Вы находитесь на странице: 1из 9

СТРАХ РАСПАДА И НЕПРОЖИТАЯ ЖИЗНЬ

Размышления Винникотта о страхе распада


Свою статью «Страх распада» (1974) Винникотт написал на последнем году жизни, опубликовали ее
спустя три года. Мне кажется, эта работа является одной из самых важных среди всех его публикаций.
Конечно, суть его размышлений можно было бы сформулировать в одно-два емких и метких
предложения, но давайте заглянем глубже и убедимся, что под поверхностью слов лежат более
глубинные смыслы. После прочтения первого предложения его статьи мы видим, что Винникотт
пришел к новому пониманию некоторого явления и хотели бы поделиться своими идеями перед
смертью. Статья начинается с предложения:

Я полагаю, что мой клинический опыт совсем недавно привел меня к новому пониманию смысла
страха распада. (с. 87)

Слово «опыт» появляется совершенно незаметно, в первом же предложении – обычное слово, но оно
вмещает в себе все то, что далее будет изложено в статье. Резонанс слов «недавно» и «новый»
усиливается во втором предложении:

Моя задача – как можно проще и точнее изложить это новое для меня понимание, которое,
возможно, окажется таковым и для других психотерапевтов. (с. 87)

Далее он пишет следующее:

Разумеется, если в моих словах содержится истина, то она должна была уже ранее быть описана в
мире поэзии, но эмоциональные инсайты поэтов не дают нам права перестать шаг за шагом,
преодолевая все сложности, идти от незнания к пониманию данного явления. Мне кажется, что
более детальное изучение страха распада приводит нас к иному пониманию ряда других проблем,
которые возникают на пути практикующего аналитика.... (с. 87)

Кто еще мог бы написать такие слова, кроме как не Винникотт? Но даже он ранее (насколько я
помню) не писал именно в таком стиле. Он говорит, что если то, что он осознал, истинно, то она давно
уже была известна поэтам. Однако терапевты не можем останавливаться на этапе появления
проблесков инсайта, поскольку у нас есть иная задача – поиск смыслов происходящего во внутреннем
мире человека. Стиль данного предложения Винникотта граничит с религиозными текстами. Наша
ответственность перед пациентами не позволяет нам остановиться на этом пути, иначе мы просто не
сможем им помочь. Для этого мы должны пройти болезненный путь от незнания к пониманию. Какое
незнание подстерегает нас и чем оно опасно? Оно явно не имеет отношения к теории психоанализа
(статья написана для аналитиков и подразумевает у них наличие теоретической базы). Мне кажется,
он хотел сказать, что мы должны преодолеть парадокс понимания некоторого переживания, которое
отсутствует или скрыто от внутреннего взгляда в нашем собственном опыте. Мы должны решиться на
встречу с данным болезненным переживанием и понять его. Тон данного предложения Винникотта не
столько поучающий, сколько взывающий к нашей человечности и проявлению сочувствия к самим
себе в моменты неудач-«распадов» (чуть позже в тексте мы узнаем, что пациентка Винникотта
покончил с собой).
Винникотт говорит, что понимание «данного явления» (страха распада) может помочь нам в
понимании других проблем, из-за которых мы терпим неудачи в терапии. Он явно хотел успеть
предупредить нас о чем-то и передать важные знания, пока у него есть такая возможность.
Работы Винникотта очень проникновенные и трогают за душу и не потому, что он открывал нам
свою душу. На самом деле, из его работ мы очень мало знаем о его внутреннем мире, да и жизни вне
кабинета тоже. Его стиль берет за душу, потому что он умел невероятно точно и просто описать при
помощи языковых средств то, что он чувствовал и понимал о мире психоанализа и своих пациентов,
т.е. передавал свой клинический опыт.
Конечно, можно пропустить или быстренько прочитать вступительные строки к его статье и данной
главе, чтобы перейти к самому важному. Но в таком случае вы упустите суть работы Винникотта: он
рассказывает нам, что значит быть живым человеком и переживать. Описываемое явление он относит
к числу универсальных, хотя мы можем не замечать его у некоторых из наших пациентов:
этот универсальный страх позволяет каждому из нас интуитивно понять, каково нашим
пациентам наедине с этим переживанием. (Тоже самое происходит с людьми, которых
считают сумасшедшими: мы все с ним знакомы так или иначе, но на данный момент
мы отмахиваемся от этого переживания.) (с. 87)

Кто еще мог бы более точно выразить мысль о том, что для того, чтобы быть хорошим терапевтом, мы
должны быть знакомы и в контакте с нашим собственным сумасшествием, даже если на данный
момент мы в полном порядке и степень нашего помешательства была легкой по сравнению с
нарушенными пациентами.
В данной работе Винникотт предлагает новый намеренно дезориентирующий стиль повествования.
Он разбивает привычные нам термины, отрывая их от обычного смысла и нарушая наше стабильное
самоощущение и восприятие. Самым важным словом становится именно «распад»:

Я специально выбрал слово «распад/развал/слом», поскольку оно имеет довольно


широкое значение и может использоваться для описания многих явлений. В целом,
его можно употреблять в данном контексте для обозначения распада защитной
организации личности. Но мы тут же должны задаться вопросом: от чего эта защита?
Так мы приходим к следующему смыслу данного термина, поскольку используем его
для описания невыразимых внутренних состояний, сокрытых под слоем защит. (1974,
с. 88)

Каждый раз, когда я читаю данный абзац, моя голова просто кругом идет. Одно и тоже слово
применяется для описания разных процессов, а его значение меняется из одного в другое. Давайте
разбираться по одному предложению. Винникотт пишет:

В целом, его можно употреблять в данном контексте для обозначения распада


защитной организации личности. (с. 88)

Пока все в порядке: распад – это развал защитной организации. Далее читаем:

Но мы тут же должны задаться вопросом: от чего эта защита? (с. 88)

И Винникотт отвечает на свой вопрос:

используем его для описания невыразимых внутренних состояний, сокрытых под


слоем защит. (с. 88)

И вот тут возникает путаница: сначала он говорит, что распад относится к защитной организации
личности (буквально пару предложений назад) и к невыразимым состояниям, которые скрыты под
слоем защит. Я задумался: как распад может одновременно означать распад защит и то, что под ними
находится?
Если данный ход мыслей Винникотта не кажется вам не совсем логичным, то взгляните на
следующий абзац: «под слоем защит находятся психотические состояния, которые подразумевают
распад единства всего Я» (с. 88). (Под Я он понимает ребенка как нечто единое с существованием
внешнего и внутреннего, живого человека в своем теле, чьи границы обозначены его кожным
покровом [Winnicott, 1963, с. 91]. «Достигнув единства . . . младенец становится личностью,
полноправным самостоятельным человеком» [Winnicott, 1960, с. 44].)
Итак, что же мы имеем на данный момент? Распад – это неудача защитной организации личности,
которая была создана для защиты человека от невыразимых переживаний психотических состояний,
влекущих за собой распад собственного единого Я. Все бы ничего, но слово «распад» одновременно
подразумевает три понятия и используется для определения себя через себя же.
Мне кажется, это следствие того, что Винникотт пытался размышлять в процессе изложения самого
текста статьи, слова стали средством размышления. Как он уже упомянул в самом начале, он пришел
к новому пониманию некоторого явления. Я бы добавил, что пока он даже был не готов выразить
новый смысл словами. Его текст не лишен смысла, просто нет определенности. В связи с этим
возникает много вопросов:
• Распад – это психотический срыв? Распад сознания полностью или нарушение его целостности и
единства?
• Служит ли защитная организация (которая является психотической по своей природе) для защиты
от еще большей психотической катастрофы?
• Является ли психоз тем самым невыразимым состоянием, находящимся под слоем защит?
• Как получается, что в будущем распад прячется под тем, что мы называем страхом распада?

Мы должны будем набраться терпения и справиться с путаницей в тексте Винникотта на пути к


пониманию распада. Его работы устроены так, что по мере чтения создается особое состояние, в
котором вы сможете начать размышлять и понимать тот аналитический опыт, который он описывает.
Как мы увидим далее, ощущение путаницы от предложений о распаде как раз передает то самое
состояние, в котором находится разум при страхе распада: прошлое не учитывает и не видит
настоящее, а настоящее не связано и не признает прошлое.

Прожитый и не пережитый опыт


Винникотт заново пытается подобраться к теме, когда начинает описывать ранние этапы
эмоционального развития человека и тут нам надо сосредоточиться вместе с ним:

Человек наследует процесс становления и взросления. Он разворачивается в той мере, в


которой этому способствует его поддерживающее окружение. . . важной характеристикой
которого является внутренняя способность этого окружения развиваться самостоятельно и
адаптироваться к изменяющимся потребностям растущего младенца. (1974, с. 102)

Далее Винникотт приводит список типов «первичной ужасной боли/невыносимых страданий» в


контексте отношений матери и ребенка (с. 90) — это боль, по сравнению с которой тревога кажется
весьма несущественным переживанием — каждый тип страдания приводит к возникновению
некоторых защит от возвращения в невыносимое и невыразимое состояние первичного страдания.
Данные состояния возникают в положении абсолютной зависимости, когда мать является
вспомогательной функцией Я младенца, у которого не существует еще отдельности и разделения «я»
и «не-я». Итак, список первичных страданий и возникающих в результате защит:

1 Возвращение в не-интегрированное состояние. (Защита: дезинтеграция (распад на части))


2 Постоянное падение. (Защита: удерживание себя/самостоятельный холдинг себя же.)
3 Потеря единства психики и тела, нарушение постоянства ощущения себя. (Защита:
деперсонализация.)
4 Потеря чувства реальности. (Защита: использование первичного нарциссизма и т.д.)
5 Потеря способности установления связи с объектами. (Защита: аутистические состояния, создание
связи только с я-феноменами.) и так далее. (с. 89–90)

Теперь нам надо основательно подумать, не просто прочитать, а попытаться дописать его мысли. Мне
кажется, что данная статья Винникотта осталась незаконченной, я до сих пор пытаюсь понять, что он
хотел сказать в некоторых ее предложениях. Иногда я беру его рассуждения за основу и пытаюсь
развивать далее. Я рассматриваю список примитивных страданий с точки зрения даже буквального
значения. Например, сам «возврат в неинтегрированное состояние» - это уже невероятно больно,
потому что свидетельствует об отсутствии связи с достаточно хорошей матерью (то самое ненадежное
окружение). Как писал Винникотт в работе «Телесное основание Я» (1971), младенец может
периодически «дезинтегрироваться, деперсонализироваться и даже на какой-то момент не захотеть
существовать и чувствовать себя живым и реальным» (с. 261). Способность выходить из таких
состояний полностью зависит от наличия здоровой связи с достаточно хорошей матерью.
Пребывание младенца в таком состоянии самостоятельно – без наличия связи с матерью –
становится невыносимым ужасом. Поэтому он прибегает к психотическим защитам в виде
дезинтеграции для уничтожения себя. Мне кажется, что основная идея заключается в том, что
эмоциональные состояния являются переносимыми при наличии связи с матерью и переходят в разряд
ужасной невыносимой боли, если ему приходится сталкиваться с ними самостоятельно. Я бы дописал
к статье Винникотта следующее предложение: «При разрыве связи с матерью младенец вместо
переживания ужасной боли в одиночестве, «выключает» его от перегрузки и заменяет на
соответствующую психотическую защиту, например, дезинтеграцию».
Схожим образом, переживание «постоянного падения» выключается из-за неспособности пережить
его самостоятельно и заменяется на защиту. Мне кажется, что боль от постоянного падения можно
описать сценой из фильма С. Кубрика «2001 год: Космическая одиссея» (1968), в которой одинокий
космонавт плавает в огромном и пустом пространстве космоса, когда кабель от его скафандра к
кораблю отрывается. Чтобы не провалиться в этот страх, младенец прибегает к «холдингу себя» -
отчаянной попытке связать и удержать свое Я в отсутствие матери.

Однако Винникотт все еще не дошел до пункта статьи, который назвал «Формулирование основной
темы», и пишет:
Было бы ошибочно полагать, что психоз – это распад, это создание защитной
организации от переживания первичной ужасной боли. (1974, с. 90)

Итак, мы нашил ответ на вопрос о том, является психоз распадом: он становится защитой от
переживания невыносимого первичного страдания. Но если это так, то что же такое распад?
И только сейчас Винникотт готов поведать нам ответ на этот вопрос: «Я считаю, что страх распада
– это страх распада, который фактически уже произошел» (p. 90). Мне кажется, что Винникотт не
договорил одну важную деталь: это страх распада, который произошел, но не был пережит. Другими
словами, мы так или иначе всегда знаем о том, что было прожито, но не было пережито нами.
Винникотт говорит о том, как соотносятся в таком случае прошлое и настоящее. При страхе распада
в прошлом было некое событие, которое случилось в прошлом, но до сих пор не было пережито в
настоящем, оставаясь постоянно связанным с ним. Данная схема весьма схожа с возникновением
соматических симптомов, которые хранят воспоминания о некотором прошлом эмоциональном
переживании.
В части «Формулирование основной темы» Винникотт описывает трудности работы с пациентами,
которые страдают по причине неспособности пережить распад, произошедший с ними в прошлом,
вместо этого они боятся возникновение такого состояния в будущем:

Мы не должны торопить наших пациентов. Однако наше искреннее неведение может


сдерживать их прогресс; любое понимание хотя бы части происходящего с ними
поможет нам подстроиться под их потребности. (1974, с. 90)

Мне кажется, его слова про «любое понимание хотя бы части происходящего с ними поможет нам
подстроиться под их потребности» означает, что мы должны знать (иметь свой опыт) о том, что такое
распад и первичная боль, если хотим помочь пациенту развить способность к переживанию этого
состояния. Винникотт продолжает:

Согласно моему опыту, существуют моменты, когда пациенту необходимо, чтобы мы


сказали ему о том, что самый большой страх всей его жизни, на самом деле, уже
произошел. И бессознательное хранит об это событии воспоминание. (с. 90)

Распад случился в раннем возрасте и не был пережит, оставаясь погребенным в бессознательном. Но


что же он имеет в виду под бессознательным? Бессознательное здесь не есть в точности вытесненное
бессознательное психоневроза или бессознательное, понимаемое Фрейдом как часть психики. Это и
не бессознательное Юнга, в которой существует связь индивида и материнских внутренних
психических реальностей, это нечто иное:

В данном контексте (прожитого, но не пережитого распада) бессознательное означает,


что процесс интеграции Я не смог охватить все, что с ним произошло, оставив что-то
за пределами Я. (с. 90–91)

Мне кажется, в этом предложении Винникотт предлагает нам дополнительное понимание


бессознательного. Это поле, в котором находится то, что произошло с человеком, но не было им
пережито. Оно похоже на не ассимилированное травматическое переживание, сон или фантазия,
которую невозможно пережить самостоятельно.
Теперь мы можем попытаться ответить на другие вопросы: Что Винникотт подразумевает под
распадом? Является ли он распадом разума при психозе? Защитная организация – это защита от
психоза, от распада или от первичного страдания? Далее я привожу исключительно мои идеи по
поводу его статьи. Мне кажется, термин «распад» относится к разрушению связи между матерью и
младенцем, в результате которой ребенок остается в одиночестве с невыносимыми переживаниями на
грани угрозы прекращения своего существования. Это состояние – отсутствия связи с матерью – может
быть переживанием той самой первичной боли. Но переживания этой боли не происходит (психика не
выносит этой нагрузки), потому что младенец прибегает к помощи обходных путей и создает защиту,
отключающую процесс прохождения через первичное страдание. Мне кажется, что термин «распад»
относится не к распаду сознания, психотическому срыву, а именно к распаду связи пары мать-
младенец. Психоз защищает человека от вхождения в переживание первичного страдания и отсутствия
связи с матерью. Винникотт пишет следующее:

Я [младенца или ребенка, с которым произошел распад] слишком незрелое для того, чтобы
собрать все феномены воедино в зоне собственного всемогущества. (1974, с. 91)

На этом предложении я всегда захожу в тупик. Что такое «собрать все феномены воедино в зоне
собственного всемогущества»? Что это за зона такая? Связана ли она со способностью, которая уже
развилась на тот момент, в некотором смысле думать самостоятельно? Винникотт считает, что эта
способность и «зона личного всемогущества» являются частью здорового процесса развития психики.
Далее я изложу мои размышления на основе данного предложения. Мне кажется, что «личное
всемогущество» относится к фоновому ощущению и состоянию своего внутреннего мира человека,
который достиг этапа единства, став человеком по своему праву и самостоятельно. Если данное
предположение верно, то в данном контексте всемогущество относится к интернализации опыта
отношений с матерью, которая смогла создать у младенца иллюзию того, что мир – это есть то, что он
желает видеть и представляет из себя именно то, что ему нужно. Хотя мать взрослеет в том числе и по
мере развития способности откликаться на потребности ребенка в «ненадлежащей заботе и
естественной неспособности предоставить все, что требуется» (Winnicott, 1949, с. 245), что
способствует переходу психики младенца к единству, ранее переживание «всемогущества» является
обязательным этапом развития психики и личного бессознательного человека.
Используя новый вариант определения бессознательного, Винникотт переходит к ответу на
следующий вопрос: как распад превращается в страх распада в будущем? И его ответ стал для меня
самым великолепным отрывком их данной статьи:

Давайте задумаемся: почему пациент продолжает испытывать беспокойство [ожидая


наступления распада в будущем] из-за того, что произошло в прошлом? Ответ
заключается в том, что исходное переживание первичной боли из прошлого не может
остаться там, потому что теперь для встречи с ним настоящем/будущем Я должно
накопить необходимые навыки и опыт, включая личное всемогущество (при помощи
опыта отношений с матерью в лице аналитика). Другими словами, пациент должен
вернуться к событию из прошлого, которое так и не было им пережито до конца, и теперь
он ищет его признаки в будущем. (1974, с. 91)

Итак, в прошлом произошло некое событие, но оно не было пережито, поэтому продолжает мучить
пациента в настоящем до тех пор, пока он снова не вернется к нему вместе с матерью в лице аналитика.
Несмотря на всю красоту мысли Винникотта я полагаю, что его ответ можно дополнить. Мне кажется,
что основной причиной необходимости вернуться в прошлое является потребность человека
воссоединиться с оставшимися частями Я, пережить их состояния и включить в текстуру своего Я
и таким образом вернуть свою утраченную/непрожитую часть жизни. Данная потребность может
считаться универсальной – человек имеет право и хочет вернуть себе то, что было частью его Я, но
было утрачено в ходе развития психики, чтобы наконец стать тем, кем он является и прожить свою
жизнь. Мы понимаем, что для этого надо иметь силы и смелость столкнуться лицом к лицу с
невероятной болью (страхом распада и скрывающейся за ним первичной болью), которую было
невозможно пережить в младенчестве или детстве, что и привело к изоляции и потере частей
собственного Я.
Между проживанием данного рода событий в младенчестве и анализе существует два важных
отличия: теперь пациент стал взрослым, а не младенцем или ребенком, и соответственно, имеет более
зрелое Я; и что более важно, теперь он не один, его поддерживает аналитик, готовый пережить с ним
ужасы младенчества в виде страха распада и первичных страданий.
Мне кажется, что мы все в некоторой степени имеем в нашей личной истории ситуации, когда связь
с матерью нарушалась, и мы создавали психотические защиты. Каждый из нас знает, что какими бы
здоровыми и зрелыми мы не казались другим (и иногда самим себе), есть области, где мы оставили
части своего Я из-за неспособности стать живым и пережить нечто самостоятельно. Например, это
могут быть даже моменты, связанные с радостью, способностью любить своих детей, быть щедрым и
отдавать другим самое ценное, прощать себя и других в ответ на боль, быть живым в целом, поскольку
эти переживания связаны и с болью в том числе. Наше Я неоднократно сталкивалось с различными
переживаниями, которые невозможно вынести без поддержки другого. Так мы создаем своего рода
«островки Я», которые до сих пор связаны с нами через прожитое, но не пережитое событие. Вероятно,
сами того не осознавая, мы ищем возможность вернуться к ним и восстановить целостность нашего Я.
Я полагаю, что большая часть работы в кабинете как раз направлена на то, чтобы помочь пациенту
пережить эти события в поддерживающем, безопасном и заботливом окружении. Винникотт
описывает, как аналитик может помочь пациенту вернуть утраченные части Я:

Если пациент готов встретиться и принять эту странную истину, что то, чего он боится в
будущем, на самом деле уже произошло с ним в прошлом, то ему открывается
возможность пережить ту боль в переносе, когда он сталкивается с ошибками и неточной
подстройкой аналитика в работе с ним. На этом пути необходима осторожность и
постепенность, чтобы внимательно рассмотреть каждую «ошибку» аналитика в
контрпереносе в том числе. Другими словами, шаг за шагом пациент начинает осознавать
ошибки своего прошлого поддерживающего окружения, как они повлияли на
формирование его личного всемогущества и последующего чувства собственной
независимости (ощущения в переносе). (с. 91)

Здесь мы видим некоторые замечания Винникотта относительно его техники психоанализа: для того,
чтобы пережить распад, случившийся в прошлом, человек должен пережить (случилось тогда) нечто
в переносе (происходит сейчас). В терапии это происходит, когда пациент и аналитик вместе
переживают ошибки аналитика в предоставлении поддерживающей среды, но в том темпе, который
сможет выдержать пациент. Винникотт явно дает нам понять, что аналитик должен уметь работать с
этими переживаниями и контейнировать страх распада, чтобы он не вышел за рамки терапии и не
привел к госпитализации пациента. Кроме того, переживание распада не приведет ни к какому
эффекту, если он не влечет за собой аналитическую работу по осознанию пациентом того, что
произошло в отношениях аналитической пары. Винникотт не считает, что катарсис приводит к
исцелению. Психологический рост происходит за счет переживания и осмысления ошибок терапевта
в ситуации ощущения полной зависимости пациента от матери/аналитика. Парадоксально, что
аналитик неизбежно (практически обязан) подвести пациента, чтобы связь с пациентом разрушилась,
но при этом он должен не ошибиться и дать возможность пережить пациенту то, что уже произошло с
ним и потом осознать произошедшее.

Клинические примеры
В своей статье Винникотт приводит четыре небольших клинических примера. В первом говорится о
переживании пустоты (с. 93–95), он описывает пациентку, у которой не было явного страха пустоты
или распада, но она косвенно сообщала о чем-то схожем, говоря, что в анализе ничего не происходит
(с. 94). Винникотт назвал это состояние переживания потенциальной пустоты, ощущением, что «что-
то должно было произойти», но не произошло (с. 94).
Я приведу два своих примера, в которых важен не столько страх распада в будущем, а именно разрыв
связи матери и ребенка, что приводит к тому, что фрагменты некоторого опыта и частей Я остаются
вне нашего Я (аналогично словам Винникоттта о том, что что-то должно было произойти, но так и не
произошло).
Как мы увидим далее, в основе способа оказания помощи пациенту лежит поиск и возвращение
потерянных (нереализованных) частей его Я, что косвенно и не всегда явно транслируется в терапии
как попытка заново пережить некое событие из прошлого.
Первый мой пример связан с женщиной (частота встреч 4 раза в неделю), которая страдала от
ужасного отсутствия надлежащей заботы в детстве. Ее мать находилась в сильной депрессии (часто не
могла встать с кровати), а ее отец оставил семью, когда пациентке было около 2 лет.
В течение длительного периода терапии мисс Л. постоянно «влюблялась» в мужчин, которые
отвечали ей взаимностью, но вскоре теряли к ней всякий интерес. Как-то она покупала себе новый
автомобиль и сказала, что продавец явно заинтересовался ею, она слышала это в манере его речи.
Когда они поехали на тест-драйв, он говорил о том, как замечательно было бы проехать на этом
автомобиле по дорого вдоль Биг-Сур (живописное место в центральной Калифорнии).
После покупки мисс Л. подошла к продавцу и была просто раздавлена тем, что он оставил ее и
кинулся к очередному покупателю. После того, как он «проигнорировал» ее, она была ужасно
подавлена его «двойственностью». В течение следующих двух недель она специально парковалась
напротив автосалона, чтобы лишний раз увидеть продавца. На протяжении следующих нескольких
месяцев она не могла ни о чем думать, кроме этого мужчины и желания получить его.
Я говорил с ней о возможно связи между ее разочарованием, злостью и унижением в истории с
продавцом и тем, как я, вероятно, «бросал» ее в конце каждой встречи, на выходные и в периоды
отпуска. Мои предположения злили ее, она обвиняла меня в том, что я не верю в то, что мужчина, с
которым у нее «явно что-то намечается», мог проявить к ней искренний интерес. Я не стал оспаривать
ее точку зрения или пытаться поговорить с ней о переносных чувствах.
Даже когда я говорил с ней о том, что в ее чувствах к тому продавцу есть нечто общее с тем, что она
чувствует ко мне, я буквально слышал, как говорю какими-то штампованными фразами стереотипами.
Мне казалось, что мисс Л. имеет полное право возразить мне, потому что мои слова были какими-то
безличными, безжизненными, не имеющими к ней никакого отношения и тому, что происходило с
нами в кабинете. Благодаря ее сопротивлению я перестал пытаться говорить с ней об этом.
Тогда я попытался отпустить свой разум и посмотреть, что придет мне в голову (позволить
заработать моей фантазии) во время наших с ней сессий. Но в течение следующих месяцев мои
попытки применить фантазию ни к чему не привели, я снова «имитировал анализ» и применял
типичные заезженные приемы. Я никак не мог стать свободным и живым. Постепенно я начал
осознавать, что на самом деле происходило между нами: мы переживали опыт «стерильности».
После нескольких месяцев такой стерильности я сказал мисс Л.: «На первой нашей встрече вы
сказали, что пришли ко мне потому, что вы не могли пережить унижение от того, что вас отверг
мужчина. А после ситуация ухудшилась, потому что вы пытались следить за ним. Возможно, вас
удивят мои слова, но мне кажется, что та часть вас, которая пытается «выследить и поймать» этих
мужчин, является самой здравой частью вашего Я».
Она ответила: «Вы издеваетесь?»
Я сказал: «Нет, более чем серьезно. Вы говорили, что в детстве вы были предоставлены сами себе и
сами смотрели за собой, ваш отец бросил вас, мать пребывала в своей депрессии. Ваш мир фантазии
не смог заменить реальность и дать вам настоящих друзей или родителей. Мне кажется, часть вас
просто умерла из-за нехватки любви в целом и к тому, какая вы есть на самом деле. Вы рассказывали,
как наблюдали за продавцом словно ищейка или детектив, который не оставит дело, пока не найдет
пропавшего человека».
Мисс Л. ответила: «У меня было ощущение недавно, что вы «забили» на меня и встречаетесь со
мной только потому, что не знаете, как отвязаться от меня». Я давно уже не слышал, чтобы она
говорила так откровенно и прямо и сказал: «Поэтому я сказал, что самой здоровой частью вас является
этот «детектив». Это та часть, которая не готова сдаться и «забить» на себя же пока вы не встретите
того самого мужчину, который будет любить именно вас и даст вам столько любви, сколько вам надо».
Она ответила: «Я больше всего на свете стыжусь этой части. Я становлюсь такой жалкой, когда сижу
в машине напротив автосалона и выслеживаю мужика, потому что просто не знаю, что делать».
Я сказал: «Мне кажется, именно ищейка делает вас живой, она держится за жизнь изо всех сил. Ведь
в противном случае вы просто умрете, буквально или метафорически, превратившись в зомби».
Мисс Л. сказала: « В детстве я всегда боялась зомби. Ни змей, ни пауков, ни вампиров, ни убийц,
именно этих сраных зомби».
Пациентка впервые выругалась, и сама обратила на это внимание. Мне показалось, что именно в тот
момент спали мои оковы и я смог начать думать свободно о том, что происходит с ней. Озвучив свой
страх, она ожила, и разрушила стерильность наших отношений словом «сраный».
Я сказал, что нашему организму нужны бактерии и микробы для нормального функционирования,
стерильность может погубить нас, поэтому дерьмо так плохо пахнет.
Ее голос заметно расслабился, и она сказала: «Так странно слышать от вас слово «дерьмо». Мне
нравится. Мы слово два ребенка, сбежавших с уроков, нарушив все правила, и сбежали вы именно со
мной. Странно, теперь я совсем не боюсь, что вы меня прогоните из анализа».
Далее наши отношения начали оживать и наполняться страхом того, что я начну использовать
пациентку и манипулировать ею, играя с ней в «аналитические игры», словно заставляя поверить ее,
что все серьезно, а на самом деле я смотрю на нее со стороны и мне все равно. Ее обвинения несколько
ранили меня, но я с этим справился. Мне нравилось работать с ней по причине ее честности и
открытости, в отношениях с ней я тоже был честен и открыт (в роли аналитика), став максимально
живым. Я сказал ей: «Когда вы обвиняете меня в манипулировании вами, вы хотите мне показать,
каково это «оставаться незаметным и смотреть со стороны». Вы лучше меня знаете это на своем опыте,
вы практически превратились в невидимку, перестав существовать даже для себя».
Она погрузилась в молчание до конца встречи, задумавшись над моими словами.
Оглядываясь на этот случай сейчас, мне кажется, что мы смогли выдержать довольно
продолжительный период эмоциональной стерильности в отношениях между нами. Мы не
прекращали нашу работу, несмотря на мои бесплодные попытки интерпретировать происходящее и
задействовать состояние мечтания/фантазирования, поскольку знали, что это надо пережить, прежде
чем произойдет нечто важное. Ее «умершая» в детстве часть должна была пережить в отношениях со
мной этап ощущения безжизненности и бессилия от невозможности что-либо изменить.
Бессознательный мир мисс Л. был организован вокруг не пережитого события ужасных первичных
отношений с матерью. Страстное стремление пациентки вернуть себе свои части Я привели к
появлению «детектива», не желающего сдаться ни при каких условиях.
Мне кажется, что пациенты, переживающие самые тяжелые формы страха распада, действуют под
давлением ощущения, что они не живут и не пережили нечто важное в своей жизни. Такие пациенты
говорят о том, насколько больно быть живым, даже если это переживание радостных событий или
даже ощущения солнечного света на коже, потому что все это лишь подчеркивает, что они не живут,
а существуют. Им кажется, что ничего уже не изменить. Их боль сочетает в себе эмоциональную и
физическую (наличие какого-то заболевания).
Поскольку большая часть не пережитого опыта хранится в теле, неудивительно, что при
взаимодействии с такими пациентами я ощущаю телесные признаки их эмоциональных страданий. В
работе с одной их пациенток, мисс З., меня буквально изнурял нечеловеческий голод, который
проходил, когда приходил следующий пациент. Мне понадобилось очень много времени, чтобы
понять, как она использовала меня, чтобы поместить в мое тело свои не прожитые переживания.
На первом этапе анализа мисс З. сказала, что, когда ее соседка спросила у нее, понравился ли
ресторан в их районе, она ответила, что не в курсе, потому что никогда там не была, хотя на самом
деле, она бывала в нем достаточно часто. Мне кажется, что она пыталась мне сказать то, что тогда не
понимали ни я, ни она: она часто ела в этом ресторане, но не была в нем, не была в нем по-настоящему,
не переживала, не ощущала вкус еды и жизни.
Она сказала, что в первые годы терапии вела дневник с записями о каждой нашей встрече, но
заносила туда исключительно мои реплики, ее слов там не было. Я понял, что отсутствие ее реплик в
дневниковых записях отразилось ее не-существование, она потеряла связь с жизнью.
Процесс ее терапии был весьма тяжелым, я никогда не был уверен, что хоть как-то ей помогаю в
движении к существованию. После нескольких лет я заговорил с ней об окончании анализа, сказав,
что, похоже, я исчерпал все свои возможности ей помочь и ей стоит обратиться к другому специалисту.
Она ответила: «Мне казалось, что этот анализ закончится только по причине смерти кого-то из нас».
Я подумал, но не сказал этого вслух, то во многих смыслах оба из нас уже давно умерли. Она
продолжила: «На самом деле, я никогда не считала, что анализ что-то может изменить в мой жизни».
Для нее изменения не имели совершенно никакого смысла. Мертвые не меняются, она уже была
мертва.
Я и представить себе не мог, что мои слова об окончании анализа смогут произвести такой эффект
и сподвигнуть пациентку на разговор о ее и моей «мертвенности» в кабинете. На следующей встрече
она сказала, что перед окончанием анализа она все же хотела сделать три вещи: выйти замуж,
закончить свое исследование и опубликовать его результаты в виде книги. В последующие годы
терапии она смогла выполнить все три задачи. Анализ закончился лишь через 5 лет после моего
предложения его закончить.
После его завершения мисс З. писала мне по 2 раза в год. В письмах она подчеркивала, насколько
важными оказались для нее мои слова о прекращении терапии; о том, как мы его закончили и когда.
Она хотела жить своей жизнью, а не украсть или взять на прокат мою. Теперь она чувствовала, что
живет своими решениями и мыслями и благодарит меня за то, что я разбудил ее из «вечного сна о
вечной жизни».
Мне кажется, что сознательно мисс З. не ощущала страха смерти, потому что в некотором роде она
уже была мертва. Таким способом она пыталась защититься от боли существования в настоящем и
некотором событии их прошлого, равно как и от осознания, что что-то она что-то теряет: свою жизнь
и часть себя.

Список литературы:

Abram, J. (2012). On Winnicott’s clinical innovations in the analysis of adults. International Journal of Psychoanalysis,
93, 1461–1473.
Bion, W. R. (1948–1951). Experiences in groups. In Experiences in groups and other papers (pp. 29–141). New York:
Basic Books, 1959. Bion, W. R. (1962). Learning from experience. New York: Basic Books.
de M’Uzan, M. (1984). Slaves of quantity. Psychoanalytic Quarterly, 72, 711–725.
Faimberg, H. (2007). A plea for a broader concept of Nachträglichkeit. Psychoanalytic Quarterly, 76, 1221–1240.
Faimberg, H. (1998/2013). Nachträglichkeit and Winnicott’s “Fear of breakdown.” In J. Abram (ed.), Donald Winnicott
today (pp. 205–212). London: Routledge, 2013.
Fairbairn, W. R. D. (1944). Endopsychic structure considered in terms of object-relationships. In Psychoanalytic studies
of the personality (pp. 82–136).
London: Routledge/Kegan Paul, 1952.
Freud, S. (1917). Mourning and melancholia. S. E., 14 (pp. 242–258).
Freud, S. (1918). From the history of an infantile neurosis. S. E., 17 (pp. 7–121).
Gaddini, R. (1981). Bion’s ‘catastrophic change’ and Winnicott’s ‘breakdown.’ Rivista di Psicoanalisi, 27, 610–621.
Green, A. (2010). Sources and vicissitudes of being in D. W. Winnicott’s work. Psychoanalytic Quarterly, 79, 11–36.
Klein, M. (1946). Notes on some schizoid mechanisms. In Envy and gratitude and other works, 1946–1963 (pp. 1–24).
New York: Delacorte Press/ Seymour Laurence, 1975.
Kubrick, S. (dir). (1968). 2001: A space odyssey. Metro-Goldwyn-Mayer.
Laplanche, J. and Pontalis, J.-B. (1973). The language of psycho-analysis (D. Nicholson-Smith, Trans.). New York:
Norton.
Loewald, H. (1979). The waning of the Oedipus complex. In Papers on psychoanalysis (pp. 384–404). New Haven, CT:
Yale University Press, 1980.
McDougall, J. (1984). The “dis-affected” patient: Reflections on affect pathology. Psychoanalytic Quarterly, 53, 386–
409.
Ogden, T. H. (2004). This art of psychoanalysis: Dreaming undreamt dreams and interrupted cries. International Journal
of Psychoanalysis, 85, 857–877.
Ogden, T. H. (2010). Why read Fairbairn? International Journal of Psychoanalysis, 91, 101–118.
Winnicott, C. (1974). Editorial note. Fear of breakdown, D. W. Winnicott. International Review of Psychoanalysis, 1,
102.
Winnicott, C. (1980). Fear of breakdown: A clinical example. International Review of Psychoanalysis, 61, 351–357.
Winnicott, D. W. (1949). Mind and its relation to the psyche-soma. In Through paediatrics to psycho-analysis (pp. 243–
254). New York: Basic Books, 1958.
Winnicott, D. W. (1960). The theory of the parent-infant relationship. In The maturational processes and the
facilitating environment (pp. 33–55). New York: International Universities Press, 1965.
Winnicott, D. W. (1963). From dependence towards independence in the development of the individual. In The
maturational processes and the facilitating environment (pp. 83–92). New York: International Universities Press,
1965.
Winnicott, D. W. (1967). The use of an object and relating through identifications. In Playing and reality (pp. 86–94).
New York: Basic Books, 1971.
Winnicott, D. W. (1971). Basis for self in body. In C. Winnicott, R. Shepherd, and M. Davis (eds), Psychoanalytic
explorations (pp. 261–271). Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989.
Winnicott, D. W. ([1971]1974). Fear of breakdown. In C. Winnicott, R. Shepherd, and M. Davis (eds), Psychoanalytic
explorations (pp. 87–95). Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989.