Вы находитесь на странице: 1из 7

И.

Стравинский «Весна священная»


«Замысел “Весны священной“ зародился у меня еще во время сочинения “Жар-птицы“. Мне представилась картина языческого обряда, когда приносимая в
жертву девушка затанцовывает себя до смерти. Однако это видение не сопровождалось какой-нибудь определенной музыкальной мыслью <…>. Я говорил
Дягилеву о “Весне священной“ еще до его приезда ко мне в Лозанну в конце 1910 года <…>. В июле 1911 года, после премьеры “Петрушки“, я поехал в имение
княгини Тенишевой под Смоленском, чтобы встретиться там с Николаем Рерихом и составить план сценария “Весны священной“. Я занялся работой с Рерихом, и
через несколько дней план сценического действия и названия танцев были придуманы. Рерих сделал также эскизы своих знаменитых задников, половецких по духу, и
эскизы костюмов по подлинным образцам из коллекции княгини Тенишевой. Между прочим, наш балет носил русское название “Весна священная“.Le Sacre du
printemps – название, придуманное Бакстом, годится только для французского языка. На английском языке название The Coronation of Spring (“Венчание весны“)
ближе к моему первоначальному замыслу, чем The Rite of Spring (“Весенний обряд“).
<…> Я торопился с окончанием “Весны“, поскольку мне хотелось, чтобы Дягилев поставил ее в сезоне 1912 года.<…> Что премьера в 1913 году “Весны
священной“ сопровождалась скандалом, вероятно, уже всем известно. Однако, как это ни странно, я сам не был подготовлен к такому взрыву страстей. Реакция
музыкантов на оркестровых репетициях не предвещала его, а действие, развертывающееся на сцене, как будто не должно было вызвать бунта. Артисты балета
репетировали месяцами и знали, что они делают, хотя то, что они делали, часто не имело ничего общего с музыкой. “Я буду считать до сорока, пока вы играете,
– говорил мне Нижинский, – и мы увидим, где мы разошлись“. Он не мог понять, что, если мы и разошлись в каком-то месте, это не означало, что все остальное
время мы были вместе. Танцовщики следовали скорее за счетом, который отбивал Нижинский, нежели за музыкальным размером. Нижинский, конечно, считал по-
русски, а поскольку русские числа после десяти состоят из многих слогов – восемнадцать, например, – то в быстром темпе ни он, ни они не могли следовать за
музыкой.
<…> После 1913 года я видел “Весну священную“ только в одной сценической постановке, это было возобновление ее у Дягилева в 1920 году. На этот раз
согласованность музыки и танцев была лучшей, чем в 1913 году, но хореография Мясина была слишком гимнастической и далькрозовской, чтобы понравиться мне.
Я понял тогда, что предпочитаю “Весну священную“ в концертном исполнении. Я дважды переделывал некоторые места из “Весны священной“ – в 1921 году для
дягилевской постановки, затем в 1943 году (одну “Великую священную пляску“) для исполнения (несостоявшегося) Бостонским симфоническим оркестром. <…>
Однако я мог бы вечно переделывать свою музыку <…>. При сочинении “Весны священной“ я не руководствовался какой-либо системой. <…> Мне помогал только
мой слух. Я слышал и записывал только то, что слышал. Я – тот сосуд, сквозь который прошла “Весна священная“».
Игорь Стравинский. Диалоги

Балерина Ромола Пульская, будущая жена Нижинского, присутствовала на премьере и впоследствии описала происходившее:
«Волнение и крики доходили до пароксизма. Люди свистели, поносили артистов и композитора, кричали, смеялись. <…> Я была оглушена этим адским
шумом и, как только могла, скоро бросилась за кулисы. Там всё шло так же плохо, как в зале. Танцовщики дрожали, удерживали слезы. <…> Долгая месячная
работа сочинения, бесконечные репетиции — и, наконец, этот кавардак».[1]
Тем не менее, «Весна священная» оставалась одним из любимых балетов Дягилева. По свидетельству Николая Рериха, он считал, что публика ещё оценит
эту постановку, и говорил:
«Вот это настоящая победа! Пускай себе свистят и беснуются! Внутренне они уже чувствуют ценность, и свистит только условная маска. Увидите следствия ».
[2]
Обращение Рериха в аудитории Ваннамэкера на собрании Лиги Композиторов, Нью Йорк 1930.
В дневнике моем имеется страница, посвященная первой постановке "Священной Весны" в Париже в 1913 году:
«… нельзя не вспомнить, как во время первого представления в Париже, в мае 1913 года, весь театр свистел и ревел, так что даже заглушал оркестр. Кто зна ет,
может быть в этот момент они в душе ликовали, выражая это чувство, как самые примитивные народы. Но, должен сказать, эта дикая примитивность не
имела ничего общего с изысканною примитивностью наших предков, для кого ритм, священный символ и утонченность движения были величайшими и священней-
шими понятиями.
Думалось, неужели тысячи лет должны пройти, чтобы увидеть, как люди могут стать условными и насколько предрассудки и суеверия еще могут жить в
наше, казалось бы, цивилизованное время. С трудом понимают люди, как честно приближаться к действительности. Жалкое самомнение и невежественная услов-
ность легко могут затемнять и скрывать великую действительность».
«Созидательное устремление духа, радость прекрасным законам природы и героическое самопожертвование, конечно, являются ос новными
чувствованиями "Весны Священной". Мы не можем принимать "Весну" только как русскую или как славянскую... Она гораздо более древняя, она общечеловечна.
Это вечный праздник души. Это восхищение любви и самопожертвования не под ножом свирепой условщины, но в восхищении духа, в слиянии нашего
земного существования с Вышним».

«Весна священная» была показана в мае 1913 года в новом зале, лишенном аромата времени, слишком удобном и холодном для зрителей, привыкших
сопереживать зрелищу сидя бок о бок в тепле красного бархата и позолоты. Я не думаю, что «Весна» встретила бы должный прием на менее претенциозной сцене, но
этот роскошный зал самим своим видом свидетельствовал о том, какой ошибкой было сталкивать молодое, мощное произведение с декадентской публикой.
Пресыщенной публикой, расположившейся среди гирлянд а-ля Людовик XVI, в венецианских гондолах, на мягких диванах и подушках в восточном стиле, винить в
котором приходится все тот же «Русский балет».
В такой обстановке хочется отлеживаться после сытной трапезы в гамаке, дремать; все истинно новое отгоняешь, как надоедливую муху: оно мешает. <…>
Позже я слышал «Весну» без танцев; мне хотелось бы увидеть эти танцы еще. <…> Вернемся в зал на авеню Монтеня и дождемся, когда дирижер постучит палочкой
по пюпитру и занавес взовьется над одним из самых возвышенных событий в анналах искусства.
Зал сыграл ту роль, какую ему надлежало сыграть: он мгновенно взбунтовался. Публика смеялась, вопила, свистела, хрюкала и блеяла и, возможно, со
временем устала бы, но толпа эстетов и кое-какие музыканты в непомерном рвении принялись оскорблять и задевать публику в ложах. Шум перешел в рукопашную.
Стоя в ложе, со съехавшей набок диадемой, престарелая графиня де Пурталес, красная как мак, потрясала веером и кричала: «Впервые за шестьдесят лет надо мной
осмелились издеваться…» Милая дама не кривила душой: она верила, что это розыгрыш.
Жан Кокто
Рерих. Эскизы костюмов
1

1
Костюм девы-избранницы (1-й слева)
Эскизы декораций
Картина Рериха «Весна священная»
Декорации 1 акт. Поцелуй земле (окончательный вариант)