения в том, что в образе Се­
мена Яковлевича выведен известный тогда московский юроди­
вый Иван Яковлевич Корейша. И если мы спросим, кому из
нечаевцев мог Достоевский приписать особый интерес и близ­
кое знакомство с мяром юродивых, то ответ будет ясен: ко­
нечно, автору «26 юродивых» и «Кликуш» Прыжову, который,
скитаясь по деревням и уездным городам Московской, Твер­
ской и Владимирской губерний, собрал «тысячи похабных ска­
зок про попов и монахов», а, готовя специальный труд «Поп
и монах как первые враги культуры», вмеете с юродивыми и в
одежде юродивого пространствовал пешком от Москвы да
Киева. Таким образом, в посещении целой компанией и, в от­
дельности, Лямшиным юродивого находят отражение подоб­
ные же «хождения» по юродивым Прыжова. Это еще более
подтверждается и работой Прыжова, специально носвящетгой
юродивому Ивану Яковлевичу. Работа эта — «Иван Яковлевич
лжепророк» — была напечатана в 1860 году в газете «Наше
время», вызвала отклики в печати, среди них и Аполлона
Григорьева, сотрудника журнала Достоевского «Время». От­
рывок из этой работы был напечатан в «Отечественных запис-
100
ках», а целиком работа вышла в том же году отдельным изда­
нием, так что была Достоевскому, конечно, хорошо известна.
В этой работе Прыжова мы читаем: «Где мы могли бы иссле­
довать всю атмосферу, которая теперь стои-т спертою около
Ивана Яковлевича? Й вот мы посетили его 28 августа сего го­
да, и результат нашего посещения спешим сообщить читате­
лю». Так личному посещению Лямшиным Семена Яковлевича
соответствует посещение Прыжовым Ивана Яковле­
вича.
И еще одна характерная параллель. При посещении Лям­
шиным юродивого тот «пустил ему вслед... двумя большими
вареными картофелинами» (VII, 343). А в книжке Прыжова
рассказывается, что когда к Ивану Яковлевичу привели «для
исцеления» больную, святоша ударил ее по животу двумя яб­
локами...
Даже именем юродивого в «Бесах» — Семен Яковлевич—
Достоевский обязан влиянию Прыжова, у которого в брошюре
«Житие Ивана Яковлевича» мы читаем: «Древне-русских юро­
дивых мы можем изучать в настоящее время на живых образ­
цах, сохраняющихся \ матушке-Москве, где, кроме Ивана
Яковлевича, есть еще другой пророк, Семен Митрич...», а в
другой своей работе «27 московских пророков...» Прыжов сно­
ва вспоминает Ивана Яковлевича: «Сравнивая Семена Митри-
ча и Ивана Яковлевича, мы находим, что они... родные друг
другу». Вот из этого-то сплава двух «родных» юродивых, из
контаминации их имен, Ивана Яковлевича и Семена Мигрича,
Достоевский, взяв имя одного и отчество . другого юродивых
Прыжова, создал имя и отчество своего юродивого Семен
Яковлевич.
И вообще, вчитываясь в произведения Достоевского, м-ы в
ряде его юродивых фигур, особенно женских, начиная с полу­
юродивой Лизаветы Ивановны из «Преступления и наказа­
ния» и кончая уже совершенно юродивой Елизаветой Смердя­
щей в «Братьях Карамазовых», можем вскрыть следы влияния
автора «Жития Ивана Яковлевича», «Кликуш» и «26 москов­
ских пророков»...
В «Бесах», между прочим, подобной юродивой является
вышедшая из монастыря «хромоножка» Марья Тимофеевна,
вариант прыжовской Марии Ивановны, тоже хромой, взятой
из богадельни. И не случайно Марье Тимофеевне приходится
братом вечно пьяный капитан Лебядкин, внешний вид и харак­
терный говор которого напоминают «прищуреино-хитрый вид»
и «фразы с завитком» Толкаченко-Прыжова 182.
101
В письме к М. Н. Каткову Достоевский писал, что он о не-
чаевском деле «не знал, кроме как из газет». Но это не так.
Дочь писателя, Любовь ФедорЬвна об этом пишет иначе: «Мой
отец имел случай составить себе ясное представление о заго­
воре, расспросив дядю Ивана, который стоял близко к жертве,
к убийце и другим революционерам академии»183. Это сви­
детельство дочери подтверждает в своих «Воспоминаниях» и
жена Достоевского. Но если б Достоевский о нечаевском деле
и, в частности, о Прыжове знал только из газет, то и этого было
бы достаточно лля изображения Прыжова в образе Толкачен-
ко. Что же до Прыжова как писателя, то Достоевский и об этом
был хорошо осведомлен, так как статьи Прыжова были по­
пулярны и печатались и перепечатывались в таких журналах,
за которыми Достоевский, сам редактор журнала, следил вни­
мательно и регулярно, а одной из книг Прыжова («Нищие»)
во «Времени» была посвящена большая рецензия. И примеча­
тельно, что когда кто-то из друзей Прыжова сдал одно его
«сочинение о народе» не то в «Библиотеку для чтения» (Бо-
борыкина), не то в «Эпоху» (Достоевского), Прыжов через
А. Краевского затребовал рукопись свою обратно184. Но судь­
ба, преследовавшая всю жизнь Прыжова, нагнала его и тут:
он не желал быть добровольным сотрудником журнала Досто­
евского, а стал невольным героем его романа...

Шатов

Одним из прототипов Ивана Павловича Шатова из «Бе­


сов» является, как известно, убитый С. Г. Нечаевым (в рома­
не— Петром Верховенским) студент Петровской академии
Иван Иванович Иванов. Имя прототипа — Иван — Достоев­
ский за своим героем сохранил, но фамилию дал ему Ш а т о в .
Фамилия эта не случайная, а, как почти всегда у Достоевско­
го, своеобразно увязанная с ее носителем. «Шатов», — расска­
зывает хроникер «Бесов», — «бормотал бессвязано, чадно и
восторженно. Как будто что-то ш а т а л о с ь в его голове...»
(VII, 616). Здесь осмысление фамилии (связь «Шатова» с
«шатанием», «шатостью») почти физиологически конкретизи­
ровано и обнажено. Но; конечно, не преходящим физическим
102
состоянием Шатова, а постоянным его душевным состоянием
и ролью, которую Шатов в романе играет, оправдана его фа­
милия.
Для Шатова характерны душевные и идейные шатания.
Бывший атеист и революционер, он радикально меняет свои
убеждения, порывает с революционным кружком, членом ко­
торого состоял, и кончает исступленным православием. О та­
ких «шатающихся умах» и «шатающихся душах» автор «Бе­
сов» писал неоднократно и до создания образа Шатова и после
©того. По мнению Н. Н. Страхова,—это одна из основных
тем в творчестве Достоевского:
«В 1866 году появилось «Преступление и наказание», в ко­
тором с удивительною силой изображено некоторое крайнее
и характерное проявление нигилизма, и с этого романа до пред­
смертной «Легенды о великом инквизиторе» идет у Достоев­
ского разнообразный глубокий анализ нашего нравственного
и умственного шатания» 185. Страхов здесь чрезмерно обоб­
щает и схематизирует, но его указание, что уже в «Преступ­
лении и наказании» Достоевский в «нравственном и ум­
ственном шатании» видел корень нигилизма, правильно и со­
гласуется с высказываниями самого Достоевского.
Еще в сентябре 1865 года Достоевский в письме к M. H.
Каткову так излагает замысел своего будущего романа
(«Преступление и наказание»): «Молодой человек, исключен­
ный из студентов университета... живущий в крайней бедно­
сти, по легкомыслию, по ш а т о с т и в понятиях, поддавшись
некоторым «недоконченным» идеям, которые носятся в воз­
духе, решается разом выйти из скверного своего положения.,.
Есть еще много следов в наших газетах о необыкновенной
ш а т о с т и понятий, подвигающих на ужасные дела» 186 . Это
двукратное, Достоевским подчеркиваемое, упоминание о «ша­
тости понятий» как основной проблемы «Преступления и на­
казания» приобретает особенный интерес в связи с тем, что
в черновых вариантах романа мы находим уже фамилию
Шатов 187.
Тема «шатости» и «шаткости» занимает видное место и на
страницах «Дневника писателя» Достоевского, где он часто
говорит о «шатости высших слоев общества», о подверженно­
сти русского культурного общества «шатости и неопределенно­
сти», о его «разъединении и шатании». Эту мысль он иллюст­
рирует примерами из жизни и литературы. В связи с одним по­
кушением на убийство он говорит о' «шатающейся душе», в
связи с одним самоубийством — о «шатающемся уме», а в од-
103
ном из действующих лиц «Дворянского гнезда» он находит
«шатость понятий, воли и чувств».
Но Достоевский не ограничивается лишь описанием вели­
чайшего, по его мнению, общественного недуга, но и пытает­
ся его лечить. Но как? «В минуту общей ш а т о с т и и неопре­
деленности»,— пишет Достоевский: «иные попробовали пред­
ложить, не обратиться ли, дескать, к народу или к народным
началам?»188. В числе этих «иных» был, в первую очередь, сам
Достоевский со своей проповедью «почвенничества», а также
и тот его герой, который, находясь в сонмище «бесов» и сам бу­
дучи одним из них, возгласил осанну «народным началам» и
тем «спасся», иными словами, Шатов, свою «шатость» пре­
одолевший.
Еще в романе «Идиот» Достоевский устами Лебедева го­
ворит, что «друг человечества с ш а т о с т ь ю нравственных
оснований есть людоед человечества» (VI, 425). Об этих-то
«друзьях человечества», выступивших в эпоху «скептицизма
и ш а т о с т и в основных общественных убеждениях», и писал
Достоевский свой роман «Бесы». «Где, в какой Европе», — вос­
клицает писатель, говоря о нечаевцах, прототипах героев
«Бесов», — найдете вы теперь больше ш а т о с т и во всевоз­
можных направлениях, как у нас в наше время!» 189
Об этой «шатости» говорит Достоевский устами героев и в
самом романе. Верховенский-отец, либерал 40-х годов, глядя
с недоумением на разыгрывающиеся вокруг него события, го­
ворит:, «Наше время настанет опять и опять направит на твер­
дый путь все ш а т а ю щ е е с я теперешнее» (VII, 28). А-Вер-
ховенский-сын, напротив, торжествующе заявляет, что в том
и состоит задача времени, чтобы «всех обескуражить, изо все­
го сделать кашу и р а с ш а т а в ш е е с я таким образом обще­
ство ...вдруг взять в свои руки» (VII, 696), взять так, как в
свое время он «взял» идейно и душевно расшатанного Ша­
това.
Вопрос о всех прототипах Шатова в литературе о Достоев­
ском еще окончательно не решен. Мы можем только указать,
что убийству Ивана Шатова соответствует убийство студента
Ивана Иванова, а пребыванию Шатова в Америке — пребы­
вание в Америке поручика Павла Ивановича Огородникова,
ведшего одно время революционную пропаганду среди воен­
ных. Эта связь (правда, только в один период их жизни)
между Шатовым и Огородниковым убедительно показана
А. С. Долининым 190. Я бы только к сказанному Долининым
прибавил, что имя и отчество Огородникова — Павел Ивано-
104
вич — инверсия имени и отчества Шатова — Иван Павло­
вич,— что, учитывая ономастическую практику Достоевского
и, в частности, его наклонность к инверсии имен, вряд ли слу­
чайно.
Еще добавим, что в подготовительных материалах к «Бе­
сам» вместо фамилии Шатов была фамилия Шапошни­
ков191. Исходя из этого, комментаторы «Записных тетрадей»
Достоевского к «Бесам» высказывают предположение, что
«может быть, на выбор этого имени повлияла фамилия старо­
обрядческого архиерея Шапошникова, умершего в 1868 году.
Образ Шатова должен был быть родственным старообряд­
цам» 192.
Да, фамилия Шапошников для героя «Бесов», впоследствии
названного Шатовым, не случайна, но ее генеалогия, по-мое­
му, иная. Вернее всего, эта фамилия от петрашевца Шапош­
никова, стоявшего на эшафоте вместе с Достоевским и един­
ственного из всех петрашевцев не отказавшегося от исповеди.
Это вполне согласуется не только с религиозностью, но и с
церковностью, которой Шатов наделен в романе Достоевско­
го.
Но больше чем студент Иванов, поручик Огородников и да­
же петрашевец Шапошников, Шатов всем своим обликом бли­
же Кельсиеву Василию Ивановику, который (на что мы уже
указали в очерке «Раскольников») был вначале политическим
эмигрантом и революционером, одним из близких Герцену, а
затем радикально переменил свои воззрения. Напомним еще
раз характеристику Кельсиева, данную Герценым. В Кель-
сиеве было, по его мнению, «много недостроенного и неустояв­
шегося... От постоянной критики всего общепринятого Кель-
сиев раскачал в себе все нравственные понятия и не приоб-
брел никакой нити поведения... Кельсиев был в душе «бегу­
ном», бегуном нравственным и практическим...»193.
В этой блестящей характеристике Герцен, стоя на совер­
шенно иной социальной и этической позиции, чем Достоев­
ский, рисует, однако, Кельсиева, прототип Шатова*, теми же
чертами, какими Достоевский рисует самого Шатова. «Много
недостроенного и неустоявшегося», «раскачал в себе все нрав­
ственные понятия» — все эти и подобные определения Герце­
на полностью соответствуют тому, что Достоевский называл
идейной и душевной шатостью, тому, что он имел в виду, ког­
да указывал, что в голове Шатова «как будто что-то шата­
лось», словом, всему тому, за что Достоевский назвал своего
героя Ш а т о в ы м .
.105
БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ

Неизвестный прототип Федора Павловича


Карамазова
ЕСЛИ О прототипах персонажей «Братьев Карамазовых» и,
в частности, о членах семьи Карамазовых мы располагаем
достаточными сведениями, то о прототипе главы этой семьи,
Федора Павловича, имеющиеся сведения крайне скудны, мож­
но сказать, почти отсутствуют.
Правда, А. С. Долинин пишет, что писатель Петр Горский,
сотрудник журналов Достоевских «Время» и «Эпоха», «мог
бы, кажется, быть некоторыми чертами своими прототипом...
отчасти и Федора Павловича Карамазова» 194. «Мог бы», «ка­
жется», «некоторыми чертами», «отчасти» — столько оговорок,
что мне кажется, вернее сказать безоговорочно, что/ Горский
прототипом Федора Павловича не является.
Другое сообщение о прототипе Федора Павловича, тоже
не категорическое, принадлежит дочери Достоевского Любови
Федоровне, которая пишет:
«Мне всегда казалось, что Достоевский, создавая тип ста­
рика Карамазова, думал о своем отце. Конечно, это не точ­
ный портрет... но все-таки у них есть и некоторые общие чер­
ты. Достоевский, создавая тип Федора Карамазова, может
быть, вспомнил о скупости своего отца... И об его пьянстве,
как и о физическом отвращении, которое оно внушало его
детям...» 195.
Да, некоторые черты Михаила Андреевича Достоевского
действительно отразились в образе Федора Павловича Кара­
мазова. Но только некоторые черты. А между тем мы можем
указать на такое лицо, которое можно считать τ о ч н ы м
п о р т р е т о м , п о л н ы м п р о т о т и п о м Федора Павлови­
ча. Это — Дмитрий Николаевич Философов, свёкор известной
деятельницы женского движения 60-х и 70-х годов прошлого
века, Анны Павловны Философовой. Д. Н. Философов в об­
ширной литературе о Достоевском совершенно не упоминает­
ся, а между тем он заслуживает со стороны достоевсковедов
особого внимания по своей поразительной и н е с л у ч а й н о й
близости с Федором Павловичем Карамазовым. Жизнь и ха­
рактер Д, Н. Философова, а также очень своеобразные взаи-
106
моотношения членов этой семьи изображены с достаточной
полнотой в сборнике памяти А. П. Философовой 196.
Основные черты характера Д. Н. Философова — резко вы­
раженное вольтерьянское вольнодумство и не менее резко
выраженное сладострастие. Так, например, он сам рассказы­
вает о себе, как ему в качестве пажа пришлось однажды сто­
ять на Крещении в шелковых чулках на Иордани рядом с
митрополитом, который, усердно кропя водой, брызгал на его
чулки. «Вода, — заключает он свой рассказ, — хотя и была
священна, но не произвела чуда. По возвращении в корпус
содрали с меня обледеневшие чулки» (16—17). Так же любит
шутить над монахами и церковнослужителями и Федор Кара­
мазов: вспомним его шутки в келье Зосимы, за обедом у игу­
мена, а также и дома «за коньячком».
А вот выверт Философова уже почище: он поставил в ки­
от портрет одной из своих крепостных фавориток, черногла­
зой красавицы Матрены и, тщательно рассчитав освещение,
рассаживал гостей, заставляя их любоваться, а сам расхвали­
вал и мастерство художника, и прелесть модели (83). Напом­
ним, как Федор Павлович рассказывает Алеше о том, как он
«выбивал мистику» из своей жены: «Видишь, вот твой образ...
ты его за чудотворный считаешь, а я сейчас на него пр« тебе
плюну, и мне ничего за это не будет!» (IX, 175).
Во всем округе Философов слыл «тираном людей, прелю­
бодеем и гнусным развратником» (21). У себя в поместье он
завел целый гарем из крепостных, заставлял их полуголыми
прислуживать за столом, а когда поехал в Киев (якобы на
«богомолье»), то его сопровождала свита из его крепостных
фрейлин. И это соответствует распутному поведению Федора
Павловича, который после смерти первой жены завел у себя
гарем, а при второй жене, на ее же глазах, «в дом, тут же...
съезжались дурные женщины и устраивались оргии» (IX, 20).
Философов был дважды женат и обеих жен пережил. В
одном письме к нему мы читаем: «Пора кончить творить чу­
деса. Проверь хорошенько себя, вспомни о двух жертвах (двух
женах), которые пали от ига твоего деспотизма» (21). О пер­
вой жене Философова, А. Н. Чихачевой, известно, что она бы­
ла красавицей. Что касается его второй жены, М. М. Рокото-
вой, то о ней мы можем судить по сохранившемуся ее портре­
ту работы Венецианова: это портрет женщины с невеселыми
глазами, с робким выражением существа, которое «все стер­
пит, на все смолчит» (19).
И Карамазов также имел двух жен, рано умерших не без
107
его вины; первая его жена также отличалась красотой, а вто­
рая жена, видимо, подобие второй жены Философова: она
отличалась «феноменальным смирением и безответностью»
(IX, 20).
Философов имел трех сыновей. Любимым его сыном был
младший, Владимир, относившийся к отцу с чрезвычайной
почтительностью, покорностью и никогда не укорявший отца
за его поведение. Единственное «непослушание» Владимира
состояло в том, что он упорно отстаивал свою целомудрен­
ность, несмотря на то, что его отец усматривал в этом горды­
ню и требовал от него такого же распутства, какому преда­
вался сам. Все это совершенно соответствует взаимоотноше­
ниям Федора Карамазова и его младшего любимого сына
Алексея, целомудрие которого, однако, не по сердцу старому
развратнику и которого он поучает, что «во всякой женщине
можно найти чрезвычайно, черт возьми, интересное, чего ни у
какой другой не найдешь» (IX, 173).
Философов, между прочим, совершенно не стеснялся в
письмах к взрослым сыновьям сообщать о своих Василисах
и Парашах. Особечно любил он об этом писать целомудрен­
ному Владимиру: «В Москве хотел потешить Василису, возил
ее в маскарад...», а в другом письме ему же мы читаем: «Бла­
годарю тебя, любезный друг, Владимир, за внимание к Пара­
ше. Вчерашний день вечером она благополучно родила сына»
(31). Приводя эти письма, биограф А. П. Философовой А. Тыр-
кова от себя добавляет:
«Из-за высокомерной самоуверенной улыбки сибарита вы­
ступает знакомая нам карамазовская гримаса. Вряд ли ста­
рик, при всем своем самоослеплении, мог не понимать, как
Владимир относится к его любовницам, но от него, от сдер­
жанного, стыдливого и целомудренного молодого человека,
хочется ему добиться признания и одобрения всей своей жиз­
ни, целиком» (там же).
Да, именно к а р а м а з о в с к а я гримаса, и Философов до­
бивается оправдания своей беспутной жизни от Владимира,
как Федор Карамазов — от Алексея.
Но особенно показательны взаимоотношения Философова
и его старшего сына Николая. Под предлогом, что Николай
уже успел получить столько денег, что ему больше не причи­
тается, он лишает его наследства. Особенно возрос его
гнев на сына, когда тот женился вопреки его воле и без его
благословения. Также и Федор Павлович полагает, что Дмит­
рий перебрал все ему причитающееся, и не хочет больше ему
108
дать денег еще и потому, чтобы лишить Дмитрия возможности
увести Грушеньку.
В письмах Философов квалифицирует Николая как «бес­
примерно опасное насекомое, пресмыкающееся на земном ша­
ре». Это уподобление опять напоминает Карамазова. О Федо­
ре Павловиче Достоевский говорит, что он был «в сладостра­
стии своем жестокий, как злое насекомое» (IX, 120), а Дмит­
рий Карамазов, приводя слова Шиллера — «насекомым —
сладострастье», добавляет: «Я это самое насекомое и есть, и
это обо мне специально сказано» (IX, 138).
Вражда Философова и его старшего сына дошла до того,
что, казалось, они.не могут совместно жить на земле, и
отец в письмах к сыну прямо призывает его на отцеубийство
и уже заранее называет его отцеубийцей, а, с другой
стороны, сам грозится его убить. Сходны и отношения между
Федором Павловичем и Дмитрием Федоровичем, который о
своем отце восклицает: «Зачем живет такой человек!»
(IX, 96).
Примечательно, что даже такой совершенно исключитель­
ный, мож^но сказать, небывалый случай — вызов сына на ду­
эль, и это мы находим в обеих семьях. В своих заметках Ан­
на Павловна Философова пишет, что ее свёкор вызвал своего
сына Николая на дуэль (92), и Федор Павлович выкрикива­
ет, обращаясь к Дмитрию: «Если бы только вы не мой сын,
то я в ту же минуту вызвал бы вас на дуэль... на пистолетах,
на расстоянии трех шагов... через платок, через платок!»
(IX, 95).
Та же А. Тыркова, рассказывая о дошедшей до предела
враждебности между отцом и сыном, резюмирует: «Это...
ч и с т о к а р а м а з о в с к а я мысль о том, что кто-то кого-то
должен уничтожить, давно засела в мозгу старика». Совершен­
но верно, но скажем еще точнее: не у Философова мысль Кара­
мазова, а наоборот: у Карамазова мысль Философова, его про­
тотипа.
Можно было бы привести еще много сходных черт между
Философовым и Карамазовым, но, полагаю, и приведенных до­
статочно, чтобы установить, что и по характеру, и по соста­
ву семьи, и по взаимоотношениям членов семьи, и по ряду
дополнительных, порой, необычайных примет (как, например,
вызоз на дуэль сына)—Дмитрия Николаевича Философо­
ва можно считать прототипом Федора Павловича Карамазо­
ва. Если между литературным образом и его прототипом
всегда существует известная дистанция, то в данном случае
109
эта дистанция минимальная: настолько Карамазов близок к
Философову.
Попутно раскрывается, что если Философов многими чер­
тами сходен с Карамазовым-отцом, то сын Философова, Нико­
лай, некоторыми чертами (яркая враждебность к отцу и рас­
при с ним из-за наследства) сходен с Дмитрием...
Но, спрашивается, откуда Достоевский мог быть столь ос­
ведомленным о семейной коллизии Философовых, знать о нем
самом и членах его семьи такие, подчас очень интимные, под­
робности?
Конечно, от Анны Павловны Философовой, принимавшей
активное участие не только в отношениях между своим мужем
Владимиром и его отцом, но и между братом мужа, Нико­
лаем, и отцом. Однажды, например, Анна Павловна вздума­
ла заступиться за Николая, и Дмитрий Николаевич бросил в
нее стакан и долго на нее дулся (92)...
Анна Павловна с Достоевским дружила, была с ним в
переписке, они часто встречались. «Мама и он, — рассказыва­
ет дочь Анны Павловны, — были близкие друг другу люди,
много пережившие вместе»... Анна Павловна была у Достоев­
ского на квартире на Ямской, и Достоевский нередко бывал у
нее. Их встречи были не просто встречи хороших знакомых,
но такие, которыми и Философова и Достоевский очень доро­
жили. Достоевский высоко ценил «умное сердце» Философо­
вой, а она называла его своим «нравственным духовником: я
ему все говорила, все тайны сердечные поверяла, и в самые
трудные жизненные минуты он меня успокаивал» (258).
Поверяя своему «духовнику» все, Анна Павловна, разу­
меется, не могла не рассказывать ему о быте и нравах своего
свёкра и деверя и обо всей атмосфере, царившей в доме Фи­
лософовых. Отсюда такая полнота осведомленности Досто­
евского, знание таких характерных деталей и подробностей,
которые нашли потом отражение в его романе.
Конечно, только гений Достоевского смог придать частно­
му случаю столь широкое художественное обобщение, возве­
сти прототип в тип мировой значимости. В обширной галерее
прототипов литературных персонажей Достоевского с полным
правом займет место и образ Философова...

Иван Карамазов и Иван Шидловский


Сын историка и брат философа, романист Всеволод Сер­
геевич Соловьев, друживший с Достоевским в 70-х годах, рас-
110
сказывает, что, когда он собирался писать о Достоевском
статью, Федор Михайлович ему сказал: «Непременно упомя­
ните в вашей статье о Шидловском... ради бога, голубчик,
упомяните, — это был для меня большой человек, и стоит он
того, чтобы имя его не пропало...»197.
Этот настойчивый («непременно упомяните... ради бога,
упомяните») завет Достоевского превосходно выполнил
М. П. Алексеев, посвятив Шидловскому специальное иссле­
дование «Ранний друг Достоевского» 198. Хотя теперь мы рас­
полагаем дополнительными сведениями о Шидловском, иссле­
дование М. П. Алексеева, несмотря на пятидесятилетнюю дав­
ность, не потеряло и доныне значения и дает возможность
дальнейших изысканий об отображении личности Шид-
ловского, который «быть может, носился перед глазами До­
стоевского еще тогда, когда он создавал свою «Хозяйку»
(Ордынов) 199.
К этому предположению присоединяется и А. С. Долинин.
Напомнив о том, что Шидловский подготовлял работу по исто­
рии церкви, Долинин примечает, что герой «Хозяйки» (един­
ственной романтической повести у Достоевского), быть может,
психологический портрет Шидловского, тоже занимался исто­
рией церкви200. Указывает Долинин также и на то, что и ро­
мантический стиль повести Достоевского напоминает стиль
писем Достоевского периода его дружбы с Шидловским201.
Это предположение вполне правомерно. Но если исходить
из предмета занятий Шидловского, его психологического порт­
рета и приверженности к романтическому стилю, то мы все
эти характерные особенности находим в такой же, если не в
еще большей степени и у... Ивана Карамазова. Рассмотрим
все эти три пункта.
Занятие историей церкви... Но ведь и Иван Карамазов за­
нимается церковными вопросами и является даже автором
специальной статьи о церковно-общественном суде, обсуж­
дению которой в монастырской келье Зосимы посвящена це­
лая глава в «Братьях Карамазовых» (кн. II, гл. 5, «Буди, бу­
ди!»).
Психологический портрет.,. По рассказам Достоевского,
Шидловский был «человек, в котором мирилась бездна про­
тиворечий»202. Эта противоречивость натуры Шидловского, ко­
торый то подражал инокопослушникам даже в одежде, то пре­
давался разгулу, особенно сказывалась в вопросах религиоз­
ных. «Как у натуры двойственной, — пишет о Шидловском
А. С. Долинин, — искренняя вера и религиозность нередко
Л»
сменялись у него временным скептицизмом и отрица­
нием»203. Но ведь эта двойственность в вопросах религии —
кардинальная черта характера Ивана Карамазова, которому
прозорливый сердцевед Зосима говорит, что у него это «рели­
гиозное шатание, если не может решиться в положительную
сторону, никогда не решится и в отрицательную» (IX, 91—92).
Приверженность к романтизму... У Шидловского это выра­
жается в культе шиллеровской поэзии204. И вообще, вся
дружба Достоевского с Шидловским, пишет М. П. Алексеев,
была «освящена, поддержана и закреплена в атмосфере шил-
леровского культа»205.
Казалось бы, этой шиллеровской струе души Шидловско­
го нет никакого соответствия в характере Ивана Карамазова,
Но, оказывается есть эта шиллеровская струя и у Ива­
на, только у него она подспудная, скрытая, сама себя стыдя­
щаяся и лишь однажды вдруг, неожиданно для всех, прорвав­
шаяся. Когда Иван Карамазов, измученный надрывами Ка­
терины Ивановны, с ней прощается, он делает это, как герои
Шиллера и с цитатой из Шиллера: «Прощайте. Мне не надоб­
но руки... Den Dank, Dame, begehr ich nicht206, — прибавил он
с искривленной улыбкой, доказав, впрочем, совершенно неожи­
данно, что и он может читать Шиллера до заучивания наи­
зусть, чему прежде не поверил бы Алеша» (IX, 242). Таким об­
разом, и этой характернейшей черты Шидловского — любви к
Шиллеру — Иван Карамазов не лишен.
Учитывая все сказанное и зная, что Достоевский очень
часто наделяет своих литературных героев именами их прото­
типов207, мы вправе считать, что и имя Карамазова — Иван —
не случайно тождественно имени Шидловского, а является
или сознательным указанием автора, или его бессознательной
реминисценцией.
Могут возразить, что имеется свидетельство жены Досто­
евского, Анны Григорьевны, что прототипом Ивана Карама­
зова является философ Владимир Соловьев208. Это, однако,
не только не ослабляет «прототипности» Шидловского, ноеще
больше ее подтверждает и усиливает. Ведь наряду с указа­
нием Анны Григорьевны на Владимира Соловьева, как на про­
тотип Ивана "Карамазова, мы имеем ее же исключительно ин­
тересное сообщение о близости и почти тождественности (ко­
нечно, в восприятии Достоевского) Шидловского и Соловьева.
«Один раз, — рассказывает Анна Григорьевна, — мой муж
высказал Владимиру Соловьеву причину, почему он так к
нему привязан: «Вы чрезвычайно напоминаете мне одного че-
112
ловека, некоего Шидловского, имевшего на меня в моей юно­
сти громадное влияние. Вы до того похожи на него лицом и
характером, что подчас мне кажется, что душа его пересели­
лась в вас»209.
В свете этого странного, но столь категорического утверж­
дения вполне последовательно предполагать, что Достоевский
в качестве прототипов для Ивана "Карамазова использовал и
друга своей юности Ивана Шидловского и друга своей старо­
сти Владимира Соловьева, столь на Шидловского физически
и духовно похожего. И судя πα настойчивым просьбам Досто­
евского к Всеволоду Соловьеву, творец «Двойника» и двойни­
ков, видимо, придавал особое значение тому, чтобы о Шидлов-
ском написал именно брат Владимира Соловьева, «двойника»
Ивана Шидловского.

«Ах, поехал Ванька в Питер»


Иван Карамазов пошел на «третье и последнее свидание
со Смердяковым». По дороге Иван встретил пьяного «ворчав­
шего и бранившегося и вдруг бросавшего браниться и начи­
навшего сиплым пьяным голосом песню:
Ах, поехал Ванька в Питер,
Я не буду его ждать!
Но он все прерывал на этой второй строчке... затем опять за­
тягивал ту же песню. Иван Федорович давно уже чувствовал
страшную к нему ненависть, об нем еще совсем не думая, и
вдруг его осмыслил. Тотчас же ему неотразимо захотелось при-,
шибить сверху кулаком мужичонку. Как раз в это мгновение они
поверстались рядом, и мужичонко, сильно качнувшись, вдруг
ударился изо всей силы об Ивана. Тот бешено оттолкнул его.
Мужичонко отлетел и шлепнулся, как колода, об мерзлую
землю, болезненно простонав только один раз: о-о! и замолк.
Иван шагнул к нему. Тот лежал навзничь, совсем неподвижно,
без чувств. Замерзнет! — подумал Иван и зашагал опять к
Смердякову» (X, 142).
Отчего это у Ивана такая страшная и, я бы сказал, стран­
ная ненависть к горланившему песню мужичонке? Да оттого,
что эта песня говорит о нем самом, об И в а н е , который из
разговора со Смердяковым знал, что готовится убийство Фе­
дора Карамазова (знал!), но не остался сторожить отца, а,
из
развязывая руки Смердякову, спешно уехал. С полным осно*
ванием и Смердяков мог бы Ивану спеть: «Ах, поехал Вань­
ка... я не буду его ждать». В песне мужика Ивану слышится
изобличающий голос народа210. Именно это Иван «вдруг ос­
мыслил». И, бросив мужика в снег, чтоб он замерз, Ива« как
бы стремится отделаться от обличителя. Это подтверждается
и тем, что когда Смердяков заявляет Ивану, уже без всяких
обиняков, что это он, Смердяков, убил Федора Карамазова, и
убил с ведома, желания и разрешения Ивана, то «Иван все
глядел на него, у него как бы отнялся язык.
Ах, поехал Ванька в Питер,
Я не буду его ждать!—

прозвенело вдруг в его голове» (там же).


После признания Смердякова Иван возвращается от него
с решением завтра на суде заявить о своем сообществе со
Смердяковым в убийстве отца:
«...конец колебаниям, столь ужасно мучившим его все по­
следнее время... В это мгновение он вдруг на что-то споткнулся
и чуть не упал. Остановясь, он различил в ногах своих повер­
женного им мужичонку, все так же лежавшего на том же са­
мом месте без чувств и без движения. Метель уже засыпала
ему почти все лицо. Иван вдруг схватил его и потащил на се­
бе. Увидев в домишке свет, подошел, постучал в ставни... по­
просил помочь ему дотащить мужика в частный дом... Не ста­
ну в подробности описывать, как удалось Ивану Федоровичу
достигнуть цели и пристроить мужика в части с тем, чтобы
сейчас же учинить и осмотр его доктором... Скажу только,
что дело взяло почти целый час времени. Но Иван Федорович
остался очень доволен. «Если бы не было взято так твердо
решение мое на завтра, — подумал он вдруг с наслаждени­
ем,— то не остановился бы я на целый час пристраивать му­
жичонку, а прошел бы мимо него и только плюнул бы- на то,
что он замерзнет...» (X, 158).
Так, идя к Смердякову, Иван готов убить «обличителя», а
идя от Смердякова, он принимает все средства, чтобы этого,
им почти убитого человека возвратить к жизни. Однако кая-
ние «Ваньки-Каина» не может быть длительным и прочным.
Под влиянием навестившего его в галлюцинации «черта» ре­
шение Ивана Карамазова вновь начинает подвергаться сом­
нениям и, давая, уже в горячке, показания на суде в пользу
Дмитрия, он тут же выкликает: «Ну, освободите же изверга.,.
114
он гимн запел, это потому, что ему легко! Все равно, что пья­
ная каналья загорланит, как «поехал Ванька в Питер...» (X,
226—227).
Так крепко засела эта песня мужика в голове Ивана, что
он ее и в бреду повторяет и сопоставляет с «гимном» Дмит­
рия. И нет сомнения, что эта трижды повторенная (по дороге
к Смердякову, на свидании с ним и на суде) песня о «Ваньке»
является как бы лейтмотивом душевного состояния Ивана
после смерти Федора Карамазова, и уж никогда,· до конца
дней своих не забыть ему этой с его именем связанной песни,
услышанной им от мужика.

Дмитрий и Деметра
Исповедуясь брату Алексею, Дмитрий Карамазов цитиру-
стихи из стихотворения Шиллнра «Элевзинский праздник»:
Чтоб из низости душою
Мог подняться человек.
С древней м а т е р ь ю - з е м л е ю
Он вступил в союз навек
и продолжает: «И когда мне случалось погружаться в самый,
в самый глубокий позор разврата (а мне только это и случа­
лось), то я всегда это стихотворение о Церере и о человеке чи­
тал» (IX, 137).
Что ему Церера, почему именно ей поет гимн Дмитрий?
Да потому, что латинская Церера, греческая Деметра — боги*
ня земного плодородия, мать-земля211, и Дмитрий чувствует
себя этой матери сыном, хотя порою и блудным. И Алексей
его таким, з е м л я н ы м , воспринимает: «Тут з е м л я н а я ка-
рамазовская сила, как отец Паисий намедни выразился, зем­
ляная и неистовая, необделанная» (IX, 277).
«Необделанная» как сама, еще первобытно-дикая, земля.
И в шиллеровском гимне богиня зетяли Церера-Деметра учит
человека эту землю возделывать.
Вслед за стихами Дмитрий спрашивает Алексея: «Как я.
вступлю в союз с землею навек? Я не целую землю, не взре­
заю ей грудь; что ж мне мужиком сделаться аль' пастушком?»
(IX, 137).
«Сделаться пастушком» — это, конечно, шутка: менее все­
го трагический Дмитрий создан для пастушеских идиллий.
«Не взрезаю ей [земле] грудь»—это у Дмитрия, любяще-
115
го цитировать стихи, явная реминисценция из стихотворения
Лермонтова «Спор»:
И железная лопата
В каменную г р у д ь ,
Добывая медь и злато,
В р е ж е т страшный путь.
Но невзирая на шутку и некоторую декламационность (та­
ков уж стиль того, кому Достоевским посвящены главы «Ис­
поведь горячего сердца в стихах» и «Исповедь горячего серд­
ца в анекдотах»), все в реплике Дмитрия глубоко искренне, и
когда он говорит: «Как я вступлю в союз с землей навек? Я не
целую землю...» эти слова не простая декламация, не поэтиче­
ская метафора. Нет, и для героя «Братьев Карамазовых», как
и для других героев Достоевского, целование земли — целова­
ние подлинное, конкретное: и народный обряд и великое таин­
ство.
Когда Раскольников, рассказав Соне Мармеладовой о со­
вершенном им преступлении, спрашивает ее, что ему теперь
следует делать, она отвечает:
«Поди сейчас, сию же минуту, встань на перекрестке, по­
клонись, п о ц е л у й с н а ч а л а з е м л ю , которую ты осквер­
нил, а потом.поклонись всему свету, на все четыре стороны, и
скажи всем, вслух: «Я убил!». Тогда бог тебе опять жизни по­
шлет» (V, 438).
Раскольников впоследствии так и сделал: «Он встал на ко­
лени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту
грязную землю с наслаждением и счастьем» (V, 550).
. И брат Дмитрия, Алексей Карамазов после смерти Зосимы
и сновидения о «Кане Галилейской» исступленно целует зем­
лю:
«Он не знал, для чего обнимал ее, он, не давая себе отчета,
почему ему так неудержимо хотелось целовать ее, целовать ее
всю, но он целовал ее плача, рыдая и обливая своими слеза­
ми, и исступленно клялся любить ее, любить во веки веков»
(IX, 452).
Для Алексея Карамазова это целование земли было одним
из сильнейших впечатлений его жизни: «никогда, никогда не
мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты»
(там же), и слова Дмитрия «Я не целую землю» должны бы­
ли для него звучать с особой силой...
Не без особого значения и слова Дмитрия: «Что же мне
мужиком сделаться...». Они звучат как будто шуточно (осо­
бенно рядом с соседящими — «али пастушком»), а на самом
116
деле в этом "предположении, по концепции Достоевского, мер­
цает исход из его безвыходного положения. «Если хотите пе­
реродить человечество к лучшему, почти что из зверей поде­
лать людей, — учил Достоевский, — то наделите их землею —
и достигнете цели». И сам Дмитрий саглашается с планами
устроить ему побег в Америку только при условии, что он там
начнет «тотчас п а х а т ь , работать» (X, 223)212.
Впрочем, Дмитрий слишком связан с родной землей, чтобы
решиться ее покинуть:
«И что мне в том, что в рудниках буду двадцать лет молот­
ком руду выколачивать, не боюсь я этого вовсе... Если бога с
земли изгонят, мы под землей его сретим!... мы, подземные
человеки, 'запоем из недр земли трагический гимн богу...» (X,
105)213.
И Дмитрий от побега отказывается: «Иван говорит, что в
Америке... можно больше пользы принести, чем под землей.
Ну, а гимн-то наш подземный где состоится?» (X, 110).
Так гимн Дмитрия, как и самого Шиллера, должен быть по­
священ земле и исходить из самых недр земли, из ее глу­
бин— de profundis.
В сущности и ненависть Дмитрия к своему отцу — обида
за ту же землю-мать: «-...можно ли еще позволить ему бесче­
стить собою землю» (IX, 96). И помышляя о самоубийстве,
Дмитрий снова вспоминает о земле: «не бременить уже более
землю, не бесчестить низким своим присутствием» (IX, 195),
«Не бременить землю» — у другого это могло быть стан­
дартной фразой, ходячим выражением. Но не у Дмитрия, не
у того, у кого такая кровная, им всегда ощущаемая, связь с
землей. Не у того, чье и само имя — Д и м и т р и й — так зна­
чимо ассоциируется с именем матери-земли — Д е м е т р а .

Алексей Карамазов
Поскольку Достоевский уже в самом начале своего преди­
словия к «Братьям Карамазовым» объявляет, что главным ге­
роем романа является Алексей Карамазов и (в том же преди­
словии) снова это настойчиво повторяет, мы, естественно, дол­
жны искать осмысление фамилии «Карамазов», исходя имен­
но из его образа. И прав был К. Ф. Головин, когда писал
«...что Алеша предназначался для иной, не столь миролюбивой
роли, видно уже из самой фамилии, слишком напоминающей
одно несчастное и зловещее имя»214.
Головин здесь весьма прозрачно намекает на Дмитрия Вла-
- 117
димировича Каракозова, совершившего в 1866 году покушение
на Александра II.
Подобное же предположение высказывает и Л. П. Гросс­
ман: «Возможно, что фамилия Карамазов... представляет со­
бой незначительное изменение фамилии известного террори­
ста Дм. Вл. Каракозова»215.
О том, какое сильное впечатление на Достоевского произ­
вело покушение Каракозова, мы имеем свидетельство поэта
П. И. Вейнберга, как Достоевский сейчас же прибежал
к Аполлону Майкову с этой новостью: «Достоевский был со­
вершенно бледен, на нем лица не было, он весь трясся, как в
лихорадке»216. И это впечатление было не только сильным, но
и длительным. И когда через три-четыре года после покуше­
ния Каракозова Достоевский стал подготовлять материал к
«Бесам», то в его «Записных тетрадях» имя Каракозова пов­
торяется неоднократно217. При этом, учитывая выявившиеся
на судебном процессе нечаевцев их связи с каракозовцами,
Каракозов у Достоевского уже не только конкретный револю­
ционер, но и тип революционера вообще.
Правомерность сближения фамилии «Карамазов» и «Ка­
ракозов» подкрепляется и сообщением А. С. Суворина, кото­
рому Достоевский сказал, что «напишет роман, где героем
будет Алеша Карамазов. Он хотел провести его через мона­
стырь и сделать революционером. Он совершил бы политиче­
ское преступление. Его бы казнили. Он искал бы правду, и в
этих поисках, естественно, стал бы революционером»218. Сло­
ва Достоевского о предстоящей деятельности и судьбе Алек­
сея Карамазова дублируют деятельность и судьбу Каракозо­
ва и этим обнаруживают неслучайность созвучия фамилий
«Каракозов» и «Карамазов».
Не исключено также, что герой Достоевского не только
своей фамилией, но и именем обязан Каракозову, имя кото­
рого хотя — Дмитрий, но конспиративно назывался он Алек­
с е е м Петровым.
Впрочем, для наименования своего героя Алексеем у До­
стоевского могли быть и другие основания. Л. П. Гроссман,
признавая правомерность сближения Карамазова и Карако­
зова, указывает, что одним из литературных прототипов Алек­
сея Карамазова был герой романа Жорж Санд «Спиридон» —
инок Алексей219. И конечно, Достоевский, страстный читатель
и почитатель Жорж Санд, вполне мог дать своему герою, вы­
ходцу из монастыря, то же имя, которое носит его литератур­
ный прототип — инок Алексей.
Ü8
В. А. Поссе в своих мемуарах указывает еще на один про­
тотип Алексея Карамазова — Алексея Храповицкого. Этот
Храповицкий, правнук секретаря Екатерины II, в 22-летнем
возрасте постригшийся в монахи (впоследствии митрополит
Антоний Храповицкий), навещал Достоевского и «подолгу
беседовал с ним; друзья Храповицкого думали, что с него он
пишет Алешу Карамазова» 220 .
Казалось бы, А л е к с е е в для «оправдания» имени героя
Достоевского более, чем достаточно. И все же наш перечень
был бы с большим изъяном, если бы мы не указали еще· на то,
что в самом произведении Достоевского имя его героя неод­
нократно сближается с так называемым «Алексеем, божьим
человеком» из «Жития святых». Достоевскому, у которого мно­
голетним и заветным замыслом был неосуществленный им
роман «Житие великого грешника», образ «Алексея, божьего
человека» из «Жития» был очень дорог221. И вот этим «жи­
тийным» именем в романе называют Алексея Карамазова и
ненавидящие и любящие его. С завистью и ненавистью гово­
рит о нем Ракитин* «Алешенька, божий человечек» (IX, 443).
И этим же именем с огромной любовью называет его Дмитрий
Карамазов: «Алексей, божий ты человек. Я тебя больше всех
люблю» (IX, 101).
Напомним еще, что в то самое время, когда Достоевский
приступил к созданию «Братьев Карамазовых», у него умер
трехлетний сын Алеша (16 мая 1878 г). Федора Михайловича
эта смерть чрезвычайно потрясла не только потому, что это
был самый его любимый ребенок, но еще и потому, что ΟΉ
умер от эпилепсии, унаследованной от отца, и Достоевский
чувствовал себя в какой-то мере виновным в его смерти. По­
трясла эта смерть и Анну Григорьевну. «На меня,— пишет она
в своих «Воспоминаниях», — смерть нашего дорогого мальчика
произвела потрясающее впечатление. Я охладела ко всему...
вся отдалась воспоминаниям последних трех лет. Многие мок
сомнения, мысли и даже слова запечатлены Федором Михай­
ловичем в главе «Верующие бабы», где потерявшая своего ре­
бенка (тоже Алексея) женщина рассказывает о своем горе
старцу Зосиме»222. И когда Зосима говорит женщине, поте­
рявшей сына Алексея, что он его помянет за упокой g прибав­
ляет: «Имя-то милое. На Алексея, человека божия» (IX, 65),
то мы слышим здесь голос самого Достоевского, потерявшего
своего Алексея.
И то, что Достоевский имя своего последнего, наиболее им
любимого ребенка, дал любимому герою своего последнего ро-
119>
мана и что это имя и его носитель неоднократно сближаются
с Алексеем, человеком божиим, у автора «Братьев Карамазо­
вых», разумеется, не случайно, а глубоко прочувствовано и
продумано.

Параллели к образу Смердякова

...в нем [Грибове] уже заметно вели­


чие Смердякова. М. Горький

Слуга Свидригайлова — гораздо более значительное лицо,


чем может с первого взгляда показаться. О его смерти между
Авдотьей Раскольниковой и Лужиным происходит следующий
диалог:
— Вы, конечно, Авдотья Романовна, слышали тоже у них
об истории с человеком Филиппом, умершим от истязаний.
— Я слышала напротив, что этот Филипп сам удавился.
— Точио так-с, но принудила или, лучше сказать, скло­
нила его к насильственной смерти беспрерывная система го­
нений и взысканий господина Свидригайлова.
— Я не знаю этого,— сухо ответила Дуня,— я слышала
только какую-то очень странную историю, что этот Филипп
был какой-то ипохондрик, какой-то домашний философ, люди
говорили «зачитался» и что удавился он более от насмешек,
а не от побой господина Свидригайлова. А он при мне хорошо
обходился с людьми, и люди его даже любили, хотя и дейст­
вительно тоже винили его в смерти Филиппа» (V, 310).
По всем приметам: социальному положению (слуга), ха­
рактеру («домашний философ», «ипохондрик»), своеобразным
отношениям с господином и, наконец, одинаковой трагической
смерти (самоубийство), мы узнаем в Филиппе будущего Смер­
дякова, в смерти которого Иван Карамазов виновен в той же
степени, как Свидригайлов в отношении к Филиппу. И у Ива­
на Карамазова его привидение совпадает со смертью Смер­
дякова, как у Свидригайлова — со смертью Филиппа.
Эта параллель к образу Смердякова — из произведения са­
мого Достоевского; небезынтересно отметить также и некото­
рые другие параллели. В пушкинской «Истории села Горюхи-
на» упоминается болото, которое называлось бесовским. У
120
этого болота, говорили, «одна полоумная пастушка стерегла
стадо свиней... Она сделалась беременною и никак не могла
удовлетворительно объяснить сего случая. Глас народный об­
винил болотного беса...».
При исключительном внимании Достоевского ко всему, что
написал Пушкин, мы считаем неисключенным, что рассказ, о
полоумной пастушке мог быть Достоевским использован в
эпизоде с юродивой Лизаветой Смердящей, тоже полоумной и
тоже неизвестно от кого забеременевшей, и что родившийся у
Лизаветы ребенок (Смердяков), которого слуга Карамазова
Григорий считает порождением «бесова сына и праведницы»,
напоминает о рассказанном Пушкиным случае на бесовском
болоте.
Впрочем, из «Воспоминаний» Андрея Михайловича До­
стоевского мы знаем, что у автора «Братьев Карамазовых»
был для Лизаветы Смердящей прототип в лице юродивой Аг-
рафены Лаврентьевны из деревни Достоевских «Дарового».
Из тех же «Воспоминаний» нам известно, что в соседнем с
Даровым (всего в двух верстах) селе Моногарове у его вла­
дельца Павла Петровича был причудливый ребенок, любимой
игрой которого было «рядиться в священника, а потому у него
было полное священническое облачение и он постоянно что-
нибудь служил»223. ·
Как при этих совершенно необычных играх ребенка Пав­
ла Петровича не вспомнить Павла Смердякова, о котором
Достоевский считает нужным нас уведомить, что «в детстве·
он очень любил вешать кошек и потом хоронить их с церемо­
нией. Он надевал для этого простыню, что составляло вроде
как бы ризы, и пел и махал чем-нибудь над мертвою кошкой,
как будто кадил».
Эти параллели, относящиеся к рождению и раннему дет­
ству Смердякова, не лишены интереса, но, конечно, гораздо ин­
тереснее параллели к образу Смердякова, уже созревшего и
ставшего активным участником трагедии семьи Карамазовых...
Вот что рассказывает историк Н. И. Костомаров о том, как
его отца убили крепостные слуги:
«Отец мой... читал много... Любимыми сочинениями era
были творения энциклопедистов XVIII века, в особенности же
оказывал он к личности Вольтера уважение, доходившее до
благоговения... Такое направление выработало ив него тип
старинного вольнодумства. Кстати и некстати он заводил фи­
лософские разговоры... У себя в имении собирал кружок кре­
постных и читал им филиппики против ханжества и суеве-
121
рия... Из дворовых несколько человек... имевших возможность
пользоваться частыми беседами с барином, оказались более
понятливыми учениками»224.
Эти-то «ученики» и убили своего «учителя», и, по воспоми­
наниям Анны Леонтьевны Костомаровой, один из убийц Ко­
стомарова себя так «защищал»:
«Сам барин виноват, что нас искусил. Бывало, начнет всем
рассказывать, что на том свете ничего не будет — мы и за­
брали себе в голову, что коли на том свете ничего не будет,
то, значит, все можно»225.
Достоевский вполне мог знать ходившие слухи о смерти
Костомарова, но если бы он даже их и не анал, это не сущест­
венно. Подобного рода рассказы были распространены среди
дворян в крепостное время и вызывались страхом «господ»
перед опасно умными слугами: кто отрицает господа, может,
разумеется, отрицать и господ. Баре-вольтериаицы не забы­
вали изречения Вольтера: «Если бы бога не было, его следо­
вало бы выдумать», выдумать хотя бы для сохранения своего
господства и уж пуще всего не обучать безбожию слуг.
Вот это самое мы имеем в «Братьях Карамазовых», где
слуга Смердяков, наученный Иваном Карамазовым, что все
позволено, убивает Федора Карамазова...
А вот еще один, уже в другом роде, рассказ из тех же вре­
мен о вольнодумце-господине и его слуге-философе. Рассказ
этот мы находим в воспоминаниях «Из семейндй хроники»
Л. Н. Павлищева, сына сестры А. С. Пушкина. Алексей Ми­
хайлович Пушкин, дальний родственник поэта, профессор ма­
тематики в Москве, был совершенным вольнодумцем:
«Мало того, Алексей Михайлович обучал кощунству своего
лакея, доморощенного философа, старавшегося при беседах
между своим барином и гостем перещеголять в выходках пер­
вого из них... Вдруг Алексей Михайлович заболевает, запира­
ется в кабинете, и многочисленная дворня его, в том числе и
«философ», слышит явственно в комнате барина два споря­
щих голоса... «философ»... не спрашивая, ворвался в кабинет
и увидел своего патрона и учителя среди комнаты, размахи­
вавшего руками... Алексей Михайлович, устремив глаза на
какой-то предмет, невидимый лакеем, и ругаясь с каким-то та­
инственным гостем, замечает приход незваного камердине­
ра...»226. Мы не располагаем данными для утверждения, что
Достоевскому «случай» с А. М. Пушкиным был известен. Но
поразительно сходно, вплоть до деталей, с этим рассказом то,
что мы читаем о разговорах Ивана Карамазова со^Смердяко-
122
вым, о заболевании Ивана Карамазова, о его галлюцинации
и, наконец, о разговоре его с «чертом».
После этой фантастической параллели приведем еще одну,
уже совершенно реал-истическую, из «Записок» П. А. Караты­
гина:
«У Грибоедова был камердинером его крепостной человек
и молочный брат, который... вместе с ним вырос... Грибоедов
его очень любил и баловал, и слуга часто фамильярничал с
барином. По какому-то странному случаю этот слуга прозы­
вался Александр Грибов, и Грибоедов называл его тезкой»227.
Молочный брат с тем же именем и почти той же фамили­
ей— это (если мы вспомним, что внебрачным детям часто да­
вали «усеченные» фамилии их родителей) не только молочный
брат: тут, пожалуй, и кровь общая... И один из братьев стал
другому слугой. Мы здесь имеем в быту ту же ситуацию, ко­
торую изобразил Достоевский в своем романе, описывая вза­
имоотношения Ивана Карамазова и Смердякова. И кажется,
что если не от этого случая, то от подобного, (а таких случаев
было в России тогда немало) отталкивался и Достоевский.
Примечательно, что Горький об этом Грибове, изображен­
ном в романе Ю. Н. Тынянова «Вазир Мухтар», писал его ав­
тору: «Сашка — личность, родственная по духу Петрушке Чи­
чикова, так показался он мне, хоть в нем уже заметно величие
Смердякова»228.

Прообразы старца Зосимы

Именно прообразы, а не прототипы, ибо, хотя благодаря


авторитетным свидетельствам и указаниям самого Достоев­
ского намечается ряд лиц, которыми автор «Братьев Карама­
зовых» вдохновлялся, создавая образ старца Зосимы, все же
ни одно из них не является таким, которое мы могли бы без­
оговорочно признать прототипом Зосимы. Это следующие ли­
ца: Амвросий Оптинский,' Тихон Задонский, Орлов, Зосима
Тобольский.
Амвросий. В Оптиной пустыни, когда ее в июле 1878 года
посетил вместе с Владимиром Соловьевым Достоевский, под­
визался славящийся аскетическим образом жизни иеромонах
Амвросий, в миру Александр Михайлович Гренков (1812—
1891)· С Амвросием Достоевский три раза виделся и два раза
12а
беседовал наедине. На этого-то Амвросия, как на прототип
Зосимы, указывает А. Г. Достоевская229. Ее указание дважды
подтверждает исследователь Достоевского А. С. Долинин, но
оба раза с отговоркой, что Амвросий — прототип Зосимы «в из­
вестной мере»230. А говоря об обстановке скита и кельи Зоси­
мы, Долинин указывает, что она «по всей вероятности воспро­
изведена по Оптиной пустыни»231. Заметим — «по всей веро­
ятности», а не — с полной достоверностью.
На Амвросия, как на прототип Зосимы, указывает и В. В.
Розанов232. Но и это свидетельство ослаблено ПИСЬМОМ
(1891 г.) к нему же К. Н. Леонтьева, в котором мы читаем:
«В Оптиной «Братьев Карамазовых» правильным, право­
славным сочинением не признают, и старец Зосима ничуть ни
учением, ни характером на отца Амвросия не похож. Досто­
евский описал только его наружность, но говорить его заста­
вил совершенно не то, что он говорит, и не в том стиле, в каком
Амвросий выражается»233.
Тихон Задонский, в миру Тимофей Савельевич Соколов­
ский (1724—1783), с 1763 г. по 1767 г. — епископ Воронежский.
Уйдя на покой, всецело посвятил себя делам благотворитель­
ности и литературе. О его сочинениях Достоевский упомина­
ет в «Дневнике писателя» за 1876 год, а в письме к Н. А. Лю­
бимову (фактическому с 1863 года редактору «Русского
вестника») указывает, что одна из глав «Братьев Карамазо­
вы»» («О священном писании в жизни отца Зосимы») «во­
сторженная и поэтическая, прототип взят из некоторых поуче­
ний Тихона Задонского, а наивность изложения — из книги
странствований ннака Парфения»234. Итак — «прототип», но
опять-таки не образа Зосимы, а лишь его поучений, и то в
стиле инока Парфения235.
Орлов А. Ф., законоучитель 1-й Московской гимназии в
70-х годах. О нем П. П. Гнедич в своей «Книге жизни» рас­
сказывает:
«Умер Орлов во время всенощной, накануне праздника
Рождества богородицы, кончив читать евангелие, идя ним
в алтарь... Такая смерть Орлова составила ему ореол святого.
К его гробу повалили толпой верующие. Вдруг на третий день
от него пошел такой «тлетворный дух», что не было никакой
возможности оставаться в церкви», где лежало тело. Эта ис­
тория с «духом» и дала потом Достоевскому тему для эпизода,
когда отец Зосима, блаженный старец, соблазнил своим «ду­
хом» паству и послужил предлогом к «превратным толкова­
ниям»236.
124
Редактор книги Гнедича, из которой мы привели этот рас­
сказ, В. Ф. Ботяновекий резонно указывает, что по времен« и
месту случай с Орловым мог послужить источником для До­
стоевского; Орлов умер в 1876 году, а Первая гимназия нахо­
дилась в Кузнечном переулке, дом 5, неподалеку от местожи­
тельства Достоевского237. Все это, казалось бы, убедительно,
но в письме Достоевского от 16-го сентября 1879 года содер­
жится прямое указание на другой источник:
«Подобный переполох, какой изображен у меня в монасты­
ре, был раз на Афоне и рассказа« вкратце, и с трогательной
наивностью в «Странствовании инока Парфения»238.
Таким образом, не случай с Орловым, несмотря на все
сходство со случаем с Зосимой,. послужил Достоевскому ис­
точником для главы «Тлетворный дух» в «Братьях Карамазо­
вых».
Зосима Тобольский, в миру Захария Верховский (4767—
1835), основатель общежительной пустыни близ Москвы, ду­
ховный писатель. Его ученик издал «Изречения старца схимо-
монаха Зосимы...» (М., 1860). Автор этой книги (ученик Зоси-
мы Тобольского) и ее название напоминают автора и назва­
ние 2-й главы 6-й книги «Братьев Карамазовых»: «Из жития...
старца Зосимы, составлено с собственных слов его Алексеем
Федоровичем Карамазовым». Это обстоятельство и одинако­
вое имя обоих старце© дало Л. П. Гроссману основание счи­
тать Зосиму Тобольского прототипом Зосимы из «Братьев Ка­
рамазовых», родившегося «в далекой губернии северной»
(IX, 369). Предположение это может быть подкреплено и тем,
что Достое^вский любит давать своим персонажам имени их
прототипов, хотя это как раз не относится к имени Зосимы,
которое в восприятии Достоевского звучало почти нарицатель-
но. Так, например, Лебядкин, юродствуя, говорит о себе: «Вот-с
живу Зосимой. Трезвость, уединение и нищета — обет древ­
них рыцарей» (VII, 277). Таким образом, на сей раз и имя
вопроса о прототипе не решает239.
Всем сказанным, однако, мы отнюдь не имеем намерения
изъять указанные лица из арсенала возможных прообразов
Зосимы. Нет, каждое из них, той или иной чертой, могло вой­
ти и, вероятно, вошло в комплекс характера Зосимы, но ни
одно из этих лиц — не преимущественно и, тем более — не ис­
ключительно. Более того. Мне кажется, что к этим живым про­
образам может быть прибавлен еще литературный
прообраз: пушкинский монах Пимен из «Бориса Го­
дунова», Напомним, что Зосима Достоевского был в
125
юности военным, как и пушкинский Пимен. И подоб­
но тому, как юный послушник Пимена, Григорий, ос­
тавив его обитель, выступил впоследствии против царя, так
Алексей, послушник и питомец Зосимы, оставив монастырь,
должен был, по замыслу Достоевского, стать революционе­
ром 240. Но дело не в этих частных соответствиях, а в том, что
всем своим обликом, смиренномудрием, тихостью, словом,
всем своим стилем жизни и строем души 3 осям а Достоевско­
го так удивительно похож на Пимена.
Достоевский, как известно, очень любил Пимена, нередко
публично выступал с чтением его монолога, а в своей речи о
Пушкине сказал, что о характере Пимена можно написать це­
лую книгу. Он ее и написал: это 5-я книга «Братьев Карама­
зовых» — «Русский инок»...

•Михаил Ракитин
В литературе о Достоевском нет недостатка в розысках
прототипов Михаила Ракитина, видного, хотя и не централь­
ного, героя «Братьев Кармазовых». Его прототипами иссле­
дователи называют крупных публицистов и журнальных дея­
телей: Григория Евлампиевича Благосветлова241, Григория
Захарьевича Елисеева242, поэта-сатирика и переводчика Дми­
трия Дмитриевича Минаева243, публициста и педагога Михаи­
ла Васильевича Родевича244. Считать названные лица, в боль­
шей или меньшей степени, прототипами Ракитина имеется до­
статочно оснований. Но принимая весь этот перечень ж и в ы х
прототипов Ракитина, Я хочу этот список пополнить, во-пер­
вых, прототипами л и т е р а т у р н ы м и и, во-вторых, исходя
из ономастических приемов Достоевского, указать на связь
имени и фамилии Михаила Ракитина с его возможными про­
тотипами.
Ракитин, хотя он это тщательно скрывает, — двоюродный
брат Грушеньки, а она, по происхождению, из духовного зва­
ния, «дочь какого-то дьячка или что-то в этом роде» (IX, 429),
и фамилия ее —Светлова. Не есть ли это намек на сына свя­
щенника и внука дьячка Благосветлова? Примечательно, что
на всем протяжении романа Грушенька только один раз на­
звана по своей фамилии. Но когда она названа, наконец, то
сделано это очень эффектно — в судебном процессе, котда Ра­
китина допрашивают о его визитах к «госпожа Светловой», а
126
при оглашении этой фамилии хроникер «Братьев Карамазо­
вых» делает специальное примечание:
«Фамилия Грушеньки оказалась «Светлова». Это я узнал
в первый раз только в этот день, во время хода процесса» (X,
202). Хроникер «Братьев Карамазовых», и его устами, разу­
меется, сам Достоевский рекомендует обратить на эту фами­
лию особое внимание.
Не без значения и имя Ракитина — Михаил: ведь это имя
одного из указанных прототипов — Михаила Родевича.
Впрочем, для наименования своего героя у Достоевского
могли быть и другие основания: и имя и фамилия Михаила
Ракитина тождественны имени и фамилии героя комедии Тур­
генева «Месяц в деревне» — Михаила Ракитина. Случайно ли
это двойное совпадение?
Комедия Тургенева была впервые напечатана под назва­
нием «Студент» еще в 1850 году, а затем уже под названием
«Месяц в деревне» в 1869 г. Поставлена на сцене в Москве в
1872 году, а в Петербурге в 1879 году. Петербургская поста­
новка привлекла большое общественное внимание, и Достоев­
ский, ревностно и ревниво следивший за произведениями Тур­
генева, не мог, конечно, не знать этой комедии. И наделяя од­
ного из героев своего романа и именем и фамилией героя тур­
геневской комедии, в то самое время, когда она пользовалась
таким успехом, Достоевский это вряд ли сделал «нечаянно».
Тем более, что, хотя образы обоих Ракитиных (тургеневского
и Достоевского) совершенно различны, ситуация в обоих про­
изведениях сходная: оба Ракитины попадают в одинаковое
комическое положение, ухаживая за стареющими женщинами,
И у обоих счастливыми соперниками являются более юные,
чем они, люди2А5.
Но у Достоевского при выборе этой фамилии мог быть и
сще один импульс. Ракитин— фамилия героя рассказа Я. П.
Ёуткова «Странная история», напечатанного в февр. номере
«Отечественных записок» в 1849 г. Уже начало рассказа Бут-
кова Q том, что «Ракитин вышел из своей квартиры и напра­
вился было к Симонову монастырю», напоминает нам Раки­
тина из «Братьев Карамазовых», которого мы впервые встре­
чаем за монастырской оградой. И хотя в дальнейшем рассказ
Буткова становится фантастическим (вроде «Портрета» Го­
голя), но характер бутковского героя, «подозревающий всех
и всякого в недоброжелательстве и сам подозрительный», бли­
зок к характеру героя Достоевского. И кончает Ракитин у
Буткова так же, как Ракитин у Достоевского: переселяется в
127
Петербург (туда собирается переехать и герой Достоевского).
И так же, как Ракитин у Буткова, «самый практичный человек
в своем кругу», и Достоевский неоднократно подчеркивает
практичность «своего» Ракитина.
Буткова Достоевский лично знал, за его рассказами следил
с вниманием и сочувствием246, а этот рассказ Буткова («Стран­
ная история») должен был быть Достоевскому особенно па­
мятным, так как был напечатан рядом с «Неточкой Незва«но-
вой».
Чтобы исчерпать все возможные предположения о фами­
лии «Ракитин», добавлю, что В. С. Нечаева, сообщая, что в
Моногарове, имении рядом с Даровым, поместьем Достоев­
ских, жила семья помещицы Ракитиной, примечает: «Может
быть, со времен Дарового сохранилась в памяти Достоевского
фамилия Ракитиных»247.
Различных свидетельств и предположений о прототипе Ра­
китина, как мы видим, более чем достаточно. Какому ж« про­
тотипу отдать предпочтение, от какого Михаила (Родевича
или тургеневского) и от какого Ракитина (тургеневского, бут-
ковского или из Моногарова) исходил Достоевский, присваи­
вая своему герою имя и фамилию? Ответите на это трудно.
Но в любом случае, Достоевский и на сей раз, как очень ча­
сто, наименованием своего героя или сознательно сигнали­
зирует о его прототипе, или это наименование является автор­
ской бессознательной реминисценцией. В обоих случаях и для
творческого метода Достоевского, и для более рельефного вос­
приятия образа его героя, значимо, что имя и фамилия его—
М и х а и л Р а к и т и н и что он в близком родстве со ХСвет-
л ов ой.

Прототип и тип Хохлаковой

В «Дневнике писателя» Достоевский рассказывает об од­


ной двенадцатилетней девочке, убежавшей от матери, решив­
шей больше не ходит в школу и «жить на улице»248. Рассказ
Достоевского не вымышленный, а, как сообщает Анна Гри­
горьевна Достоевская, «действительный случай, происшедший
с дочерью госпожи Хохряковой»240, от которой Достоевский
этот случай и узнал.
Приводя этот случай, Достоевский его предваряет следу­
ющим пояснением:
128
«Мне, разумеется, возразят сейчас же: «Единичный случай,
и просто потому, что девочка очень гл^па». Но я знаю навер­
но, что девочка очень неглупа. А главное, это вовсе не единич­
ный случай».
Чем этот случай с девочкой так заинтересовал Достоевско­
го—предмет особого исследования. Здесь отметим лишь, что
«случай» этот Достоевский воспринял как типичный, а «мать
и дочь», с кем этрт «случай» произошел, изобразил, изменив
ситуацию и обстановку, в «Братьях Карамазовых», в образах
матери и дочери Хохлаковых.
Екатерина Осиповна Хохлакова и дочь ее Лиза в «Братьях
Карамазовых» — лица эпизодические, но они обе, а в особенно­
сти мать, обрисованы Достоевским столь ярко и снабжены та­
кими характерными приметами, что их прототипы можио ус­
тановить не только с большой вероятностью, но и с полной до­
стоверностью, так как в настоящее время, мы располагаем о
прототипе Екатерины Осиповны Хохлаковой сведениями
обильными и вопрос этот решающими.
Людмила Христофоровна, урожденная Рабиндер, была
дважды замужем, сперва за Симоновым, а вторым браком —
за Хохряковым. Семейная ее жизнь сложилась неудачно. К
тому времени, когда она познакомилась с Достоевским (в
1876 году),*она уже лишилась и второго мужа и жила с доч­
кой Валентиной, служа на телеграфной станции в предместье
Петербурга и сотрудничая в мелких ежедневных и еженедель­
ных периодических изданиях. Подписывала о«а свои очерки,
статьи и заметки различными псевдонимами, часто фамилией
первого мужа — Симонова, а иногда — и фамилией сторого
мужа (Хохрякова). Вот этой-то последней фамилией восполь­
зовался Достоевский для своей героини в «Братьях Карамазо­
вых», изменив в ней лишь одну букву «р» на «л»: Хохлакова
вместо «Хохрякова».'
Подобного рода оперирование фамилией прототипа в сти­
ле Достоевского — один из частых его приемов наименования
героев250.
Точно сохранен в «Братьях Карамазовых» и состав семьи
прототипа Хохлаковой и возраст ее добери: вдова-мать и че­
тырнадцатилетняя дочь. В приведенном рассказе в «Дневни­
ке писателя» 1876 года дочери Хохряковой было двенадцать
лет, в 1878 году, когда писались «Братья Карамазовы», ей,
следовательно, было четырнадцать лет; таков и возраст Лизы
Хохлаковой ρ романе. Этот же возраст устанавливается и со«
общением самой Хохряковой, что она в 1876 году посетила
5. Заказ 2648 129
игуменью Митрофанию со своей двенадцатилетней дочерью251.
Это посещение Хохряковой с дочерью игуменьи Митрофа-
нии интересно и тем, что ему соответствует посещение Хохла-
ковой, тоже с дочерью, старца Зоей мы в «Братьях Карамазо­
вых». Таким образом, Достоевский и в этом эпизоде (занима­
ющем в «Братьях Карамазовых» целую главу) отталкивался
от реальных фактов биографии своих прототипов.
Верным образу своего прототипа остается Достоевский и
в рассказе о том, как Хохлакова, вместо денежной помощи
Дмитрию Карамазову, предлагает ему образок с мощами Вар­
вары-великомученицы (IX, 482). Это совершенно в духе Хох­
ряковой, сотрудничавшей в «Церковно-общественном вестни­
ке», где помещала очерки, статьи и обозрения с религиозной
и церковной тематикой252.
Впрочем, клерикальные интересы Хохряковой, как и Хох-
лаковой, переменчивы и легковесны, как и все другие ее ин­
тересы. К Хохряковой полностью применимы слова Салтыко­
ва-Щедрина:
«Ее можно заставить и фригийский колпак надеть, и об­
лечься в костюм сердобольной,—©се это она сделает, и притом
непременно уладится так, что оба костюма будут одинаково
ей к лицу»253.
Но Хохлакова «наделяет» Дмитрия Карамазова не только
образком, но и столь же полезным советом немедленно отпра­
виться в Сибирь и разбогатеть там, отыскав «золотые приис­
ки». Это, несомненно, пародия на Хохрякову, жившую многие
годы в Сибири и в очерках которой сибирская тематика и, в
частности, «золотые прииски» занимают видное место254.
Третья (помимо церковной и сибирской) излюбленная те­
рла Хохряковой — эмансипация женщины. Из множества при­
меров ограничимся хотя бы двумя, наиболее характерными. В
статье «По поводу «последних песен» Некрасова» Хохрякова
особо останавливается на заслугах Некрасова перед русской
женщиной:
«А свою «Машу» поэт тоже забыл... пусть же вспомнит по­
эт, что Маша... поняла его и оглянулась кругом себя... Она, эта
Маша кинулась всюду за работой... Вот она сидит рядом с му­
жем в народной школе, за телеграфным аппаратом255, за счет­
ной книгой, за частной работой — сидит — и с улыбкой смот­
рит на мужа, отца, брата, которых она стала деятельной по­
мощницей благодаря толчку, двадцать лет тому назад данно­
му поэтом в лице этой «Маши» 25в.
И кончается эта статья цитатой из январского «Дневника
130
писателя» 1877 года, где Хохрякова говорит о Некрасове. Так­
же и в очерке «Что-то будет» («Дело», 1879, № 5); говоря о ро­
ли русской женщины, Хохрякова снова ссылается на «Дневник
писателя», но уже майский выпуск 1876 года. И в своих вос­
поминаниях о Достоевском Хохрякова рассказывает о том, как
она делилась с ним замыслом своего рассказа, цель которого
была «заставить русского простолюдина иначе взглянуть на
отношение его к женщине»257.
Таким образом, Хохрякова всюду, где толкует о «женском
вопросе» связывает эту тему с «вдохновившим» ее Достоев­
ским, но эта почитательница Достоевского только компроме­
тировала его, и он ее, вместе с «женским вопросом», подкиды­
вает... Щедрину, к ней никакого отношения не имевшему. Вот
как он это проделывает в романе «Братья Карамазовы»:
«Я вовсе не прочь от теперешнего женского вопроса, — го­
ворит, захлебываясь, Хохлакова, — ...женское развитие и даже
политическая роль женщины в самом ближайшем будущем —
вот мой идеал... Я написала по этому поводу писателю Щед­
рину. Этот писатель мце столько указал, столько указал в на­
значении женщины, что я отправила ему прошлого года ано­
нимное письмо в две строки: «Обнимаю и целую вас, мой пи­
сатель, за современную женщину, продолжайте». И подписа­
лась: «мать». Я хотела было подписаться «современная мать»
и колебалась, но остановилась просто на «матери»: больше
красоты нравственной, да и слово «современная» напомнило
бы им «Современник» — воспоминание для них горькое ввиду
нынешней цензуры...», (IX, 483).
На этот выпад Достоевского Щедрин, как известно, немед­
ленно откликнулся. В октябре 1879 года вышла восьмая книга
«Братьев Карамазовых», где в третьей главе («Золотые приис­
ки») находится приведенное «письмо» Хохлаковой Щедрину,
а уже в ноябре в постскриптуме к «Круглому году» Щедрин
ответил:
«Такого письма я не получал, и вся эта «выдумка», очевид­
но, сочинена салопницей Хохлаковой... Об чем докучает салоп­
ница Хохлакова? Об том, чтоб я продолжал писать о назначе­
нии современной женщины. Но я об этом-то именно предмете
менее всего писал, а, следовательно, не только не мог «столь­
ко» указать г-же Хохлаковой, но просто ничего».
Он, Щедрин, не мог ничего в этом вопросе «указать» Хох­
лаковой, но кто ее прототипу действительно «столько указал»,
мы уже знаем из статей Хохряковой по «женскому вопросу» с
постоянными ссылками на Достоевского. Таким образом, Щед-
5* 13)
рин нисколько не повинен в том,гчто ему приписывает Досто­
евский. Больше того, в этом повинен как раз сам Достоев­
ский...
Но сказанным Щедрин не ограничился и через месяц сно­
ва возвращается к пресловутому письму Хохлаковой, повто­
ряя, что такого письма он не получал. Он не говорит, кто его
мог «получить». Щедрин не мог знать того, что мы теперь зна­
ем, а именно, что подобное письмо, и тоже с подписью «мать»
получил Достоевский. Вот это письмо, мною впервые опубли­
кованное: .
«Если бы можно было сейчас, сию минуту, очутиться возле
вас, с ка-кой радостью я обняла бы вас, Федор Михайлович,
за ваш февральский дневник. Я так славно поплакала над
ним, и, кончив, пришла в такое праздничное настроение духа,
что спасибо вам. Мать»258.
И подпись «Мать» и стиль совершенно хохлаковские, со­
хранено и «объятие» корреспондентки: «я обняла бы вас» в
подлинном письме к Достоевскому, «обнимаю и целую вас»% в
вымышленном Достоевским письме Щедрину.
Полемизируя с Достоевским, Щедрин указывает, что Хох­
лаковой подобают слова лишь замоскворецкого пошиба, но не
такие слова, как, например, «прозелит», «преуспеяние», «Сов­
ременник»:
«перед этими словами Хохлакова может только трепетать...
Она, наверное, перепутает, смешает: «прозелита» с «протодиа­
коном», «преступление» с «успением», «Современник» со «Вре­
менем» или «Эпохой» 259.
Эти слова Щедрина поразительной художественной чутко­
сти: ведь он не знал прототипа Хохлаковой (или, быть может,
знал?), а между тем, эти слова «протодиакон», «преуспеяние»
прямо из лексикона елейных и великопостных очерков и рас­
сказов Хохряковой. А упоминание Щедрина о давно уже по­
койных журналах Достоевского «Времени» и «Эпохи», и про­
тивопоставление их «Современнику» (тогда тоже уже не су­
ществовавшему) имело целью подчеркнуть, что между этими
журналами такая же дистанция, как между прозелитом и про­
тодиаконом, преуспеянием и успением...
А что Хохлаковой более подобает говорить о «Времени» и
«Эпохе», чем о «Современнике», — в этом не может быть со­
мнения. И убеждает в этом и личное знакомство Хохряковой
с Достоевским и сохранившиеся ее письма к нему. Их содер­
жанием, а отчасти и стилем, можно было бы дополнительно
иллюстрировать наше положение, что Хохрякова — прототип
132
Хохлаковой. Но в этом нет необходимости: прототип явно уста­
навливается почти тождественностью фамилий (Хохлакова и
Хохрякова), одинаковым составом их семьи (мать и четырнад-.
цатилетняя дочь) и общим кругом интересов.
При таких данных представляется удивительным, почему
в литературе о Достоевском указанный нами прототип Хохла­
ковой до сих пор не был отмечен. Вероятно, это объясняется
тем, что Хохрякова-Симонова, как писательница, была уже
при жизни почти совершенно забыта, а ее биография и биб­
лиография ее произведений до такой степени не разработаны,
что в словаре Голицына «Женщины-писательницы» Симонова
и Хохрякова значатся как две разные писательницы, и каждой
из них приписывается несколько мелких произведений, между
тем, как эти «обе» — одно лицо, и у Симоновой-Хохряковой
свыше пятидесяти произведений260, среди них и крупный ро­
ман «На поисках за богатством»"*261, где выведены под очень
прозрачными фамилиями: Надсон (с которым она состояла в
переписке), Шеллер-Михайлов, Ядринцев и другие, в свое вре­
мя не безызвестные, литературные деятели. В этом же рома­
не автор очень тепло и с большой симпатией изображает... и
самое себя в образе героини Людмилы Христофоровны Тимо-
новой, имя свое и отчество сохранив полностью, а в фамилии
переменив лишь букву «с» на «т», как это сделал в отношении
к ней самой Достоевский («Хохлакова» вместо «Хохрякова»).
Так же прозрачно наименована в романе и ее дочь Валенти­
ной Тимоновой, вместо Валентины Симоновой, той самой Ва­
лентины, о которой за восемь лет до издания.романа Хохряко-
вой писал Достоевский в «Днеънтже писателя».
Еще в 1863 году Щедрин, полемизируя с Достоевским в
«Свистке», напечатал отрывок из «Детской сказки в стихах»
под названием «Самонадеянный Федя», где писал, что этот
Федя
...«Шинелью»
Гоголя играл
И обычной канителью
«Время» наполнял.
Под «Федей», конечно, подразумевался Федор Достоевский, под
временем — его журнал «Время», под «игрой» «Шинелью» —
его подражание Гоголю. Через 16 лст, в 1879 году, «Времени»
уже не было, от ранних подражаний Гоголю Достоевский да­
леко отошел, и все же Щедрин нашел возможным метнуть в
Достоевского свою старую стрелу, указывая, что и на верши­
нах своего творчества Достоевский, хотя «один из наиболее
133
чутких», но все же не больше, чем один из последователей Го­
голя. Да и последователь не всегда удачный, ибо вот, в обра­
зе Хохлаковой он «затемнил тип, первоначально начертанный
Гоголем с поразительной ясностью». С утверждением Щедри­
на, что Достоевским затемнен гоголевский тип, можно и не
согласиться, но бесспорно, что литературный адрес Хохлако­
вой Щедриным указан совершенно правильно, что Хохлакова
из гоголевского репертуара «приятных дам» в их дальнейшем
развитии и в новой общественной ситуации. Близость героини
Достоевского к гоголевским даме просто приятной и даме при­
ятной во всех отношениях, действительно, очень велика. Они
сходны между собой не только основными свойствами харак­
теров— захлебыванием, любопытством, душевной суетностью,
жаждой сенсаций, неспособностью на чем-нибудь серьезно со­
средоточиться—, но и своими манерами и даже речевыми осо­
бенностями. «Наколочки, б а« тики, распашонки» (X, 80) Хох­
лаковой те же «лапки и глазки» и «фестончики» гоголевских
дам. А когда Хохлакова «украшает» свою речь французскими
вставками, то это у нее звучит так же, как у «приятной» го­
голевской дамы фраза вроде:
«Ведь это история, понимаете ли, сконапель истоар», или
«Скандальозу наделал ужасного, вся деревня сбежалась, ре-
бенки плачут, все кричит, никто никого не понимает, — ну, про­
сто оррёр, оррёр, оррёр».
И, во «французском» стиле самой Хохлаковой, Достоевский
говорит о ее «прелестно гантированной ручке» (IX, 70).
Учитывая свойственную Достоевскому литературную ма­
неру разворачивать в целый эпизод картину и какую-нибудь
деталь из того образа, от которого он отталкивался, считаю
вероятным, что рассказу о «больной ножке» Хохлаковой, зани­
мающему целую главу (2-ю главу XI книги), мы обязаны бег­
лому упоминанию в «Мертвых душах» о даме, приехавшей на
бал в плисовых сапогах, по причине приключившегося неболь­
шого инкомодите в виде горошинки на правой ноге. А вот как
рассказывает Хохлакова о том, как она прогнала своего по­
клонника:
«Закрыла глаза и думаю: будет или не будет благородно
прогнать гостя, и не могу решить, и мучгаюсь, мучаюсь, и серд­
це бьется: крикнуть аль не крикнуть? Один голос говорит:
кричи, а другой говорит: нет, не кричи! Только что этот другой
сказал, я вдруг и закричала и вдруг упала в обморок. Ну, тут,
разумеется, шум» (X, 86).
Это же прямо перефразировка из «Ревизора» Гоголя, где
134
почтмейстер рассказывает о своих ощущениях, когда он распе­
чатал письмо Хлестакова:
«В одном ухе так вот и слышу: «Эй, не распечатывай! про­
падешь как курица», а в другом словно бес какой шепчет1
«Распечатай, распечатай, распечатай!». И как придавил сур­
гуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей богу мороз. И
руки дрожат, и все помутилось». (Действ. V, явл. 8).
К типам гоголевоких «приятных дам» Достоевский на про­
тяжении своего творчества обращался неоднократно. Уже в
«Дядюшкином сне» (1859 г.) в лице Марьи Ивановны Моска­
левой, «первой дамы в Мордасове», мы имеем одну из разно­
видностей «приятных дам» губернского города N в «Мертвых
душах». Москалева, обладая «стилем» гоголевской «приятной
дамы», в то же время предвосхищает некоторые речевые осо­
бенности Хохлаковой. Ограничусь хотя бы одной иллюстра­
цией.
«Опишите мне», — восклицает Москалева, — «подробней­
шим образом всю вашу встречу. Давеча я, впопыхах, обратила
внимание только на главное дело, тогда как все эти мелочи и
составляют/так сказать, настоящий сок! Я ужасно люблю ме­
лочи, даже в самых важных случаях прежде всего обращаю
йниманиена мелочи...» (II,·284).
Тут почти весь словарный материал, интонация речи, по­
вторения и захлебывания, характерные в такой же степени для
Москалевой, как и для Хохлаковой. Даже многократное тре­
бование Москалевой «мелочей, мелочей, прежде всего мело­
чей», и оно характерно для Хохлаковой с ее исступленным лю­
бопытством и жаждой «подробностей, главное) подробностей».
В некоторой степени по-гоголевоки изображены в «Бесах»
Юлия Михайловна Лембке и Варвара Петровна "Ставрогина.
В черновых материалах «Бесов», где герои будущего романа
подчас еще обозначены именами своих прототипов, героиня,
впоследствии Достоевоким названная Варварой Ставрогиной,
именуется Смирновой, фамилией калужской, а затем петер­
бургской губернаторши Смирновой-Россет, адресаткой ряда
писем Гоголя в его «Выбранных местах из переписки с друзь­
ями»262.
В тех же «Бесах» имеется указание на сходство еще одной
героини романа с гоголевской Коробочкой. Прасковью Ива­
новну Дроздову Степан Трофимович Верховенский характери­
зует в следующих выражениях: «Эта Прасковья... это тип, это
бессмертной памяти Гоголева Коробочка, но только злая Ко­
робочка, злорадная Коробочка в бесконечно увеличенном ви-
135
де» (VII, 128). Гоголевский пзрсолаж, но «в бесконечно увели­
ченном виде» — это очень характерно для литературной мане­
ры Достоевского. Так Достоевский и о гоголевском Пирогове
из «Невского проспекта» пишет: «Я всегда горевал, что вели­
кий Пирогов взят Гоголем в таком маленьком чине, потому что
Пирогов до того самоудовлетворен, что ему нет ничего легче,
как вообразить себя... чрезвычайным, например, полковод­
цем...» (VI, 524).
Так поступил Достоевский и с Хохлаковой, доведя в ней
черты гоголевских дам почти до предела, а по полемическому
выражению Щедрина, утрируя «до степени полоумия»263. Дей­
ствительно ли в такой степени утрирован образ Хохлаковой,
как утверждает Щедрин, спорно, но что Хохлакова — разви­
тие гоголевского типа, вряд ли стал бы оспаривать и сам До­
стоевский 264. -
Но если образ Хохлаковой имеет литературную генеалогию
и восходит к типам Гоголя, не излишни ли попытки установить
живой прототип Хохлаковой? Нет, не излишни. Одна генеало­
гия— литературная (от Гоголя)—отнюдь не исключает дру­
гой генеалогии — «живой» (от Симоновой-Хохряковой). В том
ведь и была задача и удача Достоевского, что он возвел част­
ный случай в обобщенный художественный образ, прототип —
в тип. Так Достоевский в своем художественном творчестве
поступал всегда, и сам, в связи с замыслом «Братьев Карама­
зовых», пишет: ·
«...В монастыре посажу Чаадаева (конечно, под вымыш­
ленным именем). Почему Чаадаеву неупросидеть года в мона­
стыре... Ведь у меня же не Чаадаев, 'я только в роман беру
этот тип»265.
Итак — Чаадаев и в то же время — «не Чаадаев», прототип
и тип одновременно. Так обстоит и с Хохлаковой. Ее живой
прототип — Хохрякова, а по литературной генеалогии она из
гоголевских «приятных дам». Сосуществование нескольких и
даже разного рода прототипов для одного героя не находится
в противоречии ни с эстетическими воззрениями Достоевско­
го, ни с его художественной практикой.
Часть,
вторая

ЛИТЕРАТУРНЫЕ
П Е Р С О Н А Ж ΡΙ­
ΠΟ КАТЕГОРИЯМ ИМЕН
ИМЕНА ГЕРОЕВ ДОСТОЕВСКОГО
ПО ИМЕНАМ ГЕРОЕВ
ДРУГИХ ПИСАТЕЛЕЙ
И в своей публицистике и, еще чаще, в своих художествен­
ных произведениях Достоевский широко пользуется образами
и именами литературных героев из произведений писателей,
ему предшествовавших и современных.
Так, в «Зимних заметках о летних впечатлениях», упомя­
нув капитана Гвоздилова из комедии Фонвизина «Бригадир­
ша», который в хмелю свою жену «гвоздит, гвоздит, бывало, в
чем душа остается» (д. IV, явл. 2),-Достоевский вслед за тем,
уже от себя, четыре раза сам по-фонвизиноки обыгрывает эту
фамилию:
«Гвоздиловы гвоздили по-прежнему» (IV, 76);
«Гвоздилов сноровку держит, когда гвоздить приходится»
(IV, 77);
«Гвоздилов до сих пор еще гвоздит свою капитаншу» (IV,
78);
«Теперь Гвоздилов гвоздит чуть не из принципа» (IV, 78).
А в фельетоне «Петербургская летопись 27 апреля» Иван
Кириллович и Анна Ивановна (я имею ввиду только их имена)
взяты Достоевским, как он сам указывает, из «повести об од­
ном маленьком семействе», т. е. из повести А. Нестроева «Сбо­
ев», напечатанной в «Отечественных записках», 1847, № 3. А
имя Доброселовой из «Бедных людей» — Варя — не без влия­
ния такого же имени героини повести Гребенки «Горев»1. Ве­
роятно, что и фамилия врача в «Бесах» (VII, 407) —Розанов—
не случайно совпадает с такой же фамилией врача в романе
Лескова «Некуда».
139
Но особый, я бы даже сказал, особенный интерес пред­
ставляет имя камердинера Егора Ильича Ростанева в «Селе
Степанчикове» — Гаврила. Об этом Гавриле, над которым
Фома Опискин всячески измывается, у рассказчика повести
лишь одно беглое упоминание: «Здесь я встретил старого Гав­
рилу... почетного камердинера дядюшки» (II, 450).
С т а р ы й Г а в р и л а... и имя и эпитет такие, казалось бы,
заурядные, что нет ни возможности, ни надобности отыски­
вать генеалогию этого персонажа. И однако... мы не можем не
вспомнить здесь стихов Дениса Давыдова из его известного
стихотворения «Современная песнь».
А глядишь — наш Мирабо
Старого Гаврилу
За измятое жабо
Хлещет в ус да в рыло..
У Достоевского крепко было в памяти это стихотворение
и, в частности, приведенная строфа; ей предшествовавшую
строфу он в статье о Жорж-Занд цитирует и при этом заявляет:
«Стихи эти чрезвычайно талантливы, даже до редкости, оста­
нутся навсегда, потому что они исторические; но тем и драгси
ценнее, ибо они написаны Денисом Давыдовым, поэтом, лите­
ратором и честнейшим русским» («Дневник писателя», июнь
1876 г.).
«Современная песнь» Давыдова (и, в частности, стих о «ста­
ром Гавриле») была в то время очень популярна, ее, между
прочим, цитирует в «Былом и думах» (ч. VII, гл. 66) Герцен.
И в тексте, и в контексте «Села Степанчикова» «старый
Гаврила» даже не реминисценция, а просто цитата из стихо­
творения Давыдова.
У Достоевского немало героев с именами не случайно тож­
дественными именам литературных героев других писателей,
но наибольшую дань Достоевокий в своей ономастике отдает
трем корифеям русской литературы 19-го века; Грибоедову,
Пушкину, Гоголю.

Грибоедовские наименования
В том, что Достоевский пользуется часто образами и выра­
жениями из «Горя от ума», ставшими пословичными,, нет ни­
чего оригинального. Оригинально то, как он ими пользуется/
как он совершенно по-новому их переосмысляет. Так, напри-
140
мер, свои очерки о пребывании в Европе Достоевский назвал—
«Зимние заметки о летних -впечатлениях». Это название, ко­
нечно, перефраза стиха Грибоедова — «Певец зимой погоды
летней»: «зимние заметки» соответствуют «певцу зимой», а
«летние впечатления» — «погоде летней»2.
Оригинально использованы Достоевским и стихи из «Горя
от ума» об англомане князе Григории:
...князь Григорий
Век с англичанами, вся английская складка,
И так же он сквозь зубы говорит,
И так же коротко острижен для порядка (IV, 4J
Имея в виду именно эти стихи, Достоевский пишет: «Князь Гри­
горий... тоже стоял на английских началах. Те >ке, которые
шли далее, ушли очень далеко...»3.
Острота реплики и курсива Достоевского здесь в том, что
на «английских началах» (понимай — на позициях английско­
го парламентарного строя) можно было в царской России, в
лучшем случае, только с т о я т ь , а отнюдь не и д т и , а те же,
которые шли, «ушли очень далеко», то есть в места отдален­
ные...
А вот еще пример. Репетилов рассказывает о завсегдатаях
Английского клуба и восторженно упоминает о каких-то «Ле-
воне и Бореньке»:
Еще у нас два брата
- Левон и Боренька — чудесные ребята.
Об них не знаешь, что сказать {д. IV, явл. 4)

Эти «Левон и Боренька» прямо из комедии Грибоедова пе­


решли в роман Достоевского «Униженные и оскорбленные», в
по-репетиловски захлебывающийся рассказ Алеши Валков-
ского:
«У Кати [невесты Валковского] есть два дальние родствен­
ника, какие-то кузены, Левинька и Боренька... просто необык­
новенные люди!.. Когда мы говорили с Катей о назначении че­
ловека, о призвании и обо всем этом, она-указала мне на них
и немедленно дала мне к ним записку; я тотчас же полетел с
ними знакомиться. В тот же вечер мы сошлись совершенно.
Там было человек двенадцать разного народу, — студентов,
офицеров, художников, был один писатель... Живут они в пя­
том этаже под крышами, собираются, как можно чаще, но,
преимущественно по средам, к Левиньке и Бореньке... Это все
молодежь свежая, все они с пламенной любовью ко всему че­
ловечеству; все мы говорили о нашем..настоящем, будущем, о
141
науках, о литературе и говорили так хорошо, та« прямо и про­
сто... Туда тоже ходит один гимназист...» (III, 198—199).
Сопоставляя это место из «Униженных и оскорбленных» с
вышеприведенными стихами из «Горя от ума», достоевсковед
А. Бем примечает:
«Здесь перед нами перенесение «Левиньки и Бореньки» в
иную историческую эпоху, из Английского клуба на собрание
«под крышей» социалистической молодежи»4.
Это несомненно так. Нужно только добавить, что в этом
кратком, но насыщенном язвительностью описании кружка
вольнолюбивой молодежи, мы уже имеем, как в зародыше,
изображение нелегальных собраний нечаевцев, пасквильно
изображенных в «Бесах», в главе «У наших» (VII, 406—432).
Даже «гимназист», упоминаемый в «Униженных и оскорб­
ленных», и он впоследствии будет фигурировать, и в той же
художествейно-идеологической функции, в «Бесах»: этот «гим­
назист» должен был, в угоду концепции Достоевского, иллюст­
рировать незрелость политического движения, его, якобы
«мальчишеский» характер 5 .
Этот «гимназист», фигурирующий в «Бесах», вызвал заслу­
женную отповедь на страницах прогрессивной печати6. Но,
нападая, и справедливо нападая, на Достоевского за этого го­
ре-гимназиста, критика не заметила, что он, хотя и не так
карикатурно, как в «Бесах», уже до этого был сатирически
изображен в «Униженных и оскорбленных» в соседстве «Лево-
на и Бореньки», заимствованных Достоевским из «Горя от
ума»,

Пушкинские наименования
Реминисценциями из поэзии и прозы Пушкина произведе­
ния Достоевского преизобилуют. Уже в его первом романе
«Бедные люди» Макар Девушкин сообщает Варе Добросело-
вой, что его сосед «откровенный такой, все мне рассказал: про
.батюшку, про матушку, про сестрицу, что за тульским засе­
дателем» (I, 91). Этот тульский заседатель, к роману «Бедные
люди» никакого отношения не имеющий, явно из «Евгения
Онегина», где мы читаем:
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
(«Путешествие Онегина», 5)
142
А когда, очнувшись от бреда, Раскольников с тревогой
спрашивает, о чем он бредил, то Разумихин ему отвечает: «Не
беспокойся: о графине ничего не было сказано» (V, 132).
Причем здесь графиня? Знакомых графинь у Раскольнико-
ва нет, но и здесь мы имеем намек на стихи, которыми кон­
чается стихотворение Пушкина «Паж или Пятнадцатый год»:
Хотите знать мою богиню,
Мою сеиил-ьскую графиню?..
Мет, ни за что не назову!

Слова Разумихина, как мы видим, шуточный, но точный пере­


фраз стихов Пушкина7.
А когда Порфирий Петрович говорит Раокольникову: «Кто
ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает?», то эту
реплику, конечно, уместно адресовать Раокольникову, делив­
шему людей на «обыкновенных» и «необыкновенных», как, на­
пример, Наполеон. И литературный источник реплики Порфи-
рия Петровича — снова стих Пушкина: Мы все глядим в На­
полеоны («Евгений Онегин». II, 14).
При такой памятливости Достоевского на произведения
Пушкина, нет ничего неожиданного в том, что он нередко
пользуется и именами пушкинских героев для наименования
своих героев. Разумеется, здесь возможны простые совпаде­
ния, но уже сама частота этих «случаев» свидетельствует об
их неслучайности. Конечно, мы не можем утверждать, что пол­
ковник Берестов в «Бесах» (VII, 653) обязан своей фамилией
отставному гвардейцу Берестову в «Барышне-крестьянке». И
об арестанте Варламове, пьянице и забулдыге, распевающем
народные песенки (III, 539—541), мы не можем с полной до­
стоверностью утверждать, что он обязан своей фамилие4.Вар-
лааму из «Бориса Годунова», который в «Корчме на Литов­
ской границе» бесшабашно пьет и поет. Но вне сомнения, что
в «Дядюшкином сне» Акулина Панфиловна, самая большая
сплетница в городе, к которой другая'городская сплетница
спешит, чтобы ей в с е рассказать (II, 319) обязана своим име­
нем и отчеством «первой вестовщице в околотке», попадье Аку-
лине Панфиловне из «Капитанской дочке» 8·
Таковы же и Швабрины Пушкина и Достоевского. На ве­
чере у Епанчиных Мышкин спрашивает у одного из сановных
гостей: «Это вы студента Подкумова и чиновника Швабрина
три месяца назад от ссылки спасли?» (VI, 122). Швабрин из
«Капитанской дочки» — офицер, а не чиновник, но соседство
Швабрина Достоевского со студентом,- и то, что им обоим уг-
143
рожала ссылка, намекает, что и Швабрин Достоевского, види­
мо, был «политическим преступником» и неслучайно однофа­
мильцем примкнувшего к Пугачеву пушкинского Швабрина9.
Не без связи с Пыхтиным из «Евгения Онегина» и Пыхтин
из «Села Степанчикова». Старушка Ларина рассказывает:
Гусар Пыхтин гостил у нас;
Уж как он Танею прельщался!
Как мелким бесом извивался!
Я думала: пойдет авось.!
Куда! И снова дело врозь...
(«Евг. Онег.», VII, 26)
И больше об этом Пыхтине ни слова: гусар с отказом
Татьяны, видимо, примирился и исчез с ее и нашего горизонта.
А между тем мы от г у с а р а могли ждать иного. Когда, на­
пример, о Чичикове пошли слухи, что он собирается похитить
губернаторскую дочку, чинозники резонно указывали, что «по­
хищение губернаторское дочки более дело гусарское, нежели
гражданское». Однако пушкинский Пыхтин, хотя и был гуса­
ром, не совершил похищения. А вот его однофамилец у Досто­
евского такое похищение совершил. Девица Корноухова из
«Села Степанчикова» именно так вышла за Пыхтина: «она с
ним бежала, обвенчалась без спросу» (II, 507). Таким обра­
зом, Достоевский, взяв для своего героя имя пушкинского гу­
сара, это «гусарство» конкретизировал в типичном для гусара
приключении.
В «Романе в девяти письмах» Достоевского имеется некая
Татьяна в очень памятном для русского читателя сочетании с
Евгением. По своим именам — совсем пушкинская пара! И за­
вязка романа между Татьяной и Евгением у Достоевского та­
кая же, как у пушкинских Татьяны и Евгения: Татьяна (Пет­
ровна), еще девушкой полюбила Евгения (Николаевича), но
гышла замуж, без любви, за другого. Продолжение романа,
однако, совсем не пушкинское: Татьяна обманывает мужа и
становится любовницей Евгения. Выходит-, что при одноимен­
ных персонажах есть, говоря языком Пушкина, «дьявольская
разница» между ромаиом в стихах Пушкина и романом в
письмах Достоевского.
И Елизавета Ивановна в «Преступлении и наказании» так­
же из пушкинского арсенала имен. В литературе о Достоев­
ском уже неоднократно указывалось на многие переклики меж­
ду «Пиковой дамой» и «Преступлением и наГказанием» 10 и, в
частности, между Лизаветой Ивановной, компаньонкой «пи­
ковой дамы», на которую покушался Германн, и Лизаветой
144
Ивановной, сожительницей старухи-процентщицы, убитой Рас-
кольниковым ".
Одинаковые имя и фамилии уКарла Ивановича Мейера из
«Истории села Горюхина» и Карла Федоровича Мейера из
«Неточки Незвановой». *
Оригинально использована Достоевским пушкинская фа­
милия Фальбала. Она упоминается в' «Двойнике», где Голяд-
кин говорит о ней дважды, осуждая модное воспитание дочери
вельможи: «Чем бы дома держать ее смолоду, а они ее в пан­
сион, к эмигрантке Фальбала... а она там добру всякому учит­
ся у эмигрантки-то Фальбала» (1, 352). И еще раз о том же:
«Вы здесь не у эмигрантки Фальбала, где вы благонравию
учились...» (1,364). 12 .
Эта Φ а л ьб а л а Достоевского не только именем'своим, но
и всеми приметами (француженка, эмигрантка, содержатель­
ница пансиона) явно пушкинская: в поэме «Граф Нулину мы
о ее героине, Наталье Павловне читаем,
ЧтЪ не в отеческом законе
Она воспитана была,
А в благородном пансионе *»
У эмигрантки Фальбала.
Интересно, что «Фальбала» фигурирует и у Добролюбова,
только у него «благородный пансион» уже деградировал, стал
«жалким», а сама Фальбала превратилась из француженки...
в француза:
Учились, бедные, вьг13в жалком пансионе
Француза Фальбала .
Из пушкинского арсенала и имя Бопре, использованное До­
стоевским в «Зимних заметках о летних впечатлениях». Но
Бопре Достоевского, кроме фамилии, не имеет ничего общего
с Бопре из «Капитанской дочки». Не исключено, однако, что
пушкинский Бопре, бывший парикмахер, приехавший в Рос-
л
сию pour être outchitel, как многие ему подобные иностранцы,
сделал карьеру, став буржуа и банкиром, каким его описывает
Достоевский.
Все до сих пор нами приведенные пушкинские имена при­
надлежат у Достоевского лицам эпизодическим, порою даже
не действующим, а' лишь упоминаемым. Не исключено поэто­
му, что иные из этих имен могли возникнуть у Достоевского
как литературные реминисценции. Но уж никак не ремини­
сценция, а сознательная преднамеренность в том, что Досто­
евский дал герою и рассказчику «Униженных и оскорбленных»
145
имя и отчество «автора» пушкинских повестей Белкина —
И в а н П е т р о в и ч . Но об этом мы уже в очерке «Блудная
дочь» писали и там же показала, как это имя и отчество нахо­
дятся в соответствии не только с отдельными эпизодами, но
и с произведением в целом, со всей его идейно-художествен :юй
концепцией.

Гоголевские наименования

«Это сделалось стилем эпохи: демократическая молодежь


стала и.в разговорах и в письмах применять к различным об­
стоятельствам жизни те или иные слова и словесные формулы
Гогодя... Письма Белинского, например, буквально насыщены
Гоголем»14.
Насыщены Гоголем tf письма Достоевского. И — не только
письма. И в художественных произведениях Достоевского мы
то и дело встречаемся с именами и фамилиями гоголевских ге­
роев. Таковы, например, Булкин (III, 538) 45, Куропаткина
(II, 506) 1в, Зяблова (II, 282) 17, Помойкин (III, 237) 18, Потан­
чйков (V, 235) 19, Крестьян Иванович (I, 216, 226) 20 .
Добавим еще, что у Зябловой «гоголевская» не только фа­
милия, но и имя и отчество — Настасья Петровна — гоголев­
ской Коробочки. И фамилия Потанчикова в «Преступлении и
наказании» также из гоголевского арсенала, только у Гоголя
Потанчйков «хорошего, трезвого поведения», у Достоевского
же, наоборот, Потанчйков умирает в белой горячке, ν
О Помойкине у Достоевского лишь беглое упоминание, но
в очень характерной реплике: «Что, дескать, графиня Хлестова
скажет? Как барон Помойкин об этом отзовется?». Соседство
Хлестовой и Помойкина подчеркивает литературную генеало--
гию обоих: первой — из «Горя от ума» Грибоедова21, второго —
из «Женитьбы» Гоголя.
В немце-докторе Крестьяне Ивановиче Рутеншпице из
«Двойника» Достоевского нельзя не узнать немца-доктора
Христиана Ивановича Гибнера из «Ревизора». И не только —
по одинаковому, у обоих имени и отчеству. Среди других при­
мет Крестьяна Ивановича Достоевский неоднократно подчер­
кивает, что он страстный курильщик (I, 216) и, даже кивая
головой, не вынимает изо рта сигару (I, 357). Это курение си­
гары так характерно для Крестьяна Ивановича, что Достоев-
146
ский специально отмечает тот редкий случай, когда сигары не
было во рту Доктора (I, 373).
Имеется ли эта примета у гоголевского доктора Христиана
Ивановича? Да, имеется. Но не в печатном издании «Ревизо­
ра», а в первоначальной его редакции 1835 года, где имелась
сцена (д. IV), в которой доктор предлагает Хлестакову си­
гару22.
Не случайна и соименность Катерины, дочери колдуна из
«Страшной мести» Гоголя, и Катерины, тоже дочери колдуна,
из «Хозяйки» Достоевского: Катерина Достоевского «как бы
пани Катерина Гоголя, согласившаяся на брак с отцом»23.
И «заседательша» Софья Иванов-на (из «Петербургской
летописи» Достоевского), «очень хорошая молодая дама», вид
которой «очень приятен», обязана своим именем и отчеством
гоголевской (из «Мертвых душ») «просто приятной даме»,
Софье Ивановне. А фамилия «господ Басаврюковых», уже са­
ма по себе вызывающая мысль об их украинском происхожде­
нии, автором еще дополнительно поясняется: «выходцы из Ма­
лороссии» (I, 359). «Выходцы из Малороссии»... мы можем
еще более уточнить: «выходцы» из «Вечера накануне Ивана
Купалы» Гоголя.
И Каролина Ивановна из «Двойника» Достоевского (I,
226), как явствует из всей ситуации, вполне оправданно одно-
именница Каролине Ивановне из «Шинели» Гоголя. И Пет­
рушка, слуга Голядкина, обязан своему имени Петрушке, слу­
ге Чичикова. «Петрушка», казалось бы, такое стандартное для
крепостного слуги прозвище (вспомним хотя бы «буфетчика
Петрущу» из «Горя от ума»), но повесть «Двойник» настолько
вся насквозь гоголевская, что Андрей Белый и Виктор Шклов­
ский совершенно правы, сближая обоих «Петрушек»24.
А пользующийся особым вниманием дочери вельможи Бе­
рендеева, Клары Олсуфьевны, соперник обезумевшего Голяд­
кина, носит ту же фамилию —Теплов, что и жених генераль­
ской дочки Софи, соперник Поприщина в «Записках сумас­
шедшего».
В том же «Двойнике» фигурирует департаментский сторож
Михеев (I, J332), а в «Ревизоре» в письме Хлестакова к Тря-
пичкину имеется упоминание о департаментском стороже Ми-
хееве. А другому гоголевскому Михееву, каретнику Собакеви-
ча в «Мертвых душах» (I, 7), соответствует кучер Михей в
«Скверном анекдоте» Достоевского (IV, 7) 25. Равным образом
в «Романе в девяти письмах» Достоевского, где главные дей­
ствующие лица совершенно гоголевские, и эпизодическое ли-
147
цо — Иван Андреевич, «управляющий танцами» в «Соединен­
ном обществе», своим обликом и речью напоминает столь обя­
зательного Ивана Андреевича из «Мертвых душ», к которому
обращались: «шпрехен зи дейч, Иван Андрейч».
При столь частом использовании Достоевским гоголевских
наименований представляется весьма правдоподобным пред­
положение Ю. Тынянова, что «даже имя матери Раскольнико-
ва Пулцхерия Александровна воспринимается на фоне Пуль-
херии Ивановны Гоголя как стилизованное»26.
. И не только для действующих лиц своих произведений, но
даже и для лишь бегло упоминаемых пользуется Достоевский
гоголевскими наименованиями. Так, в повести «Господин Про-
харчин» мы читаем: «...он стремится как можно скорее соче­
таться браком с какой-нибудь Февроньей Прокофьевной»; это
звучит не только порицательно, но и нарицательно, и за этим
нарицательным именем стоят собственные — Февронья Петров­
на Пошлепкина в «Ревизоре» и сожительница Солопия Чере­
вика из гоголевской «Сорочинской ярмарки» — Хавронья Ни­
кифорова.
Такими же гоголевскими фамилиями являются у Достоев­
ского:'Лихачев (VI, 13) 27, Писаренко (I, 324) 28, Телятников
(VII, 53) 29. И примечательно, что в том же романе «Бесы», где
Телятников — фамилия одного из действующих лиц, мы имеем
эту фамилию и в нарицательном значении и рядом с другой
гоголевской фамилией, тоже нарицательно осмысленной;—-Тен-
тетников: «...дряннейшие людишки получили вдруг перевес...
Какие-то Лямшины, Телятниковы, помещики Тентетниковы...»
(VII, 481) 30.
Гоголевскими, хотя и слегка измененными, являются фами­
лии героев Достоевского:

у Достоевского у Гоголя
Афердов (Подросток) Аферов (Женитьба)
Бобыницын (Чужая жена) Бубыницын (Утро делового
человека)
Вахрамеев (Двойник) Вахрамейкин (Игроки)
Дергачев (Подросток) Деркач (МайскаЪ ночь)
Желтопуз (Бедные люди) Пупопуз и Голопуз (Повесть
о том...)
Кислородов (Идиот) Кислоедов (Мертвые души)
Коровкин (Село Степанчи- Коробкин (Ревизор)
ково)
148
Оплеваниев (Господин Про- Поплевин (Мертвые души)'
харчин) 31
Павлищев (Идиот) Повалищев (Тяжба)
Ремнев (Господин Прохар- Ремень (Тарас Бульба)
чин)
ffi
Фердыщенко (Идиот) Круторыщенко (Заколдован­
ное место)
Шипуленко (Скверный анек- Шапуваленко (Ночь под
дот) Рождество).
Характерно, что в черновых материалах к «Бесам» имеется
фамилия Мижуев, тождественная фамилии зятя Ноздрева, и
что в неосуществленном замысле Достоевского, драме «Жид
Янкель» имя героя тождественно «Янкелю» из «Тараса Буль-
бы». Особый интерес представляет фамилия одного из эпизо­
дических лиц в «Братьях Карамазовых» — тульского помещика
Максимова. Максимов... какой литературный следопыт стал
бы сопоставлять эту столь распространенную фамилию с та­
кой же у Гоголя, не подскажи нам это сам Достоевский. Вот
что об этом мы читаем в «Братьях Карамазовых»:
«...он претендует... что Гоголь в «Мертвых душах» это про
него сочинил. Помните, там есть помещик Максимов, которого
высек Ноздрев и был предан суду... Так что ж, представьте, он
претендует, что это он и был и что это его высекли». Ну может
ли это быть? Чичиков ездил, самое позднее, в двадцатых го­
дах, в начале, так что совсем годы не сходятся. Не могли его
тогда высечь...»
Но Максимов настаивает:
«У Гоголя все это только в виде аллегорическом... Ноздрев-
то ведь был не Ноздрев, а Носов, а Кувшинников... был Шквор-
нев. А Фенарди, действительно был Фенарди, только не италь­
янец, а русский Петров-с, и мамзель Фенарди была хорошень-
кая-с,... и это она вертелась, да только не четыре часа, а всега
четыре минутки-с... и всех обольстила» (IX, 526).
Конечно, Максимов явно путает, но в целом «пострадавше­
му» следует верить; да, и его Ноздрев или Носов сек в двадца­
тых годах и позже... И верить рассказу Максимова можно це
только, где он говорит о себе, но и в его воспоминаниях α
Шкворневе, а Швохнев, один из «игроков» у Гоголя. А о Фе­
нарди и Ноздрев рассказывает, что он «четыре часа вертелся
мельницею» («Мертвые души», гл. IV).
Весьма вероятно, что и фамилия капитана Картузова в
«Бесах» (VII, 36) также связана с одной репликой из «Мерт-
149»
вых душ». Когда, в связи с чичиковскими покупками крестьян
на вывод, некоторые стали выражать опасение, как бы крестья­
не не взбунтовались, то на это —
«полицмейстер заметил, что бунта нечего опасаться, что в
отвращение его существует власть капитана-исправника, что
капитан-исправник, хотя сам и не езди, а пошли только на ме­
сто себя один картуз свой, то один этот картуз погонит кресть­
ян до самого места их жительства» («Мертвые -души»,
гл. VIII)..
Вот из этого-то гоголевского к а п и т а н а с к а р т у з о м у
Достоевского мог возникнуть как бы персонифицированный
картуз — к а п и т а н К а р т у з о в .
Я вполне допускаю, что предлагаемая мной генеалогия на­
именования—Картузов— не единственно возможная. Из чер­
новых рукописей Достоевского видно, что его первоначальный
замысел о капитане Картузове позже слился с романом «Бе­
сы», и капитан Картузов стал штабс-капитаном Лебядкиным.
А вечно пьяный, буйный и растрепанный Лебядкин чем-то,* хо­
тя бы внешне, но не только внешне, напоминает героя «Опас­
ного соседа» В. Л. Пушкина, Буянова, который был —
«Растрепанный, в пуху, в к а р т у з е с козырьком...»
Образ Буянова, видимо, крепко запомнился и А. С. Пушки­
ну, когда он указал, что среди гостей на именинах Татьяны Ла­
риной был и
Мой брат двоюродный, Буянов,
В пуху, в картузе с козырьком... («Евг. Онег.», V, 26).
Не исключено, что этот Буянов «в картузе» мерцал в творче­
ском воображении Достоевского при создании образа и имени
Картузова. И еще добавим, что если Картузов — будущий Ле­
бядкин, то и этим связь данного персонажа с гоголевскими
именами не порывается, ибо и Лебядкин тоже из гнезда Гого­
ля 33.
Примечательно, что и Шестилавочная улица в Петербурге,
упоминаемая в «Женитьбе» Гоголя, служит местожительством
герою «Двойника» Достоевского и упоминается также в рома­
нах Достоевского «Униженные и оскорбленные» (III, 141 и
147) и «Идиот» (V, 450) ^
Приведенными примерами число «заимствований» Досто­
евским имен у Гоголя не исчерпывается, но, полагаю, и приве­
денных достаточно, более чем достаточно, чтобы убедиться,
что мы имеем дело не со случайными авторскими реминисцен­
циями, а с вполне осознанной и настойчиво проводимой систе­
мой наименования. Убеждает в этом и то, что Достоевский не
150
только черпает имена для своих героев из арсенала Гоголя, на
и оперирует ими по. Гоголю.
Гоголь, как известно, любит давать в тесном соседствелфо-
звища одинаково звучащие, как бы рифмующие. Таковы в
«Мертвых душах» — Митяс и Минай, Фома Большой и Фома
Меньшой, Карп и Поликарп, Харпакин и Трепакин, Перхунов-
ский и Бербендовский и др. К ним же, JB некоторой степени,
примыкают прозвища: Микита-Волокита, Вороной-Дряной,
Ляпкин-Тяпкин. В «Ревизоре» такими наименованиями явля­
ются Бобчинский и Добчинский ^,
Этот гоголевский прием не чужд и Достоевскому. Так, в ро­
мане «Идиот» на вечере у Настасьи Филипповны рассказ о «са­
мом дурном своем поступке» Ф е р д ы щ е н к о начинает с того,
что совершил его в семье И щеп ко (VI, 169)/Ищенко и Фер­
дыщенко1—чем не гоголевские Карп и Поликарп?36.
На том же вечере Тоцкий, тоже рассказывая о «самом дур­
ном своем поступке», начинает с того, что из Петербурга
ждали приезда графини Соцкой и Софьи Беспаловой с белыми
камелиями. И вот в пику им Тоцкий раздобыл у купца Трепа-
лова алые камелии XVI, 175—176). И здесь мы имеем явное
удвоение, даже два удвоения: Соцкая и Тоцкий, Беспалова и
Трепалов **ш
Также к гоголевским наименованиям, вроде Афанасия Ива­
новича и Пульхерии Ивановны восходят одинаковые отчества·
у мужа и жены или главного героя и героини в ^произведениях
Достоевского, как, например, Иволгйны Ардальон Александ­
рович и Нийа Александровна («Идиот»), Макар Алексеевич и
Варвара Алексеевна («Бедные люди») и др.
Для гоголевской ономастики также характерны имена в
отчества с инверсиями, вроде Кифа Мокиевич и Мока Кифие-
вич, этому соответствуют сокорреспонденты «Романа в девяти
письмах» Достоевского — Иван Петрович и Петр Иванович38.
И уже в^своем первом произведении «Бедные люди» До­
стоевский этот прием Гоголя пародирует. В одном из писем к
Макару Девушкину Варя. Доброселова цитирует отрывок из
прочитанной книги:
«Знаете»ли вы Ивана Прокофьевича Желтопуза? Ну вот
этот самый, что укусил за ногу Прокофия Ивановича? Иван
Прокофьевич человек крутого Характера, но зато редких доб­
родетелей; напротив того, Прокофий Иванович чрезвычайно
любит редьку с медом...».
Этот отрывок как будто со страниц Гоголя: «Желтопуз»
Достоевского — это, конечно, гоголевские Голопуз и Пупопуз,
fôl
а характеристика Ивана Прокофьевича и Прокофия Иванови­
ча — полностью в стиле гоголевских характеристик Ивана Ива­
новича и Ивана Никифоровича в повссти о том, как ати два
приятеля поссорились; также и укус в ногу Ивана Прокофье­
вича соответствует сообщению Гоголя (в той же повести) о
том, что Агафья Федосеевна откусила ухо у заседателя; имена
же и отчества — Иван Прокофьевич и Прокофий Иванович —
пародия Достоевского на именные инверсии у Гоголя.
Оригинальную пародию на инверсные имена у Гоголя на­
ходим мы и в «Идиоте», Достоевского. Мышкин спрашивает
у Лебедева:
— Извините, как вас по имени-отчеству? Я забыл.
— Ти-Ти-Тимофей.
— И?
— Лукьянович.
Все бывшие в комнате рассмеялись.
— Соврал, — крикнул племянник Лебедева, — и тут со­
врал. Его, князь, зовут вовсе не Тимофей Лукьянович, а Лукь-
ян Тимофеевич».
Лукьян Тимофеевич и Тимофей Лукьянович — одно лицо.
Но, в су щ н о с т и , тождественны друг другу и Кифа Мокиевич
и Мока Кифиевич у Гоголя. Это — ономастические двойники;
как и два Петра Ивановича Бобчинский и Добчинский, как
два рыболова помещика Петуха, Фома Большой и Фома Мень­
шой, как два попа в усадьбе Плюшкина, Карп и Поликарп,
как помещики Харпакин и Трепакин или Перхуновский и Бер-
бендовский. Повесть Достоевского «Двойник», как известно,
вся насквозь в духе и стиле Гоголя; но, оказывается, и в оно­
мастических «двойниках» Достоевского немало от гоголевской
ономастики... А когда в одном из писем Девушкина из «Бед­
ных людей» мы читаем: «...в присутствии я сижу рядом с
Емельяном Ивановичем. Это не с тем Емельяном. Этот... титу­
лярный советник» (I, 157), то мы не можем не вспомнить, что
в гоголевской «Повести о том, как поссорился...» неоднократно
повторяется: «Это не тот Иван Иванович, а другой...» (гл. VI
и VII).
Не без влияния гоголевской ономастики и бегло упомяну·
тая в «Преступлении и наказании» фамилия действительного
статского советника — Клощиток. Но об этом мы скажем осо
бо39.
У некоторых героев Достоевского подчеркнутое несоответ­
ствие между их именем и социальным положением, а иногда
и внешностью. У слуги в рассказе «Записки из подполья» имя
152
Аполлон, а в «Преступлении и наказании» человека невзрач­
ного и далеко не героического зовут Ахиллесом (V, 535). Не­
редко и несоответствие между именем героя и его отчеством:
одно—-высокопарное, часто античное, другое — заурядное,
бытовое, что порождает комический эффект. Таковы в «Веч­
ном муже» — Олимпиада Семеновна, в «Скверном анекдоте» —
Клеопатра Семеновна40.
Это тоже в стиле Гоголя, у которого аналогичные сочета­
ния очень часты: Горобець Тиберий, Хома Брут, Чертокуцкий
Пифагор, Балтазар Жевакин, Антипатор Захарович, Адель-
гейда Гавриловна, Маниловы Алкид и Фемистоклюс и др. 41 .
Экзотически звучит у Гоголя фамилия одного из танцую­
щих гостей на балу у губернатора в «Мертвых душах», грузин­
ского князя Чипчихайлидзева. Подобие и фамилии и титула
этого кавказского гостя представляет фамилия и титул тан­
цующей гостьи (тоже, видимо, с Кавказа) .на вечере у вельмо­
жи в «Двойнике» — княжны Чевчехановой (I, 244).
Вероятно, и фамилия защитника Дмитрия Карамазова.на
судебном процессе — Фетюкович не без влияния гоголевского
словечка «фетюк», которым Ноздрев то и дело обзывает свое­
го зятя Мижуева, а затем и Чичикова. Если вложить в это сло­
во то содержание, которое оно имеет у Ноздрева: «Фетюк, про­
сто! Никакого прямодушия, ни искренности», то «прелюбодею
мысли», Ф е т ю к о в и ч у, не верящему даже в то, что он сам
говорит; очень подходящая фамилия от слова ф е т ю к , кото­
рое, кстати сказать, в письмах Достоевского встречается ча­
сто.
И Аким Акимович из «Записок из Мертвого дома» не без
некоторой связи с Акакием Акакиевичем из «Шинели» Гоголя.
Обследователь героев Достоевского с медицинской точки зре­
ния, В. Чиж об Акиме Акимовиче пишет: «...свое обычное за­
нятие... он мог исполнить хорошо, потому что он отдавал это­
му занятию все свое усердие и внимание и ничем не отвлекал­
ся. Но он справлял свою работу как машина, все на один и
тот же лад, не будучи в состоянии в ней что-нибудь изме­
нить» 42.
Таким же был и Акакий Акакиевич, который безукоризнен­
но переписывал канцелярские бумаги, но когда ему предложи­
ли сделать в ьгих очень незначительные изменения, он оказался
к этой «самостоятельной» работе совершенно неспособен и по­
просил оставить его только на переписке.
Аким Акимович Достоевского и Акакий Акакиевич Го­
голя сходны не только своим духовным обликом (предельно
153
ограниченный кругозор и автоматизм в работе), созвучием
имен (Ак-акий и Ак-им), но и тем еще, что у каждого из них
имя и отчество тождественны. Последнее обстоятельство пред­
ставляет особый интерес, так как и у Гоголя и у Достоевского
очень много персонажей с тождественными именем и отчест­
вом43.
Каждое такое имя-отчество, в разных аспектах, заслужи­
вает специального рассмотрения, но здесь интересно отметить,
что и этот ономастический прием родствен гоголевскому.
Близость ономастических приемов Гоголя и Достоевского
проиллюстрируем еще одним курьезным примером.
Гоголевский городничий из «Ревизора», взяточник и хан­
жа, оправдывает свое взяточничество, между прочим, и тем,
что он зато «в вере тверд» и, действительно, как только над
ним нависает гроза, он восклицает: «Выносите, святые угод­
ники!». Примечательно при этом, что среди «святых угодни­
ков» городничий особо выделяет А н т о н и я преподобного:
«Боже мой, мать ты моя пресвятая! Преподобный Ан­
тоний!».
Запрещенная цензурой эта реплика не вошла в оконча­
тельный текст «Ревизора», но ее наличие в первоначальном
варианте, конечно, не случайно: тому, кого зовут Антоном Ан­
тоновичем, естественно взывать о помощи к угоднику с ним
с о и м е н н о м у , который как бы является его небесным по­
кровителем.
И это же имя городничего — Антон — обыграно еще раз в
комедии Гоголя. Купцы, жалуясь Хлестакову на городничего,
упоминают и о том, что «именины его бывают на Антона, и
уж, кажись, всего нанесешь... Нет, ему еще подавай: говорит,
и на Онуфрия его именины. Что делать? и на Онуфрия не­
сешь».
По святцам, день Антония преподобного приходится на
10 июля, и в этот день Антон Антонович имел резон справлять
свои именины, но откуда у него претензия справлять их дваж­
ды и что общего между Антоном и Онуфрием? А то, что 28 сен­
тября день одновременно и Антона и Онуфрия. И вот это-то
дает городничему повод »праздновать свои именины и на Ан­
тона и на Онуфрия... '
И совершенно такой же необычный случай в «Селе Степан-
чикове» у Достоевского. Помещик Бахчеев рассказывает о Фо­
ме Фомиче Опискина:
«Каков гусь? Восьмилетнему мальчику в тезоименитстве
позавидовал! «Так вот нет же, говорит, и я именинник. — «Да
164
ведь будет Ильин день, а не Фомин». «Нет, говорит, я тоже в
этот день именинник!» (II, 445).
Близость ономастики Достоевского к гоголевской можно
было бы показать еще на многих примерах, но, полагаю, что и
приведенных достаточно для показа, как разнообразно и свое­
образно использовал Достоевский не только имена и фамилии
героев Гоголя, но и его ономастические приемы, почти.всю его
ономапоэтику.

Платоны Толстого и Достоевского


Назвав Каратаева Платоном, Толстой хотел дать этим име­
нем определенную квалификацию своего героя, оценку его как
самобытного русского Платона. Несущественно, что этот Пла­
тон не имеет «своих слов» и говорит только народными изре­
чениями, но зато «это были те народные изречения, которые
кажутся столь незначительными, взятые отдельно, и которые
получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказа­
ны кстати» («Война и мир», т. IV, ч. I, гл. XIII).
И хотя сам Каратаев не мог бы последовательно изложить
свое мировоззрение, оно у него безусловно имелось, стройное
и цельное:
«Жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла
как отдельная жизнь: она имела смысл только как частица
целого, которое он постоянно чувствовал» (там же).
И к этому своему мировоззрению, вернее; мироощущению,
Каратаев умеет приобщить и окружающих. Пьер Безухов, при­
слушиваясь и присматриваясь к Каратаеву, «чувствовал, что
прежде разрушенный мир теперь с новой красотой, на каких-
то новых и незыблемых основах, двигался в его душе».
Уже одних этих (а кроме них у Толстого и ряд других ана­
логичных) характеристик Каратаева достаточно, чтобы по­
нять, что имя мудреца дано ему автором не случайно. В этом
окончательно убеждает и то, что в одном из ранних предшест­
венников Каратаева, можно сказать, его художественном ва­
рианте, Толстой вскрывает связь своего героя с греческим Пла­
тоном.
Мы имеем в виду капитана Хлопова из рассказа Толстога
«Набег», того самого Хлопова, который внушает рассказчику
«Набега» те же чувства, что и Каратаев Пьеру Безухову:
«В фигуре капитана было очень мало воинственного, но за­
то в ней было столько истины и простоты, что она необыкно­
венно поразила меня» («Набег», гл. X). 44 ,
16*
« И с т и н а и п р о с т о т а » — ведь почти такими же сло­
вами характеризует Безухов и Каратаева — «олицетворение
духа п р о с т о т ы и п р а в д ы».
Примечательно, что в соответствии с мировоззрением Тол­
стого, на каждой новой фазе меняются и его Платоны. Имя со­
храняется, но мудрость обладателя этого имени уже несколь­
ко иного рода. И если в эпоху создания «Войны и мира» Пла­
тон для Толстого — Каратаев, то ко времени окончания «Анны
Карениной» и кануна «Исповеди» Платон для него — «хоро­
ший мужик», Платон Фоканыч:
«Левин разговорился с подавальщиком сена Федором об
этой земле и спросил, не возьмет ли землю на будущий год
Платон.
— Цена дорога. Платону не в'ыручить...— отвечал мужик...
— Да как же Кириллов выручает?
— Митюхе (так презрительно назвал мужик дворника),
Константин Дмитриевич, как не выручить. Этот нажмет, да
свое выберет. Он хрестьян^на не пожалеет. А дядя Фоканыч
(так он звал старика Платона) разве станет драть шкуру с че­
ловека? Где в долг, где и спустит, ан и не доберет.
— Да зачем же он будет опускать?
— Да так, значит, — люди разные: один человек только
для нужды своей живет, хоть бы Митюха, только брюхо на­
бивает, а Фоканыч — правдивый старик. Он для души живет,
бога помнит.
— Как бога помнит? Как для души живет? — почти вскрик­
нул Левин.
— Известно как: по правде...» («Анна Каренина», ч. VIII,
гл. XI).
Слова мужика о Платоне Фоканыче произвели на Левина
сильнейшее впечатление:
«Разве не видно ясно в развитии теории каждого филосо­
фа, что он вперед знает так же несомненно, как и мужик Фе­
дор... главный смысл жизни и только сомнительным умствен­
ным путем хочет вернуться к тому, что всем известно?» (там
же, гл. XIII).
Эта аналогия между мудрецом и мужиком, между воззре­
нием Фоканыча и «теорией каждого философа», явно сигнали­
зирует, что и у Фоканыча имя знаменитого мудреца не без
значения...
Но Платон, как известно, был не просто философом, а фи­
лософом направления идеалистического. И именно в этом ас­
пекте Достоевским использовано его имя в рассказе «Бобок»,
156
в описании разговора, уже на том свете, покойников.
«Ведь мы умерли, а между тем говорим; как будто и дви­
жемся?... Что за фокусы?
— Это, если бы пожелали, барон, мог бы вам лучше меня
Платон Николаевич объяснить.
— Кто такой Платон Николаевич?
— Платон Николаевич, наш доморощенный философ, ес­
тественник и магистр. Он несколько философских книжек пу­
стил... Он объясняет это самым простым фактом... Тело здесь
еще раз как будто оживает, остатки жизни сосредоточены, но
только в сознании... и продолжается еще месяца два или три...
Иногда даже полгода» (X, 354).
Конечно, не случайно у этого «философа» имя Платон, как
не случайно и то, что философствует он о посмертной жизни
и что его философия, хотя он «естественник», с сильным идеа­
листическим душком: не бытие определяет сознание, а, напро­
тив, «все сосредоточено... в сознании» Имя Платона Николае­
вича, тематика его философии, ее резко выраженная идеали­
стическая направленность — все ассоциируется с античным
идеалистическим философом Платоном.

Иностранные имена героев Достоевского

Хорь походил более ная Гете, Калиныч бо-


лес на Шиллера. И. Тургенев

Русские писатели вообще, а современные Достоевскому в


частности, любили характеризовать действующие лица своих
произведений именами общеизвестных литературных героев.
Нередко они пользовались при этом и произведениями зару­
бежных писателей, но русифицировали иностранные имена
или специфически русскими отчествами, или увязывая их с
русской топонимикой. Таковы, например, наименования: «Гам­
лет Щигровского уезда»' Тургенева, «Леди Макбет Мценского
уезда» Лескова, «Русский Фауст» Н. И. Хмельницкого, «Гам­
лет Сидорович и Офелия Кузьминична» Ленского и др. Подоб­
ных именных характеристик не чуждался и Достоевский, у ко­
торого, например, вторая глава первой чагсти «Бесов», посвя­
щенная Николаю Ставрогину, названа «Принц Гарри», по име-
157
ни героя исторической хроники Шекспира «Король Генрих IV».
Обычно такие уподобления Достоевский предпочитает делать
не от своего имени, а.устами своих героев. Так, принцем Гарри
называет Ставрогина Степан Трофимович Верховенский (VII,
44 и 135); Петр Степанович Верховенский называет капитана
Лебядкина Фальстафом (VII, 198), да и сам Лебядкин так се­
бя именует (VII, 279) 45.
Федор Карамазов, представляя Зосиме своих сыновей,
Ивана и Дмитрия, говорит: «Это мой почтительнейший, так
сказать, Карл Мор, а вот этот... уже непочтительнейший Франц
Мор, — оба из «Разбойников» Шиллера, а я, я сам в таком слу­
чае уж von Moor» (IX, 92). Сам же Дмитрий Карамазов назы­
вает себя шекспировским Йориком: «Мне так грустно, так
грустно,. Горацио... Ах, бедный Иорик! Это я, может быть,
Йорик и есть» (IX, 506) 46.
В «Двойнике» Голядкин-младший иронически говорит о Го-
лядкине-старшем: «Это наш русский Фоблаз... позвольте вам
рекомендовать молодого Фоблаза» (I, 329) 47. А при встрече
с Настасьей Филипповной о себе, генерале Епанчине иотцекня-
Зя Мышкина Иволгин рассказывает: «Мы были трое неразлуч­
ные, так сказать, кавалькада: Атос, Портос и Арамис» (VI,
126) **. А «слишком даже замечательная в своем роде женщи­
на», приятельница Бланш, в своем кружке называлась Thé-
rèse philosophe (IV, 416) 49. И в рассказе Достоевского «Чужая
жена и муж под кроватью» ревнивый муж, обнаруженный в
чужой квартире, говорит: «На роман похоже... Смешно, стран­
но! Ринальдо Ринальдини, некоторым образом...» (I, 628) 50.
Число подобных именных характеристик можно было бы
увеличить, но гораздо больший интерес представляют те слу­
чаи, когда Достоевский своих героев не просто уподобляет ге­
роям других произведений, но и присваивает им чужестранные
имена. И это. он делает на протяжении всего творчества, начи­
ная уже с первого произведения.
В доме, где проживает Макар Девушкин из «Бедных лю­
дей», слуги — Тереза и Фальдони. Откуда в этом доме, насе­
ленном сплошь русскими, эти иностранцы? А вот откуда.
Еще в 1790 году, будучи в Лионе, Карамзин в «Письмах
русского путешественника» писал: «Кто, будучи здесь, не
вспомнит... о несчастнейших любовниках, которые двадцать
лет перед сим умертвили себя в Лионе»51.
С «Письмами русского путешественника», как и с другими
произведениями Карамзина, Достоевский был хорошо знаком
еще с отроческих лет, когда и отец его и мать читали произве-
158
дения Карамзина старшим детям вслух52. И данью Достоев­
ского этим отроческим впечатлениям является то, что уже в
его первом произведении зазвучали имена со страниц Карам­
зина— Тереза и Фальдони.
Добавим и то, что в 1798 году вышел в Париже роман фран­
цузского писателя Леонара «Тереза и Фальдони или «Пись­
ма двух любовников, живших в Лионе». Роман этот был пере­
веден на русский язык в 1804 году, свыше сорока лет до вы­
хода «Бедных людей».
Какую за это время образы героев Леонара претерпели
трансформацию: Тереза — «худая, как общипанный чахлый
цыпленок», а Фальдони — «чухна какая-то, кривой, курносый,
грубиян», и они не только друг в друга не влюблены, но посто­
янно «чуть не дерутся» (I, 91—92).
В такой трансформации образов, а также в том, что Тереза
и Фальдони, которые, как указывается в предислсхвии к рома­
ну Леонара, «были для любимейших наших писателей укра­
шением их сочинений», у Достоевского уже не герои произве­
дения, а слуги героев, В. В. Виноградов правильно усматривает
симптомы перехода от сентиментальных тем и героев к темам
и героям натуральной школы53.
Но Достоевский, добавим, пародирует не только роман Лео­
нара, но в некоторой степени и рассказ М. Воскресенского
«Замоскворецкие Тереза и Фальдони». В этот рассказ, появив­
шийся за три года до «Бедных людей» (он напечатан в «Лите­
ратурной газете» в 1843 г., № 7), вплетен сюжет, многими чер­
тами предвосхищавший первый роман Достоевского. Не толь­
ко быт действующих лиц, но и дом, где проживают герои рас­
сказа Воскресенского, очень сходны с бытом героев романа
Достоевского и местожительством Девушкина и Добросело-
вой54. Однако имеется существенное и принципиальное отли­
чие: в рассказе Воскресенского «Тереза и Фальдони» (Клав­
дия и Антон) остаются друг в друга влюбленными, у Достоев­
ского же Тереза и Фальдони, как мы уже сказали, постоянно
друг с другом ссорятся.
Для ономастических приемов Достоевского очень показа­
тельно имя де-Грие в «Игроке». В. Дороватовская-Любимова
в своей работе «Французский буржуа» ставит вопрос о де-
Грие: «Почему этот буржуа оказался маркизом, почему под­
лец и процентщик носит имя благородного героя повести абба­
та Прево «Манон Леско»? И отвечает совершенно правильно,
что прославленные имена лишь «маски благородства, красоты
и героизма, которые надевают французские буржуа», «одеж-
169
да, доставшаяся им по наследству»55. Именно в применении
к де-Грие Достоевский примечает: «Только у французов и, по­
жалуй, у некоторых других европейцев так хорошо определи­
лась форма, что можно глядеть с чрезвычайным достоинством
и быть самым недостойным человеком» (IV, 313). Добавим, что
французский буржуа опошлил не только имя героя романа
Прево, щ и имя его героини: «Манон Леско» стала названием
фасона дамского чепчика в магазине мод француженки Леру
(1.5).
Под стать французу де-Грие итальянец Барберини. Еще до
Грие Бланш «появилась сперва с одним итальянцем, каким-то
князем с историческим именем что-то вроде Барберини или
что-то похожее. Человек, весь в перстнях и бриллиантах, и да­
же не фальшивых» (IV, 336—337). Больше о нем ничего не
сказано, но и сказанного достаточно, чтобы понять, что этот
итальянец — выродок когда-то действительно знаменитого
флорентийского рода. Впрочем, возможно, что он и не Барбе­
рини, а только «-вроде того», «что-то похожее». А что стоит это,
не без удивления сделанное, указание, что перстни и брилли­
анты этого князя были д а ж е не фальшивыми.
По-иному, но не менее гнусен еще один титулованный ге­
рой в «Игроке» — прусский барон Вурмергельм. Впрочем, в
романе больше уделено внимания его жене. Баронесса Вур­
мергельм, рассказывает главный герой «Игрока», «имеет обык­
новение идти прямо на меня, как будто бы я был ч е р в я к, ко­
торого можно ногою давить» (IV, 321). Учитывая чуткость До­
стоевского к именам героев любимых им писателей, полагаем,
что Вурм (первая часть фамилии Вурмергельм) ассоцииро­
вался у него с фамилией секретаря президента Вурма, одного
из самых отрицательных героев драмы Шиллера «Коварство
и любовь». Этот «Вурм-червь» еще более конкретизируется
указанием, что баронесса Вурмер — гельм наступала на
встречных, как на червяков. Подходящая для типичного прус­
сака и вторая часть его фамилии — Helm (шлем, каска).
В отличие от французского маркиза де-Грие, итальянского
князя Барберини, немецкого барона Вурмергельма, племянник
английского лорда Астлей обрисован Достоевским с большой
симпатией. Достоевский мог услышать в 1862 г. эту фамилию
в Лондоне, где еще до второй половины XIX в. существовал
знаменитый цирк Астлея, вошедший даже в поговорку. Цирк
Астлея упоминается в 52-й главе романа Теккерея «Ярмарка
тщеславия», который Достоевский прекрасно знал. Но правдо­
подобно и предположение Г. М. Фридлендера, что эта фами-
160
лия запомнилась Достоевскому из романа Э. Гаскел «Руфь»
(печатавшегося в журнале Достоевского «Время», 1863, № 4),
где Астлеи перечислены среди знатнейших английских фами­
лий56.
К Амалии из «Разбойников» Шиллера восходят, если не
все, то многие «Амалии» в произведениях Достоевского. Под­
тверждение этому находим в его фельетоне «Петербургские
сновидения в стихах и прозе», где мы читаем: «И чего я не
перемечтал в моем юношестве... Только что кончу, бывало, слу­
жебные часы, бегу к себе на чердак... развертываю Шиллера
и мечтаю, и упиваюсь... и воображаю перед собой Елизавету,
Луизу, Амалию... Звали ее, впрочем, не Амалией, а Надей, ну
да пусть она так и останется для меня навеки Амалией». Здесь
Амалия звучит почти нарицательно, это больше прозвище, чем
имя57. Эта Надя наяву и в прозе — Амалия в стихах и сновиде­
ниях. И такая же недоступная «Амалия» — пятая дочь генера­
ла, по которой в юности вздыхал Лембке, но... «Амалию все-
таки выдали... за одного старого заводчика» (VII, 327). И она
же, шиллеровская Амалия, Амальхен из «Игрока», оставшая­
ся до 35-летнего возраста верной тому, кого она избрала в
юности (IV, 308).
А мадам Жубер из «Униженных и оскорбленных» (III, 162)
не случайная однофамилица мадам Жубер из романа Шар­
лотты Бронте «Джен Эйр». Напомним, что роман Бронте, на­
печатанный на русском языке впервые в «Отечественных за­
писках» (1849, т. 64), Достоевский читал в Петропавловской
крепости и написал о нем брату: «...английский роман чрезвы­
чайно хорош»58.
Особый интерес представляет имя девочки в «Униженных
и оскорбленных» — Нелли. Литературная родословная этого
образа довольно сложная. Уже больше восьмидесяти лет тому
назад А. Кирпичников указал, что «в нем есть нечто от гетев-
ской Миньоны из «Ученических годов Вильгельма Мейсте-
ра»59. К этой же гетевской Миньоне, указывает Мариэтта Ша-
гиня'Н, восходят и Фенелла из романа «Певирил Рик» Вальте­
ра Скотта и Нелли из романа «Лавка древностей» Диккенса60.
Для нас особый интерес представляет диккенсовская Нелли,
тезка героини Достоевского. Впрочем, и имя героини Вальте­
ра Скотта, Фенелла, также очень близко к имени героини До­
стоевского. При сопоставлении Нелли Достоевского с Нелли
Диккенса и Фенеллой Вальтера Скотта уместно вспомнить ин­
тереснейшее указание Любови Федоровны Достоевской, что
ее отец, «забывший фамилию своей жены и лицо своей воз-
6. Заказ 2648 161
любленной, помнил все имена героев Диккенса и Вальтера
Скотта, произведшие на него впечатление в юности»61.
О том же, какое сильное впечатление произвели на Досто­
евского образы дедушки и внучки из «Лавки древностей», име­
ется множество свидетельств. Ограничусь двумя. В «Дневнике
писателя» за 1873 г. (гл. IX) Достоевский говорит: «Диккенс
создал «Пиквика», «Оливера Твиста» и «Дедушку и внучку»
в «Лавке древностей». Так из всего романа «Лавка древно­
стей» Достоевский особо выделяет «дедушку и внучку». А вот
как Достоевский устами Ламберта говорит о них в «Подрост­
ке» Долгорукому:
«Помните вы... там одно место в конце, когда они — сумас­
шедший этот старик и эта прелестная тринадцатилетняя де­
вочка, внучка его... приютились, наконец, где-то на краю Анг­
лии близ какого-то готического средневекового собора... Знае­
те, тут нет ничего такого, в этой картине, у Диккенса, совер­
шенно ничего, но этого вы ввек не забудете, и это осталось во
всей Европе...» (VIII, 483).
Естественно, что образы «дедушки и В'нучки» Диккенса, в
такой степени потрясшие душу Достоевского, отразились в об­
разах дедушки и внучки в «Униженных и оскорбленных», и
имя героини Достоевского Нелли — прямое указание на ее ли­
тературный прототип.
Иностранные имена для своих персонажей Достоеьский за­
имствовал не только у иностранных писателей, но и у русских.
Таковы три пушкинских имени: Бопре в «Зимних заметках о
летних впечатлениях», Карл Меер в «Неточке Незвановой»,
Фальбала в «Двойнике», и одно гоголевское имя — Крестьян
Иванович в том же «Двойнике». Нет надобности останавли­
ваться на Бопре, ибо Бопре Достоевского, преуспевающий бур­
жуа (банкир), кроме фамилии, не имеет ничего общего с неза­
дачливым «воспитателем» Гринева в «Капитанской дочке». Не
имеют также ничего общего, кроме имени и фамилии, бездар­
ный балетный фигурант Карл Меер Достоевского и содержа­
тель пансиона Карл Меер в «Истории села Горюхина».
Иное дело — Фальбала (бегло упоминаемая в «Графе Ну­
лине» содержательница пансиона) и Христиан Иванович (док­
тор в «Ревизоре» Гоголя). Что именно их имена использованы
Достоевским в «Двойнике» не подлежит никакому сомнению,
но об этом мы уже говорили62.
Достоевский для наименования своих героев пользуется не
только именами литературных героев иностранных писателей,
но подчас и именами самих писателей. В «Преступлении и на-
162
казании» упоминается некий Иван Иванович Клопшток. Сугу­
бо русские имя и отчество в сочетании с фамилией знаменито­
го немецкого поэта звучат не только иностранно, но и странно.
Достоевский здесь явно следует традиции Гоголя, в «Невском
проспекте» которого в соседстве с заурядными фамилиями —
Пискарев и Пирогов — курьезно звучат Шиллер и Гофман,
тем более, что фамилиями немецких романтиков наделены
жестянщик и сапожник, изображенные сугубо реалистически63.
О Клопштоке у Достоевского имеется лишь одно беглое
упоминание, но очень характерное: этот действительный стат­
ский советник не заплатил Софье Мармеладовой за шитье ру­
башек и «погнал ее, затопав ногами, и обозвал неприлично под
видом, будто бы рубашечный ворот сшит не по мерке и кося­
ком» (V, 21). Этим рассказом Достоевский как бы говорит —
вот, значит, каковы они в реальной действительности, эти,
только по имени лишь романтики, так называемые Клопшто-
ки...
В «Правде и поэзии моей жизни» (ч. I, кн. 2) Гете расска­
зывает о КлсшштО'ке: «Сначала удивлялись, как такой замеча­
тельный человек носит такую странную фамилию, но к этому
скоро привыкли и перестал« заниматься значением этих сло­
гов». По-немецки «клопштосс», как и «клапштосе», означает
особый удар кием в бильярдной игре. Но для Достоевского,
всегда склонного семантизировать фамилии, и само звучание
фамилии «Клоп-шток» не без значения64.
Свидетельством того, что при создании «Преступления и
наказания» писатель Клопшток был в памяти Достоевского,
является упоминание в черновиках романа фамилии книгоиз­
дателя Чебарова, который Клопштока издал 65 .
Не без значения и фамилия Шписс в повести «Хозяйка».
Как (в начале повести) фамилия Кошмаров соответствует вла­
дельцу дома, где Ордынов пережил столько кошмаров, так
(в конце повести) новому квартирохозяину соответствует фа­
милия Шписс. Немецкий писатель Шписс Христиан Генрих —
автор романов, популярных в мещанских кругах66, и быть его
однофамильцем к лицу добронравному немцу-мещанину и его
дочке, тихой мещаночке Тинхен.
Наделив русского действительного статского советника фа­
милией автора «Мессиады», Достоевский тем же порядком, по
контрасту, именует «развеселого» коллежского асессора фами­
лией Мильбуа, по созвучию с фамилией французского элегиче­
ского поэта Мильвуа (VII, 461) 67 , а владелицу магазина дам­
ских мод фамилией французского социалиста-утописта Леру
6* ш
(II, 527—529). Пьер Леру, сперва приверженец утописта Сен-
Симона, а затем создатель собственной теории так называе­
мого христианского социализма, был в 40-х годах XIX в. в Рос­
сии весьма популярен. «Белинский, — рассказывает И. С. Тур­
генев,— услышит что-нибудь, что ему очень понравится, ка­
кое-нибудь место из Жорж-Занда или П. Леру — тогда он вхо­
дил в моду и о нем таинственно (!) переписывались под име­
нем Петра Рыжего — услышит и тотчас попросит списать ему
это место...»68. Достоевского Пьер Леру тогда тоже интересо­
вал и, если двадцать лет спустя, в 1867 г., уже при полной пе­
ремене политических воззрений Достоевского, Пьер Леру, ко­
торого он лично видел и слышал в Женеве на первом конгрес­
се «Лиги мира и свободы», произвел на него отрицательное
впечатление, то в 1847 г., когда Достоевскому идеи утопиче­
ского социализма были особенно близки, Пьер Леру был для
него одним из «властителей дум». Но и тогда Достоевский не
остановился перед тем, чтобы фамилией модного французско­
го мыслителя наделить французскую владелицу магазина мод.
Подобного рода сближения, которые нам теперь могут по­
казаться странными, были в стиле того времени, когда До­
стоевский в «Слабом сердце» ассоциировал французского уто­
писта с французской владелицей магазина, а Тургенев в «Хо­
ре и Калиныче» сделал не менее разительное сопоставление:
«Хорь походил более на Гете, Калиныч более на Шиллера»69.
Конечно, подобно тому, как в «Невском проспекте» «Шил­
лером» и «Гофманом» Гоголь не имел никакого намерения ума­
лить самих Шиллера и Гофмана, а только высмеивал опошле­
ние этих славных имен, так и Достоевский, именуя заурядных
людей Клопштоком, Шписсом, Мильбуа (Мильвуа), Леру, ме­
тил не в них, а в прикрывающихся их именами, не в подлин­
ных, а в так называемых Клопштоков, Шписсов, Мильвуа,
Леру.
Это явствует, между прочим, и из того, в каком окружении
упоминается у Достоевского фамилия Фейербах. Маслобоев,
одно из действующих лиц романа «Униженные и оскорблен­
ные», рассказывает: «...У красавицы был влюбленный в нее
идеальный человек, братец Шиллеру, поэт, в то же время ку­
пец, молодой мечтатель, одним словом, вполне немец Фефер-
кухен какой-то» (III, 236). Продолжая свой рассказ, Маслобо­
ев, будто по забывчивости, это же лицо называет и Фрауен-
мильхом, и Фейербахом (III, 237), и Брудершафтом (III, 238).
Чередующиеся с Фейербахом, Феферкухен, Фрауенмильх,
Брудершафт свидетельствуют, что не о собственно Фейербахе
164
здесь речь, а о тех (имя же им легион), которые кажутся идеа­
листами и романтиками («идеальный человек, братец Шилле­
ру, поэт»), а в действительности ловко устраивают свои дела
(«в то же время купец»), словом, о тех, которые лишь "по моде
«фейербашничают» (словечко самого Достоевского)70.
Имена Феферкухен, Фрауенмильх, Брудершафт звучат как
водевильные, и об этом следует упомянуть потому, что Досто­
евский давал подчас водевильные названия не только своим
произведениям («Честный вор», «Дядюшкин сон», «Скверный
анекдот», «Чужая жена и муж под кроватью», «Вечный муж»
и др.), но и своим героям. Образцы для таких наименований
обильно представляла сама действительность, как на это ука­
зывает водевилист Ф. А. Кони: «Нынче и великие имена ав­
торские, даже исторические знаменитости встречаются только
на вывесках да в газетных объявлениях:
«Фридрих Шиллер — шьет жилетки,
Погребиик у нас — Вольтер,
Беранже печет конфетки,71
Мор —-комический актер.
Гёте — есть в Коломне слесарь,
И ко всем еще бедам
Нынче даже Юлий Цезарь72
Райский делает бальзам».

Все эти лица в тогдашнем Петербурге действительно су­


ществовали,^ подобных, комически не соответствующих их об­
ладателям, имен в произведениях Достоевского немало. Но
как эти имена были оригинально использованы Достоевским —
уже особая проблема, и ей мы посвятим следующий очерка

Водевильные имена
Странное и, казалось бы, совершенно невозможное сопо­
ставление: Достоевский и... водевиль, один из самых трагедий­
ных в мире писателей и легковеснейший из комических жан­
ров. Но, во-первых, мы имеем в виду только раннего Достоев­
ского, того Достоевского, который еще не создал ни одного
романа — трагедии, и, во-вторых, сам Достоевский, уже и в
зрелую пору своего творчества, полагал, что «нет такого пред­
мета на земле, на который нельзя было бы посмотреть с ко­
мической точки зрения»73.
Напомним еще, что в то время, когда Достоевский вступил
на литературную арену, на водевильный жанр был взгляд со-
165
вошенно иной, чем в более позднее время. И еще напомним,
что близкие и дружившие с молодым Достоевским, его почти
однолетки, Григорович и Некрасов начали свой литературный
путь с водевилей. Не пренебрегал водевильным жанром и Бе­
линский, а только указывал на желательность его демократи­
зации и приближения к русскому быту и нравам.
Среди произведений Достоевского водевилей, в прямом
смысле этого слова, нет, но он к этому жанру в 60-х годах (да
и позже) питал склонность. Так в письме к артистке комедий­
ного жанра, сестре водевилиста Куликова, Достоевский пи­
шет: «Если бы у меня был хоть малейший талантишка напи­
сать комедийку, я бы написал для вас. Хочу попробовать»74.
Такой «комедийки» Достоевский, как известно, не написал,
но некоторые его ранние рассказы не только своими сюжета­
ми, но даже и самыми названиями явно комедийного и даже
водевильного характера. Таковы: «Елка и свадьба», «Чужая
жена и муж под кроватью», «Дядюшкин сон», «Крокодил»,
«Необыкновенное событие, или Пассаж в пассаже», «Скверный
анекдот», «Честный вор».
О водевильном характере этих наименований свидетельст­
вует сходство с ними водевилей Хмельницкого, Кони, Ленско­
го, Каратыгина, Григорьева.
Так, название рассказа Достоевского — «Дядюшкин сон»
напоминает нам названия водевилей: «Дядюшка на трех но­
гах» Каратыгина, «Дядюшкина тайна» Ленского, «Комедия с
дядюшкой» П. Григорьева, «Еще комедия с дядюшкой, или
Водевиль с племянником» (его же).
А с рассказом Достоевского «Чужая жена и муж под кро­
ватью» сходны, и специфичностью комедийной ситуации и на­
званием, водевили: «Муж в камине, а жена в гостях» Кони и
«Жена за столом и муж под полом» Каратыгина.
Среди неосуществленных замыслов Достоевского был и та­
кой, который он заранее назвал «Сбритые бакенбарды». Мы не
знаем содержания этого нереализованного произведения, но
примечательно, что и его название перекликается с двумя со­
временными Достоевскому комедиями: «Сбритая борода»
П. Григорьева и другой комедии под этим же названием Смир­
нова75.
И уже не просто сходно, а прямо тождественно название
рассказа Достоевского — «Честный вор» и водевиля Ленского
под этим же названием. Показательно, что и имена некоторых
персонажей из произведений Достоевского (и не только ран­
них) перекликаются с именами водевильных персонажей, как,
166
например, Брудершафт, Феферкухен, Фрауенмильх — в «Уни­
женных и оскорбленных», Бородуев — в «Дядюшкином сне»,
Бурдовский — в «Идиоте» и др.
Мы не можем категорически утверждать, что лицемерный
и развратный аббат Гуро (из «Подростка»), живший с ма­
терью Ламберта, связан с Риго из водевиля Ленского — «Два
мужа», хотя оба эти персонажа сходны между собой и харак­
тером и распутным поведением (Риго выдает себя за мужа
чужой жены, а знающие его называют «мужем всех жен») и
даже, по инверсии, фамилией (Гу-ро и Ри-го). Но уже, во вся­
ком случае, та характеристика, которую Мышкину дает кня-.
гиня Белоконская: «И хорош, и дурен...» (VI, 127) прямо дуб­
лирует название одного из водевилей Ленского — «И хороша,
и дурна...».
Вне всякого сомнения, что тщательное обследование про­
изведений Достоевского, особенно ранних, вскрыло бы в них
множество перекликов с современными ему водевилями, tio
эта тема уже за пределами нашего очерка, задача которого
только установить, что в арсенале имен персонажей Достоев­
ского есть вклад и от ономастики водевилей...

ОДНОИМЕННЫЕ ГЕРОИ
Достоевский любит возвращаться к од­
ним и тем же лицам по несколько раз и про­
бовать с разных сторон те же характеры и
положения.
Н. Добролюбов. Забитые люди.

Эта мысль Добролюбова, взятая нами эпиграфом, не толь­


ко верна, но и дальновидна. Верна, — потому, что она под­
тверждается на большом числе примеров из произведений До­
стоевского, а дальновидна — потому, что, когда Добролюбов
эту мысль высказал (в 1861 году), он тогда еще не мог распо­
лагать тем обширным материалом из произведений Достоев­
ского, которым теперь располагаем мы.
Из этих повторяющихся образов мы ограничимся рассмот-
167
рением только одноименных персонажей, и то не всех, а
лишь наиболее характерных и типических (в алфавитном по­
рядке).
Акулина Панфиловна. В повести «Дядюшкин сон» Акулина
Панфиловна — самая большая сплетница в городе, к которой
другая сплетница спешит, чтобы ей «все рассказать» (II, 319);
в «Селе Степанчикове» Акулина Панфиловна снова упомина­
ется (II, 471) 76 . Идентичны в названных повестях и следу­
ющие лица: Афанасий Матвеевич, муж Москалевой, и Афана­
сий Матвеевич, дядюшка Егора Ильича Ростанева; Григорий
(«Гришка»), камердинер Бахчеева, и Григорий («Гришка»),
камердинер Москалева; Прасковья Ильинична, дама из Мор-
дасова, и Прасковья Ильинична — Ростанева.
Полагаю, обилие повторяющихся наименований объясняет­
ся не только тем, что «Дядюшкин сон» и «Село Степанчиково»
писались, как свидетельствует Врангель, одновременно. Не
исключено, что по первоначальному замыслу Достоевского эти
повести — части одного большого произведения.
Алексей и Алексей Егорович. Оба — камердинеры: первый
у Епанчиных (в «Идиоте»), второй у Варвары Петровны Став-
рогиной (в «Бесах»).
Алена Фроловна и Ульяна Фроловна. Это, конечно, одно и
то же лицо: в «Бедных людях» —няня Вареньки Добросело-
вой, в «Бесах» — няня Лизы Тушиной. Ее прообраз, как ука­
зывает в своих воспоминаниях брат писателя, Андрей Михай­
лович— няня в доме Достоевских, Алена Фроловна.
Анна Федоровна. В «Бедных людях» она фигурирует как
сводница, фамилия ее не указана. В «Подростке» — Анна Фе­
доровна по фамилии Столбеева.
Аркадий. Нефедевич из «Слабого сердца» и Долгоруков
из «Подростка». Что, казалось бы, между ними общего? Но вот
Достоевский наделяет их одной и той же фантастической гре­
зой о том, как город над Невой испаряется и «новый город
складывался в воздухе» (ср. I, 560—561, VIII, 151). И это «ви­
дение», роднящее обоих Аркадиев, Достоевский уже от своего
лица еще в 1861 году описал в статье «Петербургские снови­
дения в стихах и прозе».
Астафиц Иванович. С. Д. Яновский в «Воспоминаниях о До­
стоевском» рассказывает, что у Достоевских «проживал в ка­
честве слуги известный всем нам и нами очень любимый от­
ставной унтер-офицер Евстафий, имя которого Федор Ми­
хайлович отметил теплым словом в одной из своих по­
вестей» тг.
168
Яновский, конечно, имеет в виду рассказчика в повести
«Честный вор», Астафия Ивановича, «из отставных солдат»
(I, 564). Этот же Астафий, но уже под именем — Евстафий —
слуга Каролины Ивановны в «Двойнике» (I, 347).
Астафьев. Писарь в «Униженных и оскорбленных»; он же
Остафьев, тоже писарь в «Двойнике» (I, 319, 322).
Афимья. С фамилией Скапидарова — солдатка, сломавшая
ногу (в «Крокодиле», IV, 281); Афимья, уже без фамилии, кре­
постная в доме родителей Зосимы, хромая (в «Братьях Кара­
мазовых») (IX, 360).
Бумштейн Исай Фомич. Это, как свидетельствует Симон
Токаржевский, бывший с Достоевским на каторге, подлинное
лицо — еврей-часовщик и ювелир, описанный Достоевским в
«Записках из Мертвого дома» (III, 403). И у него же в
«Дядюшкином сне» Москалева заложила свой фермуар (II,
309).
Василий. Эпизодическая фигура в «Дядюшкином сне»,
уездный учитель и незадачливый жених Зинаиды Москалевой,
такое же «слабое сердце», как и герой «Слабого сердца» Ва­
силий Шумков78.
Глафира Петровна. В фельетоне Достоевского «Петер­
бургская летопись» Глафира Петровна — 16-летняя девушка,
на которой собирается жениться пожилой человек. В. .Л. Ко-
марович правильно указывает, что в рассказе «Чужая жена и
муж под кроватью» эта самая Глафира Петровна, изменяю­
щая мужу, прячет любовника под кроватью79.
Горянчиков. От его имени ведутся «Записки из Мертвого
дома». Можно полагать, что Г-в, фамилия хроникера «Бесов»,
также Горянчиков (См. А. Л. Бем. Личные имена у Достоев­
ского. София, 1933).
Григорий. Под этим именем фигурируют слуги в «Дядюш­
кином сне», «Селе Степанчикове» (см. выше «Акулина Пан­
филовна») и в «Братьях Карамазовых». Все эти Григории вос­
ходят к Григорию Васильеву, старому почтенному слуге в до­
ме Достоевских, которому в отсутствие хозяев поручалось уп­
равление деревней Даровое80.
Дарья. У Дарьи Францевны в «Преступлении и наказании»
(V, 21—22) и Дарьи Алексеевны в «Идиоте» (VI, 178, 181,
348) не только одинаковые имена, но и сходные характеры и
«род занятий»: Дарья Францевна сводница, а о Дарье Алек­
сеевне сообщается, что она «верная приятельница и сообщни­
ца Тоцкого...». Весьма вероятно, что эта гостья на вечере у На­
стасьи Филипповны в свое время немало способствовала Тоц-
169
кому в обольщении Настасьи Филипповны: ведь это была «ба­
рыня бойкая и видавшая всякие виды и которую трудно было
сконфузить».
Емельян Ильич. Уже в «Бедных людях» Макар Девушкин
упоминает некоего Емельяна Ильича: «Он чиновник, то есть
был чиновник, а теперь уж не чиновник, потому что его от нас
выключили» (I, 151). Этого же Емельяна Ильича, окончатель­
но спившегося и опустившегося, мы встречаем и в рассказе
«Честный вор». Напомним, что судьба Емельяна Ильича из
«Честного вора» уже предуказана в «Бедных людях» в сло­
вах Макара Девушкина о «своем» Емельяне: «спился и умер
с какого-то горя».
Зверков. Это фамилия штаб-ротмистра в «Селе Степанчи-
кове», о котором полковник Ростанев говорит: «То есть бестия
был этот Зверков» (II, 506). Бестия, да ведь это прямой пере­
вод фамилии — Зверков. Этому ротмистру Зверкову, «увезше­
му» актрису Куропаткину, подобен офицер Зверков из «За­
писок из подполья», «клубничник» с «казарменно-поручичьи-
ми успехами» (IV, 184 и слл.) 81.
Лебезятников. Неслучайно наделены одинаковой фамили­
ей— Лебезятников: Андрей Семенович в «Преступлении и на­
казании» и Семен Евсеич в рассказе «Бобок». Значение этой
фамилии раскрывается в словах Разумихина: «...необходимо
иметь обеспечение (5000) с самого начала, чтобы стать на
твердую почву, не то будешь подличать, л е б е з и т ь , поддаки­
вать... И, напротив, картина лебезятничества пред Лужиным
в случае нищеты»82. В этом тексте «лебезить», «лебезятниче-
ство» звучит еще нарицательно, а затем это понятие в образе
Лебезятникова уже персонифицируется, и к Лебезятникову из
рассказа «Бобок» автор делает пояснение: «льстивый... на­
дворный советник... по имени оказался Лебезятниковым»
(X, 351).
В каком-то аспекте Лебезятников Андрей Семенович при­
ходится «духовным сыном» Лебезятникову Семену Евсеевичу:
«отец» лебезил перед лицами старше чином, ну а «сын», тот
лебезит перед молодым нашим поколением: оба Лебезятнико­
ва льстивые, лебезящие...
Млекопитаевы. В фельетоне Достоевского «Петербургские
сновидения в стихах и прозе» (1861 г.) изображена семья не­
ких Млекопитаевых. Глава семьи, его чахоточная жена и пяте­
ро детей всю жизнь голодали. Старшая дочь Амалия (она
же — Надя) вышла замуж за жалкого бедняка.
По всем приметам этим Млекопитаевым несомненная род-
170
ня Млекопитаевы из «Скверного анекдота» (1862 г.). Да и
Пселдонимов, женившийся на Млекопитаевой (в «Скверном
анекдоте»), такой же горемычный, как и «беднейшее существо
в мире», за которого вышла Млекопитаева (в «Петербургских
сновидениях»).
Наинский и Наинская. Оба — лица эпизоодические: он —
граф в «Униженных и оскорбленных», она—графиня в «Дя­
дюшкином сне».
Павел Федоров и Павел Федорович. Первый — слуга в до­
ме Ставрогиных (в «Бесах»), второй, Смердяков — слуга Фе­
дора Павловича Карамазова.
Петр Александрович. Есть у Достоевского, пишет Добро­
любов в нами уже упомянутой статье «Забитые люди», «тип
хищника, бездушного человека, он его намечает в Быкове (в
«Бедных людях»), неудачно принимается за него в «Хозяйке»,
не оканчивает его в Петре Александровиче (в «Неточке Не­
звановой»), и, наконец, теперь раскрывает вполне в князе
Валксвском (в «Униженных и оскорбленных»), которого, кста­
ти, и зовут тоже Петр Александрович83.
Петр Петрович. Первое упоминание о человеке с таким име­
нем и отчеством мы имеем уже в «Бедных людях». Сослужи­
вец Макара Девушкина советует ему: «Вы бьГ хоть у Петра
Петровича заняли, он дает на проценты», но, оказывается,
этот благодетель дает деньги лишь под заклад, а без заклада
и говорить не хочет (I, 157—158). Примерно двадцать лет спу­
стя, в рохмане «Преступление и наказание», делец Петр Петро­
вич перед нами снова появляется, но уже под фамилией Лу­
жин, и не как бегло упоминаемое лицо, а как довольно замет­
ная в романе фигура. Прототип этого Петра Петровича Лужи­
на— Павел Петрович Лыжин. Достоевский, по своему обыкно­
вению, чуть-чуть изменил фамилию прототипа Лыжин на Лу­
жин84, чем этой фамилии придана специфическая выразитель­
ность85. А имя прототипа Павел заменил именем Петр, связав,
таким образом, именем и отчеством, Петром Петровичем героя
из «Преступления и наказания» с героем из «Бедных
людей».
Связь эта оправдана и тем, что Петр Петрович Лужин че­
ловек такого же пошиба, как Петр Петрович из «Бедных лю­
дей»: он стряпчий и занимается хождением по разным искрам и
тяжбам. К тому же, напомним, его прототип, Лыжин — тот са­
мый стряпчий, по иску которого в 1865 году (то есть в годы из­
дания «Преступления и наказания», в котором он выведен)
171
имущество Достоевского подлежало описи за неуплаченный
долг86.
По мнению А. С. Долинина, Лужин еще наделен некоторы­
ми чертами Карепина, мужа Варвары Михайловны, сестры До­
стоевского87. И в этом случае Лужину соответствует имя его
прототипа: Карепина тоже звали Петром.
Но в произведениях Достоевского мы имеем еще одного
Петра Петровича: это в рассказе «Бобок» Клиневич, заме­
шанный в делах о подделке государственных ассигнаций. Свя­
зывая этого Петра Петровича с Петром Петровичем Лужи­
ным, Иннокентий Аьшенский пишет: Карьера Лужина кончи­
лась, он заврался и пропал где-то в «не столь отдален­
ных...»88. Предположение Анненского правдоподобно: человек,
провокайионно подбросивший ассигнацию (Соне Мармеладо-
вой), вполне способен и к подделке ассигнаций; «эволюциони­
руя», Петр Петрович Лужин (из «Преступления и. наказания»)
мог впоследствии (в рассказе «Бобок») стать и Петром Пет­
ровичем и угодить в места не столь отдаленные и даже отда­
ленные...
Да, так могло быть, но в действительности судьба Лужи­
на— Лыжина сложилась иначе. То, о чем Лужин мечтал —
открыть в Петербурге адвокатскую контору — его прототип
осуществил, и петербуржцы могли еще в 1874 году видеть на
Мало-Морской № 6 большую нотариальную контору Павла
Петровича Лыжина...89. ,
Половицын. Один Половицын — в рассказе «Чужая жена и
муж под кроватью» (I, 195), другой Половицын — в повести
«Село Степанчиково» (II, 473). Об обоих только беглое упо­
минание, но оба с одинаковой приметой, и тот и другой — ге­
нерал.
Сеточкин. Один Сеточкин, Антон Антонович — в «Двойни­
ке», другой Сеточкин, тоже Антон Антонович — в «Записках
из подполья», и оба-^-столоначальники.
Шредер и Шнейдер. Оба — врачи, один упоминается в по­
вести «Кроткая» (X, 443), другой — в «Идиоте» (VI, 302). Воз­
можно, что Достоевский выбрал эти фамилии потому, что в
его время был в Петербурге доктор Э. И. Шредер, а в Москве
практиковал врач Ф. Д. Шнейдер90.
Шульц. Один Шульц, немец из Риги, упоминается в «За­
писках из Мертвого дома»; о другом Шульце, тоже немце из
Риги, рассказывается в «Униженных и оскорбленных».
Юлиан Мастакович. Первое упоминание о нем находится в
фельетоне Достоевского «Петербургская летопись»: «Юлиан
172
Мастакович намерен жениться... человек под пятьдесят — осед­
лость, приличие, тон, округленность физическая и нравствен­
ная—хорошо, право хорошо!»91. То, о чем мечтал Юлиан
/Мастакович на страницах «Петербургской летописи», осущест­
вил другой (а по существу тот же) Юлиан Мастакович в'рас­
сказе «Елка и свадьба». И это он же, Юлиан Мастакович, в
рассказе «Слабое сердце» «покровитель» Василия Шум­
ков а 92.
Ярослав Ильич. В повести «Хозяйка» Ярослав Ильич, че­
ловек с «оловянными глазами», характерный представитель ни­
колаевской полиции (I, 449—456 и 499—501). И этот же Ярос­
лав Ильич фигурирует в рассказе «Господин Прохарчин» (I,
400,401,407).
Перечисленные повторяющиеся имена (а их число можно
было бы значительно увеличить) принадлежат к различным
категориям.
Одни из них, как Алена Фроловна, Григорий Васильев,
Исай Бумштейн и др., просто подливные лица, перенесенные
Достоевским в свои произведения вместе с их именами, отче­
ствами, а иногда и фамилиями. Это, можно сказать, портреты
живых лиц, правда, портреты литературные и, следовательно,
с сильной художественной ретушевкой.
Другие имена, как Акулина Панфиловна, Афанасий Матве­
евич, Млекопитаевы и др., являются различными вариантами
одного образа, переходящего вместе со своим именем или фа­
милией из одного произведения Достоевского в другое: из «Се­
ла Степанчикова» в «Дядюшкин сон», из «Петербургской ле­
тописи» в «Скверный анекдот», из «Записок из Мертвого до­
ма» в «Униженные и оскорбленные» и т. п. >
А многие имена (и они-то составляют наиболее интересную
группу) обязаны своей повторяемостью тому, что у Достоев­
ского часто имя героя связано с его родом занятий, характе­
ром или судьбой. И в этом отношении показательны не только
и даже не столько имена, повторяющиеся дважды, а те, кото­
рые повторяются с различными вариациями, многократно.
Эти имена, однако, для раскрытия связи между ними и их но­
сителями, требуют особого обследования, и мы им посвятим
нижеследующие специальные экскурсы: «Софья», «Елизавета»,
«Мария и Марфа» и «Последыши Петра Великого».
Софьи: Семеновна, Ивановна,
Матвеевна, Андреевна
Разумихин и Лужин из «Преступления и наказания» пута­
ют отчество Софьи Мармеладовой, называя ее не Софьей Се­
меновной, а Софьей Ивановной (V, 251 и 408). Лужин это де­
лает нарочито, желая показать, что он почти не знаком с ней93.
Разумихин же путает ее отчество, потому что она напоминает
ему какую-то Ивановну: не Лизавету ли Ивановну, сводную
сестру старухи-процентщицы, которую убил Раскольников?
Убеждает в этом не только то, что Разумихин называет Мар-
меладову вслед за упоминанием об убийстве старухи94, но и
то, что на протяжении всего романа внутреннее, а порой и
внешнее сходство Софьи Семеновны и Лизаветы Ивановны
подчеркивается настойчиво и многократно. В сознании Рас-
кольникова оба эти образа сливаются в единый:
«Лизавета! Соня! Бедные, кроткие, с глазами кроткими...
Милые!... Зачем они не плачут? Зачем они не стонут?... Они все
отдают... Глядят кротко и тихо...» (V, 286).
Особенно ярко отождествление обоих образов проявляется
в сцене, когда Раскольников рассказывает Соне о совершен­
ном им преступлении:
«...опять одно прежнее, знакомое ощущение оледенило
вдруг его душу: он смотрел на нее и вдруг в ее лице как бы
увидел лицо Лизаветы. Он ярко запомнил выражение лица Ли­
заветы, когда ΟΉ приблизился к ней тогда с топором, а она от­
ходила от него к стене, выставив вперед руку, с совершенно
детским испугом в лице... Почти то же самое случилось теперь
и с Соней: так же бессильно, с тем же испугом, смотрела она
на него несколько времени и вдруг, выставив вперед левую ру­
ку, слегка чуть-чуть, уперлась ему пальцами в грудь и медлен­
но стала подниматься с кровати, все более и более от него от­
страняясь...» (V, 428—429).
Соня здесь полностью повторяет Лизавету: «Лизавета толь­
ко чуть-чуть приподняла свою свободную левую руку, далеко
не до лица, и медленно протянула ее к нему как бы отстраняя
его» (V, 86).
Соня и Лизавета очень дружили. «Мы с Лизаветой, — гово­
рит Соня, — крестами поменялись, она мне свой крест, а я ей
свой образок дала» (V, 440). И то евангелье, из которого Соня
читает Раскольникову о воскресении Лазаря, получила она от
Лизаветы. «Ты с Лизаветой дружна была?» — спрашивает у
174
Сони Раскольников. — «Да... Она была справедливая... она
приходила... редко... нельзя было. Мы с ней читали и... гово­
рили. Она бога узрит». Странно звучали для него эти книж­
ные слова, и опять новость: какие-то таинственные сходки с
Лизаветой, и обе —юродивые (V, 338).
Лизавета умирает от руки Раскольникова уже в первой ча­
сти романа, но все, что о ней рассказывается потом, подчерки­
вает ее сходство с Соней. «Тихая такая, кроткая, безответная,
согласная, на все согласная» — эти эпитеты, которыми харак­
теризует Лизавету знавший ее студент (V, 71). могли бы пол­
ностью охарактеризовать и безответную «тихую Соню». Сход­
ство и близость Лизаветы и Сони Раскольников глубоко по­
чувствовал и ясно осознал, но бессознательно это ощутил и
Разумихин, наделив Соню отчеством Лизаветы. Автор пользу­
ется этой обмолвкой, чтобы подготовить читателя к последую­
щему сближению образов Лизаветы и Сони.
На фоне «крестных» сестер С о ф ь и Семеновны и Лизаве­
ты И в а н о в н ы рельефнее очерчивается и образ С о ф ь и
И в а н о в н ы из «Братьев Карамазовых». Эта Софья Иванов­
на, вторая жена Федора Карамазова, охарактеризована До­
стоевским теми же эпитетами, что и Софья Семеновна и Лиза­
вета Ивановна: «кроткая, незлобивая, безответная» с «фено­
менальным смирением» (IX, 19 и 20).
Близость Софьи Мармеладовой и Софьи Карамазовой
столь велика, что Иннокентий Анненский их даже отождеств­
ляет:
«После смерти Раскольникова Соня досталась Федору Пав­
ловичу Карамазову. В родах... она, говорят, умерла. А этот
третий сын и есть Алеша Карамазов. Он немногое сумеет объ­
яснить, но у него осталась Лизаветина книга, ресурс его ма­
тери» 95.
Это сказано слишком категорично и, пожалуй, даже фанта­
стично, но по существу правильно. Софья Ивановна Карама­
зова, действительно, духовно близка той, которую, пусть по
обмолвке, называют вместо Софьи Семеновны Софьей Иванов­
ной...
Духовно родственна Софье Мармеладовой и «тихая», «на­
пуганная» книгоноша Софья Матвеевна из «Бесов». И эта
Софья (Улитина) читает Верховенскому евангелие так же, как
та Софья (Мармеладова) читает евангелие Раскольникову.
И этим Софьям подобна еще одна — Софья Андреевна Вер-
силова из «Подростка», прототип которой (и это очень пока­
зательно) тот же, что и — Софьи Ивановны Карамазовой. «Ху-
175
дожественное отражение матери Достоевского, — пишет А. С.
Долинин, — мы находим в «Братьях Карамазовых» (мать
Алеши); некоторые черты ее воспроизведены, быть может, и в
образе матери «подростка»96.
Мать Федора Михайловича, Марья Федоровна, умершая в
37-летнем возрасте, по свидетельству всех ее знавших, была
человеком редкой доброты и, смягчая тяжесть семейной об­
становки нравом своим, действительно была подобна Софье
Версиловой и Софье Карамазовой. Ей были присущи основные
черты всех «Софий» Достоевского: смирение, безответность,
приниженность, беззащитность, смирение, пожалуй, больше
всего. И если «София», вообще, означает мудрость, то у До­
стоевского мудрость его Софий — смиренномудрие...
Таким образом, и в этом случае, как почти всегда у До­
стоевского, персонажи, наделенные одинаковыми или сходны­
ми именами, играют в разных произведениях, примерно, ту
же роль и выполняют одну и ту же идейно-художественную
Функцию-

Елизавета (Лизавета, Лиза, Луиза)

Героинь с именем «Елизавета» (Лизавета, Лиза, Луиза) у


Достоевского много, почти в каждом произведении. Непра­
вильно считать, что все Елизаветы у Достоевского — варианты
и разновидности одного образа, но если их сгруппировать, то в
пределах каждой группы соименницы окажутся чрезвычайно
сходными, и обнаружится, что это имя у Достоевского не слу­
чайное и нейтральное, но связанное с определенным пред­
ставлением. Таковы, например, три юродивые Елизаветы: в
«Бесах», «Братьях Карамазовых» и «Преступлении и наказа­
нии».
О юродивой в «Бесах», «блаженной Лизавете», мы узнаем
из рассказа Марьи Тимофеевны Лебядкиной, жившей с ней
в одном монастыре. Эта Лизавета добровольно жила за же­
лезной решеткой, питалась хлебом и водой и, хотя ей иногда
и давали тулупчик, ходила зимой и летом «в одной посконной
рубашке... и ничего не говорит, и не чешется, и не моется». За­
брел как-то в этот монастырь странствующий афонский мона­
шек. За чаем у игуменьи завязывается разговор об этой Лиза­
вете и монах говорит:
176
«Всего более господь благословил вашу обитель тем, что
такое драгоценное сокровище сохраняете в недрах ее». — «Ка­
кое это сокровище?» — спрашивает мать-игуменья. — «А мать
Лизавету блаженную...» — «Вот нашли сокровище», — отвеча­
ет мать-игуменья (рассердилась, страх не любила Лизаве-
Т
У) — «Лизавета с одной только злобы сидит, из одного своего
упрямства, и все одно'притворство» (VII, 154).
Однако, мнения игуменьи богомольцы не разделяли и отно­
сились к Лизавете с умилением и благоговением.
А вот как рассказывается о монастырской юродивой Ев­
докии в «Сказании» инока Парфения: «Вечером игуменья по­
звала нас [Парфения и его спутника] к себе, и во время ве­
черней трапезы начали мы говорить игумений, какое она в
обители своей имеет великое сокровище. Она же... весьма ее
укорила: сия раба божия притворяется юродивою и сидит в
малом темном чулане... в одной рубашке, и власы на голове
стриженые» т.
Как мы видим, у Достоевского целиком, во всех подробно­
стях и почти в тех же выражениях повторяется рассказ Пар­
фения, который, кстати, тоже монах из Афона. Этим наглядно
устанавливается литературный прообраз Лизаветы в «Бесах»,
а попутно и «афонского монашка»: это сам автор "Сказа­
ния» — Парфений.
Этой Лизавете в «Бесах» подобна и Лизавета Смердящая
в «Братьях Карамазовых». О ней рассказывается совершенно
то же и так же, как о Лизавете «блаженной»:
«Ходила она всю жизнь, летом и зимой, босая и в одной
посконной рубашке... Пробовали не раз одевать Лизавету при­
личнее... к зиме надевали на нее тулуп... но она... все оставля­
ла на месте и уходила босая в одной рубашке... Питалась не
иначе, как черным хлебом с водой...»
И отношение к Лизавете Смердящей такое же двойствен­
ное, как и к «Лизавете блаженной»: «ее как будто все люби­
ли», но некоторые говорили, как игуменья в «Бесах», что она
«все это делает лишь из гордости». Но какая же гордость, ког­
да она (как и та Лизавета) «и говорить то слова не умела и
изредка что-то шевелила языком и молчала» (IX, 125—126).
Однако при большой близости обеих Лизавет, между ни­
ми есть и отличие: Лизавета в «Бесах» не только подвижница,
но и «неподвижница» (десятками лет не выходит за решетку
своей кельи) и на нее никто не покушался. Лизавета же в
«Братьях Карамазовых» вечная скиталица и была обесчеще­
на. Но, оказывается, и для этого у Достоевского был, если не
177
литературный, то живой прототип. Брат писателя, Андрей Ми­
хайлович Достоевский, сообщает следующее:
«В деревне у нас была дурочка, не принадлежавшая ни к
какой семье, она все время проводила, шляясь по полям... Ей
уж тогда было лет 20—25, говорила очень мало, неохотно и не­
связно; можно было только понять, что она вспоминает по­
стоянно о ребенке, похороненном на кладбище. Она, кажется,
была дурочкой от рождения и, несмотря на свое таковое со­
стояние, претерпела над собой насилие и сделалась матерью.
Читая впоследствии в романе брата, Федора Михайловича,
«Братья Карамазовы» историю Лизаветы Смердящей, я не­
вольно вспомнил нашу дурочку — Аграфену»98.
Андрей Михайлович прав: хотя Лизавета Смердящая изо­
бражена канонически, в обычном стиле житий блаженных и
юродивых", однако некоторые, если не черты характера, то
линии судьбы показывают, что ее прототипом была и «дуроч­
ка Аграфена» из родовой деревни Достоевских — Дарового.
К этим двум Лизаветам примыкает Лизавета Ивановна из
«Преступления и наказания», или, «как все звали ее», хотя ей
было уже 35 лет, просто Лизавета. Раскольников, со слов Сони
Мармеладовой, называет Лизавету юродивой (V, 333), а До­
стоевский говорит о ней, что она была «чуть не идиоткой» (V,
67). «Идиотка» (как «идиот» Мышкин) означает здесь у До­
стоевского не столько умственную ущербность, сколько сер­
дечную простоту, соответствующую народному прозвищу —
«дурочка»100. Знающие всю ее простоту ей об этом и в глаза
говорят: «совсем-то вы как ребенок малый» (V, 67). И в са­
мом деле, Лизавета — «тихая такая, кроткая, безответная, со­
гласная, на все согласная», работает не покладая рук на свою
сводную сестру, процентщицу Алену Ивановну, находится у
нее в полном порабощении, сносит от нее побои (Алена Ива­
новна ей даже со зла палец откусила, чуть не отрезали) так
же терпеливо и безропотно, как и Лизавета Смердящая, кото­
рую пьяный и злобный отец «бесчеловечно бивал»
(IX, /25).
В тех же «Бесах» и «Братьях Карамазовых», где Достоев­
ским выведены юродивые — Лизавета «блаженная» и Лизаве­
та Смердящая, имеются еще две Елизаветы — Тушина и Хох-
лакова (Лиза). Их нельзя причислить к юродивым, они, ско­
рее, бесноватые или, по крайности, беснующиеся, а, если оп­
ределять их в терминах медицинских, то — нервно-больные и
истерички. О Лизавете Тушиной хроникер «Бесов» говорит:
«Она действительно была больна. Что выдавалось в ней с
178
первого взгляда — это ее болезненное, нервное, беспрерывное
беспокойство» (VII, 210—211).
А вот каково ее поведение при первом появлении в доме
Ставрогиных:
«...Она болезненно рассмеялась... — Истеричка! — шепнул
мне Петр Степанович, — поскорее бы воды стакан. Он угадал;
через минуту.,. Лиза обнимала свою мама, горячо целовала
ее, плакала на ее плече, а тут же, опять откинувшись и за­
сматривая ей в лицо, принималась хохотать...» (VII, 210—211).
Такой же, а, пожалуй, еще большей истеричкой является и
Лиза Хохлакова. О ее нервных припадках, как и у Лизы Ту­
шиной с истерическим смехом и плачем, повествуется в «Брать­
ях Карамазовых» неоднократно (IX, 69—70, 227, 245; X, 89 и
др.).
В одиннадцатой книге «Братьев Карамазовых» Лизе Хох-
лаковой отведена специальная глава — «Бесенок». Можно бы­
ло бы подумать, что для четырнадцатилетней девочки эпитет
«бесенок» звучит почти ласково («шалунья»). Но когда Лиза
признается, что с упоением читала про мучимого и распинае­
мого четырехлетнего мальчика и при этом добавляет, что это
«хорошо... Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ана­
насный компот есть. Я очень люблю ананасный компот» (X,
35—36), — то это уже не «бесенок», а настоящий бес. Неда­
ром же ей и снятся черти:
«...Будто ночь, я в моей комнате со свечкой, и вдруг везде
черти, во всех углах, и под столом, и двери отворяют, а их там
за дверями толпа и им хочется войти и меня схватить» (X, 34).
Отсюда, из этой связи с «бесами» и ее хромота (ср. «Хро­
мой черт»), и старец Зосима, по концепции Достоевского, из­
гоняя из нее бесов, лечит ее от хромоты, ставит на ноги и как
бы ей по-евангельски говорит: «Талифа, куми — девица,
встань!»101.
Если в Лизу Хохлакову вселились или время от времени
вселяются «бесы», и она хромонога, то ее соименница, Лиза
Тушина, хотя и в окружении «бесов» и даже самому страш­
ному из них, Николаю Ставрогину физически отдается, но сей­
час же после этого убеждается, что его не любит, а ненавидит
и презирает. Она только подобна, но не равна в тяготении ко
злу Лизе Хохлаковой, но (и это чрезвычайно показательно) ей
хромота угрожает. И когда капитан Лебядкин ей посвящает
стихи «В случае, если б она сломала ногу» (VII, 281—282), то
он проявляет большую прозорливость. Ведь и сама Лиза Ту­
шина говорит влюбленному в нее Маврикию Николаевичу:
179
«Будете меня водить хромую?... Ну, положим, что я только
одну ногу сломаю... вы с утра до ночи будете меня уверять,
что я стала без ноги интереснее» (VII, 164).
Конечно, Лиза Тушина это говорит с явным намеком на
хромоногую Лебядкину. Но с ее репликой перекликаются сло­
ва другой Лизы, Лизы Хохлаковой, которая говорит влюблен­
ному в нее Алексею Карамазову: «Да ведь я урод, меня на
креслах возят!» (IX, 231).
Сходство реплик обеих Лиз — хромоногого «бесенка» из
«Братьев Карамазовых» и почти бредящей о хромоте героини
«Бесов» — тем более значимо, что в черновых материалах к
«Бесам» Лиза Тушина (она там фигурирует под фамилией
Карамзина) действительно «сломала ногу»102.
Так и этой приметой, хромотой, обе Лизы роднятся. Лиза
Хохлакова, хотя и моложе Лизы Тушиной, но в ней болезнен­
ные черты героини «Бесов» получили дальнейшее развитие,
"выявились ярче и резче. Доктор В. Чиж, изучавший героев До­
стоевского с медицинской точки зрения, ставит обеим Лизам
одинаковый диагноз и при этом добавляет:
«Образ Елизаветы Николаевны Тушиной представляется
слабее очерченным, чем образ Лизы Хохлаковой; само собой
разумеется, что я говорю только с медицинской точки зре­
ния» 103.
Да, обеим Лизам место в одном ряду. И — не только с ме­
дицинской точки зрения.
В этом же ряду находит себе место еще одна Лиза — Лиза
Трусоцкая из «Вечного мужа». Она в этом романе лицо эпи­
зодическое, но охарактеризована достаточно полно. Землячка
Тушиной104, Лиза Трусоцкая — девочка истерическая и нервно­
больная. Павел .Павлович Трусоцкий говорит о ней: «Ребенок
странный... нервный, после смерти матери больна была две
недели, истерическая-с» (IV, 473). И так же ее характеризу­
ет, при первом ее появлении, автор: «Она, казалось, была в
настоящей истерике, истерически всхлипывала» (IV, 468). И
дальше снова напоминает о ее «истерическом состоянии» (IV,
479).
Ранняя смерть Лизы Трусоцкой не дала возможности авто­
ру показать, в кого бы со временем превратилась эта психи­
чески неуравновешенная девочка, у которой, кстати сказать,
и наследственность не очень благоприятная. Мать ее была, по
выражению Вельча-н-инова, своеобразная «хлыстовская бого­
родица», изменяла мужу, меняла любовников и любила их му­
чить. Это был «тип страстный, жестокий и чувственный» (IV,
180
463). Естественно, что, отягченная подобной наследственно­
стью и беспрерывно терзаемая своим мнимым отцом, на ней
вымещающем измены жены, Лиза предельно не;рвна и исте­
рична. /
В некоторой степени близка Лизе Тушиной и Лиза Верси-
лова. Героиня «Подростка» в своей любви к князю Сокольско­
му, которому «все пауки снятся» (VIII, 458), такая же «добро­
вольная искательница мучений» (VIII, 460), как и героиня
«Бесов» в своей любви к Ставрогину. И слова Сокольского,
что Лиза «полюбила меня за беспредельность моего падения»
(VIII, 332), с полным основанием мог бы сказать и Ставропш
о любви к нему Лизы Тушиной.
Эти четыре «одержимые» Лизы представляют собою такую
же группу, как вышеуказанные три юродивые Лизаветы. В
обеих группах, как мы видим, соименность связана близостью
характеров, а подчас и судьбы.
О других Лизах Достоевского нельзя сказать, что они меж­
ду собой столь же родственны и близки, как уже перечислен­
ные, но некоторые, хотя бы локальные, связи имеются и между
ними. Обследователь петербургской топонимики романов До­
стоевского, Н. П. Анциферов обращает наше внимание на со­
жительство в одном районе Лизы Трусоцкой и Лизы Артемье­
вой:».
«У самого Покрова... обитал «вечный муж» со своей милой
дочкой Лизой... В Коломне же жила и бедная Лиза, героиня
«Слабого сердца». Это, вероятно, у Покрова встретил ее Ар­
кадий Иванович» 105.
Имеется локальная связь и между Луизой из «Записок из
Мертвого дома» (III, 520) и Лизой из «Записок из подполья»
(IV, 222): обе они из Риги. Впрочем, назвав героиню «Запи­
сок из подполья», находящуюся в доме терпимости, Л и з о й и
таким же именем в «Преступлении и наказании» — Л у и з а
Ивановна — содержательницу дома терпимости (V, 101 —102),.
Достоевский следовал принятому тогда в литературе условно­
му наименованию женщин легкого поведения. Так в рассказе-
Всеволода Крестовского «Погибшее, но милое создание»-
(кстати, напечатанном в журнале Достоевского «Время») мо­
лодые люди кутят в ресторане «вместе с Бертами, Армансами,.
Луизами»10в.
Но указывая, что проститутка Лиза из Риги, Достоевский
отдает дань не только условной ономастике, принятой тогда в··,
литературе, но и условной топонимике. Так в поэме Некрасова
«О погоде» мы читаем:
. 18Ь
...Вновь прибывшие девы из Риги
Неподдельным румянцем блестят.

И у того же Крестовского:
Для веселья и забавы
Дева Риги иль Митавы.

И лейтенанту Ергунову из рассказа Тургенева «История лей­


тенанта Ергунова» «не раз приходило в голову, что офицеру
или дворянину не следовало бы знаться с особами вроде
р и ж с к о й уроженки» (гл. IX).
Заметим, что для такой репутации тогдашней Риги имелось
достаточно оснований. Еще в 1885 году Н. С. Лесков писал,
что Рига «по своей развращенности занимает первое место в
Европе и представляет собой главный женский рынок в рос­
сийских пределах» 107.
* * *

Наш обзор, посвященный «Лизам» в произведениях Досто­


евского, окончен. Правда, среди героинь Достоевского имеется
еще одна Елизавета, Елизавета Прокофьевна Епанчина из
«Идиота», которая ничего общего не имеет ни с одной из рас­
смотренных нами Елизавет и Лиз. Все же и ее имя не случай­
но. Она им обязана имени своего прототипа Е л и з а в е т е Фе­
доровне Корвин-Круковской 108.
Еще добавим, что литературная генеалогия некоторых
«Лиз» у Достоевского, как Лизавета Ивановна в «Преступле­
нии и наказании» и Лиза Артемьева, невеста сошедшего с ума
Шумкова в «Слабом сердце», восходит к Лизавете Ивановне
из «Пиковой дамы» Пушкина. Но эта генеалогия уже особого
порядка и требует специального рассмотрения.

Мария и Марфа
В письме к А. Н. Майкову Достоевский, говоря о задуман­
ном им романе (впоследствии названном им — «Идиот»), ука­
зывает, что его основная идея — «изобразить вполне прекрас­
ного человека» ,09. Еще определеннее говорит Достоевский об
этом в письме к С. А. Ивановой: «Главная мысль романа —
182
изобразить п о л о ж и т е л ь н о прекрасного человека... На све­
те есть одно только положительно прекрасное лицо — Хрис­
тос»... 110.
Комментируя эти слова Достоевского, А. С. Долинин пи­
шет: «Прообраз в романе спрятан; однако фон шестой главы
первой части, где дан уже весь Мышкин, явно носит следы
евангельские: «Мари, согрешившая (Мари—Мария Магдали­
на?), пастухи, стада, которые она пасет, и невинные счастли­
вые дети, а рядом с ними учителя (фарисеи?)»111.
Да, это так. И не только общий фон, но и весь тон повест­
вования Мышкина о Мари — явно евангельский. Вот, например,
как рассказано о раскаяннии Мари: «Мария лежала на полу
у ног старухи голодная, оборванная и плакала. Когда все на­
бежали, она закрылась своими развившимися волосами и так
приникла ничком к полу» (VI, 60). Ну, чем не Мария из Маг-
далы у ног Христа?
И в тех же евангельских тонах описаны заботы Марии о
заболевшей матери: «Мария обмывала ей ноги». А забрасы­
вание ее камнями тоже переклик с библейской карой — поби­
вание блудниц камнями — и евангельским «Кто без греха,
брось в нее камень».
И Мышкин пожалел и полюбил Мари именно так, как
Христос блудницу. Он обратил к ней сердца людей, и когда
она умерла, то «могилка Мари постоянно почиталась детьми:
они убирают ее каждый год цветами, обсадили кругом роза­
ми» (VI, 85). Так увенчивается это «житие» Крестом и Розой,
и грешная Мария превращается чуть ли не в новоявленную
святую.
Эта встреча Мышкина с Марией в Швейцарии как бы про­
лог к его встрече в Петербурге с Настасьей Филипповной: в
обоих случаях он ведет себя, как Христос с блудницей. Напом­
ним, кстати, что в черновиках романа Мышкин именуется
«князем-Христом».
С этой обесчещенной Марией из Швейцарии перекликается
другая обесчещенная Мария из Швейцарии, Мария Игнатьев­
на Шатова. Ей посвящена в романе специальная глава —
«Путешественница». Эта глава могла бы также называться
«Скиталица», ибо судьба Шатовой складывается так, что, ед­
ва разрешившись от родов, она после «многотрудной ночи»,
напуганная самоубийством соседа Кириллова и отсутствием
мужа (его в ту ночь убили),
«вбежала в свою светелку, схватила младенца и пошла с
ним из дома по улице. Прохожих в такой глухой улчце ей не
183
встретилось. Она все бежала, задыхаясь, по холодной и топ­
кой грязи и, наконец, начала стучаться в дома; в одном не от­
перли, в другом долго не отпирали; она бросила в нетерпении
и начала стучаться в третий дом» (VII, 693).
Этот рассказ о матери с младенцем тоже сконструирован
как евангельский миф о Марии с младенцем112. И чтобы эту
ассоциацию подкрепить, улица, где она нашла свое последнее
пристанище, — Богоявленская. И с этой Марией (Шатовой),
жертвой Ставрогина, также перекликается другая Мария (Ле-
бядкина), тоже жертва Ставрогина. И эта Мария — не без
младенца, может быть, действительного, а возможно, ей лишь
пригрезившегося. Вот как она об этом сама рассказы­
вает:
«...И как родила я тогда его... некрещенного понесла, и не-
<су я его через лес, и боюсь я лесу и страшно мне, а всего боль­
ше я плачу о том, что родила я его, а мужа не знаю» (VII,
155).
«Родила... а мужа не знаю» это почти дословно из еванге­
лия, где о Марии сказано, что ее муж не «знал ее, как она, на­
конец, родила сына» и з .
До этого Лебядкина рассказывает Шатову, что она слыша­
ла от некоей старицы слово о том, что «Богородица есть вели­
кая мать, упование рода человеческого». Покровом этой «ве­
ликой матери» считает себя осененной эта «Мария Неизвест­
ная», как ее именует ее брат, который матери ее обольстителя
патетически говорит:
— О, сударыня, богаты чертоги ваши, но бедны они у Ма­
рии Неизвестной, сестры моей, урожденной Лебядкиной, по ко­
торую назовем пока Марией Неизвестной, пока, сударыня,
только пока... (VII, 184).
Мария Неизвестная — это пока, только пока, а затем, го­
воря евангельским языком, это невеста неневестная.
Примечательно, что с обеими Мариями связано имя Игнат
(«Неизвестный»): у Шатовой — это имя ее отца, у Лебядки­
ной — имя брата. И еще одна деталь роднит обе жертвы Став­
рогина: Шатова была обольщена им Έ Ш в е й ц а р и и , а Ле­
бядкиной Ставрогин предлагает: «Хотите жить со мной всю
жизнь, отсюда далеко? Это в горах, в Ш в е й ц а р и и . . . »
(VII, 292).
Но если князь Мышкин, по концепции Достоевского,
«князь-Христос», для Марии, встреченной им в Швейцарии, ее
спаситель, то Ставрогин для своих Марий лже-князь, не спаси­
тель, а губитель. Шатова испытывает отвращение при воспо-
ι184
минании о нем, а Лебядкина, хоть и в юродивом исступлении
и безумии, замечательно его разоблачает:
— Нет, не может того быть, чтобы сокол филином стал. Не
таков мой князь! — И на вопрос Ставрогина, за кого она его
принимает, Лебядкина отвечает:
— А кто тебя знает, кто ты таков и откуда выскочил... А я
сижу, дивлюсь: Что за сова слепая подъехала. Нет, голубчик,
плохой ты актер... Мой — ясный сокол и князь, а ты сыч и куп­
чишка... прочь, самозванец, я моего князя жена, не боюсь твое­
го ножа! (VII, 293—294).
Хоть и безумно выраженная, но великолепная отповедь! И
как она перекликается с отповедью другой Марии, тоже оболь­
щенной и обезумевшей, Марией Кочубей из «Полтавы» Пуш­
кина, которая говорит Мазепе после убийства ее отца:
Я принимала за другого
Тебя, старик. Оставь меня!
Твой взор насмешлив и ужасен,
Ты безобразен. Он прекрасен:
В его глазах блестит любовь,
В его речах такая нега!
Его усы белее снега,
А на твоих запеклась кровь!..

К Мариям, связанным с именем И г н а т , примыкает еще


одна И г н а т ь е в н а — Марфа Игнатьевна, жена Григория
Васильева, слуги Федора Карамазова. У нее был ребенок,
проживший всего две недели, и она очень по нем тосковала.
Позже, когда у юродивой Лизаветы Смердящей родился ре­
бенок, а она сама умерла в родах, Григорий взял ребенка к
себе в дом и передал жене со словами: «Божье дитя — сирота,
всем родня, а нам с тобой подавно. Этого покойничек нам при­
слал, а произошел сей от бесова сына и от праведницы» (IX,
129).
От «бесова сына»... так же, как и младенец Марии Шато-
вой от главного героя «Бесов» Ставрогина, как и младенец
(подлинный или воображаемый) Марии Лебядкиной от того
же «беса» — Ставрогина.
Но Мария Лебядкина перекликается не только с Марией
Игнатьевной (Шатовой) и Марфой Игнатьевной (Васильевой),
но и еще и с другой Марфой — Марфой Петровной (Свидри-
гайловой). Она, как и Мария Лебядкина, погибает насильст­
венной смертью, и обе, когда у их мужей в перспективе новая
«любовь»: у Свидригайлова — Авдотья Раскольников а, у Став­
рогина— Елизавета Тушина. Вот какой между Авдотьей Рас-
185
кольниковой (Дуней) и Свидригайловым по этому поводу про­
исходит диалог:
— Ты жену отравил, я знаю, ты сам убийца!..
— А вы твердо уверены, что я Марфу Петровну отравил?
— Ты! Ты мне сам намекал; ты мне говорил об яде... это
непременно ты...
— Если бы даже это было правда, так из-за тебя же... (V,
618).
А о Марии Лебядкиной, убитой по попущению и даже по­
ощрению Ставрогина, он сам (как Свидригайлов — Дуне) го­
ворит, что о предстоящем убийстве знал и «убийц не остано­
вил» (VII, 555). И это еще не полное его признание, ибо Став-
рогин каторжника Федьку прямо поощрял на убийство («режь
еще!») и, как бы заранее оплачивая убийство, бросает ему ко­
шелек с деньгами (VII, 293—296 и 309).
Несмотря на все различие обстановки, общая ситуация и
отношение убийц (мужей) к убитым (женам) одинаковое.
У Марии Лебядкиной и Марфы Петровны, кроме одинако­
вой трагической судьбы, можно найти немало общего, но я ог­
раничусь одной, пусть незначительной, но характерной приме­
той. Шатов застает Лебядкину гадающей на картах. И это,
видимо, ее частое занятие (VII, 153) 114. И о Свидригайловой
сообщается, что она «мастерица гадать была» и явившись, уже
после смерти, к Свидригайлову в виде привидения, предлагает
ему погадать на картах. Так и эта деталь роднит Марию Ле­
бядкину с Марфой Свидригайловой.
Но Мария Лебядкина из «Бесов» родственна не только
Марфе Игнатьевне из «Братьев Карамазовых» и Марфе Пет­
ровне из «Преступления и наказания», но и еще одной Марфе
из «Бесов» же. Об этой Марфе, Марфе Сергеевне, известно
только, что она сломала себе ногу и живет при монастыре
(VII, 665). Больше ничего. Но и этих двух примет достаточно,
чтобы мы вспомнили о хромоногой Лебядкиной, одно время
также проживавшей в монастыре (VII, 153—155).
Так, звеньями ономастической цепи, тянущейся на протя­
жении всего творчества Достоевского, являются не случайно
соименные: швейцарка Мария и Мария Лебядкина, жертва
Ставрогина, которой он предлагает навек поселиться в Швей­
царии, и Марфа Игнатьевна (Васильева), и Марфа Петровна
(Свидригайлова), и Марфа Сергеевна (юродивая).

186
ПОСЛЕДЫШИ ПЕТРА I
Прототипом Петра Степановича Верховенского, одного из
главных героев «Бесов», является, как указывает сам Достоев­
ский, С. Г. Нечаев и, отчасти, М. В. Петрашевский. Фамилия
В е р х о в е н с к и й совершенно прозрачна и вполне соответст­
вует руководителю революционных кружков, в е р х о в н о м у
главе подпольных «пятерок». Значение этой фамилии в пояс­
нениях не нуждается. Впрочем, в подготовительных материа­
лах к «Бесам» находится и авторское пояснение, где Верхо-
венский-отец еще носит фамилию своего прототипа Гранов­
ский: «Гр[ановский] во весь роман пикируется с сыном в е р ­
х о в е н с т в о м » 115.
Но не только фамилию, а и имя Достоевский дал своему
герою с определенным значением. Это имя — Петр — несом­
ненно связано с тем пониманием роли личности и деятельно­
сти Петра Великого, которое к этому времени сложилось у До­
стоевского. По его концепции, нигилизм в России ведет свое
начало от Петра Великого, и сам Петр — первый русский ни­
гилист. В письме к К. П. Победоносцеву Достоевский так и
пишет: «Культуры у нас нет... а нет через нигилиста Петра Ве­
ликого» 11в. В соответствии с этой концепцией Достоевский
вкладывает в уста Верховенского-Нечаева слова: «Мы по­
с л е д с т в и е П е т р а В е л и к о г о » 117.
В своих публицистических статьях Достоевский именует
современных ему революционеров «Петрами». Так в статье
«Щекотливый вопрос» нигилисты аттестуются им как «кро­
шечные Петры Великие»118.
Это же уподобление повторяет он и в статье «Необходимое
литературное объяснение»: «Поднялись крошечные Петры Ве­
ликие» 119. Одним из таких «поднявшихся Петров» и является
в романе «Бесы» верховод нигилистов — П е т р Верховенский.
К Петру Великому восходит и имя одного из действующих
лиц в «Братьях Карамазовых» — Петра Миусова. Миусов, уже
при первом о нем упоминании, характеризуется автором как
человек, многие годы живший за границей, от России оторвав­
шийся и ее не любящий, человек «просвещенный, столичный,
заграничный и п],и том всю жизнь свою европеец, а под конец
жизни либерал сороковых и пятидесятых годов» (IX, 16).
Причиной отрыва русской интеллигенции от своего народа
и родной «почвы» Достоевский считал реформы Петра. Еще в
1860 году, анонсируя программу своего журнала «Время»,
it?
Достоевский писал, что «народ отшатнулся от Петровской ре­
формы еще 170 лет назад... реформа Петра Великого... разъ­
единила нас с народом»120. Еще резче выражает он ту же
мысль два года спустя: «Петр, как факт, был в высшей степе­
ни антинароден»121.
Отрицательное отношение к Петру, сказавшееся у «поч­
венника» Достоевского уже в начале 60-х годов, в 70-х годах
еще более обострилось. Всякий раз, когда ему приходилось
полемизировать с ненавистными ему западниками, он пользу­
ется образом и именем Петра. Из множества сюда относящих­
ся примеров ограничусь одним, характерным для полемиче­
ских приемов Достоевского. Негодуя на равнодушие и скепти­
цизм западников к поднятой славянофилами «росточной кам­
пании» в 1876 году, Достоевский заключает свой «Дневник пи­
сателя» за этот год главой «Словечко об «ободнявшем Петре»,
где пишет: «Пословица говорит: «Лови Петра с утра, а обод­
няет, так провоняет». Пословица резкая и выражена неизящ­
но, но — справедливо. Не случилось бы и с русским европейст-
вующим человеком того же, что с ободнявшим Петром? Не
ободнял ли слишком и он?»122. Этот «русский европействую-
щий», «ободнявший Петр» — тоже не без намека на своего ис­
торического родоначальника, первого русского европейца —
Петра Великого. И уж, конечно, из этого «гнезда Петрова»
выводил Достоевский и влюбленного в Европу Петра Миусова.
Некоторые исследователи Достоевского возводят образ Ми­
усова к Чаадаеву. Так, В. В. Розанов пишет: «Помещик Миу-
сов, очевидно — переделанная фигура Чаадаева»123. Так пола­
гает и А. С. Долинин: «Миусов в «Братьях Карамазовых» есть,
по всей вероятности, отдаленный отсвет образа Чаадаева, ка­
ким его воспринимал Достоевский»124. Основанием для такого
предположения служит указание самого Достоевского, что в
задуманном им романе, где будет описан монастырь и Тихон
Задонский (прототип старца Зосимы), он выведет и Чаадаева:
«тут же в монастыре посажу Чаадаева (конечно, под вымыш­
ленным именем). Почему Чаадаеву не посидеть года в мона­
стыре... ведь у меня же не Чаадаев, я только в роман беру этот
тип»125. Непосредственно о самом Чаадаеве мы имеем только
одно высказывание Достоевского126, где он, сопоставляя его
с Белинским, говорит, что «до него (Белинского) только разве
один Чаадаев так смело, а подчас и слепо, нападал на многое
наше родное, и, по-видимому, презирал все русское» (IV, 67).
Излишне говорить об ошибочности подобной оценки Чаадае­
ва, но этот образ Чаадаева, каким его воспринимал Достоев-
188
<:кий, вполне соответствует образу Миусова — «европействую-
щего» русского, «презирающего все родное».
Чаадаев, как известно, высоко ценил личность и деятель­
ность Петра Великого, и, когда после его первого «Философи­
ческого письма», в котором он призывал Россию к ориентации
на культуру Запада, его обвинили в нелюбви к России, он в
«Апологии сумасшедшего» защищается ссылкой именно на
Петра: «Я люблю мое отечество, как Петр Великий учил меня
любить его».
В этой связи имя «Петр» вдвойне соответствует Миусову:
оно восходит к его прототипу — П е т р у Чаадаеву и к имени
П е т р а Великого, деятельность которого Чаадаев считал об­
разцовой.
Показательно, что и один из главных героев «Подростка»,
Андрей П е т р о в и ч Версилов, прототипом которого, как и
Миусова, также является Петр Чаадаев, тоже, если не «Петр»,
то «Петрович». И совершенно в духе Достоевского осмысляет
это отчество А. Штейнберг: «Андрей Петрович есть сын Пет­
ра и Петровской Руси, оторвавшийся от земли и народа, без­
домный скиталец»127.

ОБМОЛВКИ И ОПИСКИ В ИМЕНАХ


Обмолвки, между прочим, и в именах могут быть у каждо­
го, но у Достоевского они особенно часты. Объясняется это,
возможно, тем, что у него, в связи с эпилептическими припад­
ками, временами совершенно пропадала память. «Иногда,—
рассказывал он Владимиру Соловьеву, — я забываю людей,
которых знал совсем хорошо, забываю лица... Когда я допи­
сывал «Бесы», то должен был перечитать все сначала, потому
что перезабыл даже имена действующих лиц»128. Нас поэтому
не удивляет, что во время печатания «Брать-ев Карамазовых»
Достоевский одного из «мальчиков» этого романа называет —
Боровиков — вместо — Тузиков, сам при этом оговаривая, что
забыл его фамилию129. Не удивляет нас и то, что в обоих при­
жизненных изданиях «Подростка» мать самоубийцы Ольги
именуется в первой и второй части романа Дарьей Онисимов-
ной, а в третьей части — Настасьей Егоровной.
189
И все же нас поражает, что Достоевский в письме к кор­
ректору газеты «Гражданин» Варваре Васильевне Тимофее­
вой, с которой он совместно работал почти целый год, называ­
ет ее не Васильевной, а Тимофеевной, спутав ее отчество с фа­
милией 130. А когда Достоевский, уже в личной беседе с ней,
снова путает ее отчество и тут же это замечает, между ними
происходит разговор, заслуживающий особого внимания. В. В.
Тимофеева (О. Починковская) об этом так рассказывает:
«Он опять неверно назвал меня по отчеству, сейчас же сам
заметил ошибку и стал бранить себя за «гнусную, отврати­
тельную рассеянность». — «Ах, да не все ли равно, Федор Ми­
хайлович!— заметила я, желая успокоить его, но вышло еще
хуже... — «Как «не все ли равно», никогда не смейте больше
так говорить! Никогда! Это стыдно... Человек должен с гордо­
стью носить свое имя и не позволять никому, слышите, ни-ко-
му! забывать его» 131.
Но если гак, если даже нечаянная обмолвка в имени явля­
ется, по Достоевскому, умалением человеческого достоинства,
то нарочитая, предумышленная — тем паче. А ведь в ряде слу­
чаев обмолвки в именах Героев Достоевского — с явно оскор­
бительной тенденцией. Так, например, Катерина Ивановна
Мармеладова, желая показать пренебрежение к своей кварти­
рохозяйке, называет ее не Амалией Ивановной, а Амалией
Людвиговной, чем выводит е£ из себя:
— Я вас сказал раз-на-прежде, что вы никогда не смель
говориль мне Амаль Людвиговна: я Амаль-Иван!
— Вы не Амаль-Иван, а Амалия Людвиговна, и так как я
не принадлежу к вашим подлым льстецам... то и буду всегда
называть вас Амалией Людвиговной... (V, 189) 132.
С таким же пренебрежением нарочито путает Лужин фа­
милию приятеля Раскольникова, Разумихина: «Сын вашг —
говорит он матери Раскольникова, — вчера в присутствии гос­
подина Рассудкина (или... кажется, так? извините запамято­
вал вашу фамилию) обидел меня» (V, 313). Да, действительно
обидел, и вот эту-то обиду от Раскольникова вымещает Лужин
на его приятеле.
Свидригайлов, человек более тонкий, чем Лужин, хотя и не
путает фамилию Разумихина, но также не без пренебрежения
отмечает не разумность Разумихина, а лишь его рассудитель­
ность. «Я слышал, — говорит Свидригайлов, — что-то о каком-
то господине Разумихине. Он малый, говорят, рассудительный,
что и фамилия его показывает» (V, 496).
Р а с с у д и т е л ь н ы й — еще не значит ρ а з у м н ы й. Бо-
190
лее того, разумность и рассудительность, по Достоевскому, да­
же не всегда совместимы. Так, об одном арестанте автор «За­
писок из Мертвого дома» пишет: «Он был... нерассудительный
в высшей мере человек, хотя совсем не глупец» (III, 651) ш .
И об одном из действующих лиц «Бесов» Достоевский пи­
шет: «Эркель был такой «дурачок», у которого только глав­
ного толку не было вовсе... но маленького, подчиненного тол­
ку у него было довольно, даже хитрости» (VII, 598).
По Достоевскому, у человека имеются как бы два разума:
большой, «главный», и малый, «подчиненный». И вот у Разу-
михина этого-то «большого разума», действительно, не хвата­
ет; так думает о нем и Раскольников: «Вот ты, — говорит ему
Разумихин, — всегда утверждал, что я глуп...» (V, 118). И так
же аттестует его Иннокентий Анненский:
«Разумихин вовсе не так прост, как нам сразу показалось:
это не только умный дурак, но и наивная шельма» 134.
В Разумихине, вероятно, отражены, на что намекает и сход­
ство их фамилий, некоторые черты сверстника братьев До­
стоевских Ивана Умнова. И ум этого Умнова Достоевский так
же расценивает, как Раскольников ум Разумихина: в сохра­
нившихся пла«ах «Жития великого грешуика» Достоевского
имеется запись: «Умнов — дурак».
Да, «наивная шельма», «умный дурак», Разумихин вовсе
не разумный, а всего лишь рассудительный человек, «господин
Рассудкин», как его аттестуют, хотя и пренебрежительно, но в
конечном счете справедливо, и Лужин, и Свидригайлов.
Не буду останавливаться на замечательных, полных глу­
бокого значения обмолвках: «Софья Ивановна» вместо «Софья
Семеновна» (в «Преступлении и наказании») и «Розенталь»
вместо «Блюм» (в «Бесах»), так как о них мы уже говорили135.
Укажу только уж не на обмолвку, а на описку Достоевского.
Правда, эту описку мы имеем не в произведении Достоевско­
го, а в черновой редакции, но описка эта так характерна, что
заслуживает специального рассмотрения. Одно из эпизодиче­
ских лиц «Преступления и наказания», мещанин Душкин го­
ворит Раскольникову задолго до его признания: «Убивец!»
Этот Душкин в первоначальной редакции романа назван
Пушкин 1 3 в . Это, конечно, явная авторская описка, в которой,
однако, достоевсковед А. Бем склонен увидеть свидетельство
того, что «творческое Я» Достоевского в процессе создания
«Преступления и наказания» было полно образами Пушки­
на» 137.
В защиту своего предположения А. Бем не приводит ни од-
191
ного аргумента, кроме положения, что «в области сознания
нет ничего случайного». Это слишком общо и недостаточно, а
между тем здесь можно было бы вспомнить, что теории Рас-
кольникова, по которой гению для своего выявления дозволи­
тельно и преступление, самое сильное опровержение дано в
известном изречении Пушкина (в «Моцарте и Сальери»), что
«гений и злодейство.две вещи несо-вместные». И, следователь­
но, вполне закономерно и в стиле Достоевского, что обличи­
тель Раскольникова соименен тому, кто разоблачил несостоя­
тельность теорий, подобных раскольниковской.
И все же, несмотря на соблазнительность этого предполо­
жения, мы считаем, что описка Достоевского может быть объ­
яснена иначе и гораздо проще. «Пушкин» у Достоевского —
действительно Пушкин, но только не великий русский поэт, а
совсем другой. Дело в том, что в июне 1865 года, то есть как
раз в "том году, когда Достоевский' подготовлял роман «Пре­
ступление и наказание», ему была вручена повестка:
«По случаю неплатежа крестьянину Семену Матвеевичу
Пушкину и присяжному стряпчему Павлу Лыжину по вексе­
лям... 6-го числа сего месяца в 12 часов утра назначена опись
вашего имущества...»138.
Вот этот-то крестьянин П у ш к и н , сходный по своему со­
циальному происхождению и роду занятий с Д у ш к и н ы м
(из «Преступления и наказания») и послужил поводом к опис­
ке Достоевского. Подкрепляется это предположение еще и тем,
что в повестке рядом с этим Пушкиным назван стряпчий Лы­
жин, также фигурирующий в романе Достоевского под фами­
лией Лужин.
Таким образом описка Достоевского (совершенно так же,
как обмолвка Степана Верховенского — «Розенталь» вместо
«Блюм») 139 помогает нам вскрыть прототип Душкина.

ТОПОНИМИКА
В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДОСТОЕВСКОГО
Инициалы городов
В художественных произведениях Достоевского наряду с
литературными героями нередко фигурируют или бегло упо­
минаются и подлинные лица под инициалами их фамилий.
Таковы, например: «критик Б» —Белинский в «Униженных и
192
оскорбленных», «доктор Б-н»— Боткин в «Преступлении и на­
казании» и «Идиоте», «декабрист Л-н» — Лунин в «Бесах» н
др. Особенно много лиц, обозначенных инициалами фамилий в
«Записках из Мертвого дома»: А-в — Аристов, Б-ский — Богу­
славский, Д-в — Дуров, Ж-ский — Жаховский, М-цкий— Ма­
рецкий, Т-ский — Токаржевский.
Этим же приемом наименования пользуется Достоевский и
в своей топонимике. Но, разумеется, определить подлинное на­
звание города по его инициалу подчас не так легко. Так, в «За­
писках из Мертвого дома* упоминается город Т. (III, 565),
это — Тобольск, так как в этот город отсылали нуждающихся
в длительном лечении каторжников для содержания в больни­
це. Упоминается город Т. и в «Преступлении и наказании» (V,
404). И на сей раз Т. — тоже Тобольск, ибо Катерина Иванов­
на Мармеладова говорит об этом городе, как о родном, а про­
тотип. Мармеладовой^—первая жена Достоевского, сибирячка
Марья Дмитриевна Исаева.
Но город Т., неоднократно упоминаемый в «Вечном муже»
(IV, 451, 460—466, 471, 480, 486, 502), уже не Тобольск, а
Тверь140.
Нетрудно установить, что два южных города К-в и Ч-в,
расположенные недалеко друг от друга и населенные «хохла­
ми», — Киев и Чернигов.
Тем же инициалом К. обозначен Киев и в «Братьях Кара­
мазовых» (IX, 370). В этом городе, в стоявшем там гвардей­
ском полку, служил в молодости Зосима. Что К.— Киев, имен­
но Киев, подкрепляется и указанием, что это город большой и
многолюдный, а его городское общество разнообразное и бога­
тое'-(IX, 377). .
А губерния Р., где проживают мать и сестра Раскольнико-
ва (он получает оттуда от них письмо, V, 34), явно Рязанская
не только потому, что другой губернии на букву Ρ тогда в Рос­
сии не было, но и потому, что у Достоевского были особые ос­
нования связать исконное местожительство Раскольникова с
губернией, изобиловавшей раскольниками. Из этой же губер­
нии, напомним, и тот Миколка, тоже\раскольник (из секты
«бегунов»), который принял на себя преступление Раскольйи-
кова. Связью с «раскольничьей» Рязанской губернией Расколь­
никова и раскольника Миколки Достоевский подчеркивает и
их, в определенном отношении, близость.
А город Р. в «Записках из Мертвого дома», где одно время
служил Баклушин, познакомившийся там с немкой Лизой и
убивший ее ж е н й ^ Шульца, — Рига.
7. Заказ 2648 193
Иногда установление названия города по его инициалу от­
крывает неожиданные перспективы. Так, в «Бесах» несколько
раз (VII, 364, 367, 371, 374) упоминается Х-ая губерния. Дело
в том, что на Шпигулинской фабрике в городе, где происходит
действие «Бесов», были найдены прокламации такие же, какие
были найдены в Х-ой губернии..И в разговоре с губернатором
Лембке Петр Верховенский, не без провокационных намере­
ний, указывает, что таких прокламаций в Х-ой губернии много
(VII, 367).
Губернский „город X. здесь явно Харьков, в котором, и как
раз в то время, когда подготовлялся роман «Бесы», произо­
шли события, отразившиеся в романе — «праздник», окончив­
шийся пожаром и сопровождавшийся бунтом, жестоко усми­
ренным полицией во главе с полицмейстером при полном на то
соизволении губернатора. Вот как хроникер «Бесов» описыва­
ет усмирение бунта:
«Вздор, что привезены были пожарные бочки с водой, из
которых обливали народ. Просто запросто Илья Ильич [по­
лицмейстер] крикнул разгорячившись, что ни один у него сух
из воды не выйдет; вероятно, из этого и сделали бочки, кото­
рые Ην перешли таким образом в корреспонденции столичных
газет» (VII, 456).
«Вздор...», нет, не вздор: каламбуром здесь не отделаться.
Вот что мы находим у А. В. Никитенко в его «Дневнике» от
29 апреля 1872 года (время создания романа «Бесы»):
«Печальное происшествие в Харькове (см. № 110 «Петер­
бургских ведомостей»): бунт против полиции народа, который
излил на нее страшную злобу. Поводом была глупейшая вы­
ходка частного пристава, который вздумал столпившуюся*- на
праздничном увеселении толпу разгонять водою из пожарных
труб, причем трубы эти раздавили несколько человек. Народ­
ная ярость разразилась ураганом, против которого оказалась
бессильною администрация вместе с губернатором во главе
ее».
Дневниковая ^запись Никитенко с ссылкой на газеты, во­
преки каламбуру хроникера «Бесов», совершенно точна. Так„
«С-Петербургские ведомости» (1872, № 111) писали, что «зна­
мя бунта развоевалось целый день над Харьковом». Так же пи­
сали и «Московские ведомости» (1872, № 99), а «Искра» (1872,
№ 16) откликнулась на события в Харькове статьей «Харь­
ковское побоище».
При описании «праздника», окончившегося пожаром, До­
стоевский не мог, конечно, не вспомнить и про большой пожар
194
1862 года в Петербурге во время народного гуляния в Духов
день и про целый ряд таких же пожаров в различных районах
России в том же году. Но несомненно, что события в Харькове,
происшедшие в том же году, когда писались «Бесы», были
для Достоевского источником основным.

Сигнализирующие указания
Для указания подлинного названия города Достоевский
пользуется не только инициалами, но и другими* сигнализиру­
ющими средствами. Так, например, место действий «Бесов» —
Тверь, что можно установить и топографией города, и прото­
типами действующих в нем лиц141. Но Достоевский этим не
ограничивается, а еще добавляет, что некоторые «шалуны» уж
очень разгулялись и «город наш третировали, как какой-ни­
будь город Глупов» (VII, 336), а ведь известно, что иод назва­
нием «Глупов» в тогдашней сатирической литературе фигури­
ровала Тверь.
А место действия «Братьев Карамазовых» — Стардя Рус­
са, что тож^легко устанавливается и топографией города и
проживающими там лицами142. Но Достоевский и на сей раз
этим не ограничился, а сигнализировал о подлинном названии
города его. наименованием ,в романе—Скотрпригоньевск.
«Увы»,— пишет Достоевский: «так назывался наш городок, я
долго скрывал его имя» (X, .23). Имя города, действительно,
не авантажное, но в Старой Руссе был специальный рынок, на
который ежегодно сгоняли скот для нродажи, отсюда и на­
звание— Скотопригоньевск143.
А Светозерская пустынь в «Дядюшкином сне» (II, 285) —
это Белозерская пустынь в Новгородской губернии: по ассоциа­
ции «белый» и «светлый».
. Не требует пояснений и наименование города — Рулетен-
бург в рассказе Достоевского «Игрок». Рулетенбург, «Город
рулетки» — немецкий город Висбаден, в котором Достоевский,
увлекаясь игрой в рулетку, был в-1862 году144.

Переосмысление названий *
В произведениях Достоевского многие места изображены
под их подлинными наименованиями. Таковы: Даровое в «Бед­
ных людях», «Хозяйке»·, «Маленьком герое», «Униженных и
оскорбленных»; Лоск в «Мужике Марее», Черемашня в «Брать-
7* 195
ях Карамазовых» и др1. Это все действительные названия мест,
которые Достоевскому были известны еще сыздетства. Но на­
ряду с этим у Достоевского имеется много наименований, ко­
торые, хотя звучат совершенно реалистически, имеют одновре­
менно характер иносказательный. Н. П. Анциферов, исследо­
ватель топонимики Достоевского, правильно указывает, что
«для Достоевского выбор имен имел особый смысл»145. Вот
этот-то «особый смысл» некоторых наименований мы и поста­
раемся раскрыть:
Отрадное. Тоцкий, опекун Настасьи Филипповны, оболь­
стив ее, поселяет в деревеньку, которая «как нарочно называ­
лась сельцо «Отрадное» (VI, 47).
Название «Отрадное», как и «Отрада», нередко встречается
в литературных произведениях XIX века. Так, у "А. Соколова
имеется роман «Сельцо Отрадное», встречается село Отрада и
в романе Лескова «Некуда» (ч. I, гл. 1). И у Л. Н. Толстого
в «Войне и мире» поместье Никольско-Вяземское также назы­
вается— «Отрадное». Поэтому в том, что и поместье Тоцкого
с таким же названием, нет ничего специфического. Но специ­
фично и характерно для Достоевского, что он и это трафарет­
ное название обыгрывает в свойственной ему йанере и сооб­
щает, что Тоцкий «как-то особенно полюбил эту глухую степ­
ную свою деревеньку, наезжал туда каждое лето, гостил по
два, даже по три месяца, и так прошло довольно долгое время,
года четыре спокойно и счастливо, со вкусом и изящно» (VI,
48).
Да, для изящного Тоцкого, этого «Господина с камелиями»,
как называет его Настасья Филипповна, это место было дей­
ствительно отрадным. Но ее собственные воспоминания об
этом месте были далеко не отрадными: «...приедет вот этот:
месяца по два гостил в году, опозорит, разобидит, распалит,
развратит, уедет, — так тысячу раз в пруд хотела кинуться»
(VI, 197).
Мордасы. Подзаголовок повести Достоевского «Дядюшкин
сон» — «Из мордасовских летописей». Название Мордасы взя­
то Достоевским из рассказа В. А. Соллогуба «Тарантас»: там
Мордасы — деревня одного из героев рассказа. Рассказ Сол­
логуба Достоевский не только знал, но и высоко ценил 146.
После появления рассказа Соллогуба название «Мордасы»
стало нарицательным. Вот как это название упоминается в
«Фельетонном словаре современников» Вл. Михневича:
«Миклухо-Маклай... сделавший привычку путешествовать
на край света, в неведомые страны с такой же легкостью, с ка-
196
кою былые русские естествоиспытатели-крепостники ездили к
себе в Мордасы»147'.
«Мордасы» многократно фигурируют и в журнале «Искра»,
но в отличие от Мордас Соллогуба, у которого этот город под
Казанью, в «Искре» Мордасы (с явной насмешкой)—Харь­
ков: по ассоциации — «морда» и «харя». И у Достоевского
Мордасы, хоть не столь сатирически, как в «Искре», также зву­
чит не только нарицательно, но и порицательно.
Скворешники. Это наименование поместья Варвары Пет­
ровны Ставрогиной примерно того же типа, что и Сокольни­
ки: п т и ч ь е наименование вполне уместно для одного из дво­
рянских г н е з д . С таким же птичьим наименованием и поме­
стье А. А. Фета — Воробьевка. Напомним еще, что Ставрогина,
владелица Скворешников, иронически называет свою приятель­
ницу Дроздову Дроздихой.
Мокрое. В какой степени герои Достоевского, а подчас и
он сам, склонны к нарицательному осмыслению собственных
имен, показательна реплика «за коньячком» Федора Павлови­
ча Карамазова. Вот как он рассказывает о своем разговоре со
старым крестьянином в селе Мокром:
«В Мокром я про^дом спрашиваю старика, а он — мне:
«Мы оченно, говорит, любим пуще всего девок по приговору
пороть, и пороть даем все парням. После эту же, которую ноне
порол, завтра парень в невесты берет, так что оно самим дев­
кам, говорит, у нас повадно»... Жаль, что давеча я у игумена
за обедом... монахам про мокрых девок не рассказал» (IX,
169).
Именовать девок из села Мокрого «мокрыми девками» —
Это совершенно в стиле «старого шута» и сладострастника Фе­
дора Павловича Карамазова.
«Неаполь». Мышкин, делясь своими восломинамия о жиз­
ни в Швейцарии, рассказывает, что порАо на него находило
особое состояние:
«Мне все казалось, что ecÄi пойти все прямо, идти долго-
долго и зайти вот за эту линию, за ту самую, где небо с зем­
лей встречаются, то там вся разгадка и тотчас же новую жизнь
увидишь... такой большой город мне все мечтался, как Неа­
поль...» (VI, 68).
Почему и откуда Неаполь? Ведь Мышкин жил тогда в
Швейцарии. А не потому ли, что Мышкин из тех, кто «нового
града взыскует»? «Неа-поль» и есть (по-русски) тот Ново-градг
которому и соответствует новая жизнь. Это, вроде сказочного
.197
града Китежа, неведомый город, город чаяний, о котором и у
Максима Горького странники, ищущие с в о й город, поют:
Город есть на Каме
Где — не знаем сами:
Не достать руками,
Не .дойти ногами («Детство»).

Местожительство героев Достоевского

Дом Шиля в Столярном переулке. Здесь жил Раскольни­


ков. Л. П. Гроссман, указывая, что повесть Лермонтова
«Штосе» имела некоторое влияние на «Двойник» Достоевско­
го, отмечает, что герой лермонтовской повести Лугин связан
также и с героем «Преступления и наказания». Местожитель­
ство Лугина в Петербурге — Столярный переулок у Кукушки­
на моста: «это точный адрес Раскольникова»148.
Указание Л. П. Гроссмана не лишено интереса. Но, говоря
об адресе Раскольникова, следует прежде всего вспомнить, что
во время работы над «Преступлением и наказанием» Достоев­
ский и сам жил в Столярном переулке. Правда, Достоевский
жил в доме Алонкина, а Раскольников — в доме Шиля. Но и
Шиль указан Достоевским не случайно: в доме Шиля он жил
с весны 1847 года до апреля 1849 года. Таким образом место­
жительство Раскольникова вдвойне связано с адресами До­
стоевского: именем домовладельца Шиля (в 40-х годах) и
Столярным переулком (в 60-х годах). Напомним, что и А. Г.
Достоевская прямо указывает, что дом, в котором жил Федор
Михайлович, «мне сразу напомнил тот же дом в романе «Пре­
ступление и наказание», в котором жил... Раскольников» 149.
Измайловский полк. Раскольников не единственный герой
произведений Достоевского, которого он «поселяет» в своей
квартире. Так, и Птицын из .романа «Идиот» живет в Измай­
ловском полку (VI, 212), а ведь и Достоевский в 1860—61 гг.
жил в 3-й роте Измайловского полка.
Сказанным я хочу указать не только на общность адресов
героев Достоевского и его самого, но также и на то, что и в
этом ономастическом приеме Достоевский продолжал тради­
цию Гоголя, который «поселял» своих героев в тех домах, где
сам проживал. Так в «Записках сумасшедшего» мы читаем:
«...Перешли в Гороховую, поворотили в Мещанскую, отту­
да в Столярную, наконец к Кукушкину мосту и остановились
198
перед большим домом. «Этот дом я знаю», сказал я сам себе.
«Это дом Зверкова... Там есть и у меня приятель..."».
«Записки сумасшедшего» Гоголь писал в 1833—34 гг., а в
1830 году Гоголь жил неподалеку от Гороховой и Мещанской
в доме Зверкова...
Но Достоевский своих героев поселяет не только в тех до­
мах, в которых сам проживал, но и в дермах своих друзей. В
«Униженных и оЙсорбленных» князь Валковский узнает от
Ивана Петровича, что он живет в доме Клугина. «В доме Клу-
гина! — вскричал князь как будто чем-то пораженный. — Как!
вы давно там живете?» (III, 119).
Такое же удивление выражает Достоевский в письме к
H. H. Страхову: «Никак не предполагал, что Вы живете все
еще в доме Калугиниа» («Письма», т. III, 28, № 423).
Не исключено, однако, что фамилия Клугин — владельца
дома, в котором проживал Иван Петрович, ассоциировалась у
Достоевского не только с владельцем дома Калугиным, где
проживал Страхов, но и с фамилией владельца дома, в кото­
ром проживали Майковы: на обороте письма к Евгении Пет­
ровне Майковой собственной рукой Достоевского написано:
«На углу Большой Морской и Вознесенского проспекта в доме
Калгина» («Письма», т. I, 114, № 50).
Клугин, Калугин, Калгин — столь близкое созвучие всех
трех домовладельцев представляется мне, учитывая ономасти­
ческие приемы Достоевского, отнюдь не случайным.
Дом Кошмарова. Не без значения, но совсем в другом ас­
пекте, и фамилия Кошмаров, в доме которого проживают ге­
рои повести Достоевского «Хозяйка». Значимость этой фами­
лии дважды подчеркивает сам Достоевский. О герое повести
Ордынове мы читаем: «Ему казалось, что к о ш м а р его ду­
шит» (I, 480). Аналогично и о героине повести: «Катерина
вскрикнула, как будто очнувшись от забытия, от к о ш м а р а »
(1,487).
Кошмарам обитателей дома, разумеется, под стать и фами­
лия хозяина этого дома — Кошмаров (I, 452).

Иносказательные наименования
Из приведенных нами примеров (а число их можно было бы
значительно увеличить) явствует, что топонимике Достоевско­
го присущ, как правильно указывает Н. Анциферов, особый
смысл. Но некоторые локальные наименования у Достоевского
199
не только с особым смыслом, но еще, я бы сказал, со специаль­
ным умыслом. Таковы, например, следующие:
Богоявленская улица и дом Филиппова. Улица, где прожи­
вают Шатов, Кириллов и Мария Лебядкина, называется Бого­
явленской. Шатов и Кириллов — оба исступленные богоискате­
ли150, а Мария — юродивая, бредящая о том, что богородица—
«великая мать, упование рода человеческого». Как название
этой улицы — Богоявленская — соответствует проживающим
там Шатову, Кириллову и Марии!...
Не без значения, но уже в совершенно другом плане, и то,
что фамилия владельца дома, где проживает Шатов, — Филип­
пов. Напомним, что среди петрашевцев был чтимый Достоев­
ским Павел Николаевич Филиппов, инициатор и организатор
тайной типографии кружка Дурова. Из письма А. Н. Майкова
к П. А. Висковатову мы узнаем, что «типографский ручной
станок был по рисунку Филиппова заказан в разных частях го­
рода и за день, за два до ареста петрашевцев был собран и
снесен в квартиру одного из участников...» ш .
ТПо предложению этого же Филиппова члены кружка пет­
рашевцев должны были написать статьи по общественным во­
просам и размножать их литографским способом.
Если мы вспомним, что типографский станок подпольщи­
ков хранился у Шатова и что Лиза Дроздова намеревается с
помощью Шатова составить и отпечатать справочник, то мы
убедимся, что Шатов по обоим этим пунктам близок Филип­
пову.
На проектируемом Лизой Дроздовой справочнике (кстати
сказать, совершенно благонамеренном) следует особо остано­
виться. Сибираясь издать справочник, Дроздова советуется об
этом с Шатовым и приглашает его в сотрудники. При этом она
особенно настойчиво спрашивает его, где этот справочник
можно было бы печатать. Вот какой между ними происходит
разговор:
— Я давно решилась завести свою типографию, на ваше
хоть имя, и мама, я знаю, позволит, если только на ваше имя...
— Почему же вы знаете, что я могу быть типографщи­
ком?— угрюмо спросил Шатов.
Да мне еще Петр Степанович в Швейцарии именно на вас
указал, что вы можете вести типографию и знакомы с делом
.(VII, 141).,
Едва она это сказала, Шатов «изменился в лице... и вдруг
вышел из комнаты», а затем, воротившись, Шатов решительно
отказывается от сотрудничества с Лизой, и когда она; недо-
200 >
умевая, почему Шатов так рассердился, об этом у него спра­
шивает «умоляющим голосом», то «звук ее голоса кдк будто
поразил его; несколько мгновений он пристально в нее всмат­
ривался, точно желая проникнуть в самую ее душу» (VII,
142).
Какая странная сйена! и странность эту отмечает и сам
хроникер «Бесов»:
«Во всем этом было чрезвычайно много неясного. Тут что-
то подразумевалось. Я решительно не верил этому изданию»...
(там же).
В чем тут, собственно, дело? Почему, едва Лиза заговори­
ла о типографии, Шатов насторожился? И почему он особенно
рассердился, когда она сказала, что о знакомстве Шатова с
типографским делом ей сообщил Верховенский? А откуда об
этом знал Верховенский? Да потому, что Шатову, о^ому из
членов его кружка, была поручена подпольная типография и
рекомендацию Верховенского Шатов воспринял и, возможно
не без основания, как провокацию.
Прототипами Шатова, как известно, являются убитый не-
чаевцами студент И. И. Иванов, сотрудник «Колокола», эми­
грант В. И. Кельсиев 1И и петрашевец П. Г. Шапошников. К
ним же, по связи с подпольной типографией, следует, как мы
видим, прибавить и Филиппова, однофамильца домовладель­
ца, в доме которого проживал Шатов.
Муравьиная улица. Еще за десять лет до создания «Бе­
сов» Достоевский в «Зимних заметках о летних впечатлениях»
писал иронически, что человеку, не желающему жить на «ра­
зумной основе», приходится разъяснить* что он «не понимает
своей собственной выгоды, что муравей, какой-нибудь бессло­
весный, ничУож-ный муравей, его умнее, потому что в муравей­
нике все так хорошо, все так разлиновано, все сыты, счастли­
вы, каждый знает свое· дело, одним словом: далеко еще чело­
веку до муравейника» (IV, 109).
Эту же мысль варьирует Достоевский в том же 1863 году,
полемизируя с Салтыковым-Щедриным в статье «Опять моло­
дое перо»: «Мы не смешиваем прогресса с этими тупенькими
представлениями и поминутно разворачиваем их муравейник».
А год спустя, в 1864 году, в «Записках из подполья» Досто­
евский снова возвращается к этому образу:
«Вот муравьи совершенно другого вкуса [чем люди]. У них
есть одно удивительное здание... навеки нерушимое — мура­
вейник. С муравейника достопочтенные муравьи начали, му­
равейником наверно и кончат...» (IV, 160).