Вы находитесь на странице: 1из 11

АВТОБИОГРАФИЯ ИННОКЕНТИЯ ПАВЛОВА

В настоящее время в сети висит моя автобиография, написанная в 1999 г. для веб-
страницы Христианского церковно-общественного канала (первоначальный адрес:
http://kanal.narod.ru/pavlov.html) Теперь её следует смотреть на сайте «Русское
православие» (http://www.ortho-rus.ru/cgi-bin/ps_file.cgi?3_1717). Конечно, можно было бы
пойти простым путём и к той автобиографии добавить сведения о моей жизни и трудах за
истекшие семь лет. Однако у читателей теперь уже моей собственной веб-страницы при
знакомстве с плодами моего творчества в сфере новозаветных исследований, церковной
истории и публицистики могут возникнуть законные вопросы относительно моего
жизненного пути, приведшего меня к занятию определённой церковной позиции. Поэтому
я счёл нужным восполнить мою прежнюю автобиографию теми необходимыми
сведениями, которые позволили бы читателям моих произведений иметь представление об
их авторе. Понятно, что в данном случае речь идёт не о подробном жизнеописании или
мемуарах. Надо сказать, что за написание последних я вряд ли когда-нибудь возьмусь,
поскольку считаю, что не был (во всяком случае, до сих пор) участником или даже только
свидетелем чего-то, действительно, исторически значимого, достойного
многостраничного сочинения. Другое дело, что, откликаясь на те или иные церковно-
исторические или актуальные церковно-общественные темы, я нередко включаю в свои
произведения личные впечатления, связанные с участием в тех или иных событиях, или
же явившиеся результатом личных встреч и бесед со свидетелями или участниками
таковых, в том числе и с лицами, уже вошедшими в исторические анналы.
Имя ИННОКЕНТИЙ, под которым я теперь известен как автор и переводчик,
монашеское, полученное мной в 1983 г. (о чём будет ниже). В миру же я ПАВЛОВ
Сергей Николаевич, родившийся в Москве 15 июля 1952 года.
В советское время, ввиду того, что я не делал секрета из своей религиозности,
сначала у моих знакомых или коллег по работе, а затем, когда я уже стал учащимся
духовной школы, и у представителей компетентных органов, курировавших её, возникал
актуальный в то время вопрос: как я стал верующим? Обычно я отвечал так: «Ещё в
раннем детстве мама меня за ручку водила в церковь. А когда я подрос, то сам стал её
иногда туда водить». Иными словами, я давал понять, что неофитом, пришедшим к вере в
зрелом возрасте не являюсь. Это было, действительно, так. Однако мой тогдашний ответ
теперь уже требует некоторых уточнений.
Первое сводится к тому, что воспитание – вещь, конечно, нужная, при том, однако,
непременном условии, что оно строится на личном примере воспитателя. Но и в этом
случае оно, безусловно, не служит гарантией достижения поставленных целей. Я имею в
виду то очевидное обстоятельство, что при том или ином религиозном воспитании в
детстве, человек, достигнув либо ещё отроческих, либо юношеских лет, либо даже став
уже совсем взрослым, ввиду ряда причин как социо-культурного, так и личного плана
проходит через то, что принято называть «переоценкой ценностей». Последнее, в
частности, нередко приводит у утрате практической религиозности, а порой и к
враждебному отношению к той вере, в которой человек был в детстве воспитан. Пишу об
этом, имея живые примеры. В любом случае, даже при наличии соответствующего
воспитания, человек, в зависимости от времени своего интеллектуального созревания, так
или иначе, делает сознательный выбор своего жизненного пути. Для меня время такого
выбора наступило довольно рано, в 12 лет, ещё при Хрущёве, когда я учился в пятом
классе. Толчком для этого стал тогдашний школьный курс «Истории древнего мира» с
обязательным параграфом «Миф о Христе». Сейчас можно смеяться над этим параграфом,
как, впрочем, и над всей тогдашней официальной советской историографией как над
пропагандистским идиотизмом. Но для меня тогда это стало толчком, приведшим, по
сути, к моим сегодняшним занятиям по научному изучению Нового Завета, состояния
первоначальной церкви, да и всей последующей церковной истории и литературы.

1
Теперь, достигнув зрелости как богослов, я стою на традиционных библейских (они же
ортодоксально христианские) позициях провиденциализма (вера в Промысл Божий) и
предестинационизма (вера в Божье Предопределение), так что могу сказать вместе с
Премудрым: «От Господа направляются шаги человека: самому же человеку как узнать
свой путь?» (Притч 20:24). С этой же позиции я оцениваю все свои последующие
жизненные шаги, о которых будет сказано ниже.
Но вернёмся к моему воспитанию, которым занималась моя мать Павлова Ирина
Георгиевна (1912-1978), поскольку отец оставил семью, когда мне не было ещё двух лет.
Её раннее детство было связано с имением Тростянка в Киевской губернии, где
помещиками были её дедушка и бабушка (по матери) Михаил Фёдорович (†1914) и
Прасковья Ивановна Еремеевы. Духовная атмосфера в их большой семье в современных
политологических категориях может быть охарактеризована как либерально-
консервативная. Собственно их либерализм (в традиционном понимании) сводился к
тому, что они полагали необходимым проявлять заботу о трудившихся в их имении
крестьянах, для которых мой прадед открыл крестьянский банк, а прабабушка устроила
бесплатную больницу, где сама же и вела приём, поскольку была одной из первых в
Российской империи женщин-врачей (она была уроженкой Новочеркасска и происходила
из казачьего рода Трифоновых), для чего в своё время получила медицинское образование
в Швейцарии. Консерватизм же их сводился к тому, что прабабушка была весьма
религиозным человеком, но без суеверий. И, по крайней мере, свою религиозность, хотя
бы на бытовом уровне передала некоторым своим потомкам, в том числе моей бабушке
Татьяне Михайловне (†1943), а та уже моей матери. Следует отметить, что прабабушка,
умершая в 1932 г., собственно, и поспособствовала в первую очередь бытовой
религиозности моей матери, при этом лишённому тех суеверных представлений и
социальных предрассудков, с которыми нередко в нашей стране связано декларирование
своего «православия». В любом случае, я благодарен своей матери, что в раннем детстве
по большим праздникам оказывался в храме, что поспособствовало тому, что уж в
отрочестве стал ходить туда сам, в том числе иногда и по будням, прогуливая ради этого
уроки в школе.
Впрочем, в отрочестве и ранней юности я не думал о духовной карьере. Другое
дело, что мои попытки встать на ту или иную карьерную стезю на самом первом этапе или
оказывались неудачными, или скоро приводили к осознанию того, что это не самое
лучшее из того, чем бы я мог заниматься. Так к двадцати годам у меня созрело желание
получить богословское образование, причём имея целью, прежде всего, учёную карьеру.
Связано это было с тем, что богословские и церковно-исторические вопросы стали меня
волновать с новой силой, став для меня главными в жизни. С другой стороны, хотелось
учиться в заведении, где не надо было на полном серьёзе учить ненавистную мне
советскую идеологическую муть, которая в изрядных количествах присутствовала в
тогдашнем светском высшем образовании в нашей стране.
Первые две попытки поступить в Московскую духовную семинарию,
находящуюся в обители преподобного Сергия Радонежского, в честь которого я получил
своё имя, предпринятые в 1972 и 1973 гг., оказались неудачными, что в историческом
контексте того времени не представляет ничего удивительного, учитывая
настороженность контролировавших церковную жизнь органов к москвичам и
ленинградцам, да и, вообще, к выходцам из интеллигентной среды. Так что по окончании
средней школы в 1970 г. я трудился на разных работах (разносчика телеграмм, оператора
ЭВМ, бухгалтера в собесе), оставлявших мне силы и время для самообразования и
прислуживания за богослужениями в храме. Последнее у меня в 1972-1977 гг. было
связано с Антиохийским подворьем в Москве, где настоятелем тогда был архимандрит
Макарий (Тайар), которому я обязан не только воспитанием в духе подлинной
церковности, но и, по сути, своей последующей духовной карьерой.

2
Следует сказать, что к 1976 г., понимая, что молодость уходит, а церковная стезя в
профессиональном плане мне не светит, я, пользуясь тем, что работал тогда в Отделе
социального обеспечения Ленинского района Москвы, поступил на подготовительное
отделение Всесоюзного заочного юридического института, которое успешно закончил,
так что мне открывался путь к поступлению на отделение правоведения. Проходя спустя
четверть века мимо роскошного здания ректората теперь уже престижной Московской
государственной юридической академии, в которую превратился бывший ВЮЗИ,
ютившийся три десятилетия назад в задрипанном доме на ул. Фридриха Энгельса, я
думаю: а кем бы я был теперь, если бы окончил то заведение? Но опять же остаётся
сказать вместе с Премудрым: «От Господа направляются шаги человеку». Весной 1977 г.,
перед тем, как покинуть СССР, о. Макарий представил меня митрополиту
Ленинградскому и Новгородскому Никодиму (Ротову) (†5 сентября 1978 г.), что и решило
мою судьбу, поскольку для меня открылась возможность поступить в Ленинградскую
духовною семинарию, а затем и в академию.
Личности и деятельности митрополита Никодима я уже в своё время посвятил
специальное эссе (см. Уходящая эпоха. Вторым изданием вышла книга о митрополите
Никодиме (Ротове). // «Русская мысль», №№ 4312, 4313 и 4314 за 6-12, 13-19 и 20-16
апреля 2000 г.). В связи же с моим поступлением в семинарию могу лишь заметить, что
оно было связано с тем курсом, который он взял в последние годы своей жизни и
пребывания на Ленинградской кафедре, имея целью обеспечить некоторый
интеллектуальный потенциал находившихся в его ведении духовных школ, имея в виду
как её внешние связи, так и в перспективе внутренние нужды (о чём ещё следует
написать). В связи с этим он и прилагал определённые усилия, чтобы в них учились и
более продвинутые на фоне прочего контингента москвичи и ленинградцы, а так же лица
с высшим гуманитарным образованием.
Итак, в 1977-1979 гг. я за два года прошёл курс семинарии, а в 1979-1983 гг.
обучался в Ленинградской духовной академии.
Уже на семинарской скамье я, насколько мог, стал удовлетворять свой голод в
области изучения Нового Завета, особенно Иоаннова корпуса. Правда, достигалось это не
столько на занятиях в аудитории, которые по большей части носили начётнический
характер, сколько за счёт чтения литературы, в том числе и современной зарубежной
(впрочем, довольно случайной), которую мог найти в академической библиотеке. Однако,
увидев мои полученные ещё до поступления в семинарию познания в отечественной
церковной истории ХХ века (поводом для этого послужила моя статья в академической
стенгазете, посвящённая 50-летию со дня кончины архиепископа Илариона (Троицкого),
написанная осенью 1979 г.), ректор академии архиепископ Выборгский Кирилл (Гундяев)
стал ориентировать меня на занятия в этой области, чтобы затем сделать преподавателем
истории Русской церкви в семинарии.
По его настоянию моя кандидатская диссертация, защищённая в 1983 г., была
посвящена историческому пути Русской церкви в советский период (до 1970 г.). При
этом особый акцент в ней был сделан на исследовании доступных материалов
Московского Священного Собора 1917-1918 гг. и подготовительных работ к нему в 1905-
1917 годах. Следует отметить, что она почти полностью была опубликована, будучи
положенной в основу юбилейного издания «Русская Православная Церковь 988-1988.
Вып. 2. – Очерки истории 1917-1988» (М.: издание Московской Патриархии, 1988. – 112
с.). Однако незадачливые редакторы, несмотря на мои настойчивые требования, не
включили в означенное издание один пассаж из моей работы, где говорилось о репрессиях
в отношении духовенства и активных мирян в предвоенный период советской истории (и
это в 1987-1988 гг., когда об этом уже было принято говорить открыто!). Тогда я
потребовал, чтобы моё имя в данном издании было снято, что и было сделано. Поэтому в
выходных данных этого выпуска значится анонимный «коллектив авторов». В свою
очередь в 1983 г. моя диссертация именно из-за этого пассажа вызвала приступ гнева у

3
тогдашнего ленинградского уполномоченного Совета по делам религий тов. Жаринова,
который кричал архиепископу Кириллу (как он мне потом передавал): «Это писал
несоветский человек!». Должен признаться, что это самый приятный для меня
комплимент, из тех, что я получал за всю свою жизнь. Хотя главное в том моём давнем и,
по условиям времени, не слишком информативном труде, было показать, каков есть
канонический строй Российской церкви, определённый её Священным Собором в 1917-
1918 гг., и то, как он впоследствии был разрушен. Следует особо отметить, что для
компетентного читателя моего кандидатского сочинения из выстроенных мной
документов и фактов становилось понятно, что образованная в 1927 г. Московская
Патриархия не может рассматриваться как законная правопреемницу прежнего
канонического Высшего Церковного Управления. На это как раз обратил внимание
квалифицированный канонист протоиерей Стефан Дымша (1937-1994), задавший мне на
моей защите провокационный вопрос относительно каноничности митрополита Сергия в
качестве Заместителя Патриаршего Местоблюстителя. Ответ мой тогда сводился к тому,
что сам митрополит Сергий неоднократно публично (соответствующие цитаты в моей
работе приводились) подчёркивал ненормальность положения с церковным управлением,
исправить которую может только канонически созванный Поместный Собор. Пишу об
этом потому, что мои публицистические выступления 90-х гг., рассматриваемые теперь
кое-кем как «сергианские», сводились к тому же тезису: без возвращения к нормам
церковной жизни, определённых на Московском Священном Соборе 1917-1918 гг. не
может быть речи ни о церковном возрождении, ни о каноничности РПЦ.
Что же касается моего образования, полученного в тогдашней ЛДА, то теперь я не
могу его во всём ставить слишком высоко, особенно в области библейских дисциплин,
которыми в настоящее время я главным образом занимаюсь. Так что всю дальнейшую
жизнь мне приходилось заботиться о своём самообразовании, особенно благоприятные
условия к чему открылись в 1990 г., когда стал свободен выезд за рубеж и получение
оттуда литературы. Поэтому последние шестнадцать лет я использую каждую
возможность, чтобы поработать в европейских библиотеках, имеющих необходимую для
моих исследований литературу. Впрочем, имевшая в моём богословском образовании
систематичность, несомненно, сыграла положительную роль. Кроме того, мне повезло с
профессором догматического богословия и древней церковной истории, каковым у меня
был протоиерей Ливерий Воронов (1914-1995), который, несомненно, должен быть
охарактеризован как один из крупных православных богословов 2-й половины ХХ века.
Так что, в целом, моя богословская подготовка, должна быть оценена положительно.
Кроме того, как церковному историку мне много дала работа в отделе рукописей
Государственной публичной библиотеки, где по договорённости с ЛДА я в 1981-1983 гг.
осуществил обработку и каталогизацию личного архива Александра Ивановича
Бриллиантова (1867-1933), выдающегося церковного историка, ученика и продолжателя
дела великого В. В. Болотова. Также в это время, благодаря моей тогдашней дружбе с
иеромонахом (ныне архимандритом) Алексием (Макриновым), в прошлом научным
сотрудником отдела древнерусской литературы Пушкинского дома (Институт русской
литературы АН СССР, ныне РАН), произошло моё сближение с профессором
филологического факультета ЛГУ Никитой Александровичем Мещерским (1906-1987) и
его учеником, ныне здравствующим профессором Анатолием Алексеевичем Алексеевым,
которые привили мне интерес к научному изучению славянской библейской традиции.
В 1983 г., когда мне был уже 31 год и было ясно, что меня оставят в Ленинградских
духовных школах для преподавания церковно-исторических дисциплин, архиепископ
Кирилл склонил меня к принятию монашества. Мой постриг с именем Иннокентий в честь
святителя Иннокентия, митрополита Московского, он совершил Великим постом, 27
марта/9апреля 1983 г. в академическом храме во имя св. апостола и евангелиста Иоанна
Богослова, а уже 4/17 апреля т. г. там же он рукоположил меня во дьякона. Впрочем, в
этом сане мне не пришлось ходить долго. В Неделю о самаряныне 23 мая/5 июня 1983 г. в

4
Троицком соборе бывшей (тогда) Александро-Невской лавры митрополитом
Ленинградским и Новгородским Антонием (Мельниковым) (1924-1986) я был
рукоположен во пресвитера. Следует сказать, что, идя навстречу моему собственному
желанию, рукоположил меня именно митрополит Антоний. Архиепископ Кирилл отнёсся
к этому как к хитрому ходу с моей стороны, якобы имеющим целью упрочить моё
положение при тех непростых отношениях, которые были у него с правящим архиереем, и
даже высказал своё понимание этого. Воистину, каждый всё мерит своим аршином. На
самом деле, хотя ректор ЛДА формально был моим «аввой», духовно он уже тогда был от
меня весьма далёк. Так что я совершенно искренне захотел, чтобы руки на меня возложил,
пусть и поломанный советской системой человек, каковым был митрополит Антоний, но
всё же культурно и ментально, или, как я в шутку говорил тогда близким мне людям,
«классово» мне близкий.
В 1983-1987 гг. я состоял преподавателем общей церковной истории и истории
Русской церкви в Ленинградской духовной семинарии и одновременно классным
наставником, доведя свой класс от первых дней в духовной школе до выпуска. В этот
период я также занимался научной работой, результатом чего явились мои исследования в
области российской церковной историографии и истории славянского библейского
перевода. В 1985 г. по договорённости с ЛДА в течение одного семестра я читал лекции
по истории и учению греко-православной церкви в Духовной академии Святого
Эчмиадзина (Армения). Кроме того, по просьбе Священного Синода Болгарской
Православной Церкви, обращённой к священноначалию РПЦ, в 1985-1987 гг. я
осуществлял описание рукописей святителя Софрония, епископа Врачанского (1739-
1813), находящихся в библиотеках Ленинграда.
В марте 1987 г., продолжая (по 31 декабря т. г.) оставаться преподавателем ЛДС, я
был принят на работу в Отдел внешних церковных сношений Московского Патриархата в
качестве референта по богословским вопросам. Поспособствовал этому Евгений
Алексеевич Карманов (1927-1998), бывший тогда членом Отдела и занимавшийся
выпуском его «Информационного бюллетеня», с которым меня незадолго до этого
познакомил мой тогдашний друг Юрий Генрихович Прижбиляк (1954-1995). В период
1987-1992 гг. при моём непосредственном участии было разработано немало документов
общецерковного значения. В мою обязанность также входила подготовка различных
международных научно-церковных конференций, которые под эгидой Московского
Патриархата проходили в 1987-1992 годах. В 1990-1992 гг. я также состоял секретарём
Патриаршей и Синодальной библейской комиссии. Кроме того, в период 1989-1992 гг. я
непосредственно курировал связи Московской Патриархии с Объединёнными
Библейскими Обществами. С 1991 г. и по сей день я состою членом правления
Российского Библейского Общества (РБО).
Обычно жанр биографической справки предполагает перечисление наград. И хотя я
им не придаю сколько ни будь серьёзного значения, тем не менее «для протокола» могу
перечислить: наперсного креста я был удостоен ещё в 1983 г., сана игумена в 1988, а
креста с украшением в 1992. Кроме того, имею благословенную Патриаршую грамоту
(1986 г.) и ордена благоверного князя Даниила Московского III степени (1990 г.) и
святителя Софрония Врачанского II степени (Болгарской Православной Церкви, 1989 г.).
У читающего эти строки, особенно если он следил за публикациями на церковные
темы в 1991-1993 гг., должен появиться один естественный вопрос. Ответить на него я
хотел бы с упоминания знаменательного для меня эпизода, как раз имевшего место весной
1992 года. Один мой приятель ещё со времени ранней юности, с которым мы не виделись
несколько лет, пригласил меня к себе. Своей новой семье он, очевидно, рассказал перед
этим кто я. Так что, когда я вошёл в квартиру, его пасынок, резвый юноша 15-ти лет,
закричал: «Гоните прочь этого чекиста в рясе» (кстати, я был без рясы, которую, как это
принято в современном христианском мире, не имею обыкновения носить вне
богослужения или церковного учреждения, где её ношение принято). Мой приятель,

5
хорошо меня знавший в гнусные годы советского мракобесия, на это весело засмеялся, а у
меня эта реплика просто вызвала восторг. «Неужели, - подумал я тогда, - работа комиссии
Пономарёва-Якунина, да публикации в прессе об агентурном сотрудничестве видных и не
очень церковных деятелей с КГБ приносит свои плоды? Неужели грядёт очищение
Российской церкви и возвращение её жизни в каноническое русло?». Но довольно скоро
на эти вопросы осталось ответить: увы. Я уже не раз публично каялся в том, что тогда не
пошёл и не предложил глубоко мною по сей день уважаемому о. Глебу Якунину своё
сотрудничество, дабы сделать публичную компанию по очищению церкви от
скомпрометировавших себя элементов более эффективной, имея её общественный и
международный резонанс. А ведь верхушка Московской Патриархии той же осенью 1991
г. была не на шутку напугана. Помню как уже митрополит Кирилл, ставший за два года до
этого председателем ОВЦС, тогда мне сказал: «Если откроются архивы КГБ, это будет
катастрофа». Но я то на что я наделся? На восстановление канонического строя и
возрождение исторической Православной Российской Церкви, структуры которой были
разгромлены в 1922 году? Какая наивность! Безусловно, в 1992 г. пора уже было прозреть.
Увы, но инфернальную сущность беззаконного новодела эпохи сталинизма – РПЦ-МП я
во всей полноте осознал уже позже.
Но вернёмся к моей скромной персоне. Я исхожу из того безусловного
нравственного императива, что любой человек на постсоветском пространстве от Риги до
Владивостока и от Мурманска до Кушки вправе задать любой мало-мальски заметной
общественной фигуре, так или иначе выдвинувшейся в советское время, прямой вопрос:
«А не были ли вы, любезный, агентом КГБ?». Мне этот вопрос задавали не один десяток
раз. Теперь в свете известных откровений полковника Преображенского, опубликованных
на портале «Кредо.ру» (см.: http://www.portal-credo.ru/site/?
act=news&id=35927&type=view) мне отвечать на него стало гораздо легче.
То, что в системе Московской Патриархии в период 1983-1991 гг. я не сделал
«солидной» карьеры, непременным условием которой, как теперь всем известно, было
агентское сотрудничество с КГБ, вот самое надёжное свидетельство моей невинности на
сей счёт. Это, конечно, не значит, что с сотрудниками сей организации как
курировавшими Ленинградские духовные школы, так и затем ОВЦС мне не приходилось
сталкиваться. Понятный интерес к моей персоне означенное ведомство стало проявлять с
1981 г., когда, очевидно, архиепископ Кирилл стал проталкивать «наверх» (это его
обычное в то время выражение, когда речь шла о структурах, курировавших в б. СССР
религиозную жизнь) мою кандидатуру как будущего преподавателя. Соответственно, со
мной стали регулярно (2-3 раза в месяц) встречаться товарищи из «большого дома». Как
известно, вербовка агентуры в годы «застоя» шла обычно двумя путями: либо через
использование компромата, либо через игру на карьерных амбициях. В моём случае,
поскольку компромат на меня отсутствовал, в ход в полной мере шёл второй приём. Так, в
беседах, как правило, на общие темы (на конкретные темы, касавшиеся обсуждения моих
коллег по духовной школе, в том числе и лиц мне антипатичных, я разговору скатываться
не давал, будучи убеждённым всем опытом церковной истории в том, что к этому нельзя
подпускать внешних) порой этак «ненавязчиво» вставлялась фраза: «Как будущий
руководитель духовной школы вы должны знать…» и т. п. Совершенно очевидно, что
этим во мне пытались задеть карьерную струну, и издай я при этом соответствующий
звук, дальше можно было бы расставлять заготовленные сети. Теперь по прошествии двух
с лишним десятилетий я хочу, прежде всего, сам для себя ответить на вопрос, что
оберегало меня тогда (помимо, понятно, милости Божьей по молитвам духовно близких
мне людей) от паденья. Хотя подлинные документы новейшей церковной истории (кои и
по сей день открыты далеко не все) тогда были известны, вообще, минимально, тем не
менее, при отслеживании связи событий, будь-то 20-х, будь-то более поздних годов мне
становилась очевидной рука закулисных кукловодов, равно как и порочность тех
исторических и не очень церковных фигур, кои ими приводились в то или иное движение.

6
Но только ли верность Христу не позволяла мне пойти на поводу у видимой агентуры
миродержителей тьмы века сего? (Помню, как всякий раз, идя на встречу с «товарищем»
из «большого дома», а позже с Лубянки, я вдохновлял себя словами Евангелиста-
Богослова: «Сия есть победа победившая мир – вера наша» (1 Ин 5:4)). Должен теперь
сознаться, что не только это. Но и ясное представление о том, что вся эта мерзость (как её
не назови – совковая, коммунячья, чекушная), в конце концов, закончится
(самоубийственность системы, именовавшейся тогда советской, мне была очевидной) и,
как гласит, старая еврейская мудрость: «нет ничего тайного, что не станет явным». Так
что не только страх перед Божьим судом, но и боязнь общественной компрометации, не
говоря уже о суде истории, удерживали меня от соблазна поддаться карьерному
искушению. Но, вероятно, найдётся человек, который может задать мне простой вопрос:
«А не лучше ли было бы, вообще, отказаться от контактов с товарищами из органов?». На
это я отвечу: «Нет, не лучше». И дело даже не в том, что откажись я тогда от этих
контактов, не видать мне места преподавателя в семинарии. Я бы себе этого просто не
простил как церковный историк. Мне было крайне интересно узнать, как в то время (80-е
гг. ХХ в.) практически осуществляется манипуляция религиозными деятелями в СССР. И,
наконец, мои церковно-исторические познания как из весьма древнего, так и из совсем
недавнего прошлого давали мне здесь чёткий ориентир: христианина оскверняет не
контакт с явными врагами церкви Христовой, в конце концов, мы всякому требующему
обязаны дать отчёт о нашей надежде (1 Петр 3:15), но именно желание решить через них
какие-либо суетные проблемы, прежде всего, личного плана.
Наконец, то же церковное сознание подвигло меня в октябре 1993 г. уйти из ОВЦС
(впрочем, распоряжение о моём увольнении состоялось только в сентябре 1994 г.). Хотя я
не испытывал никакой эйфории в связи с событиями августа 1991 г., тем не менее
открывшиеся тогда и позднее возможности церковно-созидательной деятельности, как
тогда казалось, оставляли некоторую надежду на оздоровление церковной жизни, а,
соответственно, и на её возвращение в каноническое русло. Однако год, прошедший со
времени развала СССР, ясно показал, что вкусившая бесконтрольную власть над
церковью верхушка Московской Патриархии, сумевшая за это время доказать свою
«нужность» теперь уже российскому руководству, ни на какое возвращение к духу и
букве определений Московского Священного Собора 1917-1918 гг. ни за что не пойдёт.
Теперь я должен покаяться ещё в одном своём общественно значимом грехе, хотя я
был здесь не инициатором, а всего лишь исполнителем, письменно оформлявшим чужие
мысли. В октябре 1991 г. митрополит Кирилл поручил мне составить некую декларацию,
чётко сформулировав практически все её идеи, так что, по сути, моя задача свелась здесь к
тому, чтобы за считанные часы подготовить и представить ему готовый документ
небольшого формата. Суть его сводилось к тому, что Московский Патриархат – это не
только национальная церковь России (хотя согласно грамоте Константинопольского
собора 1593 г. он обнимал церковь именно в пределах Московского государства), но и
обнимающее территорию нескольких государств (в данном случае объявивших тогда о
своём суверенитете бывших советских республик) церковное образование, подобное
нынешним греко-православным патриархатам. Другое дело, что когда я прочитал его уже
как «Заявление Святейшего Патриарха Алексия II и Священного Синода Русской
Православной Церкви» («Журнал Московской Патриархии», 1992, № 1. - С. 8), то нашёл
там вещи, которые как интеллектуально честный историк не мог написать в любом
случае. Например: «Стремление братских славянских народов ради сохранения своей
веры жить в едином государстве вызвало во второй половине XVII и в XVIII веке
потребность в объединении церковных структур Украины и Белоруссии под омофором
сначала Московского Патриархата, а затем Святейшего Синода». Понятно, что эта
бессовестная ложь в духе имперско-советской пропаганды явилась уже результатом
последующего редактирования моей заготовки.

7
Тем не менее, осознание того, что России для своего выживания и нормального
последующего развития необходимо избавиться от всяческих имперских замахов и начать
строить своё национальное государство на основе не просто демократии с безусловным
приматом прав личности, но и воинствующего эгалитаризма, исключающего появление
каких-либо олигархий, кои теперь у нас именуются ставшим совершенно неприличным
термином «элиты», равно как и понимание того, что Российская (а никакая не «Русская»)
церковь должна строиться как поместная церковь страны России, отказавшись от прежних
имперских амбиций, ничего хорошего, впрочем, в прошлом – далёком и не очень ей не
приносивших, пришло ко мне позднее. Тогда же, в переломном для РПЦ-МП 1991-1992 г.
я, пусть даже как всего лишь литературный исполнитель, послужил начавшемуся
срастанию верхушки Московской Патриархии с кремлёвской клептократией. Могу себе
представить, как митрополит Кирилл, размахивая той злосчастной бумажкой, внушал
тогдашним (да и последующим) кремлёвцам, оставшимся теми же империалистами
сталинского покроя, простую в своём лукавстве мысль: «Вот, у вас, ребята, Советский
Союз развалился, а у нас остался Московский Патриархат, для которого постсоветское
пространство, кроме Грузии, остаётся канонической территорией. Так что если хотите
сохранить свои позиции на той же Украине, то поддерживайте нас, поскольку мы там
духовная сила». На далёких как от знания отечественной истории, так и от церковной
действительности тогдашних кремлёвцев вся эта бессовестная демагогия, как известно,
подействовала. Ну а как дальше развивался патриархийно-кремлёвский альянс теперь уже
знает любой читатель «Московского комсомольца».
Ещё об одном событии 1992 г., имевшем некоторый общественный резонанс,
считаю нужным здесь упомянуть. Тогда я вступил в ныне уже ликвидированную
Российскую христианско-демократическую партию и даже стал членом её политсовета.
Идеи христианской демократии и пример их реализации Аденауэром и Эрхардом в
послевоенной Германии представлялись мне весьма привлекательными. Я полагал тогда,
что России нужна партия, стоящая на началах центризма и реальной социальной
справедливости, что вытекает из идеологии демократии, строящейся на христианских
аксиологических началах. Помнится, тогда нашлось несколько околополитических
деятелей, прицепивших к себе ярлык «христианских демократов». Но если такие люди как
Аксючиц, покойный Савицкий, Огородников с примыкавшим к нему в то время
Рогозиным ни в коей мере меня не привлекали, то Александр Чуев, лидер РХДП, которого
я впервые встретил в ОВЦС у ставшего моим шефом о. Всеволода Чаплина, представился
мне человеком, обладающим необходимой политической хваткой. Более того, тогдашний
актив РХДП также внушал некоторые надежды на возможный электоральный успех этой
партии. Впрочем, уже компания 1993 г. по выборам в Государственную Думу, когда
тогдашние манипуляторы российской политики решили РХДП к ним не допустить,
должна была показать мне бесперспективность всей связанной с ней затеи. Теперь, имея
достаточно продолжительный опыт жизни в постсоветской России, я думаю, что это было
к лучшему. С учётом беспринципности нынешнего российского политического класса,
типичным представителем которого стал Чуев, становится очевидным, что брэнд
российской христианской демократии был бы попросту дискредитирован. Тем не менее,
до 2000 г., когда Чуев, уже став депутатом Государственной Думы, ради укрепления своих
позиций решил пойти на политическое обслуживание Московской Патриархии, и,
соответственно, через своих помощников предложил мне покинуть РХДП (что я и сделал
без малейшего колебания и сожаления), я состоял в её политсовете в силу, увы, присущей
мне в то время исторической инертности.
В апреле 1994 г., ещё до моего формального увольнения из ОВЦС, я получил
патриарший указ о назначении меня штатным священником храма Преображения
Господня в Богородском. Это некогда московская дачная окраина, с начала ХХ в. рабочий
посёлок, а ныне муниципальный округ в спальном районе Москвы. Моё нахождение там в
штате из четырёх священников под настоятельством протоиерея Дамиана Круглика

8
продолжалось до конца ноября 1995 г., пока я, согласно прошению, не был почислен за
штат. Этот более чем годовой опыт работы в комбинате ритуальных услуг, каковыми в
своей подавляющей массе остаются т. н. приходы Московского Патриархата, я, тем не
менее, нахожу полезным для себя как для церковного историка и социолога религии,
поскольку он позволил мне изнутри увидеть, с одной стороны, контингент тех, кто стал
прибегать к услугам учреждений культа в первые постсоветские годы (понятно, что о
приходе в церковь или же о воцерковлении здесь говорить не приходится), а, с другой,
изучить на низовом уровне адаптацию РПЦ-МП к новым условиям своего существования.
Формально мой уход за штат был связан с тем, что, начиная с весны 1993 г., я
вновь вернулся к преподаванию церковно-исторических дисциплин. Сначала я преподавал
в образовавшемся после трагической гибели (†9 сентября 1990 г.) протоиерея Александра
Меня Общедоступном православном университете (ОПУ), начало которому, как
утверждают его организаторы, было положено публичными лекциями этого
замечательного христианского просветителя. В 1995 г. от ОПУ отпочковалось новое
учебное заведение – Библейско-богословский институт св. апостола Андрея (ББИ), в
котором я также стал преподавать церковно-исторические и богословские дисциплины.
Кроме того, в 1994-1995 учебном году я имел лекции по церковному источниковедению в
Московском государственном историко-архивном институте, ставшем подразделением
Российского государственного гуманитарного университета. Понятно, что заниматься
полноценной преподавательской работой и одновременно тянуть лямку служителя культа
довольно проблематично. А поскольку свои учёные и преподавательские труды я счёл в
церковном отношении более полезными, то и мотивировал ими свой уход за штат. С 1996
г. я сосредоточился на преподавании новозаветных дисциплин (до 1998 г. в ОПУ), хотя в
ББИ я до 2003 г. продолжал также читать курсы догматического богословия и церковного
права. В настоящее время я числюсь в ББИ преподавателем на кафедре библеистики (см.:
www.standrews.ru/index.php?In=1). С 1998 по 2005 г. я, кроме того, вёл курс Нового Завета
и библейского богословия в Институте философии, теологии и истории им. св. Фомы
Аквинского. Наряду с этим с 1996 г. я периодически веду семинары по церковному праву
в Свято-Филаретовском институте (СФИ), руководимым о. Георгием Кочетковым. В 2005-
2006 учебном году мною в СФИ на отделении религиоведения был прочитан курс
религиозной политологии.
Таким образом, в 1995-2005 гг. преподавательская работа являлась для меня
основной в качестве источника пропитания. Другое дело, что главным в своей жизни я
почитал и почитаю свои учёные труды в сфере новозаветных изучений, церковной
истории и социологии религии, о результатах которых свидетельствует библиография
моих научных и научно-популярных публикаций. В этом ряду особое место занимают
труды, связанные с переводом и комментированием Нового Завета. Так, в 1997-1998 гг. я
состоял членом редакционного комитета РБО, готовившего выпуск перевода «Радостная
Весть. Новый Завет в переводе с древнегреческого», а с 1998 г. стал сам уже трудиться как
переводчик и комментатор. Главные плоды этих последних трудов увидели свет осенью
2005 г. в книге «Новый Завет. Избранные тексты. Интерпретации и комментарии» (М.:
«Высшая школа». – Серия «Библиотека студента-словесника»), которая по сути
представляет собой квинтэссенцию будущего масштабного пособия по богословию
Нового Завета.
Наряду с учёными и преподавательскими трудами с 1990 г. я с большей или
меньшей активностью выступал как публицист. Мои статьи и заметки, число которых на
сегодня приближается к сотне, главным образом, под собственным именем, а иногда под
крептонимом Павел Невинный или псевдонимами Сергей Осокин, Михаил Мичурин и
Павел Новиков выходили в таких изданиях как «Независимая газета», «Сегодня»,
«Русская мысль» (включая приложение к ней «Церковно-общественный вестник»,
издание которого в своё время я же и инициировал), «Посев», «Итоги» и на интернет-
сайте «Соборность». В последние годы мои публицистические материалы появляются в

9
интернете на портале «Кредо.ру» и в «НГ-религиях». В 1995-2002 гг. я также выступал в
качестве автора на радио «Христианский церковно-общественный канал», где вёл
еженедельные передачи «Дискуссия на тему», «Литературное обозрение» и «Живое
слово».
Начиная с 1981 г. мне пришлось принять участие во множестве богословских
собеседований и научных конференций. Впрочем, по настоящему серьёзных и
запоминающихся среди них было не так много. Впрочем, в связи с этой стороной моей
жизни для меня важен следующий момент. Если до 1994 г. моё участие в таких
мероприятиях осуществлялось преимущественно «по благословению» начальства, да и
приглашался или же направлялся я на них как представитель Московского Патриархата,
то в последующие годы меня стали приглашать на научные симпозиумы уже
исключительно в личном качестве, что, понятное дело, для меня куда приятнее, поскольку
является свидетельством моей состоятельности как учёного. Другое дело, что моя
нынешняя церковная позиция исключает моё участие в конференциях, организуемых
официальными структурами Московского Патриархата, а равно в международных
конференциях с участием их официальных представителей. Но меня такое положение
вещей только радует, поскольку подобных мероприятий теперь происходит довольно
много, при этом их научный и богословский уровень оставляет желать много лучшего. А
главное, совершенно очевидно, что при напряжённой научной работе просто невозможно
позволить себе участие с представлением доклада более чем в одной, максимум двух
конференций в год. Так что я, начиная с 1991 г., обычно откликаюсь на приглашения
Свято-Филаретовского института, представляя в последние годы (с 2002 г.) на его
ежегодных конференциях очередное эссе по новейшей российской церковной истории.
Иногда я также принимаю приглашения оргкомитетов различных международных
конференций, посвящённых изучению Нового Завета или же связанных с библейско-
богословской, церковно-исторической и церковно-социальной тематикой. Плоды такого
участия также отражены в моей библиографии.
Наконец, осталось осветить последний пункт моей биографии, связанный с моей
нынешней церковной позицией. Последнее сделать тем более необходимо также в связи с
тем, что недавно на сайте «Русское православие» в директории «Монашество», где
помещена моя автобиография 1999 г. (см. выше), появилась такая приписка публикаторов:
«Конфессиональная принадлежность о. Иннокентия ныне совершенно неясна. Иногда он
называет себя католиком, потом входит в президиум Собора Истинно-Православной
Церкви, иногда называет себя заштатным клириком Московского Патриархата».
Что ж, внесём ясность. Начнём с того, что если меня, действительно, спросят о
моей конфессиональной, т. е. исповедной принадлежности, то я, следуя
древнехристианской традиции, назову себя просто христианином, полагая, что все прочие
дефиниции будут в данном случае от лукавого. Теперь перейдём к списку,
представленному на сайте «Русское православие». Заштатным клириком Московского
Патриархата, точнее г. Москвы, я являюсь согласно указу Патриарха Алексия II, № 4531
от 27 ноября 1995 года. Никаких иных формальных актов Московской Патриархии
относительно моей персоны до сих пор не следовало. Независимо от того, как я отношусь
к централизованной религиозной организации «Русская Православная Церковь –
Московский Патриархат», это моё положение является объективным, хотя и чисто
внешним для меня фактором. К этому остаётся только добавить, что в период с декабря
1995 до весны 2000 г. я почти каждое воскресенье и в большие праздники имел церковное
общение в Троицкой церкви села Язвища Волоколамского района Московской области,
где в качестве настоятеля подворья Иосифо-Волоцкого монастыря тогда подвизался мой
друг иеромонах Никон (Белавенец). После его вынужденного удаления из Язвища я до
весны 2002 г. пользовался гостеприимством другого моего друга – священника Дионисия
Батарчука, тогдашнего благочинного в г. Кашира Московской области. Наконец, в апреле
2002 г. произошло событие по, верю я, Промыслу Божьему определившее мою судьбу.

10
Существующая с января 1996 г. московская греко-католическая община святителя
Филиппа, митрополита Московского, основателем которой был мой давнишний (с 1985 г.)
друг Владимир Александрович Белов (1956-2004), лишилась присутствия настоятеля,
каковым является отец Стефан Каприо (отбыв в краткосрочный отпуск на родину в
Милан, он был лишён многократной российской въездной визы), имеющий
рукоположение по византийскому обряду от епископа Навплийского Андрея (Каткова)
(1916-1995). С согласия о. Стефана Володя Белов и предложил мне служить в домашней
часовне общины, что я с тех пор и делаю, причём, как это принято в общине, совершенно
безвозмездно. Следует сказать, что с богословской, экклезиологической и канонической
точек зрения здесь для меня не было и нет никакой проблемы. Как специалист по Новому
Завету и церковный историк я давно уже прекрасно понимал, что на свете есть только
одна реальная церковь, а именно та, что основана на Петре (Мф 16:18-19), служение
которого, согласно ещё первохристианскому церковному сознанию, со времён
апостольских продолжается в его преемниках, примат которых в ней есть неотъемлемая
составляющая Священного Предания. Знаменательный характер моего нового служения в
осознании мной своего единства с настоящей вселенской церковной полнотой побудил
меня два года спустя начать сбор материалов и продумывание целой серии церковно-
исторических эссе (первое из них будет называться «Служение Петра согласно Новому
Завету и Преданию апостольской церкви») под общим названием «Исторический путь
христианства: католичество (соборность), сепарация, сектаризация». Что же касается моей
нынешней работы в Священном Синоде Истинно-Православной Церкви, начало которой
положено осенью 2004 г., то обстоятельства её таковы. Её предстоятель Митрополит
Московский и Всероссийский Рафаил пригласил меня быть его консультантом в связи с
подготовкой её Поместного Собора. Мне ничего не оставалось, как дать своё согласие на
это, поскольку он принял мою рекомендацию – прилагать усилия к восстановлению
исторической Православной Российской Церкви на началах определений Московского
Священного Собора 1917-1918 годов. Потом мою должность назвали секретарь
Священного Синода. Так я и продолжаю там вести консультационную и литературную
работу (плоды последней практически все имеются в сети на сайте www.sinodipc.ru), что
служит скромному приработку к моему весьма скудному по московским меркам
существованию. На недоумения совопросников века сего относительно этой стороны
моей нынешней жизни я отвечаю в том смысле, что мне здесь нечего скрывать и
стыдиться. Пусть будет стыдно тому, кто теперь идеологически обслуживает Московскую
Патриархию, поелику он служит очевидной неправде.
Вот, пожалуй, и всё, что я мог бы сказать о себе, осветив все формальные аспекты и
общественно значимые стороны своей биографии. Благодарю Бога моего за те дары,
которыми Он меня наделил. И впредь, пока разум и силы меня не оставят, буду служить
Ему своими учёными трудами, т. е. тем главным в моей жизни, к чему я осознаю своё
призвание.

Москва, 30 июля/12 августа 2006 года

11