Вы находитесь на странице: 1из 659

Новая книга «Мышление» от Андрея Курпатова — автора нашу­

мевших бестселлеров, изданных тиражом более 5 млн. экземпляров


и переведённых на 8 языков.
Мышление человека - одна из самых актуальных тем современ­
ной науки. Мы привыкли думать, что мы думаем, более того - уверен­
но рассуждаем об интеллекте, сознании, разуме, мозге. Возникает ощу­
щение, что с мышлением все ясно. Но так ли это в действительности?
Что мы на самом деле знаем о мышлении, его природе и механизмах?
Андрей Курпатов — один из крупнейших отечественных ученых,
специализирующихся на прикладных аспектах исследования мозга
и процессов мышления. В масштабной системной работе «Мышление»
само это слово, интуитивно понятное каждому школьнику, обретает но­
вый, невиданный смысл и глубину. Реальность, какой мы её видим —
лишь продукт нашего мозга, результат мышления. Что в этом случае мы
можем сказать о нашем мозге, что — о самой реальности, и что — о нас са­
мих? Что наука в действительности знает о происходящем у нас в голове?
Учёные всего мира только начинают обсуждать необходимость
создания интегративной и, главное, прикладной области знаний
о том, как функционируют механизмы мышления и как сделать их
более эффективными. Андрей Курпатов идёт дальше — после двад­
цати лет исследований создаёт методологию мышления, проводит
исследования в созданной им Высшей школе методологии в
Санкт-Петербурге, выступает с Германом Грефом для лидеров Сбер­
банка, читает лекции в России и Великобритании, консультирует
крупный бизнес и явно не собирается останавливаться на достигнутом.
«Мышление» лежит в основе проекта интеллектуального об­
разования нового формата «Академия смысла» и книг «Красная
таблетка», «Чертоги разума» и «Троица», мгновенно ставших бест­
селлерами крупнейших интернет-магазинов.
Книга включает в себя четыре части системного исследования
по методологии мышления — «Методология мышления. Черновик»,
«Что такое мышление? Наброски», «Пространство мышления. Сооб­
ражения» и «Что такое реальность? Концепт».

Курпатов А.
Мышление. Системное исследование/ Андрей Курпатов. —
— Москва: Капитал, 2018. — 672 с.

ISBN 978_5_6О4О99О_О_1

© Курпатов А. В., 2016


© Издательство «Капитал», 2018
ПРЕДИСЛОВИЕ К КНИГЕ

«МЫШЛЕНИЕ.
СИСТЕМНОЕ
ИССЛЕДОВАНИЕ»
4 предисловие к книге

Начало этому исследованию было положено в 90-х годах


прошлого века. По причине отсутствия адекватного терми­
на, способного отразить суть этой новой области знаний, мы
с Анатолием Николаевичем Алехиным называли ее «новой
методологией» .
Методология, как я ее себе представляю, занимается зна­
нием, то есть некой организованной информацией, и реаль­
ными системами, являющимися источником этой информа­
ции. То есть, это, в некотором смысле, наука о методе создания
знания о реальности.
Тогда я пытался описать суть «несодержательного мыш­
ления» - то есть мышления, которое схватывает отношение
между элементами системы, вне зависимости от ее конкрет­
ного содержания. В конце концов, если мы всегда имеем дело
с некими системами, должны существовать и какие-то общие
принципы организации систем как таковых.
Те «принципы», которые тогда были сформулированы, дей­
ствительно позволяют мыслить любую содержательную систему
как набор «центров», «отношений», «третьих», а также как «про­
цесс» в различных фазах его «развития». И хотя эта работа носила,
в целом, теоретический характер, мы в ряде экспериментальных
исследований могли убедиться в том, что этот «способ сборки»
знания применим к практике и может быть весьма эффективен.
Одним из главных достижений того периода было созда­
ние «системной поведенческой психотерапии». Собственно,
эта работа была, в каком-то смысле, сугубо методологическим
исследованием.
Вполне очевидно, что пациент психотерапевта - это всег­
да человек, причем, страдающий весьма определенным кру­
гом психических расстройств пограничного уровня. Впрочем,
эта «очевидность» не помешала тысячам психологов и психо­
терапевтов от Зигмунда Фрейда и Берреса Фредерика Скинне­
ра до Фредерика Перлза и Карла Роджерса создать сотни пси­
хотерапевтических школ и направлений, которые описывают
этот - в сущности, один - предмет так, словно бы речь идет
вообще о разных реальностях.
Это, конечно, самый настоящий «скандал в психологии»,
но, как выясняется, он вполне может быть устранен, если вос­
пользоваться «новой методологией».
мышление, системное исследование 5

Если взять за общий принцип, что наличие действующей


методики свидетельствует о том, что нечто имеет место в ре­
альности, а затем создать концептуальный каркас, который
способен схватить все случаи эффективной работы той или
иной методики, то вы получите непротиворечивую модель;
в данном случае - психотерапии.
В качестве концептуального каркаса системной поведен­
ческой психотерапии были использованы концепты, сформу­
лированные в отечественной нейрофизиологии - концепты
«поведения» И. М. Сеченова, «динамического стереотипа»
И. П. Павлова, «доминанты» А. А. Ухтомского, а также «знак/
значение» Л. С. Выготского. Кроме того, использовались кон­
цепты адаптации, тенденции выживания и аспектов поведе­
ния.
Эта концептуальная модель позволила органично сое­
динить в себе не только эффективные психотерапевтические
методики разных направлений, но и создать систему психоте­
рапевтической диагностики, а также описать психические ме­
ханизмы, являющиеся точкой приложения соответствующих
психотерапевтических методов.
Тут надо отметить и другой важный аспект, обнаружен­
ный при создании «новой методологии», связанный с ограни­
чениями, свойственными языку как таковому - с «семантиче­
ской слабостью языка».
Понятно, что в рамках, например, психотерапевтической
практики существенной проблемой являются «языковые
игры», возникающие в рамках того или иного направления
психотерапии. Эти языковые игры создают, с одной стороны,
непреодолимую границу между разными психотерапевтиче­
скими направлениями (под знаками подразумевается один
и тот же психический феномен), а с другой стороны, влияют
на то, что психотерапевт, находящийся в рамках той или иной
языковой игры, видит в реальности (как говорил Людвиг Вит­
генштейн: «Границы моего языка определяют границы моего
мира»).
Как мне представлялось (да и сейчас представляется) про­
блема «семантической слабости языка» может быть решена
с помощью «новой методологии». В частности, я, как мне ка­
жется, показал это в работе «Психософический трактат», где
6 предисловие к книге

все единицы языка несодержательны, а их смысл возникает


благодаря перекрестному взаимоопределению.
Надо сказать, что «Психософический трактат» стал для
меня некой кульминационной точкой первого этапа исследо­
вательской работы, посвященной методологии. Мне казалось,
что мы получили эффективный инструментарий создания, так
называемых, «открытых систем».
Всякое знание неизбежно ограничено, и мы не знаем того,
чего мы не знаем. Несодержательное мышление стало тем ин­
струментом, который позволял формировать структуры зна­
ния, которые, в целом, оставались открытыми для новых, пре­
жде неизвестных вводных, что и делало традиционно «закрытые»
системы знания «открытыми».
Однако, у меня оставалось ощущение, что система «новой
методологии» неполна, и я предпринимал какие-то попытки ее
дополнить, но то ли я был еще не готов к тому, чтобы продви­
нуться дальше, то ли этот способ сборки интеллектуальных объ­
ектов (как я сказал бы теперь) был уже достаточен для решения
широкого круга проблем, которыми я тогда занимался, начи­
ная с организации медицинской помощи и популяризации
психотерапии, заканчивая организацией бизнес-процессов.
Так или иначе, к проблематике «новой методологии»
я вернулся лишь через десять лет, но с большим практическим
багажом, полученным в разных сферах деятельности и на раз­
ных уровнях организации общества.
Те системные процессы, которые мне удалось пронаблю­
дать - в бизнесе, в медиа, в политике и культуре, - могли быть
описаны в рамках «новой методологии», но эти описания не были
в достаточной степени функциональны. Точнее, они были функ­
циональны для меня, но конвертация этого знания вовне оставляла
желать лучшего, что свидетельствовало об определенной методо­
логической недостаточности.
Попытки концептуализации неких обнаруженных мною
закономерностей вылились изначально в создание несколь­
ких работ - «Способы думать. История и общество, дискурс
и концепт», «Субъект и желание» (не опубликована), «Ин­
теллектуальный ресурс. Капитал 3.0». Наконец, я подошел
к написанию книги «Складка времени. Сущность и критерии»,
которая и стала для меня новой отправной точкой.
«мышление, системное исследование’' 7

Работая над «Складкой времени», я пытался выделить


ключевые, как мне тогда казалось, проблемы нового времени
«информационной волны» и формирующегося «цифрового
общества». Эти проблемы, как я смог обнаружить, концен­
трировались вокруг концептов субъекта («инфляция идентич­
ности»), желания («нехватка нехватки») и, что самое важное,
мышления («фальсификация мышления»).
Признаюсь, это было очень странным, казалось парадок­
сальным, нелепым и даже каким-то диким, что я, вдруг, нат­
кнулся на тему мышления.
Казалось бы, я ведь все время только мышлением и зани­
мался! Но вот внезапно выяснилось, что я делал это словно бы
по умолчанию. Что такое «новая методология», если не нау­
ка о мышлении?.. Однако, выяснилось, что нет, это не наука
о мышлении, а лишь наука о создании систем, наука об орга­
низации знания, но вовсе не о мышлении как таковом.
Чтобы создать методологию мышления как такового -
предстояло вернуться назад, к тому самому человеку, к тому,
чем он является на самом деле, и переосмыслить все заново.
Благо современные нейрофизиологические исследования,
появившиеся как раз в последние двадцать лет, существенно
расширили наше понимание психических механизмов и осо­
бенностей работы мозга. Возможно, этого мне и не хватало
для того, чтобы «новая методология» могла стать, наконец,
«методологией мышления».
Собственно, четыре монографии, составляющие эту кни­
гу, есть результат этого переосмысления, с учетом как моего
нового опыта, так и самых последних нейрофизиологических
исследований.
Монографии создавались в течение двух лет в Высшей
школе методологии в Санкт-Петербурге, где я проводил ме­
тодологические семинары и семинары по практической мето­
дологии.
Думаю, что каждая из этих работ - «Черновик», «Набро­
ски», «Соображения» и «Концепт» - что-то скажет сама за
себя, и мне пока нечего к этому добавить. Единственное, что
мне кажется важным сказать, предваряя книгу, так это о том,
что каждая из монографий является, в каком-то смысле, од­
ним из подходов к теме.
8 предисловие к книге

То есть в каждой книге я как бы захожу на нее с разных


сторон:

• в книге «Методология мышления. Черновик» я создаю


концептуальный каркас методологии мышления;
• в книге «Что такое мышление? Наброски» я показываю
процесс развития структур мышления в онтогенезе;
• в книге «Пространство мышления. Соображения»
я структурирую саму функцию мышления;
• наконец, в книге «Что такое реальность? Концепт»
я пытаюсь сказать о том, с чем мышлению приходится
иметь дело.

Мне хочется думать, что эти работы, несмотря на все их


возможные недостатки, дают достаточно функциональное по­
нимание мышления. Впрочем, мышление - это всегда прак­
тика, непосредственная работа. О нем нельзя сказать, как
о некой сущности, его можно лишь увидеть в действии.
Надеюсь, мне удалось это действие схватить и показать. Это
тот максимум, на который я был способен. То, что касается са­
мой практики мышления, то она, к сожалению, требует соучаст­
ников. Поскольку, как утверждает «методология мышления»,
в пространстве интеллектуальной функции нам сопротивляются
только другие люди.
Именно с этой целью я и основал Высшую школу мето­
дологии, в рамках которого уже действует проект интеллек­
туального образования нового формата «Академия смысла».
Имея уже годичный опыт работы этого проекта, я готов ска­
зать, что у нас получается учиться мышлению как таковому.
Признаюсь, это завораживает.

Спасибо! И приятного чтения...


МЕТОДОЛОГИЯ
МЫШЛЕНИЯ.
Черновик
ПРЕД
ВАРИ
ТЕЛЬ
НЫЕ
ЗАМЕ
ЧА
НИЯ
методология мышления, черновик 11

Пожалуй, лучшее, что мы можем — это мыслить мышле­


ние. Лучшее — хотя бы потому, что ничего другого мы помыс­
лить просто не можем, а все, что мы мыслим, уже и всегда —
есть наше мышление.
С другой стороны, говорить о мышлении невозможно,
потому что мы сами и есть это мышление. Это все равно, что
пытаться описать самого себя, глядясь в зеркало. Из этого
может выйти неплохое описание нашего изображения в зер­
кале, но самих себя мы таким образом, конечно, описать не
можем. То есть этот текст заведомо обречен на неудачу, что
я хорошо понимал, еще только приступая к его написанию.
Как следствие, и я должен предупредить об этом заранее,
текст содержит массу противоречий, которые я, хотя бы при
первом прочтении, предложил бы просто игнорировать. Уве­
рен, что практически все эти противоречия «контекстуальны»
(кроме тех, на которые я специально указываю), то есть не
являются противоречиями по существу, а вызваны лишь кон­
фликтом несходящихся языковых контекстов, и смена языко­
вой рамки легко такую «противоречивость» устраняет.
Для того чтобы не потерять главного, застревая на этих
«противоречиях», попытайтесь понять не то, что я говорю
(пишу), но то, как я предлагаю мыслить. В любом случае мо­
ему читателю придется осуществить сознательный выбор —
или пытаться достигнуть цели и понять рассматриваемый
«способ думать», или бесконечно путаться в словах и приди­
раться к терминам.
Поскольку речь идет о принципиально новом подходе
к знанию, мне потребовалось ввести целый ряд новых поня­
тий, которые истолковываются по ходу текста и вряд ли могут
быть поняты в отрыве от него. Впрочем, я совершенно на них
не настаиваю и буду только рад, если в процессе обсуждения
с коллегами и последующего переписывания этого «Черновика»
(а называться этому тексту собственно «методологией мышле­
ния» еще, мягко говоря, рано) они поменяются и приобретут боль­
шую функциональность.
Так или иначе, мы не можем подобраться к мышлению
через речь — я в этом почти уверен. Невозможно изложить
«способ думать», пытаясь создать какой-то ограниченный на­
бор пропозиций.
12 предварительные замечания

Подобный эксперимент, впрочем, я уже ставил


в «Психософическом трактате», и хотя в целом там эта зада­
ча решена, я не слишком рассчитываю превратить его текст
из некой «вещи в себе» в полноценное руководство к мысли­
тельному действию. В «Черновике» я пошел другим путем —
скорее рисования, нежели рассказывания. В результате он
пестрит выражениями «как бы», «условно говоря», «образно
говоря», «давайте представим»и т. д., которые следует пони­
мать буквально.
В тексте я иду от простого к сложному, постепенно насы­
щая и усложняя значения используемых мною понятий, кон­
струируя и надстраивая их как бы внутрь их самих. Возможно,
впрочем, временами будет возникать ощущение, что я возвра­
щаюсь к тому же самому, но это не совсем так. Хотя речь дей­
ствительно все время идет об одном и том же — об отношениях
реальности и мышления, — но осуществляется эта речь на раз­
ных, как я смею надеяться, уровнях понимания.
На самом деле данный текст призван сообщить об очень
простых вещах, по существу — об азах мышления. Но, к сожа­
лению, именно это и представляется главной проблемой, по­
скольку мало чем отличается от безрассудной попытки загля­
нуть под капот несущейся по автобану машины.

***
Существенной трудностью данной работы является тот
факт, что она написана, исходя из ряда предположений, сде­
ланных на основе имеющихся у меня знаний о работе психи­
ческого аппарата. Однако все эти предположения — сами по
себе — нуждаются в более детальной проработке, особенно
в свете новейших нейрофизиологических открытий. Впрочем,
с другой стороны, и сами эти «предположения», как мне пред­
ставляется, вполне могли бы стать неплохой программой для
нейрофизиологических исследований.
В данном тексте я не изобретаю новый способ мышления,
а лишь пытаюсь реконструировать тот, который сформирован
мною — относительно эмпирически — в непосредственной
практике решения тех или иных интеллектуальных задач,
а потому и представляется мне вполне эффективным. Так
что текст «Черновика» не предполагает «выведение теории
методология мышления, черновик 13

с нуля», а скорее концептуализацию того способа, который


уже мною опробован и лишь нуждался в своей формализации.
Надеюсь, впрочем, что хотя бы на роль закладного камня
этот текст подойдет. Само же здание методологии мышления
еще только предстоит строить.

#**
Мне хочется посвятить эту книгу моим друзьям и колле­
гам, которые на протяжении всего того времени, пока я рабо­
тал над формированием соответствующего способа думать, —
каждый по-своему — не дали мне почувствовать себя одино­
ким и сумасшедшим, что в целом учитывая специфику самого
этого способа думать, было, казалось бы, почти неизбежным.
С сердечной признательностью Анатолию Николаевичу
Алехину, Геннадию Геннадиевичу Аверьянову и Илье Эдуар­
довичу Егорычеву. Спасибо!
ввод
НЫЕ
СООБ
РАЖЕ
НИЯ
методология мышления, черновик 15

До недавнего времени наука о мышлении страдала пара­


доксальной раздвоенностью: сознание изучалось принципи­
ально отдельно от органа, который его производит, — от пси­
хики и, соответственно, от органа, который производит саму
эту психику, — от мозга. По причинам, которым сейчас уже
трудно найти какое-либо разумное объяснение, философия
и психология поделили между собой то, что не может быть
разделено в принципе — психическое и его содержание. И обе,
надо сказать, демонстративно проигнорировали мозг как та­
ковой. С равным успехом можно было бы, наверное, изучать,
например, климат отдельно от температуры и вообще вычесть
из этого анализа саму планету Земля.
Как бы там ни было, но к концу XIX века «психическое»
окончательно отошло к новоявленной психологии, а «содер­
жание психического» (собственно «сознание», «мышление»
и прочие «умствования») осталось в ведении философии.
Граница эта, впрочем, нигде не была обозначена явно, а тем
более как-то задокументирована, но это ничуть не ослабило
силу возникшего противостояния в приграничной полосе. Фи­
лософы [Г. Фреге, Э. Гуссерль, К. Поппер] активно боролись
с «психологизмом» (причем каждый понимал под этим тер­
мином что-то свое). Психологи, со своей стороны, лишь под­
ливали масла в огонь. Например, подвергли сомнению саму
возможность «философии» — чего стоит, если вдуматься, хотя
бы концепция скиннеровского «черного ящика»?
Сохранить нередуцируемую к психике «метафизику»
стало для философии делом принципа (экзистенциализм,
феноменология, эпистемология, философская антропология
и т. д.). Неслучайно, даже великие психологи [У. Джеймс,
К. Ясперс, С. Л. Рубинштейн] намеренно разделяли свои ра­
боты на философские и психологические — и не дай бог на­
рушить этот хрупкий мир и зыбкий баланс! Философы, в свою
очередь, умудрялись писать о восприятии, чувствах, влечени­
ях, памяти, языке, сознании и прочих психических процессах,
совершенно не смущаясь того факта, что никаких научных
подтверждений этим их умозрительным выкладкам не суще­
ствует в природе.
16 вводные соображения

«Истина» и «психика»
Впрочем, подлинная проблема обнаруживается куда
глубже. Причем значительно. Да, разделение «психики»
и ее «содержания», казалось бы, налицо, но на этот очевидный
факт никто и никогда не указывал прямо и в достаточной мере
ответственно. Вместо этого и философия, и психология декла­
рировали некие абстрактные, условно-гипотетические пред­
меты своего исследования: философы, вроде как, занимались
поисками «истины», а психологи — «психикой». При этом ни
один философ не назовет вам критерии «истины» и ни один
психолог не скажет, где начинаются и заканчиваются грани­
цы «психики». По крайней мере, вопрос о том, где локализует­
ся «культурно-историческое» содержание [Л. С. Выготский] —
в конкретной психике или в абстрактном обществе — неиз­
бежно поставит любого психолога в тупик.
Рано или поздно эти умозрительные фикции — «истина»
и «психика» — должны были покинуть поле боя. Что и произо­
шло на исходе XX века: метафизическая «истина» была с по­
зором выдворена из континентальной философии [Ж. Лакан,
М. Фуко, Ж. Деррида, Ж. Бодрийяр], а в американском фило­
софском дискурсе (аналитико-прагматическом) она преврати­
лась в пустую логическую абстракцию [Р. Карнап, У. В. О. Ку­
айн, С. Крипке, Дж. Р. Серль]. Многострадальная «психика»,
в свою очередь, силами различных «психоанализов», геш­
тальт-психологии, бихевиоризма, когнитивной психологии,
психологии психических процессов, социальной психологии
и т. д. и т. п., — пережила взрывную, не предполагающую воз­
можности последующего восстановления дефрагментацию.
Трудно представить себе науку, которая была бы настолько
неспособна определить предмет собственного исследования...
К этому остается добавить, что и практическая полезность
данных исследований — как в случае философии, так и в слу­
чае психологии — драматично стремится к нулю: по крайней
мере, в рамках той «области», о которой мы ведем речь, эти
знания нигде толком не востребованы, а потому и не соотне­
сены с реальностью, тем более — не опосредованы ею. Именно
в этой патологической искусственности обеих дисциплин, как
мне представляется, фундаментальная причина тех многочис-
методология мышления, черновик 17

ленных «кризисов», которые попеременно диагностируются


философами в философии и психологами в психологии.

Наука о мышлении больше никогда не будет


прежней
Своеобразной точкой невозврата, обозначившей ради­
кальную смену парадигмы, стали «лингвистический пово­
рот» в философии и «когнитивная революция» в психологии.
«Лингвистический поворот» констатировал языковую приро­
ду реальности — по сути, свел реальность к языку, то есть, в ко­
нечном счете, к «сознанию» [Д. Девидсон, Р. Рорти, Д. Деннет,
Д. Чалмерс], а «когнитивная революция» сместила акценты
в психологии с исследований психики на способы познания
реальности [К. Прибрам, У. Найссер, Б. Баарс]. Так что, пси­
хология с философией в некотором смысле сошлись, наконец,
на одной стороне воображаемой границы своего векового про­
тивостояния. Но это их формальное примирение не имело, да
и не могло иметь, никаких практических результатов.
Дело в том, что в сложившихся обстоятельствах ин­
терес к «психике» как таковой был утрачен полностью,
а изучать «функцию», игнорируя «орган», можно, лишь
окончательно потеряв связь с реальностью. В центре анализа
оказались фикции, если не сказать — мистификации. Чтобы
убедиться в этом, достаточно взглянуть на актуальные пред­
ставления о «сознании»: для кого-то «сознание» — это отра­
жение реальности и пространство мышления, для других —
собственно субъективная реальность, для третьих — действи­
тельная реальность, в которой происходит (по-хайдегтери-
ански «присутствует») специфическое человеческое бытие,
четвертые и вовсе считают «сознание» некой надличностной
и неверифицируемой силой. Впрочем, это лишь шорт-лист
предлагаемых интерпретаций «сознания», в действительно­
сти их столько, сколько и авторов, пишущих на эти темы.
Объективно говоря, перед нами уже никакой не кризис,
а самый настоящий «конец фильма». Впрочем, именно в тот
момент, когда мы, казалось бы, уже окончательно достигли
дна, снизу постучали. Помощь пришла — откуда не ждали,
с третьей стороны... Бурно и независимо развивающаяся
18 вводные соображения

нейрофизиология (нейропсихология) неожиданно пока­


зала выход из этого реверсивного тупика. Основываясь
на фундаментальных подходах [У. Пенфилд, А. Р. Лурия,
П. К. Анохин], но благодаря именно новейшим нейрофи­
зиологическим исследованиям [Б. Либет, Д. Риззолатти,
В. Рамачандран, К. Фрит, С. Сеунг], положение дел в науке
о мышлении неизбежно и кардинально изменится.
И философия, и психология раньше могли громить друг
друга взаимными упреками в умозрительности, но с появле­
нием третьей — «нейрофизиологической» — стороны, пред­
лагающей нам в некотором смысле «объективные данные»,
такая возможность отпадает напрочь.

«Нейрофизиологический переворот»
В скором времени, и этого уже нельзя отрицать, философ
без нейрофизиологического бэкграунда будет напоминать вра­
ча, который, имея на руках всю современную медицинскую
технику, продолжает ставить диагнозы посредствам пальпации
пульса. Мы уже больше никогда не сможем рассуждать о приро­
де реальности, игнорируя те данные, которые так скрупулезно
и со всем тщанием собирает для нас сейчас нейрофизиология.
Чем дальше, тем больше мы узнаем о фактических механизмах
реконструкции реальности («истины») нашим психическим
аппаратом («психикой»), да и механику работы самого этого
аппарата — то есть методологию мышления.
По аналогии с «лингвистическим поворотом»и «ког­
нитивной революцией» грядущие перемены можно было
бы назвать «нейрофизиологическим переворотом» в науке
о мышлении: неизбежно и даже вынужденно мы увидим пред­
мет своего исследования радикально другим.
Да, «философия» и «психология» все еще кажутся нам ве­
личественными башнями из слоновой кости. И да, мы все еще
восхищаемся, подчас с замиранием сердца, причудливыми узо­
рами на их стенах: теориями, концептами, системами. Больше
того — там, в этих башнях, все еще живут и деловито суетятся
люди. Только вот бойницы этих башен давно опустели.
Огромное количество проблем, которые на протяжении
веков являлись для философии знаковыми (даже «основны-
методология мышления, черновик 19

ми» ее «вопросами»), скоро просто отпадет. Они станут ка­


заться нам лишь досадным недоразумением, возникшим по
причине недостатка обнаруженных теперь оснований. А пси­
хология, она и вовсе — не успеем мы и глазом моргнуть — не­
заметно и совершенно естественно растворится в нейрофизи­
ологии, исчезнет, словно и не было ее никогда.
Современная нейрофизиология сродни изобретению те­
лескопа в астрономии или микроскопа в биологии: она иссле­
дует орган, который производит психику, которая, в свою оче­
редь, производит сознание. Но было бы ошибкой думать, что
с помощью телескопа астрономы просто рассмотрели звез­
ды — они видели их и прежде. И вовсе не микроскоп открыл
биологам причины инфекционных болезней — о них догады­
вались и раньше. Телескоп и микроскоп лишь позволили ис­
следователям установить закономерности. Так и нейрофизио­
логия не предлагает радикально новой теории и не отменяет
наших прежних знаний о сознании, мышлении и психике.
Она предлагает нам нечто большее — она создает карту иссле­
дуемого нами мира.
Путь, открывающийся «нейрофизиологическим перево­
ротом», кажется сложным и даже пугающим, но перед нами —
впервые — столбовая дорога к мышлению (причем одновре­
менно — и с точки зрения его производства, и с точки зрения
его содержания). Какие-то жертвы на этом пути необходимы
и неизбежны — от чего-то придется отказаться, что-то зано­
во переосмыслить, а к чему-то иначе, совершенно по-новому
приноровиться. Но абсолютно бессмысленно этому сопротив­
ляться — мы уже не сможем обойтись без этого радикально
нового видения проблемы мышления.
ОС
нов
НЫЕ
КОН
ЦЕП
ТЫ
методология мышления, черновик 21

Нейрофизиология исследует активность мозга, пытаясь


понять, каким образом мы формируем свое представление
о реальности, основываясь на той информации, которая по­
ступает на периферические отделы нашей нервной системы.
Кроме того, она исследует нейрофизиологическую природу тех
явлений, которые очевидно являются следствием работы мозга
(реакции на раздражители, двигательную активность, память,
воображение, мышление, речь и т. д.). По существу, нейрофи­
зиология занимается всеми уровнями обработки информации,
которая поступает в мозг через рецепторный аппарат.
Очевидно, однако, что мы (по крайней мере, сознательно
и по большей части) имеем дело с объектами, которые никак не
воздействуют и не могут воздействовать на наш рецепторный
аппарат. К ним, например, относятся мои отношения с родите­
лями или ваше восприятие футбольной команды «Спартак» —
каким бы оно ни было. Наши рецепторы не воспринимают
и смысла (значения) тех знаков, которые сейчас, при чтении,
появляются в вашем сознании. Более того, они также глухи
и к тому, что мы считаем вещами внешнего мира: наш рецеп­
торный аппарат не ухватывает ни собаки, ни кошки, ни, напри­
мер, телевизионной башни, а лишь какие-то сигналы от них
и лишь при непосредственном с ними отношении. Соответству­
ющие «сущности» появляются уже в результате работы нашего
психического аппарата, то есть уже по его законам и правилам.
При этом очевидно должно быть и другое — то, что таким
образом реконструируется и создается нашим мозгом, являет­
ся бесконечно малой вариацией того, что им в принципе мо­
жет быть реконструировано и создано. Равно верно и то, что
сам по себе рецепторный аппарат, во-первых, ограничен в воз­
можностях специфической тропностью к внешним стимулам
(свет, звук, химические раздражители и т. д.) и определен­
ными диапазонами (видимый спектр, концентрации веществ
и т. д.), а во-вторых, считывает только то, что непосредственно
находится в поле его восприятия, тогда как это лишь несуще­
ственно малая часть от того объема информации, с которой
имеет дело мозг, осуществляя эту реконструкцию реальности.
Иными словами, фактически воспринимаемое нашим
мозгом, с одной стороны, и то, что он считает своим «зна­
нием» о реальности, — с другой, величины несопоставимые.
22 основные концепты

В действительности, он всегда создает «дополненную реаль­


ность», а по существу — оперирует весьма объемной и сложно­
организованной иллюзией.
Теперь, учитывая эти факты, сравним тот статус «позна­
ния», который традиционно ему приписывается (в философии,
например), с тем, что представляет собой наше «познание» на
самом деле. Очевидно, что мы чрезвычайно переоцениваем
качество этого своего «познания», заблуждаемся в отношении
того, что является его действительным «предметом», а также
совершенно неоправданно выделяем его — как некое особое
и самостоятельное явление — из общей массы психических
процессов, происходящих в мозгу. Впрочем, можно, а вероят­
но, и нужно, сказать жестче: существующие теории познания
(сам господствующий способ думать о познании) являются,
в существе своем, глубоко ошибочными. И это, собственно, то,
что сообщает нам нейрофизиология.
Со всей серьезностью нам следует отнестись к тому, с ка­
кой точки мы, по существу, стартуем в своем методологиче­
ском исследовании, точнее говоря, каков уровень ее залегания
в бесчисленности напластований усвоенных нами заблужде­
ний. Очевидно, что привычные термины (как бы понятные
нам «понятия») должны быть существенно переосмыслены,
а — желательно — и вовсе заменены на новые, дабы предупре­
дить неизбежную здесь фактически путаницу.

Мышление не ограничивается языком и речью


Возможно фундаментальной проблемой прежней науки
о мышлении было искусственное выделение мышления из
общей массы психических процессов, а конкретнее — жесткое
сопряжение мышления с языком и речью.
Причем этой ошибки нет, например, ни у Л. Витгенштей­
на, ни у Л. С. Выготского, которых считают «отцами» «лингви­
стического поворота» и «когнитивной революции». Да, Витген­
штейн настаивает на необходимости сохранять молчание там,
где мысль не может быть выражена словами, но нигде не го­
ворит о том, что мысль ограничивается словами (что, впрочем,
с другой стороны, не противоречит тому, что язык определяет
«границы моего мира»). Выготский говорит о том, что «облако
методология мышления, черновик 23

мысли» проливается «дождем слов», но не о том, что мысль —


это и есть слова. К самой «мысли» он, как известно, просто не
успел подобраться из-за своей преждевременной смерти.
Трудно переоценить значение «лингвистического пово­
рота» в развитии философской мысли XX века, но именно
он — вопреки всякому здравому смыслу — придал этой досад­
ной ошибке лингвистического понимания мышления статус
«научной догмы» [Н. Хомский, Д. Лакофф, С. Пинкер]. Ни
в мозге, ни в психике мы не найдем границы, где психический
процесс переходит в процесс собственно «мыслительный». Не
найдем, потому что этой границы там просто не существует.
У нас нет никаких оснований считать, что неосознаваемая
нами психическая активность (составляющая львиную долю
деятельности нашего с вами психического аппарата) — ак­
тивность, поражающая воображение своей сложностью, це­
лесообразностью и системностью, — чем-то принципиально
отличается от «мысли». Ни один «психический процесс» — вос­
приятие, внимание, память, эмоциональные реакции, волевые
усилия, воображение, речевое или социальное поведение — не
имеет никакой особой (своей собственной) нейрофизиологиче­
ской природы, принципиально отличающей его от того, что мы
привыкли считать «мыслительной деятельностью».
Благодаря нейрофизиологии мы знаем, в каких зонах мозга
(центры Брока и Вернике) мысль обретает словесную форму, но
мы знаем также и то, что и при повреждении соответствующих
зон человек продолжает мыслить (пусть и как-то иначе, нежели
в норме) [А. Р. Лурия]. Более того, ребенок демонстрирует нам
доречевое мышление, а высшие приматы способны обучиться
языку (в определенных границах), но лишь как техническому
орудию решения практических задач (то есть, по существу, его,
конечно, не освоив). Кроме того, любое животное, обладающее
нервной системой и, соответственно, способностью к форми­
рованию элементарных условных рефлексов, решает таким
образом интеллектуальные по существу задачи [Э. Кендэль].
Наконец, даже машины — посредством программного обеспе­
чения — способны к интеллектуальной работе [А. Тьюринг].
Таким образом, мы не можем не изменить свой взгляд
на мышление, причем это изменение должно быть радикаль­
ным. Мышление — это вовсе не вопрос языка или речи, а процесс
24 основные концепты

оперирования интеллектуальными объектами — операндами


[Л. М. Веккер], которые лишь отчасти могут быть оформлены
в языке (сопряжены с соответствующим содержанием психическо­
го), но и то лишь на каком-то этапе и при определенных условиях.

РИС. 1 Анатомическая схема зрительного пути обезьяны


методология мышления, черновик 25

Единицей мышления является


«интеллектуальный объект»
Единицей мышления является интеллектуальный объект
(операнд) — нечто, что создается психическим аппаратом и при­
обретает для него и в нем некое специфическое значение.
Процесс создания интеллектуальных объектов является,
по существу, основной психической функцией. Посредством
рецепторного аппарата и через афферентные пути мозг ежесе­
кундно получает около п миллионов бит «сырой» информа­
ции [М. Шпицер], которая используется им для реконструк­
ции объектов внешнего (по отношению к нему) мира. Процесс
этой реконструкции является сложнейшей и многоуровневой
задачей, которая уже - и по форме, и по существу —является
интеллектуальной: мозг не просто воссоздает себе некий об­
раз внешнего объекта, «отражая действительность», а активно
порождает нечто, что станет для него объектом (интеллекту­
альным объектом) в связи с его собственным — данного моз­
га — содержанием [Д. Эссен]. Иначе говоря, мозг не создает
«психические копии» неких «объективно существующих объ­
ектов», но лишь свои собственные интеллектуальные объек­
ты, причем делает это непрерывно и только «под себя».
Так выглядит анатомическая схема лишь одного зритель­
ного пути обезьяны, воспроизведенная Дэвидом ван Эссеном
(рис. l). Количество обратных связей в ней превышает чис­
ло нитей, идущих от каждой области в следующую, стоящую
выше по иерархии. Очевидно, что у человека схема такого са-
мореференцирующего зрительного пути значительно слож­
нее, и радикальное преобладание этих отсылок не к тому, что
воспринимается в реальности, а к тому, что уже содержится
в мозге, однозначно свидетельствует о том, что реальность
является для нашей психики только «информационным по­
водом», все остальное она, как «хороший» журналист, доду­
мывает сама.
Процесс создания интеллектуального объекта, что пока­
зано в соответствующих исследованиях, сопровождается про­
цессом наделения этого объекта некой «его» «сущностью»
[П. Блум]. То, что мы привычно называем «значением», яв­
ляется ничем иным, как «значением-для-меня», то есть ре-
26 основные концепты

зультатом отношений между условным «мной» (где «я» —


какое-то содержание моей психики) и тем интеллектуальным
объектом, который был мною (во мне) создан. Грубо говоря,
мои отношения со столом и превращают стол в «объект», на­
деленный сущностью «стольности». Разумеется, никакой ре­
альной сущности у «стола» нет и, в действительности, он на­
столько же является «предметом», как и дуновение ветерка.
Но тот факт, что он имеет-для-меня-значение «стола», пре­
вращает его в «объект реальности» — вещь, наделенную соот­
ветствующей «сущностью».

«Интеллектуальная функция»
Мы бесконечно оперируем внутри собственной головы
этими операндами (интеллектуальными объектами), созда­
вая, таким образом, новые и новые отношения между ними.
И эти новые отношения, по существу, есть новые — произ­
водные от — интеллектуальные объекты. Причем, учитывая
многоуровневость этого процесса, протекающего одновремен­
но и последовательно на разных этажах психического, все ин­
теллектуальные объекты являются такими «производными».
Допустить наличие неких исходных (первичных, эле­
ментарных) интеллектуальных объектов было бы ошибкой.
Во-первых, мы должны отдавать себе отчет в том, что любой,
даже самый «простой», интеллектуальный объект складыва­
ется из разных и отдельных раздражителей (воздействующих
на разные и отдельные рецепторы). Во-вторых, сами эти ин­
теллектуальные объекты обретают соответствующий статус
(состояние, вес, значение, звучание) — «интеллектуального
объекта» — лишь в тот момент, когда мы наделяем этот ин­
теллектуальный объект некой «сущностью» — то есть уже вос­
принимаем его в некоем отношении с собой (где «я» — любое
конкретное содержание нашей психики) как некую «вещь»,
имеющую определенное «значение-для-меня».
Именно поэтому понятие «функции» необходимо по­
нимать здесь не только в привычном значении как «объект
и его функция», но и в математическом смысле — «функция
как отношение», «однозначная парная связь элементов од­
ного множества с элементами другого множества».
методология мышления, черновик 27

Несовпадение «реальности»
и «представлений о реальности»
Из сказанного следует сделать вывод, что возникающие
в нас (в нашем мозге, психическом аппарате) интеллектуаль­
ные объекты, которые не являются объектами действительной
реальности, а лишь результатом наших — зачастую предельно
сложных — отношений с ней, но призванные ее «отражать»
(изображать, представлять и т. п.), находятся с ней в постоян­
ном и совершенно неизбежном конфликте.
Если бы мы обладали способностью воспроизводить ре­
альность в себе такой, какова она есть на самом деле, то это­
го бы конфликта не возникало. Но это привело бы к тому, что
в нашей голове (в мозге, психическом аппарате) наблюдалась
бы эта самая реальность, что невозможно. В случае если некая
«карта» полностью совпадает с «территорией», она и является
этой «территорией», а не ее «картой».
Кроме того, следует иметь в виду, что мы сами, вне всяко­
го нашего намерения, желания или контроля, принадлежим
действительной (фактической) реальности, но при этом на­
ходимся и в непрерывном, разноаспектном отношении с ней.
Таким образом, мы, являясь одновременно и наблюдателем,
и наблюдаемым, не можем совпадать с реальностью в своем
представлении о ней.

Производство «содержания»
Неизбежное несовпадение наших «представлений о ре­
альности» (вся совокупность наших интеллектуальных объ­
ектов) и действительной реальности как она есть — само
наличие возникающего в такой ситуации конфликта (не­
совпадения) — побуждает нас постоянно «улучшать» наше
представление о реальности.
Нам может казаться, что мы таким образом «приближа­
емся» к реальности, создаем «лучшую» (улучшенную, иде­
альную) ее копию, но это заблуждение. Усложнение интер­
претации интерпретируемого — это всегда параллельный (по
отношению к интерпретируемому) процесс — процесс, про­
текающий в другой плоскости, в другом измерении, процесс,
28 основные концепты

о котором нельзя сказать, что он лучше или хуже какой-то


иной его же версии.
Сугубо теоретически можно, наверное, предположить, что
на каком-то уровне данного усложнения вероятность ошиб­
ки — то есть, как раз ухудшение отражения реального, некор­
ректность отражения реальности и т. д. и т. п. — только увели­
чивается. Однако это, очевидно, лишь предположение.
Несомненным же фактом является то, что процесс этого
перманентного усложнения нашего представления о реаль­
ности, связанного с перманентным же несовпадением этого
представления с реальностью как таковой, является основ­
ным движущим фактором и фактическим средством произ­
водства содержания нашей психики, то есть самого психиче­
ского (в широком и разноаспектном понимании этого слова).

Иллюзорность «реального»и «фактическая


реальность»
Мы пребываем в устойчивой иллюзии, которая, впрочем,
легко разрушается при соответствующих болезнях, интокси­
кациях или иных повреждениях мозга, что воспринимаемый
нами мир реален (реален, по крайней мере, в том смысле, что
мы воспринимаем своими органами чувств нечто реальное).
Здесь важно понять, что это вовсе не так очевидно, как
нам кажется, и вряд ли соответствует фактической действи­
тельности. И дело даже не в том, что нарушения в работе моз­
га (психического аппарата) могут приводить, например, к так
называемым истинным галлюцинациям, неотличимым от ре­
ального восприятия. Дело в том, что этот — воспринимаемый
нами — мир не дан нам в первичных (простых, элементарных,
исходных) интеллектуальных объектах, а всегда есть резуль­
тат интеллектуальной функции, то есть — он всегда есть про­
изводное от производного.
Иными словами, всякая реальность, нами «воспринятая»,
всегда есть некое представление о реальности, созданное нашим
же психическим аппаратом и не соответствующее потому реаль­
ности полно или сколь-либо точно. То есть мы не можем иметь
корректного представления о реальности, а лишь только ту или
иную его версию. Таким образом, все, что воспринимается нами
методология мышления черновик 29

как реальность, реальностью не является, сколь бы реальным


нам это — воспринятое, ощущаемое, видимое — ни казалось.
Да, исходные посылки реальны: на уровне рецепторного
аппарата происходит непосредственный контакт нашей пси­
хики (психического аппарата) с реальностью. Но во-первых,
это в каждом конкретном случае настолько мизерный, част­
ный, специфичный контакт, что его трудно оценивать как
нечто действительно существенное и адекватное в рамках
«отражения» реальности, и во-вторых, что еще более важно,
у нас нет доступа к данным этого «контакта», потому что сам
по себе, без его соотношения с уже существующим и предуста­
новленным содержанием психического, он от нас скрыт.
Все сказанное, впрочем, не только не отрицает наличие ре­
ального как такового (предположить это было бы и странно,
и даже нелепо), а напротив — лишь доказывает реальность реаль­
ного. И хотя мы не можем получить это реальное через восприятие
(несмотря на то, что нам кажется, будто бы именно таким образом
мы его и получаем), это не исключает возможности думать о ре­
альном — «о том, что происходит на самом деле» — как-то иначе.
Таким образом, нам необходимо научиться, с одной сто­
роны, не принимать свое представление о реальности за саму
реальность, а с другой — найти какой-то особый способ мыс­
лить фактическую реальность, который учитывал бы тот факт,
что одновременно с этим мышлением реальности мы сами
в ней и находимся — принадлежим ей, являемся ее естествен­
ной и неотторжимой частью.

Методология мышления и реконструкция


фактической реальности»
Итак, мы понимаем, что наше представление о ре­
альности и реальность — не одно и то же. Более того, по­
нятно — то, что нам кажется фактической реальностью,
на самом-то деле ею не является. Наконец, мы отдаем себе
отчет в том, что эта реальность существует — фактически есть,
и сверх того, является безусловным приматом всякого суще­
ствования, хотя и недоступна нашему восприятию (включая
и всю систему наших представлений о реальности). Это по­
нятно. Но что мы мыслим сейчас, рассуждая таким образом?
30 основные концепты

Именно сейчас и именно таким образом мы как раз и мыслим


фактическую реальность.
Очевидно, что то, что мы сейчас мыслим, и то, как мы это
мыслим (можно сказать — логически, аналитически), явля­
ется сложным и, по существу, «умозрительным» интеллекту­
альным объектом. Однако же, при всем при этом, именно этот
интеллектуальный объект и дает нам реальность, причем куда
точнее, нежели наше привычное представление о ней.
Иными словами, мы не можем мыслить реальность,
считая свои представления о реальности реальностью,
с другой стороны, ничто не мешает нам мыслить фактиче­
скую реальность (то, что происходит на самом деле), под­
ходя к этому с другого конца — исходя из намеренного,
осмысленного и целенаправленного отрицания идентич­
ности реальности и нашего представления о ней.
Еще раз: мы можем — умозрительно, аналитически, ло­
гически — знать, что реальность существует. Мы можем знать
это с достоверностью, несмотря на то что мы не имеем к ней
прямого доступа посредством нашего психического аппарата
(последний лишь создает ее версии). Наше знание того, что
она — фактическая реальность — есть, кажется очень незна­
чительным. Но здесь важно понимать другое: именно таким
образом мы видим, что это знание — адекватное реальности —
возможно. А если такое знание в принципе возможно, то мы
можем понудить свое мышление к тому, чтобы оно двигалось
и дальше, создавая это — адекватное реальности — знание.
В чем-то это — адекватное реальности — знание напоми­
нает «представление о реальности», которое фактической ре­
альности не соответствует. Более того, в каком-то смысле оно —
это знание — конечно, тоже является «представлением»,
и мы должны об этом помнить, однако нам не следует таким
образом об этом думать. Здесь есть существенное отличие: та­
кое знание, которое мы называем в данном случае «адекват­
ным реальности», является, по существу, не представлением
о реальности, а ее реконструкцией.
Возможность адекватно реконструировать реальность —
это и есть то, что мы ждем от методологии мышления.
Часть первая:

ФАКТИ
ЧЕС
КАЯ
РЕААЬ
НОСТЬ
32 фактическая реальность

Принимая в расчет данные современной нейрофизиоло­


гии, мы должны исходить из того факта, что вся воспринимае­
мая нами реальность (равно как и все объекты нашего внутрен­
него мира) сделана нашим же мозгом, работой психического
аппарата. То есть мы всегда имеем дело с некой моделью реаль­
ности, нами же созданной, а не с реальностью как таковой. Еще
раз: мы не имеем непосредственного доступа к реальности, а то,
что мы считаем реальностью, — таковой не является.
Причем наши представления о реальности конструиру­
ются нашей психикой как бы сами по себе — автоматически,
мы, как сознающие себя существа, всегда получаем ее уже
в готовом — таком — виде, а не саму по себе. Мы восприни­
маем созданную нашим мозгом картину реальности как саму
фактическую реальность, что является ошибкой и заблужде­
нием, свидетельствующим лишь о нашей предельной ограни­
ченности. Но мы совершаем ее постоянно, на уровне психоло­
гических автоматизмов и не можем ее не совершать.
Все наши представления о реальности созданы нашим
мозгом, а мы имеем дело только со своими представлениями
о реальности, из чего следует, что всякое наше «познание ре­
альности» в действительности является лишь исследованием
нашей собственной модели реальности, а не реальности как
таковой. Не имея прямого доступа к реальности, мы не можем
ее познавать, а то, что мы считаем результатами своего позна­
ния реальности, в действительности является лишь нашим
знанием о наших представлениях о реальности.
Однако мы ставим перед собой именно эту цель — нам
важно понимать, какова реальность на самом деле, что проис­
ходит на самом деле. И очевидно, что получить этот результат
обычным, привычным для нас способом невозможно (хотя,
конечно, мы в подавляющем большинстве случаев не отдаем
себе в этом отчета). Таким образом, для того, чтобы иметь дей­
ствительное видение фактической реальности, нам необходи­
мо идти окольным путем — то есть как-то обойти свой при­
вычный способ отношений с реальностью и создать новый.
Именно этот путь, ведущий к фактической реальности,
и должна прочертить методология мышления. Мы должны
осмыслить то, как мы формируем свое представление о реаль­
ности, понять, почему принимаем эти представления за фак-
методология мышления, черновик 33

тическую реальность, и разработать способ, с помощью кото­


рого мы сможем обойти эти представления, чтобы получить
доступ к фактической реальности. Исходя из сказанного, нач­
нем хотя бы с того, что попытаемся понять, что именно нам
необходимо обойти и как это можно сделать.

Отличие «реконструкции^ «представления»


«Представление о реальности» — это термин, это уже
в каком-то смысле реконструкция- Однако всякое наше факти­
ческое «представление о реальности» не ощущается нами как
представление. Мы воспринимаем свое представление о реаль­
ности как саму (за саму) фактическую реальность, и мы психо­
биологически не можем в этом своем восприятии усомниться.
Чтобы увидеть в этом своем представлении именно и толь­
ко представление, а не реальность, нам необходимо аналити­
ческое усилие, нам нужна реконструкция всей этой ситуации —
нас-воспринимающих, предположение о факте наличия ре­
альности, находящейся по ту сторону нашего восприятия, эф­
фекта сделанности наших представлений и т. д. и т. п. Таким
образом, в отличие от наших представлений о реальности, та­
кая реконструкция фактической реальности не будет субъек­
тивно ощущаться нами как воспринятая нами реальность, но
лишь как размышление о ней.
Когда же мы аналитически (логически, осмысленным
и целенаправленным размышлением) понимаем, что реаль­
ность как таковая (фактическая — то, что происходит на самом
деле) нам недоступна, мы, и в этом состоит фундаментальный
парадокс, создаем адекватную реконструкцию реальности. Но
именно поэтому мы и не можем почувствовать (воспринять,
представить и т. д.) эту реконструкцию как реальность, а ви­
дим ее лишь как интеллектуальную модель, как нечто скон­
струированное. То есть мы можем только «так думать», и мы
не найдем никаких подтверждений этой своей мысли в своем
фактическом, привычном восприятии реальности.
Этот парадокс необходимо осмыслить предельно отчетли­
во: наше представление о реальности всегда является ложным
и неадекватным реальности, но мы не можем в нем усом­
ниться иначе, как только аналитически (гипотетически,
34 фактическая реальность

предположением, мысленным экспериментом). То есть на


уровне своего восприятия мы всегда будем отождествлять свое
представление© реальности и саму реальность, но это отож­
дествление — ошибка, обусловленная устройством (требова­
нием) нашего собственного психического аппарата.
О действительной же реальности — о том, что происходит
на самом деле, — мы можем судить только и исключительно
аналитически — в рамках, своего рода, мысленного экспери­
мента. Иными словами, путь к действительной реальности,
скрытой от нас нашим же представлением о ней, лежит ис­
ключительно через размышление, и результаты этого раз­
мышления всегда и неизбежно будут восприниматься нами
как некая условная конструкция, но не как реальность (как мы
привычно ее субъективно воспринимаем).
Всякий же раз, когда мы начинаем верить в свою рекон­
струкцию реальности как в реальность фактическую, эта наша
реконструкция неизбежно становится представлением о ре­
альности, и мы тут же впадаем в иллюзию.

«Реконструкция» - схемы, модели, чертежи,


граница
Своего рода «конструктивизм», о котором здесь идет речь,
необходимо понять правильно. Речь не идет о том, что, рекон­
струируя фактическую реальность, мы получаем саму факти­
ческую реальность, но это еще и не представление о реально­
сти, как мы его здесь описываем. Это схема, модель, чертеж.
Воспользуемся аналогией: некое архитектурное соору­
жение можно рассматривать само по себе (фактическая ре­
альность), как некий образ этого архитектурного сооружения
в нашем сознании (представление о реальности) или как чер­
теж, инженерную схему этого сооружения — и именно это, по­
следнее, важно. Сравни рис. 2 и рис. 3.
Нам не следует, при всей его «очевидности», верить «об­
разу» (своим представлениям о реальности) — хотя бы потому,
что наше восприятие уж слишком субъективная и ненадежная
вещь. В конце концов, прав был Людвиг Витгенштейн, подвергая
сомнению Расселову уверенность в отсутствии носорога в класс­
ной комнате. Что если у Рассела специфическая скотома, или
методология мышления, черновик

РИС. 2 Искупительный храм Святого Семейства, Барселона

Рис. 3 Чертеж-схема храма Святого Семейства


36 фактическая реальность

носорог ловко прячется у него за спиной, а остальные свидетели


этой игры в носорожьи прятки являются подсадными утками,
забрифованными Соломоном Ашем молчать и не смеяться?
Итак, «образ» отпадает. Что тогда? Фактическому нали­
чию архитектурного сооружения мы, конечно, верить можем,
но как оно попадет в нашу психику окольным путем — не че­
рез формирование соответствующего образа? Это невозмож­
но. Остается схема, модель, чертеж.
Этот, условный, «чертеж» (наша реконструкция факти­
ческой реальности) не даст нам ясного представления об «об­
разе» здания. Даже сильно напрягая воображение, мы вряд
ли сможем лишь по чертежам представить себе здание при­
вычным способом. Перед нами лишь какие-то схемы, цифры,
таблицы, выкраски цвета и т. д. Но зато со всем этим можно
работать — мы можем понять количество отдельных помеще­
ний, полезную площадь, этажность, высоту потолков, наличие
санузлов и т. д. и т. п.Поэтому создание «чертежа» фактиче­
ской реальности, то есть ее «реконструкция», — это для нас,
как для исследователей, вещь, безусловно, приоритетная.
Но тогда нам необходим четкий критерий, который по­
зволит отличать «образы» реальности (представления о ней)
от «чертежей» (от реконструкции фактической реальности),
в противном случае мы легко запутаемся. Посмотрите на эти
рисунки — тут образ творения Гауди (рис. 2) с соответствую­
щими схемами не перепутаешь (рис. з). Но когда и то и другое
находится «внутри головы» — проблемы почти неизбежны.
Возьмем для примера наши недавние размышления
о роли «философии» и «психологии» в «науке о мышлении».
Казалось бы, этот анализ требовал понять, что именно они —
«философия» и «психология» — говорят о «мышлении». Но
мы по этому пути не пошли, ведь тогда бы нам пришлось ре­
шать вопрос о достоверности — как мы можем проверить пра­
вильность соответствующих выводов о «мышлении»? Отвечая
на этот вопрос, мы бы должны были соотнести одни представ­
ления с другими и, очевидно, оказались бы в замкнутом круге
игры представлений — зеркал, смотрящихся друг в друга.
Поэтому мы пошли другим путем: мы спрашивали — что
было действительным объектом исследования данных дисци­
плин, чем они реально занимались? Иначе говоря, мы пыта­
методология мышления, черновик 37

лись понять, с чем — в фактической реальности — они могли


иметь дело, проводя свои исследования?
Таким образом, мы обнаружили, в частности, невозмож­
ность определить границу между психикой и содержанием
психического. Тот факт, что мы не можем эту границу найти
(выявить), является достаточным основанием, чтобы понять,
что в указанных дисциплинах изучалось нечто, что не являет­
ся реальностью, но лишь представлением о ней.
Дело в том, что реконструкция фактической реальности,
поскольку она — такая реконструкция — совершенно искус­
ственна, неизбежно содержит в себе границы. Именно поэто­
му ее можно перевести в схемы, таблицы, графики, и именно
потому она позволяет вести последовательный научный по­
иск. Предпринимаемая нами реконструкция фактической ре­
альности вовсе не описывает действительность, она указывает
на то, как эта действительность устроена.
Все это не значит, что мы не находим и не устанавлива­
ем множества границ в своих представлениях о реальности —
напротив, мы плодим их здесь в огромных количествах (на­
пример, разделяя «философию» и «психологию»,что, конечно,
является весьма и весьма условным разделением, но ведь оно
кажется нам — особенно если мы философы или психологи —
чрезвычайно существенным и значимым). Но одно дело —
что-то противопоставить чему-то, и другое дело — определить
границы того, о чем идет речь на самом деле. Граница, иными
словами, это не черта, а замкнутый периметр.
По всей вероятности, в фактической реальности никаких
«границ» нет, а реконструкция будет всегда ограничена, всег­
да имеет границу. Является ли это парадоксом? Безусловно,
и очень важным: поскольку мы сами принадлежим фактиче­
ской реальности, мы не можем «воспринимать» фактическую
реальность иначе, как через некую метамодель — то есть как
бы «через ход», с «переходом хода», искусственным образом.
Но мы можем впадать в иллюзию, принимая свои представ­
ления о реальности за реальность как таковую, и тогда она,
и в самом деле, оказывается совершенно для нас недоступна.
38 фактическая реальность

«Фактическая реальность»
и «реконструкция реальности»
Фактическая реальность не может быть дана нам в пред­
ставлении, потому что представление всегда искажено тем, кто
это представление создает. По существу, представляющий ре­
альность привносит себя в нее как еще одно «представление»,
и все начинает путаться. То, что я или любое другое существо,
обладающее психикой, воспринимаем как реальность, — яв­
ляется лишь нашей (его или моей) версией этой реальности,
то есть тем, что мы называем «представлением о реальности».
«Холодно», «тепло», «жарко», «невыносимо жарко» —
являются оценочными суждениями, которые говорят нам о со­
стоянии «оценщика», но не о фактическомтепле. Последнее,
в свою очередь, является конструкцией — мы нечто принима­
ем за природу тепла (например, скорость движения атомов
в веществе), а что-то за единицу соответствующей шкалы (по
Кельвину, по Цельсию, по Фаренгейту). По существу, все наши
представления о реальности являются оценочными, а сама
фактическая реальность может быть нами только теоретиче­
ски реконструирована.
В действительности никакой «температуры», как, впро­
чем, и «тепла», тоже нет. Есть некие физические процессы,
которые воспринимаются нами определенным образом (на
разных уровнях — физического ощущения, теоретического
обобщения и т. д.), и для «формализации» этих отношений
мы имеем субъективное восприятие «тепла-холода», а также
соответствующие реконструкции — идею тепла, идею темпе­
ратуры, идею шкал и т. д.
Но можем ли мы на этом остановиться, или нам следует
идти дальше? Ведь и сама идея «физических процессов» явля­
ется представлением о реальности, но не фактической реаль­
ностью. В реальности нет «физики», равно как и «физических
процессов», а есть нечто, что мы можем таким образом назвать,
концептуализировать, а затем — и уже в таком виде — изучать
(т. е. изучать не реальность, а свое представление о ней).
Очевидно, что мы впадаем тут в некоторое противоречие:
в одном случае, когда мы рассуждаем о «тепле» и «температу­
ре», мы говорим, что «физические процессы» есть, а в другом
методология мышления, черновик 39

случае, когда мы говорим о «физике» и «физических процес­


сах», мы указываем на то, что их нет.
Но это противоречие, с точки зрения методологии мыш­
ления, формальное, кажущееся, контекстуальное. Более того,
само искомое понимание возникает как раз в момент, когда
мы вдруг замечаем, что наше представление о реальности яв­
ляется лишь представлением. Замечая это, мы как бы прохо­
дим «дальше» — создавая, условно говоря, новую, более глу­
бокую реконструкцию фактической реальности.
Именно в этом и заключен единственно возможный спо­
соб думать о фактической реальности: реконструируя реаль­
ность, мы постоянно отказываемся от каких-то своих пред­
ставлений о реальности и берем новую рамку для создания
соответствующей модели. Мы как бы «проваливаемся» в этот
момент глубже и глубже своих действующих представлений
о реальности к фактической реальности.
«Проваливаясь», впрочем, мы в действительности, конеч­
но, никуда не падаем и не попадаем; и речи, разумеется, не
идет ни о каком фактическом «проникновении вглубь». Мы
«проваливаемся» лишь относительно своих представлений,
а создавая в этот момент какую-то очередную реконструкцию
действительной реальности, мы, скорее, если уж пользоваться
образами, не проваливаемся, а упираемся в нее, отталкиваем­
ся от фактической реальности.
Фактическая реальность может быть только упором для
формирования нами той или иной ее реконструкции. Но и она —
эта модель — в свою очередь, может скоро стать нашим пред­
ставлением о реальности, вернув нас, так сказать, в начальную
точку. Всякий раз, когда нам начинает казаться, что мы что-то
«познали» и наше представление о мире в связи с этим изме­
нилось, мы как раз переходим от реконструкции фактической
реальности к иллюзорному представлению о ней.
Представленная здесь динамика «процесса познания» —
не метафизическая диалектика и не абстрактный релятивизм,
а особенность нашей психики, которая нуждается в том, чтобы
хоть что-то всегда было для нее «реальным», а потому она ре­
гулярно и неизбежно вводит нас в заблуждение, когда умозри­
тельное начинает приниматься нами за действительное.
40 фактическая реальность

«Эффект чувства реальности» и «эффект разрыва»


Представление о реальности, таким образом, характери-
зируется — назовем его так — «эффектом чувства реальности».
«Эффект чувства реальности» — то, в чем наша психика, оче­
видно, нуждается и, по существу, постоянно его—этот эффект—
производит. Она готова пойти на самые разные уловки для
того, чтобы сохранить свое чувство реального и свои представ­
ление о внешнем мире [В. Рамачандран, К. Фрит].
Наличие чувства реальности необходимо психике для
обеспечения целенаправленной деятельности: психика посто­
янно сверяет свои действия с «реальностью» и корректирует
их (например, посредством механизма обратных афферен-
таций, «обратных связей» [П.К. Анохин]), в противном слу­
чае она неспособна внутри самой себя ни формироваться, ни
функционировать.
Иными словами, психике всегда необходимо некое пред­
ставление о реальности, которое она будет воспринимать как
реальность, а потому наши реконструкции фактической реаль­
ности неизбежно будут тяготеть к тому, чтобы стать представ­
лением о реальности. Вопрос, таким образом, в улавливании
этих переходов — когда то, что было реконструкцией фактиче­
ской реальности, вдруг превращается для нас в представление
о реальности (неотличимое для нас от реальности, а потому
иллюзорное). То есть тех моментов, когда то, что мы понима­
ли умозрительно и как бы гипотетически, но по существу как
раз таки верно, вдруг начинает казаться нам реальным, а по­
тому оказывается иллюзорным.
У этого обстоятельства есть и другой крайне важный
аспект: мы — так получается — никогда не можем иметь ре­
конструкцию реальности в законченном виде, превратить это
свое знание о реальности в некий полный, раз и навсегда дан­
ный нам «справочник», описывающий фактическую реаль­
ность. Если это происходит, мы тут же скатываемся в новое
представление о реальности, которое как раз и скрывает от нас
фактическую реальность.
Фактическая реальность дается нам только в разры­
вах, эпизодически, когда мы преодолеваем генерируемый
нашей психикой «эффект чувства реальности» — снимаем
методология мышления, черновик 41

с себя эти розовые очки и осознаем, что фактическая реаль­


ность всегда, и совершенно определенно, нам недоступна.
Я бы сказал, что если мы и можем ощутить фактическую
реальность, то только на кончиках пальцев, но схватить ее
и удержать в кулаке невозможно.
Данный «эффект разрыва», судя по всему, может произ­
водиться нами исключительно направленным интеллектуаль­
ным усилием. Наша психика непреодолимо тяготеет к тому,
чтобы сложить весь набор раздражителей в некую понятную,
ясную и как бы непротиворечивую картину реальности, то есть
создать «эффект реальности». Эти представления о реально­
сти, в свою очередь, являются специфическим фильтром-ин­
терпретатором — всякие новые раздражители, оказываясь,
образно говоря, в поле тяготения соответствующей системы
представлений, неизбежно как бы изменяют свою траекторию —
одни отталкиваются (игнорируются), другие, комплементар­
ные, напротив, притягиваются, третьи — видоизменяются
(интерпретируются) в угоду господствующим установкам. Так,
если я считаю, например, некое государство «потенциальным
противником», я с неизбежностью интерпретирую его поли­
тические действия как проявления враждебности, и мне не­
обходимо огромное и направленное интеллектуальное усилие
для того, чтобы усмотреть в этих действиях что-то иное.
Впрочем, мы можем быть поставлены в ситуацию, когда
этот «разрыв» неизбежен — например, когда ребенок застает
своих родителей во время сексуальных отношений. До этого
у него, допустим, было представление о том, что мужчины
и женщины время от времени занимаются сексом, но это
было именно представлением — каким-то представлением
о реальности секса, некая, так скажем, картинка. Когда же он
обнаруживает своих родителей, занимающихся сексом, у него
возникает тот самый «эффект разрыва» — то, что было пред­
ставлением (вполне себе безобидным), вдруг становится для
него фактом реальности, отталкиваясь от которого он пере­
осмысливает и свое представление о собственных родителях,
и то, что он думал о сексе раньше. Впрочем, когда эта «буря»
уляжется, какое-то новое, видоизменившееся представление
о реальности вступит в свои права, а реальность в соответству­
ющем аспекте снова станет для него иллюзорной.
42 фактическая реальность

Уязвимости мышления
Итак, вернемся к заявленному нами формальному проти­
воречию и продумаем его еще раз. Да, есть существенная раз­
ница между «представлением» и «реконструкцией»: в первом
случае мы отождествляем представление с реальностью и не
видим к этому никаких препятствий, во втором — мы не ощу­
щаем произведенную нами «реконструкцию» как реальное
и относимся к ней, скорее, как к некой умозрительной модели,
описывающей реальность. Это своего рода диагностический
признак, отмечающий тот момент, когда некая реконструкция
фактической реальности превращается для нас в представле­
ние о реальности.
Процесс подобного «превращения» — из реконструкции
в представление — происходит постоянно. Например, когда мы
впервые узнали о том, что Земля круглая, «висит» в космосе,
вертится вокруг своей оси, да еще вокруг Солнца, это узнава­
ние было для нас реконструкцией реальности — мы не воспри­
нимали эту информацию непосредственно, как, например, мы
воспринимаем движение того же самого солнца по небесному
своду. Мы должны были мысленно реконструировать эту кар­
тину, образовав в голове соответствующие интеллектуальные
объекты — планеты, орбиты, звезды, бескрайний космос и т. д.
Однако, реконструировав эту модель, мы быстро свыклись
с ней, и из реконструкции она превратилась для нас в пред­
ставление. И хотя никто из нас, за исключением, быть может,
космонавтов, не наблюдал описанной картины во всей ее пол­
ноте воочию, она — эта картина — стала для нас фактическим
представлением о реальности: мы так думаем, мы так это по­
нимаем, мы из этого исходим, мы это в некотором смысле так
ощущаем. Хотя, повторюсь, у нас нет никаких оснований так
думать, кроме «веры на слово» соответствующим специали­
стам или доверия к документам (фотографиям, видеосъемке
и т. д.), которые, понятно, вполне могут быть сфальсифициро­
ваны или неправильно интерпретированы.
Речь в данном случае, разумеется, не идет о том, что все
наши космологические знания — выдумка. Данный пример
важен, чтобы мы осознали ряд уязвимостей, связанных с на­
шим тяготением к «чувству реального».
методология мышления, черновик 43

Во-первых, мы готовы принять за реальное (и составить


соответствующее представление) то, что для нас никогда ре­
альным не было, и даже, в каких-то случаях, не может быть
таковым (как, например, космические черные дыры). Однако
из-за «чувства реальности» мы, скорее всего, соответствую­
щие допущения не заметим — нам будет казаться, что мы зна­
ем, понимаем, видим и т. д.
Во-вторых, наша реконструкция реальности легко превра­
щается в представление о реальности, в результате чего наш
фактический контакт с фактической реальностью неизбеж­
но прерывается. Реальность дается нам только в разрыве на­
ших представлений, но этот разрыв мучителен, а полученное
в нем знание — сиюминутно. Оцарапав алюминий, мы лишь
на мгновение открываем его — склонный к взаимодействию
с кислородом он тут же покрывается окисной пленкой.
В-третьих, традиционные для нас способы реконструкции
реальности, по существу, играют лишь на постепенное услож­
нение наших представлений о реальности, а не на лучшее по­
нимание реального как такового — фактической реальности.
Поэтому мы уже научились летать в космос и клонировать ор­
ганы, а вот понимание фактической реальности у нас вряд ли
лучше, чем у Сократа, жившего две с половиной тысячи лет
назад, а понимание методологии мышления — не лучше, чем
у Спинозы, жившего три с половиной столетия назад.
Мы принуждены постоянно открывать для себя реаль­
ность заново, расчищать ее от наслоений собственных пред­
ставлений, что с экспоненциальным ростом последних стано­
вится все сложнее и сложнее. С другой стороны, понятно и то,
что важно для нас не столько знание фактической реальности
(что, к сожалению, вряд ли возможно в принципе), сколько
обретение способа, с помощью которого, когда это необходи­
мо, мы можем ее обнаружить.

Реконструкция «фактической реальности»


Реконструкция — это, по существу, модель. Модель не
является представлением, пока мы понимаем, что она лишь
воспроизводит нечто в ином «масштабе», а потому не отра­
жает реальность, но лишь моделирует ее. Это способ думать
44 фактическая реальность

о фактической реальности, и этих способов может быть много,


поскольку мы всегда думаем о ней что-то, кем-то и как-то. Но
в основе, если мы строго следуем методологии мышления,
всегда фактическая реальность.
Методология мышления — это просто инструмент, позво­
ляющий нам думать о фактической реальности. Неправиль­
но это даже называть познанием реальности, потому что мы
не познаем, а создаем адекватную модель реальности (адек­
ватную нашим целям и задачам, с одной стороны, и самой
фактической реальности — с другой). Степень адекватности
определяется только эффективностью, достигаемой при ис­
пользовании соответствующей модели.
С другой стороны, если понимать это правильно, у нас нет
необходимости в познании как познании — только лишь ради
производства какого-то нового знания, которое неизбежно ста­
нет лишь представлением, а последнее — не то, что мы ищем.
Это не значит, что нельзя и не нужно изучать реальность
средствами науки, поскольку представления тоже могут быть эф­
фективными в решении тех или иных задач. Но если мы, посту­
пая так — исследуя реальность методами науки, будем понимать,
что речь идет лишьо представлении, то нас не будут волновать
многие возникающие на этом пути парадоксы — они легко будут,
в таком случае, преодолены методологией мышления, которая
позволяет отличать формальные противоречия, возникающие
в рамках представлений о реальности, от ошибок, связанных
с неверным истолкованием фактической реальности как таковой.
Методология мышления, таким образом, не является гно­
сеологией, не занимается познанием, по крайней мере, в том
виде, как мы привычно о нем думаем. Ее задача — открыть
доступ к фактической реальности, дать нам возможность дей­
ствительно соотнестись с нею, получить нечто, что станет для
нас основой для переосмысления существующих представле­
ний, и принять решения, которые необходимы для получения
лучшего результата из числа возможных вариантов.

Актуальная «практика мышления»


Декарт учил нас «радикальному сомнению» — сомнению
в собственном существовании. Но сомневаться следует не
методология мышления, черновик 45

в собственном существовании, а в том, что нам представляется.


И даже не просто сомневаться, а уже — априори — считать оши­
бочным всякое наше представление. Поскольку все, что нам
представляется, является иллюзорным, а все, что кажется нам
реальным, — лишь модель реальности. Осознание этого тоталь­
ного, неизбежного и неизживаемого заблуждения есть главный
принцип, которому мы обязаны следовать. И потому главный
вопрос звучит для нас так: «Что происходит на самом деле?».
Да, у нас есть некое представление о реальности, и мы даже
не можем в нем усомниться, если не заставим себя сделать это
намеренно (гипотетически, мысленным экспериментом). Но
как это сделать, если мы все-таки ставим перед собой такую
задачу? Только внутренним вопрошанием — мы осознаем, что
воспринимаем нечто так-то (наше представление о реальности),
затем мысленным образом отвергаем это восприятие как иллю­
зорное (ошибочное) и спрашиваем себя — а что же происходит на
самом деле? И в зазоре возникающего здесь разрыва нам следу­
ет охватить максимально значительное число деталей.
Наше мышление создает огромное количество интеллекту­
альных объектов — этих специфических «штук» (о чем мы бу­
дем говорить далее), и многие из них возникают в нас — эписте­
мологически — в рамках таких вот разрывов. Но дальше, после
того, как тот или иной интеллектуальный объект нами создан
как действительная реконструкция фактической реальности,
он попадает под каток тенденциозного восприятия — мы укла­
дываем эти интеллектуальные объекты в прокрустово ложе
своих, уже существующих, привычных для нас представлений,
а посредством этого «причесывания» подлинное значение этих
интеллектуальных объектов утрачивается.
Этот механизм уже показан в нейрофизиологии, именно так ра­
ботает наше восприятие: мы воспринимаем конкретный объект —
например, нечто, что скрывается от нас в зарослях, — а затем путем
сличения воспринимаемого с уже существующими в нас моделя­
ми идентификации объектов обобщаем его — «Тигр!». Но «тигр»
не есть конкретный объект, он есть сложное представление, нали­
чествующее в нашем мозге, — конкретная угроза.
Да, наш мозг привычно сводит всю «конкретику» к обобще­
ниям, что обеспечивает ему быстроту и скорость реакции на иден­
тифицированный таким образом раздражитель. И вероятно, это
46 фактическая реальность

единственно верный «познавательный подход», который могла


предложить нам наша психика, ежесекундно занимающаяся на­
шим выживанием в агрессивной среде. Но этот же подход в рам­
ках познания фактической реальности (а не в рамках решения за­
дачи выживания) оказывается абсолютно непродуктивным.
Таким образом, в разрыве мы замечаем нечто, что не мо­
жет быть привычным образом идентифицировано (а всякая
такая идентификация неизбежно приведет нас к тенденциоз­
ной оценке, навязываемой нам господствующим представле­
нием о реальности). Но если мы не можем это — нечто — иден­
тифицировать (по крайней мере, в полной мере, привычным
для себя образом), то что же тогда предстает нашему «вну­
треннему взору»? Это очень важно понять: мы обнаруживаем,
таким образом, отношения элементов, а не сами элементы.
Причем не отношение как отношение, а отношение как ре­
зультат отношения.
Если вы когда-то действительно задумывались над фено­
меном гравитации, то это хорошо может быть понято на этом
примере. Для нас привычно, что мы ходим по земле, что мы
можем на нее упасть и точно упадем, если споткнемся, поте­
ряем равновесие, прыгнем с высоты. Точно так же, мы знаем,
ведут себя и другие предметы, а оторваться от земли не так-то
просто — особенно если это «железный самолет» или что-то
в этом роде.
Таково наше привычное представление о действительно­
сти, а потому, когда мы узнаем, что эти факты объясняются
силой «земного тяготения», мы воспримем это утверждение
как вполне естественное, особенно даже над ним не задумыва­
ясь. Это утверждение подтверждается нашим опытом, делает
его «понятным»,а потому легко нами принимается. В конце
концов, оно все «ставит на свои места», а нас всегда убеждает
то, что подкрепляет имеющиеся у нас представления. Так что,
даже если у нас и был шанс столкнуться в этот момент с факти­
ческой реальностью, мы, очевидно, его пропустили.
Мы уловим нечто реальное, только если осознаем эту но­
вую для нас вводную как парадокс — как нечто странное, пер­
пендикулярное нашему привычному представлению. Имен­
но это и происходит, когда дополнительно к сказанному, мы
схватываем и множество других фактов — что, например, все
методология мышления, черновик 47

тела притягиваются друг другу, что это как-то связано с их


массой, где последняя как-то связана с плотностью, то есть
имеет место некое отношение количества элементов к объе­
му, в котором они сосредоточены, что масса не тождественна
тяжести, что гравитация воздействует не только на видимые
нами объекты, но и на атмосферу (в частности), которая давит
на нас как раз этой — земной — гравитацией, на лучи света,
которые отклоняются от своей траектории, пролетая рядом
с массивными космическими объектами.
Нам так же неплохо было бы осознать в этот момент, что не
существует гравитометра, способного замерить эту распростра­
ненную всюду силу, а еще, что она относится к сверхслабым, тогда
как мы уж точно не воспринимаем ее как «слабую», а в «черных
дырах» эта «слабая сила» и вовсе способна раздавить вещество,
лишая его внутренней структуры. Вот осознавая все это, а не про­
сто то обстоятельство, что «земля нас к себе притягивает», мы
и ухватываем нечто реальное, ощущаем реальность, не будучи,
впрочем, в силах ее представить.
Иными словами, когда мы усматриваем в этом разрыве
своих представлений максимально возможное число фак­
тов, мы не воспринимаем что-то конкретное, а лишь нечто,
что дано нам как отношение, но не отношение между чем-то
и чем-то, а как некий результат отношения — сущность от­
ношения. Далее, имея эти психические фантомы в себе, мы
способны к формированию «мысленных экспериментов» —
некой гипотетической реальности, которую мы конструиру­
ем, отталкиваясь как раз от фактической реальности, от того
ощущения столкновения с ней, которое мы обнаруживаем
в данном разрыве, а не от представлений как таковых.
Определение «гравитации», прочитанное нами, напри­
мер, в Википедии, является классическим представлением
о реальности. Но оно никогда не даст нам ощущения реально­
сти этого феномена, если мы не отбросим его (наши представ­
ления о реальности) и не увидим за ним парадокс — нечто, что
не укладывается в нашей голове, но ощущается как вопрос,
как проблема, как нечто предельно особенное, удивительное
и вместе с тем — ясное, будучи непосредственно данным на­
шему мышлению (а не включенным уже в некий набор фор-
мализированных представлений о реальности).
48 фактическая реальность

Пока в нас есть это ощущение, не вкладывающееся в представ­


ление, мы способны на создание мысленных экспериментов, позво­
ляющих реконструировать фактическую реальность. Но как только
это ощущение интегрируется в какое-то наше представление, рекон­
струкция фактической реальности уже будет для нас невозможной.
Рассмотрим другой пример — время. У каждого из нас есть
представление о времени, но в действительности никто из нас
не знает, что это такое. Замечаем ли мы это собственное незна­
ние? Нет, большинство из нас живет в полном ощущении, что
он знает, что такое время. Но разве время заключено в часах?
Нет, часы лишь как-то его измеряют. Нет времени и в нас —
в нас есть лишь способность относить какие-то свои восприя­
тия к уже-бывшим, а какие-то к настоящим, и воображать, про­
гнозировать события будущего. Но разве это время? Нет. Или,
может быть, время есть в физической реальности? Нет, там его
тоже нет — в физической реальности все и всегда пребывает
в настоящем, именно для нее прошлого уже нет, а будущего еще нет.
Является ли, наконец, наше привычное представление
о том, что время течет из «прошлого через настоящее в буду­
щее», фактическим временем? Нет, это умозрительная кон­
струкция, которую нельзя даже ощутить, хотя мы верим в нее,
как будто бы это непреложная истина, и не можем понять, как
время может течь в обратном направлении. Когда нам гово­
рят, что теоретически это возможно, мы лишь воображаем за­
пущенную назад киноленту, что сути дела для нас, конечно,
не проясняет. Короче говоря, у нас есть представление о вре­
мени, но оно, конечно, иллюзорно. И когда мы торпедируем
это представление, задаваясь соответствующими вопросами,
и возникает этот зазор, эта область разрыва, через которую мы
получаем доступ к фактической реальности.
И да, в этой области разрыва «все непонятно» — конеч­
но, иначе ухваченное нами ощущение фактической реаль­
ности превратится в обычное представление, будет вложено
в какой-то искусственный контекст и уже не будет знанием
о фактической реальности! Но именно эта «непонятность»,
«неопределенность», и позволяет нам различить те отношения
в пространстве реального, которые прежде, цензурируемые на­
шими представлениями, были совершенно для нас недоступ­
ны. Обнаружение этих отношений и позволяет нам строить те
методология мышления, черновик 49

реконструкции реальности, те мысленные эксперименты, кото­


рые уточняют, развивают и продвигают наше знание, позволя­
ют решать задачи, которые мы сами перед собой ставим.
Понятие «времени», равно как и «силы притяжения»,
равно как и наши представления о тысяче других вещей,
кажущихся нам существующими, ничего не говорит нам
о фактической реальности. Подобные химеры нашего мышле­
ния являются не чем иным, как неизбежным и необходимым
компромиссом между докатывающимися до нас эффектами
фактической реальности и нашим субъективным опытом —
компромиссом, выражающимся и реализующимся в наших
представлениях о реальности.
В фактической реальности нет никакого «времени», как нет
«гравитации» или разделения на «живое» и «неживое», что по­
нятно хотя бы потому, что мы не можем эти феномены объяснить
иначе, как только посредством тех же слов, которые мы использу­
ем для того, чтобы эти феномены обозначить. Эго великая «майя»
представлений, которую мы можем разорвать лишь тотальным
сомнением в достоверности наших представлений о реальности.
Причем это правило касается не только таких «абстракт­
ных вещей», как «время», «гравитация» или «неживое», но
всего континуума нашего существования (психологических
теорий, социальных отношений и т. д.), который соткан из
представлений, которые нам удобны, нам необходимы, подчас
жизненно для нас важны, но не правдивы, если понимать под
правдой (достоверностью) фактическую реальность, которая,
будучи скрыта от нас за нашими же представлениями, является
вместе с тем подлинной реальностью нашего существования.
Мне постоянно приходится говорить о том, что фактическая
реальность «скрыта» от нас нашими представлениями, но это опять
же слабость нашего языка, неприспособленного д ля целей выска­
зывания мышления как такового. В действительности, реальность,
конечно, не скрыта от нас, а, напротив, разлита вокруг, предельно
явлена и куда более реальна, чем мы можем себе это «реальное» во­
образить. Просто мы не имеем к ней доступа через наши представ­
ления, и наше подлинное мышление о реальности, потому, должно
быть принуждено идти окольным путем. Иногда мне кажется, что
именно об этом пытался сказать Мартин Хайдеггер в своих рассуж­
дениях об а-летейи на своем «гераклитовском семинаре».
Часть вторая:

ИНТЕЛ
ЛЕК
ТУЛЛЬ
НЫЕ
ОБЪ
ЕКТЫ
методология мышления, черновик 51

Снова обратимся к нейрофизиологии и попытаемся понять,


что же является фактическими единицами мышления. Суще­
ственно аппроксимируя результаты разнообразных исследова­
ний, посвященных в первую очередь нейрофизиологическому
изучению процессов восприятия и памяти, мы обнаруживаем
общий принцип формирования интеллектуальных объектов.

Конструирование «объектов мышления»


Все объекты, которыми оперирует наше мышление, явля­
ются как бы воссозданными психикой — то есть мы не воспри­
нимаем объекты внешнего мира как таковые («как они есть»).
Информация об этих объектах, разделенная, условно го­
воря, на модальности (отраженный от объекта свет или им
излучаемый, создаваемые им звуковые эффекты, выделяемые
им во внешнюю среду химические вещества и т. д.), поступает
на различные периферические рецепторы (палочки и колбоч­
ки сетчатки глаза, слуховые рецепторы улитки внутреннего
уха, обонятельные и вкусовые луковицы и т. д.).
Эти раздражения превращаются в гомогенные по су­
ществу нервные сигналы, которые, каждый по своему пути
(и только эти пути обусловливают их специфичность в рамках
субъективного опыта), направляются в соответствующие —
так же пока еще «отдельные» — отделы головного мозга (кор­
ковые анализаторы, подкорковые образования и т. д.).
В соответствующих отделах эти нервные сигналы обраба­
тываются, уже могут побуждать какое-то поведение (реакции
животного), и лишь затем интегрируются — на более высоких
«уровнях восприятия» — в некий «объект», представляющий
собой специфический комплекс нейронных связей, являющий­
ся, по существу, психической реконструкцией воспринятого.
Этот процесс, впрочем, усложняется еще и тем, что одно­
временно на соответствующие рецепторы поступает огромная
масса различных раздражителей от других объектов внешней
среды (а не только от того, который мы в данный момент умо­
зрительно выделили). Так что при формировании соответ­
ствующего образа объекта в анализаторах головного мозга
происходит их сложнейшая и многоуровневая дифференциа­
ция, приводящая к отсеву прочего «шума».
52 интеллектуальные объекты

Иными словами, всякий объект внешней среды, стано­


вящийся неким более или менее «очерченным» комплексом
нейронных связей головного мозга — условной «единицей
мышления», — является, по существу, полностью реконструи­
рованным [Р. Курцвейл]. Назвать этот процесс «отражением»
было бы неоправданным упрощением, ведь это не отражение
действительного, а некое его воссоздание, производство. Объ­
екты, становящиеся единицами мышления в нашей психике,
созданы самой этой психикой. По существу, такой «объект
мышления» — не что иное, как отдельные кортикальные ко­
лонки и рефлекторные дуги, связанные («слепленные») в еди­
ные нейронные комплексы.
Причем очевидно, что данный процесс формирования
единиц мышления является универсальным — то есть анало­
гичным образом создаются и те объекты нашего мышления,
которые производятся в нашем мозге в рамках его собствен­
ной деятельности, не связанной напрямую с сенсорными
воздействиями. Всякое наше понятие, представление, отно­
шение, значение, сами знаки есть, по существу, такие вот — со­
бранные («слепленные») из различных нервных возбуждений
мозга, сконструированные нашей психикой функциональные
нейронные образования.

Создание «инвариантных моделей»


Все это пока не кажется, возможно, слишком уж парадок­
сальным (хотя определенная абсурдность в этом все-таки при­
сутствует). В конце концов, должен же как-то мозг формиро­
вать свое представление о реальности, и он делает это так. Ну,
пусть. И хорошо, что мы это понимаем.
Однако парадокс все-таки есть, и мы не должны позволить ему
ускользнуть от нашего внимания. Не может не казаться странным
тот факт, что разные по модальности сигналы, исходящие от вос­
принимаемого нами конкретного «внешнего объекта», проходя­
щие по разным путям и в разные части мозга, интегрируются им —
мозгом — именно в связи с этим объектом, стягиваются именно
к этой единице мышления. Как, например, наш мозг знает, что вид
собаки, запах собаки, ощущение соприкосновения с ее шерстью,
лай собаки и т. д. — все они принадлежат одному и тому же объекту?
методология мышления, черновик 53

Если мы посмотрим на исследования, связанные с навы­


ком распознавания лиц (морд, клювов и т. д.), который фор­
мируется у большинства животных с относительно крупным
головным мозгом еще в младенчестве, то увидим, что мозг на
основании каких-то инстинктивных, уже генетически зало­
женных в нем предпочтений (установок) учится строить опре­
деленные закономерности восприятия.
Так, например, младенец будет постепенно осваивать за­
кономерности, свойственные формам лица, — пространствен­
ное отношение друг к другу глаз, носа, рта. И если перемешать
эти элементы, нарушив соответствующие закономерности, то
он уже не увидит ни носа, ни глаз, ни рта, а картина Пабло
Пикассо, условно, уже не будет воспринята им как «портрет».
Только хорошо выученный мозг, готовый к подобным экспе­
риментам, все еще узнает в этих нарушенных соотношениях
интенцию художника продемонстрировать нам чье-то лицо.
Тогда как «Крик» Э. Мунка, напротив, даст нам отчетливое
ощущение лица, хотя у него, казалось бы, куда меньше зна­
чимых деталей, и само оно напоминает, по крайней мере мне,
перевернутую грушу (рис. 4-7).

РИС. 4-7 по порядку: П. Пикассо, «Автопортрет» (1972);


П. Пикассо, «Портрет женщины» (1955); П. Пикассо, «Голова женщины» (1939);
Э. Мунк, «Крик» (1893)
Проведем грубое упрощение: в случае с этими «лицами»,
созданными Пикассо, мы должны прежде знать, что перед
нами «лицо», и лишь затем мы будем способны распознать
его в качестве такового. Но этому знанию мы должны сначала
научиться, что, как известно, и происходит в процессе онтоге­
неза. То есть мозг учится неким шаблонам восприятия — фор­
мирует в себе некие идеальные (инвариантные данной «сущ­
ности») модели, которые впоследствии помогают ему быстро
54 интеллектуальные объекты

объединять разрозненные данные, чтобы идентифицировать


те или иные объекты, как бы вкладывая их в соответствующий
инвариант (рис. 8).

РИС. 8 а) мультяшное лицо; б) это уже не лицо, а путаница какая-то

Привнесение «сущностей» - эссенциализм


Впрочем, и это пока не вполне объясняет существо дела —
не случайно мне пришлось использовать понятие «сущности»
для объяснения этих процессов. Действительно, эти «модели»
настолько инварианты, что в них же — смыслово (по подобию
неких «сущностей») — вписываются и собачьи морды, и пти­
чьи клювы, и пуговицы на плюшевом медведе, и даже образ
лица в рисунке облаков.
Причем, если в случае «морд» и «клювов» речь в прин­
ципе действительно идет о чем-то вроде «лиц», то вот в слу­
чае с «пуговицами» на плюшевых игрушках и «облаками» на
небесах говорить о «лицах» можно лишь с предельной долей
условности — это придуманные лица, привнесенные в реаль­
ность лица, но не «лица» как таковые, каковых ни у плюша, ни
у небес по определению быть не может.
Подобное «угадывание сущностей» (а в действительности,
конечно, их привнесение психикой в воспринимаемый объект)
нейрофизиологи уже окрестили эссенциализмом (термином, ис­
пользовавшимся и ранее, но теперь приобретающим совершенно
новое и специфическое звучание). В каком-то смысле речь идет о
«платоновском идея-лизме» — «стольности», «чашности» и т. д.
«Стол» является в этом смысле таким же инвариантом, как и
«лицо» (или «чашка», или что-либо еще в этом роде): все, что мы
можем уподобить соответствующей функции стола, может бьггь
идентифицировано нами как «стол», а все, что мы можем упо­
добить функции лица, может быть идентифицировано нами как
методология мышления, черновик 55

«лицо», хотя оно и не является «лицом» по существу (что с лицом


как раз таки в большинстве случаев понятно, а вот со столом —
нет). Так или иначе, но привнесение «сущностей» в ее «объекты»
является обычной и необходимой для нашей психики практикой.

Происхождение «сущностей»
Однако мы так и не ответили на вопрос, откуда берутся
эти «сущности». Да, мы как-то им обучаемся, но это лишь объ­
яснение феномена, а не причинное указание на него. Почему
мы — в онтогенезе — учимся именно этим сущностям — лица,
стола, чашки, а не сущностям, например, музыкальных октав
или комплексных чисел?
В основе лежит отношение: исходя из наших потребно­
стей, мы входим в отношение с фактической реальностью, пы­
таясь как-то эти потребности удовлетворить. И вот как раз по
результатам этих отношений мы и формируем соответствую­
щие «сущности», которые, в идеале, должны оказаться инва­
риантными для огромного количества самых разных явлений,
потенциально способных удовлетворять ту или иную нашу по­
требность (нужду).
Когда ребенок усматривает сущность «лица» в плюшевом
медведе, он удовлетворяет таким образом потребность в нали­
чии рядом с ним «живого» и «доброжелательного» существа,
усиливающего его чувство защищенности и безопасности.
Точно так же (условно говоря, конечно) возникает и сущность
«стола», и сущность «чашки», а равно и прочих «платонов­
ских идей», удовлетворяющих уже другие, более сложные
наши потребности, которые и потребностями-то в привычном
значении этого слова назвать нельзя (так что где-то можно го­
ворить о «необходимости», где-то — о «нужде»).
Странно, например, было бы говорить о «потребности»
в математическом счете, или о «потребности» искать фи­
лософскую истину, или о «потребности»в музыке. Однако
в рамках внутренней психической механики это действитель­
но «потребности»: решение интеллектуальных задач — ма­
тематических, философских, психологических, социальной
коммуникации, получения эстетического удовольствия и т. д. —
ничем не отличается для психики от решения задач
56 интеллектуальные объекты

удовлетворения физиологических потребностей. И те и дру­


гие используют один и тот же, если можно так выразиться,
инструментарий нашего мозга: и те и другие работают посред­
ством создания «интеллектуальных объектов» и каких-то пра­
вил оперирования с ними.
Итак, мы оказываемся способны к формированию самых
разных — дифференцированных — сущностей. Например,
«любовная страсть», «дружеская любовь» и «человеческая
привязанность», при всей их внешней схожести, будут воспри­
ниматься нами как родственные явления, но с разными «сущ­
ностями». И в этом нет ничего странного, поскольку они, по
существу, удовлетворяют разные наши «нужды».

«Сущности» как способ интерпретации содержаний


Мы так же формируем, например, и сущность «языка»,
понимая под ней что-то особенное и специфичное, что мы
вряд ли можем выразить словами. Но при этой своей невыра­
зимости именно она — эта «сущность» «языка» — и позволяет
нам идентифицировать иностранные языки как «языки», а не
бессмысленное бормотание, или «язык» жестов — именно как
«язык», а не простое размахивание руками и кривляние.
Эта же, привносимая нами в «объекты», «сущность»
«языка» помогает нам понять «язык» дорожных зна­
ков именно как «язык», который что-то нам сообщает, а
«язык» программирования — как нечто имеющее соот­
ветствующее свойство «языка». Благодаря этой «сущно­
сти» мы различаем специфические «языки» различных
научных дисциплин, а пение птиц или эхолокацию дель­
финов понимаем как «язык» их общения. Посредством
этого же своего эссенциализма «языка» мы способны по­
нять идею шифрования, изучать «язык» посредством раз­
личных лингвистических концепций, видеть его значение
в антропогенезе и т. д. и т. п.
То есть именно наша способность привнести во все эти
«объекты» «сущность» «языка» позволяет нам видеть во всех
указанных (и многих других случаях) «язык». Однако пере­
численные феномены совершенно различны, и более того,
в части из приведенных примеров вообще затруднительно го­
методология мышления, черновик 57

ворить о «языке», понимая его формально — «классически»,


как предлагается в каком-нибудь справочнике.
Что за «язык» у дельфинов? Можно ли его вообще соот­
нести с нашим «языком»? «Язык» ли изучается лингвистами
или некое производное «языка»? Почему программирование
каким-то определенным способом называется каким-то кон­
кретным «языком»? Иными словами, это приведений раз­
нородных феноменов к «языку» — вещь произвольная и ус­
ловная. Но нам так удобно, потому что у нас есть «сущность»
«языка», привнося которую в соответствующий «объект», мы
получаем возможность что-то с ним делать — как-то его пони­
мать, куда-то встраивать и т. д.
Иными словами, привнесение «сущности» в «объект» —
это совершенно для нашей психики обычная и даже утилитар­
ная практика: удобный способ интерпретировать содержания.
Причем способ, не имеющий никакого отношения к «позна­
нию», напротив, это скорее похоже на «придумывание», «изо­
бретение», что, очевидно, не может приближать нас к факти­
ческой реальности.
Теперь, чтобы добраться к ней — к этой фактической ре­
альности — через подобные дебри представлений, нам при­
дется подвергнуть все свои «сущности» радикальному сомне­
нию, задавшись теми же самыми, по существу, вопросами: что
в действительности есть язык, что на самом деле происходит
в процессе компьютерного программирования, какую факти­
чески функцию выполняет эхолокация у дельфинов и т. д.?
Причем пример с «языком» лишь частный случай.
Точно так же мы формируем и, например, идею («сущ­
ность») чисел, идею математических формул, идею гео­
метрических форм, физических явлений, химических реак­
ций и т. д. и т. п. То есть указанное правило вполне универсаль­
но: содержания обретают для нас свое значение не потому,
что они исходно этим значением обладают, а потому, что мы
вносим в эти содержания наши значения посредством при­
своения этим содержаниям тех «сущностей», которые мы уже
сформировали в себе, практикуя удовлетворение тех или иных
собственных нужд («потребностей», «необходимостей»).
По сути, мы таким образом создаем целый параллель­
ный мир — можно сказать, мир «платоновских идей»: набор
58 интеллектуальные обьекты

возможных к усмотрению «сущностей», которые, одновремен­


но с этим, являются и инвариантами, обеспечивающими сведе­
ние самых разных содержаний в те «сущности» (к тем «сущно­
стям»), которые отражают наши отношения с внешним миром,
детерминированные всем кругом возможных и актуализиро­
ванных в нас потребностей («нужд», «необходимостей»).
По сути, перед нами специфическое правило работы на­
шего мышления, которое, если мы реализуем его вне созна­
тельного контроля, легко приводит нас к ошибкам и заблу­
ждениям, однако, с другой стороны, вполне может служить
нам при реконструкции фактической реальности, если мы по­
нимаем то, как это работает.

«Эссенциальная сущность» и «инвариант»


Вместе с тем нам не следует смешивать понятия «эссен­
циальной сущности» и «инварианта». «Сущность» — это то,
что именно усматривается нами в «интеллектуальном объек­
те», а точнее сказать — привносится в него. «Инвариант» —
это лишь тот способ, которым мы сводим разные содержания,
подстраивая их под ту или иную «сущность». То есть это, по
существу, два разных психических процесса.
«Эссенциальные сущности» — это то, что возникает как фик­
сация моих отношений, обусловленных моими потребностями
(необходимостями), тогда как «инварианты» — это то, чем мы
мыслим, игнорируя специфичность конкретных содержаний.
Например, я не могу сложить сущности «стола» и «чашки» —
каждая из них все равно останется для меня собою (сущностью
«стола», сущностью «чашки»), потому что это разные мои от­
ношения с действительностью, в которых реализованы разные
мои потребности. Но я могу использовать инвариант «предме­
та», чтобы проигнорировать эту невозможность, преодолеть ее,
и тогда «стол» и «чашка» будут восприниматься мною — и тот,
и другая — как «предметы», которые легко складываются. Од­
нако у «предмета» тоже есть сущность, которую я вряд ли смогу
объединить, например, с сущностью «чувства». С другой сторо­
ны, если я использую инвариант «вещи», то я вполне смогу от­
нести и «предметы», и «чувства» к одной группе, воспринять их
как нечто, по крайней мере в этом качестве, идентичное.
методология мышления, черновик 59

Иными словами, «эссенциальные сущности» — эта та


специфичность, которую мы усматриваем в объектах (специ­
фичность, обусловленная нашими отношениями с ними, про­
диктованными нашими же необходимостями), а инварианты —
это то, как мы мыслим, преодолевая ограничения, наклады­
ваемые любыми содержаниями, включая и эту «специфич­
ность » любых « сущностей ».
Это кажется сложным, но на самом деле речь идет об эле­
ментарных процессах мышления, которые мы воспроизводим
постоянно. Представьте, что я попрошу вас сложить «красное»
и «круглое». Вы испытаете сложность и, в лучшем случае, вы­
думаете «красный круг», что, конечно, не удовлетворит требо­
ваниям задачи. С другой стороны, если я попрошу вас описать
все возможные качества некоего объекта (возьмем, например,
традиционную греческую рождественскую фигурку граната),
чтобы составить представление о каком-то предмете, вы легко
«изымите» из него и «красное», и «круглое», и еще множе­
ство других вещей, включая — «дорог сердцу».
Иными словами, «сущности» и «инварианты» — это ба­
зовые, элементарные механизмы работы мышления, которое
есть функция отношений интеллектуальных объектов. Впро­
чем, они элементарны настолько же, насколько элементарно
использование ножа и вилки — и тому и другому нам прежде
нужно обучиться, что само по себе весьма непросто.

«Интеллектуальный объект» - единица и множество


Итак, мы снова возвращаемся к понятию «интеллектуаль­
ный объект». В принципе между ним — «интеллектуальным объ­
ектом», а также «эссенциальной сущностью» и «инвариантом»
можно было бы поставить знак равенства: все они, в каком-то
смысле, являются «интеллектуальными объектами» (и сам «ин­
теллектуальный объект», и «сущность», и «инвариант»), и «сущ­
ностями» по существу, и в работе мышления — «инвариантами».
Но сейчас нам надо увидеть различие — так сказать,
черту «интеллектуального объекта», то главное, что позво­
лит нам при необходимости отличать его от «эссенциальной
сущности» и «инварианта», анализируя методологию про­
цессов мышления.
60 интеллектуальные объекты

Под «интеллектуальным объектом» мы, как уже было сказа­


но, должны понимать единицу мышления. Причем именно так —
единицу в смысле «штуки». Эта «штука» может быть сколь угодно
объемной и сложной, но единичной и цельной она является толь­
ко до тех пор, пока мы усматриваем в ней некую специфическую
«эссенциальную сущность» — именно в таком виде она является
единицей мышления. Но как только эта «штука» раскладывается
нами на другие «штуки», она перестает быть единичной и цель­
ной, превращаясь во множество других «штук», каждая из кото­
рых, в свою очередь, становится единицей нашего мышления —
самостоятельным интеллектуальным объектом.
Сам по себе всякий интеллектуальный объект, конечно, яв­
ляется множеством, поскольку само его возникновение в про­
странстве психического связано с ассоциацией различных воз­
буждений, возникающих в различных отделах мозга (как через
внешнюю стимуляцию с участием рецепторного аппарата, так
и благодаря внутримозговым процессам ассоциации уже суще­
ствующих в мозгу нейрорефлекторных образований). И именно
в качестве такого «множества» (несмотря на то что для нас он
в этот момент единичен и целостен) он вступает в отношения
с другими «множествами» наших интеллектуальных объектов.
Отношения между этими множествами и есть — «интеллекту­
альная», по существу математическая, «функция».
В отличие от «эссенциальной сущности», интеллектуальный
объект, учитывая сказанное, всегда, будучи сложносоставным,
представляет собой некое «содержание», а потому может быть
разложен на элементы или легко сопряжен с другими. Непра­
вильно, с другой стороны, использовать в отношении «интеллек­
туального объекта» психологическое понятие «образ», поскольку
последний, как предполагается в традиционной психологии, име­
ет свойство некоего «чувственного восприятия», что само по себе
является странной абстракцией [Д. Уотсон, Б. Ф. Скиннер].
В действительности мы вряд ли сможем найти в психике,
где все переведено в нервные импульсы, какое-то существен­
ное и значимое отличие между, например, «образом» како­
го-то числа и «образом» цветка на клумбе. Нейронные связи
между нервными центрами, отвечающими за различные мо­
дальности восприятия, легко превращают цифры — в нечто
звучащее или, например, имеющее цвет [В. Рамачандран].
Часть третья:

ИНТЕЛ
ЛЕК
ТУЛЛЬ
НЛЯ
ФУНК
НИЯ
62 интеллектуальная функция

Мы является заложниками понятия «мышление». Не имея


никакого внятного концепта «мышления», мы оперируем дан­
ным понятием с предельной легкостью. Так, например, мы аб­
солютно произвольным образом устанавливаем его границы —
мол, это является «мышлением», а это уже «речь», а это «вос­
приятие», а это «память» и т. д. С тем же «успехом» мы в од­
них случаях приписываем способность к «мышлению» живот­
ным (например, приматам или дельфинам) и даже машинам,
а в других — почему-то им в этой способности отказываем.
«Классифицируя» собственное мышление, мы говорим, что
мыслим «конкретно», «предметно» или «абстрактно», «эмоцио­
нально» или «эстетически», и еще тысячью других способов. Мы
допускаем, например, что можем мыслить «строго», а в других
случаях делаем это, как нам кажется, «поверхностно». И ника­
ких критериев, кроме собственного произвола, для этих оценок
у нас нет. Мы просто берем ту «смысловую рамку», которую нам
удобно, и мыслим мышление так, как нам заблагорассудится.
С другой стороны, выявить «субстрат» мышления в голов­
ном мозгу, к сожалению, тоже не представляется возможным.
То есть мышление как бы и есть, но приписать его какому-то
верифицируемому процессу мы не можем. В мозгу мы наблю­
даем лишь определенные нервные возбуждения, активацию
синаптических связей между отдельными нервными клетка­
ми и, в лучшем случае, можем выявить какие-то скопления
нервных клеток и нервные пути, связывающие их друг с дру­
гом — определенные «нейронные ансамбли».
По существу же мы лишь фиксируем сложную мозговую
активность, а также некий ее результат, выражающийся в тех
или иных эффектах. Поэтому если мы зададимся вопросом —
что есть мышление на самом деле? — именно эту (и взятую
так) сложную мозговую активность мы и должны будем при­
нять в качестве самого существа мышления. В связи с этим
методология мышления может быть описана лишь подходя­
щими инвариантами, тогда как наивные попытки провести
какую-то другую спецификацию уровней мышления, каких-то
особых его состояний, отличий (например, от «речи» или «со­
знания») являются заведомо непродуктивными.
Короче говоря, нам необходимо предельно радикализи­
ровать сам подход.
методология мышления, черновик 63

Реконструкция и замкнутость
Психика реконструирует реальность, а точнее сказать, —
она реконструирует некие объекты реальности. Но тут надо
понимать принципиально важную вещь: далеко не факт, что
данные — реконструированные нашей психикой — «объекты»
существуют в аналогичном качестве в фактической реально­
сти. Да, они создаются психикой в некоем соответствии — точ­
нее даже, соотнесении (учитывая то, что мы говорили об «от­
ношении» и «потребности-необходимости») — с фактической
реальностью (причем ключевое здесь слово — «некоем»). Но
если мы исходим из строгого понимания «фактической реаль­
ности», то все они — эти «интеллектуальные объекты» — ко­
нечно, нереальны.
Они — суть — модели, реконструкции, представления, то
есть определены своей собственной, весьма специфической
логикой существования. А это указывает на то, что мы мо­
жем лишь умозрительно соотносить свои интеллектуальные
объекты с объектами фактической реальности. Причем уже
в процессе этого соотнесения объекты фактической реальности
и сами, с неизбежностью, превратятся для нас в те же самые
«интеллектуальные объекты», но с этим умозрительно припи­
сываемым им свойством — мол, это «объекты реальности».
То есть мир интеллектуальной функции — та область,
в которой протекают процессы нашего мышления, — это со­
вершенно отдельное, обособленное от фактической реально­
сти, замкнутое в самом себе и на самого себя пространство
(конечно, оно тоже является фактической реальностью, по­
скольку оно есть, но сейчас мы не рассматриваем его с этого
ракурса). В принципе оно способно функционировать пре­
дельно автономно, даже без наличия какой-либо внешней
стимуляции (воздействия на рецепторный аппарат).
Мозг, оказавшийся в сенсорной изоляции (рис. 9 на обо­
роте), будет галлюцинировать — формировать самые разные
ощущения и переживания. Да, с точки зрения представлений
о «здравом рассудке», он, лишенный контакта с внешней сре­
дой, скоро «сломается», но это в данном контексте как раз
и не важно. Важно то, что он в принципе все может делать
внутри самого себя сам (если, конечно, что-то в него было
Кондиционированный воздух

Окно
Для
наблюден!,
Затемненные
очки

Муфты

РИС. 9 Эксперимент по сенсорной изоляции в Университете Мак-Гилла

РИС. 10 Эксперимент Д. Лилли, камера для сенсорной изоляции


в процессе предварительного онтогенеза, воспитания и обу­
чения внесено), а в случае сенсорной депривации даже рас­
старается — фактически замещая в нашем восприятии недо­
статок внешней стимуляции производимыми им образами
[Д. Лилли] (рис. ю).

Психическая деятельность как мышление


Почему нам важно осознавать аспект этой «замкнуто­
сти»? Главным образом для того, чтобы понять всю нашу пси­
хическую активность как единый процесс — вне зависимости
от того, к какому конкретно, согласно номенклатуре «общей
психологии», «психическому процессу» она относится, осоз­
наваема она или нет, сложна или элементарна.
Вся наша психическая активность — это, по существу,
процесс мышления, если, конечно, мы понимаем под «мыш-
методология мышления, черновик 65

лением» решение интеллектуальных задач (а именно так


это и следует понимать). Интеллектуальность — это вовсе не
проявление некоего абстрактного «ума» (подобная трактовка
ошибочно навязана нам представлением о «коэффициенте
интеллекта» — IQ), а всякая задача, которую решает психика,
оперируя интеллектуальными объектами; а все, чем она опе­
рирует, есть такие — воссозданные или просто созданные ею —
интеллектуальные объекты.
В нейрофизиологии этот феномен показан с достаточной
определенностью — пока некие возбуждения не собраны пси­
хикой в хоть сколько-нибудь ясно различимый «объект», ни­
какая реакция на него со стороны той же психики невозможна,
а потому он как бы и не существует. Пока эти нервные импуль­
сы блуждают по нейронным дугам без соответствующего замы­
кания, это раздражение, образно говоря, — лишь элемент фона,
«белого шума», но не фигура, по отношению к которой возмож­
но некое действие (по отношению к которой вообще возможно
какое-либо отношение).
Иными словами, нечто должно возникнуть в нас как
«объект», и тогда он берется в работу; точнее говоря, возник­
нет как «интеллектуальный объект» и будет взят в работу на­
шей «интеллектуальной функцией»(и тут мы снова должны
вспомнить о математическом понятии «функции»), которая
соотнесет его далее уже с другими множествами «интеллекту­
альных объектов».

Возникновение «интеллектуальных объектов»


Для описания феномена «возникновения» интеллек­
туальных объектов в нейрофизиологии принято понятие
«ага-стимула» — когда некое неоформленное еще «нечто»
складывается в объект, по отношению к которому уже воз­
можно какое-то отношение [В. Шульц]. Всякий интеллек­
туальный объект, ставший элементом нашего мышления,
прошел через эту фазу «ага-эффекта» (как правило, целой
серии соответствующих реакций).
При этом сам данный «ага-эффект» есть нечто иное, как
результат соотнесения уже существующих в нас интеллекту­
альных объектов с теми, что только возникают в нашем мозгу
66 интеллектуальная функция

в момент, собственно, этих «ага-стимулов». То есть сам про­


цесс возникновения интеллектуального объекта есть резуль­
тат работы интеллектуальной функции.
В связи с этим необходимо сделать одно очевидное, но
важное уточнение: поскольку все интеллектуальные объекты
создаются (воссоздаются) мною, моей психикой (моей интел­
лектуальной функцией), то все они являются моими, а потому,
еще и в этом смысле, сугубо специфичными.
Мы относительно легко коммуницируем друг с другом,
и нам кажется, что в процессе этой коммуникации мы передаем
друг другу значения своих интеллектуальных объектов (облечен­
ных в слова и иные знаки — мимику, жесты и т. д.), то есть как бы
обмениваемся ими, но это совершеннейшая иллюзия [У. В. О. Ку­
айн]. Мы не обмениваемся интеллектуальными объектами друг
с другом, мы всегдаи только создаем свои собственные интеллек­
туальные объекты, хотя в ряде случаев и «по мотивам» интеллек­
туальных объектов других людей, переданных нам посредством
тех или иных знаков — как, например, этот текст.
Необходимо перестать думать об «уровнях» мышления
и таким образом избавиться от заблуждений, которые в свя­
зи с этим возникают. Когда мы говорим о восприятии некое­
го «внешнего объекта» (например, собаки), нам понятно, что,
во-первых, сигнал, поступивший от него на наши рецепторы,
тут же перекодируется в нервный импульс, то есть уже являет­
ся «цифровым выражением», а не фактическим отражением.
Во-вторых, понятно, что сигналы от одного и того же объек­
та могут поступать к нам на рецепторы разной модальности,
и мозг затем синтезирует соответствующие данные, получен­
ные им об этом объекте по разным путям и обработанные в раз­
ных центральных анализаторах. В-третьих, в мозгу уже должен
существовать определенный навык восприятия соответствую­
щего объекта — от каких-то элементарных механизмов диффе­
ренцировки единичных стимулов до весьма сложного процесса
внесения в этот объект эссенциальной сущности.
Однако ровно то же самое происходит и при передаче нам
(или от нас другому лицу) неких значений (смыслов) тех или
иных интеллектуальных объектов: то есть сообщение сначала
низводится до простых раздражителей, воздействующих на
наши периферические рецепторы, дальше соответствующее
методология мышления, черновик 67

раздражение, уже в границах нашей собственной нервной си­


стемы, перекодируется в нервный импульс, и весь последую­
щий путь воссоздания интеллектуального объекта — уже на на­
шей, так сказать, психической территории — по тем же самым,
в сущности, механизмам, как и те, что были описаны на приме­
ре «восприятия», приводит к формированию уже нашего ин­
теллектуального объекта, а не того, что был как бы нам передан.
Единственное отличие в способе нашего восприятия ка­
кого-то внешнего объекта (например, собаки) и сложного по­
нятия (например, «апории», «имманетности», «комплексного
числа», «глубинной структуры предложения», «бозона Хигг­
са», «аллельного гена» и т. д. и т. п.) — то количество «ага-эф-
фектов», которые должны сработать в нашем мозгу, пока соот­
ветствующий интеллектуальный объект будет в пространстве
нашего мышления формироваться.

«Мышление» и «содержание»
Возникновение интеллектуальных объектов в простран­
стве психического происходит постоянно — мы выявляем их
в поле своего восприятия (как, действительно, некие фигуры
на фоне): дерево на горе, птица в небе, подушка на кровати. Но
мы ведь производим их и просто внутри собственного про­
странства психического — например, осознав по отношению
к какому-то человеку обиду или методом умозаключений «обна­
ружив» способ, позволяющий одновременно сложить по цветам
все стороны кубика Рубика.
Причем и это восприятие «физического объекта», и это осоз­
нание своей эмоциональной реакции, которая сама является для
мышления «интеллектуальным объектом», и это уясненное или
выдуманное нами «правило» — все это интеллектуальные объек­
ты, находящиеся уже и только в нашем пространстве психическо­
го, в моем индивидуальном мире интеллектуальной функции.
Отличия, которые мы обнаруживаем между разными ви­
дами (типами) интеллектуальных объектов, могут казаться
нам чрезвычайно существенными — мол, тут у нас «чувства»,
а тут «абстрактные числа», тут «физические закономерно­
сти», а тут «метафизика существования». Но все они совер­
шенно несущественны для мышления как такового.
68 интеллектуальная функция

Все интеллектуальные объекты являются для мышле­


ния единицами — «штуками», и оно способно производить
с ними любые операции — то внося в них те или иные специ­
фические «сущности», то используя «инварианты». Таким
образом, само наше мышление, бесконечно играющее кон­
кретными содержаниями, в рамках своей собственной де­
ятельности — методологии мышления — совершенно от них
свободно. Для него нет проблем с тем, чтобы измерить «чув­
ства» «абстрактными числами», или обнаружить у «физиче­
ских закономерностей» «метафизическую специфику».

Мир интеллектуальной функции


Итак, все, что создается нашей психикой как некие сущ­
ности (в смысле, вообще чего-то хоть как-то существующего
для нас), есть «интеллектуальные объекты».
Теперь представим себе некий «черный кабинет» — что-то
вроде классического фона картин Микеланджело Меризи Да
Караваджо (рис. и) — и начнем насыщать его объектами.

Рис. 11 М. Караваджо, «Пишущий святой Иероним» (прибл. 1606)


методология мышления, черновик 69

Именно так, как этот фон, выглядит, в действительности,


и пространство психического. По существу, оно как бы отсут­
ствует — мы его не замечаем, потому что наша интеллектуаль­
ная функция занята «интеллектуальными объектами». Да, мы
видим не само это пространство психического (предполагае­
мое нами умозрительно), а «интеллектуальные объекты» и их
отношения, которые, собственно, и обусловлены феноменом
«интеллектуальной функции».
То есть все, как и с восприятием этой картины: сначала
мы видим на ней «старика», «череп», «кусок белой ткани»,
«красный плащ», «книгу», «стол»...
Тут мы замечаем, что старик что-то «читает», перо в его
руке заставляет задуматься о том, что он «пишет» или «делает
пометки в книге». И нам нужны дополнительные интеллекту­
альные объекты, которые сейчас не находятся в поле нашего
восприятия, чтобы идентифицировать в старике «св. Иерони­
ма», а саму картину как «работу великого Караваджо».
Эти — дополнительные — объекты находятся, скажем так,
в мире гипотетической (или общей для нашего вида) интел­
лектуальной функции. То есть такой «мир интеллектуальной
функции» — это все возможные «интеллектуальные объекты»,
которые могут оказаться в пространстве психического (по су­
ществу, речь идет о культурно-историческом содержании, как
его понимал Л. С. Выготский). Причем «оказываются» они
в нем не автоматически, не вносятся в него неким произволом
как нечто готовое и так данное, а всякий раз и непосредствен­
но воспроизводятся конкретной психикой через отношение —
интеллектуальную функцию — с другими, уже существующи­
ми в ней интеллектуальными объектами.
Чтобы во мне возникли интеллектуальные объекты «св. Иеро­
ним» или «великий Караваджо», я должен произвести огромную
работу — своей собственной интеллектуальной функцией — по их
производству. Если мне скажут — «св. Иероним» или «великий
Караваджо», а в моем индивидуальном мире интеллектуальной
функции не существует не только соответствующих интеллекту­
альных объектов («св. Иеронима» и «великого Караваджо»), но
и смежных с ними — «религии» и «святых», «художников» и их
возможного «величия», — соответствующая информация просто
не будет мною воспринята и отскочит как горох от стенки.
70 интеллектуальная функция

Однако же если я знаю что-то о христианстве — то есть


соответствующие интеллектуальные объекты во мне уже были
сформированы, то указание на «святость» Иеронима позво­
лит моей интеллектуальной функции иначе воспринять то,
что изображено на картине, — начиная с нимба, который я за­
мечу над головой «старика», и заканчивая тем, что я присвою
его «чтению-писанию» какой-то особый, мистический, может
быть, или просто религиозный смысл.
То же самое касается и «великого Караваджо»: не так
просто создать во мне соответствующий интеллектуальный
объект — я должен знать (то есть уже иметь в себе некогда
сформированные мною соответствующие данной тематике ин­
теллектуальные объекты) что-то о «живописи » и ее « мастерах»,
о «перспективе в живописи», о «свете» и т. д. И в зависимости
от того, насколько много в моем индивидуальном интеллекту­
альном пространстве соответствующих тематике интеллекту­
альных объектов и насколько они сложны (знаю ли я, напри­
мер, об особенностях живописи Леонардо да Винчи, Брейгеля
или Рембрандта), этот — новый интеллектуальный объект —
обретет для меня, в процессе этого моего воссоздания его
в себе посредством соответствующей интеллектуальной функ­
ции (возможных соотнесений с другими множествами интел­
лектуальных объектов), ту или иную степень значимости, со­
ответствующий, условно говоря, вес.
То есть на всех уровнях психического — и элементарного
восприятия, и самого сложного интеллектуального рассужде­
ния (по крайней мере, такое различение предложила бы нам
традиционная «общая психология») — осуществляется одна
и та же интеллектуальная функция по образованию (воссоз­
данию в пространстве нашей психики) интеллектуальных
объектов. Мы их идентифицируем как объекты (из множества
раздражителей возникает нечто — некая «штука»), а далее со­
относим с тем содержанием психики (другими интеллектуаль­
ными объектами), которое в ней уже есть.
Таким образом, воспринятая «штука» (единица мышле­
ния) претерпевает усложнения — как бы возводится в степень
тех знаний (интеллектуальных объектов), которыми мы облада­
ем, и обретает для нас соответствующее значение — значитель­
ное, если соответствующих интеллектуальных объектов много
методология мышления, черновик 71

и все они вовлечены нашей интеллектуальной функцией в этот


процесс по созданию этого нового интеллектуального объекта,
или несущественное, если соответствующих интеллектуальных
объектов в нас нет или же они не вовлечены в этот процесс на­
шей интеллектуальной функцией, а потому интеллектуальная
функция и не может воспринимаемый (воссоздаваемый) ин­
теллектуальный объект в эту «степень» возвести.

Вневременные «процессы»
Теперь самое время вернуться к «замкнутости» и провести
небольшой мысленный эксперимент. Допустим, что наша ин­
теллектуальная функция замкнута в границах рецепторного ап­
парата нервной системы, то есть, условно говоря, внутри некоего
шара. Очевидно, что ее взаимодействие с фактической реально­
стью происходит непосредственно на поверхности этого шара —
то есть на плоскости.
Впрочем, это уже даже не мысленный эксперимент: соот­
ветствующий эффект наблюдается и в рамках нашего обычно­
го восприятия — нам ведь только кажется, что мы восприни­
маем окружающий нас мир трехмерным. В действительности,
и любой нейрофизиолог это уверенно подтвердит, наш рецеп­
торный аппарат к трехмерному восприятию совершенно не
приспособлен. Рецепторы считывают сигналы по принципу
«да/нет», и лишь затем эта информация, поступившая в со­
ответствующие корковые анализаторы, разворачивается, уже
собственно самой психикой, в классическое, привычное нам
3D. Так что достигается этот эффект сугубо «машинным рас­
четом»: путем сопоставления данных, поступивших на наши
рецепторы, расположенные в разных частях нашего тела.
Проще говоря, если мы хотим получать зБ-изображения
видимых нами объектов, нам потребуется два глаза, для того
чтобы пространство звука вокруг нас было объемным, нам
нужно два уха. Наконец, если бы не вестибулярный аппарат,
находящийся, понятное дело, не в ухе, а в мозгу, то мы бы
и вовсе, надо полагать, ощущали себя плоскими субъектами
плоского мира.
Впрочем, нас совершенно не смущает тот факт, что мы
видим изображение на экране телевизора, как нам кажется,
72 интеллектуальная функция

трехмерным, хотя, в действительности, экран, конечно, плоский.


То, что герои кинофильмов живут в трехмерном пространстве,
а не на плоскости, является психологической иллюзией, а для
того чтобы заметить эту иллюзию, нам, как выяснилось, необ­
ходима еще одна — лишь с появлением зЭ-фильмов и 3D-O4KOB
мы, наконец, все осознали, что до сих пор даже киношедевры
Арсения Тарковского и Дерека Джармена не заключали в себе
никакого пространства, а были лишь картинками на плоскости.
То есть весь этот объемный и трехмерный мир вокруг
нас — есть одна большая реконструкция, создаваемая нашим
мозгом путем сложных математических расчетов интеллекту­
альной функции, учитывающих то, какие стимулы на какие
рецепторы воздействовали и насколько далеко эти рецепто­
ры друг от друга отстоят (рис. 12-14). А нашей единственной
фактической привязкой к реальности, о чем в последние годы

Рис. 12-14 по порядку: Эффект ЗО-восприятия;


Оптическая иллюзия: «яйца или ямки?»; Оптическая иллюзия «комната Эймса»
методология мышления, черновик 73

своей жизни постоянно говорил Лев Маркович Веккер, явля­


ются тактильные ощущения, все остальное — так называемые
«переносимые свойства», т. е. свойства внешних по отношению
к нашему рецепторному аппарату объектов, которые подверга­
ются нашей психикой полной переделке и реконструкции.
Но вернемся к нашему мысленному эксперименту. Итак,
интеллектуальная функция «контактирует» с реальностью,
образно выражаясь — в 20-формате (и то в лучшем случае).
Отсюда очевидно, что фактическая реальность кажется нашей
интеллектуальной функции куда более статичной, чем, веро­
ятно, следовало бы. Действительно, мы, вопреки собственной
убежденности, не воспринимаем действительность процессу­
ально. Да, мы думаем о ней как о процессах — движения, го­
рения, брожения, затмения, течения, рождения, пения, разви­
тия, старения, умирания и т. д., но все они сплошь есть лишь
воспроизведенные нашей психикой динамические эффекты.
Таким образом, мы вплотную подошли от идеи «про­
странства» к идее «процесса», который оказывается, по суще­
ству, такой же реконструкцией. Вообще говоря, наша интел­
лектуальная функция демонстрирует две в каком-то смысле
противоположных интенции: с одной стороны, в рамках пред­
ставлений о реальности она все стремится упорядочить и ста­
билизировать, с другой же — реконструируя фактическую ре­
альность, она практически все рассматривает как процессы.
Однако все эти ее «процессы» совершенно лишены всякой
фактической динамики! И правда, какой, если не иллюзор­
ный, процесс мы можем обнаружить в рамках 20-формата?
Вот иллюстрация классической зеноновской апории
«Ахиллес и черепаха» (рис. 15).

Рис. 15 Апория Зенона: Ахиллес и черепаха


74 интеллектуальная функция

Видим ли мы на этой картинке действительный процесс


соревнования греческого бога с пресмыкающимся? Нет, ко­
нечно. Мы его реконструируем, создавая, впрочем, в своей
голове ровно такие же «картинки». То есть нам кажется, что
время в нашем интеллектуальном пространстве присутству­
ет, потому что мы постоянно думаем о каких-то «процессах»,
«прошлом», «будущем», «целях», «долгих расстояниях» и т. д.
Но в действительности все эти наши «процессы» принципи­
ально вневременные. А если время как-то и присутствует в на­
шем психическом пространстве, то только в те моменты, когда
в нем проявляется наше осознанное «я», озабоченное теми
или иными проблемами, и сообщает нам о некоем своем целе­
направленном и пока еще неудовлетворенном желании.
Иными словами, мы совершенно не способны мыслить
время как таковое. Мы можем понимать, что «время прошло»,
что у нас «есть время», что нам для чего-то понадобится такое-
то «количество времени» и т. д., но собственно хронометра
в нашем мозгу нет — мы не чувствуем время, мы его лишь пред­
полагаем, высчитываем. Так что, когда Альберт Эйнштейн го­
ворит, что время — это «не более чем иллюзия, хотя и весь­
ма навязчивая», с нами в каком-то смысле (причем в прямом
и в переносном) говорит сама интеллектуальная функция.
Впрочем, если Эйнштейн и предложил нам геометрическую
модель Вселенной, то, скорее, в поддон, так сказать, своей ин­
теллектуальной функции, нежели по причине того, что ника­
кого физического времени действительно нет. Но то, что его —
как такового — нет для нашей интеллектуальной функции —
это вполне очевидно. На первый взгляд, отсутствие времени
в пространстве интеллектуальной функции кажется серьезной
проблемой — если фактическая реальность динамичнее, чем
мы о ней думаем, то плохо, казалось бы, что мы не можем это­
го воспринять. Но, судя по всему, наличие этого «недостатка»
в пространстве интеллектуальной функции имеет и свои резо­
ны, а то, что нам кажется «минусом», на самом деле является
для нее несомненным «плюсом»: именно вневременность про­
цессов, мыслимых нашей интеллектуальной функцией, позво­
ляет ей успешно решать практические задачи.
Так почему же для нашей интеллектуальной функции
отсутствие времени в интеллектуальном пространстве скорее
методология мышления, черновик 75

благо, нежели проклятье? Судя по всему, ответ на этот вопрос


как раз и заключается в невероятной сложности фактической
реальности, которую мы пытаемся своим слабым мозгом по­
стигнуть. А то упрощение, которое интеллектуальная функция
неизбежно производит, создавая реконструкции реальности —
вневременные, предельно схематизированные, — и позволяет
ей решать практические задачи.
Избыточная детализация только бы запутала все дело,
а не для того эволюция столько трудилась над созданием
интеллектуальной функции как над «приспособительным
признаком», чтобы та, на радость хищникам, меланхолично
пребывала в бесцельном познании «истины». Храм Святого
Семейства, созданный гением Антонио Гауди, штука, понятно,
невероятно сложная, но, как мы видели, если преобразовать
ее в несколько схем, кажущаяся почти нерешаемой задача тут
же демонстрирует вполне ясный ответ. Так что фактическое
время только бы все усложнило, не давая нам, впрочем, ниче­
го стоящего взамен.

Преодоление сложности - «блоки»


Действительно, одним из классических заблуждений
прежней философии, равно как и психологии, да и вообще
глобальной иллюзией нашего мировоззрения является иллю­
зия «вертикали власти» и «системной интеграции». Наш мир
всегда представляется нам такой жестко простроенной вер­
тикалью: Бог сверху, а мы-грешные — снизу, государства-ли­
деры и государства-аутсайдеры, искусство высокое и низкое,
начальник, как и Бог, сидит сверху, а подчиненные — снизу,
мужчина — голова, а женщина — шея. То есть мир вроде как
и вертикально устроен, да еще и все его части, как представля­
ется, находятся в жестком соподчинении.
Но, например, сам наш мозг устроен как раз с точностью
до наоборот: его «высшие» отделы, организованные крайне
затейливо, в действительности куда менее влиятельны, чем
элементарные (по сравнению с ними) подкорковые образова­
ния. А потому, если какая-нибудь миндалина впала в трево­
гу, то, что ты себе ни думай в своих лобных долях, до паники
рукой подать и остановить ее нам «здравым рассуждением»
76 интеллектуальная функция

вряд ли удастся. Иными словами, нам только кажется, что


все, что сверху и сложное — более влиятельно, чем простое
и внизу. На самом деле, в мозгу по крайней мере, все обстоит
как раз обратным образом, а еще точнее — сама эта иерархия,
в действительности, просто отсутствует.
Если же вспомнить о результатах проведенного нами
только что мысленного эксперимента, то открываются и еще
кое-какие детали. Например, легко понять, что никакой дей­
ствительной вертикали в пространстве нашей интеллектуаль­
ной функции просто не может быть — для ее появления нам бы
понадобилась, как минимум, хотя бы еще одна плоскость. Или,
например, очевидно, что представить себе действительную
реальность, преображенную плоскостью, системно структури­
рованной, — вряд ли возможно. Ведь, даже если фактическая
реальность и структурирована каким-то особым сверхсложным
образом, мы в любом случае заметить этого не сможем.
Звезды на ночном небе кажутся нам отстоящими друг от
друга на считанные миллиметры, но возьми телескоп да еще
раздвинь эту картинку в глубину, и она изменится радикаль­
но. Но где этот телескоп и как раздвинуть эту картинку, если
мы говорим о взаимодействии реальности с интеллектуальной
функцией? Короче говоря, считать и различить эту упорядо­
ченность реального (если она, конечно, имеет место быть), об­
ладая плоскостным экраном, не представляется возможным.
Надо сказать, что с этой проблемой закономерно сталки­
ваются и физики. Добиться упорядоченности Вселенной им
мешает одна-единственная по-настоящему временная функ­
ция эйнштейновских уравнений — скорость света. Дело в том,
что если скорость света действительно ограничена и равна
примерно тремстам тысячам километров в секунду, то кажется
очевидным, что события, происходящие во Вселенной на рас­
стояниях, значительно превышающих указанную длину, не
будут никак причинно связаны друг с другом. То есть, если бы
нам вдруг захотелось как-то все в этой Вселенной увязать одно
с другим (что было бы, наверное, логично), мы столкнемся
с непреодолимым препятствием.
Чтобы как-то справиться с этим парадоксом, физики пред­
лагают блочную модель Вселенной — мол, Вселенная состоит
из отдельных блоков, где процессы протекают как бы незави­
методология мышления, черновик 77

симо относительно других блоков Вселенной и от Вселенной


в целом. Данный подход, кажущийся, впрочем, в достаточной
степени абсурдным, позволяет снять большое количество про­
тиворечий, а также, как и завещал Альберт Эйнштейн, изгнать
время из физики куда подальше. Но именно этот подход,
по крайней мере, чрезвычайно схожий по существу, исполь­
зуется и нашей интеллектуальной функцией в рамках рекон­
струкции фактической реальности.
Но представим себе все же, что мы сохраняем идею под­
линного времени как нечто крайне существенное для мыш­
ления и принципиально невозможное к изгнанию. Что ж, мы
оказываемся в крайне уязвимом положении — поскольку не­
возможно «быть» одновременно во всех местах, нам придет­
ся выбирать из всех событий, происходящих одновременно,
какие-то, свидетелями которых мы будем, а остальные оста­
вить без внимания.
Однако последствия этих упущенных нами событий бу­
дут нас с неизбежностью настигать в последующие моменты
времени. Но мы не будем знать, каким образом эти явления
появились в системе, и нам придется впадать в своего рода
креационизм или исповедовать идею какого-нибудь чудного
самозарождения мух из котлет. Как бы там ни было, к реаль­
ности подобные выводы никакого отношения иметь не будут.
Иными словами, наша интеллектуальная функция долж­
на обладать способностью работать сразу в нескольких местах
интеллектуального пространства и относительно отдельно
от самой себя, взятой в целом.
При всей абсурдности этой идеи, если мы посмотрим
на работу мозга, то она полностью отвечает именно этой логи­
ке — все отделы мозга работают в своем «временном» режиме,
а мозг, взятый в целом, каким-то образом постоянно агрегиру­
ет эффекты этой деятельности различных своих отделов (вклю­
чая и отдельные нейроны, и нейронные ансамбли, и специали­
зированные зоны мозга) в единое целое, выливающееся затем
в какое-то его наличное поведение. То есть, в каком-то смыс­
ле, мозг учитывает все, что в нем происходит (в каждом из его
«блоков»), но, очевидно, действует в данном случае не по не­
коему единому «стандарту учета», а импровизирует — плетет
представление о реальности, так сказать, «на живую нить».
78 интеллектуальная функция

Представим себе Солнце. В нем одновременно происхо­


дит неисчислимое количество разнообразных термоядерных
реакций — где-то что-то вспыхивает, взрывается, отрывает­
ся и т. д. Но мы, при желании, всегда можем получить некие
обобщающие его активность характеристики — общую темпе­
ратуру, силу тех или иных его полей, количество излучений
и проч. Точно то же самое можно сказать и про атмосферу Зем­
ли: в каждой точке планеты постоянно что-то происходит —
текут океанические течения, извергаются вулканы, работают
заводы и желудочно-кишечные тракты коров, включая засе­
ляющую их микрофлору, даже бабочки — и те предательски
машут крыльями. Все это, так или иначе, вносит свой вклад
в общее состояние атмосферы, но все это, взятое в целом, ни­
как невозможно осмыслить.
Примерно в этой же логике работает и наша интеллекту­
альная функция — в различных психических «блоках», события
которых могут сами по себе и не пересекаться, что-то происхо­
дит, при этом каждое такое событие будет вносить свой вклад,
пусть и опосредованно, в результирующую функцию. Так что
было бы большим допущением полагать, что вся эта система
работы представляет собой некую стройную, вертикально вы­
строенную, четкую иерархию. В конце концов, поговаривают,
что именно от взмаха крыльев бабочки в Бразилии можно,
пусть и сугубо теоретически, ожидать торнадо в Техасе.

«Неосознанность» интеллектуальной функции


Конечно, интеллектуальная функция работает не где-то
в каком-то месте моего мозга, а вся работа моего мозга и есть ра­
бота моей интеллектуальной функции. При этом очевидно, что
сам мозг, например, параллельно решает множество задач —
поддерживает положение моего тела в пространстве, участвует
в регуляции работы внутренних органов, отсеивает шум гал­
дящих за окном цикад (подобных действий он одновременно
совершает величайшее множество), а также обеспечивает
правильное нажатие клавиш на клавиатуре и какие-то мои
размышления. Это, по существу, блочная вселенная, это мно­
жество параллельных, а часто абсолютно не связанных друг
с другом процессов.
методология мышления, черновик 79

Какие-то из этих действий моей интеллектуальной функ­


ции, как мне кажется, являются осознанными, а какие-то —
подавляющая их масса — не осознаются. Но даже это разделе­
ние нельзя считать корректным — практически любой из этих
«неосознаваемых» интеллектуальных объектов, создаваемых
сейчас моей интеллектуальной функцией, уже сейчас же на нее
и влияет, а может, причем с легкостью, оказаться и централь­
ным в поле моего внимания. Если, например, ножка стула,
на котором я сижу, подломится, а я потеряю равновесие, то
я туг же замечу и то, насколько серьезно моя интеллектуальная
функция работает над поддержанием равновесия моего тела
в пространстве, и то, что я сидел до этой поры на стуле, совершен­
но, впрочем, этот факт в системе своих рассуждений игнорируя.
Можем ли мы свести в таком случае все к фокусу своего
внимания и сказать, что, мол, осознается то, на что направле­
но мое сознание? Возможно, но это ничто не изменит. Наша
интеллектуальная функция работает вне непосредственной
и жесткой связи с осознанностью (по крайней мере, в привыч­
ном смысле этого слова), а что конкретно из ее работы в дан­
ный момент нами осознается, не имеет, по существу, никако­
го значения. Здесь главное нацеленность, сосредоточенность
поиска, о чем прекрасно писал Анри Пуанкаре в своей статье
«Математическое творчество». Здесь важно принуждение
интеллектуальной функции к решению данной конкретной
задачи, а она уже сама, если такое принуждение сделано, как-
то решит это внутри своих блоков.
Все это, короче говоря, сильно напоминает «принцип до­
минанты», описанный Алексеем Алексеевичем Ухтомским.
В психике одновременно сосуществует множество нервных
центров — «блоков», и все они «живы» (то есть в них постоян­
но что-то происходит, они решают какие-то свои задачи, про­
изводят некую активность). Но стоит некоему фактору ока­
зать воздействие на психику, как какой-то из этих «нервных
центров» («блоков») неизбежно становится приоритетным,
а его активность начинает тут же стягивать на себя активность
других центров. Собственная функциональная «масса» этого
«центра» («блока») будет нарастать, втягивая в свою орбиту
другие центры, а активность центров, которые ничем данному
делу помочь не могут, и вовсе сойдет на нет (рис. 16 на обороте).
80 интеллектуальная функция

В конечном счете, условно говоря, «вся» психика будет рабо­


тать на определенный результат данного «центра» («блока»).
Таким образом, важно не то, что, как мне кажется, мною
осознается, а насколько я — на самом деле, фактически — со­
средоточен на решении задачи, иными словами, насколько
сильно моя интеллектуальная функция занята сейчас реше­
нием данной задачи, насколько масштабны ее силы, стяги­
ваемые сейчас к обнаружению искомого решения. Конечно,
вся моя интеллектуальная функция целиком никогда не мо­
жет быть мною направлена на решение той или иной задачи,
но тренировкой можно добиться многого.

Раздражители Нервные центры Рефлексы

РИС. 16 Принцип доминанты по А. А. Ухтомскому


Часть четвертая:

мыш
ЛЕ
НИЕ
82 мышление

«Объемы», «массы», «силы», «интенсивности» и т. д. —


то, что, как нам кажется, существует вовне, есть наш способ ор­
ганизации окружающего нас мира. То есть не они существуют
вне нас, а это мы думаем ими —массами, силами, объемами,
интенсивностями. Они уже — как несодержательные сущно­
сти — присутствуют у нас в голове.
Причем можно быть уверенным, что в скором времени
нейрофизиология даст этому вполне конкретное объяснение —
точно так же, как сейчас она объяснила нашу способность
производить и понимать метафоры, а также связь музыки
с движением определенной смежностью соответствующих от­
делов мозга.
Окажется, вероятно, что мышление каждого отдельного
индивида отличается в его собственном восприятии — в зави­
симости от того, какие отделы его мозга имеют лучшие свя­
зи с остальными, или просто от того, какие из них в большей
степени актуализированы в данный момент времени. Поэтому
мышление данного индивида может быть, условно, более «яр­
ким» или более «звонким», более «объемным» или более «на­
сыщенным», более «сильным» или более «пересыпчатым».
Но в любом случае в основе нашего мышления обнаружива­
ются как раз эти модальносгные специфики, выраженные в логике
казуальности, пространственной протяженности и временности.

Универсалии
Мы мыслим этими универсалиями — большим и малым,
тяжелым и далеким, тонким и сложным, пустым и огромным,
ярким и сильным, единичным и множественным, кучей и па­
рами, высоким и мощным, мелким и незначительным, избы­
точным и переполненным, быстрым и медленным, долгам
и мгновенным, пространством и территориями, зонами и об­
ластями [С. Пинкер]. Иными словами, это наш способ органи­
зации объектов: наши объекты, а все они интеллектуальные, —
так даны нам, то есть фактически такими.
Вовне нас нет этих масс, интенсивностей, ни самих этих
объектов. И то и другое — всегда лишь результат некого на­
шего отношения с чем-то, что находится по ту сторону нашего
рецепторного аппарата. Конечно, это не значит, что соответ­
методология мышления, черновик 83

ствующих явлений вне нас нет в принципе, и меня, например,


не придавит камень, упавший с горы, или я смогу просуще­
ствовать хотя бы мгновение на поверхности Солнца. Однако
наличие этих явлений с той стороны и то, как я их восприни­
маю по эту сторону, — разные вещи.
В сущности, важно лишь то, что всякий интеллектуаль­
ный объект для нас — тяжел или легок, длинен или пуст и т. д.
и т. п. Причем это касается всех интеллектуальных объектов.
Например, научная теория может быть тяжелой, прозрачной,
муторной, мощной. Равно как и мое отношение к Петру — объ­
емным, глубоким или никаким. Равно как и сам Петр может
ощущаться мною поверхностным, мелким или скользким.
То есть моя психика с одинаковой легкостью присваива­
ет Петру, например, тяжесть — и потому, что он весит двести
килограммов, и потому, что в его обществе, по причине отсут­
ствия у него чувства юмора, нельзя шутить, и потому, что он,
как мне кажется, рассуждает слишком сложными (тяжело­
весными) конструкциями. Во всех этих случаях я имею дело
с «тяжелым интеллектуальным объектом», с фактической тя­
жестью.
И именно эта тяжесть (или массивность, долгота, интен­
сивность и т. д.) имеет для моей психики фундаментальное
значение, а не фактический вес — или что бы то ни было еще —
в граммах.
Из всего этого ясно, интеллектуальные объекты (в них мы
можем вкладывать все что угодно и как угодно, но продол­
жаем воспринимать как целое) фактически соотносятся в нас
в соответствии с этими универсалиями — тяжести, мощно­
сти, сложности, объема, продолжительности, интенсивности
и прочими «характеристиками».
То есть я фактически оперирую в рамках своей интеллек­
туальной функции этими универсалиями — по крайней мере,
в том смысле, что все, что происходит в пространстве психиче­
ского, переводимо на язык этих универсалий и может быть на
нем осмыслено. Именно это оперирование, по существу, и есть
фактическое мышление. Причем я совершаю это оперирование
совершенно непроизвольно, когда, например, выбираю про­
хожего, которого я решусь остановить, чтобы узнать у него до­
рогу в библиотеку. Однако я могу совершать это оперирование
84 мышление

и намеренно, мысленным усилием, но в этом случае крутить


в себе соответствующими объемами, массами, силами, интен­
сивностями, общностями и т. д. — это почти физический труд.
Так что не стоит удивляться, когда Альберт Эйнштейн
утверждает, что наука только на один процент — вдохновение,
а все остальное в ней — тяжелая работа. Впрочем, полагаю,
и «тяжесть» атома по Нильсу Бору, и «тяжесть» вселенной
по Минковскому были в его интеллектуальном пространстве
вполне сопоставимыми величинами.

Феномен «отношения»
Каким образом интеллектуальная функция оперирует интел­
лектуальными объектами? Чтобы понять это, необходимо уяснить
для себя сущность феномена «отношения». Два абстрактно взя­
тых объекта не находятся друг с другом в отношении, они могут
быть лишь нами в него поставлены. Но «быть поставленным в от­
ношения с чем-то» — не то же самое, что быть в отношении.
Так, например, когда я говорю, что «жизнь в России» луч­
ше (или хуже), чем «жизнь в Греции», — это не отношение,
а проведенное мною сравнение — умозрительное, оценочное
и, по существу, совершенно бессмысленное (я просто выразил
так некий свой интеллектуальный объект). С другой стороны,
если я беру к рассмотрению уже этот интеллектуальный объект,
то увижу, что именно из этого моего отношения с этим моим
объектом его определяет, — я живу в России (или в Греции) или
переживаю из-за того, что не могу жить в России (или в Греции).
То есть фактическое отношение всегда дано мне как ре­
зультат, а если этого результата нет, если он ничем не выра­
жен, то и отношение, которое я, как мне кажется, усмотрел, —
лишь сопоставление, но не отношение.
Возьмем другой пример: Земля и Луна определенно нахо­
дятся в отношениях друг с другом, потому что эти отношения
определяют такое существование того и другого объекта —
влияют на каждый из них (это определяет их орбиты, ско­
рость вращения, океанические приливы и т. д.). То есть когда
мы говорим об отношении, мы всегда говорим о некоем ре­
зультате, о том, что происходит в связи с этим отношением,
а не об отношении самом по себе.
методология мышления, черновик 85

Иными словами, мы, в каком-то смысле, можем лишь


предполагать наличие отношений по некоему результату, но
не можем мыслить сами отношения. Что, впрочем, не лиша­
ет нас возможности мыслить некие отношения, предсказы­
вая таким образом некие результаты. Точно так же, наблюдая
в микроскоп за движениями броуновского тела, мы вполне
можем помыслить какие-то его отношения с другими части­
цами, которые и приводят это тело в движение.
Итак, всякие отношения, усмотренные нами как существу­
ющие сами по себе (так, чтобы мы могли рассмотреть их отдель­
но от участников этого отношения), не являются отношениями,
но лишь представлениями о неких отношениях (представлени­
ями умозрительными и по существу своему ложными).
Иными словами, когда я говорю, например, об отношении
ко мне Петра, я говорю о том, что я думаю об этих отношениях,
а не об отношениях как таковых. Но даже если я не являюсь
участником (стороной) этих отношений, как в случае, когда
я говорю, например, об отношениях Петра и Анастасии, я могу
только указать на факт этих отношений, и именно потому, что
Петр или Анастасия делают по причине наличия этих отноше­
ний — точнее, что что-то меняется в них в связи с этими отно­
шениями. То есть я всегда вижу некий результат отношения,
а не отношения как таковые.
Отношения, надо полагать, являются самим существом
фактической реальности, а потому вполне естественна их не-
ухватываемость — мы лишь ощущаем их как тяжести, объемы,
плотности, длительности и т. д., но нам не даны отношения
как таковые. Хотя тот факт, что мы не можем их ухватить, не
означает, что мы не можем их корректно предполагать. Да,
нам всегда дано то, что возникло в результате тех или иных
отношений, но то, что это возникло, — есть прямое следствие
наличия этих отношений в нас.

Ограниченность поля мышления


Нам необходимо отдавать себе отчет в ограниченности
поля нашего мышления. Взятый сам по себе мир интеллекту­
альной функции, конечно, не ограничен — поскольку состоит
из неисчислимого количества возможных комбинаций, сил,
86 мышление

«свойств» и т. д. Но это вопрос «представления», в фактиче­


ской же реальности поле нашего мышления ограничено воз­
можностями «рабочей (оперативной) памяти».
Все, что может предложить нам наша «рабочая память» (то есть
тот вид «памяти», который отвечает за одновременное рассмотре­
ние нами интеллектуальных объектов), — это три-четыре единицы.
Иными словами, мы не можем мыслить одновременно более трех
(или четырех) интеллектуальных объектов [Н. Кован].
Мы можем одновременно держать в уме семь (плюс-ми­
нус два) объектов [Дж. Миллер], однако, когда мы говорим
о мышлении, мы говорим не только о самих объектах, но и об
отношениях между ними, которые, в свою очередь, тоже явля­
ются интеллектуальными объектами, а потому все это необхо­
димо суммировать.
Таким образом, активное поле нашего осознанного мыш­
ления чрезвычайно узкое, и выйти из этой ограниченности
можно, лишь поочередно усложняя интеллектуальные объ­
екты (создавая их более массивные агрегации). Такая предва­
рительная подготовка позволяет нам затем свести в простран­
стве своей «рабочей памяти» эти (теперь уже максимально
сложносочиненные) объекты друг с другом, сохраняя при этом
прежнее ограниченное число единиц мышления, которые мо­
гут удерживаться в ней одновременно.

Мышление как усложнение интеллектуальных


объектов
Всякий интеллектуальный объект представляет собой
множество, которое выступает как некое целое, которое,
в свою очередь, определено внесенной в него (обнаруженной
в нем) сущностью. Эта искусственная на самом деле сущность
выполняет роль своего рода центра притяжения, является,
в каком-то смысле, гравитационной силой.
Данное обстоятельство позволяет нашим — уже существу­
ющим в нас — интеллектуальным объектам расти и услож­
няться, когда какие-то новые, только возникшие в психике
возбуждения втягиваются, по некоему сродству к данной сущ­
ности, в орбиту соответствующих интеллектуальных объектов
(подключаются к уже существующим нейронным ансамблям).
методология мышления, черновик 87

Это, в свою очередь, может влиять и на состояние самой


«сущности» — она, будучи искусственной и зависящей от со­
держаний, может менять свою специфику, свою «особенность»,
вплоть до возможного ее разрушения и элиминации, когда на­
копленные таким образом измерения в содержании интеллек­
туального объекта не оставят в ней места.
Впрочем, этот случай мы разберем чуть позже, а сейчас
важно понять, что, по существу, вся работа интеллектуальной
функции представляет собой усложнение интеллектуальных
объектов. То есть я, в действительности, не просто нахожу
некие новые отношения между существующими во мне ин­
теллектуальными объектами, но формирую новые интеллек­
туальные объекты, как-то преобразовывая в них те, что мною
рассматриваются.
Когда мы говорим, что «стремимся к пониманию» че­
го-либо, мы, на самом деле, сообщаем о своем намерении со­
здать интеллектуальный объект, который будет решением той
задачи, которая на данный момент нас занимает. Для этого
мы сводим в поле нашего сознания, например, два интеллек­
туальных объекта и ищем то отношение между ними, которое
«примирит» их в рамках определенного «понимания».

Работа в «поле мышления»


Например, я пытаюсь понять, почему вода при замерзании
расширяется в объеме (понятно, что это противоречит очевид­
ной интуиции — мол, «замерзает», значит — «скукоживается»,
«уменьшается»). Для начала я представлю температуру как ско­
рость движения частиц вещества: я представляю себе некие ча­
стицы (интеллектуальный объект № l), их в движении — как они
например разлетаются (интеллектуальный объект № 2), дальше
мне необходимо представить силу их столкновения на этих высо­
ких скоростях (интеллектуальный объект № з), и как итог я буду
иметь некий результирующий интеллектуальный объект (некое
целое), понимаемый мною как «температура» (по существу, ин­
теллектуальный объект № 4).
Теперь мне нужно, образно говоря, зачистить поле свое­
го мышления — стереть все эти «рисунки», сделанные словно
мелом на доске, — и продолжить свое размышление как бы
88 мышление

с чистого листа. Теперь я смотрю на получившийся у меня ин­


теллектуальный объект «температура» (интеллектуальный
объект № 1) и соотношу его с интеллектуальный объектом, ко­
торый я представляю себе как треснувшую бутылку, поскольку
замерзшая в ней вода, превратившись в лед, расширилась (ин­
теллектуальный объект № 2). Попытавшись соотнести эти объ­
екты («температуру» и «расширение воды при замерзании»),
я потерплю фиаско — интеллектуальный объект № з не скла­
дывается. Мне необходимо провести какое-то усложнение.
Я снова зачищаю «поле» своего «мышления» (вытираю,
образно говоря, классную доску) и рассматриваю теперь «за­
мерзшую воду». Я представляю себе некое специфическое со­
стояние молекул воды (интеллектуальный объект № l), кото­
рые связаны друг с другом некими специфическими связями
(интеллектуальный объект № 2), характеризующими, как счи­
тается, кристаллическую решетку (интеллектуальный объект
№ з). Из этого, осознавая одновременно все эти три объекта
в поле своего мышления, я ухватываю, что эти связи облада­
ют определенной жесткостью, создающей структуру кристалла,
и когда все молекулы воды собираются в эту структуру, ее как
бы распирает. Теперь я «понимаю», почему треснула бутылка
с замерзшей водой (по существу, интеллектуальный объект № 4).
Теперь «поле мышления» снова необходимо зачистить,
и я смогу разместить в нем два получившихся у меня интел­
лектуальных объекта — «температуру»и «замерзание воды».
«Температура» — сложный интеллектуальный объект № 1
(частицы, двигающиеся с определенной скоростью в опреде­
ленном объеме и сталкивающиеся друг с другом и с какими-то
поверхностями), «замерзание воды» — сложный интеллекту­
альный объект № 2 (специфическая кристаллическая решет­
ка, где молекулы воды находятся в каких-то жестких отно­
шениях друг с другом и занимают из-за этой своей условной
жесткости какой-то объем).
Оба объекта как бы повисают в поле моего мышления,
а я как бы рассматриваю их друг относительно друга и сосредо­
тачиваюсь — мне необходимо установить некое новое для меня
отношение между этими множествами (сложными интеллек­
туальными объектами № 1 и № 2). Теперь я могу представить
интеллектуальный объект № 3 - процесс плавления, когда,
методология мышления, черновик 89

например, под воздействием движения частиц нагреваемой


бутылки (скорость частиц бутылки от нагревания увеличива­
ется), частицы воды в кристаллической решетке расталкива­
ются (в этот момент я временно зачищаю поле своего мышле­
ния и проделываю эту, дополнительную операцию с новыми
интеллектуальными объектами — «температура», «молекулы
бутылки», «молекулы воды» — и возвращаюсь обратно).
Теперь я могу представить себе молекулы воды (интеллек­
туальный объект № i), которые в результате плавления (ин­
теллектуальный объект № з) начинаются двигаться быстрее
и, хотя они занимают теперь большее пространство, осво­
божденные от жестких связей, возникающих при замерзании
(интеллектуальный объект № 2), они способны свободно сме­
щаться относительно друг друга и заполнять теперь весь объем
бутылки, включая и ее горлышко (это мне тоже придется от­
дельно себе представить, освободив для этого временно поле
своего мышления), что позволит при увеличении скорости
(температура) их движения удерживаться в заданном объеме
бутылки. Во мне возникает момент переживания ага-стимула—
ага-переживание, все как бы складывается, причем в один ин­
теллектуальный объект — этого моего понимания.

«Мысленный эксперимент»
Итак, мы наблюдаем своего рода матрешку из различных
комбинаций интеллектуальных объектов в поле мышления.
Впрочем, сама эта матрешка, скорее, напоминает способ выяв­
ления глубинной структуры в генеративной лингвистике [Н.
Хомский]. Это та же самая фигура последовательностей, толь­
ко, быть может, перевернутая, поскольку результирующий
интеллектуальный объект в данном случае не изыскивается
в уже существующем, а, по существу, создается, конструиру­
ется в процессе самого «мысленного эксперимента» (рис. 17
на обороте).
Речь, по существу, действительно идет о примере «мыс­
ленного эксперимента», составляющего основу всякого фак­
тического мышления, когда интеллектуальная функция
формирует новый интеллектуальный объект как результат
отношения других интеллектуальных объектов. Всякое наше
90 мышление

Colorless green ideas sleep furiously.


Сорцбгг 6lggu iqG92 2|GGb ^nuion2|A*

РИС. 17 Бесцветные зеленые идеи спят яростно — пример Н. Хомского из книги «Син­
таксические структуры»

мышление может быть понято такой, выражаясь словами Бе­


недикта Спинозы, «методой мышления» (собственно «геоме­
трический метод» использовался им лишь для демонстрации
своих размышлений, а не для размышлений как таковых).
В действительности, «геометрия» здесь понятие услов­
ное, но и вправду удобное — мы действительно имеем здесь
некое поле мышления (даже «внимания», можно сказать),
в котором у нас располагаются и находятся в отношении некие
интеллектуальные объекты. Последние, опять же, посколь­
ку они представляют собой множества, подобны своего рода
сложным фигурам, которые мы и пытаемся интеллектуальной
функцией подстроить друг под друга, чтобы они сошлись в но­
вый интеллектуальный объект, являющийся целью нашего
«мысленного эксперимента».
Хотя, по существу, было бы, наверное, правильнее гово­
рить не об отношениях интеллектуальных объектов (посколь­
ку сами отношения, как мы уже говорили, не могут быть нами
схвачены), а о своего рода превращении одной «интеллекту­
альной массы» через последовательность некоторых опера­
методология мышления, черновик 91

ций в другую «интеллектуальную массу» (что-то наподобие


преобразований, необходимых для понимания сути «гипоте­
зы Пуанкаре»). Но таким образом процесс мышления было
бы сложно (если вообще возможно) изъяснить, и потому при­
ходится прибегать к подобной «механике» — «геометриче­
ской методе».
Вместе с тем, практикуя подобного рода «мысленные экспери­
менты» — то есть продумывая в таком виде уже понятые нами ког­
да-то вещи (как бы собирая и разбирая заново уже созданные нами
когда-то интеллектуальные объекты), мы, по существу, тренируем
свою способность использовать интеллектуальные универсалии
(массы, объема, силы, интенсивности, длительности, протяженно­
сти, сложности и т. д.) целенаправленно.
То, что мы привычно думаем этими универсалиями (со­
вершенно, впрочем, того не осознавая), еще не является ин­
струментом мышления, а лишь только такой его специфи­
кой. Если же мы хотим пользоваться своим мышлением как
инструментом, которым мы намеренно и целенаправленно
(«осознанно», «осмысленно») решаем те или иные задачи, мы
должны осмыслить указанные универсалии именно в качестве
таковых — как способ представления мышления — и научить­
ся ими в таком их качестве целенаправленно пользоваться.

Существование интеллектуальных объектов


Попробуем это продумать на примере — в мысленном экс­
перименте (а заодно покажем обещанное соотношение «сущ­
ности» и «интеллектуального объекта»).
Допустим, мы имеем в себе некий интеллектуальный
объект, который является, по существу, нашей религиозной
верой. Этот интеллектуальный объект обладает вполне опре­
деленной сущностью — конечно, сконструированной, но вос­
принимаемой нами предельно «реально». На эту сущность,
возникшую когда-то как некое переживание (ага-стимул), как
бы наслаиваются наши представления о «Боге», религиозные
концепции, некие нравственные императивы и т. д.
Этот интеллектуальный объект подкрепляется (растет
и усложняется) в процессе каких-то наших новых «религиоз­
ных переживаний», «опытов», «знаний», встреч и общения
92 мышление

с верующими людьми и т. д. Этот интеллектуальный объект


дополнительно разрастается, когда мы интерпретируем про­
исходящие с нами события (или какую другую информацию)
в отношениях (интеллектуальная функция) с этим объектом —
через него, в орбите, так сказать, его влияния.
Но, как известно, такой объект может быть и уничтожен —
прекратить свое существование, «развалиться», утратить
былую силу. Причем, пользуясь терминологией А. А. Ухтом­
ского, у гибели такого объекта может быть как «эндогенный»,
так и «экзогенный конец».
В случае «эндогенного конца» постепенное разрастание
такого интеллектуального объекта может привести к тому, что
в его орбите окажутся самые разные, несовместимые по суще­
ству, «религиозные» концепции и установки — как следствие,
интеллектуальной функцией будут произведены какие-то
масштабные обобщения (как, например, в случае с «Богом
Спинозы»).
Эти обобщения, в свою очередь, приведут к «перегора­
нию» соответствующей сущности интеллектуального объек­
та (подобно тому, как «перегоревшая» звезда превращается
в «белого карлика»). То, что когда-то было нашей «истовой
и безусловной верой», превратится в воспоминание о том, что
мы когда-то, «по странному стечению обстоятельств», вери­
ли то ли в Иегову, то ли в Иисуса Христа, то ли, быть может,
в макаронного монстра.
Но возможен и «экзогенный конец» интеллектуального
объекта, когда он, образно выражаясь, «раздавливается» дру­
гим, бурно (даже инфляционно) растущим и при этом конку­
рирующим, в каком-то смысле, за ту же «сущность» интеллек­
туальным объектом.
Например, вполне себе «верующий» человек может ока­
заться в концентрационном лагере, что окажет определенное
воздействие на существующие в нем интеллектуальные объек­
ты «веры». Однако этому интеллектуальному объекту «веры»
ничего не угрожает, если опыт данного заключения интерпре­
тируется данным индивидом последовательно в орбите этого
же интеллектуального объекта «веры». Так он может, напри­
мер, воспринять происходящее с ним как «Промысел Божий»,
увидеть в происходящем с ним какой-то «глубокий смысл»,
методология мышления, черновик 93

понять это как «испытания веры», уподобить себя «страдаю­


щему Иову» и т. д.
Если же происходящее с данным заключенным будет,
с помощью той же интеллектуальной функции, соотнесено
в нем с каким-то другим интеллектуальным объектом, уже
тоже как-то существующим в его пространстве психического
(например, с эволюционными представлениями об антропо­
генезе, с пониманием того, что человек — это просто «куль­
турное животное» и т. д.), то этот новый, разросшийся интел­
лектуальный объект способен, почти в буквальном смысле —
подобно космической «черной дыре», — раздавить и «со­
жрать» прежний интеллектуальный объект «веры».
Впрочем, рост конкурирующего объекта может и не при­
вести к полному уничтожению «конкурента», а лишь ослабить
его по механизму того же «эндогенного конца». В этом случае
в психике формируются какие-то буферные интеллектуаль­
ные объекты, не позволяющие «конкурентам» сойтись в пря­
мой (и фатальной для одного из них) конфронтации.
К подобным уловкам, как известно, прибегали и Ньютон,
и Дарвин, а отдельного упоминания заслуживает тот же Спи­
ноза, у которого таким «буферным» и предельно очерченным
интеллектуальным объектом стала «Природа». Наконец, нечто
подобное пережила, например, но как бы в обратную сторону,
и римская католическая церковь, когда папа Бенедикт сообщил
о признании церковью эволюции и теории большого взрыва, до­
бавив забавный «буферный объект», а именно, цитата: «Бог — не
волшебник с волшебной палочкой».
Впрочем, создание таких — «буферных» — интеллекту­
альных объектов, если речь идет об отношениях между уже су­
ществующими в психике интеллектуальными объектами, по­
зволяет интеллектуальной функции производить некие новые
инварианты, обеспечивающие возникновение новых сущно­
стей, способных объединить какие-то интеллектуальные объек­
ты в новую общность, которая станет, таким образом, новым —
значительно усложненным — интеллектуальным объектом.
Эти инварианты, и это необходимо понимать, возника­
ют не сами по себе — неким магическим образом, но явля­
ются результатом постоянного соотнесения интеллектуаль­
ной функции одних интеллектуальных объектов с другими.
94 мышление

Фактическая реальность и проблема


производства «нового»
Итак, чем же является интеллектуальная функция? Сама
по себе она проявляется в установлении отношений между
интеллектуальными объектами, которые она же и формирует.
Причем способ, которым интеллектуальная функция форми­
рует интеллектуальные объекты (то, как она их создает) ни­
чем, по существу, не отличается от того, как она в последую­
щем ими оперирует.
Создавая интеллектуальные объекты, интеллектуальная
функция связывает какие-то неоформленные пока в отдель­
ные «штуки» (интеллектуальные объекты) нервные возбуж­
дения с уже имеющимся в соответствующей психике содер­
жанием (с уже существующими в ней интеллектуальными
объектами). Иными словами, интеллешуальные объекты, воз­
никающие в пространстве психического, не даются нам сами
по себе (как они как бы «есть»), а только лишь через отноше­
ние их, еще даже не сформированных, с наличным содержа­
нием психики — то есть с тем, что в ней уже есть.
Иными словами, всякий интеллектуальный объект, ста­
новящийся элементом нашего мышления, этим же мышлени­
ем из него же самого (из этого мышления) и собран. Образно
говоря, всякий новый раздражитель — это не семя, падающее
в удобренную почву, которое произведет самое себя, а скорее,
сперматозоид с гаплоидным набором хромосом, который про­
никает в яйцеклетку, уже содержащую значительный объем
генетической информации,— и потому, как результат, мы уже
не получим «клона» воспринятого нами «объекта», но лишь
его «отпрыска».
«Объекты», с которыми мы входим во взаимодействие, не
прорастают в пространстве нашей психики сами собой и сами
по себе, но воссоздаются нашим психическим с учетом того
содержания, которое в нем — в этом психическом — уже есть.
И само это содержание психического самым существенным
образом влияет на конечный результат — тот интеллектуаль­
ный объект, который мы, по результатам работы интеллекту­
альной функции, обнаружим в пространстве нашей психики.
Последний несет в себе как реминисценции действительно —
м е ’ о д о л о г и я мышления, черновик 95

сейчас — воспринятого, так, и в куда большей степени, эле­


менты уже существовавшего в нас к этому моменту психиче­
ского содержания.
Наличное содержание психики (вся масса уже существу­
ющих в ней интеллектуальных объектов) создает специфи­
ческую тенденциозность в процессе формирования новых
интеллектуальных объектов. Причем это касается всех ин­
теллектуальных объектов — идет ли речь о каких-то наших
«соображениях» и «представлениях» или о «восприятии»,
«переживаниях», «чувствах», «отношениях», «эстетических
впечатлениях» и т. д. Все они, по существу, являются для пси­
хики и мышления — интеллектуальными объектами, и все они
возникают из отношений с содержаниями нашей психики.
Таким образом, мы никогда не можем породить в себе
что-то принципиально «новое», различить это принципи­
ально «новое» во внешней среде, увидеть его, так сказать,
незамутненным взором. Это «новое» всегда будет преобра­
зовано нашей интеллектуальной функцией через отношение
с наличным содержанием психики, то есть оно будет неиз­
бежно и, если так можно сказать, активно нести на себе «ге­
нетический» груз уже существующего в нас содержания.
Грубо говоря, нашу психику невозможно перезаписать,
как мы перезаписываем, например, файлы на компьютере —
стирая одни и загружая другие. В ней нельзя и создать допол­
нительную «новую папку», где «все будет по-другому». Нет,
все, что становится ее содержанием, тут же как бы встраивает­
ся в ее программный код, который всей своей массой обеспе­
чивает трансформацию всего вновь воспринимаемого в соот­
ветствии с логикой этого программного кода.
Таким образом, единственный способ, посредством кото­
рого мы можем хоть как-то преодолеть эту свойственную на­
шей психике тенденциозность — это прерывание ее действия,
обрывание операций, ее перезапуск. Причем очевидно, что и
эта практика — лишь возможная полумера, четверть-мера,
тысячная от возможного и необходимого, если мы, конеч­
но, желаем увидеть то, что происходит на самом деле, а не
какую-то версию этого.
Наша психика тенденциозно, последовательно, бес­
счетным количеством повторяющихся — упорядочиваю­
96 мышление

щих, стереотипизирующих, деиндивидуализирующих —


операций интеллектуальной функции превращает все но­
вое в свое подобие, подстраивает и перестраивает это но­
вое под себя, в логике, образно говоря, расположенности
уже существующих в ней интеллектуальных объектов.
Постоянное прерывание — отказ от веры в «уже извест­
ное» и его намеренное, целенаправленное переосмысление,
агрессивное отбрасывание существующих способов оценки
и восприятия, активное обнаружение противоречий и пара­
доксов «на ровном месте» — таков подход, который необхо­
дим нам в исследовании фактической реальности. А потому,
задаваясь вопросом — что происходит на самом деле? — мы,
в каком-то смысле, радикализуем даже фейерабендовский
анархизм.
Часть пятая:

РА
ДИ
КА
АИ
ЗА
ЦИ
Я
98 радикализация

Мы вынуждены постоянно говорить о «я», «мое»


(«наше»), «во мне» («в нас») и т. д., как бы предполагая таким
образом, что мы имеем некий центр, несем в себе некую спе­
цифическую инстанцию, властвующую и, что особенно важно,
размышляющую на пространстве нашей психики.
В действительности, и нейрофизиология говорит об этом
предельно отчетливо, никакого «я» у нас нет. Это в лучшем
случае просто «эссенциальная сущность», усматриваемая
нами в интеллектуальном объекте, который мы называем
«психикой», или «психическим пространством», или «миром
интеллектуальной функции».
Задавшись вопросом — что есть «я» на самом деле? — мы
не получим никакого ответа [Г. Г. Шпет]. Аналогичная ситу­
ация возникает и когда мы фактически задумываемся о «со­
знании», «личности» и тому подобных фикциях. Этой «сущ­
ности» в действительности, как, впрочем, и любой другой,
не существует, но мы пользуемся соответствующей фикцией,
чтобы облегчить себе создание соответствующих представле­
ний о реальности — в частности, о «себе».
То есть это «я» — лишь такой результат работы интел­
лектуальной функции, которая создает в нас соответству­
ющие психологические эффекты. И, по всей видимости,
если мы примем во внимание феномен «лобного больного»
[А. Р. Лурия], указанные эффекты обусловлены процессами
реципрокного торможения наших интенций в префронталь­
ной коре.

Иллюзия «наблюдателя»
Это наше индивидуальное «я» не является даже тем клас­
сическим «наблюдателем», которого мы так любим в себе
«обнаруживать», впадая временами в дурную рефлексивную
бесконечность — «наблюдатель, который наблюдает за ин­
теллектуальными объектами», «наблюдатель, который на­
блюдает за наблюдателем, который наблюдает за интеллекту­
альными объектами» и т. д. В действительности, мы даже не
являемся «наблюдателями», это лишь способ описания того
эффекта, что мы, как нам кажется, что-то воспринимаем или
о чем-то думаем.
методология мышления, черновик 99

Когда же мы делаем вид, что вместо восприятия и дума­


ния мы воспринимаем и думаем «о том», что мы что-то вос­
принимаем и думаем, мы на самом деле продолжаем воспри­
нимать и думать. То есть никакого отторжения неких «нас» от
процесса восприятия и думания на самом деле не происходит,
просто мы воспринимаем и думаем что-то другое, другой ин­
теллектуальный объект, возникший в нас посредством работы
интеллектуальной функции. Иными словами, в действитель­
ности, имеют место все то же восприятие и думание, являю­
щиеся не чем иным, как работой интеллектуальной функции
по производству интеллектуальных объектов.
Мы не можем выйти за пределы собственной головы (или
собственного интеллектуального пространства) и наблюдать
за процессами работы своей же интеллектуальной функции
со стороны. Подобные представления — совершеннейшая ил­
люзия. Мы всегда и есть эта интеллектуальная функция, о чем
и свидетельствует тот факт, что мы что-то продолжаем думать
и воспринимать. Здесь нет и не может быть никакого прерыва­
ния (отрыва от собственного мышления, левитации сознания и
тому подобных вещей), а только кажущиеся эффекты — «иллю­
зии внутреннего восприятия».

«Думать о» и «думать что-то»


Мы подошли к чрезвычайно сложному вопросу — прин­
ципиально важной дефиниции, которую нам надлежит
самым серьезным образом обдумать. Да, все наше мышле­
ние — это работа интеллектуальной функции по созданию
новых интеллектуальных объектов, и никакого другого
процесса в нашем мозге не происходит, и никаких шансов
выявить в нем это «что-то другое», даже теоретически, не
представляется возможным.
Однако у нас постоянно возникает иллюзия, что мы не
просто что-то думаем, а думаем о чем-то. То есть как буд­
то бы есть какая-то дистанция, зазор между мной — тем, кто
думает, и тем, что является предметом моего мышления. Но
тогда я сам не являюсь интеллектуальной функцией и не
могу мыслить, что нелепо. Иными словами, на самом деле мы
никогда не думаем «о чем-то», мы всегда «думаем что-то».
100 радикализация

Впрочем, попытаемся понять разницу этих формул в мыслен­


ном эксперименте.
Итак, что я думаю, когда, например, думаю о любви?
Проведем что-то вроде мысленного эксперимента. Я думаю,
допустим, что «любовь — это чувство, которое подчиняет од­
ного человека другому, делает его зависимым от объекта своей
страсти, приводит к идеализации этого объекта и т. д. и т. п.».
Теперь, что такое, когда я думаю любовь? Когда я думаю лю­
бовь — т. е. «думаю что-то», у меня есть фактический объект
любви, возможно, я его идеализирую, нахожусь в некой пси­
хологической зависимости от него и т. д. и т. п.
То есть кажется вполне очевидным, что речь идет о разных
состояниях. Быть может, они и разные. Возможно. Другое дело,
что и мыслятся в этот момент разные интеллектуальные объ­
екты, а потому мы уже не можем говорить, что в одном случае
я думаю об этом объекте, а в другом — думаю этот объект, по­
тому что это — два разных объекта, то есть не это, а это и это.

Мы всегда «думаем что-то»


Для того чтобы прояснить суть дела, давайте попытаемся
дистанцироваться от конкретных содержаний соответствую­
щих действий интеллектуальной функции — как будто бы не
важно, о каком объекте идет речь. Рассмотрим то и другое про­
сто как некую «безличную» работу интеллектуальной функ­
ции, ее работу как бы самой по себе, но и в том и в другом слу­
чае отдельно.
Очевидно, что при таком подходе эти процессы «думания»
ничем не отличаются друг от друга: в обоих случаях в простран­
стве моей психики производятся определенные интеллектуаль­
ные объекты, которые каким-то образом влияют на меня.
Так, в одном случае, когда я произвожу некое представ­
ление о любви (соответствующую, так скажем, «теорию люб­
ви»), я чувствую себя задумчивым, быть может, опечаленным,
а возможно, переживаю самого себя в этот миг как «велико­
го философа жизни» (вполне, впрочем, доморощенного). Но
в любом случае это «думание» не оставляет меня безразлич­
ным, а вполне определенным образом производит какое-то
мое состояние.
методология мышления, черновик 101

Но ведь и в другом случае, когда я «думаю любовь», про­


исходит то же самое: тут я произвожу в себе некий интеллек­
туальный объект — тот, который я люблю, что также влияет на
мое поведение каким-то образом (например, вызывает во мне
радостное возбуждение, чувство томления, эмоциональной
вовлеченности и т. д.).
По существу, этот интеллектуальный объект — «что я лю­
блю», и тот — «представление о любви», являются просто ней­
рофизиологическими комплексами.
Иными словами, в действительности во мне и в том и в дру­
гом случае происходит один и тот же процесс образования ин­
теллектуальных объектов, которые, возникнув, влияют на кон­
фигурацию моего психического пространства — побуждают его
к неким эффектам и состояниям (тем или иным).
То есть я, на самом-то деле, всегда «думаю что-то» — то есть
непосредственно то, что я думаю. А то, что, как мне кажется,
я «думаю о чем-то», является лишь иллюзией, заблуждением.

Иллюзия внутреннего восприятия


Таким образом, важно всякий раз четко понимать, что
именно мы думаем — какой именно интеллектуальный объ­
ект сейчас производится в пространстве нашей психики: ду­
маем ли мы фактическую реальность (как в рассмотренном
примере — «любовь», то есть, условно говоря, переживаем
любовь), или думаем о своих представлениях о реальности
(как в том же примере — «о любви», формируя соответству­
ющую концепцию, «теорию любви», некое представление).
Причем не следует переоценивать используемые здесь
понятия — «концепция», «теория» и т. д. В этой моей дея­
тельности по представлению реальности нет, на самом деле,
ничего специфического и действительно концептуального.
Просто мы не думаем любовь — вот в чем дело. Мы дума­
ем что-то другое, а потому все эти «теории» и «концепции»
не имеют никакого существенного отношения к предмету,
который, как нам кажется, мы таким образом осмысляем
(концептуализируем), думаем.
В действительности, большую часть времени мы как раз
занимаемся именно этим — думаем не о том, о чем, как нам
102 радикализация

кажется, мы думаем. Именно из-за своей иллюзии «я», из-за


того, что мы кажемся себе неким «наблюдателем», способ­
ным занять внешнюю позицию по отношению к собственно­
му мышлению (что абсурдно), мы не думаем то, что, как нам
кажется, мы думаем, а мы думаем некие фальсификаты —
то, что, как нам кажется, является тем, о чем мы думаем. Но
мы не можем «думать о», мы всегда «думаем что-то».
Это обман, иллюзия внутреннего восприятия.

Существенно лишь то, что мы думаем


на самом деле
Вот почему так важна эта радикализация — отказ от пред­
ставлений о собственном «я» как о некоем демиурге нашего
мышления. До тех пор пока мы всерьез верим в эту нашу псев­
доспособность дистанцироваться от интеллектуальных объек­
тов, которые являются самим нашим мышлением, и мыслить,
так сказать, «объективно», мы, в действительности, просто не
думаем то, что происходит на самом деле, а лишь производим
в огромном количестве ни к чему толком не годные представ­
ления о реальности.
Причем это «недумание» о том, что происходит на самом
деле, сопровождающееся созданием «на этом месте» пред­
ставлений о реальности, — чрезвычайно комфортное занятие.
Представления о реальности не связаны жестко с фактической
реальностью, а потому интеллектуальная функция не испы­
тывает здесь никаких ограничений и может действовать легко
и без всякого напряжения — как бы плыть по течению. Но
если эта деятельность чему-то и служит, то только тому, чтобы
не оставить интеллектуальную функцию без работы.
Результатом является неконтролируемое производство
умственной жвачки, создающей у нас ощущение, что мы вро­
де как о чем-то думаем. Но эта мыслительная деятельность не
приводит ни к каким фактическим результатам. Это просто
круг воспроизводства (или просто последовательной актуали­
зации) одних и тех же интеллектуальных объектов — занятие
ради занятия, лишенное всякой целесообразности. Собака мо­
жет целенаправленно лаять на проезжающую мимо машину,
но от этого ее деятельность не становится целесообразной.
методология мышления, черновик 103

Для того чтобы мы фактически мыслили фактическую ре­


альность, мы должны решать фактическую задачу, видеть ее
перед собой. Без этого — без этой «озадаченности», «внутрен­
него вопрошания», «напряжения мысли» — интеллектуаль­
ная функция лишь развлекает саму себя.

Действие по собственной дегуманизации


Радикализировать мышление — это намеренно понуждать
себя к тому, чтобы думать о том, что происходит на самом деле.
Но обращение к фактической реальности невозможно при на­
личии посредников, именно поэтому радикализация мыш­
ления требует, чтобы низвели самих себя (и собственное «я»,
соответственно) до просто одного из интеллектуальных объ­
ектов в пространстве интеллектуальной функции [Б. Латур].
Иными словами, речь идет о, своего рода, дегуманизации.
В действительности, мы не только не можем «воспарить» над
собственным мышлением, но, разумеется, и над реальностью как
таковой. Мы всегда являемся ее неотделимой частью, и даже не «ча­
стью», которая может быть каким-то специальным образом выделе­
на^ лишь тем, что можно реконструировать в качестве таковой — как
некую условную «часть» (в действительности, нет даже этого). Одна­
ко, чтобы понять это, будем рассуждать последовательно.
По ту сторону нашего рецепторного аппарата находится
фактическая реальность, по эту сторону — масса как-то органи­
зованных интеллектуальных объектов («корпускул»), проявля­
ющихся в результате работы интеллектуальной функции («вол­
ны»). Поэтому когда Иммануил Кант говорил, что недоступной
для нас является некая «трансцендентальная» реальность, на­
ходящаяся за условными «облаками», в действительности дела
обстоят «хуже» — нам недоступна даже «трансрецепторная» ре­
альность (то есть все, что находится за пределами нашего мозга).
Впрочем, и то, что происходит по эту сторону рецепторно­
го аппарата (с нами, в нас, сама работа нашей интеллектуаль­
ной функции), — тоже есть фактическая реальность. А потому
говорить здесь о некой фактической границе невозможно: это
один континуум фактической реальности, который не может
быть разорван. Однако мы можем создать в себе иллюзию, что
эта граница, во-первых, существует, а во-вторых, позволяет нам
104 радикализация

составить какие-то особые отношения с фактической реально­


стью, отличные от тех, в которых находится вся фактическая
реальность в самой себе. Это вполне очевидное заблуждение —
наши отношения с фактической реальностью перманентны
и полностью продиктованы самой этой реальностью, из кото­
рой мы не можем быть никаким образом выделены.
Именно концепция нашего «я», «сознания» и тому
подобные фикции служат формированию соответствую­
щей иллюзии — мол, у нас есть какие-то особые отношения
с фактической реальностью, а потому мы имеем какие-то
специфические степени свободы по отношению к ней. В дей­
ствительности у нас ровно те же степени свободы, что и, ус­
ловно говоря, у броуновского тела. А всякая, даже тотальная
трансгрессия [М. Бланшо, Ж. Батай, М. Фуко] абсурдна — мы
не можем преодолеть никакие границы, потому что никаких
фактических границ в принципе не существует.

Эффект «диссоциации»
Образ «броуновского тела» иллюстрирует отсутствие какой-ли­
бо «свободы» в наших действиях. Но сам этот образ, как, впрочем,
и любой другой, демонстрируя нечто, одновременно вводит нас и в
заблуждение. Мы представляем себе некую частицу твердого веще­
ства (броуновское тело), движение которого обусловлено воздей­
ствием на него других, невидимых нами, более мелких частиц. Эго
верно, но думая так, мы уже не осознаем, что и само броуновское тело
воздействует на эти частицы, а их движение от соударения с броунов­
ским телом меняется даже сильнее.
То есть эффект «наблюдателя», который мы демонстрируем
в данном случае, выделяя броуновское тело в поле реальности
как некий приоритетный объект, полностью искажает фактиче­
скую реальность. Только понимание того факта, что всякий «на­
блюдатель» неизбежно искажает картину фактической реально­
сти, открывает ее — саму эту реальность — нам. Нельзя построить
корректную реконструкцию реальности, если мы берем за осно­
ву ошибочное о ней представление.
Иными словами, мы имеем дело с постоянной диссоциа­
цией, когда, используя эффект «наблюдателя», переконфигу­
рируем реальность в своем представлении — создаем, условно
методология мышления, черновик 105

говоря, некие «возможные миры» в ущерб миру реальному.


Но если мы не можем полностью избавиться от эффекта «на­
блюдателя», то мы, по крайней мере, должны постоянно видеть
эти диссоциации — понимать их неизбежность и всегда делать
на это поправку, осуществлять как бы обратный пересчет.
Важно понять суть этой «диссоциации»: мы всегда выде­
ляем стороны отношений, тогда как у отношений нет факти­
ческих сторон, да и само отношение не дано нам само по себе,
а лишь как некий результат, в котором то, что нам может ка­
заться сторонами отношения, дано как-то именно потому, что
это отношение есть.

Проблемы мышления
Итак, мы обсудили фундаментальные проблемы, обнару­
живающиеся в наших отношениях с фактической реальностью.
Во-первых, мы склонны неоправданно доверять таким
фикциям, как «я», «сознание», «наблюдатель», «граница»
и т. д., что заведомо искажает наши фактические отношения
с реальностью.
Во-вторых, мы не отдаем себе отчета в том, что фактиче­
ски можем думать только «что-то» и никогда — «о чем-то»,
а потому ошибочно принимаем фальсификаты (то, что мы
«думаем о чем-то») за то, что происходит на самом деле (когда
мы «думаем что-то»).
В-третьих, мы не замечаем постоянной диссоциации факти­
ческой реальности. Диссоциация возникает, когда мы пользуем­
ся фикциями и фальсификатами, выделяем стороны отношений,
допускаем, что что-то может быть дано нам вне отношения, в ко­
тором (и только) оно, в действительности, становится и есть и т. д.
В-четвертых, мы зачастую только думаем, что мы думаем,
хотя, на самом деле, мы лишь прокручиваем в своей голове не­
кие интеллектуальные объекты, не совершая при этом ника­
кого целенаправленного действия (то есть не решаем никакой
фактической задачи).

Возможности мышления
Впрочем, радикализируя мышление, мы не только обна­
руживаем представленные «проблемы», но и огромные воз­
106 радикализация

можности мышления — как специфического процесса, состав­


ляющего работу всей нашей психики.
Во-первых, мы должны осознать, что, несмотря на все воз­
можные оговорки, фактическая реальность никаким образом
не скрыта от нас. Да, в каком-то смысле мы сами скрываем­
ся за нее, прибегая к диссоциации (полагаясь на фикции «я»
и «сознания», думая «о чем-то», а не «что-то» само по себе),
но, зная об этой проблеме, с ней можно совладать.
Иными словами, нам необходимо научиться доверять
фактической реальности, а не своим представлениям о ней,
хотя их-то мы и считаем, ошибочно, реальностью как тако­
вой. Мы обладаем огромным ресурсом прямых отношений
с фактической реальностью — стоит нам только преодолеть
3iy диссоциацию.
Во-вторых, поскольку фактическая реальность не скры­
та от нас, наша интеллектуальная функция способна рекон­
струировать реальность, постоянно сверяясь с ней. В области
представлений о реальности мы способны порождать любые,
а потому (и в первую очередь)ложные (не соответствующие
фактической реальности) интеллектуальные объекты. Одна­
ко, освоив целенаправленное вопрошание, наша интеллекту­
альная функция неизбежно будет обнаруживать зоны сопро­
тивления фактической реальности.
Посредством этой, образно говоря, эхолокации реально­
сти мы можем реконструировать фактическую реальность,
создавать соответствующие ей интеллектуальные объекты.
Именно поэтому так важен для нас вопрос — «что происхо­
дит на самом деле?». Да, мы не можем ухватить фактическую
реальность, но по этим, образно говоря, отзвукам, мы сможем
создать ее «слепок». И пусть это только «слепок» реальности
(мы никогда и никаким образом не получим реальность как
таковую), но по этому «слепку» мы теперь можем ее коррек­
тно реконструировать.
В-третьих, радикализируя собственное мышление, мы
учимся мыслить несодержательно. Очевидно, что все мы, в ка­
ком-то смысле, являемся заложниками своего перцептивного
аппарата, который задает те «координаты» (пространствен­
ные, временные, модальностные), в которых и разворачива­
ется затем наше мышление. Но выбор этих координат был, по
методология мышления, черновик 107

существу, осуществлен произвольным образом — так решила


за нас биологическая эволюция нашего вида. Казалось бы,
в этом нет ничего страшного, но наличие этих специализиро­
ванных «ворот» неизбежно влияет на наши отношения с фак­
тической реальностью, что, в свою очередь, не может не огра­
ничивать возможности нашей интеллектуальной функции.
Именно благодаря радикализации мышления мы полу­
чаем возможность мыслить инвариантами (усматриваемыми
сущностями), универсалиями («объемами», «массами», «ин­
тенсивностями», «длительностями», «силами» и т. д.), транс­
грессируя таким образом не только ограничения, накладыва­
емые на нас биологической спецификой нашей перцепторной
организации, но и внутренними границами языка.
В-четверых, осознание единства фактической реальности
позволяет понять, что выделяемые нами отдельные «интел­
лектуальные объекты» и «отношения» между ними — есть,
по существу, конечно, волюнтаризм нашей интеллектуальной
функции. В действительности, поскольку фактическая реаль­
ность едина, и наша интеллектуальная функция взаимодей­
ствует с ней единым образом.
Долгое время мы занимались всесторонней специализа­
цией наших знаний: научный мир проходил фазу накопле­
ния знаний, формировал («обнаруживал») новые и новые
отличия. В этом, безусловно, был свой смысл, но сейчас мы
можем пройти и обратным путем — увидеть единство «обна­
руженных» нами закономерностей в разных областях знания.
Для рационального мышления это кажется совершеннейшим
абсурдом, но необходимо учитывать тот факт, что все наши
знания о фактической реальности созданы одной и той же ин­
теллектуальной функцией.
По ту и по другую сторону наших отношений с факти­
ческой реальностью находится, если так можно выразиться,
и фактическая реальность, и наша интеллектуальная функ­
ция. Всякая фактическая реальность дана нам интеллекту­
альными объектами, которые, в свою очередь, сами являются
объектами фактической реальности. А вводимые нами разли­
чения необходимы лишь для конструирования, условно гово­
ря, блочной вселенной нашего интеллектуального простран­
ства — мы не можем сразу думать разными содержаниями,
108 радикализация

поэтому мы должны подумать об одном содержании (напри­


мер, физических процессах) так, а потом так же, но, поскольку
уже в рамках другого содержания (например, психологии ком­
муникации), иначе.
Каждая из отдельных подглавок этого текста восприни­
мается мною одновременно и как отдельная мысль, отдель­
ный смысловой блок, самостоятельный, по существу, ин­
теллектуальный объект (который я разъясняю так), но это не
отдельные книги — с разным авторским языком, разными зада­
чами, написанные в разном умонастроении, это цельное сообще­
ние. Так и фактическая реальность может быть разложена нами
на блоки, в которых протекает, условно говоря, своя собственная
жизнь, но все они существуют вместе, взаимной целостностью.
Взять и отдельно рассматривать одну из подглав этой книги
можно, и мы даже составим об этой подглавке некое представ­
ление, но, если мы хотим понять реальность текста как таково­
го, которая, конечно, в нем, в некотором смысле, есть, его нуж­
но брать целиком, и не только целиком его самого, но и в более
общем контексте, в котором он был создан. Этот «более общий»
контекст — всегда есть, и нужно всегда видеть всякий объект
в нем, а не сам по себе. Фон на картине Караваджо кажется ли­
шенным всякого значения, но если поменять его на картину
звездного неба, то это будет уже совершенно другая картина.
Отношение — базовая вещь, но она дана нам всегда как ре­
зультат — фактический интеллектуальный объект, в котором это
отношение реализуется.
Часть шестая:

РЕ
КОН
СТРУК
НИЯ
110 радикализация

Теперь вернемся собственно к мышлению и продумаем


еще раз работу интеллектуальной функции. По существу, нам
надлежит реконструировать само свое мышление, что, само
по себе, является задачей не из легких, потому что мы и есть
само это мышление. С учетом же всех «проблем мышления» —
так она и вовсе кажется почти нереализуемой.
С другой стороны, мы не зря продумывали тот факт, что
в нашей психике нет каких-то особых, отдельных механизмов,
отвечающих за производство интеллектуальных объектов —
на всех уровнях, на которых происходит их производство, оно
происходит одинаково. Поэтому, если мы знаем, как, напри­
мер, формируется объект в процессе его перцептивного
восприятия, а мы, благодаря нейрофизиологии, знаем это
неплохо, то нам не должно составить особого труда понять,
каким образом формируются и те интеллектуальные объ­
екты, которые мы привыкли относить к собственно «мыш­
лению» («сознательному думанию»).
Иными словами, мы попробуем взглянуть на создание ин­
теллектуальных объектов, приводящих нас к пониманию тех
или иных феноменов, анализируя то, как мозг создает объек­
ты в рамках «восприятия».

Универсальность реконструкции
Нейрофизиология накопила большой опыт исследова­
ния процессов восприятия — точнее говоря, тех эффектов,
которые возникают в психике, когда она пытается скон­
струировать интеллектуальный объект, исходя из различ­
ных вводных, доступных ей через рецепторный аппарат,
а также из уже существующих знаний (долговременной па­
мяти).
В сущности, эти процессы конструкции интеллектуальных
объектов вполне универсальны хотя бы потому, что никаких
специфических мозгов для других, «более высоких уровней
психики», которые условно выделяются «общей психологи­
ей», не существует. Наша интеллектуальная функция всегда
производит интеллектуальные объекты — и неважно, образ ли
это хищника, скрывающегося в зарослях (рис. 18), или пред­
ставление об альфа-излучении, созданное в нашей голове по
методология мышления черновик 111

материалам соответствующих физических экспериментов


(рис. 19).

Рис. 18 Лев, проглядывающий через листву

Бумага Чаломк Металл

РИС. 19 Проникающая способность излучения

И в том и в другом случае интеллектуальная функция не


имеет в себе соответствующего интеллектуального объекта,
она должна его реконструировать согласно некой формуле. То
есть и в том и в другом случае наша интеллектуальная функ­
ция должна уже иметь в себе некоторые знания — этой самой
«формулы».
В случае хищника эти знания, впрочем, могут быть уже
«предустановлены» в нас, например, инстинктом самосохра­
нения, а в случае альфа-излучения они только формируются
в нас в процессе обучения («модель атома по Резерфорду»,
«модель атома по Бору», «современная модель атома»). Кроме
112 радикализация

того, мы что-то знаем об угрозах, которые связаны с хищником,


и что-то знаем о том, к чему приводит радиационное пораже­
ние — хищник может напасть на нас и растерзать, а излучение —
проникнуть в наше тело и воздействовать на его клетки. Так что
и в случае хищника, и в случае альфа-излучения мы озаботим­
ся их размерами, сделав, видимо, на какой-то фазе своих раз­
мышлений вывод, что размеры хищника нас не устраивают,
а от альфа-излучения нас спасет и бумага.
То есть мы в обеих этих ситуациях будем мыслить «объ­
емами», «силами», «скоростями», «сопротивлением», «про­
странственными отношениями» и т. д. И именно созданная
так, таким образом — с помощью этих универсалий — рекон­
струкция определит логику наших действий — убегать, пря­
таться, использовать средства защиты и т. д. Иными словами,
хоть наша интеллектуальная функция и решала, казалось бы,
разные задачи, оперировала разными интеллектуальными
объектами, сам способ решения задачи предполагал исполь­
зование неких, соотнесенных с нами («нами» — как каким-то
интеллектуальным объектом) универсалий и был в этом смыс­
ле универсальным.
Теперь, когда нам понятно, что, когда мы пытаемся по­
нять работу интеллектуальной функции, никакой принципи­
альной разницы между «восприятием» и «мышлением» нет,
посмотрим на механизмы «восприятия» чуть более внима­
тельно и сделаем в связи с этим некие проекции на понимание
нами (реконструкцию) процессов «мышления».

Неспецифическая интенция
Понятно, прежде всего, что работа интеллектуальной функ­
ции лишена всякого смысла, если в нас нет некой озадачиваю­
щей озабоченности, определенной настроенности на какой-то
результат, если, условно говоря, перед ней не поставлена какая-то
фактическая задача. Разумеется, это утверждение не следует по­
нимать слишком буквально. Речь, скорее, идет о некой настроен­
ности на получение (реконструкцию) некого интеллектуального
объекта, причем на тот интеллектуальный объект, который наша
интеллектуальная функция только должна в результате своей
работы произвести (реконструировать).
методология мышления, черновик 113

Если я покажу вам такую картинку (рис. 20) и попрошу


вас сказать, что вы на ней видите, вы, скорее всего, скажете
мне, что видите сухую траву, камни, кусок белой стены, прово­
локу, дверь, какую-то растительность и т. д.

РИС. 20 Что вы видите на фотографии?


Однако, если я попрошу вас увидеть на рисунке собаку,
у вас возникнет определенная настроенность. Вы удивитесь,
что сразу ее не увидели, это, условно говоря, повысит в вас
уровень стресса, настроенность на поиск усилится. Вы стане­
те внимательно вглядываться в изображение, будете пытаться
его приблизить, рассмотреть, занимаясь уже не просто разгля­
дыванием, а именно разыскиванием. И вполне возможно, что
скоро увидите на этой фотографии кошку.
Я не сказал, что вы должны искать кошку, но определен­
ная настроенность на некий объект, с ней схожий, позволила
вам отыскать именно ее, хотя, поскольку я ввел вас в заблу­
ждение, вы искали другое животное — собаку. То есть не так
важно, что конкретно мы ожидаем найти, важно само наличие
этого неспецифического ожидания (неспецифической интен­
ции). И да, мы должны искать нечто, что примерно отвечает
поставленной задаче, а реальность уже, так или иначе, даст
нам о себе знать.
Точно так же и с интеллектуальными объектами, которые
мы привыкли относить к области собственно «мышления»:
при отсутствии неспецифической интенции — поисковой ак­
тивности, озадаченности, озабоченности (уровень стресса), не
114 радикализация

имея в себе необходимого вопрошания, мы ничего не найдем.


Интеллектуальная функция будет играть сама с собой, мы бу­
дем думать «о», а не «что-то», потому что думать «о» значи­
тельно проще, чем вглядываться в фактическую реальность.

Фактическая озадаченность
Впрочем, это «вглядывание» в фактическую реальность
сопряжено с серьезной трудностью, о которой нас также пред­
упреждает нейрофизиология восприятия.
Мы при всем желании не способны видеть всего, видеть
все это четко, а еще и хорошо осознавать то, что мы видим.
В действительности наше «восприятие» больше заинтересова­
но в том, чтобы создать непротиворечивый образ реальности,
нежели воспроизводить его точно и, тем более, осмысленно.
У нашего «восприятия» существует множество естествен­
ных ограничений — например, диапазон воспринимаемых
раздражителей («видимый спектр света», звуки мы слышим
тоже в определенном диапазоне, и недаром многие из нас но­
сят очки). Но есть также и, например, «слепое пятно» — зона
на сетчатке глаза, где нет воспринимающих рецепторных кле­
ток (палочек и колбочек), а лишь нервные пути. При этом мы
не замечаем этой постоянной «дырки» в нашем поле зрения.
Вот как на самом деле выглядел бы мир вокруг нас, если бы
мы видели действительно то, что мы видим (рис. 21)...

РИС. 21 а) снимок фотоаппаратом;


6) то же изображение, каким его воспринимает сетчатка (правый глаз, фокус помечен X)
методология мышления, черновик 115

Нам кажется, что мы воспринимаем мир так, как воспри­


нимает его фотоаппарат, но это ошибка. Данный визуальный
эффект традиционно объясняется тем, что мозг «дорисовыва­
ет» изображение в области этой «дырки», вызванной наличи­
ем слепого пятна, а также той размытости, которая показана
на втором рисунке по бокам (из-за ограниченности поля на­
шего зрения). В действительности, это связано с тем, что мы
видим не глазами, а уже внутренним взором, где существуют
не реальные объекты, а их интеллектуальные реконструкции,
сделанные нами прежде. Так, например, мы знаем, как выгля­
дят наши ноги.

РИС. 22 Ноги этой женщины непропорционально большие

Поэтому, даже глядя на эту фотографию (рис. 22), вы, ве­


роятно, не сразу заметите, что ноги у женщины непропорцио­
нально большие. Однако если вы задумаетесь и приглядитесь
внимательно, то поймете, что это так — они слишком большие!
Почему? Потому что это фотография — то есть то, что мы по
части пропорций видим на самом деле, но на самом деле мы
не видим ничьих ног, включая собственные, мы видим рекон­
струкцию «ног» внутри собственной головы — то есть как бы
соответствующие им интеллектуальные объекты, и видим их
всегда внутренним взором.
Наконец, как показывают соответствующие эксперименты,
мы не в достаточной степени осознаем то, что действительно
116 радикализация

воспринимаем. Если в нашей голове уже создан некий интел­


лектуальный объект, мы с ним и взаимодействуем, а вовсе не
с тем, что в действительности находится в поле нашего воспри­
ятия. Вот мужчина рассказывает случайному прохожему, как
пройти в библиотеку (рис. 23,)...

Рис. 23

А вот, в целях эксперимента, этого прохожего заменяют на


другого, но наш рассказчик не замечает этого и продолжает го­
ворить о дороге в библиотеку уже с другим человеком, находясь
в полной уверенности, что ничего не изменилось (рис. 24).

Рис. 24

Мужчина, подвергнутый этому унизительному экспери­


менту, в действительности все время общался с собственным
интеллектуальным объектом, а потому подмена одного прохо­
жего на другого в поле его восприятия никак не повлияла на его
поведение. Для него — для подопытного — ничего не измени­
лось: как у него был юноша в голове, так он в ней и оставался.
методология мышления, черновик 117

Нейропсихологи найдут этому факту множество разум­


ных объяснений, ссылаясь на те или иные механизмы воспри­
ятия, но нам здесь важно понять, что, уже имея в своей голове
некие интеллектуальные объекты, мы оказываемся в очень
трудном положении — интеллектуальная функция, когда мы
пытаемся поставить перед ней какую-то относительно новую
задачу, будет предлагать нам в ответ именно те ответы (интел­
лектуальные объекты), которые уже были ею созданы ранее.
Но все, что было создано нашей интеллектуальной функ­
цией ранее, уже не может быть предметом нашей озадачен­
ности — ведь одно дело, когда мы пытаемся вспомнить, с по­
мощью какого кода мы раньше, например, открывали сейф,
и совершенно другое дело — столкнуться с сейфом, код кото­
рого нам в принципе неизвестен.
Подлинная озадаченность (фактическое вопрошание), ины­
ми словами, возникает в нас только в том случае, если мы, об­
разно говоря, отказываемся верить своим глазам и утверждаем
собственное незнание. В противном случае мозг тут же предло­
жит нам массу интеллектуальных объектов — «теорий», «пред­
ставлений», «соображений», «аналогий» и т. д., которые вроде
как решают наш вопрос, отвечают на него.
Все наши представления о мире (думание «о») отличие от
активной и направленной реконструкции фактической реаль­
ности (думание «что») решают главную задачу интеллектуаль­
ной функции — видеть мир понятным и непротиворечивым.
И ребенок, и взрослый, и умственно отсталый субъект, и ака­
демик всех академий, как правило и большую часть времени,
считают, что имеют исчерпывающие представления о мире,
и чтобы понудить их узнать что-то еще, а тем более другое — об
этом самом «понятном» им мире, — вам придется предпринять
значительные усилия и пойти на масштабные ухищрения.
Сократ, впрочем, решал эту задачу проще — он создавал
эту внутреннюю озадаченность, необходимую настроенность
на поиск нового интеллектуального объекта, исходя из абсо­
лютно «надуманного» (как и всякая подлинная реконструк­
ция) тезиса: «Я знаю то, что ничего не знаю». И именно с этого
должна начинаться работа интеллектуальной функции, когда
мы приступаем к решению любой задачи — с этой фактиче­
ской озадаченности.
118 радикализация

«Пустое место»
Итак, мы не знаем, что именно мы должны найти, ставя
какую-то новую задачу перед своей интеллектуальной функци­
ей. Соответствующий интеллектуальный объект ею еще не соз­
дан, а потому то, что оказывается сейчас в поле ее внимания —
это пока, образно выражаясь, лишь «дырка от бублика». Так
что, имея на заднем плане своего мышления — фоном — эту
«дырку», мы приступаем к исследованию самого «бублика».
Иными словами, решению любой задачи, поставленной
перед нашей интеллектуальной функцией, необходимо предше­
ствует период «сбора материала» — формирования интеллекту­
альных объектов, которые эту задачу и составляют. Однако не­
правильно было бы понимать подобный «сбор материала» как
создание неких теорий и концептов «о». Важно как раз обратное—
думать не «о», а то, «что» является этими объектами. Это специ­
фическое думание — есть различение сложных множеств, како­
выми соответствующие интеллектуальные объекты и являются.
Условно эту практику можно было бы, наверное, назвать
пассивным вниманием с активной направленностью. Актив­
ность заключается в том, что я целенаправленно, интеллекту­
альным усилием держу в себе некое «место» искомого интеллек­
туального объекта. Пассивность состоит в том, что я не пытаюсь
с помощью каких-то других интеллектуальных объектов запол­
нить это «место», а даю отношениям (которые неизбежно долж­
ны возникать с тем, что я пытаюсь мыслить) возможность проя­
вить себя неким результатом. Это происходит примерно так же,
как известные опыты с «отсутствующими объектами» (рис. 25).

Рис. 25 Опыты с «отсутствующими» объектами


методология мышления, черновик 119

Очевидно, что заметить «отсутствующие фигуры» на этих


изображениях можно, только как бы «уже зная» о существова­
нии «спрятанных» здесь фигур, и именно поэтому этот пример
не следует понимать буквально. Однако мы, нацеливаясь на
некий, пусть и отсутствующий еще, интеллектуальный объект,
тоже, в каком-то смысле, уже его знаем — в нас уже есть некая
«эссенциальная сущность», тот центр притяжения, который
и является содержанием нашей озабоченности (озадаченно­
сти, нашего вопрошания) — наша «дырка от бублика».
Да, мы еще не знаем, что именно мы получим в результате
работы своей интеллектуальной функции, как этот объект, об­
разно говоря, на самом деле выглядит, что он собой представ­
ляет, но это как раз тот случай, когда говорят — если и когда
мы увидим это, мы точно это узнаем.

Множественность контекстов
Если мы возвращаемся к классическому пониманию «вос­
приятия» и задаемся вопросом о том, как мозг создает соответ­
ствующие интеллектуальные объекты, то обнаруживаем чрезвы­
чайно сложно организованный процесс. Мозг получает об одном
и том же объекте информацию от самых разных рецепторных
систем (зрение, слух, кинестетические рецепторы — вкус, обоня­
ние, тактильный контакт, температура, положение тела в про­
странстве), проводит эту информацию разными путями в разные
отделы мозга, обрабатывает эту информацию в соответствующих
анализаторах, сопрягает с информацией, которая уже имеется
в данных зонах мозга, а также в смежных и т. д. и т. п.
Вот элементарное представление о восприятии «яблока», взя­
тое из классического учебника по «общей психологии» (рис. 26):

Рис. 26 Представление о восприятии яблока


120 радикализация

Однако этот «образ яблока в сознании» куда сложнее, чем


может показаться, глядя на эту схему. «Яблоко» для нас — это
еще и «ветхозаветный плод», и логотип «Apple», и способ са­
моубийства, избранный Аланом Тьюрингом, и бабушкин сад
с массой детских воспоминаний, и «моченые яблоки», и ябло­
ки «запеченные», и «кислые, что вырви глаз», и «сладкие, как
персик», а также «яблоки» из школьного учебника по ариф­
метике и с кубика на букву «Я» из детской настольной игры.
То есть фактическое восприятие яблока (того интеллекту­
ального объекта, который действительно может быть назван
фактически известным нам «яблоком») — это не только и даже
не столько перцепция, сколько сложноподчиненный процесс
погружения условного «яблока» в то множество контекстов,
которые заданы нам нашим собственным знанием о яблоках.
Когда же мы говорим об интеллектуальном объекте, ко­
торый создает в нас наша интеллектуальная функция, нахо­
дящаяся в состоянии озадаченности, происходит ровно тот же
самый процесс, но как бы в обратном порядке. Мы погружаем
нашу «дырку от бублика» во множество самых разнообразных
контекстов, ожидая, что они как-то срезонируют с ее эссен­
циальной сущностью. И чем шире круг тех контекстов, через
которые я пропускаю этот мой нарождающийся интеллекту­
альный объект, тем эта реконструкция точнее соответствует
фактической реальности.
Собственно, сам этот «проход» сквозь строй контекстов —
это еще не решение задачи, а только подготовка к нему. Но
данный этап чрезвычайно важен, неслучайно Платон в сво­
их диалогах постоянно ставит одно и то же слово, например
«справедливость», как в «Государстве», во множество самых
разнообразных контекстов. Причем он так и не дает ему окон­
чательного, единственно «верного и полного» определения,
которое невозможно не только в языке, но и в понимании.
Иными словами, мы создаем, реконструируем не просто
интеллектуальный объект, данный нам как-то, а некое мно­
жество, некую совокупность, связанную с этим объектом. Мы
получаем, точнее говоря, массу неких результатов отношений,
которые, в совокупности,и являются для нас этим интеллекту­
альным объектом — не монолитом, не чем-то данным нам са­
мим по себе, но именно неограниченным набором отношений
методология мышления, черновик 121

с другими интеллектуальными объектами, которые, в свою


очередь, тоже являются такими множествами.
Проще говоря, нет никакого интеллектуального объекта,
который я бы действительно мог назвать «яблоком», а есть
множественные результаты отношений этого интеллектуаль­
ного объекта с другими интеллектуальными объектами.

Аппроксимация
Но если это действительно так, и интеллектуальная
функция не производит никаких «монолитных» и «оконча­
тельных» интеллектуальных объектов, а лишь некие фанто­
мы, которые складываются и раскладываются относитель­
но соответствующей эссенциальной сущности, то очевидно,
что я, на самом деле, могу иметь как результат ее работы
именно это множество отношений, точнее, их результатов,
а еще точнее — некую функцию (отношение) между ними.
При этом благодаря нейрофизиологии, нам хорошо извест­
но, что объемы рабочей (оперативной) памяти чрезвычайно
ограничены. Таким образом, для решения поставленной задачи
я должен, в некой финальной фазе формируемого мною реше­
ния, свести в своей «рабочей памяти» два-три интеллектуаль­
ных объекта (понятых так, как мы только что об этом сказали)
и увидеть ту результирующую функцию, которая и будет этой
моей реконструкцией фактической реальности.
И эта результирующая функция — являющаяся одновре­
менно и интеллектуальной функцией («волной»), и интеллек­
туальным объектом («корпускулой») — очевидно должна быть
как-то мне явлена, я должен как бы осознать эту реконструк­
цию, увидеть ее. Но как она может быть явлена, если мы гово­
рим сейчас обо всей этой бесконечности возможных контекстов
и возникающих в них результатов отношений? Это кажется не­
возможным, и это, на самом деле, совершенно невозможно.
Другое дело, что эта функция требуется мне не сама по
себе — как некое идеальное знание о мире, а в рамках той или
иной задачи, которую я и решал. И это решение неизбежно
и обязательно должно быть связано соответствующей аппрок­
симацией, когда я свожу все это — мною понятое, созданное,
реконструированное — к данным конкретной задачи, то есть,
122 радикал изация

упрощаю, конкретизирую, создаю ясный и точный ответ, но


ясный и точный — только с точки зрения поставленной зада­
чи, моей озадаченности. Условность и относительность, если
пытаться смотреть на результаты работы нашей интеллекту­
альной функции с некоего гипотетического места «объектив­
ной», а тем более «вечной истины», — необходимые свойства
этой аппроксимации.
Вилейанур Рамачандран считает чуть ли не важнейшим
своим прозрением опыт с «бубой» и «кикой» (рис. 27).

РИС. 27 Эффект «буба — кики» — соответствие, которое человеческий разум устанавли­


вает между звуковой оболочкой слова и геометрической формой объекта.

Он затрачивает невероятное количество усилий, пытаясь


объяснить нам, в чем же именно это его прозрение состоит,
впрочем, нельзя сказать, что он в этом действительно преуспел.
Допускаю, что он даже со мной не согласится, но то, что он уви­
дел в этом опыте (а мы все, действительно, тяготеем к тому, что­
бы назвать первый объект «бубой», а второй — «кикой», и не
наоборот), есть уникальная способность нашей интеллектуаль­
ной функции — способность к аппроксимации.
Никому и в голову не придет смотреть на эти фигуры и думать,
какие у них имена. Да, увидев их, мы будем думать о том, что это за об­
разы, на что они похожи, какие они и т. д. Но как только нас спросят, а
мы озадачимся этим вопросом — какой из этих объектов «буба», а ка­
кой «кики»? — мы аппроксимируем все свои прежние размышления
до односложного решения: слева «буба», справа «кики».
методология мышления, черновик 123

Причем понятно, что никакого отношения к фактической


реальности эти наши выводы уже иметь не будут, аппрокси­
мация необходима для решения задачи — ответа на постав­
ленный вопрос, а вовсе не для указания на то, каким образом
дела обстоят на самом деле. По крайней мере, в данном случае
они вообще не обстоят никак — у этих фигур нет собственных
имен. В фактической реальности происходил другой процесс —
В. Рамачандран ставил над нами психологический экспери­
мент, но ведь не этим вопросом мы сейчас задавались, а тем,
который он перед нами поставил.
Классическим опытом такого рода является, конечно, тест
Роршаха (рис. 28), придуманный Г. Роршахом задолго до «буб»
и «кик» В. Рамачандрана. Исследуемый при выполнении это­
го теста видит перед собой, на самом деле, только чернильные
пятна. Однако, поскольку Г. Роршах предлагает озадачить ин­
теллектуальную функцию исследуемого вопросом о том, что он
в этих пятнах видит, она аппроксимирует огромное количество
деталей и отвечает на тот вопрос, который ей задан — то есть
создает те интеллектуальные объекты, которые — в рамках по­
ставленной задачи! — подходят для ее решения.

РИС. 28 Психодиагностический тест Г. Роршаха

Вот почему важно понимать, что наше мышление являет­


ся средством «познания», а сам этот термин лишь вводит нас
в заблуждение и не может предложить ничего, кроме самосовер­
124 радикализация

шенствования в деле развития «комплекса неполноценности».


Мышление — это инструмент решения конкретных задач, тех
озадаченностей и озабоченностей, которые непосредственно этой
интеллектуальной функцией и формируются. Здесь речи не идет
(и не может идти!) о том, что в результате работы интеллектуальной
функции мы получаем некое «объективное и достоверное знание
о фактической реальности», которое потом можно будет занести
в соответствующий справочник и благодушно на этом успокоиться.
Сократ не дает своим собеседникам готовых ответов, он
лишь дает им некое понимание, важное для них и в тех об­
стоятельствах, в которых они оказались. То есть он решает,
таким образом, сугубо практические задачи, к чему только
и может быть приспособлено наше мышление. А просто по­
знавать мир ради чистого познания — это вовсе не та цель, на
реализацию которой эволюция потратила бы силы, создавая
наш мозг и его интеллектуальный аппарат.

Противоречие
И теперь, возможно, самое главное, что мы должны понять,
сопоставляя производство интеллектуальных объектов «воспри­
ятием» и «мышлением» (как их понимает классическая «общая
психология»), — реакция на противоречие. Почему все так лю­
бят эту фотографию? Почему она стала такой популярной?

РИС. 29 А. Эйнштейн. 1951


методология мышления, черновик 125

У Альберта Эйнштейна какой-то очень длинный язык? Или


нам так важен сам по себе язык Альберта Эйнштейна? Нет, все
дело в том, что человек, которого мы считаем, эталоном интел­
лекта, а потому, видимо, и серьезности, показывает язык на каме­
ру, то есть совершает действие, которое куда больше бы подошло
ребенку или олигофрену. И покажи нам фотографию ребенка
с высунутым языком или тем более олигофрена, мы вряд ли тут
же устремимся делать из нее бесчисленные постеры и обои для
компьютерного стола. Потому что ребенок и олигофрен с высу­
нутыми языками — это «нормально», а гений и эталонный ин­
теллект — нет, это противоречие.
У нашего восприятия есть масса шаблонов (стандартов,
стереотипов и т. д. и т. п.) и, соответственно, масса способов
их нарушить. Муха, плавающая в стакане апельсинового сока,
это нормально. Где ей еще плавать, если вдуматься? Конечно,
если в комнате нет ничего больше сладкого, то она нацелится
на апельсиновый сок. Но наш мозг воспринимает эту «ужаса­
ющую» картину как противоречие, пробуждая эволюционно
развитый в нас страх перед переносчиками инфекций. И это
противоречие обострит наше восприятие, озадачив нашу ин­
теллектуальную функцию, заставит ее работать.
Сама по себе интеллектуальная функция всегда найдет,
чем себя занять, причем до состояния полной аутизации и то­
тального, если такая возможность представится, отключения
от фактической действительности. К решению задач ее нужно
принуждать, потому что это работа, это сложно, а как показы­
вают нейрофизиологические исследования, мозг предприни­
мает все возможные уловки — только бы найти задачу полегче
[Т. Клингберг]. То, что касается нашего «мышления» — здесь
эта практика и вовсе возведена в культ. Весь объем создавае­
мых нами представлений о реальности специально нацелен на
то, чтобы мы не видели перед собой никаких задач, чтобы все
максимально текло по течению и ничем нас не озадачивало.
Интеллектуальная функция всеми возможными способа­
ми борется с противоречиями — замазывает «слепые пятна»,
дорисовывает «недостающие детали», находит объяснение
любым парадоксам и совершает самые изощренные глупости,
только бы не озадачиться, не начать работать и не утруждать
себя [Д. Канеман]. Поэтому для эффективной работы
126 радикализация

интеллектуальной функции мы должны постоянно и наме­


ренно ставить ее перед парадоксами и противоречиями. Мы
должны вынуждать себя думать, что мир вокруг нас вовсе не
так понятен, как нам может показаться, мы должны обрекать
себя на вопрошание.
Часть седьмая:

ME
ТО
ло
АО
ГИ
Я
128 методология

К сожалению, методологию нередко понимают как «нау­


ку о методиках», хотя подлинная методология — это все-таки
«наука о методе». Слова вроде бы схожие, но разница прин­
ципиальная. Одно дело, когда мы говорим, что в процессе
исследования психотического пациента используются мето­
дики «классификация предметов», «исключение предмета»,
«пиктограмма» и прочие тесты, и совершенно другое, когда
мы пытаемся понять, что есть психоз как таковой. Для уясне­
ния сущности психоза не может быть «методики», для этого
необходим специфический метод мышления. Или вот другой
пример — даже если когда-нибудь и будет изобретена мето­
дика измерения «излучения Хокинга», сама идея этого излу­
чения — есть результат работы методологии мышления, а не
какого-то прибора.
Наука о методе, по существу, начала системно разрабаты­
ваться Рене Декартом и Бенедиктом Спинозой. Декарт даже
называет свою работу «о Методе», прямо и непосредственно
отсылая нас к идее некоего специфического состояния разума,
интеллектуальной функции — «Рассуждение о методе, чтобы
хорошо направлять свой разум и отыскивать истину в науках»
(1637). Спиноза, в свою очередь, называет свою главную ме­
тодологическую работу «Трактат об очищении интеллекта
и о пути, наилучшим образом ведущем к истинному познанию
вещей» (1663). Уже само это название предельно четко, пусть
и в языковых конструкциях схоластиков, определяет сущность
и задачи методологии — избавление от «представлений о ре­
альности» и формирование способов «реконструкции факти­
ческой реальности».
Как мы умудрились за три с половиной столетия скатиться
от «Метода» (и Декарт, и Спиноза используют заглавную бук­
ву) до «методики» — непонятно. Хотя это, конечно, наглядно
иллюстрирует тот действительный уровень системности, кото­
рый реализуется в современной науке. Почти все наше «на­
учное мышление» вышло в пик методик, техник, измерений
и прочей эмпирии, покрывающей действительное понимание
реальности. Она словно вулканический пепел уже скрыла эти
Помпеи. Короче говоря, вполне очевидно, что ошибку эту над­
лежит уже, наконец, исправить, вернув методологии ее под­
линное звучание и значение.
методология мышления, черновик 129

В настоящей работе для минимизации возможных разно­


чтений, продиктованных указанной терминологической нео­
пределенностью, вместо понятия «методология» использует­
ся понятие «методология мышления». Последнее, впрочем,
не означает, что речь идет о «частной» методологии изучения
«мыслительного процесса» (как его понимает, например, «об­
щая психология»). Напротив, речь как раз идет о подлинной —
«общей» — методологии, которая определяет то, каким обра­
зом интеллектуальная функция, взаимодействуя с фактиче­
ской реальностью, производит интеллектуальные объекты,
ее составляющие. Все это нам необходимо, чтобы перейти
к методологии, условно говоря, «частной »—реализуемой в раз­
личных областях знаний и практики.

Методология «общая» и «частная»


Попытаемся проговорить необходимый переход от «об­
щей», так сказать, методологии к методологии «частной». По­
нятно, что это различение «двух методологий», как и любая
другая условность, хромает на обе ноги, но все-таки его необ­
ходимо провести хотя бы для того, чтобы избежать термино­
логической путаницы.
Итак, под «общей» методологией мы должны понимать
саму логику работы интеллектуальной функции, а послед­
няя продиктована не чем иным, как нашим психическим
аппаратом. Соответственно, «общая» методология дает нам
представление о том, каким образом в принципе возникают
интеллектуальные объекты, как они взаимодействуют в рам­
ках мира интеллектуальной функции, а также о том, что такое
фактическая реальность, чем наши представления о реально­
сти отличаются от реконструкции фактической реальности
и какие требования должны предъявляться к интеллектуаль­
ной функции, чтобы обеспечивать корректную реконструк­
цию того, что происходит на самом деле.
Однако, если мы ставим перед собой, как уже было сказано,
практические задачи, одного знания «Метода», конечно, недо­
статочно. Соответствующий метод должен быть трансформиро­
ван под ту или иную содержательную сферу. Иными словами,
всякий раз, когда нами мыслится (интеллектуальная функция)
130 методолог ия

нечто (интеллектуальные объекты), мы можем рассмотреть это


как собственно мышление (интеллектуальная функция), но ведь
в случае решения практической задачи — от создания искусствен­
ного интеллекта до воспроизводства биологического клона —
мы уже должны концентрироваться на содержательной стороне
дела, то есть на конкретном нечто (интеллектуальный объект).
В этом, втором, случае мы имеем дело с системой, пред­
ставляющей определенную специфику и соответствующие со­
держательные ограничения. Таким образом, мы, с одной сто­
роны, располагаем несодержательной матрицей мышления, то
есть пониманием того, что такое фактическая реальность и как
в отношении с ней функционирует интеллектуальная функция.
Это необходимо нам для правильной ориентации в любой сфе­
ре знаний и практики. С другой стороны, нам даны те или иные
содержательные области, заданные конкретными интеллекту­
альными объектами, и здесь нам уже необходимо воспроизво­
дить ту же матрицу, но с вполне определенными — специфич­
ными — составляющими в ее основе.
Однако первой и самой важной задачей будет правильно
определить этот — базисный — интеллектуальный объект. То,
как мы привыкли классифицировать явления, является по­
рождением наших представлений о реальности. Если же нам
необходимо корректно определить фактическую, то есть четко
очерченную определенной спецификой сферу знаний и прак­
тик, мы не можем полагаться на разделение сфер, осущест­
вленное подобным интеллектуальным произволом. В основе
всякой действительной сферы знаний и практик нами должно
быть с необходимостью определено (выявлено) нечто факти­
ческое — что-то, что есть в реальности на самом деле.
Например, мы не можем выстроить никакой действитель­
ной «частной» методологии вокруг понятия «бога», «этики»,
«общественного мнения» [П. Бурдье], «истории» [X. Уайт]
или той же «философии», поскольку мы, при всем желании,
не ответим на вопрос — «что это такое на самом деле?». Это,
впрочем, совершенно не исключает возможности «частной»
методологии для анализа религий и сект, господствующих
в обществе стереотипов и установок, исторических нарративов
или метафизики (если понимать под метафизикой логику ра­
боты с понятийным аппаратом).
методология мышления, черновик 131

Так или иначе, но, ставя перед собой задачу создания


«частной» методологической модели для той или иной содер­
жательной сферы знаний и практики, мы должны прежде убе­
диться, что эта сфера и в самом деле существует, а не является
лишь нашим представлением.

Специфичность инвариантов и универсалий


Мы начали с того, что показали необходимость посмо­
треть на методологию мышления с нейрофизиологических
позиций. Конечно, и сама нейрофизиология должна быть взя­
та для этих целей не в «сыром» виде (как набор неких эмпи­
рических данных или сложившихся к этому моменту теорети­
ческих представлений), но тоже и параллельно рассмотренная
методологически, что мы и попытались сделать. Грубо говоря,
нам необходимо было показать, что принципы, которые мы об­
наруживаем, реконструируя реальность, применительно к мыш­
лению полностью соответствуют логике работы самого нашего
психического аппарата.
Теперь давайте представим себе работу мозга как некую
матрицу закономерностей, то есть не как систему каких-то
конкретных нервных путей, областей мозга или нейронных
ансамблей (хотя это как раз очень важно понимать на началь­
ном этапе нашего исследования), а именно как некую логику
протекающих в нем процессов. Для того чтобы выразить эту ло­
гику, нам необходимы следующие инварианты: «интеллекту­
альная функция», которая описывает все возможные операции
в рассматриваемой системе, «интеллектуальный объект», под
которым мы понимаем любую единичную целостность, выде­
ляемую нами в этом пространстве, а также «сущность», которая
нужна нам как раз для того, чтобы соответствующие «интел­
лектуальные объекты» выявлять.
Но одних только инвариантов нам, конечно, недоста­
точно, и мы прибегаем к универсалиям — неким способам
выражения, которые позволяют нам как-то представить эти
инварианты в каждой конкретной ситуации. Например, мы
говорим, что сущность «несодержательна», но «специфична»,
а интеллектуальный объект, например, «массивный» и пред­
ставляет собой как-то организованное «множество» и т. д.
132 методология

На самом деле, для методологии мышления нам вполне доста­


точно тех универсалий, которыми уже пользуется наша пси­
хика, привыкшая выражать свои отношения с реальностью
в этих «характеристиках» — «есть», «одно», «пусто», «много»,
«сила», «интенсивность», «длительность», «тяжесть» и т. д.
и т. п. Достаточно, поскольку мышление (если мы понимаем
под ним работу интеллектуальной функции) и представляет
собой эти отношения психики с реальностью.
Однако если мы идем дальше и, понимая методологию
мышления, пытаемся использовать это знание как методоло­
гическую модель в каких-то конкретных областях практики —
в той или иной области медицины или физики, в том или ином
фактическом аспекте экономики или медиа — ни данные ин­
варианты, ни данные универсалии нам уже не подойдут. Ка­
ждая из областей знания определяется, как мы уже показали,
специфическими «сущностями», которые, в свою очередь,
имеют и свою собственную логику отношений, и соответству­
ющие содержательные ограничения. Вот почему для каждой
такой «частной» сферы нам потребуются специфические ин­
варианты, которые, скорее всего, не смогут быть выражены
иначе, кроме как в специфических, опять же, универсалиях,
комплементарных данной сфере знаний.
Иными словами, в «частной» методологии мы используем
несодержательную матрицу мышления («общую» методоло­
гию), стоящую, в свою очередь, на матрице нейробиологических
процессов для создания содержательной матрицы конкретной
сферы знаний и практики, то есть матрицы специфической ор­
ганизации интеллектуальных объектов данной сферы.
Обнаружение соответствующих фактической реально­
сти инвариантов и универсалий, действительно позволяю­
щих нам эффективно охватить определенную область знаний
и практик, как правило, приводит к существенным прорывам,
по существу — парадигмальным сдвигам [Т. Кун] в соответ­
ствующей области знаний. Очевидными примерами являют­
ся, например, «ньютоновская механика», «эволюционная тео­
рия» Чарльза Дарвина, «классовая теория» Карла Маркса, где
авторами соответствующих теорий всегда предлагался опре­
деленный набор инвариантов и способов их выражения через
всем нам хорошо уже известные теперь универсалии. Впро­
методология мышления, черновик 133

чем, подобных примеров великое множество, но одно дело,


когда соответствующие «сдвиги» возникают по наитию —
условно говоря, от «падающих яблок», «шей галапагосских
черепах» или активной журналистской писанины в левацких
газетах (хотя, как правило, речь, конечно, идет не о наитии,
а об уже сформированном переизбытке новых интеллектуаль­
ных объектов, буквально вынужденных, не могущих не выро­
диться в новую сущность), и другое дело, когда эти «сдвиги»
совершаются целенаправленно — с помощью умело и коррек­
тно разработанной «частной» (то есть приспособленной под
конкретные задачи) методологии.

Уровни реконструкции
Взглянем на продуманное нами еще раз — по существу,
мы получили два уровня реконструкции реальности. Пер­
вый — собственно методологический — там, где фактическая
реальность реконструируется в инвариантах «интеллекту­
альных объектов», организованных некой специфической
«сущностью». И второй, когда при применении, так сказать,
«частной» методологии, мы рассматриваем уже нечто содер­
жательное — то есть специфичное не в самом себе, а как бы
специфичное само по себе. Да, и в том и в другом случае перед
нами инварианты и универсалии, но это два разных, относи­
тельно параллельных друг другу видения одного и того же.
Именно поэтому мы говорим о «несодержательном мышле­
нии» и «содержательном мышлении». Но есть еще и третий
уровень реконструкции, который пока остался незамеченным.
Работая, условно говоря, над «общей» методологией,
мы столкнулись с эффектом «наблюдателя», создающим
внутренние иллюзии и искажения. И конечно, «наблюда­
тель» был из «общей» методологии с позором выдворен.
Однако, когда мы оказываемся в содержательном, «наблю­
датель» снова появляется на авансцене, и здесь от него не
уйти. Нам необходимо концептуализировать понимание,
полученное нами в процессе реконструкции фактической
реальности, а точнее сказать, мы должны преобразовать
его в некую форму, чтобы оно стало доступным для транс­
ляции другим носителям обобщенного мира интеллекту­
альной функции. По существу, «наблюдатель» — это тот,
134 методология

кто объясняет другим то, что стало ему известно в процессе


реконструкции реальности. Он как бы автоматически занима­
ет особое положение как в отношении того, что он узнал, так
и в отношении к тем, кому он это знание собирается транс­
лировать. Поскольку поле нашей интеллектуальной функ­
ции находится исключительно в пределах нашей же внутри-
рецепторной зоны, никакой «прямой», непосредственный
переход интеллектуального объекта из одной головы
в другую невозможен. Мы можем лишь создать условия, бла­
годаря которым субъект, обладающий интеллектуальной
функцией, получит возможность воссоздать некую копию
(смыслового клона) нашего интеллектуального объекта в сво­
ем мире интеллектуальной функции. Создание этих, образно
говоря, «условий» и есть концептуализация наших рекон­
струкций фактической реальности. В частности, здесь и сей­
час я как раз занимаюсь созданием этих «условий» — концеп­
туализирую для читателя созданную моей интеллектуальной
функцией реконструкцию фактической реальности, надеясь
таким образом побудить интеллектуальную функцию чита­
теля воссоздать соответствующий интеллектуальный объект
в его собственном мире интеллектуальной функции.
Но вернемся к «наблюдателю» и уясним для себя эту ил­
люзию. Поскольку действительный, условно говоря, переход
интеллектуальных объектов из одного индивидуального мира
интеллектуальной функции (например, мой) в другой (напри­
мер, моего собеседника) невозможен, то мне только кажется,
что я могу занять позицию «наблюдателя», который, с одной
стороны, как бы знает нечто, а с другой — имеет действи­
тельного кого-то, кому он это свое знание может (и пытает­
ся) передать. На самом деле, этот — второй «субъект» данной
«коммуникации» — является лишь таким интеллектуальным
объектом в моем же интеллектуальном пространстве, то есть,
грубо говоря, все и всегда происходит внутри одной головы.
Так что, если я и нахожусь в позиции «наблюдателя»,
то наблюдаю, с одной стороны, за своим знанием (мой ин­
теллектуальный объект), с другой — за своим же представ­
лением о втором «субъекте коммуникации» (тоже мой ин­
теллектуальный объект). Иными словами, я не передаю свое
знание кому-то, а лишь достраиваю в себе еще один уровень
методология мышления, верное и к 135

реконструкции реальности, на котором теперь есть не только


мои представления о реальности, но и я сам (как их «наблю­
датель»), как-то коммуницирующий с моим «собеседником»,
«читателем», короче говоря, с потенциальным, но всегда, об­
разно выражаясь, виртуальным реципиентом моих идей.
То есть это реконструкция фактической реальности как бы
вторичной выдержки: первый раз я ее, образно говоря, фер­
ментировал содержанием, что наложило на нее соответствую­
щие содержательные ограничения, а во второй раз (на треть­
ем уровне реконструкции) я добавил в нее еще и два сильно
влияющих на нее интеллектуальных объекта — «себя» и моего
потенциального «собеседника». При этом понятно, что речь
идет, во-первых, об одной и той же фактической реальности,
но взятой как бы по-разному, во-вторых, все эти три уровня
реконструкции имеют свои, если так можно выразиться, соб­
ственные, специфичные «сущности», в-третьих, сам «объект»,
в конечном итоге, представляет собой все эти три уровня ре­
конструкции фактической реальности, взятые вместе.

Блочный подход
Приведу пример трехуровневой модели, и заодно мы про­
двинемся дальше. В свое время, когда я в рамках создания си­
стемной поведенческой психотерапии занимался исследованием
феномена «поведения», фактической реальностью «первогоуров­
ня» стало для меня поведение человека, каким я его в состоянии
специальной настроенности и в рамках целенаправленной озада­
ченности увидел. А именно: я видел это «поведение» как единый
континуум, который возникает из взаимодействия некой общей
интенции выживания («инстинкта самосохранения»), присущей
психике, и того, какими являются ей — самой психике — обстоя­
тельства среды, преломленные сквозь призму этой ее интенции.
«Вторым уровнем» реконструкции «поведения» стала
уже содержательная плоскость. Так, например, стало понят­
но, что обобщенный «инстинкт самосохранения» состоит,
в действительности, из «индивидуального инстинкта самосо­
хранения», «инстинкта самосохранения группы» («иерархи­
ческий инстинкт») и «инстинкта самосохранения вида» («по­
ловой инстинкт), а каждый из них проявляет себя по-разному.
136 методология

Кроме того, обнаружилось, что взаимодействие психики и сре­


ды осуществляется в рамках «поведения тела», «поведения
перцепции», «апперцептивного поведения», «речевого по­
ведения» и «социального поведения». По существу, каждый
из этих «аспектов поведения» представлял собой отдельный
содержательный блок, который, впрочем, был, условно гово­
ря, укоренен в первом уровне, а проявлял себя конкретным
(содержательно) поведением на втором уровне (и на третьем
уровне он, разумеется, тоже представлен соответствующими
формами поведения).
Третий уровень реконструкции фактической реальности
«поведения» предполагал необходимость найти обобщающие
концепты, которые позволили бы мне формализовать всю со­
вокупность наблюдаемого мною «поведения» в общих схемах,
охватывающих при этом все уровни психического как тако­
вого. То есть, по существу, мне были необходимы «конструк­
ты-инварианты», которые позволят представить «поведение»
в целом — вне зависимости от конкретной содержательной
специфики. Как выяснилось (в результате достаточно боль­
шой аналитической работы, связанной с анализом «концеп­
тов», созданных в рамках специальных исследований поведе­
ния), концепт «динамического стереотипа» [И. П. Павлов],
«доминанты» [А. А. Ухтомский] и «отношения знак-значе­
ние» [Л. С. Выготский], взятые вместе, позволяют вполне
адекватно выразить любое «поведение», данное одновремен­
но (и соответственно) с «содержательного», «функционально­
го» и «структурного» ракурсов.
Итак, я получил три уровня реконструкции фактической
реальности «поведения». Причем, когда я думаю о «поведе­
нии», я думаю всю эту «этажерку» разом — это в пространстве
моей интеллектуальной функции весьма сложный, но единый
интеллектуальной объект. Однако, когда я решаю какую-то
конкретную задачу, связанную с «поведением», я, условно
говоря, всегда нахожу некую точку в этом интеллектуальном
объекте, которая максимально соответствует прикреплению
к анализируемой мною «поведенческой ситуации». Грубо го­
воря, я могу крутить мое множество «поведения» так, чтобы
всегда иметь нужный способ прикрепления к той фактической
реальности, которая сейчас представляет для меня некую за­
методология мышления, черновик 137

дачу, которую я должен решить. То есть я как бы осуществляю


«привязку» этого моего множества к наличной действитель­
ности, и эта действительность в ней, через эту привязку, рас­
кладывается.
Методологически мы получаем в конечном счете весьма
эффективную модель — три уровня, через которые проходят
своего рода содержательные векторы, являющиеся, по сути,
отдельными, специфичными по содержанию блоками.

Рекурсивность интеллектуальной функции


Впрочем, всегда нужно помнить, что создаваемые нами
реконструкции фактической реальности тяготеют к превра­
щениям в представление о реальности.
Та, условно говоря, схема, которая возникает в момент
активного исследовательского поиска (интенсивной и целе­
направленной работы интеллектуальной функции) иногда
даже как «озарение» (мощное ага-переживание), и позволя­
ет ухватить и организовать все содержание исследуемого яв­
ления (интеллектуального объекта) в рамках некой модели,
в действительности, имеет срок годности. После того как эта
новоявленная «схема» (модель) отработает как способ взаи­
модействия с фактической реальностью, она же, по существу,
становится и его частью, растворяется в нем.
Когда Чарльз Дарвин формулирует идеи «эволюции»
и «естественного отбора», это позволяет ему, имея «на руках
» эту реконструкцию фактической реальности, увидеть через
эту реконструкцию, эту своеобразную призму весь биологиче­
ский мир. Но когда эта призма становится неотъемлемой ча­
стью наших представлений о реальности, когда сам этот спо­
соб видения превращается в еще одну «научную теорию», она
сама начинает диктовать нам некую новую логику отношений
с фактической действительностью. Она как мощный интел­
лектуальный объект, создающий своего рода гравитационное
поле в интеллектуальном пространстве, как бы перекраивает
реальность под себя.
Разумеется, все это достаточно условно, но безусловным
фактом является то, что теперь — измененная так — конфи­
гурация нашего интеллектуального пространства уже сама по
138 методология

себе является фактором некоего системного внутреннего иска­


жения. Мы превращаемся в заложников этого знания, которое
прежде, образно говоря, открывало нам глаза на происходя­
щее (на самом деле), а теперь уже не обладает прежней силой
«прозрения», не вызывает прежнего эффекта осознания (ви­
дения). То есть в каком-то смысле, став частью мира нашей
интеллектуальной функции, эта реконструкция как бы теряет
и свою прежнюю силу — девальвируется, профанируется, пре­
вращается в «очевидность», выпадающую таким образом из
фактической работы интеллектуальной функции как таковой.
Она — эта «схема» («модель», «теория») в некотором роде
закостеневает, превращается в памятник самой себе, что, по
существу, лишает нашу интеллектуальную функцию контак­
та с фактической реальностью. И мы уже даже не можем от­
ветить на вопрос — о чем мы говорим на самом деле, когда
говорим, например, о «дарвиновской революции»? Сама эта
реконструкция фактической реальности, прокручивая, по су­
ществу, через себя содержание, образно говоря, перегорает,
подобно звездному объекту, расходует свой энергетический
ресурс, превращаясь, таким образом, то ли в остывающего
«белого карлика», то ли в активно коллапсирующую внутрь
самой себя «черную дыру».
Вот почему так важно понимать, во-первых, необходи­
мость перманентно осознавать несоответствие представлений
о реальности самой фактической реальности, а во-вторых, аб­
сурдность попыток найти «окончательное знание», прийти
к «последнему ответу», «познать что-то навсегда». Наш интел­
лектуальный аппарат по самой природе — исследовательский
инструмент, а не устройство для производства и хранения веч­
ных и окончательных истин. Подвергать свои представления
о реальности постоянному сомнению, регулярному пересмотру
и радикализации — это в высшей степени важная задача. То,
что вдруг стало казаться нам «таким понятным», «таким оче­
видным», в действительности просто утеряло контакт с факти­
ческой реальностью. И поэтому мы, понимая это методологиче­
ски, должны прибегать к этой постоянной и целенаправленной
рекурсивной способности нашей интеллектуальной функции —
способности возвращаться к пройденному и пересматривать
его заново, в каком-то смысле — буквально переделывать.
методология мышления, черновик 139

Новая «схема», новое «прозрение», возникающие при та­


ком подходе — через сомнение, вопрошание (о том, что проис­
ходит на самом деле) и радикализацию, — вовсе не обязательно
отменяют предыдущее знание, признают его полностью оши­
бочным, развенчивают как ложное. Но совершенно точно —
этот новый взгляд, обусловленный нарождением новой рекон­
струкции фактической реальности, заставляет нас и самб это
устоявшееся знание увидеть теперь иначе. В случае с «дарви­
новской эволюцией», например, такой «схемой-прозрением»,
перестроившей наши устоявшиеся к определенному моменту
представления об эволюции, стала идея «эгоистичного гена»,
не просто «выдвинутая», а в каком-то смысле буквально об­
наруженная Ричардом Докинзом. Сама эта идея уже была,
в некотором смысле, имплицитно скрыта в дарвиновском уче­
нии (в конце концов, как-то же нужно было объяснить меха­
нику «отбора» на генетическом уровне), но представление,
которое рождает в нас «теория Дарвина», и представление,
данное нам «теорией Докинза» — это представление о двух,
в каком-то смысле, разных реальностях.
Но если «дарвиновская теория» под воздействием «докин-
зовской», по существу, превращается в «белого карлика», то,
например, «психоаналитическая теория» претерпевает куда
более значительную трансформацию, приводящую, скорее,
уже к состоянию «черной дыры». Да, изначальное «прозрение»
Зигмунда Фрейда было и в необходимой степени радикальным,
и — очевидно — оказалось эффективной реконструкцией фак­
тической реальности «истерических расстройств».
Фрейд выдвигает инварианты «бессознательного» и «вы­
теснения», показывает, что некие наши переживания, не бу­
дучи осознанными в должной степени, способны порождать
такие психические эффекты, как «истерические конверсии»,
«невротические страхи» и т. д. К этим специфическим инва­
риантам «второго уровня» были добавлены соответствующие
содержательные универсалии — «сексуальные влечения», со­
циальная, по происхождению, но интроецированная субъек­
том «цензура», «принцип реальности», «перенос», «сопро­
тивление» и т. д. и т. п.
Но дальше он совершает методологическую по суще­
ству ошибку, утверждая, в каком-то смысле, эти инвариан­
140 методология

ты и универсалии «второго уровня» в качестве инвариантов


и универсалий « первого уровня ». Вторым уровнем в его теории
становятся «сновидения», «оговорки», «ассоциации» и т. д. —
именно их 3. Фрейд предлагает считать содержательной ре­
альностью психической травмы, что является достаточно гру­
бым теоретическим допущением и никак не согласовывает­
ся с фактической реальностью. Третьим уровнем становится
сложная сеть теоретических представлений о влечении сына
к матери, страхе кастрации, господствующих в нас силах «вле­
чения к жизни» и «влечения к смерти», что, в совокупности
и в конечном итоге, раздавливает изначальный, так сказать,
«инсайт» реальности, сворачивая всю эту систему реконструк­
ции фактической реальности в «черную дыру» некогда попу­
лярных представлений.
ЗА
КАЮ
ЧЕ
НИЕ
142 заключение

Не только нелепо, но и невозможно создать подлинно на­


учную дисциплину, которая была бы лишена внятной прак­
тической направленности. Данный прагматизм, впрочем, это
не столько вопрос целесообразности, сколько самого существа
науки — не обращаясь непосредственно к практике, мы не мо­
жем адекватно реконструировать фактическую реальность,
а лишь создадим «еще какие-то», в череде других, представ­
ления о реальности, что, как мы понимаем, лишено всякого
смысла. Таким образом, практика необходима научной дисци­
плине вовсе не для обоснования ее затрат на соответствующие
исследования, а потому что только практика и может поверять
состоятельность наших моделей фактической реальности.
Таким образом, нам не следует думать о методологии про­
сто как о «методологии познания» или даже о «методологии
мышления» как такового (в общепсихологическом смысле).
Мы должны понимать под методологией фактические спо­
собы создания инструментов, обеспечивающих нам наиболее
эффективное взаимодействие с фактической реальностью. По
сути, речь идет о способах создания таких интеллектуальных
объектов, которые позволяют нам с максимальной эффектив­
ностью реконструировать фактическую реальность. Причем
именно сама успешность соответствующего методологическо­
го инструментария, используемого при решении конкретных
задач, и является единственным критерием целесообразности
той или иной модели реальности.
Действительность — это всегда и только интеллектуаль­
ные объекты, а все, с чем мы в принципе имеем дело, — это
интеллектуальные объекты. Из этого следует единственный
вывод: методология работы с интеллектуальными объектами —
и есть наша цель.

***
Когда я садился за этот текст пару недель назад, каза­
лось, мне предстоит свернуть гору. Но вот текст написан,
я оборачиваюсь назад и вижу, что мне удалось сдвинуть с места
лишь маленький камушек. Понятно, что впереди по-прежне­
му сплошные горные хребты... Но я утешаю себя — теперь, по
крайней мере, понятно, из чего они состоят.
что
ТАКОЕ
МЫШ
АЕНИЕ
НАБ
РОС
КИ
от
АВ
ТО
РА
[что следует называть собственно «мышлением
от автора 145

Наивно было бы полагать, что мы можем дать удов­


летворительное определение понятию «мышление». Следуя
этим путем, мы в лучшем случае сформулируем лишь некое
непрактичное представление «о мышлении». Но от подобно­
го определения, даже если мы им, в конце концов, удовлетво­
римся, будет мало проку.
Нам необходим инструмент, точнее даже — инструкция
к инструменту, который мы уже, очевидно, как-то имеем, но
не вполне понимаем, как же им правильно (с максимальной
эффективностью) пользоваться.
Без этой инструкции само мышление (мышление как
инструмент) не является еще мышлением в строгом смысле
этого слова. Так что эта инструкция — не просто «правила
пользования» мышлением, она, по существу, должна букваль­
но создать мышление в качестве инструмента, придать мыш­
лению статус собственно мышления.
Более того, по всей видимости, в результате этого иссле­
дования мы получим не одно «мышление», а несколько раз­
ных типов мышления. Точнее говоря, нам предстоит понять,
каким образом нечто, что следует называть собственно
«мышлением», может работать в разных режимах — то есть
с использованием разных дополнительных средств (языка,
образов, схем, инвариантов и т. д.).
Впрочем, прежде нам нужно выделить мыслительный
процесс (в строгом смысле этого слова) из всех иных форм
психической деятельности, которых, судя по всему, немало, —
показать, что на самом деле мышлением не является. Мы
таким образом должны очертить область, где происходит то,
что следует называть собственно «мышлением». Не опреде­
лить ее, а именно показать это от противного — показать, по­
чему нечто не является мышлением и должно быть отставле­
но, если мы хотим думать мышление как таковое.
В конечном счете мы отвечаем на вопрос: что есть «мыш­
ление» на самом деле? Что есть собственно «мышление»? Как
думать свое мышление?
Часть первая:

ИНТЕАЛЕК
ТУАЛЬ НАЯ
АКТИВ
ность,
мыш
АЕНИЕ
И
«ТОТ, КТО
ДУМАЕТ»...
§1
1. Мышление, конечно, является интеллектуальной ак­
тивностью, однако лишь малая и лишь весьма специфическая
часть интеллектуальной активности может считаться соб­
ственно мышлением.

2. Интеллектуальная активность — это, строго говоря, лю­


бая работа интеллектуальной функции с любыми интеллекту­
альными объектами (что бы это ни значило).
Интеллектуальные объекты — есть нечто, что психи­
ка (или любой другой агент, работающий с информацией)
определяет в качестве некой целостности (как целое), годя­
щейся для того, чтобы с ней могла работать интеллектуаль­
ная функция.
Интеллектуальная функция — это любые операции,
которые психика (или любой другой агент, работающий
с информацией) способна совершать с интеллектуальными
объектами: производство, соотнесение, преобразование, ис­
пользование в моделировании и т. д.
3. Интеллектуальная активность — это любая работа с ин­
формацией.
Однако слово «информация», полагаю, не самое удачное,
поскольку само по себе нуждается в каком-то внятном опре­
делении, получить которое весьма затруднительно. Мы будем
для простоты понимать под «информацией» всякое состояние
материального мира, способное сообщать реципиенту инфор-
маци и о чем-то другом, кроме непосредственно себя самого.

4. За скобками, понятно, остается вопрос о том, кто и как


способен это сообщение (информационное сообщение) считы­
вать — этот загадочный «реципиент информации». Тогда как
именно этот вопрос и является, по существу, ключевым: ведь
сама эта способность видеть в чем-то одном свидетельство
чего-то другого — и есть, собственно, производство информа­
ции. Информация, иными словами, не является информацией
как таковой до тех пор, пока она не стала информацией для
кого-то. Она в такой ситуации — лишь какое-то состояние ма­
териального мира и не более того.
148 что такое мышление? наброски

5. Само же по себе это «состояние материального мира»


(могущее быть информацией лишь при наличии того, кто спо­
собен ее в таком качестве воспринять) ни в каком «субъекте»
совершенно не нуждается1.
Более того, с этими «состояниями» могут происходить
любые изменения и тогда, когда за этими изменениями «ни­
кто не следит».
Причем это касается не только «внешней» по отношению
к нам информации (если мы говорим о человеке), но и, напри­
мер, наших собственных воспоминаний, которые изменяются
со временем под влиянием тех или иных обстоятельств, более
поздних опытов и переживаний.

6. Отсюда возникает вопрос: можем ли мы считать резуль­


татом интеллектуальной активности те изменения в инфор­
мации, которые происходят без всякого участия этого «некто»
(кем бы он ни был)?
Условно говоря, если сегодня информация (опре­
деленное наблюдателем состояние материального мира)
одна, а завтра она станет другой (то есть данное состояние
материального мира изменится), и это произойдет без уча­
стия наблюдателя (то есть он зафиксирует одно состояние,
а затем другое, но не сам процесс изменения состояния ма­
териального мира) — будет ли это изменение результатом
интеллектуальной активности?
Фиксируя отдельные точки графика, а не саму линию
графика (то есть не предельно все его точки), мы будем иметь
лишь какие-то точки одного графика, через которые можно
построить и другой график.

7. Таким образом, мы не должны думать об интел­


лектуальной активности как о некоем сквозном процессе. Об­
разно говоря, мы (или кто-либо другой в качестве наблюда­
теля) лишь схватываем своей интеллектуальной активностью
различные состояния материального мира в разных точках.
Это как с отдельными кадрами кинопленки: каждый из
них дан нам в качестве фиксированного изображения, а мета­

1. Подумай , например, о генетической информации


или физической основе радиоуглеродного анализа .
интеллектуальная активность и “тот; кто думает”.. 149

морфозу перехода из одного изображения в другое наш психи­


ческий аппарат просто придумывает. При этом мы находимся
в полной уверенности, что имеем динамичное изображение,
видим «процесс изменений»2.
Уверенность, что интеллектуальная активность свиде­
тельствует «процесс», а не череду состояний, ошибочна. Наи­
вно думать, таким образом, что интеллектуальная активность
(на всех ее уровнях организации, любой степени сложности
и в любых ее возможных режимах) способна предложить нам
непротиворечивую картину реальности.

8. По существу, любой агент, работающий с информацией


(будь то биологический мозг или компьютер), осуществляет
интеллектуальную активность.
Однако если в случае компьютерных систем мы хоро­
шо понимаем, какого рода интеллектуальная функция (про­
грамма) работает с интеллектуальными объектами (целыми
информации) и как именно она это делает3, то вот в случае
биологического мозга наше понимание интеллектуальной
функции пока прояснено недостаточно.

9. Более того, пока не вполне понятно — можем ли мы


вообще уподобить феномен интеллектуальной функции,
присущий нашему биологическому мозгу, компьютерной
программе как таковой? И та, и другая, по всей видимости,
представляет собой некий алгоритм. Но вопрос в логике рабо­
ты этого алгоритма.
Можно предположить, что особенность биологического
мозга состоит в том, что компьютерная программа работает
с состояниями материального мира как таковыми, а он на ка­
ком-то уровне своей организации имеет дело и с самими со­
стояниями материального мира, и с ними же, но уже в каче­
стве информации (когда эти состояния материального мира
сообщают нам о чем-то еще, кроме себя самих)
Этим я хочу сказать, что биологический мозг несет в себе
некое состояние материального мира (сам по существу является

2. Подумай, как в него вписывается «25-й кадр», и вписывается ли он в него вообще.


3. Впрочем, не уверен, что то же самое можно сказать
о самообучающемся искусственном интеллекте.
150 что такое мышление? наброски

этими состояниями)4, но одновременно с этим производит


и некую информацию об этих состояниях материального
мира. При этом и то и другое — то есть и сами эти состояния,
и информация о них — непосредственно и «одновременно»
участвуют в создании им интеллектуальных объектов. Они
участвуют как бы, в каком-то смысле, «на равных».
Иными словами, я не думаю, что дело может обстоять так,
что вот есть уровень состояний материального мира (опреде­
ленное состояние биологического субстрата нервной систе­
мы), а вот есть «информация» — некая производная от этих со­
стояний, которая существует в своем регистре реальности, как
бы сама по себе. Вероятно, нам только так кажется (удобно так
думать), что это два разных — «параллельных друг другу» —
уровня, а на самом деле никакой границы между ними нет.
С другой стороны, в некотором смысле «качественно», несмо­
тря на отсутствие границы, они могут быть совершенно отличны,
что, впрочем, не будет мешать им взаимодействовать, оказывать
какое-то взаимовлияние, но так, что об этом нельзя знать.
Точнее, об этом можно будет знать как-то, если ана­
лизировать это «удвоение» с позиций состояний матери­
ального мира, и как-то, если анализировать его с позиций
информации о состояниях материального мира, но каждому
такому «анализу» будет чего-то недоставать, что-то всегда бу­
дет оставаться упущенным.

10. То есть в работе интеллектуальной функции биологи­


ческого мозга происходит своего рода весьма специфическое
«удвоение» содержания (что, впрочем, нельзя понимать стро­
го математически, а скорее, качественно). Собственно, эта, ус­
ловно говоря, удвоенная структура интеллектуальных объек­
тов биологического мозга и определяет, вероятно, специфику
его интеллектуальной функции.
Когда я говорю, что такое «удвоение» нельзя понимать просто
математически (арифметически?), я думаю о двух следующих вещах.

4.Под «состоянием материального мира биологического мозга» можно понимать разные


вещи в зависимости от исповедуемых теоретических концептов: например, возбудимость
нервных клеток, кортикальные колонки, нейронные ансамбли, динамические стереотипы,
доминанты, функциональные системы акцептора результата действия, гетерохимические
генераторы паттернов поведения и т. д. и т. п.
интеллектуальная активность и “тот, кто думает" 151

Во-первых, далеко не все (а вероятно, лишь их малая


часть) состояния материального мира биологического суб­
страта мозга так «удваиваются», превращаясь еще и в инфор­
мацию (поскольку для этого удвоения необходим какой-то ус­
ловный «наблюдатель» — этот «кто-то», см. п. 4).
То есть что-то может «удваиваться» в нашем мозге, ста­
новясь еще и информацией о состояниях его материального
мира, а что-то — нет. При этом это «что-то» не перестает
оказывать влияние на возникающие области «удвоения», на
характер этого удвоения — и на соответствующее состояние
материального мира, и на «наблюдателя», для которого оно
является еще чем-то, кроме себя.
Во-вторых, поскольку функционирование мозга органи­
зовано не линейно, мы никогда не можем быть уверены, что
этот «кто-то», «удваивающий» то или иное состояние матери­
ального мира моего мозга, один. Вполне возможно, что одно
и то же состояние материального мира биологического мозга
может «удваиваться» одновременно и неоднократно — многи­
ми «кто-то» (производными других «удвоений», например).
Таким образом, в каждом «отдельном» уравнении такого
рода может оказаться большее число элементов, чем кажется
(если думать о понятии «удвоения» формально), а именно —
само данное состояние материального мира и информацияо нем
от каждого из «наблюдателей», вовлеченных в этот процесс, чье
число нам неизвестно. Причем «в следующее мгновение», воз­
можно, составляющие «уравнения» («формулы»?) будут уже
другими, а потому и «итог» этого «удвоения» будет иным.

11. Таким образом, не существует жесткого, определенно­


го отношения между тем, каково в действительности какое-то
материальное состояние (из множества) нашего биологиче­
ского мозга, и тем, какую информацию об этом состоянии
имеет «кто-то» (в этом же мозге), для кого это состояние явля­
ется и еще чем-то, кроме него самого.
Иными словами, интеллектуальная функция био­
логического мозга всегда имеет дело с чем-то (специфическим
интеллектуальным объектом), что может быть в этот же самый
момент и еще чем-то, причем эти «два» содержания данного
интеллектуального объекта могут быть ничем более не связаны
152 что такое мышление? наброски

между собой, кроме как этой установленной, привнесенной


мною (кем бы я ни был) сюда связью.

12. Сама эта специфическая двухмерность интел­


лектуальных объектов биологического мозга — это не про­
сто «еще одно измерение», «такое же, но еще одно». Учиты­
вая характер производства указанной связи, это может быть
и совсем (условно говоря, качественно) другое измерение.
Предельно образно — связь мокрого с круглым, веселого с тя­
желым, абстрактного с дробным.

При этом, очень условно говоря, ситуация выглядит не


так, что, мол, когда я говорю «это», я подразумеваю «вот это».
А скорее, так — когда я говорю «это», то думаю я «вот это»,
или же — когда я актуализирую «это», то актуализируется еще
и «вот это». То есть тут не однозначная связь, а скорее, некая
специфическая зависимость.

13. С другой стороны, произвольность этой связи «двух»


измерений интеллектуальных объектов, специфичных для
биологического мозга, не может быть бесконечно произ­
вольной. Она, по всей видимости, тоже продиктована чем-то,
а именно — соотнесением содержаний тех «вторых» измере­
ний разных интеллектуальных объектов друг с другом.
Таким образом, если мы говорим, что интеллектуальные
объекты в «первом» их «измерении» могут быть организованы
интеллектуальной функцией по определенному программному
алгоритму, то вероятно, что в этом «втором измерении» тоже
есть какая-то своя «программная» логика. И по всей видимости,
особенность интеллектуальной функции биологического мозга
и состоит в том, что она способна одновременно «просчитывать»
эти два различных, но как-то соотнесенных друг с другом уровня.

14. Вряд ли можно говорить, что мы здесь имеем дело


с некой программой программ, это было бы странным упрощением.
Скорее, мы должны говорить о двух самостоятельных как бы про­
граммах с разными содержаниями, которые как-то координируют­
ся между собой и не существуют отдельно друг от друга (по крайней
мере, «вторая» без «первой» точно существовать не может).
интеллектуальная активность и ‘тот, кто думает"... 153

Возможно, именно воспроизведение этого принципа по­


зволит разработчикам искусственного интеллекта действи­
тельно уподобить его (в принципиальном строении) интеллек­
туальности биологического мозга, смоделировать, так сказать,
его специфическую интеллектуальную функцию5.

15. Интеллектуальная функция биологического мозга,


вероятно, создает что-то вроде еще одного — условно говоря,
«третьего» — измерения в этой системе:
• программа, обусловливающая отношения содержаний
состояний материального мира («первое измерение»);
• программа, обусловливающая отношение содержаний
того, что эти состояния материального мира значат для
наблюдателя («реципиента информации»), кроме себя
самих («второе измерение»);
• и программа, обусловливающая взаимоотношение
этих двух первых программ («третье измерение»).

Впрочем, надо всегда подчеркивать, что понятие «измере­


ние» в данном случае — это скорее дополнительные регистры,
нежели некая «еще одна плоскость». Если мы говорим «плоско­
сти», то начинаем думать про проекции некоего объекта на допол­
нительные поверхности, но у нас нет интеллектуального объекта,
который проецируется куда-то, у нас есть несколько областей,
проекции откуда и сходятся в нем, этим его, по сути, и образуя.
Сам он — этот интеллектуальный объект — является про­
изводным этих проекций из разных областей, чем-то, что воз­
никает на пересечении этих, образно говоря, «излучений» из
разных сфер. Не он проецируется на экран, а несколько плаз­
менных экранов кинотеатра образуют какую-то игру света
в зале — там, где сидит зритель.

5. Впрочем, тут встает вопрос: правильно ли вообще создателям искусственного интел­


лекта пытаться воспроизводить именно эту модель интеллекта, учитывая представленную
здесь значительную степень неопределенности и случайности в действиях системы при
принятии ею решений? Множественные и неизбежные ошибки конкретного человеческого
интеллекта ограничиваются деятельностью других носителей интеллекта, то есть отбор
результирующего решения осуществляется уже на уровне социального взаимодействия,
и это своего рода внешний предохранитель от последствий ошибочных решений конкрет­
ного человеческого интеллекта . В случае же искусственного интеллекта такого естествен­
ного ограничителя может и не обнаружиться.
154 что такое мышление? наброски

§2
16. Мы вряд ли будем возражать против утверждения, что
компьютер осуществляет некую интеллектуальную актив­
ность (именно в этом смысле мы и говорим про «искусствен­
ный интеллект»). Однако сказать, что он «думает», нельзя
(если, конечно, это не метафора, которой любят пользоваться
программисты).
Мы не можем (по крайней мере, пока) признать, что ком­
пьютер «мыслит». Мы скажем, что он «считает», «просчиты­
вает», следуя определенным правилам, программам, которые
придуманы за него, но это не он сам так «думает».

17. Впрочем, разве мы можем быть уверены, что наш био­


логический мозг всегда «думает» сам, а не понуждаем к этому
определенными предустановленными в нем «программами»?
Очевидно, что большая часть его интеллектуальной активно­
сти запрограммирована — генетически и научением.
То, как биологический мозг, например, собирает единич­
ные раздражители в некий визуальный образ (видимый мною
предмет), — это, по сути, программное действие. По крайней
мере, я об этом сознательно не «думаю», это происходит, об­
разно говоря, «в обход меня».
Оборонительная реакция на громкий звук — это тоже
программа в том смысле, что эта реакция не является «моим
действием», это действие моего мозга — предустановленная
в нем генетически программа. Рефлекторное одергивание
руки от горячего предмета — это не моя реакция, даже чувство
боли я почувствую позже, нежели одерну руку. Это просто эле­
ментарный рефлекс, который я, конечно, могу затем осмыс­
лить, но могу и не осмыслять.
Декапитированная лягушка способна плыть, если вы бро­
сите ее в воду, но она уже никогда не узнает об этом.

18. То, что я различаю буквы, которые появляются сейчас на


экране моего компьютера, так, а не иначе (букву А, например, как
букву А, а букву Б как букву Б), это тоже программа, хотя и выу­
ченная. Я не задавался соответствующим вопросом сознательно
и целенаправленно, я просто увидел это (эти раздражители) так.
интеллектуальная активность и "тот, кто думает"... 155

Впрочем, я постоянно совершаю и куда более сложные


действия (по существу, конечно, интеллектуальные) как бы
«на автомате», то есть совершенно над этим не задумываясь
(например, когда выравниваю колеса автомобиля, перестраи­
ваясь на нем из одного ряда в другой).

19. И даже если я задумываюсь над какими-то своими


действиями, например, умножая 12 на 12, разве не реализует
в этот момент мой мозг уже имеющуюся в нем «программу»
умножения? То есть насколько это действие является соб­
ственно моим? Мог бы я совершить его сам, если бы соответ­
ствующая «программа» в моем мозге отсутствовала?

20. Вопрос, соответственно, стоит таким образом: чем бу­


дет в данном случае принципиально отличаться компьютер,
реализующий определенную программу, от биологического
мозга, который решает ту или иную задачу, используя преду­
становленные в нем, посредством генетической детермина­
ции или научения, алгоритмы?
Думает ли наш биологический мозг в данных случаях
«сам», или за него «думают» эти алгоритмы?

21. При этом понятно, что алгоритмы, конечно, не могут


«думать», они лишь актуализируются под действием некоего
стимула и, так сказать, проворачиваются, используя соответ­
ствующее содержание и производя, по существу, уже имею­
щийся результат.
Субъективно мне может казаться, что это «я так подумал».
Но если это сделал собственно я, а не эти алгоритмы, то я, со­
ответственно, должен иметь способность совершить это же
действие другим способом. Но, как выясняется, это зачастую
абсолютно невозможно.

22. Если я сам понимаю буквы родного мне языка, а не


соответствующие алгоритмы (программы) моего мозга, то
почему бы, например, мне не понять знаки или предложения
китайского языка, который мне неизвестен? Очевидно, что
я не могу этого сделать, потому что во мне нет соответствую­
щей программы (алгоритма).
156 что такое мышление? наброски

То есть я могу даже знать, что это буквы, а то, во что они
складываются, — слова или предложения, что это язык. Но
пока во мне не сформирована программа, которая позволит
мне знать, что эти знаки значат, я смотрю на них лишь как на
определенные состояния материального мира, и не более того.
Хотя, конечно, то, что я узнаю в иероглифах «буквы» («не­
что вроде букв»), — это, конечно, тоже такая специфическая
и выученная мною программа.

23. Впрочем, я даже вряд ли смогу отличить китайские


иероглифы от японских, пока меня этому не научат. Но когда
меня этому научат, буду ли это знать я, или это будет знать
мой мозг, или просто какая-то его часть, которую я называю
здесь «программой» или «алгоритмом»?
И что такое «мозг, который знает», если он не «тот, кто
думает», а тот, кто просто механически выполняет какие-то
программы? И что может знать сама «программа»?

24. На входе системы — раздражитель (может быть, ка­


кой-то внутренний стимул), далее включается программа, и
эта программа дает мне некое знание, которое она же и пре­
вратила из информации одного вида в информацию другого
вида. То есть она механически, по заданному алгоритму, пре­
образовала одно состояние материального мира (например,
воспринятый моим мозгом раздражитель) в другое (активи­
зация нейронных ансамблей, которые отвечают в моем мозге,
например, за понимание языка). Где здесь мышление?
Не считаем же мы, что лист растения думает фотосинтезом
и зеленеет. Нет, в нем просто происходит то, что происходит.
Да, мы, наверное, можем счесть этот процесс информацион­
ным, но таковым он будет только для того, кто способен так
воспринять эти состояния материального мира — мол, уве­
личивающаяся зеленость листа свидетельствует о процессах
фотосинтеза в нем. Но это в любом случае не будет иметь отно­
шения к тому, что произошло на самом деле.

25. Итак, вполне очевидно, что некие действия с ин­


теллектуальными объектами (целыми информации) мо­
гут осуществляться (и в большом количестве осуществля­
интеллектуальная активность и ‘тот, кто думает’... 157

ются) без моего участия как сознательного и сознающего


свое поведение существа.
В таком случае это как бы не мое действие (например,
какой-то не зависящий от моего сознательного контроля пси­
хический автоматизм). Мы же вряд ли можем признать воз­
можность существования мышления без кого-то, кто это мыш­
ление производит (без того, кто думает).

26. Нет сомнений, что во сне я утрачиваю сознательный


контроль над своим поведением. Однако это совершенно не ме­
шает моему мозгу создавать сновидения, которые, конечно, яв­
ляются результатом работы моей интеллектуальной функции.
Более того, это могут быть сновидения, в которых я явля­
юсь активным действующим лицом, переживаю определен­
ные эмоции, что-то думаю и т. д. Но сложно будет признать
все это мышлением — это интеллектуальная активность,
и немногим более того.

27. Впрочем, мы вряд ли сможем найти существенные от­


личия между своими сновидениями и тем состоянием «потока
сознания», в котором мы пребываем большую часть времени,
пока бодрствуем.
В момент, когда мы не озадачены решением какого-то
конкретного и определенно поставленного вопроса (воз­
можно, и нами самими), работа нашей интеллектуальной
функции не останавливается — мы продолжаем «думать»,
хотя это «думать» опять-таки сложно считать собственно
«мышлением».
Поток подобных неконтролируемых нами «раз­
мышлений», по существу, являет собой игру ассоциаций, под­
талкиваемых изнутри нерешенностью (незавершенностью)
каких-то ситуаций, а извне — случайной, в сущности, внешней
стимуляцией.
Фокус нашего внимания переключается с одного психическо­
го содержания на другое не потому, что мы так решили, а потому,
что сам наш мозг оказался сейчас в состоянии, когда одно психи­
ческое содержание оказалось для него существеннее другого6.

6. Это такая спонтанная игра доминант по А. А. Ухтомскому, обусловленная актуальными


внешними и внутренними влияниями.
158 что такое мышление? наброски

28. Наличие «того, кто думает», несомненно, важный


факт (важное условие определения мышления), но он вовсе
не так уж очевиден и точно недостаточен.
Неочевиден он потому, что граница, отделяющая мое со­
знательное и мое же неосознанное действие, условна и под­
вижна (многое зависит от фокуса внимания, актуальной до-
минаты и т. д.), а недостаточен он потому, что келеровская
обезьяна, например, является, очевидно, мыслящим агентом
(тем, кто думает), но мы все-таки не готовы признать ее мыс­
лящей в полном смысле этого слова.

29. Представим себе келеровскую обезьяну.


Методом проб и ошибок она пыталась достать банан, под­
вешенный экспериментатором на недосягаемую для нее вы­
соту. Она перепробовала множество предметов: перещупала
и попередвигала ящики, поразмахивала палками и другими
подручными инструментами.
Далее она отстраняется, смотрит какое-то время на эти
предметы со стороны — и потом вдруг резко встает, составляет
ящики в правильной для достижения желаемого результата
последовательности, берет палку, забирается на эту пирамиду
и сбивает банан.
Внутри ее психического пространства палка, ящики, ба­
нан и т. д. представляют собой некие интеллектуальные объ­
екты, которые она свела с помощью своей интеллектуальной
функции в некий новый интеллектуальный объект, в некую
схему и реализовала ее на практике.
Она сделала это, в некотором смысле, вполне сознательно
и уж точно целенаправленно, то есть вроде как «думала». Но
мы не соглашаемся с тем, что у нее есть наше мышление.

§3
30. Не меньшей проблемой оказывается для нас и «мыш­
ление» ребенка, который еще не обладает самосознанием
и собственным «я» (то есть примерно до возраста трех лет).
Должны ли мы отказать ему в способности «думать»?
Очевидно, что он совершает огромный объем интеллек­
туальной активности. Очевидно, что он в значительной части
интеллектуальная активность и “тот, кто думает" 159

случаев действует целенаправленно и, надо полагать, в ка­


ком-то смысле осознанно.
Очевидно, наконец, что ребенок есть как действующее
лицо, а его мозг является активным деятелем, и вся его интел­
лектуальная активность соотносится с ним самим, притом что
никакого «я» (в привычном для нас понимании) у него пока
еще нет.
Кто является действительным агентом его «мышления»?
Является ли его интеллектуальная активность (чрезвычайной,
надо сказать, интенсивности) действительным мышлением?

31. Отсутствие полноценного самосознания и отсутствие


во внутреннем пространстве ребенка понятия о собственном
«я» совершенно не мешают ему производить сложнейшую ин­
теллектуальную деятельность. Более того, уже в этот период
он не только активно осваивает язык, но и вполне осмыслен­
но, заметим, им пользуется.
Впрочем, мы не можем быть уверены, что язык, которым
на данном этапе пользуется ребенок, — это тот же язык, каким
его знаем мы. Однако нет сомнений, что именно благодаря
языку (даже такому, весьма примитивному и специфичному)
ребенок получает возможность целенаправленно и в каком-то
смысле сознательно оперировать интеллектуальными объек­
тами внутри пространства своей психики.
То есть его интеллектуальная активность уже не является
в полной мере спонтанной, движимой лишь валом внешних
и внутренних раздражителей. Он действует от себя, по суще­
ству, однако себя еще не осознавая. Он, по факту, активный
деятель, который, впрочем, не может определить себя в каче­
стве такового. Он просто деятель, и все.

32. Но кто тогда — в случае ребенка до трех лет — в нем


мыслит? Или мы должны отказать ему в мышлении, основы­
ваясь на том факте, что в нем, вроде как, еще нет «того, кто
думает»? То есть оно должно, вероятно, появиться у него поз­
же? Но если позже, то когда — в 7 лет, в ю, в i8 или 21 год?
И чем это появление будет ознаменовано? Как мы узнаем, что
он начал делать что-то — «думать» — принципиально иначе,
нежели он делал это прежде?
160 что такое мышление? наброски

И в чем же будет состоять на деле то существенное «до­


полнение» к интеллектуальной деятельности ребенка, кото­
рое даст ему последующее появление у него рефлексирующего
самосознания и представление о собственном «я»?
Каким образом появление этих «нечто» в пространстве
его психики (наравне с массой других «нечто» в ней уже су­
ществующих) превратит его интеллектуальную активность
в подлинное мышление? Произойдет ли это на самом деле?

33. При этом, вероятно, следует уточнить, что и «рефлек­


сирующее самосознание» и представление о собственном лич­
ностном «я», когда они все-таки в голове ребенка образуются,
будут на деле представлять собой просто «еще какие-то» ин­
теллектуальные объекты, сосуществующие здесь — в его голо­
ве — наравне с огромной массой других, по существу, совер­
шенно идентичных интеллектуальных объектов7.
Появившиеся у ребенка «самосознание» и «я» не способ­
ны произвести в его голове никакой революции. Они ничего
специфическим образом в его мозгу не объединят, ничто ни
к какому центру не стянут. Вся перемена по большому счету
только в присвоении этому личностному «я» уже существу­
ющих функций: то, что раньше было просто «лучом осоз­
нанного внимания», станет «лучом его осознанного внима­
ния».

34. Итак, не переоцениваем ли мы значение появления


во внутреннем пространстве нашей психики этих специфиче­
ских, как нам кажется, интеллектуальных объектов: «я», «са­
мосознание», «рефлексия» и т. д.?
Механизмы «обратной связи», например, существовали
в психике и до этого, а то, что теперь эта «обратная связь»
апеллирует и к каким-то понятиям, работает между этими по­
нятиями — что это, в сущности, нам дает? Или, например, «я».
Всегда же был тот, кто действует — какая разница, сознавал он
себя или нет, если в его внутреннем психическом пространстве
все равно происходила какая-то работа с интеллектуальными
объектами?

7. «Идентичных», в данном случае — в смысле самого устройства и свойств интеллек­


туальных объектов как таковых.
интеллектуальная активность и 'тот, кто думает" 161

Является ли, на самом деле, «добавка» этих специ­


фических — «личностных» — интеллектуальных объектов
к общей массе других столь значительным событием? Ины­
ми словами, такое ли уж большое значение имеет для нашего
мышления то, что в нем вроде как обнаружился «тот, кто
думает, что он думает»?

35. У Людвига Витгенштейна есть такой образ: «Предложе­


ния, которые для меня несомненны, я не заучиваю специально.
Я могу обнаружить их потом, как ось, вокруг которой вращается
тело. Эта ось не фиксирована, то есть не закреплена жестко, но
движение вокруг нее определяет ее неподвижность»8.
Например, когда мне говорят, что Наполеон столько-то
лет назад что-то делал под Аустерлицем, я не думаю о том, что
Земля в этот момент уже существовала, поскольку знание это­
го факта уже как бы имплицитно включено мною в утвержде­
ние о Наполеоне.
Однако, в действительности, это включение моего знания
о существовании Земли в мое знание о проделках Наполеона,
несмотря на всю его кажущуюся имплицитность, происходит
постфактум. И то лишь только в том случае, если я окажусь ка­
ким-то образом этим вопросом озадачен, например, если кто-то
спросит меня: «А разве Земля в это время уже существовала?».

36. Кажется, что мое знание о существовании Земли пред­


шествует всякому моему знанию о том, что на этой Земле про­
изошло. Но это иллюзия. Для того чтобы рассуждать о том,
что случилось на Земле, мне вовсе не нужно думать о том,
что она сама по себе вообще имеет какую-то историю. У меня
и вовсе может не быть такой идеи — мол, была она когда-то
или не была.
Однако если меня спросят, то я, вероятно, скажу, что да,
я знаю о том, что Земля очевидно существовала и до того, как
данное событие на ней произошло. Но знал ли я (точнее —
думал ли) об этом до того, как меня спросили? Вероятно, нет.
Уж точно я не думал об этом факте в связи с проделками
Наполеона.

8. Витгенштейн Л., «О достоверно сти», п. 152.


162 что такое мышление? наброски

37. Так же и с нашим «я»: оно как бы имплицитно при­


сутствует в нашем мышлении, но в большинстве случаев, на
самом-то деле, вносится в него постфактум.
«И когда это случилось, я подумал, что...» Слово «я»
в данном случае может оказаться вовсе не смысловой конструк­
цией, а сугубо техническим приемом, помогающим мне создать
в голове моего собеседника соответствующий нарратив. Или
больше того, помогающий мне самому создать нарратив о себе —
увидеть ту «ось тела», которой на самом деле нет.

38. Остановите вращающееся тело — что вы скажете о его


оси? Сама эта ось — лишь иллюзия, существование которой
обусловлено фактом вращения тела. Вполне возможно, что
мы считаем свое «я» существующим лишь потому, что вокруг
него вращается «тело» событий, действий и мыслей.
А ребенку просто требуется определенное время, чтобы
накопить достаточную массу этого внутреннего тела, враща­
ющегося вокруг этой воображаемой оси его «я»... Но есть ли
оно само — его или наше «я» — в действительности? Как это
можно проверить?
Посмотрите на эту картинку:

У
Уверен, что вы, как и я, вполне отчетливо видите на этой
картинке треугольник, которого на самом деле нет. Положе­
ние других объектов создает у нас иллюзию существования
этого — отсутствующего в действительности — треугольника.
Теперь попробуйте убедить себя в том, что этого треуголь­
ника действительно нет, хотя вы очевидно его видите. И чем
интеллектуальная активность и “тот, кто думает" 163

отличается от этого отсутствующего треугольника наше «я» —


тот, кто, как нам кажется, думает?

39. Вообще говоря, этот «тот, кто думает» — вещь абсолют­


но неверифицируемая. Нам может казаться, что мы знаем, кто
думает, но это никаким образом нельзя определить точно.
Думаю ли сейчас именно «я», или просто какие-то интел­
лектуальные объекты, находящиеся в пространстве моей пси­
хики и достигшие определенного состояния (определенной
«массы», «силы», «сложности» и т. д.), сами собой складыва­
ются в нечто новое (в новый интеллектуальный объект)? Отве­
тить на этот вопрос невозможно.

40. То, что интеллектуальные объекты в пространстве моей


психики складываются так, как они складываются, зависит,
по всей видимости, и от того, каково состояние материального
мира моего мозга (условно говоря, от его нейробиологических
характеристик), и от того, о чем эти состояния материального
мира будут свидетельствовать для меня как того, кто эти состо­
яния воспринимает (о чем они меня «информируют»).
То есть буду ли я их — эти свои состояния — чувствовать
как напряжение, как необходимость, как тяжесть, как угро­
зу, как удовлетворение, как что-то приятное или, напротив,
дискомфортное, мешающее, раздражающее — не зависит не­
посредственно от моего личностного «я». Более того, все это
я буду чувствовать вне зависимости от того, есть у меня мое
личное «я» или нет.
Я буду это чувствовать в любом случае, потому что эти со­
стояния материального мира имеют, грубо говоря, еще одно
измерение, изменения в котором (изменения в этом «втором»
измерении), из-за постоянно меняющегося состояния матери­
ального мира, будут приводить к изменениям в самих состоя­
ниях материального мира моего мозга.

41. Уже на самом примитивном уровне организации нервной


ткани, то есть при наличии уже одной, единичной нервной клет­
ки, как, например, у кораллового полипа, происходит элементар­
ное оценивающее действие: раздражение этого нейрона значит
для полипа, что необходимо произвести мышечное сокращение.
164 что такое мышление? наброски

У медузы, чья нервная система характеризуется двухзвен­


ной нейронной цепочкой (нервные клетки специализированы
у нее на сенсорные нейроны и мотонейроны), уже возможен
выбор между разными мышечными сокращениями — то есть
разные раздражители как бы значат для нее разное.
С появлением же трехзвенной цепочки нейронов — нали­
чие «вставочного нейрона» (он есть у всех живых организмов
от кольчатых червей до Homo Sapiens), — значение раздражи­
теля и вовсе начинает определяться состоянием данного вста­
вочного нейрона (или миллиардов вставочных нейронов), то
есть он становится абсолютно субъективным.
Иными словами, в случае трехзвенной нервной цепи мы
уже вполне можем говорить и о состоянии материального
мира мозга, и значениях этого состояния для меня. И если
думать, что мышление — это способность видеть в состояни­
ях материального мира что-то другое, помимо них самих, то
нам придется признать, что мышлением обладает и круглый
червь. Но мы вряд ли сможем с этим согласиться.

42. Теперь необходимо понять, кто тот наблюдатель, для


которого эти изменяющиеся состояния материального мира
свидетельствуют о чем-то еще, кроме себя самих? Кто тот, кто
чувствует, что что-то изменилось в нем самом?
Мы традиционно пытаемся выдумать какого-то гомунку­
луса внутри самих себя, который и должен, как нам представ­
ляется, быть этим наблюдателем (нам сложно представить
себе наблюдателя без глаз, ушей или чего-то еще в этом роде).
Но представлять себе следует не какого-то специального
«человечка внутри головы», а просто неравновесную систе­
му: изменение состояний материального мира мозга, по­
скольку они значат для этого же мозга что-то кроме себя
самих, приводит к обратным изменениям в самих его мате­
риальных состояниях.
И эта система, как бы она ни усложнялась, совершенно
не нуждается ни в каком личностном «я», более того, когда
она уже была — например у кольчатых червей — ни о каком
«я» еще не могло идти и речи. А у человека, который воспи­
тывался вне человеческого социума, это «я» с определенного
момента и не может возникнуть, даже если его вернуть в мир
интеллектуальная активность и "тот, кто думает" 165

людей и применить все возможные усилия к формированию


у него соответствующего представления о себе.

43. Очевидно, что все, что я знаю о себе, — это какие-то


истории (нарративы), пусть зачастую и содержащиеся во мне
в свернутом виде.
Например, я знаю, что я пишу этот текст. Как я об этом
знаю? В ответ на это я могу лишь рассказать соответствующую
историю: мол, у меня была мысль, я ее думал, а потом решил
записать, чтобы сообщить ее другим. Это история, которая,
впрочем, ничего толком не проясняет. Разве отвечает она на
вопрос, почему я сижу сейчас за компьютером? Она объясняет
мне то, что происходит, таким образом, чтобы мне самому не
казалось это странным.
Впрочем, странно как раз то, что я вообще могу об этом
задумываться. Но я и не задумываюсь — не думаю по крайней
мере, пока меня об этом не спросят.
Или другой пример: я знаю о себе, что я мужчина. Как
я это знаю? В ответ на это я могу только рассказать какую-то исто­
рию, собранную из множества известных мне «фактов». Что, мол,
вообще все люди бывают или мужчинами, или женщинами, и что
определить это можно анатомически — по «половым признакам».
Еще я могу сказать, что меня воспитывали как мальчика, что
я «ощущаю себя мужчиной», а «это значит так-то и так-то», что
это не я выносил и родил своего ребенка, а это сделала моя жена.
Замечательная история, в ответ на которую, кстати сказать,
Делез рассказывает свою, что мы вообще не являемся ни мужчи­
нами, ни женщинами, а лишь производимся в качестве таковых.
Но, в конце концов, почему бы не рассказать и такую историю.

44. Мне кажется, что я имплицитно присутствую во всех


своих историях — ведь это истории обо мне.
Но строятся соответствующие интерпретации положения
вещей не от меня, а от того, что я знаю о мире вокруг меня, от
того, как я его понимаю. То есть хоть мне и кажется, что все эти
истории крутятся вокруг моего «я», на самом деле они вовсе
не крутятся вокруг чего-то, они это «что-то» создают.
Попробуй я сделать что-либо просто «от себя», не исполь­
зуя этих историй о себе, что бы я вообще мог из этого положения
166 что такое мышление? наброски

сделать? Но я делаю массу вещей, и в огромных количествах,


а затем, судя по всему, лишь приаттачиваю себя (свое «я»)
к этим своим действиям.

45. Иными словами, здесь также определяется несколько


уровней:

• во-первых, то, что происходит во мне независимо от


моего сознательного участия, — собственно изменение со­
стояний материального мира моего мозга (все, что отно­
сится к нейробиологии мозга);
• во-вторых, те состояния, в которых я оказываюсь из-за
этих изменений (последние значат для меня что-то еще,
кроме того, что они есть сами по себе);
• в-третьих, как я объясняю себе эти состояния, как я их
интерпретирую — то есть какие истории создаю о себе.

Вопрос в том, на каком из этих уровней случается само


мышление?

§4
46. Понятно, что интеллектуальная функция работает по­
стоянно. Понятно также и то, что я могу как-то направлять ее
работу. Но является ли это «подруливание» моей интеллекту­
альной активности — собственно мышлением?
На самом-то деле, это обычно происходит вне какого-то
моего сознательного решения — просто наличная ситуация
(включая внешние и внутренние факторы), складывающаяся
так, требует от меня решения того, а не другого вопроса.
Я испытываю определенный, хорошо известный мне дис­
комфорт, смотрю на часы, обнаруживая, что уже не ел доста­
точно долгое время, и задумываюсь над тем, где и чем бы мне
перекусить. Конечно, это интеллектуальная активность, на­
правленная на решение определенной задачи.
Но вряд ли стоит относить эту интеллектуальную актив­
ность к мышлению в строгом смысле этого слова. В данном
случае я скорее сознательно сопровождаю свою интеллекту­
альную активность, нежели сознательно ее произвожу.
Интелпектуапьная активность и "тот, кто думает" 167

47. И даже если в этот момент я задумался о том, что луч­


ше сначала, наверное, дописать какую-то часть текста и лишь
затем заняться поисками еды с последующей трапезой, я не
делаю это совсем уж осознано. Нет, просто сейчас во мне силь­
нее доминанта работы над соответствующей частью текста,
нежели доминанта голода.
Озадаченность текстом пока побеждает усиливающийся
голод, а я, если задумаюсь над этим, являюсь лишь свидете­
лем этой борьбы сил различных интеллектуальных объектов,
актуализированных сейчас в пространстве моей психики —
озадаченностью текстом и чувством голода. В какой-то мо­
мент озадаченность текстом ослабнет, а чувство голода станет
невыносимым, и я «подумаю», что пора все-таки отправиться
за едой.
Первично ли, так сказать, в приведенном примере мое
мышление — то, что я «подумаю», или оно лишь объясняет
мне самому, что со мной происходит, выполняя функцию ре­
гистратора (что-то вроде церковного освящения чего-либо
уже случившегося)? И мышление ли это, если мы подходим
к определению этого феномена со всей строгостью?

48. В каком-то смысле, сопоставляя меня из приведенного


примера с обезьяной из опыта Вольфганга Келера, можно, на­
верное, заключить, что задумалась она даже посильнее меня.
В конце концов, я — в предложенном примере с выбором меж­
ду едой и текстом — оперирую чрезвычайно тривиальными,
привычными для меня интеллектуальными объектами, тогда
как интеллектуальной функции келеровской обезьяны при-
шлосьсоздать и сочленить интеллектуальные объекты крайне
нетипичные для психического пространства среднестатисти­
ческой обезьяны.

49. Или вот, например, интеллектуальная деятельность


другого рода — потребление так называемого «развлекатель­
ного» контента (интертейнмент и даже инфотейнмент). Это
просмотр телевизора, компьютерные игры, серфинг по ин­
тернету, скроллинг по социальным сетям и в интернет-ма­
газинах, разглядывание демотиваторов, просмотр коротких
видеороликов и просто бесчисленных фотографий? Сюда же,
168 что такое мышление? наброски

впрочем, можно отнести постоянную «проверку» новостных


сайтов и собственной электронной почты.
То, что подобная практика давно превратилась в своего
рода зависимость, теперь уже вполне очевидно [Г. Г. Аверья­
нов]. Судя по всему, мозг человека, «залипающего» на подоб­
ной интеллектуальной активности, извлекает из этой своей
деятельности своеобразную «вторичную выгоду»: она позво­
ляет человеку отвлечься от решения фактических задач (или
просто от более сложных интеллектуальных задач) и при этом
обеспечивает ему активное и деятельное интеллектуальное
времяпрепровождение.
Восприятие этой информации не составляет никакого
труда (сложная для понимания информация, нуждающаяся
в некотором ее осмыслении, мгновенно отсюда вымывается).
Кроме того, само потребление этой информации сопровожда­
ется массой приятных переживаний, обусловленных, по боль­
шей части, множественными и даже каскадными ага-эффек-
тами от бесконечного узнавания образов и неожиданными, но
понятыми (узнанными) мною развязками сюжета. Очевидно,
что дофаминовые всплески, сопровождающие эти реакции уз­
навания9, крепко фиксируют привычку подобного времяпре­
провождения.
Впрочем, тут не так важен аспект зависимости как тако­
вой. Хотя очевидно, что сам факт этой зависимости свидетель­
ствует о том, что сознательное «я» уже никаким образом этот
процесс не контролирует, а если и участвует во всем проис­
ходящем, то только на вторых ролях. Так что говорить здесь
о «том, кто думает», очевидно, бессмысленно.
Думаю ли я в процессе этого потребления информации
в принципе?

50. Нет сомнений, что те, кто осуществляют подобную интел­


лектуальную активность — например, потребляют «развлека­
тельный» контент — считают, что они в этот момент «думают».
Но на деле происходит лишь бесконечное распознавание уже
известных мозгу образов. Сама эта информация практически не
запоминается, что со всей очевидностью свидетельствует о том,
9. Речь идет о формировании интеллектуальных объектов в ответ на внешнюю стимуляцию,
образы которой, как правило, имеют преувеличенные характерные черты [В. Рамачандран].
интеллектуальная активность и “тот. кто думает" 169

что она не прорабатывается мозгом, но лишь актуализируется


в пределах кратковременной памяти и тут же забывается.
Распознавание образов, конечно, не может оставить рав­
нодушным наше «я» — те высокие уровни апперцепции, ко­
торые связаны с условной инстанцией нашей «личности» (си­
стемы наших отношений с миром, другими людьми, с самим
собой). Но вовлеченность нашего личностного «я» в это вос­
приятие образов не меняет существа дела — происходит лишь
восприятие, пусть и более сложное, нежели реакция на эле­
ментарный раздражитель.
Но восприятие — это все равно, по существу, лишь спон­
танная реакция, а вовсе не некое мыслительное действие,
предполагающее какую-то мою целенаправленную (и видимо,
какую-то еще) работу с интеллектуальным объектом.

51. Впрочем, к «развлекательному» контенту относятся так­


же фильмы и сериалы. Предполагает ли этот контент какую-то
особую и специфическую мыслительную деятельность потре­
бителя? На самом деле здесь, как мне представляется, имеет
место идеальная имитация мыслительной деятельности.
Та типичная интеллектуальная активность, которую мы
привычно считаем своей мыслительной деятельностью, пред­
ставляет собой постоянное создание новых и новых наррати­
вов (перманентное формирование внутри нашего психическо­
го пространства неких историй).
В рамках этих «историй» (нарративов) разрозненные
факты действительности (явленные нам случайно, по случаю
и/или тенденциозно подобранные нашим мозгом) сводятся
нами в единый, более-менее стройный рассказ — с завязкой,
развитием и развязкой.
Когда история закольцовывается, она вполне может быть
нами забыта или, по крайней мере, заархивирована, что сни­
жает и само психическое напряжение, и затраты мозга на
поддержание элементов этой истории в активном состоянии
(в быстром доступе к рабочей памяти). В общем, механизм
здесь вполне понятный и эволюционно оправданный.
Что же происходит с нами в процессе просмотра фильма
или сериала? Нашему мозгу предлагается одновременно и что-
то вроде набора «фактов действительности», и исчерпывающая
170 что такое мышление? наброски

инструкция того, как они должны быть собраны в историю.


По существу, нам соответствующий нарратив в нашей же
голове и складывают. То есть все как в обычной жизни —
есть факты, надо упаковать их в историю и заархивировать.
Однако в обычной жизни эти факты еще нужно как-то
втиснуть, впихнуть в создаваемую нами историю (никто не
подбирает нам их так, чтобы они складывались друг в друга по­
добно добротно сделанным матрешкам). Для этого нам прихо­
дится с ними что-то делать, как-то их дополнительнопродумы-
вать — подпилить, переформатировать, сортировать, что-то
выкидывать, а что-то, наоборот, добавлять.
В общем, это определенного рода работа — «объяснение»,
«анализ», «интерпретация», «переозначивание» и т.д.
В случае же фильма или сериала подобная работа за нас
уже сделана сценаристом и режиссером. Нам остается только
распознать эти элементы и связки (каскадные ага-эффекты),
а затем насладиться явленным нарративом, который мы, ско­
рее всего, тут же и забудем (надо только покинуть кинотеатр
или выключить телевизор).
Иными словами, нам может казаться, что мы думаем, по­
требляя фильмы или сериалы, но на самом деле думаем не мы,
а думают за нас: за нас собирают факты, за нас их докручивают
и за нас же укладывают, причем идеальным образом, в фабулу
соответствующего нарратива. Главное, чтобы у фильма не было
«открытого конца» и сам по себе он не был слишком «сложен» —
и в том, и в другом случае возникнут проблемы с завершением
нарратива, а следовательно, и с его последующей архивацией.
Как бы там ни было, когда все движения интеллектуальных
объектов совершают в моей голове, по существу, за меня, это
хоть и приятное для нашего ленивого мозга развлечение, ин­
теллектуальная игра, но точно не мышление как таковое. Хотя
у меня будет полное ощущение, что весь фильм (или сериал)
я о чем-то думал...
Все это, впрочем, не исключает возможности смотреть
фильмы и сериалы не без участия мышления — так поступают,
например, кинокритики и, конечно, специалисты индустрии,
для которых разгадывание способов создания подобного ин­
теллектуального фастфуда является неискоренимым профес­
сиональным навыком.
интеллектуальная активность и “тот, кто думает ’... 171

52. Или, например, другие расхожие случаи интел­


лектуальной активности, которые мы ошибочно, как мне пред­
ставляется, принимаем за мышление: феномены «прогнози­
рования», «требований» и «объяснений», которые я описываю
в рамках системной поведенческой психотерапии10.
Когда мы боимся или радуемся, наша психика реализует
своего рода автоматизм «прогнозирования» — мы начина­
ем непроизвольно представлять себе свое будущее, связанное
с этим страхом или этой радостью («прогнозирование»).
Когда мы раздражены или фрустрированы, наша психика
переключается на автоматизм, формулирующий определен­
ные «требования» (обращенные, как правило, к другим людям
или окружающей нас действительности в целом).
Когда же мы совершили некое действие, а затем были по­
ставлены в ситуацию необходимости почему-то его оправдать
(или собираемся совершить некое действие, в оправданности
которого не уверены), мы формируем в своем сознании соот­
ветствующие «объяснения».
Да, во всех этих случаях есть «тот, кто думает», но думает
ли он в собственном смысле этого слова? Не скрывает ли он
просто таким вот образом — с помощью автоматизмов «про­
гнозирования», «требований» и «объяснений» — некие «раз­
рывы», возникшие в нем по внутренним и, по существу, не за­
висящим от него самого причинам?
То, что все эти «интеллектуальные реакции» (некая «вну­
тренняя речь» по Л. С. Выготскому или буквально — «автома­
тические мысли» по А. Беку) являются, по существу, универ­
сальными для всех нас автоматизмами, не позволяет признать
их мышлением в собственном смысле этого слова.
В противном случае нам бы пришлось признать «мыш­
лением» и работу мозга, которую он постоянно осуществля­
ет, поддерживая равновесие нашего тела — тоже задача, тоже
непростая и также обеспечивающая нам некоторую стабиль­
ность, пусть и несколько иного рода.

10. В рамках «Системной поведенческой психотерапии» производится различение «аппер­


цептивного поведения», оперирующего «значениями», и «речевого поведения», оперирую­
щего «знаками». Именно это поведение «знаков» и укладывается в представленные формы -
«прогнозирование», «требования», «объяснения».
172 что такое мышление? наброски

53. Вероятно, ровно то же самое мы должны сказать и обо


всякой прочей апперцептивной активности нашего психиче­
ского аппарата. Процессы апперцепции происходят вне моего
сознательного контроля и, соответственно, думающего участия.
То, как я воспринимаю мир, является результатом работы
моего психического аппарата, «запрограммированного» таким
образом. Гены тому виной или какое-то научение — не имеет ни­
какого принципиального значения: он запрограммирован так.
Я могу пытаться переучить свой психический аппарат —
изменить какие-то нюансы своего восприятия и шаблоны реа­
гирования, что очень непросто. И если я собираюсь делать это
целенаправленно, осознанно, осуществляя, как я говорю в си­
стемной поведенческой психотерапии, «поведение в отноше­
нии поведения», мне действительно потребуется мышление,
по крайней мере — какая-то специфическая озадаченность.
Впрочем, в подавляющем большинстве случаев, даже если
такое переучивание и происходит, то без участия мышления,
а просто под воздействием каких-то внешних факторов по
условно-рефлекторным механизмам — посредством весьма нехи­
трого положительного и отрицательного подкрепления.

54. Апперцептивное поведение является, по существу, уни­


версальным свойством нашего психического аппарата и может
быть обнаружено на подавляющем большинстве уровней психи­
ческой организации (исключая, быть может, лишь самую пер­
вичную афферентацию): ни один из раздражителей, из тех, что
восприняты нами и превращены в интеллектуальный объект, не
даны нам сами по себе и не являются фактическим слепком дей­
ствительной реальности.
То есть во всяком интеллектуальном объекте всегда при­
сутствует некая прибавочная «масса» — то, что мы производим
с исходным раздражителем, отправляя его «внутрь» своего
психического пространства (то, как мы его трансформируем,
оцениваем, то, какое значение он приобретает для нас). Соб­
ственно, эта прибавка и делает его информацией, а не просто
неким состоянием материального мира.
Понятно, что данное преображение, изменение изначально­
го раздражителя, по мере его продвижения по разным уровням
психической организации, находится вне нашего сознательного
интеллектуальная активность и ‘тот, кто думает". 173

контроля. Это не мышление, хотя, по механике, речь, разумеет­


ся, должна идти все о той же формуле интеллектуальной актив­
ности — то есть об образовании одних интеллектуальных объек­
тов из других посредством интеллектуальной функции.
То, что получается в результате этой интеллектуальной
деятельности, может стать интеллектуальными объектами,
доступными мышлению, но само их производство — это еще
и вовсе не мышление.

55. Представим себе набор «социальных установок» (как их


понимает социальная психология) любого из нас. По сути, мы
имеем дело с некими клише, которые директивно и безапелля­
ционно определяют то, почему какие-то явления мы восприни­
маем так, а какие-то иначе (относимся к ним так или иначе).
Мы, например, как-то воспринимаем всех мужчин и как-
то — всех женщин, но то, что мы объединили столь разных лю­
дей в эти группы и определили таким образом свое отношение
к каждому из них в отдельности, не есть мыслительная работа.
Это восприятие (отношение) не является сознательным выбо­
ром, это выученная программа.

56. Думает ли расист, что чернокожие хуже белых? Дума­


ет ли гомофоб, что гомосексуалы больны, ущербны и вообще
извращенцы? Думает ли среднестатистический европеец, что
мусульмане представляют собой угрозу?
Мы, конечно, считаем, что они так «думают». Но находятся ли
эти мысли под их сознательным контролем? Или же само их мышле­
ние определяется тем, что они так воспринимают некие факты из-за
соответствующих, сформированных в них прежде программ?
Если расист не знает, что он общается (например, это может
быть в случае общения через социальную сеть) с чернокожим,
гомофоб не знает, что его друг гомосексуален, а среднестатисти­
ческий европеец не догадывается, что его коллега мусульманин,
их поведение (в частности, то, что они думают об этих людях) бу­
дет не таким, как в ситуации, когда эти факты вскроются.
Реальность, таким образом, всегда была такой (условно
говоря, одной и той же), но данные субъекты не были в курсе
соответствующих ее обстоятельств. Мы можем заключить, что
новые, обнаруженные «нашими героями» факты заставляют
174 что такое мышление? наброски

их думать об этой же реальности иначе. Но ведь эти факты ни­


чего не изменили в наличной реальности, вся «добавка» слу­
чилась внутри их собственного психического пространства.
Таким образом, является ли эта их «мыслительная деятель­
ность» фактической мыслительной деятельностью, или же здесь
просто запускается некий почти автоматизированный процесс
внутреннего согласования противоречащих друг другу установок?
Допустим, они узнали эту «страшную тайну» про своего ви­
зави. Что происходит дальше — они начинают осмыслять воз­
никшее противоречие, думать об указанном парадоксе? Или
же, что скорее всего, попытаются как-то нивелировать обнару­
жившийся конфликт этих двух стереотипов восприятия — того,
что они думали об этих, конкретных людях раньше, и того, что
они думают о чернокожих, геях и мусульманах вообще?
Но начали ли они в этот момент думать над обна­
ружившимся парадоксом или стали придумывать, как изба­
виться от дискомфортного состояния возникшего когнитив­
ного диссонанса?
Является ли эта интеллектуальная работа по устранению
указанного дискомфорта мыслительной деятельностью в соб­
ственном смысле этого слова? И более того, были ли фактиче­
ской мыслительной деятельностью те стереотипы восприятия,
которые и сделали эту ситуацию возможной?
Если бы «наши герои» действительно задумались над об­
наруженным противоречием, то они, вероятно, должны были
бы прийти к выводу, что их представления о «чернокожести»,
«гомосексуальности» и «мусульманстве», как минимум не
слишком и не всегда состоятельны. Но подобного в большин­
стве случаев не происходит.

57. Туг надо оговориться, что приведенные примеры — расиз­


ма, гомофобии, исламофобии — очевидно, из числа исключи­
тельных, ярких, даже вопиющих. Мы же ежедневно сталкиваемся
с подобными когнитивными диссонансами — наши социальные
установки (пусть и более частного характера, ситуативные) посто­
янно входят в противоречие с реальностью.
Однако, если даже в подобных — «из ряда вон выходя­
щих» — случаях мы способны с легкостью нейтрализовать
обнаруженное противоречие каким-нибудь нелепым «объ­
интеллектуальная активность и “тот, кто думает"... 175

яснением», то как же просто, надо полагать, наша психика


умеет отмахиваться от других, менее очевидных, быть мо­
жет, противоречий такого рода? Не то чтобы мы над ними не
задумывались, мы их просто не замечаем — подобные пробле­
мы снимаются автоматически, то есть вне какого-либо факти­
ческого сознательного контроля. Нейтрализуем и идем дальше.
При этом нам продолжает казаться, что мыслительная дея­
тельность — это для нас что-то обыденное, привычная практика,
нечто, что в порядке вещей. И это уже само по себе является оче­
видным противоречием. Впрочем, кто из нас об этом задумывает­
ся в рамках своей повседневной жизни?

58. Теперь рассмотрим еще один «классический» пример из


социальной психологии: противоречивость «сознательных уста­
новок» и наличного поведения человека, оказавшегося в реальной
ситуации, когда эти установки должны бьггь исполнены.
Нет ничего удивительного в том, что человек говорит нам,
что он добр и придет на помощь всякому, если ему эта помощь
потребуется. Он так, как ему кажется, «думает». Однако из­
вестно, что лишь малая часть из тех, кто говорит и «думает»
так, в наличной ситуации будет действовать в соответствии
с этими своими установками. Скорее всего, они не придут на
помощь бездомному или даже человеку, которому просто ста­
ло плохо на улице.
Известно также и то, что если вы, например, хотите со­
брать деньги на лечение больному ребенку, то вы должны
воздействовать на чувства потенциального жертвователя,
а не просто информировать его о проблеме. Если он воспримет
эту информацию и будет просто «думать» о необходимости
оказать помощь этому ребенку, то он, скорее всего, не раско­
шелится. Однако если заставить его сочувствовать — то есть
воздействовать не на его мышление в строгом смысле этого
слова, а на какие-то эмоциональные комплексы (программы),
то он «подумает», что он должен оказать помощь, и, возмож­
но, даже окажет ее.
Так действительно ли эти люди думают о себе как о «до­
брых», «всемилостивых» и «всемилосердных»? Или им только
кажется, что они так думают, а на самом деле это просто такой
автоматический, выученный ответ на стандартный вопрос?
176 что такое мышление? наброски

— Петя, ты хороший мальчик?

— Да, я хороший мальчик.

59. При этом, тренируя ответы на подобные вопросы, мы


ведь даже не задумывались над тем, что, собственно, понима­
ется под соответствующим самоопределением — «хороший»,
«добрый», «щедрый», «справедливый», «честный», «благород­
ный», «благодарный», «настоящий друг»... Это просто «пра­
вильный» ответ, который требуется от нас при возникновении
соответствующего вопроса.
И всякому человеку, скорее всего, придется сильно потру­
диться, чтобы ответить на вопрос, а почему и в самом деле он
считает себя «хорошим», «добрым», «справедливым», «чест­
ным» и т. д.? Ему нужно будет продумать и то, что в принципе
эти слова должны значить, и то, какие аспекты его поведения
подтверждают его соответствие данным определениям. Если бы
он действительно уже думал о себе так, то, вероятно, эти уточня­
ющие вопросы не застали бы его врасплох.

60. Одним из первых моих научных исследований был тест


«Кто Я?». Покойный Олег Николаевич Кузнецов дал мне зада­
ние собрать с однокурсников ответы на этот «простой вопрос» —
«не больше десяти-пятнадцати» с человека.
Надо признать, что моим однокурсникам — представи­
телям солидного по тем временам учебного заведения с хо­
рошим вступительным конкурсом — легко давались только
первые три-четыре пункта (например, «военнослужащий»,
«мужчина», «человек»), а дальше наступал самый настоя­
щий ступор, и все последующие ответы приходилось получать
от них буквально под пыткой.
Интересно, насколько можно считать продуманной «кон­
цепцию индивидуального “я”», если человек неспособен отве­
тить на элементарный по существу вопрос: «Кто я?». И можно
ли считать, что это «я», которое не продумано даже само по себе,
действительно «тот, кто думает» во всех прочих случаях?
Часть вторая:

ИНТЕЛ
ЛЕКТУАЛЬ
НАЯ
АКТИВ
НОСТЬ,
мыш
АЕНИЕ
И
«ДРУГОЙ»
178 что такое мышление? наброски

§1
61. Прежде всего необходимо обратить внимание на тот
эмпирический факт, что мышление, достигающее своих выс­
ших форм, словно бы требует, несмотря на всю нелепость этой
формулировки, наличия других людей.
Сократ практикует мышление, проводя долгие дис­
куссии с простолюдинами на агоре и с аристократией в до­
машних симпозиумах. Не отстает от него и Диоген, хотя
в приличные дома его и не особо пускают. Платон создает
свою Академию, Аристотель — Ликей, Эпикур — Сад, Зено­
ну потребовался портик Стоа Пойкиле. Перечислять мож­
но до бесконечности.
Научное мышление Средних веков культивируется в мона­
стырях, а затем первых университетах. Все философы Нового
времени состоят в постоянной переписке друг с другом, читают
работы коллег и реагируют на них самым страстным образом.
Даже будучи в изгнании, как, например, Декарт или Спиноза,
они продолжают общение, извещая своих друзей по переписке
о том, над чем они сейчас работают, чем озадачены, как про­
двигается их исследование и т. д. и т. п.
Это бесконечное общение. Ницше находился в посто­
янной внутренней дискуссии с Вагнером, грезил об ин­
теллектуальных коммунах, которые расплодятся по всей
Германии, и постоянно искал общения с людьми, кото­
рые временно становились его друзьями. Гегель царит на
своих лекциях, Шопенгауэр изводит себя мыслями об от­
сутствии признания, Кьеркегор невыносимо страдает от
одиночества.
Эйнштейн буквально выговаривает свою теорию во вре­
мя прогулок с Бессо, которого называл «лучшим резонатором
новых идей». И то же самое во время долгих совместных про­
гулок делает Канеман с Тверски, не дожившим до своей поло­
вины их Нобелевской премии. Таковы же дискуссии Монтеня
и Боэси, Рассела и Уайтхеда, Уотсона и Крика.
Витгенштейн умоляет своих адресатов отвечать на пись­
ма незамедлительно и параллельно с этим доводит до белого
каления всех без исключения своих собеседников, начиная
с Рассела и Мура и заканчивая всем несчастным Этическим
интеллектуальная активность, мышление и '‘другой” 179

обществом Кембриджского университета, присовокупляя


к этой дискуссии даже кочергу.
Фрейд создает кружок, перерастающий затем в Психо­
аналитическое общество, а Шлик — Венский кружок, заложив­
ший основу современной американской философии. Гуссерль,
Хайдеггер, Кожев, Батай, Лакан и все прочие творцы идей
и мировоззрений ведут бесчисленные авторские семинары,
публичные лекции, создают закрытые общества и организуют
другие формы интеллектуальной коммуникации.

62. Наконец, многие великие математики, логики, физи­


ки: Ньютон, Фреге, Кантор, Гедель, Тьюринг, Гротендик, Нэш
и др. — страдали различными психическими расстройствами
с параноидным содержанием. Тут и мания преследования,
и бесконечные теории заговора, и неустанный поиск вра­
гов, похитителей идей... Короче говоря, они вели предельно
насыщенную социальную жизнь! Хотя зачастую исключи­
тельно и внутри своих собственных голов.

63. Вообще говоря, эта склонность к паранойе, так часто


встречающаяся у великих умов (что, впрочем, вовсе не означа­
ет, что всякая паранойя свидетельствует о великом уме), весь­
ма примечательна.
Дело в том, что все наши собеседники являются вымыш­
ленными, поскольку мы не имеем никакого прямого контакта
с сознаниями других людей. Всякое «чужое сознание», о кото­
ром я имею, как мне кажется, некое представление, является
всего лишь моей реконструкцией сознания другого человека.
Так что параноик не совершает в своем сознании ничего
такого, что бы не делал любой нормальный человек. За тем
лишь исключением, что он воспроизводит «чужие сознания»
в себе предельно умозрительно. Но по сути это тот же меха­
низм реконструкции «чужих сознаний».
В общем, все это не столько удивительно, сколько законо­
мерно. В конце концов, даже знаменитую теорию «значимого
другого», исторически предшествующую современной теории
«theory of mind», создал Гарри Салливан, которому в детстве
ставили диагноз шизофрения (судя по всему, это была просто
какая-то форма аутизма).
180 что такое мышление? наброски

64. Итак, что мы, приступая к теме мышления, должны уяс­


нить о природе «социального»? Проводя очень условное разде­
ление, можно сказать, что в нас есть «первичная социальность»,
обусловленная спецификой нашего стайного поведения как
представителей своего биологического вида, и «вторичная соци­
альность», обусловленная нашим врастанием в процессе воспи­
тания в культурно-историческую реальность [Л. С. Выготский].
По большому счету эти две «социальности» вообще два
разных процесса, которые, однако, сочетаются друг с другом
и оказывают взаимное влияние, поскольку связаны, по суще­
ству, с одним аспектом деятельности человека — его существо­
ванием в социуме.
65. Многочисленные этологические исследования не по­
зволяют нам сомневаться в том, что значительная часть ин­
теллектуальной активности приматов (например, шимпанзе
и горилл) направлена на решение задач внутригруппового
выживания — адаптации данного животного к своей группе
(установление прочных социальных связей с ее членами, де­
монстрация поведения, соответствующего положению данно­
го животного во внутригрупповой иерархии и т. д. и т. п.).
Однако совершенно очевидно, что вся эта работа по вну­
тригрупповой адаптации носит у приматов автоматизирован­
ный (то есть запрограммированный генетически и сформиро­
ванный научением) характер.
Впрочем, примерно то же самое мы можем сказать и о че­
ловеческом ребенке, встраивающемся в социальную структу­
ру своей «стаи». Он точно так же демонстрирует свою потреб­
ность в лидерстве и точно так же (получив от ворот поворот
или, напротив, «всех победив» своими капризами) сообразует
эту свою потребность с реальными возможностями. Он точно
так же пытается установить с домочадцами эмоциональные
отношения, позволяющие ему получить от этих отношений
максимальный объем личной выгоды.
Так что «первичная социальность» нам, мягко говоря, не
чужда, и на этих дрожжах в процессе взросления можно ехать
достаточно долго.

66. «Первичная социальность» не такая уж простая шту­


ка и очевидно имеет мощную нейробиологическую основу.
интеллектуальная активность, мышление и "другой" 181

У приматов есть широкая сеть зеркальных нейронов (на обе­


зьянах они и были открыты), более того, они способны стро­
ить — какую-никакую — модель другого («theory of mind»), по
крайней мере в разрезе модели намерений другого.
Так, например, в экспериментах показано, что шимпанзе
могут обманывать, лгать, а также распознавать ложь и обман.
Они способны, кроме прочего, идентифицировать «плохих
людей» (людей с плохими намерениями) и пытаются пред­
упредить собратьев о том, что кто-то «плохой человек» и от
него надо держаться подальше. Наконец, у них даже есть за­
датки «чувства справедливости» — они радуются, когда «пло­
хой человек» несет наказание.
Надо признать, что и не всякий больной аутизмом чело­
век с подобными задачами справится.

67. «Вторичная социальность», с одной стороны, очевид­


но, развивается на нейрофизиологическом базисе первичной
социальности, но с другой стороны, принципиально от нее от­
личается. Последнее замечательно показано в исследованиях
Л. С. Выготского, и, по существу, вся его культурно-истори­
ческая психология, в своих ключевых аспектах, как раз этой
вторичной социальности и посвящена.
К сожалению, Лев Семенович умер, не успев достроить
грандиозное здание своей теории до конца. Многие считают,
и, вероятно, оправданно, что он, как никто другой, был близок
к ответу на наш вопрос «Что есть мышление?». Но его ранняя
смерть оставила нам лишь несколько блестящих интуиций
и остов будущей теории мышления — детально изученный
механизм формирования личностного «я» ребенка.
И возможно, ключевыми пунктами этого остова являются
знаменитый «кризис трех лет» в интерпретации Выготского,
а также сделанные им указания относительно механизмов
«перерастания внешней речи во внутреннюю».

68. Перерастание внешней речи во внутреннюю про­


исходит через этап так называемой «эгоцентрической
речи», когда ребенок начинает говорить «для себя» — то
есть он говорит вслух то, что, по существу, начинает думать
как некий самостоятельный субъект, которого он, впрочем,
182 что такое мышление? наброски

определяет пока в третьем лице. Постепенно этот разговор


с самим собой, происходящий вслух, полностью перерастает
во внутреннюю речь.
Как раз в возрасте трех лет, когда мы наблюдаем соответству­
ющий кризис (негативизм, упрямство, строптивость, своеволие),
сопровождающий формирование личностного «я» ребенка, от­
носительный объем его эгоцентрической речи достигает своего
максимума (до 75% в общем объеме речевой деятельности).
Иными словами, некая первичная кристаллизация лич­
ностного «я» ребенка, с одной стороны, и процесс мыслитель­
ного моделирования действительности — с другой — опреде­
ленным образом взаимообусловлены.

69. Способность трехлетнего ребенка к построению «theory


of mind» еще ничем по существу не отличается от «theory of
mind», которую строит нормальный человекообразный при­
мат о другом примате. Никакого особого представления о «бы­
тии других» у ребенка в этом возрасте нет и быть не может.
Прежде ему еще нужно научиться ощущать свое собственное
«бытие», и даже более того — его создать, нарративизировать.
Переживая «кризис трех лет», ребенок пытается, если так
можно выразиться, нащупать самоощущение себя, выделить
свое нарождающееся «я» из массы прочих впечатлений, пред­
ставлений и иных сил, бурлящих на просторах его внутренне­
го психического пространства.
Используя терминологию, принятую в методологии
мышления, следует говорить, что на подходе к «кризису трех
лет» ребенок представляет собой некое «внутреннее психиче­
ское пространство», в котором посредством интеллектуаль­
ной функции преобразуются и организуются многочисленные
интеллектуальные объекты. Пока здесь нет ни слов, ни их зна­
чений в привычном для нас понимании. С точки зрения бу­
дущего мышления это пока лишь некое подобие «первичного
бульона».

70. Что же происходит с психикой ребенка непосредственно


в самом «кризисе трех лет»?
Все классические симптомы этого кризиса — негативизм,
упрямство, строптивость и проч. — направлены на то, чтобы
интелпектуальная активность, мышление и “другой" 183

противопоставить себя всякому внешнему воздействию, чу­


жой воле (которая, конечно, пока им как таковая даже не осоз­
нается). Образно говоря, пока я не сказал «нет», меня как бы
и самого нет. Соглашаясь с другим, я, в некотором роде, прояв­
ляю свое отсутствие (точнее, не сообщаю обратного).
Именно поэтому ребенок трех лет частенько говорит
«нет» даже в тех случаях, когда хочет сказать «да». И сильно,
надо признать, по этому поводу расстраивается: ведь если бы
ему дали принять это решение самому, а не предложили бы
с этим решением согласиться, то ему бы и не пришлось отка­
зываться от того, чего он и в самом деле хочет.
Проблема в том, что в силу ряда причин, о которых мы
и будем говорить дальше, ребенок узнает о том, чего же именно
он хотел, лишь после того, как это решение ему дано взрослым.

71. Сделаем шаг в сторону и обратимся к феномену «эго­


центрической речи».
Трехлетка постоянно проговаривает вслух то, что взрос­
лый на его месте думал бы про себя — во внутренней речи,
мысленно. Но пока ребенку это «внутреннее» не дается. Он
проговаривает свои желания, намерения, чувства, состояния
и отношения, как бы вынуждая себя принять их, словно бы
пытаясь сделать их действительно своими, собственными, ис­
ходящими от него самого. Он как бы вменяет свои состояния,
намерения, мысли и чувства самому себе.
Некоторый парадокс состоит в том, что все эти желания,
намерения, чувства и т. д. у него и так уже есть. Не берет же
он их с потолка, они идут у него изнутри. Но они еще им не
поняты, не осознаны. Его только нарождающееся личностное
«я» еще не достигло мощности достаточной, чтобы присвоить
эти состояния себе. То есть он существует как бы в параллели
к самому себе, постоянно наблюдая себя как бы со стороны:
и вот это со мной происходит, и вот это.

72. Скажем другими словами: проговаривая себя вслух,


во внешней речи, ребенок пытается присвоить себе то, что
уже и так является его неотъемлемой частью, но не обла­
дает еще искомым статусом — принадлежности к его лич­
ностному «я».
184 что такое мышление? наброски

Это присваивание себе того, что и так у него уже есть,


происходит посредством слов (весьма примитивных еще по­
нятий). Последние не производятся ребенком, а получены им
от других людей, и теперь ему предстоит сопрячь эти слова
с соответствующими своими значениями в его внутреннем
пространстве, заставить себя понимать эти слова как обозна­
чение этих его фактических значений (состояний). Они долж­
ны стать его личностными значениями.

73. Ребенок постепенно учится различать как бы два уров­


ня происходящего: то, что с ним и в нем фактически проис­
ходит, с одной стороны, и то, что все это — в каком-то, теперь
другом смысле — должно для него значить — с другой.
Одно дело, когда животное просто испытывает голод
и начинает соответствующую поисковую активность, и другое
дело, когда я начинаю осознавать свой голод как проблему,
которую мне же и надлежит решать.
Образно говоря, ребенок как бы вынимает себя из себя
самого, достраивает некий дополнительный уровень внутрен­
ней конструкции. Думаю, эту практику можно назвать «кос­
венной рекурсией».
Если представить себе барона Мюнхгаузена, который
просто пытается вытащить себя из болота, то, наверное, со­
ответствующая процедура могла бы называться «простой ре­
курсией». Но здесь нет того плеча (в смысле рычага), которое
необходимо ребенку, чтобы поддеть конструкцию своих зна­
чений, сдвинуть ее.
Но вот уже барон пытается вытянуть себя из болота за
волосы (то есть предполагается как бы, что эти волосы не яв­
ляются частью его самого), и эта рекурсия становится «слож­
ной» или «косвенной», то есть не «А» обращается к «А», а «А»
обращается к «А» через «Б», которое обращается к «А».
И вот это «Б» — нечто по существу совершенно бессмыс­
ленное, необходимое лишь как рычаг, как плечо рычага,
и есть нарождающееся личностное «я» ребенка.

74. Таким образом, именно «косвенная рекурсия» впервые


задает некое первичное пространство нашего мышления. Но
поскольку о «пространственности» тут еще говорить сложно,
интеллектуальная активность, мышление и "другой" 185

оправданно обозначить этот этап онтогенеза мышления как


появление «плоскости мышления», где есть лишь некие мои
состояния и некое мое их восприятие.
Это не какая-то кристаллическая решетка, определяющая
системную взаимообусловленность элементов, а скорее, жид­
кость на плоскости, по которой новоявленное личностное «я»
ребенка, подобно деду Мазаю, гребет, обозревая отдельные
интеллектуальные объекты, словно зайцев на кочках.
Осуществляя косвенную рекурсию, я получаю воз­
можность оперировать своими «значениями» — у меня появ­
ляется своего рода прихват в виде «слов», с помощью которых
я могу воздействовать на свои же «значения». Да, я обладал
ими и прежде, но они существовали для меня в другом каче­
стве, и я не мог их понять.

75. С помощью знаков, которые сливаются потихоньку


в единые комплексы с моими значениями («мои значения»,
«значения меня»), я могу теперь осознавать и даже схваты­
вать их. Более того, с помощью дополнительных действий
я даже могу теперь целенаправленно их — эти «мои значения»
и «значения меня» — преобразовывать. Появляется своего
рода управляемость — могу что-то делать со своими состоя­
ниями.
Без этой штуки я, вполне насытившись, уже есть не буду.
Но пользуясь «знаками» как рычагами, я могу, образно го­
воря, подтащить к этому своему состоянию насыщения до­
полнительные «значения», которые не актуализированы во
мне наличной ситуацией, и изменить свое поведение. Напри­
мер, понимая, что после этой трапезы у меня долго не будет
возможности перекусить, я могу заставить себя съесть больше,
чем мне хочется.
Впрочем, мы слегка забегаем вперед. Да, косвенная рекур­
сия сделала свое дело, но толку от этого, честно говоря, пока
еще почти никакого. Даже в приведенном примере, когда я
принуждаю себя есть больше того, чем это нужно для моего
насыщения, я очевидно пользуюсь знанием, расположенным
еще по какому-то дополнительному вектору, которого у ребен­
ка, даже прошедшего кризис трех лет, пока нет.
186 что такое мышление? наброски

§2
76. «Плоскость мышления», которую мы получили, бла­
годаря механизму косвенной рекурсии, лишена внутренней
структуры, а личностное «я» ребенка потому не может быть
той точкой опоры, с помощью которой он бы действительно
мог управлять своими «значениями» (состояниями).
Какое-то подобие этой опоры мы замечаем во взаимодей­
ствии ребенка со старшими, которые принуждают его к тому,
что он, как он теперь понимает, делать не хочет. Но все, что
ребенок может в ответ на это предложить, это начать бунт,
внутренне сопротивляться. Он скользит по своим состояниям,
словно в ботинках по гладкому льду.

77. Иными словами, весь фактический «прибыток» от


этого усложнения внутренней организации ребенка пока
состоит лишь в том, что он начинает осознавать свои дей­
ствия как принадлежащие его личностному «я», слова —
в качестве слов, а значения — в качестве собственных со­
стояний. И это, собственно, все.

78. Над «внутренним пространством психики» появился


еще один уровень (больше, правда, напоминающий прослой­
ку) — «плоскость мышления», где, по существу, воспроизво­
дится модель, сходная с той, о которой говорит методология
мышления. Только роль «интеллектуальных объектов» вы­
полняют здесь ассоциируемые со словами («знаками») «значе­
ния» (состояния), а роль организующей и преобразующей их
«интеллектуальной функции» — слова («знаки»), сопряжен­
ные с активно действующим личностным «я» ребенка.

79. Главной особенностью этого «плоскостного мыш­


ления» является, в первую очередь, нарочитая, можно сказать,
предметно-конкретность, буквальность. То есть слова, что бы
они ни значили в действительном языке, здесь являются име­
нами собственными, а вовсе не теми абстракциями, какими
мы привыкли их знать. Каковы в такой ситуации «значения»,
наполняющие плоскость его мышления, и вовсе трудно себе
представить.
интеллектуальная активность, мышление и “другой” 187

Благодаря «плоскостному мышлению» ребенок получил


возможность прогуливаться по пространству своих состояний
(«значений»), созерцая их как зверей в зоопарке. И теперь по­
добно Адаму (причем всякий из нас проходил через этот этап
взросления) нарекает им свои имена11.

80. Итак, ребенок уже один раз побился своим нега­


тивизмом о стену под названием «другой», чем подвиг себя на
косвенную рекурсию, приведшую в конечном итоге к форми­
рованию его первичного личностного «я» и «плоскости» его
мышления. Что ж, само по себе уже неплохо, но пока он имел
дело с «другим» лишь на уровне «первичной социальности».
Теперь ребенку предстоит встреча уже со вторым — куль­
турно-историческим — «другим». И именно это позволит ему
добавить еще один вектор к его пока еще плоскостному мыш­
лению. Впрочем, здесь снова не обойтись без еще одной кос­
венной рекурсии, но уже на новом уровне организации.

81. Фокус в том, что зеркальные нейроны, сколь бы зна­


чительным «социальным» завоеванием они нам ни казались,
на самом деле, ничего не говорят мне о каком-то другом. Эти
нейроны одинаково хорошо возбуждаются не только в тех слу­
чаях, когда кто-то, за кем я наблюдаю, совершает некое дей­
ствие, но и в тех случаях, когда я сам совершаю это действие.
То есть, на самом-то деле, работа зеркальных нейронов,
активизирующихся в тот момент, когда я наблюдаю за кем-то,
не является для моего мозга информацией о другом «субъек­
те» и его действиях, а скорее, информацией обо мне в связи
с этими действиями данного «субъекта». Его закинутая вверх
рука — это для моего мозга и его зеркальных нейронов не его
рука, а мой страх получить удар.

82. Тут надо понять эту механику: когда я воспринимаю


что-то и вспоминаю это же, у меня активизируются одни
и те же нейронные комплексы — в нашем мозгу нет отдель­
ных нервных клеток для памяти и отдельных для восприятия

11. Причем, если он наречет тигра «ручным», то, что бы ни говорил потом по этому поводу
Дж. Мур, в мире плоскостного мышления такой объект появляется, даже не предполагая
возможности какого-либо парадокса.
188 что такое мышление? наброски

одних и тех же вещей. Но я по каким-то причинам знаю, что


это — воспоминание, а это — то, что происходит здесь и сейчас.
У маленького ребенка, впрочем, с подобным различением
проблемы возникают. Возникнут они и у взрослого, если раз­
дражать ему эти самые нейроны, например, во время опера­
ции на открытом мозге. Тот же эффект продемонстрирует
и банальная интоксикация LSD, и алкогольный делирий. Так
что граница тут очень тонкая.

83. Так или иначе, «зеркально-нейронный другой», от­


носящийся к сфере «первичной социальности», это еще не
«культурно-исторический другой» «вторичной социальности»,
который сможет существовать во мне лишь в случае наличия
у меня соответствующего «культурно-исторического» ланд­
шафта. Впрочем, и этот «культурно-исторический другой» мо­
жет быть для меня и «другим», и «Другим».
Но о «Другом», с большой буквы, нам пока точно говорить
рано — ребенку до соответствующего «инсайта» еще расти
и расти. Однако и первый «культурно-исторический другой»
(с маленькой буквы) пока представляет собой гигантскую про­
блему вследствие естественной бедности соответствующего
культурно-исторического пространства в голове ребенка.

84. Итак, перво-наперво ребенок должен как-то умудриться


воспринять другого человека не просто как некое физиче­
ское лицо с набором определенных характеристик, в отноше­
нии которого ему приходится предпринимать некие действия
(используя его таким образом для удовлетворения своих не­
хитрых нужд), а каким-то особенным образом — как того,
с которым возможна какая-то еще, кроме элементарной
зеркально-нейронной, коммуникация. И на один этот шаг
уходит колоссальное время, что, по всей видимости, сви­
детельствует о действительной сложности указанной задачи.

85. Немного рассуждений, относящихся к сути вопроса.


Для каждого из нас «другой человек» со всеми его мыслями,
чувствами, представлениями, переживаниями, хотениями, терза­
ниями, мечтами и т. д. по сути своей и в любом случае что-то вроде
голограммы, воссоздаваемой нами внутри нашей же головы.
интеллектуальная активность, мышление и “другой" 189

Попробуем использовать голограмму как образ. Гологра­


фический эффект обеспечивается сложением в определенной
области пространства двух волн: одной, отраженной от объек­
та записи (эту волну называют «объектной»), и второй, кото­
рая является по сути эталонной, идущей, через отражающее
зеркало, от источника света («опорная волна»).
Грубо говоря, чтобы создать объемное изображение объ­
екта, я должен сопоставить не только отраженный им свет, но
и эталонный свет самого излучателя, то есть, в каком-то смыс­
ле, тот свет, который определяет меня самого, который — я сам.

86. Теперь, если уж совсем вольно продолжать эту анало­


гию, представим себе, что этот «я сам», то есть источник света
(и одновременно эталонный луч), это, например, какие-ни­
будь хилые два с половиной фотона. Какое изображение «объ­
екта» я получу? Ну, не ахти.
Иными словами, чем лучшее изображение объекта мы
хотим получить, тем более мощным должен быть наш источ­
ник света, наш излучатель, то есть — мы сами. Понятно, что
ребенок пока не обладает структурой, достаточной для созда­
ния полноценной голограммы взрослого, да и взрослым — по
крайней мере, в этом смысле — всегда есть куда стремиться.

87. И еще одно, что нужно понять про «другого человека» со


всем его «внутренним содержимым». Он — в этом своем каче­
стве «внутреннего содержимого» — существует вовсе не в объ­
ективной реальности, к жизни в которой наш мозг более-менее
подготовлен (или по крайней мере, легко этому обучается),
а в измерении тех самых представлений, мыслей, чувств, знаний.
Это «измерение» я в свое время назвал, может быть не совсем
удачно, «миром интеллектуальной функции» (точнее, возможно,
следовало бы говорить о «пространстве мышления», но в рам­
ках того определения, которое нам еще только предстоит сфор­
мулировать). И понятно: для того чтобы опознать кого-то в этом
мире интеллектуальной функции, этот мир прежде должен для
меня во мне возникнуть.

88. Погруженный в словесную среду с момента своего


рождения, ребенок три года тратит на то, чтобы распознать
190 что такое мышление? наброски

слова в качестве таковых. Однако, будучи с рождения в сре­


де людей, то, что это действительно другие люди — со своими
чувствами, желаниями, мыслями, представлениями и, напри­
мер, секретами, неврозами, «комплексами», ребенок начина­
ет понимать в лучшем случае к десяти годам, а в некотором
смысле и значительно позже.

89. Таким образом, сложности как минимум две:

• во-первых, необходимо сформировать «пространство


мышления», в котором этот «другой» со всем своим «вну­
тренним содержимым» сможет разместиться, то есть не­
обходимо добиться адекватной размерности (проекция
объемного объекта на плоскость будет уже радикально
иным объектом, а мы хотим получить тот же самый);

• во-вторых, уже обзаведясь этим «пространством мыш­


ления» (а не просто «плоскостью мышления»), ребен­
ку-подростку необходимо будет сделать еще кое-что — по­
родить в себе ту самую, из нашего образа с голограммой,
свою собственную «опорную волну» («другой» станет для
меня «Другим» — объемным, полноразмерным — только
в том случае, если я могу соотнести его в себе со структу­
рой сходной размерности).

90. Итак, миру «плоскостного мышления» ребенка, воз­


никшему благодаря первичной косвенной рекурсии, предсто­
ит сначала наполниться неким критическим объемом содер­
жания культурно-исторического свойства (грубо говоря, его
личным опытом мира), то есть хоть сколько-то осознанными
чувствами, желаниями, мыслями, знаниями и представле­
ниями, а затем как-то преобразовать эту «творожную массу»
в некую осязаемую структуру.
Надо признать, что при всей этой внешней простоте и по­
нятности, незамысловатости обеих задач, они отнюдь не так
уж очевидны, как кажется, а средства и реализации и вовсе
выглядят фантастическими. По существу, это все тот же барон
Мюнхгаузен в том же болоте, только теперь у него под ногами
не физиологический фундамент «первичной социальности»,
интеллектуальная активность, мышление и “другой" 191

а, и в самом деле, подвижная и вязкая жижа «слов» и «зна­


чений», где и «слова» пока не «понятия», и «значения» — не
осмысленные пока «концепты».
Так что сначала поговорим о «наполнении» будущего «про­
странства мышления», а затем уже перейдем к превращению этой
массы в соответствующую — пространственную — структуру.

§3
91. Ни один из феноменов, которые мы привыкли назы­
вать «процессом развития», нигде в конкретной точке не на­
чинается и нигде же в конкретной точке не заканчивается.
Само понятие «развитие» предполагает некое пере­
рождение, превращение чего-то одного во что-то новое и дру­
гое, а потому тут, как и в случае биологической эволюции, нет
никаких фиксированных переходных форм, а есть лишь одна
сплошная переходная форма.
Где-то на точках потенциальной бифуркации некие линии
расходятся, но каждая продолжает оставаться продолжением
той, у которой нет ни очевидного начала, ни четких зон перехода.

92. То есть, да, мы можем говорить о «кризисе трех лет»,


о «кризисе семи лет», «десяти» и так дальше — хоть до кри­
зиса осознания нарастания когнитивного дефицита при Альц­
геймере. Но все это лишь точки потенциальной бифуркации,
на которых обозначается что-то, что при определенном стече­
нии обстоятельств превратится во что-то еще.
И нам не следует ждать, что сегодня ребенок был одним,
завтра станет другим, а послезавтра — третьим, хотя, по сути,
именно это и будет происходить. Однако же, поскольку все
структуры модифицируются параллельно, а не просто отми­
рают, освобождая место чему-то новому и другому, мы этих
переходов и не видим.

93. Итак, что же происходит где-то в интервале между тремя


и десятью годами взросления человеческого детеныша?
У него уже есть «плоскость мышления», которая активно
пополняется новыми элементами благодаря тому, что ребе­
нок последовательно сцепляет собственные, условно говоря,
192 что такое мышление? наброски

«значения» с усваиваемыми им «знаками». То есть не просто


присваивает состояния своего внутреннего психического про­
странства своем у личностному «я», но именно спаивает эти
состояни я и их обозначения в функциона льные образования,
позволяющиеем у как-то себя организовывать.

94. Но зачем ему вообще нужна эта организация собствен­


ного поведения?
А она ему, собственно, и не нужна вовсе, но он вынужден
ее тренировать. Взрослые включают его в огромное количе­
ство различных социальных игр12, которые ребенок, по причи­
не того, что они задевают его за живое — за те самые «состоя­
ния» («значения»), просто не может игнорировать.
То есть «культурно-исторический другой» активно втяги­
вает ребенка в эту новую для него реальность социальных игр,
суть которых ребенок еще даже при всем желании (которого
вдобавок и нет) совершенно не способен понять.

95. Когда мы объясняем ребенку, что к нему «приедет ба­


бушка», «которая живет далеко», и едет она «в такую даль»,
«только чтобы его повидать», нам кажется, что мы рассказы­
ваем ребенку такую «понятную» историю, что дальше некуда.
Конечно, если понять эту историю так, как понимает ее
рассказчик (родитель), то никаких проблем, разумеется, воз­
никнуть не должно — ребенок просто обязан кинуться на шею
бабушке, причем с криками: «Господи, какое же превеликое
счастье, что ты приехала, бабулечка-красотулечка дорогая!
Я так по тебе скучал, хотя мы и не виделись никогда!».
Проблема в том, что ребенок ничего в этой «истории»,
которую мы столь, как нам кажется, красочно ему живопису­
ем, так не понимает. Более того, он вообще не видит в наших
словах никакой «истории» — на плоскости нет «историй», там
лишь простые, ничем не примечательные отрезки. И с его пло­
скости обзора все это выглядит, мягко говоря, совсем иначе.

96. Ребенок, наверное, мог бы засвидетельствовать следу­


ющее: мы говорим какую-то бессвязную чушь, но как-то очень

12. Речь идет о самом широком спектре социальных взаимодействий ребенка с миром
взрослых.
интеллектуальная активность, мышление и другой 193

серьезно (спасибо зеркальным нейронам — они позволяют


ребенку хотя бы это понять), а потом является странная, воз­
можно неприятно пахнущая, женщина, которая начинает его
мацать, тискать и заставляет есть несъедобные конфеты. Ни­
какой радости тут быть не может. Но надо играть в эту игру...
Почему? Потому что над ребенком висит «культурно-истори­
ческий другой» в лице родителя-«историка», и есть риск нар­
ваться на большие неприятности, если уж совсем послать «ба­
бушку» куда подальше (хотя очень хочется).
Если бы у нашего ребенка было мышление чуть более за­
ковыристое, то он, вероятно, в какой-нибудь момент задался
вопросом, а чего, собственно, эти инопланетяне-взрослые пы­
таются добиться? Что за спектакль-то? Из-за чего сыр-бор?
Может, я чего-то не понимаю? Но у ребенка и возможности
задаться таким вопросом попросту нет.
Единственное, что он знает с достаточной опре­
деленностью, так это то, что, если он вмененную ему соци­
альную игру проигнорирует, мало ему не покажется. Ины­
ми словами, угроза, исходящая от «значимого другого»
[Г. Саллигман], от «культурно-исторического другого», за­
ставляет ребенка зубрить правила социальных игр, пополняя
тем самым массу своих личных опытов о мире.

97. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов и положи­


тельное подкрепление за деятельное участие в такого рода
играх. Ведь ничто так не радует взрослых, когда малыш из­
рекает что-нибудь вроде: «Каждый человек должен нести от­
ветственность за свои поступки!» или «Я буду учиться хорошо,
чтобы радовать маму!».
Это все, конечно, невероятно прекрасно и умилительно,
только вот ребенок в действительности не понимает ничего из
того, что слышит в его словах взрослый. Но взрослый радуется,
а ребенок получает положительное подкрепление и знает, какие
мантры ему следует повторять, чтобы его любили.

98. Иными словами, сам того не понимая, ребенок долго


и вопреки собственному желанию, повинуясь внешнему соци­
альному давлению «другого», заполняет плоскость своего мыш­
ления некими образованиями — массой инородных пока тел.
194 что такое мышление? наброски

Он последовательно, год за годом, осваивает что-то вро­


де культурно-исторической метрики или даже логики — со­
циальные правила, господствующие представления, объекты
веры и т. д.
Но по большому счету это пока для него мартышкин труд,
потому что он в действительности ничего не понимает из того,
что взрослые, со всеми своими бесчисленными историями, так
настойчиво пытаются ему донести. Не понимает и понять не
может — у него еще нет соответствующего органа понимания.

99. До определенного момента ребенок, на самом деле, не


знает, что обманывать нехорошо, земля круглая, а бумажки,
которыми расплачиваются в магазине, представляют какую-то
особую ценность. Да, сообщить нам эти и подобные «знания»,
повторяя их как попугай, может и трехлетка, но произносить
соответствующие слова и понимать то, что они на самом деле
значат в мире взрослых, — совсем не одно и то же.
Ребенок может знать, что такое Земля и что такое круглая,
но представить себе круглость данной конкретной планеты —
нет. Для этого он должен пережить что-то вроде столкновения
с этим «знанием». И происходит это в каком-то смысле не­
тривиальным образом: когда некое знание, которое ребенок,
как ему кажется, знает (некое бессмысленное умозрение напо­
добие «хрюкочущих зелюков», «мюмзиков в мове» и «Земля
круглая»), как выясняется, для кого-то другого значит что-то
совершенно другое.

100. Допустим, ребенок четырех лет находит родительский


кошелек, режет купюры и делает из них весьма себе недурную
аппликацию. Обычно его аппликации вызывают у родителей
массу положительных эмоций, так что он весело бежит показы­
вать им свою милую поделку. Дальше происходит то, что про­
исходит, чего ребенок, разумеется, никак не ожидал... То, что он
сделал что-то ужасное, он понимает, но почему это ужасно — нет.
Однако то отношение к этим бумажкам, которое демон­
стрируют ему в этот момент его родители, с очевидностью сви­
детельствует для него о том, что это не просто какие-то бумаж­
ки, а какие-то особенные бумажки (не те, как он о них думал).
В общем, выясняет ребенок, «зелюки» кусаются (по крайней
интеллектуальная активность, мышление и “другой” 195

мере, способны приводить в движение грубую физическую


силу). И кусаются они через других людей.
То есть отношение к чему-либо других людей начинает
определять мое отношение к этому «чему-либо». Это «что-ли­
бо» начинает значить для меня что-то похожее на то, что оно
значит для других. Объекты реальности, образно выражаясь
и памятуя ту же голограмму, начинают интерферировать.

101. Впрочем, все это происходит не где-то вовне меня,


а непосредственно во мне — в двумерном пока пространстве
моего мышления. И собственно эти сходящиеся лучи — от
«других» (которых, впрочем, я пока не слишком осознаю
в качестве таковых) и от меня самого (то, что я раньше думал
о соответствующих вещах и явлениях) — приводят к появле­
нию в нем — в пространстве моего мышления — некого объема
моих значений.
То есть «плоское» пространство моего мышления начина­
ет, образно выражаясь, набухать, превращается в некотором
смысле в своего рода тензорное поле.
102. Здесь важно понять, что ребенок не усвоил в результа­
те данной «операции» собственно родительского отношения
к деньгам (что невозможно, потому что наши сознания не
коммуницируют).
Но он и не просто изменил к ним свое отношение — нет,
он увидел возможность других измерений объекта, отсутству­
ющего на самом-то деле в объективной действительности, но
действительного для культурно-исторического поля («мира
интеллектуальной функции»), которое ребенок только начи­
нает осваивать.
Ребенок увидел принципиально новые для себя напряже­
ния в системе, существование которых он прежде не предпола­
гал. Это, образно говоря, как если бы он, впервые оказавшись
на море, понял, что в самом деле значит то, что оно «соленое»,
распластавшись на поверхности воды или как следует ее хлеб­
нув. Нечто, бывшее для меня одним, становится другим — тем
же самым, но как бы осязаемым.

103. Деньги не существуют в объективной действи­


тельности — существуют бумажки, железяки и цифры на счете,
196 что такое мышление? наброски

но не «деньги». А собственно деньги, какими мы их знаем, су­


ществуют в «мире интеллектуальной функции» (грубо говоря,
в массовом представлении), в «пространстве мышления».
Таким образом, в момент этого специфического отноше­
ния с «другим» (пусть еще и не понимаемом так) этот объект
(«деньги»), по существу, буквально возник в индивидуальном
культурно-историческом «мире интеллектуальной функции»
данного ребенка как некая выпуклость на «плоскости» его
«мышления».

104. «Массовое представление», о котором мы тут гово­


рим, разумеется, отсутствует в действительности. Нет такого
феномена. Есть большое количество людей, которые имеют
схожие представления о чем-то, потому что эти представле­
ния в них схожим же образом были сформированы. Как, на­
пример, в приведенном случае с денежной аппликацией, но
аналогичных, хотя содержательно и совершенно отличных
способов, конечно, превеликое множество.

105. В моем личном опыте было как минимум три ситуа­


ции, заставивших меня увидеть тензоры интеллектуального
объекта «деньги». В одном случае бабушка сделала мне вы­
говор, что, мол, рано мне еще иметь собственное мнение,
потому что я «пока хлеб в дом не приношу». После чего
я, дело было в возрасте неполных четырех лет, вышел из
квартиры через незапертую почему-то дверь (это стало по­
том предметом особого разбирательства), спустился с пятого
этажа, прошел два квартала до булочной, отстоял в очереди,
и, когда попросил у продавщицы хлеб, она спросила меня:
«А деньги?».
Из интеллектуальной прострации, в которую я тогда впал,
меня вывели крики перепуганной мамы, которая, обнаружив
мою пропажу, все это время металась по улице в поисках «ма­
ленького мальчика». Добрые прохожие рассказали, что верно
это тот, что в булочной...
Другой случай также связан с бабушкой, которая опять-та­
ки попрекнула меня тем, что я кормлюсь даром, на что
я достал из кармана припасенную копейку и был с позором
выгнан из-за стола: во-первых, «на копейку ничего нельзя ку­
интеллектуальная активность, мышление и "другой” 197

пить», во-вторых, «откуда, интересно, я ее взял?» — «явно не


заработал». В общем, это был еще один опыт интеллектуаль­
ной прострации, связанный в моей жизни с «деньгами».
И третий случай произошел уже с моей мамой, когда я
вытащил из ее кошелька все деньги, чтобы «быть богатым».
Факт пропажи (и, как выяснилось потом, «кражи») обнару­
жился в кафе-мороженице, куда мама меня торжественно по­
вела, но не смогла оплатить мое же мороженое, поскольку я
же ее кошелек и опустошил. В результате я получил не только
интеллектуальную прострацию по поводу «денег», но еще и
массивную воспитательную процедуру по поводу «кражи».
Наконец, сейчас я вспомнил и четвертый случай, кото­
рый, видимо, был как-то связан с первым. На вопрос одного
из родственников, кем я хочу работать, я ответил, что буду кас­
сиром. На что мне было с предельной конкретностью объяс­
нено, что продавец (или кассир), получающий от покупателя
деньги (а именно это мне в данной профессии и нравилось), не
является их собственником — «они не его». Помню, что тогда
объектом моей интеллектуальной прострации стали даже не
столько сами «деньги», а то, куда они деваются из кассы. Это,
впрочем, так и осталось для меня тогда загадкой.
Все эти примеры я привожу с целью демонстрации того
факта, что мы, надо полагать, даже в общих чертах не пред­
ставляем себе, какое огромное количество напряжений по раз­
личным векторам нам пришлось испытать, чтобы вытолкнуть
всякий такой несуществующий в объективной действительно­
сти объект в нарождающееся пространство своего мышления.
Причем это, как я думаю, всегда происходит посредством
воздействия со стороны «значимого другого», и, скорее всего,
ситуация должна быть конфликтной, чтобы конфронтировать
нас с нашим же иллюзорным представлением о «понятности»
всего происходящего.

§4
106. Вообще говоря, «понятность», о которой мы здесь
ведем речь, является по-своему удивительным, глубоко оши­
бочным, но одновременно и неистребимым свойством всякой
психики, включая человеческую.
198 что такое мышление? наброски

Поскольку весь мир, с которым мы имеем дело, это не та


действительная реальность, что находится по ту сторону наше­
го рецепторного аппарата, а множество интеллектуальных объ­
ектов, образованных нашей психикой и находящихся в ней же,
мы никогда не считаем (и не можем считать!) свое знание о мире
недостаточным (только если не гипотетически-умозрительно,
что есть, по большому счету, сплошное пустословие).
Все, что есть мир для нас, — это то, что уже есть в нас.
Если слегка переосмыслить знаменитую фразу Витгенштейна
о «границах языка» и «границах моего мира», то и в самом
деле — границы моих представлений о мире (вся масса моих
интеллектуальных объектов) определяют и границы моего
мира, а язык дает моему личностному «я» доступ к этим пред­
ставлениям.

107. Мы всегда можем так сложить имеющиеся в нас ин­


теллектуальные объекты, что у нас возникнет полное ощуще­
ние понятности, даже при абсолютном непонимании реально­
го существа дела.
В одном из примитивных племен существует «ясная» кон­
цепция, что если началось солнечное затмение, то надо начать
немедленно пускать в него стрелы. Нам это, конечно, кажется
пределом глупости, но поскольку представители этого племе­
ни считают, что затмение связано с тем, что ягуар начал по­
жирать солнце, их поведение может даже рассматриваться как
вполне разумное.
Иными словами, любого наличного материала (любых
интеллектуальных объектов, причем и в любом их количе­
стве) оказывается достаточно, чтобы мы могли объяснить себе
все что угодно. Мы в каком-то смысле не можем испытывать
дефицит знаний, если те знания, которыми мы обладаем,
считаются в нашей культурно-исторической среде исчерпы­
вающими.

108. Только «другой» (с другой, отличной от моей культур­


но-исторической средой внутри себя) может вытолкнуть меня
из этого состояния благодушного «понимания» всего и вся.
Впрочем, это, надо полагать, будет непросто. И добьется
он этого только в том случае, если создаст ситуацию, в которой
интеллектуальная активность, мышление и другой’ 199

у него (с этими его знаниями) окажется ощутимо больше шан­


сов взять надо мной верх. Если же он просто примется меня
«образовывать» — объяснять, «как дела обстоят на самом
деле», толку от этого не будет никакого.
Все, что он, будучи со мной в такой диспозиции, способен
мне сказать, в пространстве моего мышления (а случае мало­
летнего ребенка на плоскости его мышления) будет полностью
деформировано моими представлениями в ту логику, которую
эти же мои представления в моем мышлении и задают. Я пе­
реварю это все без остатка и даже не поперхнусь, не озадачусь.

109. Конечно, у нас постоянно появляются новые интел­


лектуальные объекты, но они тут же органично встраиваются
в общую систему. И происходит это естественным образом, без
малейших усилий с моей стороны.
Дело в том, что сами эти «новые» интеллектуальные объ­
екты производятся не где-то вне нас, а непосредственно самой
нашей психикой из других интеллектуальных объектов, кото­
рые в ней уже есть и которые уже создают некую индивидуаль­
ную «кривизну» в ней, о чем пойдет речь ниже.
Да, мы можем оказаться в ситуации, когда что-то будет нам
сильно непонятно или мы не будем знать, как решить тот или
иной вопрос — что делать, как приноравливаться и т. д. и т. п.
Но у нас всегда есть выход. Мы, например, можем счесть дан­
ный вопрос просто нерешаемым или вопросом «не в нашей
компетенции». Почему бы и нет?

110. Но чаще всего проблема снимается куда проще — она


просто не возникает. Скорее всего, мы подобную ситуацию
почти автоматически проигнорируем — не заметим непонят­
ное, не обнаружим в вопросе вопроса.
Если я не знаю о существовании чего-то, это «что-то» не
может быть для меня осознаваемой проблемой.
Когда вы общаетесь с маленьким ребенком, вы использу­
ете огромное количество слов, которые он совершенно не по­
нимает — даже близко, даже из контекста! Выражает ли он по
этому поводу недоумение? Нет.
Ему вполне привычно и понятно, что кто-то производит
бессмысленные с его точки зрения звуки — электронные
200 что такое мышление? наброски

игрушки, например, или животные и, конечно, люди. В нем не


возникает страха или неловкости в связи с неизвестными ему
словами взрослого — мол, «боже мой, а ведь, наверное, про­
звучало что-то очень важное, а я этого совершенно не понял!».
Ничего подобного — пропустить непонятное ему куда легче,
чем как-то сильно над ним задумываться.

111. Если же ребенок закидывает вас своими «почему», то


вовсе не от того, что он обнаружил что-то «непонятное» и ему
стало «дико интересно». Нет, он задает свои «почему», когда
встречает какое-то ваше сопротивление.
Например, он что-то хотел сделать и не видел никакой
проблемы, но вы вдруг сказали, что этого делать нельзя, а про­
блема имеет место быть. Ребенок удивляется не тому, что стол­
кнулся с чем-то непонятным, а из-за того, что ему запретили
нечто, что он не считал запретным.
«Почему?» ребенка — это вовсе не проявление желания
«понять», «разобраться», «вникнуть в суть дела». Он на самом
деле спрашивает, а почему, собственно, «нет», когда вполне
может быть «да»? По крайней мере, фактический подтекст его
«почему?» всегда именно такой.

112. Удивленное «почему?» ребенка не несет в себе и тени


эпистемологической озабоченности. Скорее, это даже не «поче­
му?», а «с какой стати?». Не «почему», а «с какой стати я дол­
жен мыть руки?», не «почему», а «с какой стати нельзя сладкое
перед обедом?», не «почему», а «с какой стати земля круглая?».
С последним, впрочем, лично у меня в детстве не было
никаких проблем: мне сказали, что «земля круглая», и я пред­
ставил ее себе такой — круглой, как блин. Так что в моем мире
это знание вообще не вызвало никакой озабоченности. Да,
круглая, в чем проблема-то? А взрослые, вероятно, радова­
лись, как быстро я «такие сложные вещи» схватываю.
Или вот еще — в детстве меня очень удивляло, что мама
постоянно отчитывала меня словами: «Ну почему нельзя
было сначала спросить?!». Я смотрел на нее и недоумевал —
«спросить что?». Всякий раз, когда я делал что-то, о чем, как
потом выяснялось, «сначала надо было спросить», я делал это
с полным ощущением понятности — что, куда, зачем и как. То,
интеллектуальная активность, мышление и другой" 201

что я что-то не понимал, а имел лишь некое ощущение понят­


ности, я, конечно, понять не мог.
Но в том-то вся и штука, что нам в принципе все и всегда
понятно. А если уж нам по каким-то причинам странным об­
разом что-то непонятно — например, почему у нас болит за
грудиной, то мы на худой конец всегда знаем, у кого спросить.
Впрочем, прежде чем обратиться к врачу, мы еще дол­
го будем пребывать все в том же парадоксальном ощущении
понятности — мол, я не знаю, что это, но думаю, что ничего
страшного... И буду с этим «не знаю, но думаю» ходить, пока
совсем не припрет.
113. Иными словами, внутри той замкнутой сферы наших
представлений, в которой мы перманентно находимся (не
имея никакой возможности знать о чем-то, кроме самих этих
представлений, которые, собственно, и определяют границы
этой сферы), мы не можем испытать никакой действительно
озадаченности.
Кто-то, образно выражаясь, должен сильно ударить по
этой сфере, чтобы мы подумали, что, возможно, мы чего-то не
учли. Причем важно понять, что эти удары сыплются на нас
не от «объективного мира», а только от «других», потому что
только они — другие люди — сопринадлежат той же реально­
сти представлений (миру интеллектуальной функции), в кото­
рой все это действо и происходит.
И да, получив такой «удар», мы, разумеется, всеми силами
пытаемся изнутри залатать возникающие пробоины: как-то все
это себе так объяснить, как-то все это у себя внутри так склеить,
чтобы парадокс и непонятность перестали быть таковыми.
Мы не исследуем неизвестное вне нас, мы «наводим по­
рядок» внутри. И только предельная невозможность решить
проблему таким образом — внутренней переконфигурацией —
может заставить нас увидеть что-то, что пока не находится
в сфере наших представлений, усложнить систему, которая
и без этого казалась нам практически идеальной.

114. Итак, действительное понимание и ощущение понят­


ности — это две совершенно разные вещи. При этом ощуще­
ние понятности сопровождает нас постоянно, а действитель­
ное понимание практически недоступно.
202 что такое мышление? наброски

Однако «другие» все-таки способны, местами, выбивать


нас из колеи этого «ощущения понятности» и наращивать по­
тенциал нашего действительного понимания. По крайней мере,
понимания того, что им кажется понятным, а нам пока — нет.

115. Прежде чем двигаться дальше, я хочу пояснить, зачем


было вводить сложный и неочевидный термин «тензорно­
го поля» там, где, казалось бы, вполне можно было обойтись
и куда более простыми, «человеческими» словами.
Примеры с «деньгами», которые я приводил, как мне ка­
жется, показывают не только то, как мы осваиваем сложные
объекты из «мира интеллектуальной функции», но и то, в ка­
ком разнообразии измерений (контекстов, ситуаций, смыс­
лов, положений, моих отношений с другими людьми и т. д.)
должен был оказаться этот по существу элементарный интел­
лектуальный объект, чтобы я смог в своем индивидуальном
развитии приобщиться к «массовому представлению» о том,
что такое «деньги».
• В первом случае я лишь понял, вероятно, что «день­
ги» зачем-то нужны. Точнее сказать, озадачился этим
вопросом.
• Во втором — что они бывают разными (одна копей­
ка — это мало), а также то, что они должны быть «зара­
ботаны». Полагаю, что оба аспекта тогда не были мне по­
нятны, потому что ни математики я тогда не знал, ни что
такое «заработать» знать не мог.
• В третьем случае мне открылось, что деньги всегда ко­
му-то принадлежат, а взять у кого-то деньги — значит со­
вершить тяжкое преступление.

Конечно, нюансы этих открытий тогда еще не были мною


прояснены сколь-либо четко, просто возникли и такие допол­
нительные опции, некие напряжения.
• Наконец, четвертая ситуация заставила меня заду­
маться о каком-то еще, более сложном аспекте владения
деньгами, который, впрочем, я тогда так и не осилил.

116. Иными словами, количество «измерений» и моих


напряжений по каждому из этих измерений, даже навскидку
интеллектуальная активность, мышление и “другой’ 203

(а помню я, очевидно, лишь самые «позорные» моменты),


оказывается огромным.
Таким образом, чтобы понять «деньги» как «деньги», мне
необходимо было открыть в них огромный объем этих самых
измерений, которые с течением моей жизни, надо признать,
только прирастали.
Так, например, я узнал, что такое не задолжать денег или
давать деньги в долг, что такое, когда у тебя «совсем нет де­
нег» или когда их «совсем чуть», когда их «много» и «очень
много», а также что такое деньги, находящиеся в твоем управ­
лении как у менеджера и генерального директора, и что такое
деньги глазами собственника, инвестора, партнера по бизне­
су, жертвователя, благотворителя и т. д. и т. п.
117. На самом деле мне, чтобы раскроить «значение» денег
в пространстве моего мышления, потребовалось бы подробно
изложить всю мою жизнь, потому что этот пустяшный, каза­
лось бы, интеллектуальный объект искривляет саму структуру
моего мира интеллектуальной функции — создает в нем ту са­
мую «кривизну» пространства моего мышления. А потому мне
бы пришлось описывать каждый фрагмент этого мира, попутно
рассказывая о том, какое именно «искривление» вызвано в нем
данным интеллектуальным объектом, например, «деньгами».
То есть мы действительно имеем дело с неким подобием
тензорного поля, которым обладает, надо полагать, всякий
интеллектуальный объект, находящийся в пространстве мо­
его мышления. Только вот «масса» каждого из этих интел­
лектуальных объектов, «лежащих» на просторах моего мира
интеллектуальной функции, разная, а соответственно, и искри­
вление, которое вносит в этот мир тот или иной интеллекту­
альный объект, тоже разное.

118. Впрочем, само понятие «интеллектуального объекта»


теперь уже, на этом уровне анализа, кажется недостаточным.
Понятие «интеллектуального объекта» в методологии мышле­
ния является инвариантом, то есть всякий объект, возникающий
в нас в рамках нашей психической деятельности, называется
нами «интеллектуальным»13.

13 . Неважно, идет ли речь о формировании элементарного визуального образа или


о философском концепте "дискурса", например.
204 что такое мышление? наброски

Однако, когда мы говорим — в рамках методологии мыш­


ления — о разных уровнях организации психики (примени­
тельно к мышлению как таковому), мы должны говорить и об
особых свойствах интеллектуальных объектов, относящихся
к соответствующим уровням, акцентируя тем самым их специ­
фику — принадлежность к тому или иному уровню.
Так, например, когда мы говорили о «внутреннем психи­
ческом пространстве», мы вряд ли могли сказать об интеллек­
туальных объектах, его наполняющих, что-то большее, чем
просто «интеллектуальный объект».
Когда же нам удалось выявить уровень «плоскости мыш­
ления», о котором сейчас по большей части и идет речь, мы
были вынуждены сказать, что интеллектуальными объектами
здесь уже являются некие «значения» (состояния), которые
возможно подцепить (означить) с помощью «знаков» (слов)
и некой фикции «личностного “я”» (причем это «подцепить»,
«означить» — уже некое специфическое проявление другого
инварианта, принятого в методологии мышления, — интел­
лектуальной функции).
Теперь же, подходя в своем исследовании все ближе
куровню «пространства мышления», мы видим, что интеллек­
туальные объекты здесь обладают какими-то еще свойствами,
которыми они не обладали на предыдущих уровнях «внутрен­
него пространства психики» и «плоскости мышления».
Соответственно, нам нужно найти подходящий термин
для этого типа интеллектуальных объектов. И пока мне ка­
жется, что наиболее удачным термином для этих целей может
стать и понятие «пропозиции», и понятие «факта» в зависи­
мости от того, в каком контексте об этом интеллектуальном
объекте идет речь.

119. Оба этих понятия — «пропозиция» и «факт» — вос­


ходят к «Логико-философскому трактату» Людвига Витген­
штейна.
Если мы называем некий интеллектуальный объект «про­
позицией», то это значит, что имеется в виду такой интеллек­
туальный объект, относящийся к «пространству мышления»,
который связан с языком (и тут необходимо помнить все то,
о чем мы говорили применительно к «плоскости мышления»),
интеллектуальная активность, мышление и ‘другой" 205

а также его «значением-для-меня», где «меня» — это услож­


ненное спецификой «пространства мышления» мое «личност­
ное “я”», о чем нам, впрочем, еще только предстоит сказать.
Если же мы называем некий интеллектуальный объект
«фактом», то это значит, что мы имеем ввиду такой «интел­
лектуальный объект» «пространства мышления», который,
с одной стороны, сопринадлежит «миру интеллектуальной
функции» (то есть не является фактом реальности как тако­
вой, которая в силу особенностей нашей психической органи­
зации нам всегда недоступна), однако, с другой стороны, яв­
ляется своего рода «следом» этой фактической реальности
в нашем внутреннем пространстве — то есть как бы представ­
ляет нам ее для нас14.

120. Вот, собственно, поэтому и приходится прибегать


к образу «тензора», «тензорного поля», «тензорной метри­
ки»: сам по себе «тензор» — это, по большому счету, есть лишь
такой способ представления некоего объекта.
Но уникальность этого способа, насколько я понимаю по­
нятие «тензора», состоит в том, что он позволяет, во-первых,
полностью сохранить этот объект в реальности разных типов
измерений, а во-вторых, в любом из этих измерений продол­
жать учитывать все напряжения, которые данный объект ис­
пытывает (и которыми он на самом-то деле образован) парал­
лельно во всех этих разных реальностях измерений.
Представьте себе на секунду, в реальности каких изме­
рений находится любой данный нам «факт». Давайте, ины­
ми словами, очень обобщенно и грубо посчитаем «следы»,
создающие этот отпечаток: фактическая реальность, мир ин­
теллектуальной функции, внутреннее пространство психики,
плоскость мышления, пространство мышления, а далее —
бессчетное количество моих «я», поскольку данная фикция
всегда будет разной в зависимости от того, какой частью
14. При этом, говоря здесь про «след», я имею ввиду, что мы постоянно контактируем
с реальностью, но, не имея возможности ее схватить, получаем навыходе лишь некий сле­
довой эффект - след реальности в нас. Наблюдая чей-то след на заснеженной дороге, мы
не видим ни той ноги животного, которая этот след оставила, ни ботинка человека, кото­
рый выдавил в снегу этот след. Мы получаем только некое состояние снега, по которому
мы , впрочем, можем судить - с разной степенью достоверности - об обладателе той ноги
или собственно о том ботинке, который этот след оставил.
206 что такое мышление? наброски

(областью) пространства мышления, плоскости мышления


или внутреннего пространства психики она (эта фикция, это
мое «я») создается.
Иными словами, это невообразимое по сложности поле
напряжений с гигантским количеством векторов. Однако объ­
ект, который существует в этом, с позволения сказать, поле,
всегда — тот самый, а не «свой» для каждой из этих областей.
Впрочем, мы с вами можем говорить лишь о тензорном поле
пространства мышления, поскольку это то единственное из­
мерение, в котором мы находимся и «смотрим» в рамках на­
шего анализа (что, впрочем, совершенно не значит, что мы,
в этот же самый момент, не являемся участниками всех про­
чих этих «измерений», хотя и не можем об этом знать).
Часть третья:

СОПРОТИВ
ЛЕНИЕ
В
«МИРЕ
ИНТЕЛ
ЛЕКТУАЛЬНОЙ
ФУНКЦИИ»
И
ЛИЧНО
СТНОЕ
«Я »...
208 что такое мышление, наброски

§1
121. Каким же образом в моем пространстве мышления
накапливается (формируется) «масса» тех или иных интел­
лектуальных объектов?
Если бы речь шла о психическом пространстве, а не
о мышлении, порождаемом в нас культурно-исторически,
то, вероятно, мы могли бы прибегнуть к объяснению в рам­
ках бихевиорального подхода — мол, все зависит от частоты
предъявляемого стимула и силы его подкрепления.
Однако речь идет об интеллектуальных объектах, суще­
ствование которых не связано напрямую с материальной дей­
ствительностью, так что оказаться в пространстве мышления
они могут только через определенное взаимодействие с дру­
гими людьми — носителями этого культурно-исторического
содержания.
Поскольку же сами наши сознания (индивидуальные
культурно-исторические миры) не коммуницируют, это, судя
по всему, возможно лишь в ситуации актуальной и фактиче­
ской конфронтации с другими людьми.

122. Как часто взрослым нужно было предъявлять мне


утверждение «Земля круглая» и как сильно нужно было его
подкреплять, чтобы я согласился с тем, что «Земля круглая»?
Думаю, что с того момента, как я стал понимать, что такое
«Земля» и что такое «круглость», это вообще не было для
меня проблемой.
Однако то, что на вопрос: «Андрюша, а что ты знаешь про
Землю?», я в своем детстве отвечал: «Она круглая!», вовсе не
означает, что я понимал действительный смысл произноси­
мых мною слов. Точнее говоря, я, надо полагать, вполне пони­
мал, что такое «Земля», что такое «круглое», и даже что «Зем­
ля круглая». Но из этого ровным счетом ничего не следовало,
и дело вовсе не в игре слов, о которой я уже упоминал.
Да, сейчас нам может казаться, что всестороннее понимание
мироздания было у нас чуть ли не с самого рождения. И конечно,
нам кажется, что и тогда — в своем детстве — мы понимали кру­
глость Земли ровно так же, как мы понимаем ее теперь. Но все
это, очевидно, является заурядной аберрацией нашей памяти.
Сопрспивление в «мире интеллектуальной функции 209
и личностное «я»...

123. Вы узнаете эти картинки?

► . • . .9 in

А—
_______

Если мы все так хорошо поняли с первого раза о «кру­


глости Земли», то почему на освоение этого материала затра­
чивается такая уйма учебных часов в средней школе? Только
вдумайтесь, сколько времени и сил потребовалось нашим учи­
телям по физике и географии, чтобы вся эта «теория» о кру­
глости Земли влезла нам в голову?
Нам может казаться все что угодно, включая и то, что уз­
навание соответствующих слов обеспечивает нам мгновенное
понимание сути вещей. Но это не так. И у Галилея, надо по­
лагать, не было бы проблем, если бы понимание достигалось
210 что такое мышление, наброски

таким способом, да и знания о круглости земли Аристотеля не


сгинули бы на тысячи лет, если бы произнесение фразы «Зем­
ля круглая» имело магическое свойство сразу становиться по­
нятным.

124. Впрочем, «круглость Земли» — это только пример.


А ведь было еще и долгое вникание в то, что такое, например,
«буква», что такое «число» или музыкальная «нота», а так­
же «сложение», «умножение», «корень», «вектор», «беско­
нечность», «дробь», «парабола», понятия «глагола», «спря­
жений», «химической связи» и «периодического закона»,
феномены «иностранного языка», «всемирного тяготения»
и «теории эволюции»...
Быть понятыми просто так, за здорово живешь, у всех этих
вещей не было ни малейшего шанса. И правда состоит в том,
что решался этот вопрос вовсе не за учебной партой как тако­
вой. Это понимание достигалось исключительно за счет совер­
шенно другой системы координат — вовсе не эпистемологиче­
ской, а социальной.

125. Только массированное, направленное, даже агрессив­


ное воздействие на нас «пропаганды» образования и связан­
ного с ней психологического давления со стороны взрослых
и привело нас в конечном итоге к соответствующему понима­
нию указанных понятий и многих других вещей.
Сам факт образования совершенно неслучайно обставля­
ется самым невероятным образом — от бесконечных расспро­
сов: «Ты уже пошел в школу?», «А ты хочешь пойти в школу?»
до «Учиться, учиться и учиться! В. И. Ленин» на большом
красном плакате и «Первоклассник, первоклассник, у тебя се­
годня праздник...» из каждого репродуктора.
Необходимо было давление авторитета, нужен был страх
получить двойку, чувство стыда, когда ты не понимал того,
в чем другие дети вроде как уже разобрались... В общем, если
бы не весь этот огромный массив социального давления — тех
«других», что производили его, разве бы мы дошли до понима­
ния круглости Земли? Зачем бы это вообще было нам нужно?!
Вероятно, и собаку можно научить играть на пианино, но
как заставить ее понять, что значит этот забавный фокус для си­
Сопротивление в «мире интеллектуальной функции- 211
и личностное «я»...

дящей в зале публики? Сама-то собака исполняет его исключи­


тельно механически, не умея даже понять, что это музыка (они
и вправду этого не могут), и причем исключительно за кусочек
сладкой подкормки, обещанной дрессировщиком.

126. Конечно, каждый ребенок обладает своим порогом


социального давления, необходимого ему для перевода по­
добных культурно-исторически прививаемых понятий в его
собственное пространство мышления.
Мне, например, до восьми лет было непонятно, зачем
обучаться чтению, хотя давление на меня оказывалось не­
милосердное. А то, что алгебраические формулы, которые я
заучиваю, имеют самое непосредственное отношение к ма­
тематическим упражнениям, которые дают нам во время
контрольных работ, я и вовсе понял должным образом лишь
в девятом классе. И не просто так — от того, понимаю я это
или нет — стала зависеть возможность оказаться дома после
шестидневки в казарме Нахимовского училища.
До этого момента мне вся эта математика казалась в выс­
шей степени странным и бессмысленным делом — какие-то
«а плюс b в квадрате»... Но в увольнение хотелось очень, а по­
тому понять все-таки пришлось, через силу. И как только я это
понял — понял, как «это работает», — стать по математике од­
ним из лучших в классе не составило никакого труда.
А вот с химией я, например, так и не разобрался — все время,
судя по всему, удавалось как-то водить преподавателей за нос.
Но вот тройка по этому предмету (и то полученная лишь после
пересдачи из-за обнаруженной у меня шпаргалки) буквально
на первой же сессии в ВМедА заставила меня вздрогнуть. Так
что остальные дисциплины я изучал уже с куда большим ощу­
щением необходимости действительно понимать то, что мне
преподают. И в последующем экзаменаторы, открывая мою за­
четку, всегда с некоторым недоумением взирали на результаты
той первой, почти провальной сессии.

127. Впрочем, до «массы» мы пока так и не добрались.


Ведь одно дело просто понять нечто, повинуясь социальному
давлению, вытолкнуть, так сказать, интеллектуальный объект
в тензорное поле пространства своего мышления, и совсем
212 что такое мышление, наброски

другое — почувствовать «массу» того или иного интеллекту­


ального объекта, влияющую на все, что ты думаешь и понима­
ешь об этом мире.
Конечно, огромное значение имеет пережитый опыт,
однако же и его необходимо понимать правильно. Так, на­
пример, окончательно и бесповоротно я понял, что Земля
и в самом деле круглая, только тогда, когда впервые оказался
в Америке. Но что на самом деле стало моим «опытом» в этой
поездке? Только ли сам по себе джетлаг? Или все-таки то, что
всю ночь мне постоянно звонили сотрудники, занятые днев­
ными заботами на производстве, тогда как «утром», то есть
буквально через пару-тройку часов, я должен был оказаться
на переговорах и с ясной головой на плечах?
И до этого я менял часовые пояса, но лишь в праздничные
дни, а потому ничего подобного никогда не испытывал. Но
сейчас — в будни, в разгар рабочей недели — произошло то,
что произошло. Смену часовых поясов можно легко пережить,
но только если «другие», с которыми ты находишься в посто­
янной коммуникации, поменяли ее вместе с тобой. Если же
для «других» ты должен оставаться на связи, хотя у тебя ночь,
а потом быть на переговорах, когда у тебя снова ночь, но уже
в другом, джетлаговском смысле — это то, что заставляет тебя
осмыслить «хорошо понятные» и до этого вещи по-новому.
Находясь фактически на другом конце земного шара, за
тысячи километров, я был вынужден быть со своими «дру­
гими» и там и тут, и это было полным абсурдом той шарооб­
разности, которую мы привыкли воспринимать как невинную
и абстрактную причуду природы.
Впрочем, это же: наверное, глупо... Надо было просто
выключить телефон — и бог с ней с шарообразностью Зем­
ли. Но проблема в том, что телефон выключить можно, а вот
мозг, не применив каких-то «запрещенных приемов», нельзя.
А в этом мозгу мои «другие» в тот момент, когда мне нужно
было спать, бодрствовали и решали производственные зада­
чи. Они бодрствовали не где-то там, с другой стороны земного
шара, а непосредственно в моей голове.
Собственно, это и объясняет «массу» (или «тяжесть»)
моих «пропозиций/фактов».
Сопротивление в «мире интеллектуальной функции >* 213
и личностное «я»...

128. Исследователи интеллекта, проводя тестирование


среди представителей племени майя [Greenfield Р., 1996],
столкнулись с неожиданной проблемой: экзаменуемые ни­
как не могли взять в толк сам смысл процесса тестирования.
Им было непонятно, зачем человек задает вопрос, если оче­
видно знает на него ответ? И даже если он не знает ответа,
недоумевали майя, то почему он не спросил сначала у своих
родственников?
Насколько я могу судить, достопочтенные майя не пред­
полагали, что кто-то интересуется не знанием как таковым,
а тем, что происходит у них в голове. Возможно, такое пове­
дение представителей этого народа кажется нам странным
и даже забавным.
Однако я почти уверен, что большинство подростков на­
шей культуры, если бы практика тестирования не была для
них столь привычным и даже рутинным делом (учитывая бес­
численные домашние задания, контрольные работы и заче­
ты), продемонстрировало бы в этой ситуации ровно такое же
недоумение.
Мы с детства приучены к тому, что окружающие интересу­
ются уровнем наших знаний — нас спрашивают, а мы отвечаем.
Но значит ли это, что мы с детства понимали, что взрослых ин­
тересует то, что происходит у нас в голове, то, что мы думаем
на самом деле? Боюсь, мы не вполне осознаем это и до сих пор.
Более того, я почти уверен, что очень немногие взрослые
действительно озадачены соответствующим вопросом — им
вполне достаточно думать, что они знают, что думают другие
люди. Фактическое положение дел в этом отношении интере­
сует немногих.

129. То есть речь идет о крайне сложном и специфическом


навыке — реально задумываться над тем, что происходит в го­
лове собеседника, а также предполагать, что он в этот же са­
мый момент, возможно, осуществляет ту же самую работу —
пытается понять, что происходит в нашей голове.
Часто для пациента на приеме у психотерапевта самым
сильным потрясением оказывается именно тот факт, что его
вдруг поняли. Поняли не в том смысле, что «поняли, что
он говорит», а в том, что «поняли его самого». То есть это
214 что такое мышление, наброски

переживание не является тривиальным, несмотря на то что


мы все, вроде как, живем среди людей, которых, как нам ка­
жется, мы хорошо понимаем.
Нет, это отнюдь не аналог банального теста на аутизм
в духе Саймона Барона-Коэна, когда больной ребенок припи­
сывает другому человеку то же знание, которым обладает он
сам. Это вещь куда более сложная: здесь необходимо отвлечь­
ся от наличной ситуации и усложнить ее дополнительными
планами — мышлением другого, которое стоит за его слова­
ми, а также нашим собственным мышлением, которое мы
в процессе коммуникации (да и вообще в процессе жизни), как
правило, не осознаем, не рефлексируем (по крайней мере, не
осознаем как собственное и субъективное).

130. Классические ошибки коммуникативного поведения,


на которые психотерапевт регулярно указывает своему паци­
енту (клиенту), касаются именно этого механизма. Психотера­
певт просит пациента задуматься над тем, что в тот или иной
момент думает, чувствует другой человек, что для него могут
значить те или иные слова — странная, казалось бы, просьба,
поскольку кажется, что мы и так всегда это делаем.
Кроме того, психотерапевту приходится постоянно подчер­
кивать, что и сам пациент должен осознавать, что его собствен­
ное поведение влияет на ситуацию: то, что он думает, как он
реагирует, что он делает, происходит не в пустом пространстве,
а что-то особенное значит для других людей и как-то на них
влияет. Этот очевидный, казалось бы, факт тоже, как выясня­
ется, отнюдь не так очевиден, как мы привыкли о нем думать.

131. Иными словами, даже если мы теоретически по­


нимаем, что это наше и других людей «внутреннее со­
держание» имеет значение, в своем фактическом по­
ведении — принимая решения, оценивая ситуацию,
формируя суждение, осуществляя коммуникацию, — мы во­
все его не учитываем, удовлетворяясь недостоверными фан-
тазмами собственного, в каком-то смысле неосознанного
и автоматизированного производства.
То есть, как правило, мы исходим из того, что кажется нам
некой «наличной ситуацией» — из некой картины, некоего
Сопротивление в «мире интеллектуальной функции» 215
и личностное «я»...

представления, из того, как нам эта ситуация видится, пред­


ставляется, — без учета указанных дополнительных «планов».
Мы думаем, не понимая, что думаем, и мы взаимо­
действуем с другими, не отдавая себе отчета в том, что они
тоже что-то думают, и это «что-то» — не то, что, как нам ка­
жется, они думают.
132. Впрочем, соответствующий навык у большинства из
нас точно есть, но он или недостаточно развит, или исполь­
зуется лишь в отдельных, особенных случаях. Зачатки этого
навыка — озадачиваться «другим» — появляются, вероятно,
не раньше возраста десяти-одиннадцати лет. Наверное, его
можно было бы назвать и «theory of mind», хотя точнее, мне
кажется, говорить о «реальности Другого».
Под понятие «theory of mind» попадет всякий, кто понимает,
что он функционирует в некоем социальном поле, то есть учи­
тывает потенциальные действия других социальных агентов.
Однако функционирование в этом поле может быть разным: вы
можете понимать, что вокруг вас живые люди — это уже неплохо
(по крайней мере, вы не страдаете аутизмом), но вы еще можете
понимать и то, что эти — другие — люди переживают и думают то
же самое, что и вы, но по-своему, как-то иначе.
Может показаться, что эти определения почти тож­
дественны, но это не так. Разница есть, и она весьма суще­
ственна. Попробую ее изъяснить.

133. Когда подросток сталкивается с тем, что его интересы не


принимаются родителями в расчет, он испытывает злость и совер­
шенно не интересуется тем, чем руководствуются его родители,
например запрещая ему поздно возвращаться домой. Теорети­
чески он может даже себе это как-то представлять — мол, да, они
чего-то боятся, думают себе всякую ерунду и т. д. Но он неспособен
войти в положение родителей так, чтобы воспринять их чувства,
позицию и мысли как действительный факт реальности.
Для него это — вся их внутренняя мотивация — не реальность,
а просто какая-то «блажь», «глупость», «старорежимность» и т. д.
Мол, они отстали от жизни, не понимают, что у меня у самого го­
лова на плечах, придумывают себе всякое и т. д.
При этом он вполне, может быть, прав — и про «глупость»,
и про «старорежимность», — дело не в этом. Дело в том, что он
216 что такое мышление, наброски

не видит реальности, фактичности этих родительских пережи­


ваний. Для него это как бы что-то наигранное, ненастоящее,
просто поза. Нет, все это для него реально, но лишь потому,
что с этим приходится иметь дело, но нереально на самом деле.

134. Возможно, впервые подросток по-настоящему стал­


кивается с этой непреодолимой, неустранимой «внутренней
мотивацией другого» только в рамках сексуально-эротиче­
ских, любовных отношений. Подросток хочет вызывать сим­
патию у сексуально привлекательных для него персон — это
естественно. Однако такая симпатия, как известно, далеко не
всегда взаимна.
И даже при наличии взаимности она — эта симпатия —
вовсе не всегда имеет то продолжение, на которое подросток
тут же и рассчитывает (пусть и не вполне понимая, чего имен­
но он ждет от партнера). Молодой человек хочет, условно го­
воря, скорой близости, девушка — ухаживания и романтики.
В общем, вполне традиционный конфликт двух разных сексу­
альностей.
Возникающая ситуация неопределенности приводит на­
конец подростка к некоторой озадаченности — «другой» не
хочет того, что я хочу, чтобы он хотел.

135. Формально это, казалось бы, очень похоже на то, что


происходит и в его отношениях с родителями, но ситуация
все-таки сильно отличается, потому что родители вроде как
должны его понять (они же все-таки родные люди!), а тут эта
«персона» даже и не должна. То есть если на родителей можно
злиться, устраивать скандалы — в общем, продолжать доби­
ваться своего, даже не особенно рассчитывая на результат, то
тут вроде как даже странно — меня не хотят, и все тут.
Если взаимная симпатия с предметом сексуального вле­
чения хотя бы есть — это еще куда ни шло, даже если не «все
сразу». Но если она и вовсе отсутствует или представлена дру­
гим регистром — дружбой, уважением и т. п.? В такой ситуа­
ции внутренний конфликт ощущается еще острее, и главное
в нем — внутреннее непризнание подростком самого факта,
что такое может быть. Мол, я-то люблю, я-то хочу, почему нет
ответной реакции?
Сопротивление в «мире интеллектуальной функции» 217
и личностное «я»...

То, что ее может и не быть, подростку пока непонятно.


Нет, теоретически (то есть на уровне представлений, аб­
страктных соображений) он, конечно, может понимать,
что оно так, но его нутро активно сопротивляется — его
внутренние состояния (значения) против. Как в «Братьях
Карамазовых»: мол, понять-то — да, но я принять этого не
могу. И соответствующая настойчивость в этом «принять
не могу», как известно, вещь серьезная: юноши могут про­
являть агрессию, девушки — устраивают суициды на почве
«неразделенной любви».
В общем, ситуация, которая, казалось бы, элементарна,
превращается в неразрешимую драму: понятно, что другой
может хотеть, а может не хотеть, может влюбиться, а может
и не влюбляться — это нормально, но для этого надо пони­
мать, что он реален, что он не действует как-то, потому что
нам этого хочется, а исходит из своего желания, которое нами
не управляемо, которое не подчиняется нашему желанию.

§2
136. Действительно, если мы встречаемся с «реальностью
Другого», то лишь осознавая тотальную неподконтрольность
его желания нашему желанию [Ж. Лакан, Р. Барт]
Причем здесь важны, как мне представляется, и привнесен­
ные в ситуацию культурные запреты, культурно-исторические
представления. Если бы речь шла просто о сексуальном желании,
никак не усложненном культурными наслоениями, то ситуация
вряд ли бы выглядела так.
Вполне возможно, что все бы ограничилось неприятием
такой ситуации и дальнейшим «правом сильного», однако ро­
мантизация любовных отношений табуирует такое поведение.
Мы должны вызывать ответное желание, мы должны быть
желанны.

137. Потому здесь, вероятно, и происходит новая модуляция


нашего иллюзорного личностного «я». До этого момента оно
существует как бы имплицитно, по умолчанию — мы действу­
ем от себя, но не думаем специально, что это действуем именно
218 что такое мышление, наброски

мы. Если нас спросить, кто это сделал, мы ответим, что, мол, да,
это сделали мы — мы как бы явим, обнаружим себя.
В ситуации же, когда мы начинаем осознавать, что наше
«я» может быть отвергнуто, мы вынуждены иначе к нему при­
смотреться, мы оказываемся как бы принуждены к тому, что­
бы его проблематизировать, нарративизировать. В каком-то
смысле поставить это свое личностное «я» как бы прежде дей­
ствия, в котором оно обычно имплицитно скрыто,5.

138. Молодые люди — и мужского, и женского пола — начи­


нают с большим тщанием следить за собой и своим внешним
видом, стараются стать более привлекательными, красивыми,
то есть совершают действия, которые должны — теоретически,
как им чувствуется — увеличить их сексуальность, желанность.
При этом молодые люди начинают продумывать свои чув­
ства, то есть превращать свои состояния (значения) в предмет
проблематизации, нарративизации. Те или иные значения
(внутренние состояния) означиваются и переозначиваются,
включаясь в сложные понятийные структуры.
Подростки складывают свои состояния (значения) в объ­
емные истории, некие структуры самих себя для самих себя.
Если прежде ребенок отвечал на вопросы других людей о себе,
то теперь подросток начинает сам задаваться вопросами о себе
и приходить к неким «выводам».

139. При этом «другой человек» все еще не существует для


него как фактическая реальность, а лишь как сложное представ­
ление. Однако культура — культурно-историческая реальность,
«мир интеллектуальной функции» — начинает приобретать для
молодого человека действительно новое звучание — как струк­
турная совокупность фактов, которую необходимо учитывать.
Мир начинает восприниматься подростком как сложный,
хотя на самом деле усложняется само пространство его мыш­
ления. Те «выпуклости», которые возникали прежде на пло­
скости мышления молодого человека, образовывают сложные
взаимные связи, порождая внутреннюю, взаимоувязанную
структуру — пространство мышления.
15. Обычно наше личностное «я» требуется нам не для принятия решения, а для объ­
яснения, обоснования уже принятого нашим психическим аппаратом решения [Б. Либет].
Сопротивление в «мире интеллектуальной функции» 219
и личностное «я»..

140. Здесь мы впервые можем наблюдать эффект «сверх­


ценности». Если раньше ребенок мог быть легко переориенти­
рован с одной цели на другую, или, по крайней мере, ни одна
из них не подминала под себя все остальные, ни одна не была
постоянной, неотступной, навязчивой, то сейчас ситуация ме­
няется: возникает эта сверхценность, предельная желаемость
чего-то, зачастую не вполне определенного16.
Собственно, это столкновение с обладающим неподкон­
трольным нам желанием Другим, пусть пока и недостаточ­
но реальным, и есть та провокация, которая заставляет про­
странство мышления внутренне структурироваться вокруг
проблематизируемого личностного «я». Эта перемена ради­
кальна, так что замыленное понятие «переходный возраст»
слишком легковесно для определения этого внутреннего кон­
фликта, учитывая всю фактическую сложность происходящей
в данный момент в психике подростка трансформации.

141. Здесь следует сделать один шаг в сторону, чтобы про­


яснить некоторую неизбежную трудность понимания рассма­
триваемой проблемы. Дело в том, что любой другой человек
является для нас точно таким же интеллектуальным объектом,
как и любой иной интеллектуальный объект нашего внутрен­
него психического пространства (на плоскости мышления или
в пространстве мышления).
У интеллектуальных объектов, которыми являются для
нас другие люди, нет никакого качественного отличия, некой
привилегированности, в сравнении с другими нашими пред­
ставлениями.
Например, у меня есть некоторые представления о плане­
те Земля — меня учили этому на природоведении, географии,
биологии, физике, астрономии и т. д. Земля представляется
мне... — и тут я могу затянуть долгую историю про то, что я
знаю (думаю) о Земле. Но на самом деле ровно такую же дол­
гую историю я могу рассказать и о любом другом человеке:
где мы познакомились, как его зовут, какие у него интересы
и личностные особенности, чем он мне приятен, а что меня

16. Вспомним подростковую анорексию, например. Суть здесь не в том, что сила желания
подростка становится какой-то чрезвычайной, суть в том, что на это его желание начинает
работать вся структура его нарождающегося пространства мышления.
220 что такое мышление, наброски

в нем раздражает. И то и другое является некой системой


представлений, то есть обычным, хотя и разной степени слож­
ности, интеллектуальным объектом.
Короче говоря, у меня есть представления о разных интел­
лектуальных объектах, которые — эти представления (состоя­
ния, значения, нарративы) — по существу, во мне эти объекты
и создают. И в этом смысле любой человек, о котором я имею
некоторое представление, живет в моем внутреннем психи­
ческом пространстве, на плоскости моего мышления или уже
в пространстве моего мышления на правах такого вот
интеллектуального объекта.

142. У меня нет непосредственного контакта с сознанием


«другого человека». Да, я играю в некие социальные игры
в отношении с ним, я даже, как мне кажется, общаюсь с ним,
но на самом деле я в этот момент разговариваю с тем интел­
лектуальным объектом, который есть у меня в голове: я гово­
рю с тем, кого понимаю, потому что сам сделал его с помощью
своей интеллектуальной функции.
Думать, что другие люди для нас — это что-то особенное,
не то, что все остальное, о чем мы знаем, как о своих интел­
лектуальных объектах, по сути неверно. Да, у других людей,
как интеллектуальных объектов нашего внутреннего про­
странства, есть какие-то специфические черты. Да, они вклю­
чены в определенный набор специфических социальных игр,
в которые мы с ними играем, у нас есть с ними определенная
взаимозависимость и т. д.
Но суть от этого не меняется: для меня любой другой чело­
век — это интеллектуальный объект моего внутреннего психи­
ческого пространства, а не некий «субъект», находящийся по
ту сторону меня, хотя я и понимаю, что он находится не внутри
моей головы, а вне ее. Но точно так же я думаю и о земле, или
о стуле, например — все они снаружи, но то, с чем я имею дело,
в действительности находится внутри меня.

143. Именно в этом «понимании», что мир, с которым


я взаимодействую, находится «снаружи», и кроется ошибка:
на самом деле и весь этот мир, и другие люди, конечно, явля­
ются лишь представлениями, находящимися «внутри» моей
Сопротивление в «мире интеллектуальной функции- 221
и личностное «я»...

головы. И другой человек в ней сделан мною таким, каким я


его себе представляю. И в ней, конечно, не он сам, но только
это мое представление о нем, и общаюсь я именно с этим пред­
ставлением.
Когда я говорю с другим человеком, я, как мне кажется, го­
ворю с ним, но на самом деле я говорю с тем интеллектуальным
объектом, который существует в моей голове. Именно по этой
причине я могу долго и содержательно «общаться» с челове­
ком внутри моей головы, хотя он будет совершенно не в курсе
этих — наших с «ним» — столь бурных зачастую дискуссий.

144. Причем сам факт проведения подобных «дискуссий»


имеет огромное значение для формирования нарождающего­
ся пространства мышления.
И здесь обнаруживается сущностное сходство с феноме­
ном «эгоцентрической речи». Только если в раннем детстве
ребенок говорит вслух, чтобы как бы «всунуть» эту речь внутрь
себя самого, перевести ее в регистр «внутренней речи», обра­
зовав тем самым плоскость своего мышления, то в ситуации
подростка он, пусть поначалу и комкано и рвано, начинает ве­
сти аналогичные, только внутренние диалоги с другими людь­
ми, находящимися внутри его головы. Они превращаются
в некие «общающиеся с ним» его же собственные интеллекту­
альные объекты.
Он что-то им — в этом своем внутреннем диалоге — объ­
ясняет, как-то оправдывается, уговаривает, «обводит вокруг
пальца». Подросток как бы тренируется в этом бесконечном
«внутреннем диалоге» для будущего, фактического общения,
к которому еще, надо сказать, не готов в полной мере, не умея
ни выразить себя, ни свою позицию, ни свое отношение, пони­
мание или видение.

145. Для того чтобы развить в себе этот навык, подросток


должен научиться стягивать, применительно к соответству­
ющему интеллектуальному объекту, различные внутренние
содержания, организуя плоскость своего мышления в некие
общности. Пока это, конечно, никакая не целостная структура,

12. Речь идет о самом широком спектре социальных взаимодействий ребенка с миром
взрослых.
222 что такое мышление, наброски

но уже объемные агрегации, продуманные так — во внутрен­


нем диалоге (отношения с родителями, друзьями, другими
значимыми персонажами).
Таким образом, занимая в этих отношениях с «другими
людьми» (интеллектуальными объектами своего психическо­
го пространства) разные положения, подросток формирует
разные аспекты своего личностного «я», конденсирует их во­
круг этой воображаемой личностной «оси».

146. Прежде его поведение определялось в основном ситу­


ативно, мнение могло легко измениться, интересы чередова­
лись, социальные игры отыгрывались в порядке поступления
соответствующих раздражителей (то есть без какой-то вну­
тренней логики). Теперь, по мере структурирования нарожда­
ющегося пространства мышления вокруг усиливающегося
личностного «я», у него появляются новые опции.
Да, пока подросток еще не готов к формированию осмыс­
ленных стратегий своего поведения, поскольку его собственное
личностное «я» ему неведомо. Это такой интеллектуальный
объект его внутреннего пространства, который функциониру­
ет как бы по умолчанию, а высказывается по случаю, будучи
принужден к высказыванию.
Однако эта «диалогическая речь» имеет потенциал, бу­
дучи как бы вторично интроецированной, вытолкнуть его
личностное «я» (как самостоятельный, самодеятельный ин­
теллектуальный объект) в пространство его собственных раз­
мышлений.

147. По существу, в процессе этого своего «внутреннего


диалога» с «другими людьми» (соответствующими интеллек­
туальными объектами его психического пространства) моло­
дой человек на самом деле проговаривает самого себя — тот
интеллектуальный объект его же собственного пространства
мышления, который потом и станет им — его осознанным
личностным «я».
По сути, когда мы говорим о высоком уровне рефлексии,
мы говорим как раз об этом — о способности человека воспри­
нимать себя как интеллектуальный объект своего же собствен­
ного пространства мышления.
Сопротивление в «мире интеллектуальной функции» 223
и личностное «я»

148. Но вернемся к встрече с «реальностью Другого»


и проблеме желания чужого желания. Собственно здесь и
формируется главное противоречие, принципиально меняю­
щее нарождающееся пространство мышления подростка.
С одной стороны, другой человек является интеллек­
туальным объектом пространства его мышления, с другой
стороны, он, как теперь выясняется, обладает специфическим
свойством — обладает собственным желанием, которое необ­
ходимо принимать в расчет.
До сих пор никакие интеллектуальные объекты в про­
странстве мышления подростка не демонстрировали этого за­
гадочного свойства. Только теперь перед ним возникает «не­
кто» (некий интеллектуальный объект), который, будучи, по
сути, внутри его головы, не подчиняется его воле.
149. Конечно, нам может казаться, что ничего экстра­
ординарного в этом нет. Например, погода не подчиняется
нашей воле, да и учительница в младших классах не делала
того, чего мы, возможно, от нее ждали — например, не ставила
нам пятерки «просто так».
Но тут важно понять: ни у погоды, ни у учительницы
(даже если мы и приписывали им какие-то желания) факти­
ческого желания нами не обнаруживалось. То, что они как-то
действуют и это не согласуется с нашим желанием, скорее было
неким их специфическим свойством, неким неприятным,
но неизбежным функционалом, который мог быть нам сам
по себе и неприятен, однако у нас не возникало сомнений, что
к этому придется просто приноравливаться.
Да, можно было расстраиваться, протестовать, но мы
ведь и не выбирали этих «героев своего романа», то есть не
требовали от них — внутренне, — чтобы они были какими-то.
Какие есть, такие есть, а дальше, даже если недоволен рас­
кладом, ищи решение — минимизируй минусы и максими­
зируй плюсы.

150. С влюбленностью и желанием все совсем иначе:


тут мы (по крайней мере, нам так кажется) действуем сами,
по внутреннему позыву. Не нам все это выдали — как пого­
ду, учительницу, Землю или стул, но мы сами — своим чув­
ством — выбрали этого человека. Выбрали, а оно не работает.
224 что такое мышление, наброски

То, что на самом деле выбрали не мы сами (не наше со­


знательное, личностное «я»), а наши внутренние состояния,
значения (наше, так сказать, «неосознанное»), мы не понима­
ем. То, что этот, осуществленный как бы нами самими выбор,
нам-то как раз и не подчиняется, этого мы не знаем и знать не
можем.

§3
151. С другой стороны, тяжесть, массивность нашего лич­
ностного «я», параллельно с представленными только что
процессами, лишь растет. И потому мы, напротив, все больше
считаем, что все то, что с нами (и внутри нас) происходит, есть
«мои решения», «мой выбор», «мои чувства». Таким образом,
проблематизация становится лишь сильнее, а в нас формиру­
ются все более сложные нарративы.
Но любит ли другого человека именно наше «я» как наше
представление о нас самих, как такой вот интеллектуальный
объект, каковым мы для себя являемся? Или это лишь резуль­
тат совпадения определенных внешних раздражителей с на­
шими неосознанными сексуальными фиксациями и предпо­
чтениями?
Да, затем все это обрастает массой представлений, кото­
рыми мы раскрасим это свое состояние «влюбленности», но
по сути речь, конечно, идет о сексуальном влечении, которое
происходит вне нашего личностного «я» и каких-то его созна­
тельных решений.

152. Если бы мы осознанно и прагматично выбрали себе


«объект любви», потом побудили бы себя что-то к нему испы­
тывать, а он бы не ответил нам взаимностью, стали бы мы со­
крушаться по этому поводу? Возможно, но это бы не привело
нас ни к какому парадоксу или внутреннему противоречию.
Дети практикуют подобную игру: выбирают друг друга,
а потом изображают из себя «жениха и невесту, тили-тили-тесго».
Они воспроизводят социальные игры, их желание — это играть
«в свадьбу», «в семью», «в любовь». Это вовсе не желание чужого
желания, причем требующего еще и физиологического удовлет­
ворения, а просто имитация некоего социального поведения.
Сопротивление в «мире интеллектуальной функции» 225
и личностное «я»...

153. Конфликт как раз происходит на этой вязкой почве:


мы считаем это своим личным выбором — мы выбрали этого
человека и любим его, однако эта «любовь с первого взгляда»
(даже если и не с первого), конечно, не является нашим созна­
тельным выбором, а наше сознание лишь поставлено в извест­
ность о случившемся выборе.
При этом сам «выбранный», вполне возможно, вовсе не­
обязательно заинтересован в нас. В нем встречного «выбора»
могло и не случиться, что нам, в свою очередь, не понять —
почему он/она не отвечает нам взаимностью, почему он/она
нас не хочет, не радуется счастью обрушившейся на него/нее
нашей любви? Как нам все это загадочное безобразие согласо­
вать внутри своей головы?

154. Продумаем это еще раз. В свое время мы встретились


с «другим» в возрасте своих трех лет. В целом это-то и встре­
чей трудно было назвать — так, почувствовали черную кошку
в черной комнате. Но по крайней мере, оно — это чувство —
стало толчком к тому, что мы как-то, косвенной рекурсией, об­
наружили собственное «я».
У нас возникло, по существу, конечно, ложное, чувство, что
мы можем как-то управлять окружающим нас миром. Зародив­
шаяся тогда в нас плоскость мышления создала эффект некой
нашей отстраненности: есть мир (наши состояния, значения),
а есть то, что мы о нем думаем (наши представления, знаки).
Тогда это все тоже проходило через сопротивление, хотя
мы и не понимали, кому и почему мы сопротивляемся. По
большому счету нам это было нужно лишь затем, чтобы самих
себя (свои состояния) взять хоть под какой-то контроль, на­
чать что-то делать со своими состояниями.
С одной стороны, присутствует внешнее давление, с дру­
гой — мы пытаемся выразить собственное отношение. Отсю­
да негативизм, сопротивление, протесты: нам хочется, чтобы
нам хотя бы не мешали, и без них ведь сложно — значения со
знаками не спаиваются, а тут еще и под руку толкают. Нако­
нец, мы по наивности требуем, чтобы мир был таким, каким
мы хотим его видеть, а он не слушается.
Ситуация, какой мы ее видим в подростковом возрасте, сход­
ная, хотя и происходит все это на другом уровне организации.
226 что такое мышление, наброски

155. В подростковом возрасте наши состояния (значения) уже


в достаточной мере спаяны с нашими представлениями (знака­
ми), мы научились приноравливаться к внешним требованиям,
как раз управляя собственными состояниями через мышление.
Не то чтобы мы реально управляли собой или как-то со­
знательно себя меняли, организовывали. Скорее, с помощью
этого ресурса управления, еще, конечно, очень слабого, мы
научились лавировать, подстраиваться, адаптироваться. Бла­
го социальные игры, в которые мы были включены, еще не
требовали от нас никакой сверхъестественной ответственно­
сти или осознанности.
Однако этот социальный слалом (дома, в школе, в рефе­
рентной группе) — с бесконечным увертыванием, обхождени­
ем препятствий, подстройкой под требования, поиском обход­
ных путей, чтобы получить желаемое, достаточная практика
для формирования нашего личностного «я».

156. Причем это «я», конечно, является абсолютной фик­


цией — это лишь воображаемая ось, вокруг которой вращает­
ся все это действие, а лыжник наматывает свои круги. Но чем
обильнее эта практика, тем иллюзия фактического наличия
у нас некоего «я» становилась сильнее.
Все происходившее с нами присваивалось теперь этому
нашему личностному «я»: это же «я» расстраиваюсь, обижа­
юсь, плачу, радуюсь, смеюсь, злюсь, ругаюсь, дерусь, хочу того
или другого.
Конечно, нам и в голову не приходит, что все эти состоя­
ния не имеют к нашему личностному «я» никакого причинно­
го отношения. Попробуй объяснить ребенку, что он расстроил­
ся не из-за того, что ему не дали конфету, которую он заметил
в буфете, а из-за того, что он просто ее увидел, у него возникло
желание ее получить, но на самом деле ему это и не нужно,
и не хотел он никакой конфеты, а просто так случилось —
спровоцировали, и вот реакция. Не увидел бы, не знал бы
о существовании этой конфеты — и проблемы бы не было. Ре­
бенок вряд ли поймет. Взрослые — и те не понимают.

157. Итак, в подростковом возрасте мы приписываем сво­


ему личностному «я» те состояния, которые и составляют со­
Сопротивление в «мире интеллектуальной функции» 227
и личностное «я»...

держание нашего психического пространства (если, конечно,


луч нашего осознанного внимания на эти состояния падает).
Но в отличие от ребенка трех лет, у молодого человека эти
состояния достаточно крепко увязаны с понятийной сеткой
(структурной организацией значений), а потому языковые
конструкции, которые живут уже, по существу, по своим пра­
вилам (по социальным правилам, на освоение которых мы за­
тратили такое количество времени и усилий)17, напрягаются,
когда их значения (располагающиеся «под ними» состояния)
оказываются во взаимном противоречии.

158. Представим себе, что у нас нет всей этой понятийной


надстройки — не повезло нам. Дальше мы достигаем поло­
возрелого возраста и испытываем известное влечение к потен­
циальным сексуальным объектам.

• Во-первых, очевидно, что мы испытываем его без всяко­


го участия нашего «я» (которого у нас в таком случае и нет) —
оно для этого дела совершенно и не требуется.
• Во-вторых, поскольку никакого «я» у нас нет и соот­
ветствующих когнитивных конструкций тоже нет, то по­
нятно, что и всей романтической лирики — мол, люблю не
могу — также ожидать не приходится.
• И в-третьих, можем ли мы в такой ситуации желать
желания другого — желание желанного нами сексуально­
го объекта?

На самом деле, да. Но это совсем другая штука — живот­


ное ищет желания другого без всякого намерения найти само
это «желание» (того, что располагается по ту сторону поведе­
ния), ему вполне достаточно определенных реакций.
Одно животное провоцирует у другого животного необхо­
димое поведение: павлин пушит перед невзрачными павлини-
хами хвост, крыса-самка задирает крысу-самца, парнокопыт­
ные бодаются, хищники и приматы дерутся с конкурентами.

17. По существу, мы оказываемся заложниками усвоенных нами дискурсов культурно­


исторической среды, которые выполняют роль и ориентиров, и даже неких императивов
на пространстве мира интеллектуальной функции.
228 что такое мышление, наброски

159. Когда влюбленный человек ищет «желания» другого,


он также в основе своей действует инстинктивно, но вот отказ
со стороны сексуального объекта, если такой происходит, раз­
ворачивается уже в другой плоскости, в плоскости мышления,
и адресуется нашему личностному «я».
Так что эту фрустрацию, это в каком-то смысле «фиаско жела­
ния» терпит само наше личностное «я». То есть это вовсе не про­
сто какой-то поведенческий акт, который не привел к разрядке.

160. Русалочка и Свинопас Ганса Андерсена фрустрированы


отсутствием ответного желания объектов их любви, которое,
по их мнению, не могло не возникнуть. Причем именно это
«не могло не» и есть здесь ключевое противоречие.
На уровне состояний (значений) этот отказ прошел бы
естественным образом, на уровне одних только абстрактных
представлений — тоже. Но то, что эти мои состояния увязаны
с представлениями — и не позволяет этому противоречию раз­
решиться: «Как так?», «Почему?» и то самое, уже известное
нам: «С какой стати?!».
Там, где раньше всегда можно было увильнуть, перестро­
иться, адаптироваться, наконец, просто тешить себя иллюзия­
ми, теперь мы вдруг наталкиваемся на непробиваемую стену
реальности — «реальности Другого».
Как говорил Гераклит: «С сердцем бороться тяжело, ибо ис­
полнения чего оно вожделеет, то покупает ценою жизни». Очень
образно, но суть конфликта указана верно, причем настолько
давно, насколько мы вообще можем проследить существование
нашей цивилизации. И понятно, что подобные глупости — «по­
купать ценою жизни желаемое» — это порождение культурно­
исторического пространства, а не биологической эволюции.

161. Не знаю, есть ли другой механизм подобного столкно­


вения с «реальностью Другого». Возможно, что да — серьез­
ное социальное давление, принуждение, унижение, последо­
вательность каких-то фрустраций и разочарований.
В любом случае принципиальным здесь является не ка­
кой-то конкретный инициирующий фактор — что именно за­
ставило меня ощутить в себе указанное противоречие, а сама
та предуготованность, которая возникает в системе.
Сопротивление в «мире интеллектуальной функции» 229
и личностное «я»...

По сути, это некий базовый конфликт: нарастающей


структурированности моих представлений, с одной стороны,
и плотности связи этих представлений с моими фактическими
состояниями (значениями), которые организованы и функци­
онируют по каким-то своим правилам — с другой.
Впрочем, каким бы ни был повод, благодаря которому это
системное противоречие заявляет о себе, это, как мне пред­
ставляется, всегда связано с «Другим» — с тотальной непод-
контрольностью его желания.

162. Допустим, что мы принимаем это условное разделе­


ние психического пространства человека на уровень знаков
(наших суждений, сознательных представлений) и уровень
значений (тех наших собственных состояний, которые этими
знаками означиваются).
Очевидно, что «уровень значений» является в этой систе­
ме базовым и определяющим, а потому на «уровне знаков»
мы всегда можем ожидать предельный уровень конформно­
сти: стремясь к достижению консенсуса с фактическими со­
стояниями (переживаниями, ощущениями, интенциями), они
создают «подходящие» объяснения возникающим в системе
противоречиям.
И потому, видимо, только «Другой», существующий в нас
одновременно на этих двух уровнях, способен проявить кон­
фликт фактических содержаний нашего психического про­
странства (значения) и их интерпретаций (знаки).
По сути, мы взаимодействуем с «другим человеком» на
обоих этих уровнях — и наших состояний, и нашего сознания.
Если мы сознательно думаем о нем (о наших с ним отноше­
ниях) что-то, оно в принципе должно соответствовать тому,
что мы в отношении него ощущаем и чувствуем, то есть тем
состояниям, которые в нас в связи с ним — этим «другим» —
возникают.
Если же на уровне наших представлений (знаков) у нас
возникает одна «картинка» наших отношений с «другим»,
а на уровне состояний (значений) — какая-то иная, сильно от­
личающаяся, мы можем оказаться не в состоянии согласовать
«ситуации» («картинки») этих двух уровней.
230 что такое мышление, наброски

163. Как в таком случае будет ощущаться это проти­


воречие? Это парадоксальная ситуация — понятности и одно­
временного непонимания. Как будто бы неизвестен какой-то
секретный ингредиент, который, если его добавить в систему,
все объяснит.
Но этот ингредиент как раз и не обнаруживается, создавая
в наших отношениях с Другим этот странный зазор, эту нео­
пределенность. Причем именно этот «зазор» и превращает
другого человека (как интеллектуальный объект нашего вну­
треннего пространства) в неподконтрольную нам силу, живу­
щую в нас же, но как бы по своим, неизвестным нам правилам.

164. Обычно, если речь идет о стандартных, привычных


для нас ситуациях, мы не сталкиваемся с проблемой — как со­
гласовать наши, условно говоря, мысли и чувства. Мы всегда
находим какое-то решение, которое устроит нас, наше лич­
ностное «я», позволит нам все происходящее как-то себе объ­
яснить.
Однако когда возникает ситуация, что мы не можем со­
владать с Другим — например, мы ждем его желания, а оно
не возникает — любое наше «объяснение» натыкается на не­
решенность этой нашей внутренней проблемы, на реальность
нашего желания (желания желания Другого), и таким обра­
зом Другой заявит нам о себе как о реальности, которую нель­
зя отрицать, но нельзя и определить.

165. По существу, то, с чем мы имеем здесь дело, это про­


цесс внутрипсихического формирования интеллектуального
объекта нового типа.
Если прежде другие люди имели в моем психическом
пространстве тот же статус интеллектуального объекта, как
и любой другой, сходный с ним по сложности, то сейчас
вдруг у этого интеллектуального объекта, представляющего
в нас «Другого», обнаруживается принципиально новое
свойство. Если все прочие объекты, как мы уже сказали,
были детерминированы непосредственно нашим собствен­
ным психическим содержанием, то есть по большому счету,
являясь нашими собственными производными, были в рам­
ках нашего внутреннего психического пространства (плоско­
Сопротивление в «мире интеллектуальной функции» 231
и личностное «я»...

сти мышления, нарождающегося пространства мышления)


нам предельно понятными, то этот новый тип интеллекту­
ального объекта демонстрирует, находясь в нас же самих, вы­
сокую степень собственной, неподвластной нам, активности
и неопределенности.

§4
166. Теперь на феномене «понятности» надо остановиться
еще раз. Поскольку все интеллектуальные объекты, с которы­
ми мы имеем дело, произведены нашей психикой внутри нее
же самой, они априори являются для нас чем-то понятным.
Дело не в том, что мы понимаем соответствующие этим
интеллектуальным объектам эффекты реальности правильно
или что мы действительно что-то понимаем так, как это, воз­
можно, следовало бы, если учитывать «мир интеллектуальной
функции» («культурноисторическую среду»), в котором мы
находимся.
Нет, дело в нашем собственном «чувстве понятности», ко­
торое точно так же включает и нормальное понимание непо­
нимания. То есть, например, я могу прекрасно понимать, что
не понимаю химию, что, впрочем, не оставляет мне никакого
зазора для состояния озадаченности — мол, да я понимаю, что
не понимаю химию, и что с того? Не все же мне понимать!

167. Речь, иными словами, идет не о том, что я понимаю


или не понимаю «объективно», а о том, есть ли во мне соответ­
ствующая озадаченность, некое специфическое недоумение,
или же мне все «понятно», пусть даже «мне понятно, что мне
непонятно».
Дело не в некой «истине», дело в том, как я ощущаю этот
интеллектуальный объект. Если я ощущаю его как сложный,
или скучный, или неинтересный, мне этого вполне достаточ­
но, чтобы не чувствовать никаких внутренних напряжений.
Ну не знаю я, как отличить китайские иероглифы от японских,
и что с того?

168. Иными словами, нам следует отличать « непонятность»


от действительной «озадаченности». «Непонятность» — это,
232 что такое мышление, наброски

в каком-то смысле, констатация факта, нечто, что финализи-


рует процесс, замыкает круг, закрывает гештальт — я хотел
понять, но у меня не получилось, «видимо, не мое» (отрица­
тельный результат, как говорится, тоже результат).
«Озадаченность» — состояние иного рода, и она всегда зи­
ждется на некоем странном противоречии, когда существует
своего рода конфликт между разными «понятностями». Это со­
стояние может быть выражено лишь парадоксальным образом:
«мне понятно, но мне непонятно», «я вроде бы понимаю, но не
понимаю», «вроде бы все понятно, но почему-то не работает».
То есть, даже если какое-то понимание возникает, наро­
дившийся гештальт не схлопывается, сама ситуация, в кото­
рой я оказываюсь, словно бы не имеет решения.

169. Состояние возникающей здесь неопределенности,


очевидно, некомфортно. Причем, возможно, такого рода со­
стояния возникают в нас регулярно, однако мы используем
целый арсенал каких-то уловок для нейтрализации подобной
озадаченности.
Соответствующие противоречия могут или просто игно­
рироваться (отбрасываются как несущественные), или раци­
онализироваться с помощью выведения ситуации в другой
контекст, или усложняться с помощью дополнительных ин­
теллектуальных объектов до неразличимости базового пара­
докса.

170. Впрочем, это не так интересно, куда важнее то, почему


вообще такие ситуации — ощущаемого нами противоречи я и
последующей озадаченности — возникают?
Вся эта «драма» разворачивается в нашем внутреннем
психическом пространстве и является, по сути, нашей соб­
ственной «игрой» (в конечном счете мы все-таки сами созда­
ем соответствующие интеллектуальные объекты и мы же ими
оперируем), поэтому возникновение ситуаций подобного фак­
тического непонимания, ощущаемой нами озадаченности, ка­
жется чем-то очень маловероятным.

171. По всей видимости, здесь необходимо все-таки раз­


личать те ситуации, которые в подростковом возрасте приво­
Сопротивление в «мире интеллектуальной функции» 233
и личностное «я»...

дят нас к состоянию подобной озадаченности (и являются, по


сути, тем инструментом, который организует в конечном ито­
ге пространство нашего мышления), и ту озадаченность, ко­
торую следует считать характерной, специфичной для эффек­
тивного мышления уже на базе существующего пространства
мышления.
Сейчас мы говорим о первом случае. И тут, судя по всему,
принципиальное значение играет несогласованность позиций,
которые по проблемному вопросу, если так можно сказать, за­
нимают совокупности наших значений (состояний), с одной
стороны, и знаковые конструкции (представления) — с другой.

172. Желая желание другого человека, мы не делаем это


сознательно, благодаря некой концептуальной схеме, кото­
рая понятийно для этого нами разработана. Здесь действует,
по существу, тот усложненный когнитивными схемами ин­
стинктивный порыв, который свойственен человеку биологи­
чески.
Однако он, в силу описанных выше причин, не может
быть не реализован нами биологическими же средствами или
снят как невозможный к реализации.
При этом то, что «другой» может нас отвергнуть, не укла­
дывается, так сказать, у нас в голове. Мы вроде бы и понима­
ем, что такое теоретически возможно, более того, мы вполне
отчетливо наблюдаем очевидные признаки того, что нас от­
вергают, а ожидаемое нами желание у «другого» не возникает.
Но как это принять, если наше собственное желание его жела­
ния сохраняется? Как убедить себя в том, что ты не голоден,
если ты действительно испытываешь голод?

173. Причем долгое время наши сознательные установки


играют как раз на стороне этого, условно говоря, «чувства го­
лода»: мы романтизируем объект своей привязанности, пред­
ставляем себе, как было бы прекрасно, если бы мы могли быть
вместе и провели бы так всю оставшуюся жизнь.
Но это когнитивное достраивание не помогает нам при­
близиться к заветной цели — предмет нашей страсти продол­
жает нас игнорировать, демонстрируя тем самым неумест­
ность наших фантазий на заданную тему.
234 что такое мышление, наброски

Мы боремся с этим противоречием собственных фанта­


зий и обнаруживающей себя реальности насколько хватает
сил. Мы — так долго, как возможно, — отказываемся эту ре­
альность принимать и настаиваем: «Люби меня!», «Ты не по­
нимаешь, эта любовь будет нашим счастьем!».
Впрочем, эта стратегия закономерно терпит фиаско —
реальность не думает меняться в угоду нашему желанию
и требованиям. Что, в свою очередь, противоречит нашей ког­
нитивной конструкции — у нас же все так хорошо сложилось
в голове, у нас же такой прекрасный план!

174. В какой-то момент данная стратегия неизбежно при­


водит к кризису: мы вынуждены признать очевидное — «дру­
гой» (этот объект нашей страсти) отказывается идти нам на­
встречу и влюбляться в нас так, как бы нам того хотелось.
И тут уже обозначившаяся озадаченность достигает своего
максимума — это невозможно взять в толк, с этим невозможно
согласиться. Наши значения, так сказать, «выступают против»
(не желают принимать реальность такой, какой она, очевид­
но, себя демонстрирует), а понятийно, на уровне знаков —
осмысления этой ситуации — у нас уже и ресурса нет выдавать
желаемое за действительное.

175. Что же в этот момент происходит в нарождающемся


пространстве нашего мышления?
Конечно, теперь это уже не та прежняя плоскость, которая
вполне удовлетворяла задачам детского возраста. Впрочем,
уже тогда она начала заполняться сложными, многовектор­
ными интеллектуальными объектами, приводящими к воз­
никновению ее специфической «кривизны».
Кроме того, мы к этому времени уже участвовали во мно­
жестве социальных игр, которые вынуждали нас диалогически
рефлексировать свое личностное «я» (соответствующий ин­
теллектуальный объект нашего психического пространства),
а это, в свою очередь, формировало его сложность. Таким обра­
зом, наше личностное «я» уже обрело некоторую массивность.

176. Чего же нам не хватает, чтобы разрешить это тягост­


ное состояние неопределенности?
Сопротивление в «мире интеллектуальной функции» 235
и личностное «я»...

Теоретически какая-то сторона этого нашего внутреннего


конфликта должна в обозначившемся противостоянии побе­
дить. Раньше в подобных конфликтах всегда и закономерно
побеждал «уровень значений», а «уровень знаков» лишь фор­
мировал «красивое объяснение», призванное дезавуировать
проигрыш нашего личностного «я», чтобы он просто таковым
не казался.
Но сдаться в подобной ситуации, когда сформировалась
сверхценность, содержание «когнитивной карты» полностью
стянуто к проблемной ситуации, то есть все, по существу, по­
ставлено на карту, личностное«я» не может. Это будет равно­
сильно виртуальному самоубийству.

177. Единственный выход — изменить правила игры.


Наше личностное «я» должно впервые взять на себя ответ­
ственность за все, что с нами происходит, задушить требова­
ния «уровня значений» и, встав на сторону «здравого смысла»
(по существу, знаков и дискурсов), согласиться с реальностью
— с вопиющей о себе «реальностью Другого».
С одной стороны, я терплю поражение — я соглашаюсь
с тем, что, возможно, не так хорош, чтобы вызвать ответное
желание со стороны «Другого» (именно такое, какое бы я хо­
тел видеть). Конечно, это удар, которого мое личностное «я»
еще никогда не испытывало. С другой стороны, я выигрываю
в большем: я спасаю свое личностное «я» от разрушения — от­
ступаю, чтобы сохраниться.

<