Вы находитесь на странице: 1из 604

ЖЕМЧУЖИНЫ

ПЕРСИДСКОЙ
ПОЭЗИИ
переводы Цецилии Бану

Москва

2017
УДК 811.21/.22
ББК 84 (0)-9-5
Ж53

Издано при финансовой поддержке


Федерального агентства по печати
и массовым коммуникациям
в рамках Федеральной целевой программы
«Культура России (2012-2018)»

Ж53 Жемчужины персидской поэзии / пер.


Ц.  Бану. — М.: Летний сад, 2017. — 604 с. : ил.
Переводы Цецилии Бану (1911—1998), поэта и переводчика,
равно погруженного в миры и русской, и персидской ­поэтической
традиции, дают русскому читателю возможность ощутить сам
«воздух» персидского стиха. Труд Бану огромен  — она ­автор един-
ственного в мире полного поэтического перевода поэмы Фирдоуси
«Шахнаме» (X век), хорошо известна она и как переводчик Омара
Хайяма и Абулькасима Лахути. Cборник познакомит ­читателей
со многими ее ранее неизвестными переводами — это и клас-
сическая персидская поэзия, и произведения поэтов Ирана и
­Таджикистана нового времени — наследников славного прошлого
персидской классики.
ISBN 978-5-98856-239-9
ББК 84 (0)-9-5

Составление, вступительные статьи, примечания,


глоссарий Лейла Лахути
«Абулькасим Лахути». Вступительная статья Делир Лахути
Оформление обложки и дизайн книги София Лахути

ISBN 978-5-98856-239-9 © Л. Лахути. Составление, вступитель-


ные статьи, переводы, примечания, глос-
сарий, 2017
© Д. Лахути. Вступительная статья,
2017
© С. Лахути. Оформление обложки,
дизайн книги, 2017
© ООО «Издательство «Летний сад»,
2017
СОДЕРЖАНИЕ*
ВСТУПЛЕНИЕ.................................................................................... 11
Четверостишия неизвестных авторов............................................ 18

РУДАКИ (X в.)................................................................................... 21
Чаруют струи Мулиана снова.......................................................... 25
Сразился, видно в эту ночь апрель с угрюмым декабрем........... 27
Когда я, радостью дыша, примчался в стан родной..................... 28
Как, пестовать одну лишь плоть? Я ль этим душу отягчу?............ 29
Мне даровала жизнь урок один глубокий.................................... 30
Ты муж, коли властвовать в силах собою...................................... 32
Загадка.............................................................................................. 33
Красавица, что страстью вдруг мне душу уязвила........................ 34
С лица прекрасного покров отдерни черный................................ 35
Когда увидишь: я лежу, сражен тоски мечом................................ 36
Ах, из-за тех кудрей в груди все рос и рос клубок......................... 38

ФИРДОУСИ (X–XI вв.)....................................................................... 39


Рассыплются стройных дворцов кирпичи..................................... 42
Из дастана о царствовании Джамшида......................................... 44
От смерти не спрячешься, чадо земли!......................................... 53
Вот землю светильник дневной осветил....................................... 54
Вступление к сказу о Бижене и Манижé........................................ 55
Вступление к сказу «Нушинраван объявляет наследником
своего сына Хормозда»................................................................... 58
У властного рока обычай такой...................................................... 61

ОМАР ХАЙЯМ (XI-XII вв.)................................................................ 63


О ТАЙНАХ БЫТИЯ............................................................................. 68
О НЕПРОЧНОСТИ ВСЕГО ЗЕМНОГО............................................... 106
ОБ УШЕДШИХ ГОДАХ И ДРУЗЬЯХ.................................................. 136
ВИНО, ВЕСЕЛЬЕ, ВОЛЬНОДУМСТВО.............................................. 144
ВИНО, ЛЮБОВЬ, ГРУСТЬ................................................................ 163
ВИНО И УМЕРЕННОСТЬ................................................................. 182
ВИНО И ЛИЦЕМЕРЫ....................................................................... 187
МУЖЕСТВО, МУДРОСТЬ, ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ.................................... 191
* Звездочками отмечены переводы, публикуемые впервые.

3
ЗАХИР ФАРЙАБИ (XII в.)................................................................ 207
Пыль из-под ног твоих милых – оку бальзам колдовской......... 209

СААДИ (XIII в.)................................................................................ 211


ГАЗЕЛИ............................................................................................ 214
Гордыню забудь, и пленятся дервиши красою твоей *.............. 214
Как проходишь, красавица, мимо *............................................. 216
Хорошо на приволье весною! *.................................................... 217
Всего, что в мире нам дано, милей подруги слово *.................. 218
Весь город твой кров, если крова в округе не нажил во всей*..... 220
Ко мне у друга снисхожденья нет *............................................. 222
Ты ль это, прелестная пери, иль юной луны появленье? *........ 223
О ветерок, близ двери друга промчавшийся, играя! *............... 225
Влекома ты иль нет любви мечтою *........................................... 226
Подай мне, кравчий, цвета роз вино *........................................ 227
Когда любимая вновь придет *.................................................... 228
Тысячекратно я любовь изгнать пытался *.................................. 231
Шлю вздохи днем и ночью неумолимой той *........................... 232
Кто равен тебе? *........................................................................... 233
Красавица входит, мила и нежна *.............................................. 235
Каждым утром вихрь уносит розу прочь из сада *..................... 236
Ты ушла, и все ж поныне ты передо мною *............................... 237
Нет, с любовью мы не думаем сражаться *................................ 239
О караван, замедли шаг................................................................ 240
Знать, ветер утренний принес кудрей любимых аромат *........ 245
Любовь настигнет, право, сколь быстро ни беги *...................... 247
О нет, к тебе одной любовь, иной не захочу я............................ 248
Хорошо вдвоем влюбленным...................................................... 249
Серебряный тополь, средь луга уходишь.................................... 250
Неверна, непостоянна… Изнываю, это зная................................ 251
Терпенье в сердце есть, иль никакого *...................................... 252
Разлуки с милой горше – сказал ты – горя нет *......................... 253
Так милостив наш Бог, что уповать дерзаю *.............................. 255
Краса жестокая, забывшая обеты! *............................................ 257
Свободой от страстей душа когда одета *................................... 258
Я сердце обращу в железо!.......................................................... 260
О ты, с очами чьими ничьи, знай, не сравнятся!......................... 261

4
Прелестный, нежный друг, душа моя! *...................................... 262
Как сладко любоваться двух любящих картиной *..................... 263
За жизнь свою нисколько не страшись *..................................... 264
Богач, живущий рядом с бедняком! *......................................... 266
Если мне сердце однажды ранит жестокость твоя..................... 268
Гром соловьиный на рассвете грянет *........................................ 270
Где пожелаешь, властвуй *........................................................... 271
Мой друг, шутить не должно *..................................................... 273
Вставай, с хламидой синей не время ль распрощаться? *......... 275
Мы, сидя с любимой вдвоем, без вешнего сада спокойны *....... 277
Пришла пора бессилья *............................................................... 279
О милая, душа моя *..................................................................... 281
Сколь счастлив пленительный край *.......................................... 283
Что шествует тополь, слыхал? *.................................................... 285
Зачем, лисичка, ты на месте своем не усидела? *...................... 287
Знай, красавицы злые порой милосердны бывают тоже *....... 289
О если б, краса дорогая, что прежде сразила меня *................. 291
Мне комочек глины ароматной…................................................. 294
Дети Адама (Весь воедино связан род людской)....................... 296
Познанья первые добыв ценой старанья.................................... 298
Все улыбались в час, когда, невинный......................................... 299
Ночь, и любимая, свеча, вино и сласти *….................................. 300

ДЖАЛАЛ АД-ДИН РУМИ (XIII в.).................................................. 301


ПЕСНЯ ТРОСТНИКА........................................................................ 304

ХАФИЗ (XIV в.)................................................................................ 307


О виночерпий, мой фиал наполни влагой винной!.................... 311
Благоразумье где же, и ты, беспутный, где? *............................ 312
Будь сердце принято мое Ширазскою тюрчанкой тою *........... 314
Я сердце теряю. Услышь коль сердце твое пламенеет *............ 316
Кто б через слуг владыки взмолился в эти дни *........................ 318
Приди, о суфий! Чаша сияет, как стекло *................................... 319
Встань, виночерпий, чашу нам налей *....................................... 320
С приходом весны молодой всё блещет – цветник и поляна *...... 321
Вчера мечеть для погребка покинул старец вдохновенный *...... 323

5
О виночерпий, чашу нашу вина сияньем озари *....................... 324
Луне самой дарите вы сияние, свеченье ваше *........................ 326
Окуталось дымкою солнце, лишь только явилась она............... 327
Аллах какое счастье мне подарил в ночи!................................... 328
Вот счастья заря заблистала. Где солнцу подобный фиал?........ 329
Грудь пламенем сердца, томленьем по милой палима *.......... 330
Поведай, зефир предрассветный: красавицы кров где же? ........ 331
На всех ты дорогах со мною, о лике любимом мечтанье! *........ 332
Избравшему уединенье шум зрелищ не нужен, мой друг! *....... 333
Что нужды саду моему в сосне и кипарисе! *............................. 334
Смуглянка, в ком всех чаровниц собралось обаянье *.............. 335
Привет тебе вестник влюбленных! Вручи мне послание друга *.... 336
Беседа в саду весеннем – где лучше отраду найдем? *............. 338
Свеча сия, о боже, в чьем чертоге зажжена? *........................... 339
Дорога любви такова, что нет ей конца и предела *.................. 340
Порог твой единый – иного мне места призрения нет *............ 341
Все делай, что сердцу угодно, отринь лишь обид нанесенье *..... 342
О радость! Весны дуновенье доносится, дух воскрешая *........ 343
С зарей распустившейся розе сказал соловей............................ 345
Нет исцеленья нашей муке! На помощь! *.................................. 346
Вчера вино хранящий старец – да будет счастьем награжден! *.....347
Что робкий, потаенный пир? Неосновательное дело! *............ 348
Нужды в ухищреньях врачей твое естество да не знает *......... 350
Вестей от друга нет, сказал бы, много лет *................................ 352
Меня с собой весенний ветер в луга увлек *.............................. 353
Твоя краса все дни да возрастает *.............................................. 354
Душе без лика твоего отдохновенья нет *................................... 355
Того, чье о любящих сердце болит *............................................ 356
Свет без души моей не мил – таков души завет *...................... 357
Светлее лика твоего не блещет и луна *...................................... 358
С зарей ветерку поведал в тоске соловей *................................. 359
Туда, где милая, как ветер улетаю................................................ 360
Видишь, сердце, боль по милой, нападая, что творит *............ 361
Годами сердце чашу Джама у нас просило................................. 362
Лишь чашу в руки милый друг возьмет *.................................... 363
За нею устремлюсь – вмиг смуты пыль взметает *.................... 364

6
Сторонки твоей дуновенье принес бы мне ветерок *................ 365
Нельзя красою, добрым сердцем *............................................. 366
Вдали от любимой цветов и копна не радует *.......................... 368
Отшельник, сидевший в углу, вечор в погребок прибрел *......... 369
Рассветный ветер к старцу в питейный дом спешит *................ 371
Известье донеслось: ненастье не навек *................................... 372
С фисташкой этих уст нет сахару сравненья *............................. 374
Торгующий вином коль риндам угодит *.................................... 375
Любви не вижу я ни в ком, с любившим что же стало? * .......... 376
Коль птица счастья хоть однажды вновь прилетит *.................. 377
Красоты твоей сиянье всколыхнуло тьму времен *.................... 378
Любовь к тебе не мимолетна *.................................................... 379
Кто в мире верность явит мне *................................................... 381
Мой плавно ступающий тополь на луг отчего нейдет *............. 383
Рабы хмельных твоих нарциссов – поистине цари венчанные *.... 385
Те, что с высокого минбара о благочестии взывают *................ 387
Вечор пришла, явила лик, румянец рдел на нежной коже *....... 388
Сказал: ты боль моя. Сказала: Но боль твоя пройдет *.............. 389
Сказал: ошиблась, поступить иначе надлежало *...................... 390
О весть отрадная! Пришла весна, и все зазеленело *................ 391
Кто благоуханье вдыхает в примчавшихся утром ветрах *........ 392
Друзья, о локоне любимой поговорим *..................................... 394
О ты, что воплощаешь сад озаренный жизни *.......................... 395
Лик дивный яви пусть расстанется сердце с душой! *............... 396
Приди, пусть в эту грудь опять *................................................... 397
Что мира всего цветники! Лица дорогого довольно *................ 399
Любви такую боль познал я, что и не спрашивай *.................... 401
Все думы соловья о чем? – «Я розе друг отныне буду…» *.......... 402
Пленителен Шираз мой несравненный *.................................... 403
Коль скоро бесплодны усилья, твои ухищрения все *............... 404
Прекрасен облик твой, все, все в тебе прекрасно! *.................. 405
В этом городе счастье мы свое испытали *................................. 406
Любовью верною к тебе у дев я знаюсь, как свеча *................. 407
Игра любовная, и юность, и блеск рубиновый вина *................ 409
Открыто говорю, и счастлив от этих слов *.................................. 410
Хоть стар я стал, настигнут старостью своею *............................ 411
Ты – рассвет, я – лампада при сиянье рассвета *........................ 412

7
Я прелесть лица и кудрей красоту почитаю *............................. 413
Служенье в винном погребке несу я дней немало *.................. 414
Любви да чаше я навеки верен, знать *...................................... 415
Ресницами в вере моей несчетные щели пробила *.................. 416
Приди! Цветов рассыпав дождь *................................................ 418
Роз время, друзья, наступило *.................................................... 420
Не станем злословить, к делам *................................................. 423
Царица красавиц, ты б нищему взгляд подарила *.................... 425
Что счастье, ты знаешь ли? Милой красу созерцать *................ 426
Послушай, слово есть, о свет моих очей! *................................. 428
На риндов гляди не сурово, получше *........................................ 429
Небесное поле увидев, и серп обновленной луны *.................. 430
Ты, что под сенью харабата укромный уголок имеешь *........... 431
О ты, что столь спесив, не устаешь гордиться! *......................... 433
Достигло совершенства красы твоей цветенье *........................ 434
Я цветок сорвать с зарею вышел в сад росистый *..................... 435
В ман чашу с вином осушить не пора ли? *................................ 436
О ветер утра, ветер счастья! *....................................................... 437
О сердце, скорее слагать бы ты стало письмо *......................... 439
С тенистой ветки соловей на звучном пехлеви........................... 440
Тебе вручаю сердце я и вдаль иду, вздыхая................................ 442
Вечор от музыканта – живи, невзгод не зная! *.......................... 443
Я тот, кто славен в граде сем любовью неизменной *............... 444
Вечор виноторговец дряхлый – да будет век его продлен! *....... 445
Весна пришла, и соловей запел на тысячи ладов....................... 446

САЛМАН САВАДЖИ (XIV в.).......................................................... 447


В ночи, порой цветов я тихо шел по саду.................................... 449

ФАЙЗ КАШАНИ (XVII в.)................................................................ 451


Муку в сердце таю и не в силах открыть..................................... 453

ХАТЕФ ИСФАХАНИ (XVIII в.).......................................................... 455


Тарджибанд.................................................................................... 457

8
САХБО (XIX–XX вв.)........................................................................ 465
Все околдованы тобой... – И ты, как все! – сказала.................... 468

САИД НАФИСИ (XIX–XX вв.).......................................................... 469


Пролейтесь, горячие слезы........................................................... 174

АБУЛЬКАСИМ ЛАХУТИ (XIX–XX вв.)............................................. 473


Восток............................................................................................. 478
Верно милой, не лукаво сердце................................................... 480
Охотник злобный, устыдись, не мучь полуживого..................... 481
Рубаи (Заботы нежных матерей…)............................................... 482
Книгу мудрости, страницы, где высок речений склад, .............. 483
Нет розы со мной... Ну что же!..................................................... 485
С немилостью подруги непреклонной как быть?....................... 487
Рубаи............................................................................................... 489
Ассало!............................................................................................ 490
О мой Иран..................................................................................... 492
Иранскому крестьянину................................................................ 493
Моя комната *............................................................................... 494
Не встретил бы красавицы таджикской....................................... 497
Шейх-трезвенник, твои обеты за ковш вина нежданно проданы.......498
Мне сердце мотылек тоской сжигает — и улетает .................... 500
Жить не вечно нам, рабами быть не надо:................................. 501
Сироты войны................................................................................ 502
О мое сердце и разум укравшая.................................................. 505
Письмо с дороги............................................................................ 507
Если бы этот простор..................................................................... 508
Мост через Вахш............................................................................ 510
Ответ на письмо............................................................................. 512
Верное одно сердце мне дано..................................................... 514
Бадахшан........................................................................................ 515
Я сердце бедное свое безумьем опалил..................................... 517
О сладкая боль, отрада моя!........................................................ 518
Вином любви наполнил я фиал бездонный сердца................... 519
О, возвратись, без тебя................................................................. 520
Незрячему поэту............................................................................ 522

9
Верности птица, в небо лети......................................................... 524
Пляска............................................................................................. 526
Песня (Очи газели, уста что цветы).............................................. 528
Сердце мое, что близ милой кротким ягненком резвилось........ 529
Песня (Покидая вдали дорогую).................................................. 530
Любовь без меры, без числа........................................................ 532
Живописец и поэт.......................................................................... 533
В чем вина моя, друг милый? — говорю. Ответа нет ................ 534
Краса афганок, отзовись............................................................... 535
Родине............................................................................................ 536
Сказание о сердце......................................................................... 538
Весна сердца.................................................................................. 538
Сердце в разлуке........................................................................... 539
Песни любви.................................................................................. 540
К. С. Арсеневой.............................................................................. 541
Фотослучай..................................................................................... 542
Огонь и лезвие............................................................................... 543
Очам лучистым, кудрям душистым.............................................. 544
Записка для опоздавшей.............................................................. 545
Н. А. Обуховой................................................................................ 546
От Рыбы до Луны........................................................................... 547
Всех девушек, что в мире красою знамениты............................. 548

ГУЛЬЧЕХРА СУЛАЙМОНИ (ХХ в.).................................................. 549


МАКОМЫ........................................................................................ 551

ПРИМЕЧАНИЯ................................................................................. 555
ГЛОССАРИЙ.................................................................................... 592
СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ............................................................... 601
БИБЛИОГРАФИЯ............................................................................. 602

10
ВСТУПЛЕНИЕ

Перед Вами, уважаемый читатель, сбор-


ник переводов избранных стихотворений
персидских поэтов. Стихи названы здесь
­жемчужинами не случайно. Персидские ­поэты
­сравнивали стихи с нанизанным жемчугом —
каждое двустишие нанизано на общую рифму
и ­сверкает, как драгоценный камень. Увидеть
его сверкание могут многие, хотя в ­полной мере
красоту его граней оценить ­может, ­наверное,
только знаток. Люди старались становиться
­знатоками — изучали тонкости и особенности
поэтического искусства.
Поэты от X века до XX. Знакомясь с их сти-
хами, мы сможем заметить удивительное един-
ство. Действительно, персидские поэты созда-
ли такое пространство, которое простирается
во времени на тысячу лет, и все они живут в
нем, общаются друг с другом: подражают, от-
вечают, спорят, соревнуются друг с другом
через века. Они размышляют о загадках ми-
роздания, ­воспевают прелесть возлюбленных,
жалуются на их жестокость, поют про красоту

11
цветов и  неба, про вино, дарующее свободу.
Рассказывают о соловье, влюбленном в розу, и
о мотыльке, летящем к свече, чтобы с радостью
сгореть в ее пламени. Высмеивают лицеме-
ров, ханжей, которые принимают вид аскетов
и осуждают других, а свои пороки тщательно
скрывают.
Особую ноту внесли в поэзию суфийские
стихи. Суфии – это люди, которым было
­недостаточно выполнять формальные религи-
озные правила. Их душа страдала от разлуки
с ­живым Богом и стремилась к соединению
с Ним. Суфийские поэты писали о любви – о
любви к Богу, а может быть и к прекрасному
существу, неважно, юноше или девушке, чья
красота свидетельствовала о красоте Создателя.
Все эти поэты говорят друг с другом и с нами
на одном языке — языке персидской поэзии.
Если персидский язык при переводе, ко-
нечно же, передать нельзя, то можно хотя бы
отчасти сохранить язык поэзии: сравнения,
метафоры, поэтические приемы, игру слов,
намеки... Многие образы могут быть непонят-
ны непривычному читателю, поэтому там, где
это особенно важно, даются небольшие пояс-
нения. В конце книги помещен список имен,
непереведенных слов и слов, нуждающихся в
объяснении.
Одна из сложностей и понимания, и пере-
вода создается отсутствием грамматического

12
рода в персидском языке. Когда поэт ­говорит
о «милом друге» или «прекрасном ­кумире», не
­всегда можно понять, кого он воспевает –
­юную красавицу или прекрасного отрока. Но
красота всегда говорит о красоте ­Создателя,
а переводчик каждый раз решает эту ­проблему
заново.

***

Жемчужины можно нанизывать по-­


разному, так и двустишия – бейты – могут
соединяться по-разному, создавая разные
формы стихотворений. Большинство из тех,
что приведены в этой книге, – рубаи, газели
и маснави.
РУБАИ: четверостишие, в котором рифму-
ются первая, вторая и четвертая строки:

Мы только куклы, вертит нами рок,


Не сомневайся в правде этих строк.
Нам даст покувыркаться – и запрячет
В ларец небытия, лишь выйдет срок.
(Хайям)

ГАЗЕЛЬ: в ней рифмуются первые две стро-


ки, а потом рифма остается только в четных
строках. В последней строчке упоминается
имя поэта – его «подпись», обычно в третьем
лице:

13
Ты – рассвет, я – лампада при сиянье рассвета.
Улыбнись хоть однажды, жизнь отдам я за это!
Даже прах мой фиалки обовьют: не твоих ли
Завитков непокорных это будет примета?
У порога надежды в ожидании замер –
Удостоишь ли взглядом? – не дождался ответа…
<…>
Коль пройдешь легче ветра у могилы Хафиза –
Разорвется мой саван, как бутон среди лета.
(Хафиз)

В МАСНАВИ строки рифмуются попарно:

Ужель человек столь ничтожен и мал,


Что высших ты в нем не приметил начал?
Земное с небесным в тебе сплетено;
Два мира связать не тебе ли дано?
(Фирдоуси)

Часто в конце рифмуемой строки повторя-


ется одно и то же слово (редиф), а рифмуются
те, которые стоят перед ним:

Ах, караван годов! Он прочь уходит


Нам счастье удержать невмочь – уходит…
О нас грустить не надо, виночерпий,
Скорей наполни чашу – ночь уходит!…
(Хайям)

14
***
Эта книга – ларец с жемчужинами, ­которые
собрал для нас всего лишь один человек  –
поэт и переводчик Цецилия Бану. Всю свою
жизнь она посвятила переводу персидской
и таджикской поэзии с языка оригинала.
­Может быть, не все знают, что современные
персидский и таджикский языки происхо-
дят от общего предка, который мы сейчас
­называем классическим персидским языком.
Ее учителем и вдохновителем в изучении
и переводе этой поэзии был персидский, а
­после и таджикский поэт Абулькасим ­Лахути,
с ­которым она связала свою жизнь. Он
­мечтал о том, что она переведет лучшие сти-
хи ­персидских поэтов, он выбрал и название
для этой книги – «Жемчужины персидской
поэзии».

Сборник составлен по прежним изданиям и


по материалам архива Бану-­Лахути. От всей
души благодарю Н.И. Пригарину за ­ценные
­советы при подготовке книги, Д.Г. ­Лахути,
­который обсудил со мной всю ­рукопись,
Ш. Азими, который ­просмотрел персид-
ские тексты и сделал полезные замечания, и
С.В. Лахути за самоотверженную ­помощь как
в содержательной, так и в технической подго-
товке текста.
Л. Лахути

15
Цецилия Бану и Абулькасим Лахути. 1930-е годы.
(Из архива Бану-Лахути.)
ЧЕТВЕРОСТИШИЯ НЕИЗВЕСТНЫХ ПОЭТОВ

Поэзия играла огромную роль в жизни


­ рана, стихи прославленных поэтов с детства
И
сопровождали жизнь богатых и бедных, знат-
ных и простых. Не только профессиональные
поэты, но и обычные люди сочиняли и ­читали
друг другу стихи. Согласно устной легенде,
первое персидское стихотворение сложил
­погонщик, когда шагал рядом со своим вер-
блюдом, навьюченным т ­ юками с хлопком:

Верблюд мой кувшиногорлый,


Стараешься зря, двугорбый!
Я вижу твои уловки,
Все к хлопку суешься мордой!

Из уст в уста передавалось насмешливое


четверостишие о человеке не любящем и не
ценящем стихи:

Верблюд от песни бедуина


Знай, пляшет, машет шеей длинной.
Какой породы ты скотина,
Что стих встречаешь кислой миной?

18
Первые две строки этого стихотворения
взяты из газели Саади, а дальше эти строки
«пошли в народ», который предложил несколь-
ко вариантов продолжения.

А это четверостишие написал неизвестный


поэт конца XIX – начала XX века:

Живучи мы, хоть все вело к могиле.


Пощечиной румянец наводили.
Мы, право, умирали каждый час,
А думают, что мы и вправду жили.

19
РУДАКИ
РУДАКИ

Итак, пора перейти к первому из наших


славных поэтов. Это — знаменитый Абу
­Абдаллах Джафар Рудаки, певец и музыкант
(умер в 940 или 941). Нам предстоит этот
эпитет повторять не раз. И Саади, и Хафиз, и
Омар Хайам, и Джалал ад-Дин Руми, и, ­конечно,
Абулькасим Фирдоуси имеют мировую славу.
Но слава Рудаки — особая.
Большую часть своей жизни Рудаки провел
в Бухаре – столице государства Саманидов,
тогдашнем центре иранской культуры. Са-
маниды были щедрыми меценатами, и к их
двору стекались лучшие поэты и ученые того
времени. Первым по значению из поэтов был
«хорасанский соловей» – Абу Абдаллах Рудаки.
Его называют отцом или Адамом персидской
поэзии. Мы знаем, что Адам был первым чело­
веком, отцом и родоначальником всех детей
человеческих. «Мы все — дети Адама», пишет
Саади. Адам, по восточному учению, был соз­

23
дан совершенным, и он, наученный Богом,
дал имена всему сущему — так и Рудаки был
совер­шенным поэтом, в его стихах уже была
­заложена вся будущая тысячелетняя поэзия, ее
образы, идеи, рифмы. Он создал поэтический
язык, на котором поэты будут говорить много
веков. Стихов его сохранилось не очень много,
но они – царские жемчужины в нашем ларце.

Первое стихотворение – из самых ­известных


среди персидских стихов. Более того – для
многих оно первым приходит в голову, если
спросить: какое самое прекрасное стихотво-
рение в персидской поэзии?
От него сохранилось, к сожалению, ­только
несколько вступительных строк. Их ­приводит
автор XIII века Низами Арузи ­Самарканди,
­который ­рассказывает удивительную ­историю,
связанную с этим стихотворением:
Просвещенный саманидский правитель Наср
ибн Ахмад зиму проводил в своей столице Бухаре, а
на лето с войском и двором «переезжал в Самарканд
или один из городов Хорасана. И вот в какой-то из
годов настала очередь Герата.…»
Чудесный климат, разнообразные фрукты, рос­
кошные сады и молодое вино покорили сердце
­правителя, и ему совсем не хотелось ­возвращаться
в Бухару. Так прошло четыре года. Придворные
пришли в ­отчаяние  – они тосковали по родине, по
­своим семьям. А эмир, рассказывает Низами Арузи,
«в разговоре сравнивал Герат с раем и превозносил
его больше, чем китайских кумиров. Они знали, что
у него в мыслях и эту весну провести здесь.

24
Тогда начальник войска и вельможи государства
пришли к устаду Абу Абдаллаху Рудаки. А для пади-
шаха среди его приближенных не было никого влия-
тельнее и приятнее для беседы.
Сказали: ,,Мы дадим тебе пять тысяч динаров, если
ты придумаешь средство, чтобы падишах ­сдвинулся
с этой земли. Потому что сердца наши заполнила
­тоска по детям, и души наши готовы покинуть тело
от страстного желания увидеть Бухару”.
Рудаки согласился, ибо он постиг биение пульса
эмира и изучил его темперамент; поэтому знал, что
прозой на него не повлиять, и обратился к поэзии.
Он сочинил касыду и утром, когда эмир опохме-
лялся, вошел к нему и сел на свое место. И когда
музыканты умолкли, он взял чанг и в ладу ‘ушшак
запел эту касыду»:

Чаруют струи Мулиана снова,


Душа стремится к той желанной снова.
Родной Амударьи кремнистый брод
Покажется нежней сафьяна снова.
И будет буйного Джейхуна ширь
Тебе по грудь, скакун буланый, снова.
О Бухара, ликуй и торжествуй!
Грядет владыка осиянный снова.
Царь – тополь, Бухара – цветущий сад,
Мчись, тополь, в сад благоуханный снова!
Царь – месяц, Бухара – небесный свод,
Встал в небе месяц долгожданный снова.

25
«Когда Рудаки дошел до этого бейта, эмир почув-
ствовал такое волнение, что поднялся с трона, как
был без сапог, вложил ноги в стремена скакуна,
приготовленного у ворот, и помчался в Бухару. Так
что шальвары и сапоги почти два фарсанга везли
за эмиром следом, до Буруна, и только там он надел
их на ноги и ни разу не натянул поводья до самой
Бухары»*.

Благодаря книге Низами Арузи мы знаем


этот фрагмент из касыды Рудаки. К сожа-
лению, совсем немного стихов сохранилось
до нашего времени полностью, от многих
­остались только небольшие фрагменты.

* Рассказ приводится по книге [Низами Арузи 1963]. Подстрочный


перевод стихотворения заменен на перевод Ц. Бану.

26
Сразился, видно в эту ночь апрель с угрюмым декабрем –
Недаром поутру шатры одеты рдеющим ковром.
Луга цветистой пеленой окутал ветерок шальной,
И рощи облачил в атлас весенний благодатный гром.
Один – тот изумруд добыл, что в вышине Творец укрыл,
Другой – в долу рубины скрыл, Каруна завладев ларцом.
Смеются маки, веселы, подобны личику Лейлы,
Рыдает облако-Маджнун и слезы сыплются дождем.
А над потоком разлилось благоуханье свежих роз,
Ты скажешь, милая моя цветущий лик омыла в нем.

27
Когда я, радостью дыша, примчался в стан родной,
С душой открытой для любви, уста раскрыв для песни,
Неслышной поступью своей навстречу мне пришла,
Она, что гибче волоска и вешних роз прелестней.
Спросила: как, поведай мне, в разлуке дни текли?
Вдали томилась ли душа и было сердце сиро?
И заглядевшись на нее, промолвил я в ответ:
– О сердца сладостный недуг, беда красавиц мира!
Кольцом незримым вкруг меня обвился локон твой,
И я послушным стал мячом, а локон твой – чоуганом,
В разлуке так я тосковал по ласковым очам,
В разлуке так я по кудрям вздыхал благоуханным.
Без месяца кто видел ночь? Без солнца есть ли день?
Взойдут ли без ручья цветы и без дождя посевы?..
Склонившись, нежный гиацинт мне амбру льет на грудь,
И вот в меду мои уста от уст-кораллов девы.

28
Как, пестовать одну лишь плоть? Я ль этим душу отягчу?
Не духу гордому, о нет, собаку холить и ласкать!
На долю пало мне сердцам нести пророческий глагол,
В иссохшем эллинском ручье мне ль влагу истины искать!
У чудных звуков я в плену как будто в клетке соловей;
Второй Иосиф, обречен в темнице за красу страдать.
Немало доводилось мне с богатыми, со знатью жить,
Успел и явно я не раз, и втайне нрав их испытать.
Я кроме платы за труды иного не желал от них,
И что же? На душу теперь легла раскаянья печать.

29
Мне даровала жизнь урок один глубокий –
Жизнь, если всмотришься, вся – мудрости урок:
«На счастье ближнего не льстись: людей немало
Мечтает, чтоб твою судьбу послал им рок.
И сдерживай свой гнев! – она сказала. – Ноги
Скуют тому, кто свой язык сковать не смог».

30
31
Ты муж, коли властвовать в силах собою,
Других не коришь слепотой, глухотою.
Кто падшего топчет – тот мужества чужд,
Поднявшего – имени «муж» удостою.

32
ЗАГАДКА

Хромая, он бежит и слышит без ушей,


Безмолвный златоуст, без глаз он видит много.
Скользя шуршит, как змей, разит клинка сильней,
И как влюбленный худ и бледен, как тревога.

Ответ: калам, тростниковая палочка для письма.

33
Красавица, что страстью вдруг мне душу уязвила,
На миг открыла бы лицо, мне радость обновила!
Ах, нелегко являешь лик, даруешь поцелуй,
А сердце в сеть легко взяла и душу уловила.
Тебе побыть со мною – труд, как сердцем жестока!
А как любая ноша мне вблизи тебя легка!

34
С лица прекрасного покров отдерни черный,
И солнце, устыдясь, лик тучкою задернет.
А подбородок твой я с яблоком сравнил бы,
Да нет на яблоке той родинки задорной.

35
Когда увидишь: я лежу, сражен тоски мечом,
И горестный покинул дух свой догоревший дом,
У изголовья тихо сядь и ласково шепни:
Вот я, убившая тебя… теперь я каюсь в том.

36
37
Ах, из-за тех кудрей в груди все рос и рос клубок,
В любой излучине души копился грез клубок.
Была надежда вся моя на слезы, но увы,
При встрече в горле у меня застрял и слёз клубок!

38
ФИРДОУСИ
АБУЛЬКАСИМ ФИРДОУСИ
Во второй половине X века жил и творил другой поэт,
к которому не менее приложимы эпитеты «великий» и
«знаменитый». Это Абулькасим Фирдоуси (935–1020).
Если Рудаки знаменит небольшими стихотворениями,
то Фирдоуси прославил свое имя огромной эпической
поэмой, в которой рассказал историю своей страны
от сотворения мира до важнейшего рубежа этой исто-
рии — завоевания Ирана арабами и принятия новой
веры, ислама. До этого иранцы придерживались своей
древней религии — зороастризма.
Поэма Фирдоуси «Шахнаме» написана в форме
­маснави – рифмуются каждые две строки по схеме:
аа, бб, вв… Она состоит приблизительно из ста ­тысяч
стихотворных строк (в сохранившихся рукописях
­количество бейтов немного различается). Содержание
ее разнообразно – описания битв, пиров, благородных
и низких поступков; в нее входят рассказы о любви,
шутливые эпизоды, философские и лирические отступ­
ления и многое другое.
«Шахнаме принято условно делить на три части –
­мифологическую, легендарную (героическую) и истори-
ческую. Это определяется теми источниками, которые
поэт использовал для своей работы. Здесь приводятся
фрагменты из каждой части.
О себе Фирдоуси сказал словами, поразительно напо-
минающими «Exegi monumentum» Горация – и, ­конечно,
знаменитый «Памятник» Пушкина. Эти строки мы здесь
и приведем первыми:

41
Рассыплются стройных дворцов кирпичи,
Разрушат их ливни и солнца лучи.
Но замок из песен, воздвигнутый мной,
Не тронут ни вихри, ни грозы, ни зной.
За веком над книгою век протечет,
И каждый, кто мудр, эту книгу прочтет.

42
43
ИЗ ДАСТАНА О ЦАРСТВОВАНИИ
ДЖАМШИДА,
которое длилось семьсот лет
В рубаи Хайяма, газелях Саади и Хафиза не
раз будет упоминаться величие и падение царя
Джамшида (сокращенно – Джама). Рассказы
о нем входят в первую часть «Шахнаме», которую
­принято называть мифологической. В этой части
космические силы зла еще напрямую участвуют
в жизни героев, воюют с ними, нападают на них.
Джамшид – четвертый царь династии Пишда-
дидов, первых царей человечества. Постепенно
эти цари приносили в мир цивилизацию: первый,
Кайумарс, одел людей в звериные шкуры; второй,
Хушанг, дал начало добыче железа, кузнечному
­ремеслу и земледелию, и ему был чудесным образом
открыт секрет добывания огня; третий, Тахмурес
(Тахмурас), ввел ткачество, скотоводство, ­приманил
кошку и собаку, чтобы они служили человеку. Он
победил напавших на него злобных дивов (духов
зла), и они в страхе научили его искусству письма:

Владыку писать научили они,


Зажгли в нем познанья благие огни —
Писать, да по-разному — на тридцати
Наречьях: фарси, пехлеви и согди.

44
Руми, и тази, и китайскую речь —
Все в четкие знаки умел он облечь.
Всего тридцать лет он процарствовать смог;
Кто б столько свершил за недолгий тот срок?
Он умер, но славным потомки горды,
Навек сберегли его имя труды.
О рок, не расти нас, коль хочешь скосить,
А если ты косишь, на что и растить?
Сегодня иного возносишь в зенит,
А завтра — взнесенный во прахе лежит.

Так заканчивается глава о царствовании


­ ахмуреса, и рассказ переходит к его сыну
Т
Джамшиду. (Для удобства обращения к приме-
чаниям в этом отрывке сохраняется нумерация
по изданию [­Фирдоуси. Т. 1].

Отважный Джамшид, молодой властелин,


Заветам родителя преданный сын,
Надев золотую корону царей,
Воссел на престол по закону царей.
И царский над ним воссиял ореол,
820 И каждый почтить властелина пришел.
Земля отдохнула, раздоры забыв,
Джамшиду и зверь покорился, и див.
И славной людей одарил он судьбой;

45
Державный престол озарил он собой.
Он молвил: «Изеда со мной благодать;
Мне быть и мобедом и шахом под стать.
Я злых обуздаю, их в пепел сотру,
И душу открою навстречу добру».
Он взялся сперва за военную снасть,
830 Мужам дал к источнику славы припасть.
Металл размягчая над жарким огнем,
Доспехи он выковал: щит и шелом,
Кольчугу, броню для бойцов и коней,
В искусстве своем становясь все сильней.
Трудился над этим с полсотни годов:
Труды его дали немало плодов.
Затем он для битв и пиров изобрел
Одежды: еще полстолетья провел
За выделкой шелка, мехов, полотна
840 Из коконов, шкурок и светлого льна.
Прясть нити учил он и, встав за станок,
Вплетать хитроумно в основу уток.
Людей и кроить он, и шить научил,
В воде одеяния мыть научил.
Затем он к другим обратился делам
И радовал мир, полон радости сам.
Людей поделил по занятиям он,

46
Полвека заботою той поглощен.
Священников, тех что зовем катузи,
850 Кто в мире избрал благочестья стези,
Джамшид отделил от сословий других,
Обителью горы назначил для них;
И там пребывают они, в небеса
Моленья и вздохи свои вознося.
Второго сословья свершил он отбор;
И вот нисари называют с тех пор
Героев, что львиной отваги полны.
Надежда народа, защита страны,
Краса и опора державы они,
860 Хранители воинской славы они.
Еще несуди отделил от других —
Людей, никому не подвластных, таких,
Что сеют и жнут, а закончив труды,
Попреков не слыша, вкушают плоды;
Одеты в лохмотья — свободны зато;
Осыпать их бранью не смеет никто.
В покое и мире, без тяжб и забот,
Привольно и весело жизнь их течет.
Не прав ли мыслитель, чей разум, как день:
870 В раба обратила свободного — лень.
Сословье четвертое — ахтухоши;

47
В него ты умельцев усердных впиши,
Чье дело — ремесла, чей ревностный ум
Покоя не знает, исполненный дум.
Так мудрый еще полстолетья царил:
Сам счастье вкушал он и людям дарил.
В те дни для того разделил он людей,
Чтоб каждый, ступая стезею своей,
Познав до конца назначенье свое,
880 Разумное вел на земле бытие.
И дивам нашел он работу под стать:
Заставил их глину с водою мешать,
Лепить кирпичи одного образца,
И не было этой работе конца.
Из камня с известкой див стену воздвиг —
Мир зодчества тайну впервые постиг.
Воздвигнулись бани, громады дворцов,
Дома — человеку спасительный кров.
Царь светочей ясных во мраке искал:
890 Стремился добыть самоцветы из скал;
Он золото, яхонт, алмаз, серебро
Из сердца гранита исторгнул хитро,
И недра горы покорились ему,
Все тайны земные открылись ему
Еще овладел он искусством, узнав

48
Ценимых людьми благовоний состав.
И мускус и амбру добыть удалось,
И выжать душистое масло из роз.
Где корни здоровья, откуда недуг,
900 Пути исцеленья, лекарства от мук, –
И эти все тайны властитель открыл;
Кто в мире столь щедро людей одарил?
На судне потом он поплыл по воде;
Пошло с той поры мореходство везде.
Еще посвятил он полвека тому;
Не ведал искусств, недоступных уму;
И с гордостью вспомнив свершенное им,
Решил вознестись над величьем земным.
Властитель, кого не бывало сильней,
910 Престол изготовил — весь в блеске камней.
Покорный веленью властителя, бес
Престол небывалый вознес до небес;
И там, словно солнце небесных высот,
Сиял повелитель прославленный тот.
Сходился народ на его торжество,
Дивился величью царя своего.
Джамшида осыпав алмазным дождем,
Назвали тот радостный день Новым днем.
То день был Хормоз, месяц был — Фарвардин.

49
920 Забыв о заботах, не помня кручин,
Под говор струны, за ковшами вина,
Вся знать пировала, веселья полна.
И люди тот праздник святой сберегли,
Как память о древних владыках земли.
Три века так жизнь беспечально текла,
Не знали в ту пору ни смерти, ни зла;
Не ведали душу томящих тревог,
А дивов на рабство властитель обрек.
930 С любовью царю повинуется люд,
Повсюду ликуют, пируют, поют...
Так несся за годом безоблачный год,
Земля расцветала от царских щедрот.
Он властвовал, светом добра осиян;
За милостью слал ему милость Йездан.
С ним к людям пришла золотая пора,
Иного не видели, кроме добра.
Все чтили владыку; душою велик,
Всемирной он власти и славы достиг.
Шло время. Свое осознав торжество,
940 Он стал признавать лишь себя одного.
Владыка, что свято Создателя чтил,
В гордыне свой дух от Него отвратил.
Мобедов, вельмож, окружавших престол,
Он речью такой в изумленье привел:

50
«Царить над вселенною — вот мой удел.
Немало свершил я блистательных дел.
Искусства и знанья живительный свет
Я первый зажег, мне подобного нет.
По-новому мир я устроил земной;
950 Таков он, как было начертано мной.
Не я ль вам одежду и злак даровал,
Довольство, обилие благ даровал?
Прославлен я всем человечеством сплошь;
Где в мире второго такого найдешь?
Я тайну целебных бальзамов познал,
Болезни и смерть от людей отогнал.
Пусть в мире немало державцев иных.
Кто, кроме меня, спас от смерти живых?
Дар дивный бессмертия мною вам дан;
960 Служить кто не станет мне — тот Ахриман.
А тот, кто мне предан, мой подвиг ценя, —
Создателем мира признает меня».
Повесили головы, слушая то,
Мобеды; перечить не вздумал никто.
И свет благодати той царственной мгла
Сокрыла, и смута в народе пошла.
По свету недобрая слава спешит;
Покинут мужами властитель Джамшид.

51
В три года и двадцать вся царская рать
970 Рассеялась, трон перестав охранять.
Собой пред всевышним Творцом возгордясь,
Навлек на себя он погибель тотчас,
Говаривал красноречивый мудрец:
«Храни благочестье, коль носишь венец.
А в ком от гордыни луч веры померк,
Тот в горесть и страх свое сердце поверг».
Затмился в глазах у властителя день,
Свет благостный скрыла зловещая тень.
Напрасно кровавые слезы он лил,
980 Напрасно Творца о прощеньи молил.
Его разлучил с благодатью Изед.
И мир содрогался от множества бед.

52
И еще несколько образцов. Этим рассуждением
предваряется рассказ о поединках:

От смерти не спрячешься, чадо земли!


Каков был обычай Ростема, внемли.
Разумное слово промолвил герой,
Без страха со львом выходивший на бой:
«Коль мыслишь ты славу героя добыть
И сталь закаленную кровью омыть —
Тебе не укрыться от бед и тревог,
Когда наступает сражения срок.
Пресечь твои дни коль угодно судьбе,
Помочь осторожность не может тебе.
Такого ль воителя храбрым считать,
Кто с храбростью мудрость решил сочетать?
У мудрости, верь мне, иная стезя.
В бою предаваться раздумью нельзя».

53
Подсчитано, что в поэме 365 раз описывается
рассвет. Вот пример такого описания:

Вот землю светильник дневной осветил,


День за косы черные ночь ухватил,
И черный шатер изорвал в вышине,
Лобзаньем уста окровавив луне.
Пред ставкой вождя загремевший кимвал
На ратное поле дружину призвал.

Новый сказ Фирдоуси обычно предваряет


­ ступлением. Здесь будут приведены два образца
в
таких вступлений.

54
Вступление к сказу
о Бижене и Маниже

Ночь словно омыта смолою густой,


С агатом поспорит она чернотой.
От взоров и Тир, и Кайван, и Бахрам
3380 Укрыты, окутал их тьмы океан.
И странен взошедшего месяца лик:
Унылый и бледный он в небе возник;
Истаявший, словно томимый тоской
По своду, где царствует вечный покой,
Плывет он, на четверть лишь видный земле,
Ее уступая таинственной мгле.
Вершины и долы — все ночь облекла
Покровом, чернее воронья крыла.
Со сталью померкшею схож небосклон,
3390 Нахлынувшим мраком и он покорён.
Весь мир словно взят Ахриманом во власть,
Раскрывшим змеиную черную пасть.
И мнится: лишь ветер повеет слегка —
Прах черный в тиши сеет негра рука.
Не сад, не ручей, не пестреющий луг —
Лишь темень угрюмую вижу вокруг.
И кажется, замер вертящийся свод
И солнце угасшее вновь не взойдет.

55
3400 Земля в облачении черном ночном
Покоится, крепким охвачена сном,
И страж заглушил колокольчика звон.
Сказал бы ты, мир сам собой устрашен.
Ни щебета птиц, ни рычанья зверей —
Молчанье царит над вселенною всей.
Вершины от пропасти не отличишь,
И душу томит бесконечная тишь.
Прогнать бы, рассеять нависшую тьму!
Жила у меня дорогая в дому;
Я кликнул ее, чтобы светоч внесла, —
3410 И в сад красота дорогая вошла.
«Светильник зачем? — вопросила. — Иль жуть
Напала, мешая спокойно уснуть?»
«Любимая, — молвил я, — спать не хочу,
Внеси же подобную солнцу свечу.
С тобой попируем за чашей вина,
И пусть услаждает нас чанга струна».
Краса дорогая покинула сад,
Со светочем ярким вернулась назад.
И все уж для пиршества принесено —
3420 Айва, померанцы, гранаты, вино.
То чашу, то чанг эти пальцы берут.
Сказал бы, любуясь: колдует Харут.
И все воплотилось, о чем я мечтал:
Мрак ночи полуднем сияющим стал.
Воссели за чашами дружной четой,

56
И вот что затем я услышал от той,
Чья светлому солнцу подобна краса:
«От горя тебя да хранят небеса!
Старинную, книгу я стану листать,
3430 Сказанье о днях миновавших читать.
Пей, милый, и слушай медлительный сказ,
Причудам всевластного рока дивясь.
Все в сказе — сраженья, любовь, колдовство;
Отрадно разумному слушать его».
Сказал я: «Венчанный луной кипарис!
Молю я, за чтенье скорее примись».
Спросила: «Тот сказ пехлевийский потом
Своим перескажешь ли звучным стихом?»
На это ответил я милой: «Готов
3440 Внимать я течению плавному слов.
Быть может, избавясь от тягостных дум,
Усну я, тревога покинет мой ум,
Вернутся ко мне вдохновенья часы,
О друг, образец непорочной красы!
О том, что из уст я услышу твоих,
Поведает людям правдивый мой стих,
И милость Йездана в награду пожну.
Благую судьба мне послала жену! »
Затем прочитала любимая мне
3450 Пленительный сказ о седой старине.
Теперь на творение это взгляни,
Его по достоинству ты оцени.

57
Вступление к сказу
«Нушинраван объявляет н
­ аследником
своего сына Хормозда»

Так знающий, опытный, мудрый дехкан


О судьбах, о времени начал дастан:
Сегодня — взлетают, вниз — завтра летят,
То радость объемлет, то страхом объят.
Ждет темное ложе последнее всех,
Для тех — на вершине, а в яме — для тех.
Ни знака, увы, не приходит назад —
Разбужены, радостны или же спят?
Здесь в мире и тот, кто голодным сидел,
Уйти не спешил за последний предел.
Сто лет пребываешь ли, двадцать ли пять,
При мысли о смерти — одно испытать.
Ни в том, кто счастливым себя величал,
Ни в том, кто злосчастье свое проклинал,
Желания смерти не встретил. В живых —
И в сонме беспутных, и в сонме благих,
В поклонниках веры и в тех, кто кладет
Поклоны кумирам, — страх смерти живет.

58
Когда шесть десятков, о старец, промчат,
Вина и услад улетит аромат.
Но смертью дохнет тебе — чаша вина,
Как в Дэе рубашка из шерсти, нужна.
И телом в грехах охладел и остыл,
И духом к небесному путь позабыл.
Те умерли, эти далеко друзья,
В степи, в одиночестве — чаша да я.
Коль дело свое не рассмотришь вперед,
В конце неизбежно расплата придет.
Не радуйся, ежели зло совершил,
Наплачешься, если обидчиком был.
Конец наступает любому пути,
Тебе поневоле придется уйти.
Пока пребываешь — добро умножай,
По смерти сторицей пожнешь урожай.
Какие слова и деянья живых,
Такой и останется память о них.
Владыку времен продолжаю просить
Мне с радостным сердцем остаток пребыть,
Чтоб я средь дастанов, средь множества слов
Забытых, состарившихся от годов,
От первых времен до Йездгердовых дней
Собрал бы достойные в книге моей;

59
Сорняк отделил и, устроив цветник,
Украсил по-новому книгу владык,
Затем, чтоб душа не терзалась потом,
Покину когда этот временный дом...

60
***

«Все в сказе — сраженья, любовь, ­колдовство,


отрадно разумному слушать его» – это можно
­сказать и обо всей поэме Фирдоуси.
Но прежде чем перейти к новым поэтам,
­приведем еще один короткий отрывок из
«­Шахнаме» – вступление к одному из его сказов
и, пожалуй, вступление ко многим стихам других
­поэтов, приведенных дальше.

У властного рока обычай такой:


Возносится им то один, то другой.
Когда тебе счастье судьбой не дано —
Пей: ржавчину сердца смывает вино.
Тому, кто почувствовал старости гнет,
Вино многолетнее младость вернет,
Расправиться мигом согбенной спине
Поможет — волшебная сила в вине!
За чашею не утаишь от людей —
Добро ли, порок ли в природе твоей.
Познай свою суть, и откроешь, поверь,
Любую закрытую наглухо дверь.
Кто лиса трусливей — и тот, захмелев,
Бросается в бой, словно яростный лев.
Кто бледен от горя и жизни не рад,
Пригубив, зардеется, словно гранат.
Свирели и лютни за чашей вина
Мы просим — весельем душа зажжена.
Поведаю ныне о прошлых годах,
О славных властителях, мудрых мужах.
Послушай дехканом записанный сказ ,
От древних времен донесенный до нас.

61
62
ОМАР ХАЙЯМ

63
ОМАР ХАЙЯМ

Третий поэт, без которого ювелирный ­набор


будет не полон, — опять-таки знаменитый
Омар Хайям, живший в XI веке (ок. 1021-
22 – 1122). Ученый, математик, астроном, он
писал на полях своих трудов острые, иногда
­саркастические и горькие четверостишия –
рубаи. Постепенно к этим четверостишиям
стали прибавлять новые, и теперь мы уже не
знаем, какие из них принадлежат историчес­
кому Омару Хайяму, а какие – тому Хайяму,
который живет в виртуальном пространстве
культуры. Да нам сейчас это и неважно.
Часть переводов была опубликована в 1982г.
среди других переводов Бану в ­сборнике «В сад
я вышел на заре», затем в 1991 ­отдельной
книжкой вышли 106 переводов Хайяма. Эту
публикацию переводчица предварила неболь-
шим предисловием, которое приводим здесь:

65
Омар Хайям, великий поэт, писавший на ­языке
­фарси, известный также как выдающийся
­математик, астроном и философ, жил на рубе-
же XI и XII столетий. Его бессмертные четверо-
стишия, сколько бы их ни переводили, способ-
ны повернуться к читателю еще одной новой
гранью.
Помещенные здесь рубаи переведены
с  ­подлинника по изданию Садека Хедайата
(Тегеран). Тексты были отобраны под руковод-
ством поэта ­Абулькасима ­Лахути (1887–1957),
чья интуиция и познания ­стали для меня несом-
ненным залогом достоверности о ­ тбора.
Тематическим построением сборника не стави-
лась цель навязать то или иное толкование тек-
ста. Так, хотя бы гадательно, мы проникаем в
сложный мир Хайяма – поэта, философа, чело-
века.
В заключение коснусь участия в этой ­работе
К.С. ­Арсеневой. Представительница старше-
го ­поколения русской советской литературы,
­высоко ценимая как поэт глубокий и своеобраз-
ный, она ­известна также как блестящий пере-
водчик восточной поэзии. К сожалению, Клара
Арсенева успела перевести лишь немногие ру-
баи, и около двадцати мы перевели вместе. Те
и другие помещаю здесь как благодарную дань
памяти поэта и друга.

Цецилия Бану.

66
Над рубаи Хайяма переводчица ­продолжала
работать и после выхода книги. Ниже
­приводятся по архивным материалам
­последние варианты.
Остается добавить, что консультантом при
переводе рубаи Хайяма был знаток ­персидской
поэзии Шахрух Азими.

67
О ТАЙНАХ БЫТИЯ

Творенья океан из тьмы возник,


Но кто же до глубин его постиг
И жемчугу подобными словами
Изобразил непостижимый лик?

68
2

Про зыбкий образ мира вопрошаешь,


Узнать не слишком много ль замышляешь?
Из бездны океана он возник
И в бездну канет вновь – ужель не знаешь?

69
3

Непостоянно все, что в мире есть,


К тому ж изъянов в том, что есть, не счесть.
Поверь же в то, что сущее незримо
И призрачно все то, что зримо здесь.

70
4

Я на земле приют нашедших вижу,


Я под землей приют обретших вижу.
Небытия пустыню созерцая,
И непришедших, и ушедших вижу.

71
5

Век жил бы в неге, в холе – что за тем?


В земной блистал бы доле – что за тем?
Сто лет счастливых прожил бы, положим,
Еще сто лет и боле – что за тем?

72
73
6

Будь жизни смысл дано тебе понять –


Со смерти снял бы горних тайн печать.
В самом себе ты знанья не имеешь,
Исшедши из себя – что будешь знать?

74
7

Тайн вечных не поймем ни ты, ни я,


Их знаков не прочтем ни ты, ни я.
«Ты», «я» звучит за темною завесой.
Падет она, потом – ни ты, ни я.

75
8

Великие, что знанья стяг взметнули,


Светилами премудрости сверкнули,
И те из тьмы не выбрались ночной:
Нам сказку рассказали – и уснули.

76
77
9

Мы были дети. Мастерство пришло,


Отраду мастерство нам принесло.
Услышь теперь, чем дело завершилось:
Земли творенья ветром размело…

78
10

Созвездия в заоблачной дали


Раздумьям тщетным многих обрекли.
Одумайся, побереги рассудок,
Мудрейшие – и те в тупик зашли!

79
11

Мне мудрость не была чужда земная,


Ища разгадки тайн, не ведал сна я.
За семьдесят перевалило мне,
Что ж я узнал? Что ничего не знаю.

80
81
12

Хайям! Хотя для спорящих упрямо


Закрыты двери голубого храма,
Являет в пене чаши бытия
Предвечный Кравчий тысячу Хайямов.

82
13

Приход мой небу славы не доставил,


И мой уход величья не прибавил.
Мне так и не дано постичь, зачем
Я в мир пришел, зачем его оставил.

83
14

Пришел я в этот мир по принужденью,


Встречал недоуменьем каждый день я,
А ныне изгнан, так и не поняв
Исчезновенья смысл и цель рожденья.

84
85
15

Моя будь воля, не родился б я,


Не умер бы, поверь, будь власть моя.
В сей дом скорбей вступить, побыть, исчезнуть…
Не лучше ли покой небытия?

86
16

Хоть ликом я прекрасным одарен,


Как мак румян, как тополь вознесен,
Дивлюсь, зачем небесным живописцем
На гульбище земном изображен.

87
17

Разбить сосуд, где труд усердный скрыт,


И во хмелю не позволяет стыд.
А сей фиал, дыханием согретый,
Чьей лаской создан, гневом чьим разбит?

88
89
18

Творений Ты ваятель, почему


В них проглядел изъяны, не пойму.
Коль хороши, зачем их разбиваешь,
А если плохи, кто виной тому?

90
19

Сосуд, что так искусно ты слепил,


Меня красой живою ослепил.
За что же осердясь, гончар небесный,
Ты сам его безжалостно разбил?

91
20

Небесный свод, как наша жизнь, поник,


Джейхуна струи – наших слез родник.
Бесплодные труды – наш пламень адский,
Рай – нашего покоя краткий миг.

92
93
21

Впредь на земле дворцов не воздвигаю,


От идолов, от слуг их убегаю.
Не говори: в аду гореть Хайяму!
Кто видел ад? Кто приближался к раю?

94
22

Бык землю держит испокон веков,


Телец вверху, за толщей облаков.
Вглядись глазами разума – увидишь,
Ты сборище ослов меж двух быков.

95
23

Пред кучею глупцов, что возгордясь


Мнят первыми из мудрых быть средь нас,
Ослом явись: коль не осла увидят,
Смотри, в еретики зачтут как раз!

96
97
24

Ту смесь добра и зла, что в нас живет,


Людские судьбы – благ и бед черед –
Не сваливай на небо! Разум знает:
Стократ тебя слабее небосвод.

98
25

До веры от хуления – мгновенье,


До знанья от сомнения – мгновенье.
Мгновением прекрасным дорожи!
Всей жизни воплощение – мгновенье.

99
26

С Тобою в погребке беседы час


Не лучше ли, чем без Тебя намаз?
О Ты, всего конец, всего начало,
Сожжешь меня? Простишь на этот раз?

100
101
27

Один хвастлив, у гордости в когтях,


Другой у райской гурии в сетях.
Падет завеса – явно станет: эти
Не на Твоих, не на Твоих путях!

102
28

О вере этот смело речь ведет,


Тот возомнил, что истину найдет.
Боюсь, услышат голос: о слепые!
Путь, знайте, – и не этот, и не тот!

103
29

Когда бы я небес владыкой был,


Я небеса бы эти сокрушил.
Дающие мечтам вольнолюбивым
Сбываться небеса бы сотворил.

104
105
О НЕПРОЧНОСТИ ВСЕГО ЗЕМНОГО

30

Здесь башня в старину до туч вставала,


Цари лобзали здесь порог, бывало.
А нынче утром «Где все это, где?»
В развалинах кукушка куковала.

106
31

Где пировал Бахрам века назад –


Приют теперь для ланей, для лисят.
Бахрам на лове ловко брал онагров,
Смотри же, как Бахрам могилой взят!

107
32

Заезжий старый двор, что «мир» зовется,


Где белый конь за вороным несется,
Был садом пированья ста Джамшидов,
Приютом ста Бахрамов стал, сдается.

108
109
33

На башне Туса птица мне предстала:


Царя Кавуса череп созерцала.
– Увы, увы! – как будто восклицала. –
Где колокола глас, где гром кимвала?!..

110
34

О если б до привала добрести,


Поверить, что придет конец пути,
О если б через многие столетья
Хотя б травой из праха прорасти!

111
35

О чем кричит, тревожа чуткий слух,


Что́ в зеркале зари узрел петух?
Вот жизни ночь еще одна минула,
Но дремлешь ты и к горькой вести глух.

112
113
36

Я в поисках вина вчера блуждал,


К костру присев, цветок увядший взял,
Спросил его: за что тебя сжигают?
– В саду смеялся миг один, – сказал.

114
37

Дождь крупный зелень оросил весной,


Я от вина багряного хмельной.
Когда умру, взойду травою ранней,
Чей взор пленит она в полдневный зной?

115
38

Чья плоть, скажи, кувшин, тобою стала?


Певца, влюбленного, как я бывало?
А глиняная ручка, знать, была
Рукой, что шею милой обвивала?

116
117
39

Взгляни, гончар, коль разум твой отверст:


Прах человечий – он везде окрест.
Подумай, что́ на круг свой возлагаешь:
Длань Кей-Хосрова, Фаридуна перст!

118
40

Кувшинов строй, у гончара стоявших,


Я видел – то безмолвных, то вещавших:
Попробуй, между нами различи
Лепивших, покупавших, продававших!

119
41

Разбил кувшин из глины расписной,


До чертиков напившись в час ночной.
Кувшин сказал мне горестно и внятно:
Я был тобой, ты вскоре станешь мной.

120
121
42

Мы только куклы, вертит нами рок,


Не сомневайся в правде этих строк.
Нам даст покувыркаться – и запрячет
В ларец небытия, лишь выйдет срок.

122
43

Дни жизни краткой промелькнут – и нет,


Трудов плоды в руках блеснут – и нет.
Светильник пира я, махнут – и нет,
Джамшида чаша, разобьют – и нет.

123
44

Ты жалости не знаешь, рок постылый!


От века источаешь злую силу.
Рассечь бы землю – станет видно вдруг,
Алмазов сколько в ней нашло могилу.

124
125
45

Из всех ушедших в дальний этот путь


Вернулся ли доныне кто-нибудь?
Ты в нашем старом караван-сарае
Смотри, чего-нибудь не позабудь!

126
46

Коль жизнь ушла – что Балх и что Багдад!


Коль полон кубок, в нем – что мед, что яд.
Пируй! Без нас ведь новый месяц
Дойдет до полнолунья – и назад.

127
47

Семи и четырех ты произвол,


Семью и четырьмя себя извел.
Пей, друг вино! Уж сотни раз ты слышал,
Что нет возврата: коль ушел – ушел.

128
129
48

Рыбешка – утке, без воды мечась:


«Наполниться ручью придет же час!»
«Зажарят! – утка молвит. – Степь иль море,
Не все ль равно, что будет после нас!»

130
49

Лет тысячу иль сотню проживешь,


Прочь вынесут из ветхой сени все ж.
Владыкой будь иль нищим – напоследок
За ту же цену на торгу пойдешь.

131
50

Не избежать конца пути земного,


Вели же принести вина хмельного!
Глупец, ведь ты не золото, тебя
Раз закопав, не откопают снова.

132
133
51

Кого из мудрых рок утешил, спросим,


Коль так – хоть семь считайте сфер, хоть восемь!
Смерть все сметет желанья, где ж различье:
Могильный червь ли сгложет, волку ль бросят?

134
52

Доколе годы в себялюбье длить,


Иль день за днем в стяжанье проводить!
Ту жизнь, которой смерть – конец бесславный,
Не лучше ль во хмелю, во сне прожить!

135
ОБ УШЕДШИХ ГОДАХ И ДРУЗЬЯХ
53

Все блага мира, сердце, собери,


Сад пира трав обильем убери.
Затем, упав на них, подобно росам,
Исчезни с восхождением зари.

136
137
54

Жаль, молодости книга отлисталась,


Весна моя с зимою повстречалась.
Веселья птица, что зовется «юность»,
Увы, когда взлетела, как умчалась?

138
55

Друзья давно за роковой чертой,


Мы пили все из чаши золотой.
Они лишь кругом раньше захмелели,
Умолкли до меня за чашей той.

139
56

С весельем уж давно душа рассталась,


Печаль о милых мне в удел досталась.
Наполню чашу пламенным вином,
Одна утеха мне теперь осталась!

140
141
57

Приблизился к концу мой путь земной,


Чредой уносит смерть любимых мной.
Жаль, в этот мир никто не возвратится
Поведать об ушедших в мир и ной.

142
58

Хайям, тачавший мудрости палатки,


В горниле бед окончил век несладкий.
Смерть ножницами дни его прервала,
Злой рок задаром отдал без оглядки.

143
ВИНО, ВЕСЕЛЬЕ, ВОЛЬНОДУМСТВО

59

Блаженный день: ни стужа, ни жара,


Цветник омыло облачко с утра,
И соловей над розой золотистой
Взывает звонко: пить вино пора!

144
145
60

Хоть всюду обесславлен им, с вином


До смерти не расстанусь нипочем!
Дивлюсь виноторговцам: распродавши
Вино, что купят лучшее потом?

146
61

В ман целый чашу нынче подниму я,


С двух чаш обличье богача приму я.
Трикраты дам развод уму и вере
И в жены дочь лозы себе возьму я!

147
62

Без доброго вина я жить не в силах,


Груз тела без вина влачить не в силах.
О дивный миг, когда протянут чашу:
– Еще одну! – а я схватить не в силах…

148
149
63

Хайям, о чем горюешь? Весел будь!


С подругой ты пируешь – весел будь!
Всех ждет небытие, ты мог исчезнуть,
Еще ты существуешь – весел будь!

150
64

Лепешка из пшеничного зерна,


Нога баранья, полный ковш вина,
Подруга луноликая – вот радость!
Не всякому царю она дана!

151
65

Для розы – ветерка дыханье сладко,


В саду с любимой нам свиданье сладко.
День будущий и прошлый день забудь,
В день нынешний существованье сладко!

152
153
66

За чашею ловлю веселья миг,


Ни правоверный я, ни еретик.
– Невеста-жизнь, какой угоден выкуп?
– Из сердца бьющий радости родник!

154
67

Загадку бытия не разгадать,


Не посетит нас мудрых благодать.
Поищем рая в чаше! В рай небесный
То ль достучимся, то ли нет – как знать!

155
68

Рай с гурией наверняка приятен,


Но мне дух винный погребка приятен.
Себе – посул, а мне оставь наличность,
Ведь гром литавр издалека приятен!

156
157
69

В раю – Каусар и гурий поцелуи,


И млека, и вина, и меда струи…
Вина мне чашу! Малую наличность,
Знай, тысяче посулов предпочту я.

158
70

По воле сотворившего, не знаю,


Я предназначен аду или раю.
Вино, подруга, лютня – часть моя,
Тебе блаженство рая уступаю.

159
71

Ад – место пьяниц и влюбленных край, –


Твердят тебе. Но это басни, знай.
Будь ад хмельных и любящих приютом,
Наверно пустовал бы божий рай.

160
161
72

Небесный рай и гурий рой сулят,


Вино-рубин и мед златой сулят.
Избрал вино и милую – в чем грешен,
Коль скоро и конец такой сулят?

162
ВИНО, ЛЮБОВЬ, ГРУСТЬ

73

С зарей из погребка донесся глас:


Эй друг, гуляка шалый, слышишь нас?
Приди скорей, вином наполним чаши,
Покуда чаша дней не пролилась.

163
74
Когда в когтях судьбы, настигнут злом,
Умру, как птица с вырванным крылом,
В кувшин ты обрати мой прах. Воскресну,
Лишь дух вину почую, как в былом.

164
165
75

Ах, караван годов! Он прочь уходит.


Нам счастье удержать невмочь – уходит…
О нас грустить не надо, виночерпий,
Скорей наполни чашу – ночь уходит!

166
76

Друзья, коль вновь сойдетесь, грусть гоните


И друга добрым словом помяните.
Пустите в круг с багряной влагой чашу,
Мой подойдет черед – переверните.

167
77

Раскрыл бутоны ветерок весенний.


Друг, вместе с соловьем у роз под сенью
Воссядь и вспомни: сколько роз живых
Расцветши вянут каждое мгновенье!

168
169
78

Из тех, кто розоликою пленен,


В чье́ сердце шип судьбою не вонзен!
Пока не расщепился на́ сто гребень,
Кудрей желанных не коснулся он.

170
79

С красой, пленяющей дыханьем розы,


Пей, дорожи благоуханьем розы,
Пока с твоей не поступила жизнью
Судьба, как ветер с одеяньем розы!

171
80

Как знать, подруга, что нас завтра ждет!


В ночь лунную забудем день забот.
Испей вина! Луна ведь не однажды
Взойдет, а нас с тобой уж не найдет.

172
173
81

Светает. Чудо красоты, проснись!


Уста вином смочи, струны коснись.
Ведь те, что с нами, долго не пребудут,
Ушедших не окликнем: «Воротись!»

174
82

К погибели, поверь, моей, твоей


Стремится небосвод неверный сей.
Сядь на траву, налей вина, ведь травы
Взойдут из нас спустя немного дней.

175
83

С ковшом, с фиалом хоть на час один,


О милая, к ручью, в простор долин
Приди: ведь рок из праха луноликих
Сто раз фиал слепил, сто раз – кувшин.

176
177
84

Скорей приди, исполненная чар,


Развей печаль, вдохни сердечный жар!
Нальем вина в кувшин, пока в кувшины
Наш прах еще не обратил гончар.

178
85

О друг, не думай о грядущем дне,


Вкуси мгновенье радости вполне!
С ушедшими тысячелетьем раньше
И мы ведь завтра сгинем наравне.

179
86

Пригубь вина, ведь сон в могиле ждет.


Сон разделить подруга не придет.
Шепну тебе – смотри, не выдай тайну:
Тюльпан увядший вновь не расцветет.

180
181
ВИНО И УМЕРЕННОСТЬ

87

Вино коль в чашу льешь ты – с мудрым лей


Иль с розою смеющейся своей.
Не много пей, не часто, не открыто –
Пей мало, редко пей, в сторонке пей!

182
88

Вино, прекрасным в чаше ты являлось,


Тобой умов немало затмевалось.
Кто б ни пил – не смирялось ты, пока
В нем скрытое на свет не прорывалось.

183
89

Мне трезвый день – для радости преграда,


А хмель туманит разум, ах досада!
Меж трезвостью и хмелем состоянье –
Вот сердцу несравненная отрада!

184
185
90

Глотни вина, и грусть оставит сердце,


Забвение всех бед прославит сердце.
Сей эликсир цени: один глоток
От тысячи кручин избавит сердце.

186
ВИНО И ЛИЦЕМЕРЫ

91

Блудницу шейх корил: пьяна совсем!


Сегодня этим бредишь, завтра тем…
– Я такова, – сказала, – ты таков ли
Каким желаешь показаться всем?

187
92

Ты, муфтий, нас беспутнее подчас,


Мы во хмелю тебя трезвей в сто раз.
Пьешь кровь людскую, кровь лозы мы тянем.
По чести: кровожадней кто из нас?

188
189
93

Вина не пьющий, воздержись хотя б


Кичиться силой перед тем, кто слаб.
Не лицемерь, ты в сотне дел повинен,
Пред коими вино – лишь малый раб.

190
МУЖЕСТВО, МУДРОСТЬ,
ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ

94

О чем тужить! Не все ли мне равно,


Прожить в нужде ли, в холе мне дано.
Наполню чашу. Ведь любому вздоху,
Быть может, стать последним суждено.

191
95

Кого томит вседневная печаль,


Тех жизнь отвергнет, вовсе их не жаль!
Пей в хрустале вино под звуки лютни,
Доколь о камень не разбит хрусталь!

192
193
96

Коль день прошел, о нем не вспоминай,


Пред днем грядущим в страхе не стенай.
О будущем и прошлом не печалься,
Сегодняшнему счастью цену знай!

194
97

Лови мгновенья радостный полет,


Вздохни свободно, сбрось обиды гнет!
Когда бы мир сынам своим был верен,
Родиться не пришел бы твой черед.

195
98

Смерть лишь однажды станет за плечом,


Так повернись бесстрашно к ней лицом!
Горсть крови, нечистот и сухожилий –
Не станет их, весь этот вопль о чем!

196
197
99

Одной лепешки хватит на два дня,


С водой кувшин разбитый у меня,
Не стану же господствовать над меньшим
И никому слугой не стану я.

198
100

За ужином похлебка пред тобою,


Есть в непогоду кров над головою.
Ты – раб ничей и господин ничей,
Счастливец ты, доволен будь судьбою!

199
101

Коль ищешь, пропитаться чем бы смог,


Согреться чем – тебя не ждет упрек.
Смотри, чтоб ты за роскошью в погоне
Цвет жизни увяданью не обрек.

200
201
102

Дать миру счастье мыслишь вновь и вновь…


Ты сердцу одному даруй любовь!
Взять лаской в плен свободного отрадней
Освобожденья тысячи рабов.

202
203
103

Сколь можешь ты – не унижай других,


И яростью не обжигай других.
Желаешь нерушимого покоя –
Себя всегда кори, прощай других.

204
205
104

Жизнь пронесется, как одно мгновенье,


Цени ее, в ней черпай наслажденье.
Как проведешь ее, так и пройдет.
Не забывай, она – твое творенье!

206
ЗАХИР ФАРЙАБИ
ЗАХИР ФАРЙАБИ

Вот еще одно имя из XII века – Захир ­ад-Дин


Абу-л-Фазл Захир б. Мухаммад ­Фарйаби 
(1165‑1201). Оно не так широко известно, как
имена Рудаки, Фирдоуси, Хайяма, однако на
­родине его изящные стихи всегда находили
читателей и поклонников. Их переписывали
от руки вплоть до XIX века, а потом и публи-
ковали в печати.

Пыль из-под ног твоих милых –


оку бальзам колдовской.
О воротись, без любимой
мир застилается мглой.
Долги бессонные ночи,
брежу короткою прядкой,
А неотступные грезы
длинной текут чередой.
В пору счастливых свиданий
цену блаженству не знал я,
Ах, поделом мне разлука
сердце сдавила тоской!
Горьким напитком обиды
душу мою отравляешь,

209
Хоть исцелить, словно медом,
можешь улыбкой одной.
Ваше вращенье, светила,
мне лишь несчастья сулило,
Как же не сетовать горько
в споре напрасном с судьбой!
Спину мне луком не годы –
злые согнули невзгоды,
Как бы ни тщился, не станет
снова, как стрелы, прямой.
Все ж устою пред ненастьем,
выдержу бурю напастей,
Посох терпенья с моею
не расстается рукой.
От дуновенья зефира
ожило сердце Захира,
Шлет мне твой локон душистый
силу сражаться с бедой.

210
СААДИ
СААДИ

Еще одно великое имя, поэт, который ­прожил


весь XIII век и остался в веках н ­ авсегда.
Это Муслих ад-Дин Саади (1213-1219 –
1292) – «ширазский соловей». Что делать, если
приходится снова повторять эпитет «знамени-
тый»! Суфийский шейх «Муслих ад-Дин ­Саади
из Шираза (да будет священна его могила!),
усладительнейший из предшественников и
­превосходнейший из преемников, прожил
свыше ста лет: тридцать лет он отдал приоб­
ретению знаний, тридцать посвятил стран-
ствованию, посетив при этом все четыре
­части обитаемого света, а остальные тридцать
лет, воссевши на ковер благочестия, избрал
путь мужа истины. Сколь прекрасна жизнь,
­проведенная таким образом!» – пишет о Саади
в своей поэтической антологии Даулат-шах,
живший через 300 лет после него*.
Его крупные сочинения, «Бустан» и
«­Гулистан», можно прочитать в других книгах.
Здесь же познакомим вас с небольшими лири­
ческими стихотворениями Саади, которые
­сохранились в многочисленных рукописях.

* Цит. по перев. И.С. Брагинского [Ирано-таджикская поэзия. С. 588].

213
ГАЗЕЛИ

Гордыню забудь, и пленятся


дервиши красою твоей.
Прославлю веселого дива,
он гурии хмурой милей.
Каким бы счастливцем с тобою
от всех удалившись, проник
В сад вешний, цветущий! Да разве
сама ты не дивный цветник?
Со мною, разлукой убитым,
побудешь мгновенье одно –
Воскресну, лишь дух животворный
пришлет дуновенье одно.
Весь мир обойди – не отыщешь
столь дивной нигде красоты.
Любимая, в зеркале только
увидишь подобную ты.
Без смуты времен не бывало –
так, слыхивал я, говорят.
Ты времени этого смута –
недаром повсюду твердят.

214
Коль гонишь меня, но являю
неповиновение я,
Прости, удалиться нет силы,
виной не строптивость моя.
Сноп нежных и страстных признаний
я в сердце влюбленном таю,
Но примешь и зернышко вряд ли,
жестокость я знаю твою.
Горения жертвою сердце
еще не бывало твое,
Мучений разбитого сердца
еще не знавало твое.
Тебя избегать не под силу,
для бегства нет мочи ногам,
Единое средство – терпенье:
ведь ты – и недуг и бальзам.
Порог Саади ты минуешь,
открыть не подумаешь дверь,
Но с сердцем его распроститься
вовеки не сможешь, поверь!

215
Как проходишь, красавица, мимо,
Взгляд чарующий свой подари нам!
Иль тебе не дозволит гордыня
Осчастливить друзей иногда?

Мир не видывал ранее лика,


Столь грозящего смутой великой.
Кипарис, столь пленяющий взоры,
Не взрастал средь садов никогда.

Кипарис хоть и статен, нет слова,


Лик прекрасный ему не дарован,
Лик же солнца встает без покрова
Льющих амбру кудрей – вот беда!

Живописец прославленный Чина!


Полюбуйся моею любимой!
Либо милую изобрази нам,
Либо живопись брось навсегда.

От рожденья вселенной такая


Красота не рождалась земная.
Не пойму я – ты гурия рая,
Пери ты, человечье дитя?

216
Хорошо на приволье весною!
Зачарована песнью речною,
Средь влюбленных, палимых тоскою,
Шествуй павою, радость моя!

Как покинуть сей мир доведется,


Вспять душа моя, знаю, вернется,
Если милая мне улыбнется,
У могилы моей проходя.

Коли бури в груди огневые –


Вы причиной, рубины живые!
В дар сулят тебе душу иные,
Саади славит песнью тебя.

217
Всего, что в мире нам дано,
милей подруги слово.
Что животворнее, чем весть
от друга дорогого!
Присутствовать и быть вдали –
кто слыхивал о том?
В толпе людской, но сердцем я
у берега другого.
Коль рядом ты, любовь моя,
не надобно свечи.
Где солнце светит, не ищу
светильника иного.
В луга бегут, в сады спешат
питомцы наших дней, –
Для просветленных луг и сад –
дом милой, нет второго!
С безмерной радостью тебе
я жизнь бы отдал в дар,
Да отвернешься от него,
от малого такого.

218
Ушла во гневе. О, когда ж
вернешься, примирясь?
Вернись! Мой недреманный взор
здесь, у замка дверного.
Мне сердце жжешь, душа моя,
как на огне ало́ й,
Дым над курильницей – мой вздох –
встает все вновь и снова.
Разлуки ночь – могила мне,
а утро без тебя –
Мне светопреставленья день,
нагрянувший сурово…
Душистой цепью черных кос
ты шею обвила,
Красе любимой ни к чему
топазы, право слово!
Свиданья с милою своей
все ждешь ты, Саади, –
Напрасно ждешь, ведь жертва ты
разлуки часа злого!

219
Весь город твой кров, если крова
в округе не нажил во всей.
Трущобу, где мрак непроглядный,
дворцом назови, не робей!
Бездомного, кто обладает
богатством единственным – Богом,
Звать нищим не вздумай. Такого
звать впору владыкой царей.
На Западе и на Востоке
муж Божий незваным не будет.
Куда б ни пришел он – с любовью
край Божий встречает гостей.
Кто в мире чуждается власти,
величья и злата не ищет, –
На каждой дороге встречает
одних лишь родных и друзей.
Незрячей души обладатель
к покою стремится вседневно –
Ждет горести муж просветленный,
покой обретая лишь в ней.

220
Влюбленному коль даровала
судьба лицезренье любимой,
Другие красавицы мира –
он скажет – дракона дурней.
Все, чем обладаешь, покинув,
покинь эту землю без страха.
За жизнь ли дрожать? Ведь наступит
смерть рано иль поздно за ней.
Булатом любови пронзенный!
Не должно тебе сокрушаться:
Блаженство нездешнее вечной
наградою будет твоей.
Сочти, Саади, что лишь сахар
из Дружеских рук обретаешь.
Отрады для Друга нам должно
искать, не награды своей.

221
Ко мне у друга снисхожденья нет.
Проведать друга? Изволенья нет.
Терпели мы, пока терпенье было, –
Что делать, коль уже терпенья нет!
Иль доброты в твоем краю не знают,
И верности обыкновенья нет?
Твердят: глаза сомкни, глядеть не должно,
Иначе от беды спасенья нет.
Поди, мудрец! Чтоб от судьбы укрыться,
Щита у смертных, без сомненья, нет.
Расстаться разве с головой бурлящей –
Иного средства усмиренья нет.
Как отступлю от твоего порога?
Отсель пути для избавленья нет.
Знай, лика твоего нежней, милее
На всем лице земли творенья нет.
Такой и в Парсе соли не вкушают,
И в Мисре сладостней варенья нет.
Велишь – простится Саади с душой,
Душа тебя не драгоценней, нет!

222
Ты ль это, прелестная пери,
иль юной луны появленье?
От всякой напасти укроюсь,
но где от тебя избавленье?
Лишь в сердце моем одиноком
ты, дивная, запечатлелась,
В нем места уже не осталось
для нового изображенья.
Слова осуждения слышу:
«Доколь за прекрасными гнаться!»
Но в плен уведенному где же,
скажите, от рабства спасенье?
Опутанный локонов цепью
о воле мечтал бы напрасно,
В смолу погруженный не скоро
дождался бы освобожденья.
Когда, кипарис, затмевая,
пройдет сребростанная пери,
Кто б, видя ее, не пленился? –
мертвец, заслуживший лишь тленья!

223
Пусть милой терплю поношенья –
как дань не платить восхищенья!
Не вправе ль красою гордиться
достойная превозношенья!
Что стать кипариса пред нею,
хоть славят его неустанно!
Он с виду высокий, но сердцем
не выдержит с нею сравненья.
О пери! тебя полюбивший
пред острым мечом не отступит,
Не дрогнет пред грозной стрелою
избравший тебе поклоненье.
Следы твоих ног поцелую
и пусть обезглавят за это.
Ты все существо мое разом
прими как раба подношенье!
Не жаль, Саади, достоянья
и жизни не жаль за свиданье:
Оно – величайшее благо,
та – малое вознагражденье.

224
О ветерок, близ двери друга промчавшийся, играя!
Ты, знать, летишь, благоуханный, из кущ отрадных рая.
Любой, в ком жар любви зажегся, недаром в степь и в чащу
Бежит, безумцам уподобясь и устали не зная.
На облик ненаглядной, вижу, твой взор упал однажды,
И вот, подобно мне, по свету ты носишься, блуждая.
Не выпущу я край одежды красавицы любимой,
Пусть целый мир меня поносит, пощаду забывая.
Твою красу видал, ни разу иной не видел в сердце,
Хоть память обо мне ты сразу отвергла, дорогая.
Шла много раз, но взора ни разу не дарила,
Ни разу не присел я, думы к тебе не устремляя.
Что делать, если не мириться с причудами твоими!
Челны всегда ль попутный ветер мчит, паруса вздувая?!
Краса, чьи речи слаще меда, ланиты – что тюльпаны,
Стан тополя, жасмина нежность, о пери молодая!
В кого, скажи, стрелу метнула и не попала сразу?
Свой меч над кем не заносила, на смерть не обрекая?
Что в сердце Саади сегодня начертано тобою,
Вовеки, знай, того не смоет судьбины воля злая.

225
Влекома ты иль нет любви мечтою,
Не отступлюсь я от любимой мною.
Ты в мыслях – что средь луга кипарис.
Нет, в теле душу я сравню с тобою.
Аркан для лова нужен ли тебе?
Довольно разлучить лицо с чадрою.
Лишь серебро плеча не прячь в бою,
И сладишь без меча с ордой любою.
Сердца врагов пронзают – что ж вокруг
Сердца друзей, пронзенные тобою?
Не диво, коль весь мир дивишь, – сама
В стекле, дивясь, любуешься собою.
Кто, в зеркале такой увидя лик,
Жесток не станет, возгордясь красою?
Не зря, Хотана мускусу под стать,
Стих Саади давно воспет молвою:
Звучит в нем имя сладкое твое,
Он оттого прославлен всей землею.

226
Подай мне, кравчий, цвета роз вино,
Певец, коснуться струн пора давно!
Прочь, ханжество! В тебе не вижу проку,
Битью стеклом о камень ты равно.
Разбито сердце. Доброе лишь имя
Утратить – мне иного не дано.
Пришла любовь, и разум легче ветра
Умчался вдаль. Так, видно, суждено.
Зачем, ханжа, коришь того, чье сердце
Любовью навсегда уязвлено!
Два мира облетит он, ты ж нахохлясь
Сидишь – занятье у тебя одно.
Я, полюбив, хирку отбросил сразу,
Свидание – в мечтах одно оно.
О Саади, живи одной любовью
И в двух мирах прославишься равно.

227
Когда любимая вновь придет,
Вся – лепесток, сердце чье – алмаз,
Вдруг станут розами все шипы
В благословенный тот день и час.

О ветер утра! Дозволь спросить:


День в полночь хочешь ли обратить?
Дай солнцу взоры нам ослепить –
Тому, что скрылось в шатре, смеясь.

Коль меч безжалостный занесет,


«Сражу влюбленных!» произнесет, –
Мгновенно тысяча их придет,
Подставить головы торопясь.

Пусть руку нежную обагрит


Моею кровью, не пощадит, –
Улыбку, может быть, подарит,
Сей жертвой новою насладясь.

228
Друзей заботливых дружный хор,
С влюбленным сердцем вступая в спор,
Рукав хватают мой, суд их скор:
«Край той одежды оставь тотчас!»

Влюбленных судят? Вот лучший суд:


Страданья тонущих не поймут
Те, кто в покое весь век живут,
На берегу морском приютясь.

Лишь мудрым мира постичь дано:


Меджнун терпенье отверг давно,
Верблюду место избрал одно,
Лейли стоянкой навек пленясь.

Рождает разум лишь думы те,


От коих сердце, знай, в маяте.
Покоя ищешь ты? В простоте
Живя, безумцем ты стань хоть раз!

Пока ступает стопа моя,


Тропу любови покину ль я?
Пусть разум тешит себя, твердя:
В напрасных муках живешь, томясь!

229
Во власти будешь картин и дум,
Каких не ведали Чин и Рум,
Коль с милой сядешь, очистив ум,
От двух вселенных освободясь.

Слова такие, сам рассуди,


Кто скажет, если не Саади:
Войдет родившееся в груди,
Из сердца в сердце переселясь.

230
Тысячекратно я любовь изгнать пытался,
Но дивный образ твой мне всякий раз являлся.
Я повесть о любви моей сокрыть хотел,
Но с желтизною щек тут пурпур роз смешался.
Куст розы мне предстал, покой и сон прогнал,
Цветка я не сорвал, а шип сто раз вонзался.
Сказал бы: жизнь мою рок завершил, меж тем
О встрече с милой сказ еще не исчерпался.
Твердящие «терпи!» Подобны вы тому,
Кто не согрев металл, его ковать бы взялся.
Клянусь, любимая, вдали очей твоих
Нигде, ни к чьей красе мой взор не устремлялся.
До встречи не считал я дней – ведь у меня
Разлуки горький день днем жизни не считался.
Как враждовала ты! Но дружбою клянусь –
Я с жалобой к друзьям прибегнуть не решался.
Вначале твой аркан страшил меня, затем
Так приручила ты – меча не устрашался!
Кто скажет: «Саади быть верным не рожден»?
Знай, верен, коль тебе он в верности поклялся.

231
Шлю вздохи днем и ночью неумолимой той,
Что год за годом даже не вспомнит облик мой.
Ни разу милосердный мне взор не подарила,
Грозящую лишь руку заносит день-деньской.
Мое похитив сердце, щадить не хочет душу –
В своем ты граде знался с жестокостью такой?
Куда бы ни воззрился, твой лик прекрасный вижу –
Кто верностью в сем мире сравнился бы со мной!
То ярый лев, то мошка в руках любви всесильной,
То сокол, то букашка в сетях разлуки злой.
Ты не дивись, коль бледен лицом и стон мой горек!
Любимую – с былинкой, меня сравни с горой.
Пусть горе причиняет горе одна былинка –
Сравняет гору вскоре с соломинкой одной.
О Саади, мечтанья порог целуй и только!
Увы, рукав свиданья не тронул ты рукой.

232
Кто равен тебе? Чью с твоей
красой небывалой сравню я?
Куда бы ни глянул, нигде
прелестней тебя не сыщу я.
Красой одеянья дивишь,
сокровища в сердце таишь,
Осанкой и станом манишь,
обличьем и словом чаруя.
Так светоч в глубокой ночи
несчетных влечет мотыльков.
Чей пир озаряешь, поверь,
счастливцем того назову я.
Что проку открыться тому,
кто боли не знает моей!
Живущему рядом с ручьем
как жажду свою опишу я?
Целебней воды не видал,
земли благодатней не знал,
В тебе животворный родник,
клад лучший земной обрету я.

233
Ты – райского утра восход,
нездешнего мира заря,
Свидания с милой зефир –
названий других не найду я.
Сокрою от всех, коль стопой
о камень любви оступлюсь.
Осудят: на этом пути
зачем головы не сложу я!
Две дружбы душа не хранит,
две сердце любви не вместит.
Коль жить для любимой готов,
себя позабудь! – говорю я.
Ты, милая, ныне меня
живою водой одари,
Но влагой очей окропи,
лишь только из жизни уйду я.
На все пожеланья свои
согласья не жди, Саади!
Коль милость не явит она,
то кто же? – тебя вопрошу я.

234
Красавица входит, мила и нежна,
В руке – для пирующих чаша вина.
Для пира веселого стан затянула,
Бурнус распахнула, на диво стройна.
Уста – что рубины, так перлы и сыплют,
Коса, что блестящий аркан, сплетена.
На родинки лика цветущего глянув,
Скажи – негритят породила луна!
Ей, словно царице, земля поклонится,
И небо ей служит во все времена.
Хоть солнце – владыка небес, с нею рядом
Стремянного доля ему суждена.
Любимой вовек Саади не коснется –
Стыдлив он, скромна и невинна она.

235
Каждым утром вихрь уносит розу прочь из сада,
Каждый вечер покидает соловья отрада.
Знай, беседовать привыкший с сыновьями века:
К уязвленьям горьким века притерпеться надо.
Из яйца едва птенец проглянет, – сокол смерти,
Словно голубя, склюет, чужда ему пощада.
Не привязывай же сердца ни к чему на свете!
Невозможна в этом мире без тревог услада.
На тюльпан взгляни: прекрасный в нем скрывают облик
Гиацинты – из душистых локонов ограда.
На земле нигде не видел я дворцов богатых,
Где б следов не оставляла буря иль осада.
Ах, обманчива безмерно жизнь земная наша!
Каждым утром в новый облик облачиться рада.
Не вчера ль ковром из маков, садом соловьиным
Ты являлась нам, и слуха, и очей награда?
Что же ныне обжигаешь тернием колючим,
Словно мугилана степь нашли мы вместо сада!
Мост под нами, нас ведет он в мир нездешний.
Строить дом на том мосту разумному не надо.
Саади, тебя пусть небо сахаром вскормило,
Чуждо милости, коль чашу вдруг подносит яда.

236
Ты ушла, и все ж поныне
ты передо мною,
Словно образ твой, искусной
созданный рукою.
Но бессильно воплотить
тебя воображенье;
Превосходишь все творенья
дивной красотою.
Не видал луны идущей,
пери без покрова –
Как же пери назову я,
как сравню с луною?
Или ангел ты небесный,
не творенье праха,
Смесь из мускуса и амбры,
не воды с землею?
Жалобы мои недаром
лишь одна ты слышишь,
Уязвленным быть могу я
ведь тобой одною.

237
С милой хижина любая –
райский сад, но горе
Без любимой, пусть несметный
клад перед тобою.
Коль по сердцу нет подруги
у тебя в объятьях,
Не утешится отрадой
сердце никакою.
Пусть глаза по ненаглядной
выплачу, тоскуя –
Хоть и дороги, сравнятся ль
очи с дорогою?
Добивался я любимой
не щадя усилий,
Да в усильях много ль проку,
коль гоним судьбою!
Саади, коль не дождался
ты свиданья с милой,
Проведешь часов немало,
к ней стремясь мечтою.

238
Нет, с любовью мы не думаем сражаться.
Нам ли с силою такою состязаться!
То ль впустить меня велишь, то ль выгнать прочь,
То ль убить, то ль обласкать – тебе решаться.
Стрелы мечешь, меч ли острый занесешь –
Щит отброшу, ведь спасенья не дождаться.
Помни, мудрый: коли в море твой корабль,
То ль с богатством, то ль с бедой тебе спознаться.
Тех, кто истинно влюблен, каков закон?
Сердцу, где живет одна, других чуждаться.
С милой рядом лику солнца не сиять,
Кипарису перед ней не красоваться.
На нее лишь глянь, поймешь – как Саади
Осужден и ты безумствам предаваться.
Сам угасну, как свеча, иль погасишь –
Путь один: искать спасенья не пытаться.

239
КАРАВАН
«Караван» Саади – самая знаменитая и ­любимая
из газелей Саади и одна из знаменитейших
­персидских газелей. Ее с детства знают наизусть в
Иране и в Таджикистане, и бессчетное количество
раз переводили на разные языки. Эта газель сох­
ранилась в нескольких версиях, в этой книге при-
водятся переводы двух – самой длинной и ­самой
короткой. В первой передан ритм оригинала.

Версия 1

О караван, замедли шаг,


покой души моей уходит,
Увозишь милую мою,
и сердце вслед за ней уходит.
Лукавя, мнил я вновь и вновь
от взоров утаить любовь,
Не скроешь рану, если кровь
из сердца, как ручей уходит.
Тоскуя, сплел я руки с ней,
расстался в тяжкой муке с ней,

240
А в грудь кинжал разлуки с ней
все глубже, все больней уходит!
Ушла, ушла упрямая,
блаженство унесла мое,
От горя весь как пламя я...
дым невозвратных дней уходит!
Хоть сердцем что гранит она,
хоть клятвы не хранит она,
В душе моей царит она…
А счастье все быстрей уходит!
Вернись, о милая краса,
тоскуют по тебе глаза,
Ведь от земли под небеса
мой зов, томя людей, уходит.
Молю, погонщик, погоди,
путь паланкину прегради,
Ведь жизнь уходит из груди,
за ней, отрадой дней, уходит!
Дух многих смертных покидал,
про это кто не рассуждал!
Я – душу сам свою видал:
она в простор степей уходит…
Шелка любимой шелестят,
а мне вкушать разлуки яд,

241
Следы мои что ищешь, брат?
За ней след жизни всей уходит!
Не сплю ночами до зари,
слов мудрости не говори.
Догнать бы, да из рук, смотри,
узда ведь все быстрей уходит!
Конь вязнет в глине! Ведь ручьем
и ночью слезы лью, и днем.
Та, вся тоска моя о ком,
кто тополя стройней, уходит.
Коль милой Саади пленен,
зачем, неверный, ропщет он?
Не удержу я сердца стон…
Покой души моей уходит!

242
243
Версия 2

Постой, о караван, с тобой уйдет покой души моей,


Увозишь милую мою и это сердце вместе с ней.
Хитря, лукавя, вновь и вновь пытался утаить любовь –
Не скрыть сердечной раны кровь, она струится, как ручей.
Один остался, одинок, от горькой муки изнемог,
А в грудь разлуки злой клинок
все глубже входит и больней.
Ушла упрямая, ушла, мое блаженство унесла,
Такой огонь во мне зажгла,
что виден, скажешь, дым костей.
Вернись, о милая краса, тоскуют по тебе глаза,
Уже восходит в небеса мой зов, терзающий людей.
О караванщик, погоди, путь паланкину прегради,
Ведь жизнь уходит из груди за ней, что тополя стройней!
Дух многих смертных покидал, про это кто не рассуждал,
А я глазами провожал, глядел вослед душе своей!
Наш Саади попал в полон, что ж сетует и ропщет он?
Удержишь разве сердца стон – ушел покой души моей!

244
Знать, ветер утренний принес
кудрей любимых аромат,
Коль сердце бедное мое
былые муки не томят.
Я знаю, счастье не уснет,
очей вовеки не сомкнет,
Коль стан ее хоть раз во сне
сожму я, радостью объят.
Сойдемся мы к лицу лицом
и жизнь захочет взять притом –
За друга душу положить
скажи, ужель не буду рад?
Я жизнь сладчайшую отдам,
хоть недостойный это дар,
Хоть без сомненья милый друг
достоин большего стократ.
То воля, впрочем, не моя,
решенье избирал не я –
Решит любимой приговор,
единый знак, единый взгляд.

245
Пускай безжалостной была,
пусть нет немилостям числа,
Рабом останусь – в ней одной
для сердца утешений клад.
В наш сокровенный уголок
чужой проникнуть бы не смог,
Лишь тот, кто истинный нам друг, –
не бремя, нет ему преград.
Не к цветнику душа бежит
и в сад весенний не спешит, –
Мечты о милой – мой цветник
и мой благоуханный сад.
Жестокая! Лишь по тебе
томится сердце Саади,
А ты смягчившись не шепнешь:
«Надежды бедного манят!..»
Коль воля такова твоя,
да буду обездолен я.
Ужель противиться дерзну?
Уста любимой так велят!

246
Любовь настигнет, право, сколь быстро ни беги.
В сеть угодишь, как сердце свое ни береги.
Вино запретно, знаю, но кто, скажи, поможет
Попавшему к нарциссам хмельным твоим в тиски?
Я жизнь отдам, чтоб другом хоть раз налюбоваться,
Пусть на красу другую не глянут впредь зрачки!
По милой боль, вонзившись, изгонит все другие –
Игла нужна, чтоб вышла заноза из ноги.
Идешь, смеясь, играя, и поглядеть не хочешь
На тех, что отовсюду глядят в плену тоски.
Не ведаешь нисколько, сколь нам покой неведом –
Лишь кто упал однажды, тот крикнет «помоги»!
На твой весьма походит стан стройный кипариса,
Да где же поступь милой, где плавные шаги?
Немалая угроза в очах твоих таится,
Беду сулят – мириться хмельному не с руки!
О Саади, союза не жди с желанным другом,
Пока не умалишься, желанью вопреки.

247
О нет, к тебе одной любовь, иной не захочу я,
С единой мыслью о тебе и днюю и ночую.
Твой завиток берет в полон несчетные сердца,
Не я один попал навек в ту петлю смоляную.
Скажу ль небрежно: «По тебе я не тоскую» – вмиг
Все двери, стены вкруг меня откликнутся: «Тоскую!»
Злословят и меня корят, но лишь до той поры,
Пока твою, мой свет, красу увидят неземную.
Вражду соперников терплю… Что делать! Знают все:
Кто ищет розы, тот сноси шипов повадку злую.
Что положить к ногам твоим достойнее тебя?
Отдать бы жизнь, да цену в ней найдешь ли ты большую!
Любовь твоя, о Саади, не тайна с давних пор,
Услышишь на любом углу молву о ней людскую.

248
Хорошо вдвоем влюбленным в глуби сада, где прохлада,
Со щекой щека, подальше от завистливого взгляда.
Хорошо с бесценным другом проходить цветущим лугом.
Сердца боль открыв любимой, обретешь бальзам от яда.
День счастливый послан долей –
счастьем упивайся вволю!
В сеть поймать его легко ли? Дорожить удачей надо.
Не бывать любви на свете, если б не краса девичья,
Соловью не петь, коль роза не цветет под сенью сада.
Бремя тяжкое на сердце от любви неразделенной.
Время сжалиться! Ужели ты моим мученьям рада?
Речи ласковой не жду я. На пути твоем паду я,
Проходя едва коснешься – для меня и то награда.
Кто не жил мечтою страстной,
век свой прожил понапрасну.
Плен любви желанней воли, и в самой тоске отрада.
У заветного порога жди без отдыха, без срока,
Час настанет, и любая пред тобой падет преграда.
Пусть безумствует влюбленный, не судите непреклонно,
О друзья, вам разве чужды состраданье и пощада?
Взором сердце похищает, словом к жизни возвращает,
Юной прелестью смущает, с ней, беспечной, нету сладу!
Саади существованье – о любви одной сказанье,
Вечно жить ему в звучанье упоительного лада.

249
Серебряный тополь, средь луга уходишь,
Неверная, как же без друга уходишь!
Такая ты въявь или снишься такой?
Как ладно, ступая упруго, уходишь!
Пугливые пери бегут от людей, –
Как пери мила, без испуга уходишь.
Коль зрелища ищешь, себя созерцай!
На лучшее разве, подруга, уходишь?
Летят за тобой мои думы. Страшусь –
От бурного этого круга уходишь.
В твоих я цепях, на кого же напасть,
Блистая кудрями-кольчугой уходишь?
Нигде от тебя не спасутся сердца –
Взяв город, напасть на округу уходишь.
Мил даже упрек твоих уст. О, зачем
От благословения друга уходишь!
Ступай же, пленительна поступь твоя,
Хоть друга обрекши недугу, уходишь.
С тобою и сердце и взор Саади.
О нет, не одна среди луга уходишь!

250
Неверна, непостоянна… Изнываю, это зная,
Лучше не ковать союза, чем потом ломать, играя.
Отчего – друзья пеняют – в дар тебе я сердце отдал!
А с тебя не спросят: прелесть отчего в тебе такая?
Нам грозя ханжа бормочет: эй, подальше от красавиц!
Понапрасну он хлопочет, наша мысль о том иная.
Подыми покров, чужому все равно тебя не видеть,
В малом зеркальце вместится ль красота твоя большая!
За кольцо дверей заветных не дает соперник взяться.
Разве нищим забрести мне в твой квартал, гроши сбирая!
Муки страсти, жизнь бродяги,
град насмешек, яд злоречья –
Все стерпеть готов, но тяжко жить, в разлуке изнывая.
Грезил я: придет подруга, скорби сердца расскажу я.
Что рассказывать? Ты входишь, и забыта боль былая.
Лучше вынести украдкой, погасить огонь докучный, –
Не увидели б соседи, что со мною дорогая.
Но гашу огонь напрасно, от завистников скрываясь:
Выдает лицо любимой, свет волшебный разливая.
Из твоих оков на волю Саади не станет рваться,
Знает он: оковы милой лучше воли, лучше рая.

251
Терпенье в сердце есть, иль никакого –
Ты все ж терпи, ведь средства нет иного!
В страну красавиц, мудрый, не ходи,
Нет выхода оттуда, право слово!
Мир издавна запомнил: где любовь,
Заказан путь для разума людского.
Ступай к другому крову, говорят...
Как быть, коль твоего нет лучше крова!
Сад обошел – не видел меж плодов
Пленительного, нежного такого.
Что поднесу я в дар? Вся жизнь моя
Того не стоит взора огневого.
Ты знаешь ли, кто смог познать любовь? –
Кто знать не знает мира остального!
Коль есть надежда встречи, Саади,
Не жаль и жизни, вновь скажу и снова.

252
Разлуки с милой горше – сказал ты – горя нет,
Но есть надежда встречи, печалиться не след.
Из глаз моих потокам весь мир залить под силу,
Что ж, под мои рыданья спит крепко целый свет!
На этом лике желтом ресницы киноварью
Напишут сами повесть моих злосчастных лет.
Судил отдавших сердце, и что же? Сердце отдал!
За грех такой и больших заслуживаю бед.
О ветер утра, если промчишься ненароком,
Славь милую, хоть двери закрыть дала обет.
Порой, тоскуя сердцем, в стенах я замыкаюсь,
Откроюсь людям – та же стена встает в ответ.
Души печальной тайну толпе не дам услышать,
Есть повесть, но для друга, а для чужих – запрет.
Всё у тебя во власти, и лишь меня ты ранить
Не в силах: меч опустишь, но где удара след?
Тот не бежит от жала, кто меда ищет; гору
Повергнет, кто любовью к своей Ширин согрет.
На кипарис походишь, но кипарис недвижен;
На свет луны, да только безмолвен лунный свет.

253
Пленясь тобою, сердце безумствует. Простишь ли?
Нет злата без порока и роз без терний нет.
Храни Господь ту статность живого кипариса!
Подобных свод небесный не видел с древних лет.
О Саади! – твердят мне, – живи меж роз весенних! –
Но я влюбился в розу, какой не видел свет.

254
Так милостив наш Бог, что уповать дерзаю
На милость, хоть и счет грехам своим теряю.
Кто дверь откроет нам, что Господом закрыта?
С мольбой пади, тебя, о друг мой, заклинаю!
Отвергнуть иль принять – на все Господня воля,
Другой перед тобой судьбы не различаю.
Когда раба простишь – главою вознесется,
Не то по горло быть в грехе, спастись не чаю.
Ты нас благоволил создать из горсти праха,
За это чудо как благодарить, не знаю.
Ты даровал мне дух, и разум дал, и веру,
Без них я та же пыль, что на пути взметаю.
Могу ль заслугами своими похвалиться?
Так мало послужил, что от стыда сгораю!
Тот день да не придет, как пред Твоим порогом
На милосердие надежду потеряю.
Спасенье даровать мне соизволь, владыка,
Ты видишь – в горести и страхе погибаю.
Прими как нищего у своего порога,
Средь приближенных быть, увы, не помышляю.

255
С владыкой встречу как вообразить могу я?
От слуха одного о Нем изнемогаю.
Вина такого дал мне в первый час творенья
Испить, что во хмелю поныне изнываю.
Умом сие постичь, о Саади, не можешь,
На путь безумия встать ныне призываю.

256
Краса жестокая, забывшая обеты!
Сегодня так-то ты хранишь любви заветы!
Молва меня к твоей сторонке привязала,
А лика твоего не вижу вовсе, где ты?
Не вижу сам себя, но говорит весь город
О том, что не достиг Маджнун Лейли воспетой.
Во сне прильнуть дерзнув к устам сладчайшим, утром
Лишь палец ощутишь укушенный во сне ты.
Как мчался, как ее искал я! Так за пташкой
Ребенок гонится, надеждою согретый.
Чтоб озаренные сердца пронзать на лове,
Бровей изогнутых добыла луки где ты?
Ступаешь павою, а если обернешься
И глянешь, – серны гор увижу все приметы.
Напрасно преступить предел Шираза мыслю, –
За круг, начертанный тобой, дороги нету.
С рукою дивной как сражусь? Хвалу воздам я
И выйду, выслушав сердитые ответы.
О Саади, ты впредь ее да не увидишь,
Коль глянешь на других, красу забывши эту.

257
Свободой от страстей душа когда одета,
О сластолюбии не скажешь: радость – это!
Знай, тысячу дверей мирским закроешь нуждам,
Одну лишь дверь открыв небес благому свету.
В божественную высь душа твоя умчится,
Из клюва алчности коль вырвешь птицу эту.
Увы, воздержностью Анки́ не обладаешь.
Ты – воробей в когтях у страсти, вспомни, где ты!
Так сильно ты своим обличьем зачарован,
Что к сути доступа тебе до смерти нету.
Сад дружбы для тебя взрастил одну травинку,
Ее ты розою сочти, расцветшей летом.
Не пожелал бы ты приобрести два мира,
Коль оценить бы мог наличную монету.
Мгновенье, для тебя прошедшее бесплодно,
Не выкупить, поверь, за половину света.
Коль так же проведешь остаток жизни бренной,
Не будет радостью она вовек согрета.

258
Скажи, что лучшее, чем жизнь, тебе досталось
За время то, когда ты жизнь растратил эту?
Плестись едва-едва с дремотной головою –
От каравана, знай, отставших всех примета.
Часы бесценные не трать, мой брат любезный,
Сего ты никогда не забывай завета!
Умей, как раковина, свой язык припрятать –
Жемчужину в свой час извлечь поможет это.
Недаром Саади всю жизнь вкушает горечь,
За то и славится стих сладостный поэта.

259
Я сердце обращу в железо! – Каждый день я
Так мыслил. Не было о милой помышленья.
А ныне в сердце – ты, твоим клянусь я сердцем!
Иль клятвы крепче пожелаешь приношенья?
Кто на уста твои взглянул, тех глухи уши
К благоразумному любому наставленью,
Особо у меня, кому с тобою встреча
Начертана была от первых дней творенья.
Хотя б на миг один откинь покров постылый,
Мне, истомленному, дай миг отдохновенья!
Нет, мать-вселенная не столь стара, гляжу я,
Коль породить могла столь дивное творенье.
Не сыпала бы соль сладчайшая из сладких –
Фархада раны, верь, познали б облегченье.
О, если б стать я мог хоть пылью придорожной,
Чтобы твоею мог быть осчастливлен тенью!
Что делать пленнику владыки остается,
Коль душу, сердце, жизнь не посвятить служенью!
О Саади, пора минула доброй славы,
Настал теперь черед влюбленности горенью!

260
О ты, с очами чьими ничьи, знай, не сравнятся!
Твоим очам и лани степной глаза дивятся.
В моих глазах не ты ли, и все ж от глаз сокрыта,
Хоть вечно ищут, вечно узреть тебя стремятся.
Глаза лишь устремляю на облик несравненный,
Сто родников горючих из глаз моих струятся.
Глаза мои замкнули крутыми завитками.
От них, с ума сводящих, скажи, куда деваться?
Не я ли, как светильник, все ночи в ожиданье –
Светильник мой и око ужель не возвратятся?
И очи те, и ушки, и шея та, и плечи,
И те уста от глаза дурного да хранятся!
Луну зовут прекрасной, и все же ей возможно ль
С бровями теми, с теми очами состязаться?
Глазам его нет счета, все ж негру ночи нечем
Пред черными очами твоими похваляться.
Очами я твоими клянусь – два ока только
У Саади, жемчужин же тысячи струятся.

261
Прелестный, нежный друг, душа моя!
Любима всеми ты, люблю и я.
Всем любо милым ликом любоваться,
Обычай сей пошел не от меня.
Твердишь: воздержным должно быть, отвечу:
Ты прав. Быть может, Божья мысль сия.
Но если скажешь: чуждо мне желанье,
Тому поверить я пытался б зря.
Любовь, ты скажешь, грех, но согрешили
Адам и Ева первые, не я.
Попал в аркан красы – мне что за дело,
Кто хвалит, порицает кто меня!
Грудь в ранах. Где же ты, рука любимой?
Бальзам ценней сыщу ли для себя?
Ходи по кругу, кравчий, с полной чашей!
Пример благой – свод неба для тебя.
Коль знаем, что не стоит мир печали, –
Собравшись, дух порадуем друзья!
Днем дорожите, завтра на́ день меньше
Вновь станет дней оставшихся семья.
О Саади, чего ты ждешь от мира?
На дом сей бренный уповать нельзя.

262
Как сладко любоваться двух любящих картиной
При утреннем зефире и трели соловьиной!
Отрадный час для друга, с кем милая подруга –
От недругов подальше, от шумного их круга!
Завистникам какого довольно воздаянья?
Лишь глянуть на влюбленных в блаженный час свиданья:
В одном орешке, скажешь, два зернышка счастливых,
Над воротом единым две головы красивых.
Прекрасные мгновенья! Всю жизнь им будем рады.
Скажи, лишать разумно ль себя такой услады?
Коль знаешь: гнать отару, друг, не твое призванье,
Решись овец оставить волкам на растерзанье.
Веселье риндов больше люблю я, право слово,
Чем кислые реченья – дар постника сухого.
И близкий, и далекий, и знаемый, и чуждый
Пусть обо мне судачат без устали – нет нужды!
Уста любимой столько блаженства обещают,
Что мудрость у мудрейших мгновенно похищают.
Все то, что почерпнул я доныне от ученых,
Средь забияк забыл я бесстрашных, искушенных –
Те Саади излечат, страдающего друга,
Врачи, увы, бессильны избавить от недуга.

263
За жизнь свою нисколько не страшись,
Не то любовью к милой не хвались:
Твой врач – причина твоего недуга.
Бальзама просишь у кого? Очнись!
Коль голова в аркан попала к милой –
Куда влечет, покорно устремись.
Плененному как быть в руках владыки?
Веленьям царским молча покорись.
С тобой в разлуке все терпенье сердца
Иссякло – видеть большее не тщись.
Час розам расцвести, друзья, дозвольте ж
Ста песням соловьиным разнестись.
Все возраженья, те, что ум приводит,
Любовь коль опровергнет – не дивись,
Настигнут ведь не ты один стрелою,
Не извлеченной после, оглянись!
Стенаешь, как младенец, что недуга
Открыть не может своего. Смирись!

264
Речь о любви, смотри, вести не вздумай.
Завел – явить деяньями решись!
Муж разума коль берега не видит,
Не бросится ведь в воду, согласись.
О Саади, за миг один без милой
Два мира коль предложат – откажись!

265
Богач, живущий рядом с бедняком!
Не твой ли долг заботиться о нем?
А ты, красой богатая, не вспомнишь,
Увы, о друге страждущем своем.
Что, впрямь, тебе до гибели влюбленных!
Разишь, а те всё множатся числом.
Прочь как чужого не гони – друг верный
Не ближе ль, чем иной в роду твоем?
Того я ринда славлю, кто без страха
Стал, друга возлюбив, себе врагом.
Из сладких уст ответ услышишь горький –
И мед у них, и жало есть при том.
Ты, Саади, не видел, знать, влюбленных,
Склонившихся покорно под мечом, –
Не то что мы с тобой, рабы корысти, –
Те, мир презрев, с сумою ходят в нем.

266
267
Если мне сердце однажды
ранит жестокость твоя,
Страсти аркан не замедля
к миру принудит меня.
Ждал я рассвета в разлуке –
Как не отчаяться было!
Долгую ночь разве стерпит
пленник, тоскуя, любя?
Если в пожаре любови
сердце сгорает – не диво.
Что говорить уж о воске –
сталь исчезает, горя!
Стан твой и статный, и тонкий,
плавную поступь завидя,
Съежатся вдруг кипарисы,
завистью сердце томя.
Кто бы ко мне ни стучался,
дверь никому не открою,
Разве что некто от милой
явится, весть принося.

268
Если принять поклоненье
ты соизволишь, склонюсь я,
Как пред кумиром язычник,
жарко молитву творя.
О Саади, хоть однажды
ей твое пенье б услышать!
Пламень любви исторгает
сладостный стих у тебя.

269
Гром соловьиный на рассвете грянет,
Тот не услышит, кто позднее встанет.
Посыплются дождем красавиц стрелы,
Влюбленного щитом тут сердце станет.
Любимые влюбленных убивают.
Кто жив – спасайся, бедствие нагрянет!
«Прекрасное лицо – угроза миру» –
Тому скажи, кто все поймет, лишь глянет.
Тот, право, не сочтется человеком,
Чьих ног колючка никогда не ранит.
Пусть хмурятся, слов горьких не жалеют –
Яд сладких уст, как сахар, нас притянет.
От бед укрыться ищет осторожный,
Влюбленного, поверь, иное манит.
Не в силах Саади спасаться бегством!
Влюбленный сокол вмиг бескрылым станет.

270
Где пожелаешь, властвуй,
везде сердца пленяешь.
В плену прекрасной, сердце,
ты счастье обретаешь.
Нет входа в замок, все же
на смерть пойду без дрожи,
Хоть знаю: кровь влюбленных
без страха проливаешь.
Удел мой не тревожит
тебя. Что раб твой может,
Коль без причины губишь
и без вины сжигаешь!
Лицо твое и кудри
я описать не в силах,
Но зеркало расскажет,
что равных ты не знаешь.
Друг, верно алой розы
не видел ты средь сада,
Коль прелесть аргавана
столь рьяно воспеваешь.

271
Страшился я: меня ты
покинешь, дорогая
Но ты не та, что зрима, –
ты в сердце пребываешь.
Неси мне, ветер ранний,
известье о свиданье!
Вей, ветерок! Ты в сердце
надежду воскрешаешь.
Так хороша, что зренью,
сказал бы, недоступна.
Так мал я, что глазами,
увы, не различаешь.
Коль с юными пируешь –
и я помолодею,
Я тоже риндом стану,
коль ты повелеваешь.
О Саади, отбрось же
хирку, красой любуясь!
Ринд в рубище суфийском?
Такого отвергаешь.

272
Мой друг, шутить не должно:
все на тебя взирают,
Чужие и родные –
все дружно созерцают.
Нет никого, кто втайне
тобой не любовался,
Я тоже совершаю,
что прочие свершают.
Те зрячими сочтутся,
кто ласковые взоры
Тебе дарят, иных же
слепцами называют.
Обрядами кто занят,
заботами мирскими,
Не прелестью твоею, –
без толку изнывают.
Щедрей, о виночерпий,
ковш бедняка наполни!
Став глиною гончарной,
не все ли исчезают?

273
Красы твоей не зревший,
скажи, что в мире видел?
Тех жаль мне, что бесплодно
век краткий расточают.
Смотри, что натворила!
Влюбленные, толпою
Со всех сторон сбегаясь,
о милости взывают.
Являешься, и люди
готовы в пляс пуститься,
Едва уйдешь – от горя
одежды раздирают.
О Саади, не губит
тебя любви жестокость.
За дверью сядем, если
из дома выгоняют.

274
Вставай, с хламидой синей
не время ль распрощаться?
Что набожность, коль впору
ей ханжеством назваться!
Всечасно поклоняться
спешат кумирам новым.
Прославь единобожье,
дай идолам сломаться!
Ты, сердце, призываешь
пить с юношами рядом.
Вам, дети, пить осадок
у старца обучаться.
Из тесной клети этой
душа зовет в приволье.
На сладкий зов зефира
пора в луга помчаться!
Смекни же, друг разумный,
спеши же, сердцем юный!
Кто знает, суждено ли
подобных дней дождаться?

275
В саду, где тополь пляшет,
зеленой шапкой машет,
Наш тополь среброногий,
готовься в пляс пускаться!
Любимая отрада,
души покой!... Нет, полно,
Не назову покоем.
С покоем час расстаться.
Терпенье, разум, вера –
все отнято любовью.
Где встал шатер владыки,
там черни разбегаться.
Пусть молния грозится,
пусть ливень слез струится,
Иссохший знает – веткам
сырым не разгораться.
Кто Саади осудит,
коль здесь он жертвой будет?
Скупишься, суфий! Дай нам,
за чашу, кравчий, взяться.

276
Мы, сидя с любимой вдвоем,
без вешнего сада спокойны.
Весна ли, осенний ли вихрь
влетит за ограду – спокойны.
Коль ты, что как тополь стройна,
в дар ныне судьбою дана,
В укромном углу мы с тобой,
о сердца отрада, спокойны.
Немало утех и услад
пусть нам оба мира сулят,
Меж нами лишь мир будь и лад –
довольны мы, рады, спокойны.
Тюльпан своего цветника,
садовник, другим подари.
Без этого, право, мы с ней,
сердечной усладой, спокойны.
Пусть волны вздымает до туч
корабль, на своем берегу
К покою и радости мы
не знаем преграды, спокойны.

277
Немало трудов понесли,
на свете покоя ища.
Покой перестали искать –
и снова мы рады, спокойны.
Трясется богач над казной,
одни, Саади, мы с тобой,
Хоть слышим – разбойник готов
напасть из засады – спокойны.

278
Пришла пора бессилья,
мощь прежнюю теряю,
Былого красноречья
в устах не обретаю.
Дохнул осенний ветер,
и всю красу мгновенно
Куст розы огнецветной
утратил, примечаю.
Блажен, кому послушны
слабеющие ноги.
Себя ступать без страха
напрасно обучаю.
А коль придет охота
заплакать мне – Бог видит:
Поток неистощимый
слез горьких проливаю.
Дарить мне должно миру
благоуханье мысли.
И вот, под стать ало́ ю,
себя весь век сжигаю.

279
Всё Саади богатство –
лишь сладостное слово.
Его оставит – что же
с собой возьмет, не знаю!

280
О милая, душа моя,
подруга, мною чтимая!
Знай, всем деяниям моим
ты судия, любимая.
Не знай печали и забот,
не ведай огорчений,
Отрадой сердца и души
пребудь, от зла хранимая.
Хоть сотни нанесла обид,
перенесу покорно:
Я верю, затаилась в них
любовь неистощимая.
Не знаю, в существе твоем
что краше и милее –
Ты от макушки вся до пят –
краса неповторимая.
Целую прах у ног твоих,
а небо восклицает:
Достойна зависти и пыль,
той ножкою гонимая!

281
Страдающему сердцу пусть
наносишь ран немало,
Сама бальзам, отрада ты,
с другими несравнимая.
Пройдешь – и верный, и гяур
любуются тобою:
Ты вся – кибла́, ты вся – кумир,
святыня, всеми чтимая.
Достоин, знай, не каждый взор
тобою любоваться.
Лишь оградись, призвав Творца,
и ты – краса незримая.
Кто б черноокую догнал,
душистую поймал бы?
Ты, лани мускусной под стать,
бежишь, неоценимая!
В степи арканом, Саади
пусть лев свирепый схвачен,
Аркан тот в силах ли схватить
тебя, неуловимая?

282
Сколь счастлив пленительный край,
где той ненаглядной селенье!
Там грустного сердца покой,
усталой души исцеленье.
Лишь там оживает душа –
краса шаловливая там.
Я здесь вдалеке от нее –
бездушное изображенье.
Здесь телу больному страдать,
там сердцу дано расцветать,
Здесь – небо, но встречу лишь там
летучей звезды появленье.
О веющий тихо зефир!
коль благоуханье несешь,
Промчись над Ширазом, даруй
подруге моей дуновенье.
Кто сердцу здесь друг моему?
Боль сердца открою кому?
Лишь там я утешусь, где друг
услышит мои злоключенья.

283
Для зрелища сердцу сему
в луга устремляться к чему?
Нет большей отрады ему,
чем той красоты лицезренье.
В трущобе сей, сам посуди,
что делать тебе, Саади?
В путь время сбираться, туда,
где духом свободных стеченье.

284
Что шествует тополь, слыхал? –
Взгляни, коль не видел такого,
Иль сосенку с шеей такой,
что вся серебро, право слово!
Высок ее рост, но не той,
что мнится иным, высотой,
Какая одна лишь видна
для внешнего взора, слепого.
Вокруг все уснуло давно,
полуночный час миновал,
Лишь мне да созвездью Плеяд
сна, видно не видеть ночного.
В сем мире, где ты рождена,
коснется ли глаз моих сон?
Любовь не под стать голове,
что ищет подушки готовой.
На лица красавиц глядеть
– мне скажут – безверия путь!
Как быть, коль таков для меня
путь веры, не знаю иного!

285
О люди, не время ль пришло
нам город покинуть теперь?
Весна ведь уже на дворе,
пора фарвардина благого!
Луга в эту пору – что рай,
ты взорам явись хоть на миг,
Чтоб люди воскликнули все:
вот гурия рая земного!
Как много во славу твою
ни скажем восторженных слов,
Ни слова не скажем, хоть их
твердили бы снова и снова.
Что с сердцем твоим, Саади,
творила та чудо-рука,
Знай, голубь того не сносил
от сокола – чуда степного.
Нет, больше газели слагать
не стану я – полчища мух
Меня одолели совсем,
настолько ведь сладостно слово!

286
Зачем, лисичка, ты на месте
своем не усидела?
Со львом схватившись, обрела ты
не то, чего хотела.
Злой недруг недругу вовеки
того не пожелает,
Что неразумный, покорившись
страстям, сжигает смело.
Зачем винить чужую руку
тому, кто замахнулся
Так, что пощечина ему же
лицо сама огрела.
И вор, в ночи прибитый стражем,
напрасно негодует:
Не кто иной – своя же кара
настичь его успела.
Глупец, ковер царя искавший,
и жизнь за то отдавший!
Для сна пренебрегать циновкой –
разумное ли дело?

287
Иметь очей незрячих пару,
и то не лучше разве,
Чем око, что свою ошибку
увидеть не сумело?
Путь, солнце, глаз, что видит яму,
затем даются людям,
Чтоб под ноги глядеть, коль скоро
шагать нужда приспела.
А кто, в руке держа светильник,
бредет по бездорожью,
Пусть упадет – сей безрассудный
наказан ведь за дело.
Но бессердечному тирану
его конец поведай,
Чтоб впредь копать народу яму
рука его не смела.
О Саади, словам правдивым
коль внемлешь слухом сердца,
Твори сначала волю Божью,
А там – свою всецело.

288
Знай, красавицы злые порой
милосердны бывают тоже.
Те царицы нежнейшей красы,
что, примчавшись на ловлю свою,
Ноги вяжут добыче, порой
на простор отпускают тоже.
Я изранен, взгляни на меня!
Благодетели, если добры,
Сыплют золото, жизнь отдают,
да и благословляют тоже.
Не судите, коль сердцу давно
чтить прекрасные лица дано –
В вашем городе, чудится мне,
день за днем согрешают тоже.
Осчастливить коль хочешь, даруй
этих сладостных уст поцелуй –
Ведь не только даруют его –
и за цену сбывают тоже.
Ах, китайского племени дочь!
Согрешить ты, сдается, не прочь.

289
Добродетелью славные – те
без греха не бывают тоже.
Не беда коли имя мое
упомянешь небрежно порой.
Властелины, и те бедняка
невзначай поминают тоже.
Если ж ты луноликой забыт,
тем не будь уязвлен, Саади!
Что нас помнить! Разок вспомянув,
в тот же миг забывают тоже.

290
О если б, краса дорогая,
что прежде сразила меня,
Ты, вновь проскользнув, ароматом,
своим воскресила меня!
Покинула друга, тебя же
друг верный покинуть не в силах.
Как быть? Не свинцом, не железом
судьба сотворила меня.
Тебя лишь ищу я, покуда
могу подниматься и падать,
Тебя призываю, дыханья
коль грудь не лишила меня.
Устам же дай слиться с моими,
пока не увидел воочью:
Рука гончара беспощадно
в кувшин обратила меня.
Зачем на меня одного ты
обрушила бремя разлуки?
Чоуганом, как мяч, одного лишь
ты разве схватила меня?

291
Немало красавиц я видел,
немало прославил их, ты же
Сверкнула такой красотою,
что вдруг ослепила меня.
Вчера говорила: нисколько
по мне Саади не тоскует!
Не знаешь, я с жизнью расстаться
готов, полонила меня!

292
ФРАГМЕНТЫ


Пусть наделен ты хваткой львиной и силою слона,
По мне все лучше мир и дружба, чем злоба и война.
Клянусь я мужеством, не стоит над всей землею власть
Того, чтоб крови человека хоть капля пролилась.
Враг просит мира – соглашайся, не будь враждой палим,
Но если враг пойдет войною, не отступай пред ним.
Иди на бой без колебаний, коль до войны дошло, –
Являя милосердье злому, свершишь большое зло.

293
Мне комочек глины ароматной
Милая вручила на прощанье.
«Мускус ты, – спросил я, – или амбра?
Как твое пьянит благоуханье!»
Он в ответ: «Родясь ничтожной глиной,
Я весенней розы пил дыханье.
Аромат любимой источаю,
Хоть, как прежде, глина мне названье».

294
295
Дети Адама

Весь воедино связан род людской,


Ведь сотворен из сущности одной.
Одна частица коль беду познает,
Все прочие частицы боль пронзает.
Коль ты другим не можешь сострадать,
Тебя не должно человеком звать.

296
297
Познанья первые добыв ценой старанья,
Однако из того, что надобно для знанья,
Не одолев еще одной из ста частей,
Уж новых ищешь ты по алчности своей.
Законы доброты, достоинства, приличья
Усвой, а без того ты – зверь в людском обличье.

298
Все улыбались в час, когда, невинный,
Родился ты и плачем заливался.
Так жизнь пройди, чтоб в час твоей кончины
Все плакали, а ты бы улыбался.

299
Ночь, и любимая, свеча, вино и сласти…
Свиданья с милой час, желанней есть ли счастье?
Но восседать притом должна ты как царица,
А я – служить как раб, твоей покорен власти…

300
ДЖАЛАЛ АД-ДИН
РУМИ
ДЖАЛАЛ АД-ДИН РУМИ
Джалал ад-Дин Руми (ум. 1273) – еще одна
з­ везда на небосклоне персидской поэзии. Боль-
шую часть своей жизни он в прожил в Руме – так
­тогда ­называли Малую Азию, теперешнюю Турцию.
­Отсюда и прозвание Руми. Но иранцы чаще зовут
его ­Маулана – наш господин или Маулави – учитель.
Руми – поэт, философ и мистик, уже при ­жизни
был окружен глубочайшим почитанием, влияние
его творчества на духовную и литературную жизнь
исламских стран было огромным. В начале XIX века
его стихи стали переводить на европейские языки,
и они очень быстро завоевали любовь читателей.
Любовь к нему не иссякает и в наши дни. Сейчас
Руми всемирно известен, его произведения иссле-
дуют и переводят ученые разных стран, и посто-
янно появляются новые переводы – и поэтические,
и научные.
В нескольких поэтических строках Руми умел
­п ередать и сложную философскую мысль, и
­глубокий духовный опыт. Здесь славный поэт и
­суфийский учитель представлен введением в его
знаменитую «Поэму смыслов», или, как принято
это переводить, – «Поэму о скрытом смысле». Руми
­написал ее для своих учеников.
Это введение называют «Песней тростника» или
«Песней свирели» – по-персидски и тростник, и сде-
ланная из него свирель называются одним словом:
най. Тростник, из которого сделана свирель, плачет
о разлуке со своим корнем – душа человека плачет
о разлуке со своей духовной Родиной – незримым
Божественным миром.

303
ПЕСНЯ ТРОСТНИКА

Послушай тростника щемящий стон,


Как на разлуку жалуется он:
С тех пор, как срезан в чаще, не смолкаю,
Рыдать мужчин и женщин обрекаю.
Вдали от корня всякому невмочь,
К свиданью станешь рваться день и ночь.
Мне, видно, грудь пронзило расставанье,
Чтоб мог излить влюбленного страданье.
В несчетных я собраниях бывал,
Счастливым и несчастным я певал.
По-своему поняв, стал другом каждый,
Да не постиг, какой томим я жаждой.
Суть песни разгадать немудрено,
Да силы зренью, слуху не дано.
Меж телом и душой препоны нету,
Да зрящей свет души бессонной нету.
Не ветер, нет, огонь – свирели стон.
Да сгинет, кто огня того лишен!

304
Сказал бы, в тростнике любви горенье,
В вине, сказал бы ты, любви кипенье.
Друг верный разлученного, тростник,
Ты в сердце тайной дверцею проник.
Где яд и где бальзам под стать свирели!
Где друг навеки нам под стать свирели!
Прошли в страданьях тяжких наши дни,
Что дни! Скажи – палящие огни.
Пусть наша жизнь уходит быстротечно,
Лишь ты, чистейший свет, сияй нам вечно!
Кит влагой не насытится вовек,
Дня не ловивший, вечера избег.
Речь зрелых не постичь сердцам незрелым,
Ах, тщетны речи, положи предел им!
Сбрось путы, сын, свободен будь душой,
Доколе злату властвовать тобой!
Кто, мудрый, море влить в кувшин стремится?
Дневной лишь в нем запас воды вместится.
Коль раковина не напоена,
Не вырастит жемчужины она.
Взор алчный не насытится вовеки.
Все злое, что гнездится в человеке,
Всевластная любовь одна сметет,
Коль ворот свой безумец разорвет.

305
Да славится любовь, отрада наша,
Недугов исцелительная чаша,
Расторгшая для нас гордыни плен,
Спаситель, наш Платон и наш Гален!
Прах к небу вознесет любви дыханье,
Кряж горный сотрясет любви воззванье.
Любовь не той ли молнией была,
Что на Синае Моисея жгла?
С возлюбленным коль в лад уста запели,
Песнь вещую споешь ты в лад свирели.
Коль другу твой язык невнятен, знай –
Ты нищ, хоть сотней трелей обладай.
Не слышно соловья порой мороза,
Сад облетит – твоя увянет роза.
Любимая, любимый – только сон,
Лишь милой жить. Тот умер, кто влюблен.
Коль ясный лик любови отвратится,
Недужен ты, бескрылая ты птица.
Где разум мой? Следа рассудка нет,
Коль мне в пути не светит милой свет.
Что в сердце – извлечет любви веленье:
Как зеркалу отринуть отраженье!
Не отражает сердце оттого,
Что давняя не стерта ржа с него.

306
ХАФИЗ
ХАФИЗ

Газели Шамс ад-Дина Хафиза Ширази


(1390-1391) знают наизусть во всех стра-
нах, где ­читают по-персидски. Ему дали
прозвание «Язык ­сокрытого» и «Толкователь
тайн» (­имеются в виду, конечно, сокровен-
ные ­тайны иного мира, недоступные про-
стым ­смертным), легенда повествует о Боже-
ственном происхождении его поэтического
дара. Его ­стихи ­всегда таят в себе загадку, и
до сих пор не ­утихают споры – о чем же пи-
сал Хафиз? О  ­любви, ­красоте и вине? Или
это суфийские стихи и надо понимать их ал-
легорически – как о любви к Богу? А может
быть, он просто ­воспевает своего покровите-
ля? Или все ­сразу? Что такое вино, которое
не устает воспевать поэт? То вино, о котором
писал Фирдоуси (стр. 62)? Реальный напи-
ток или аллегоричес­кий – вино мистического
знания? Что оно приносит – ­свободу, поэти-
ческое вдохновение, мистичес­кое открове-
ние? Что хотел сказал ­Хафиз своими строка-
ми, ­которые ­сравнивают с «переливающимся

309
перламутром»? Много­гранность стихов Хафи-
за такова, что каждый может истолковать его
строки ­применительно к себе. Книгу Хафиза
раскрывают, чтобы ­узнать свое будущее или
получить ответ на животрепещущий вопрос –
«гадание по Хафизу» широко распространено и
в наше время.
О газели Хафиза обломали зубы многие
­переводчики. Передать все «­перламутровые
переливы» его стихов невозможно, ­каждый
­выбирает что-то свое. Надеюсь, что
­приведенные здесь переводы дадут пред-
ставление о том, какими «играми логоса»
­наслаждались читатели Хафиза.
В некоторых примечаниях ­использованы
толкования персидских комментаторов,
­объясняющие трудные для понимания образы
Хафиза.
А те, кто захочет побольше узнать о ­газелях
Хафиза, могут заглянуть в библиографию
в конце книги.

310
О виночерпий, мой фиал наполни влагой винной!
Казалось легкою любовь, но мук пришли причины.
В мечтах о раннем ветерке сердца изныли – в том
Вы, кудри мускусные, вы, душистые, повинны!
В покоях милой как покой найду, коль что ни час
Звон колокольчика звучит: готовьте паланкины!
Вином свой коврик обагри, коль старец-маг велит:
Знакомы восходящим ввысь стоянок всех глубины,
Ночная темь, и грохот волн, и злой водоворот…
Беспечным вам на берегу как наши знать кручины!
Я своеволием себя бесчестию обрек –
Сокрою ль тайну, что для всех
предмет беседы длинной?!
Коль ждешь свидания, уйти не помышляй, Хафиз,
Близка награда. Мир забудь, живи мечтой единой.

311
Благоразумье где же, и ты, беспутный, где?
Дорогу между ними осилить не тебе.
Наскучили мне кельи, хиркá давно приелась,
Где магов дом? Прозрачность вина узреть бы мне!
Что риндам до угрюмых отшельников! Желаю
Не проповеди постной – рубаба внять струне.
Что в ясном лике вашем враждебный взор откроет?
Что ведает огарок о солнечном луче?
Прах вашего порога стал наших глаз сурьмою,
Где лучшую отраду найдем, в какой земле?
Плод круглый подбородка зовет, но видишь ямку?
Куда несешься, сердце? Не страшно ли тебе?
О где ты, день свиданья, тот день благословенный,
Тех взоров, слов дразнящих очарованье где?
Мой друг, отдохновенья велишь искать Хафизу?
Где отдых! Что терпенье! Кто думает о сне!

312
313
«Ширазская тюрчанка» – из знаменитейших газелей
­Хафиза, да и всей персидской поэзии. С ней ­связана
­легенда, широко известная в Иране: когда Тимур
­(Тамерлан) захватил родные края Хафиза, он призвал к
себе состарившегося и обедневшего поэта и ­воскликнул:
«Я мечом захватил большую часть обитаемой ­земли и
разрушил тысячи городов и селений, чтобы ­процветали
мои стольные города Самарканд и Бухара, а ты, ­нищий,
продаешь их за одну индийскую родинку!» ­Хафиз
­ответил: «Вот от этой расточительности я и дошел до
­такого ­состояния!»

Будь сердце принято мое Ширазскою тюрчанкой тою,


За мушку хиндскую не жаль и Самарканда с Бухарою!

До края, виночерпий, лей – в раю не сыщешь ты, ей-ей,


Ни Рукнабада берегов, ни Мусаллийских роз весною.

Беда! Напал на город мой смуглянок шаловливый рой,


Сердец терпенье унесли, как тюрк добычу мчит с собою.

У милой, ведаю, нужды в любви незрелой нашей нет,


Ничто румяна и сурьма пред той пленительной красою.

Йусуфа юный лик узрел и разом я уразумел –


Любовь рассорит Зулейху с ее невинностью былою.

Друг, поучению внимай! Коль юноша разумен, знай,


Милей души ему совет, внушенный старостью благою.

Бранит красавица, но я, клянусь, той милостью пленен –


Пристали сахарным устам реченья с едкостью такою.

Газель как жемчуг нанизал… О пой, не умолкай, Хафиз,


И небо стих отрадный твой осыплет звездною росою.

314
Со следующей газелью связана красивая легенда.
В XVII веке в Индии правил самый жесткий и нетер-
пимый приверженец внешних правил и норм ислама
из династии Великих Моголов падишах Аурангзеб.
Он запретил в Дели любые увеселения, в том числе
­музыку, танцы и пение, велел утопить в море всех
таваиф  – индийских куртизанок. «А в те времена
проживал в  Дели шейх Калимуллах Джаханабади. И
каждый день мимо него проходила одна очень краси-
вая юная таваиф. Стоило ей появиться, как шейх от-
рывался от своих благочестивых занятий, а девушка
молча складывала руки в приветственном жесте и шла
своей дорогой. На сей раз против обыкновения она за-
говорила:
– Примите прощальный поклон вашей рабы, –
­молвила она.
Догадавшись, о чем речь, шейх произнес:
– Пусть твои товарки запомнят бейт Хафиза…» –
и  научил их бейту:

Где добрая слава, туда заказан нам путь навсегда,


Не рад? – измениться судьбе вели,
коль язык твой посмеет*.

«Как поведут вас к морю, – продолжал шейх, – ­громко


запевайте эти слова.
Таваиф послушались шейха и когда их ­повели
к морю, запели эти слова с невыразимой мукой и
­страстью. У всех, кто их слышал, сердца облива-
лись кровью. ­Коснулось их пение и слуха Аурангзеба.
­Императора охватила тревога, все его существо испы-
тало ­неизъяснимое волнение. И повелел он отменить
приказ» (подробнее – в книге Н.И. Пригариной «Мир
­поэта – мир поэзии» [Пригарина 2012]).
*Бейт цитируется здесь по переводу Бану.

315
Я сердце теряю. Услышь коль сердце твое пламенеет.
Беда мне! Ведь тайной моей
теперь целый мир завладеет.
В суденышке утлом плывем. О ветер попутный, подуй!
Кто знает, быть может, для нас
лик милый опять заалеет.
Ах, ласка судеб неверна, всё сказка лишь, сказка одна!
Блажен, кто добро сотворит,
от сердца друзей пожалеет.
Ты, щедрый, великий душой!
За день благоденствия свой
Разок осчастливь бедняка, рука твоя не оскудеет.
Покой двух миров обретешь,
коль эти два слова поймешь:
Будь милостив к другу, и пусть
на недруга миром повеет!
Где добрая слава, туда заказан нам путь навсегда,
Не рад? – измениться судьбе вели,
коль язык твой посмеет.
Лихая подступит беда – час хмеля, веселья тогда!
Вот жизни алхимия – та, что нищего Крезом содеет.

316
Гордыню свою позабудь!
Коль вспыхнет любимой душа,
Будь сердце твое что гранит –
его, словно воск, одолеет.
Как зеркало, что Искандар хранил, эта чаша вина
О том, что в державе Дары творится, поведать сумеет.
Дарует, сказал бы ты, жизнь
персидской красавицы речь –
Весть эта пускай облететь
всех риндов, о кравчий, успеет!
Хафиз не по воле своей в дерюге, облитой вином,
Простишь ли, о шейх, чей подол
всегда безупречно белеет?

317
Кто б через слуг владыки взмолился в эти дни:
Благодари за царство да нищих не гони! –
От недруга ищу я твоей защиты. Боже,
Огнем звезды летучей спаси, оборони!
Коль черные ресницы сгубить меня затеют,
Не слушай их – с лукавством сроднились искони.
Лик явишь лучезарный – мир узришь благодарный.
Что узришь ты, являя немилости одни?
Всю ночь я жду – с зарею зефир не принесет ли
От милой весть? Надежда, молю, не обмани!
Ах, светопреставленье с влюбленными творится!
Отдам я душу, сердце – явись, как день, сверкни!
Встающему с зарею Хафизу, Бога ради,
Подай глоток, молитву рассветную цени!

318
Приди, о суфий! Чаша сияет, как стекло,
Вино алее лала, искристо и светло.
Спроси о тайнах вечных у риндов захмелевших,
К святоше откровенье сойти бы не могло.
Анка́ неуловима, все западни напрасны,
Твои старанья, право, все б ветром замело.
Где чаша ходит кругом, разок испей и выйди,
Не требуй, чтобы счастье к тебе навек пришло.
И в юности, о сердце, я розы наслажденья
Не рвал – неужто к славе под старость повлекло?
Лови часы веселья! Средь рая в день урочный
Адамово и то ведь блаженство истекло.
Ко мне, что год за годом тебе служил усердно,
Когда б твое, владыка, величье снизошло!
Хафиз – поклонник чаши. Мчись, ветер, вестник верный,
Скажи: он шейха чаши приветствует тепло.

319
Встань, виночерпий, чашу нам налей,
Откинь заботы мимолетных дней!
К фиалу я спешу припасть устами,
Мне рубище бы сбросить поскорей!
Пусть умники бесчестье в этом видят –
Ни честь, ни слава не нужны, ей-ей!
Неси вина! Доколь в тисках гордыни
Томиться злополучной плоти сей!
Сердца прожег я всем в любви незрелым,
Ведь не бывало вздохов горячей.
Наперсника душе моей изнывшей
Меж знати нет, и меж простых людей.
Покой души моей – в мечтах о милой,
Похитившей покой души моей.
На кипарис садовый ты не глянешь,
Увидев тот, что серебра светлей.
Хафиз, терпи страданья днем и ночью,
Дождешься, наконец, счастливых дней!

320
С приходом весны молодой
всё блещет – цветник и поляна,
Рожденье цветов соловьям,
певцам сладкогласным, желанно.
Мчись, ветер предутренний, в сад,
где поросли юной краса,
Снеси кипарису от нас, и розам поклон, и рейхану.
Коль так красоваться пойдет сей отрок, носящий вино,
Ресницами здесь, в погребке, мне землю мести неустанно.
Мечусь я подобно мячу. Кружению не обрекай,
О ты, что возносишь к луне чистейшую амбру чоугана!
Боюсь, этот самый народ, что пьющих вино осмеял,
Сам в поисках веры придет к дверям харабата, незваный.
Будь с Божьими в дружбе людьми:
в ковчеге у Ноя – земля,
Которой вода ни во что и натиск ночной урагана.
Уйди из-под свода небес, подачки не вздумай просить,
Знай, чаше той черной дано гостей убивать невозбранно.
Последнее ложе для всех – не праха ли жалкая горсть?
К чему громоздить до небес богатые стены айвана!

321
Зовет тебя Мисра престол: темницы подземную глубь
Покинуть не время ль тебе, луна моя, честь Ханаана?
Вино попивай, веселись, как ринду под стать, но, Хафиз,
Не делай, подобно иным умам, западню из Корана!

322
Вчера мечеть для погребка
покинул старец вдохновенный –
Куда теперь нас поведет, о други, путь благословенный?
Нам, почитателям киблы́ , как обращать поклоны к ней,
Когда к виноторговцу в дом
стремится наш мудрец почтенный!
Придите, к магам в харабат сбежимся дружною толпой –
От века, видно, он таков, удел наш предопределенный.
Уразумев, как хорошо в оковах локонов твоих,
Разумные с ума сойдут, вздохнут о цепи вожделенной.
Твой лик прекрасный нам явил благое знаменье любви,
С тех пор любовь и красота – один завет наш неизменный.
Та ночь настанет ли, когда в граните сердца своего
В ответ на вздох мой огневой
зажжется пламень сокровенный?
Знай, вздоха нашего стрела
пронзит и твердь – страшись, Хафиз,
Твоя бы жизнь от той стрелы
конец не обрела мгновенный!

323
О виночерпий, чашу нашу вина сияньем озари,
За светлый миг, что нам дарован,
судьбу, певец, благодари!
Неутомимо лик любимой нам созерцать дано в фиале,
Для чуждых этому блаженству его напрасно б воспевали.
Тот не умрет, кто жив любовью, и наше имя, знай, – оно
На золотых скрижалях мира навеки запечатлено.
Какая нега в этих статных, как их движенья живоносны!
Любуясь ими, закачались и кипарисы будто сосны.
О ветер утра, ты, быть может,
в тот сад заветный держишь путь.
Пленительной, как жизнь желанной,
снести известье не забудь.
Спроси: к чему же имя наше ты забываешь нарочито?
Настанет время, и увидишь – оно само тобой забыто.
Моей любимой, ненаглядной угоден хмель, и оттого,
Знать, хмелю вручены поводья существованья моего.
В день грозный светопреставленья,
когда веков заспорят чаши,
Хлеб чистый шейха, не осилить
тебе воды запретной нашей!

324
Тебе, челну подобный месяц, вам, цвета моря небесам
Тонуть в обилье благ дозволил
щедрейший наш Хаджи-Кавам.
Хафиз! Надежды не теряя, роняя слезы, зерна эти,
Мы все же залучим, быть может,
свиданья птицу в наши сети.

325
Луне самой дарите вы сияние, свеченье ваше,
А ямка подбородка – в ней таится обольщенье ваше.
Увидеть порываясь вас, к устам приблизилась душа!
Вернуться или выйти ей – что будет изволенье ваше?
Кто эти очи полюбил – о благоденствии забыл,
Нам зря о трезвости твердят, познавшим опьяненье ваше.
Ах, счастье сонное мое проснется снова, может быть,
Коль брызнет вдруг ему в лицо сияние, свеченье ваше.
Молю, охапку свежих роз пришлите с первым ветерком,
В них аромат ланит вдохну, вдохну благоволенье ваше.
Дней долгих вам, о кравчие, друзья Джамшидовых пиров,
Хоть не наполнит нам фиал, увы, благоволенье ваше!
Впадает в буйство сердце – весть
унесшей сердце должно снесть.
Спасайтесь, о друзья, клянусь, мне дорого спасенье ваше!
Наступит ли, о Боже, час, как мир желанный заключат
Спокойствие души моей и локонов смятенье ваше?
Вам впору, мимо проходя, подол от крови поберечь:
Здесь столько гибелью своей почтивших появленье ваше!
Моление вознес Хафиз. Кто внял, да возгласит: аминь!
Мне щедрый сахар этих уст да будет награжденье ваше.

326
Окуталось дымкою солнце, лишь только явилась она –
Так тень, лишь завидела солнце, укрыться принуждена.
И солнце, и месяц небесный красою своею затмит
Моя, коль покров приоткроет, безжалостная луна.
Проснулся б такой блаженный – от грезы не отличить! –
Когда бы ее в объятьях сжимал я во власти сна.
Над чашей проливши слезы, кровь сердца я в ней узрел,
Я добрую славу на ветер пустил во имя вина.
Коль слезы любови всечасно дождем из очей не л
­ ьешь,
Жизнь ветру твоя подобна иль пене морской равна.
Без счета, без жалости должно тебя, мухтасиб, отстегать –
Зачем винопитья отрада тобою возбранена?
Хафиз, проповеднику молви: довольно нас обличать!
С красавицей юной расстаться – вот истинно грех и вина!

327
Аллах какое счастье мне подарил в ночи!
Недавно дорогую глазам явил в ночи.
Тот дивный лик увидя, воздал я поклоненье –
Клянусь Аллахом, святость я воплотил в ночи.
Смотри, что в пору встречи принес росток терпенья:
Не я ль судьбы счастливой плоды вкусил в ночи?
«Я – Бог!» – моя на прахе кровь так бы начертала,
Хотя б с Мансуром споря, повешен был в ночи.
Твое – красы богатство, ждать подати я вправе.
Возможно ль, чтоб удачу я упустил в ночи!
Страшусь, Хафизу гибель сулит неотвратимо
Пожар, что в этом сердце он ощутил в ночи.

328
Вот счастья заря заблистала. Где солнцу подобный фиал?
Дождемся ли лучшего часа, напиток чтоб в чаше сиял?
Дом ласковый, друг виночерпий,
к тому ж изощренный в реченьях,
Жар юности… Чашу по кругу пустите, час неги настал!
Приют безопасный и мирный,
испытанных в дружбе собранье –
«Въявь ныне всё это я вижу, о Боже, иль сон увидал?»
Как радуют сердце и взоры, обряд пирования красят
Слепящая золотом чаша и в чаше расплавленный лал!
Дух сладостный винный, что в сердце
самом лепестка молодого
Природой-искусницей спрятан, не влагой ли алою стал?
Вспорхнули красавицы руки, и ноги певца застучали,
Ухваткой лукавою кравчий пирующих сон разогнал.
Веселье застольное множат властителя щедрого речи,
Не раз остроумьем блистая, поэта ответ прозвучал.
До жемчуга песен Хафиза охоч этот месяц небесный,
Слух нынче Зухре не напрасно рубаб непрестанно ласкал.

329
Грудь пламенем сердца, томленьем по милой палима,
В пожаре заветная горница, та, что незрима.
Разлука с моей ненаглядной расплавила тело,
Сгорела душа, вспоминая о лике любимой.
От слез моих жарких как сердце свечи запылало!
Горенье ночных мотыльков с тем огнем несравнимо.
Не диво, коль сердце родное от жалости тает:
В беспамятстве я, не прошли и чужие бы мимо.
Хирку благочестья волна харабата умчала,
Жжет огнь харабата дом разума неутомимо.
Фиалу под стать покаянием сердце разбито,
Грудь в жажде вина, что тюльпаны, горит негасимо.
Что спорить, приди! Ведь тебя лишь завидело око,
Хирку я отбросил и сжег ее невозвратимо.
Кончай свои басни, Хафиз! Ты вина бы пригубил.
Свеча догорает, уснуть в эту ночь не смогли мы.

330
Поведай, зефир предрассветный: красавицы кров где же?
Дом милой, разящей клинками то взоров, то слов, где же?
Вокруг темнота полуночи, земля впереди святая,
Где Тура манящий пламень, свидания зов где же?
Печать лежит роковая на каждом, в сей мир пришедшем.
Где трезвый здесь, в харабате, средь хмеля сынов, где же?
Дано благовестье услышать
лишь знак разумеющим. Скрыты
Здесь тайны, а друг, что усердно хранить их готов, где же?
Знай тысячекратно верен тебе волосок мой каждый.
Где я, где презренный, что вечно злословить готов, где же?
У тех завитков задорных, у тяжкой косы спросите:
То сердце, что страждет безмерно
от тяжких тисков, где же?
Совсем обезумел разум, он мускусной бредит цепью,
Бездомное мечется сердце, приют моих снов где же?
Для радости всё здесь готово: вино, игрецы, виночерпий,
Да радости нет без милой, отрада пиров где же?
Хафиз, среди сада земного на бури осенние ропщешь,
Но сам рассуди: ароматный бутон без шипов где же?

331
На всех ты дорогах со мною, о лике любимом мечтанье!
Ведь сердце на привязи держит тех локонов благоуханье.
Запрет на любовь наложившим хулителям всем приведу я
Мой довод неотразимый – любимых ланит обаянье.
Что яблоко подбородка о ямке своей повествует?
Йусуфов египетских сотни – вот ямочки завоеванье.
Неужто тех прядей длинных, рука моя, ты не коснешься?
Ах, коротки руки, безмерно смятенного сердца страданье!
Покои твои неприступны. Хранителю их поведай:
Такой-то за этим порогом во прахе избрал пребыванье.
Хоть с виду образ любимой от взоров наших таится,
Не скрыться ему, коли наше очищено созерцанье.
Сказала: Открой, коль однажды
в дверь нашу Хафиз постучится –
Уж годы он в поисках лика, что лунное льет сиянье.

332
Избравшему уединенье шум зрелищ не нужен, мой друг!
Тому, кто под кровом друга, к чему зеленеющий луг?
Любимая, ты, что пред Богом дерзанье свое заслужила,
Ответишь ли в миг последний моленью воздетых рук?
«Горю, красоты царица!» «Нуждается в чем сей нищий» –
О, если бы ради Бога о том вопросила вдруг!
Нуждой переполнено сердце, но нет языка для прошений.
Нужны ли, скажи, увещанья тому, чей милостив слух?
Пролить мою кровь замышляешь, зачем же долгие речи?
В разбое нужда какая? Он твой – каравана вьюк!
Душа озаренная друга – весь мир отразившая чаша.
Что нужды ему в описанье лишений твоих и мук?
Не вижу, зачем же отныне ждать милостей от морехода –
Нужны ли глубины морские, коль в руки попал жемчуг?
Оставь, обличитель, в покое! Мне что до твоих наветов,
До недругов что за дело – со мною любящих круг.
О нищий влюбленный, ты видишь –
дарящими жизнь устами
Награду готовит подруга, ее ты избавь от докук!
Хафиз, отступись! не само ли являет себя дарованье?
К чему же с противником споры,
к чему твои доводы, друг?

333
Что нужды саду моему в сосне и кипарисе!
Взращенный дома тополь мой
пред кем главой склонится?
Какой ты веры, мой кумир, коль ныне для тебя
С моею кровью молоко родимой не сравнится?
Печали признак лишь вдали мелькнет – спроси вина.
Мы вникли в истину – печаль мгновенно исцелится.
Рассказ о горестях любви – один, меж тем, дивлюсь,
Из скольких уст ни прозвучит, тот сказ не повторится.
Вчера сулила встречу мне, а в голове – пиры.
Что ныне скажет, и теперь головка чем прельстится?
Шираз, где вод Рукнийских плеск и ласковый зефир,
Не умаляй – чело небес сей родинкой гордится!
Источник Хизра не сравнить, журчащий в темноте,
С водою нашей – из ключа «Велик Господь» ей литься.
Воздержанности, нищеты достоинство храним.
Царю скажи: начертан всем удел – к чему гордиться!
Какую гроздь могу сравнить с пером твоим, Хафиз?
Ведь сладости его плодов мед лучший устыдится.

334
Смуглянка, в ком всех чаровниц собралось обаянье, –
Веселое сердце, смеющийся рот и очей полыханье, –
Царей сладкоустых затмила, ведь только она,
Она – Сулейман этих дней, с ней кольцом обладанье.
Лик дивный, вершины искусства, души чистота…
Несли, знать, два мира ей праведных душ достоянье.
А мушка на щечке – не зернышко разве, что встарь
Сумело Адама привлечь и навлечь наказанье?
Любимая в путь собралась. Бога ради, друзья,
Что делать с израненным сердцем? Уйдет врачеванье!
Кому изъясню я, что жестокосердая та
Убила меня, хоть Исы в ней таится дыханье?
Хафизова вера крепка, должно цену ей знать
Затем, что прещедрого Духа в ней явно даянье.

335
Привет тебе вестник влюбленных!
Вручи мне послание друга.
Пожертвую жизнью за имя – одно начертание – друга.
Подобно соловушке в клетке
поник попугай вдохновенный –
Миндаль ему снится и сахар при воспоминании друга.
Сеть хитрая – локоны милой,
а родинка – зернышко в сети,
О зернышке грезя, попал я в силок обаяния друга.
До утра Суда не очнется от хмеля, в день первый творенья
Хлебнувший напиток из чаши –
той, полной сияния, – друга.
Ни слова не вымолвлю больше
о муках, о жаре сердечном,
Коль речи продлю – усугублю,
страшусь я, страдания друга.
К очам приложить я желал бы, в подобье небесного зелья,
Тот прах придорожный, что найден
достойным касания друга.

336
Все думы мои о свиданье, а милой угодна разлука –
Желанья свои отвергаю, исполню желания друга.
Хафиз, уязвленный любовью!
Мечтать не дерзай о бальзаме,
Нет снадобья для исцеленья, терпи нарекания друга.

337
Беседа в саду весеннем – где лучше отраду найдем?
Что медлит наш виночерпий, скажите, чего мы ждем?
Мгновением каждым блаженства
не должно ль тебе дорожить –
Не знает никто, каким он постигнут будет концом.
Жизни каждая на едином висит волоске. Берегись,
Своей опечалься судьбою, печальник о мире всем!
Что значит вода живая, что райские кущи, скажи,
Коль не ручеек журчащий, не чаша с тончайшим вином?
Хмельной и благостный – право, из рода они одного,
Кому отдадим мы сердце, приманку чью предпочтем?
Людским грехам и ошибкам коль строгий ведется счет,
В чем смысл прощения Божья и суть милосердия в чем?
Завесой сокрытую тайну не знают и звезды. Молчи!
Строптивец, о чем твои споры
с держащим завесу Творцом?
Святоше вино Каусара, Хафизу дорог фиал,
Увидим Творца благого решенье о том и другом.

338
Свеча сия, о боже, в чьем чертоге зажжена?
Душа горит. Спросите, чья, о чья любовь она?
Та, что разрушила во мне дом сердца, веры дом,
Покоится в объятьях чьих, в чей дом водворена?
С вином рубиноцветных уст не разлучался б век,
Кто ж черпает восторг души в глотках того вина?
С ней, животворною свечой, беседы тайной честь,
Молю, спросите, мотыльку какому отдана?
Нашептывает сказки ей весь свет, но кто поймет,
Душа таинственная та чьей сказкой пленена?
Стан царственный, рубины уст и ясный лик Зухры –
Ах, чей единственный алмаз, жемчужина одна?
Сказал Хафиз: разлука – смерть душе безумной сей.
Смеясь, шепнула: кем с ума бедняжка сведена?

339
Дорога любви такова, что нет ей конца и предела.
Иного там выхода нет, чем душу исторгнуть из тела.
Прекрасен не каждый ли час из всех посвященных любви?
Благие часы сокращать какая б душа захотела!
Вина поскорее подай, запретом ума не стращай,
По нашему городу, верь, сей страж не шагает без дела.
Спроси у своих же очей: кто в смерти повинен моей?
Не жребий – причина ее, не звезд, милый друг, это дело.
Ее, как рожденье луны, лишь чистым увидеть очам,
Сиянье такое вместить не каждое око сумело.
Путь риндов цени, коль нашел, – затем, что приметы его
Приводят к сокровищу – их не всякое б зренье узрело.
Дивит меня сердце твое! Рыданья Хафиза никак
Его растопить не могли... Гранит бы оно одолело!

340
Порог твой единый – иного
мне места призрения нет.
Той двери я жребий свой вверю,
иного решения нет.
Коль меч занесет неприятель,
свой щит я мгновенно отброшу,
Стенания, вздохи – другого
мне вооружения нет.
Призывы того харабата
ужели забуду, отрину?
Нет в мире обычая лучше,
разумней суждения нет.
Судьба урожай моей жизни
зажжет – отзовусь я: жги жарче!
Ему от меня пред былинкой
и то предпочтения нет.
Я пленник волшебных нарциссов,
живого того кипариса.
Гордец! Удостоить лишь взором
и то снисхождения нет.

341
Все делай, что сердцу угодно,
Отринь лишь обид нанесенье,
Иного по нашим законам,
поверь, прегрешения нет.
Мчись дальше, узду напрягая,
страны обаянья владыка!
Дороги не сыщешь, где вздоха,
и слез, и моления нет.
Куда бы ни глянул, повсюду
в пути мне раскинуты сети.
Твой вступится локон, быть может,
иного спасения нет.
За локон, за родинку можно ль
клад сердца купить у Хафиза?
У каждого черного, право,
того дерзновения нет.

342
Со следующей газелью связана удивительная история.
Когда Хафиз умер, у некоторых ревностных исполни-
телей религиозного закона возникло сомнение – можно
ли хоронить на мусульманском кладбище того, кто всю
жизнь воспевал вино и смеялся над благочестивыми
людьми? После долгих споров решили дать слово са-
мому поэту: написали бейты его газелей на отдельных
листочках и дали ребенку наугад вытянуть любой. И
­ребенок вытянул последний бейт этой газели. Все были
поражены. Споры прекратились, и Хафиза ­похоронили
с почестями. Его мавзолей и теперь украшает собой
Шираз. Там лежит Диван (собрание стихов) Хафиза,
и люди приходят к нему, чтобы по наугад открытым
строкам узнать ответ на свои вопросы.

О радость! Весны дуновенье


доносится, дух воскрешая,
Мне – чашу вина, мне – подругу,
подобную гуриям рая!
Как нищему не возгордиться
под стать властелину сегодня!
Тень тучки – шатер его царский,
край поля – палата златая.
Сказания Урдибехешта
цветущий простор повествует.
Глуп, кто за посулом помчался,
наличием пренебрегая!
Лад в сердце вином водвори ты,
припомни, что мир сей неладный

343
Не дремлет, наш прах бездыханный
в кирпич обратить замышляя.
Что ищешь у недруга верность!
Не жди благодатного света,
О камень языческих храмов
Христову свечу зажигая.
Напрасно чернишь ты поэта,
хмельному грозишь поношеньем!
Кто ведает, доля гуляке
начертана свыше какая!
За труд не сочти же склониться
над телом недвижным Хафиза –
Он, весь в прегрешеньях погрязший,
всё ступит в селения рая.

344
С зарей распустившейся розе сказал соловей:
Расцветших, как ты, здесь немало, гляди же скромней!
А роза смеется: за правду сердиться не след,
Но жесткое слово кто ж молвит любимой своей?
Коль жаждешь вином усладиться рубиновых уст,
Ресницами прежде ты жемчуг без счета пролей.
Вовек не вдохнуть тебе благоуханья любви,
Челом в погребке коль не выметешь прах из дверей.
Вечор средь садов благодатных, где ранний зефир
Ласкал гиацинты, касаясь душистых кудрей,
Спросил я: где чаша волшебная, Джама чертог?
Вздохнул: не вернуться величью исчезнувших дней!
Влюбленного речи – не те, что уста говорят,
Вина поднеси, виночерпий, довольно речей!
Терпенье и разум в хафизовых тонут слезах.
Как быть! Не укрыл он горенья любви от людей!

345
Нет исцеленья нашей муке! На помощь!
Конца не видно злой разлуке! На помощь!
Унесши веру, взявши сердце, души взыскуют.
О как безжалостны подруги! На помощь!
За поцелуй единый жизни желают целой
Похитившие сердце руки! На помощь!
Кровь нашу пьют уста красавиц, неверных сердцем,
Где средство, мусульмане-други! На помощь!
Я, как Хафиз, и днем и ночью, себя не помня,
Сгораю, слезы лью в испуге. На помощь!

346
Вчера вино хранящий старец –
да будет счастьем награжден! –
Сказал: испей вина, и будешь с печалью сердца разлучен.
В ответ сказал я: доброй славы,
боюсь, лишит меня вино.
Совет прими, и будь что будет! – с улыбкою промолвил он.
Коль скоро прибыль и убыток –
все под конец из рук уйдет,
В непостоянном торге этом не будь ни рад, ни удручен.
Останешься ни с чем, коль сердце
бесплодной пустоте предашь
На этом торжище, где ветер уносит сулейманов трон!
Боюсь, наскучили Хафизу увещеванья мудрецов,
Пора прервать речей теченье. Да будет век его продлен!

347
Что робкий, потаенный пир? Неосновательное дело!
Мы к риндам кинулись в ряды,
и ‘будь что будет!’ скажем смело.
Забудь предначертанья сфер, сердечный узел разомкни –
Какого геометра мысль тот узел развязать сумела?
Непостоянны времена! Переворотам не дивись,
Не тысячу ли тысяч их земля до этих дней узрела?
С почтеньем к чаше прикоснись:
в ней спят Джамшид, Бахман, Кобад,
Из достославных черепов она составлена всецело.
Кто ведает, куда ушли Кавус венчанный, первый Кей!
Кто изъяснит, Джамшида трон напасть какая одолела!
Доныне вижу, как в тоске по сладостным устам Ширин
Лил кровь очей Фархад – с тех пор тюльпана чаша заалела.
Знать, оттого тюльпан весь век фиал с вином не выпускал,
Что от неверности судеб в нем сердце скорбное горело.
Приди, приди, чтоб нас вино сразило хоть на краткий час:
А вдруг в развалинах мирских
нам клад найти пора приспела?

348
Весенний ветер Мосаллы и Рукнабада берега
Мне удалиться не дают от несравненного предела.
За чашу, как велит Хафиз, под стоны чанга лишь берись –
С ним, видно, связана душа: поет, когда душа запела.

349
Нужды в ухищреньях врачей
твое естество да не знает,
Пред нежным твоим естеством
боль всякая да отступает.
Твоим благоденствием, знай,
покой мирозданья храним.
Цвети же, недуг никакой
тебя да вовек не терзает.
Сокрытой и явной красы
хранилище – здравье твое,
Пусть грустным не будет твой лик
и сердце твое не страдает.
Коль осень ворвется в наш сад,
бесчинный затеяв разбой,
К тебе, кипарис молодой,
приблизиться да не дерзает.
Недобрый кто взгляд устремит
на лик твой, подобный луне,
За жизнь твою жертвою став,
пусть рутой в огне запылает.

350
Целебного сахара сласть
в Хафизовом сыщет стихе,
Ни в меде, ни в соке из роз
подруга нужды не узнает.

351
Вестей от друга нет, сказал бы, много лет.
Где долгожданное словечко, где привет?
Сто писем я послал, а конницы владыка
Гонцов своих не шлет. Чтобы вручить ответ
Мне, дикому, чей ум пугливо убегает, –
Тех, быстрых словно лань иль куропатка, нет.
Поняв, что от меня умчится сокол сердца,
Силков не шлет, письмен родных пропал и след.
О горе! Кравчий тот, чьи губы слаще меда,
Мой знает тяжкий хмель, а чаши нет и нет.
Я славил чудеса, ступени восхожденья,
Но хоть бы раз блеснул его ответа свет!
Смиренным будь, Хафиз! – что дивного, подумай,
Коль вести для раба у властелина нет.

352
Меня с собой весенний ветер в луга увлек,
Принес свое благоуханье – я изнемог.
Где только сердце ни увидел твой взор – похитил,
Не только это бедное, больное одно увлек.
Слезами каменное сердце твое смягчил я,
Ведь камни к берегу морскому домчит поток!
Цепь страсти мне вчера связала веселья руки,
Дружину моего рассудка строй боли сжег.
Подвергли тюркскому разбою вы, брови-луки,
И тополь гиацинтокудрый ограбить смог.
Из уст твоих о воскрешенье речь начал кубок,
Пред животворными смущенью вино обрек.
О соловей, ты при Хафизе про сладкопенье
Молчи – ужели птицу рая ты превозмог?

353
Твоя краса все дни да возрастает,
Под стать тюльпану лик да расцветает!
Мысль о тебе, в мою вселившись душу,
Ее да ни на миг не покидает.
Любой из кипарисов статных луга
Во прах перед тобой да упадает.
Взор каждый, не прикованный тобою,
В кровы, как лалы слез, да утопает.
Сей дивный взор, пленяющий мгновенно,
Конца очарованию не знает.
Где только сердце есть – тобой влекомо,
В огне любви да плавится и тает.
Краса красот! Алиф, твой стан завидев,
Согбенность буквы «нун» да обретает!
То сердце, где к тебе любовь не дышит,
В сень милости твоей да не вступает.
Твой рот-рубин, сия душа Хафиза,
От злобных уст вдали да пребывает!

354
Душе без лика твоего отдохновенья нет,
Она, скажи, – чужак, кому с родней общенья нет.
Ах, сердце, полное любви, в беде! Сему товару
На торжище красы твоей совсем почтенья нет.
О сердце, где фиал, спроси, где кравчий с ликом розы?
Не только розы – и судьбы без измененья нет!
Хоть сердце от меня ушло, о нем я не печалюсь –
В изгибе локона того оно, сомненья нет.
Грудь столь стесненную мою едва стрела покинет,
Вонзится снова, и надежд на исцеленье нет.
Все чары без изъятья есть у той отрады сердца,
Лишь мне быть верной у нее обыкновенья нет.
Как месяц, ясно: без нее, подруги солнцеликой,
Хафиза телу и душе отдохновенья нет.

355
Того, чье о любящих сердце болит,
Создатель от всяких невзгод да хранит!
Я дружбы заветы лишь другу доверю,
Ведь преданных слово лишь преданный чтит.
О сердце, живи, не страшись оступиться,
Сам ангел молитвой тебя оградит.
Коль хочешь, чтоб друг не расторгнул союза,
Нить крепче держи, друг союз укрепит.
О ветер, коль сердце мое ты увидишь
В кудрях у любимой, – пусть место хранит.
– Храни мое сердце! – сказал ей и слышу:
– Что может рабыня? Как Бог повелит!
Дам золото, голову, сердце и душу
Подруге, что верной душой дорожит.
Где пыль твоих ножек? О ветре том вешнем
На память Хафиз эту пыль сохранит.

356
Свет без души моей не мил – таков души завет.
Коль не со мной душа моя, тогда на что и свет?
Примет красавицы моей ни в ком я не приметил:
Иль не открыты мне, иль нет нигде таких примет.
Росинка на путях любви – сто жгучих океанов.
Беда, что для загадки той не сыщется ответ.
Стоянку, где покой манит, отринуть невозможно.
Постой, погонщик! Долог путь, конца и края нет.
К блаженной радости зовет нас чанга стан согбенный
Совета старцев не отринь, вот мой тебе совет.
О сердце, ринда мастерству учись у мухтасиба –
Хмельной, а ведь ничьей о том загадкой не задет!
Какою встарь Каруна клад постигнут был судьбою
Напомни сердцу, чтоб скупясь не тратить юных лет.
Соперник будь свечою – тайн твоих да не услышит:
Без привязи язык ее и головы ведь нет!
Рабом покорным, как Хафиз, никто не обладает,
Но и владычицы, как ты, еще не видел свет.

357
Светлее лика твоего не блещет и луна,
И роза рядом с ним едва простой траве равна.
Бровей твоих крутой изгиб – души моей жилище,
Не знала краше уголка царица ни одна.
Смотри – дым сердца моего твоим грозит ланитам,
Ложится ведь на зеркала от вздохов пелена.
Нарцисса дерзость какова – расцвел с тобою рядом!
Нисколько в быстрооком том учтивость не видна!
Как погляжу, твои глаза на любящих не смотрят,
Глубь сердца, сердцевина их не оттого ль черна?
Тяжелую мне чашу дай, поклонник харабата,
За шейха, чья без ханаки веселья грудь полна!
Кровь лей, о сердце, но молчи! Та, нежная душою,
Стенаньям, жалобам истцов внимать не рождена.
Тот неминуемо свой путь омоет кровью сердца,
Кому дорога в наш приют благой заграждена.
Не я один терплю разбой от локона любимой,
О черный вор, сколь многим боль тобой причинена!
Коль поклоняется тебе Хафиз, судить негоже:
Кто ересью любви пленен, тому чужда вина.

358
С зарей ветерку поведал в тоске соловей:
Вот к розе любовь что сделала с долей моей!
Румянцем ланит мое окровавлено сердце,
Шипы цветника мне грудь уязвляют все злей.
Красавице той, что ложь и притворство откинув,
Добро сотворит, – вся дань восхищения ей!
Замкнулись уста, теперь на чужих не пеняю,
Я все, что терплю, терплю от любимой моей.
Я царских щедрот искал, но увы, обманулся,
Я верности ждал – подруга все ранит больней.
Пусть ей принесет отраду предутренний ветер,
Унесший от нас страданье бессонных ночей,
Роз яркий венец сорвавший с кудрей гиацинта,
Застежек тугих лишивший бутоны лилей.
Звените везде, влюбленных соловушек трели,
И ты, ветерок рассветный, живительный, вей!
Лишь ты, Бу-ль-Вафа, вершина величья и веры,
Мне милость явил в сем граде меж знатных мужей.
Вина продавцов порадует весть: покаянье
Приносит Хафиз, отринул обычай ханжей!

359
Туда, где милая, как ветер улетаю,
Благоуханием ее благоухаю.
Доколе дни губить без милой, без вина!
Конец безделью, жизнь иную начинаю.
Я все, что почерпнул у веры, у наук,
К ногам красавицы моей теперь слагаю.
Мой светоч утренний любовь ее зажгла,
Не диво, коли жизнь любимой посвящаю!
Очам ее служу, велят – разрушусь я,
Тем стены верности я укрепить мечтаю.
Повей, зефир! Душа, как роза, вся в крови,
За аромат тех кос отдать ее желаю.
Вражда и ложь, Хафиз, мир сердцу не сулят!
Путь риндов, путь любви отныне избираю.

360
Видишь, сердце, боль по милой, нападая, что творит,
С другом верным расставаясь, дорогая что творит.
Ах, беда от тех нарциссов, от игры их колдовской!
Горе трезвым! С их сердцами та, хмельная, что творит!
Лью из-за жестокой слезы цвета утренней зари,
Надо мною без смущенья доля злая что творит!
Молния блеснула утром над стоянкою Лейлы,
Ах, с гумном Маджнуна сердце, полыхая, что творит!
Дай вина мне, виночерпий! Угадаем ли – Творец
Тайной кистью нашу долю воплощая, что творит?
Кто постигнет – начертавший бирюзовый этот круг,
Как вздымает циркуль рока? Им вращая, что творит?
Сожжено Хафиза сердце – ненаглядная краса,
Вечной верности обеты забывая, что творит!

361
Годами сердце чашу Джама у нас просило,
О кладе, что само хранило, чужих молило.
Жемчужину, что не вмещали вселенной створки,
На берегу морском плутавших – у тех просило.
Пришел с моим недоуменьем я к старцу магов –
Ему дана была прозренья благая сила.
Смеющимся увидел старца за полной чашей,
В зерцале этом сотня зрелищ его манила.
Спросил: когда тебе зерцало вручила Мудрость?
Сказал: когда сей купол синий она творила.
С отдавшим сердце Бог всечасно был неразлучен,
А тот не видел, «Где ты, Боже?» – взывал уныло.
Все то, на что способен ум, – перед любовью
Трюк Самирита – не десницы Мусы в нем сила.
Тот молвил, кто висел на древе, его прославив:
В чем провинился? Лишь открыл я, что скрыто было!
Коль Дух святой помочь захочет, другие смогут
Содеять то же, что Масиха рука свершила.
– К чему, – сказал я, – кудри-кольца и кудри-цепи?
– Хафиз корил безумье сердца! – ты возгласила.

362
Лишь чашу в руки милый друг возьмет,
Толпа кумиров обратится вспять.
Кто видел эти очи, тот сказал:
Где мухтасиб? Здесь пьяный! До́лжно взять!
Как рыба, в море броситься я рад,
Чтоб на крючок могла меня поймать.
К ногам ее с мольбою припадал –
Мне руку соизволит ли подать?
Дух светел в том, кто, как Хафиз, умел
Фиал с вином огнистым понимать.

363
За нею устремлюсь – вмиг смуты пыль взметает,
А если отступлюсь – вдруг месть изобретает.
Когда же, в трудный путь вновь верностью ведом,
Как пыль вдогонку ей пущусь – как ветер улетает.
А вздумаю просить пол-поцелуя – вмиг
Из ларчика тех уст брань-сахар вылетает.
О, сколько вижу я засад в очах твоих
И сколько в них сердец погибель обретает!
Любви пустыня, бег меж пропастей и круч –
Какого храбреца тот путь не устрашает!
Ты жизни лишь проси, терпения проси –
Нам рок еще хитрей за сетью сеть сплетает.
К смиренью на порог припал бы ты, Хафиз!
Восставшему ведь жизнь восстаньем отвечает.

364
Сторонки твоей дуновенье принес бы мне ветерок –
Вмиг ожил бы, выбросил разом вселенную всю за порог.
Хоть жизнь мою прахом по ветру развеяла ты, не дрогнув,
Пылинки одной на подоле твоем стерпеть бы не мог.
Очей моих свет! Припомни, как дверь для меня закрыла.
С тех пор мне веселья двери открыть не помыслил рок.
В тоске по ланитам алым из глаз моих кровь сочится,
В разлуке все дни мои тьмою твой темный локон облек.
Не встанешь перед глазами и скрыться от глаз не хочешь,
Из памяти не уходишь, а вспомнить меня невдомек.
Воскликнул я: будь что будет! От друга мне не отречься,
Пусть недруг вместо насмешки вонзает в меня клинок.
Хафиз, тебя полюбивший, спасенья себе не сыщет –
Себя от Ширин когда-то Фархад ведь не уберег!

365
Нельзя красою, добрым сердцем
с моею милою сравниться,
Замыслив отрицать, увидишь –
тут отрицанье не годится.
Пусть множество красавиц юных
предстанет ныне взорам нашим,
Очарованием поспорить
с ней, несравненной, кто решится?
Краса чтоб вышла из-под кисти,
столь привлекающая сердце,
Сколь ни искусен живописец,
напрасно вздумал бы трудиться.
Ни верностью, ни прямотою,
никто не может с ней сравнится.
Пусть множество казны бесценной
несут на торжище вселенной –
Сравню ль ее с моей любимой,
в ком злато чистое таится!
Жаль каравана жизни нашей,
о, сколь он быстро исчезает!

366
Нам даже пыли не увидеть,
что из-под ног его клубится.
О сердце, будь неустрашимо,
навет завистника не слушай!
Ничто нам, верь, не угрожает,
пока надежды время длится.
Так жить ты должен, чтобы даже
коль станешь прахом придорожным,
Из-за тебя душе единой
обидою не запылиться.
В беде Хафиз, невмочь бедняге,
но повесть эта, опасаюсь,
До нашего царя-счастливца,
как бы ни мчалась, не домчится.

367
Вдали от любимой цветов и копна не радует,
Без влаги рубиновой даже весна не радует.
Ни юных лугов, ни цветущих садов аромат
Без милой, чьи щечки – тюльпаны, сполна не радует.
Вкруг тополя томного пламенных роз хоровод
Без трели той, что соловью лишь дана, не радует.
С красой сладкоустной, что телом нежней лепестка,
Без жарких объятий беседа одна не радует.
Прекраснейший образ, что разум безмерно дивит,
Коль милой в нем прелесть не воплощена, не радует.
Монетой нестоящей душу сочтут, Хафиз,
Зря в дар предлагаешь ее, ведь она не радует.

368
Отшельник, сидевший в углу,
вечор в погребок прибрел,
Врагом покаянию стал,
и дружбу с чашей завел.
Наш суфий, только вчера
круживший ковш и фиал,
С глотка одного присмирел,
свет разума вдруг обрел.
Дней юных подружку во сне
увидел – под пару весне –
Под старость лет на тропу
влюбленных безумцев сошел.
И сердце вмиг унесла,
и веру, лишь мимо прошла.
Со всеми, для близкой, родной
себя как чужой повел.
Лик розы алым огнем
гнездо соловья спалил,
В улыбке свечи мотылек
нежданную гибель нашел.

369
Горючие слезы не зря
и ночью струились, и днем,
Дождь этот из капель своих
жемчужину-чудо извел.
В очах виночерпия мы
прочли чудотворный стих,
И круг молитвенный наш
вдруг сказочный вид обрел.
Жилище Хафиза теперь
зовите царским дворцом –
Душа и сердце нашли
у милой приют и престол.

370
Рассветный ветер к старцу в питейный дом спешит:
Пришли, мол, дни блаженства, зов радости манит.
Повеяло Масиха дыханьем животворным,
Листва зазеленела, и птичий хор гремит.
Так жарко ветер вешний разжег огонь тюльпанов,
Что сплошь в поту бутоны и роза уж кипит.
Внемли рассудка слухом: ищи лишь наслажденья!
В ушах моих с рассвета речь вестника звучит.
Беги от разделенья, к единству устремляйся –
Где дьявола изгонят, там ангел прилетит.
От соловья, не знаю, что́ лилия слыхала:
Хоть языков десяток – молчание хранит.
Стороннему не место на дружеском собраньи,
Прикрой фиал: носящий хирку́ сюда глядит.
Из ханаки Хафиза как тянет в дом питейный!
От лжи, знать, протрезвился и ханжество претит.

371
Известье донеслось: ненастье не навек,
Как радость не навек, несчастье не навек.
Пусть ныне я в глазах любимой очернен,
Соперник, и твое ведь счастье не навек.
«Вина! – несется песнь Джамшидовых пиров. –
Джамшида самого ведь счастье не навек.
О, дорожи, свеча, беседой с мотыльком –
Не дольше, чем рассвет, знай, счастье, не навек.
Ты сердце бедняка, богатый, завоюй!
Уйдут дирхемы, звон запястий не навек.
Напишут золотом на бирюзе: ничто
Взамен любви, взамен участья – не навек.
На милости, Хафиз, надежды не теряй,
Гнет минет без следа, злосчастье не навек.

372
373
С фисташкой этих уст нет сахару сравненья,
Смех сахарный даруй, о, не отринь моленья!
Твой стан не превзойти и дереву Туба́,
Умолкну! Здесь нужны высокие реченья.
Чтоб не пролить из глаз кровавую струю,
К чужим пирам, где струн распев, умерь стремленья!
Речь важно ль поведет, осыплет ли хулой,
Не верим шейху мы, он полон самомненья.
Мой бедственный удел как может ощутить
В аркане дивном том не ведавший плененья!
Томлюсь… Где кипарис, где пламень тех ланит,
Чтоб словно руту жизнь я отдал на сожженье!
Коль милая моя фисташек смех дари́ т,
Фисташка, над собой смеешься, без сомненья!
От тюркских чар, Хафиз, не мыслишь ускользнуть
Коль так – в Хорезм, в Ходжент! – иного нет решенья!

374
Торгующий вином коль риндам угодит,
Отпустит грех Творец и беды отвратит.
Ты чашу правды всем подай, о виночерпий,
И нищий в ярости весь мир не разгромит.
В несчастье ль маешься, покой ли обретаешь,
Не мни, что кто иной – все только Бог творит.
Куда и знанью вход, и мудрости заказан –
Умишке слабому неужто не закрыт?
Наладь струну, певец! Не умер прежде срока
Никто, а кто поет иное – ложь твердит.
Нас, чья беда – любовь и чей недуг – похмелье,
Свиданье иль вина прозрачность исцелит.
Жизнь утопил в вине, сожжен Хафиз любовью,
Где та, что как Иса дыханьем воскресит?!

375
Любви не вижу я ни в ком, с любившим что же стало?
Как дружество к концу пришло?
С дружившим что же стало?
Мутнее ключ воды живой – где светоносный Хизр?
Цвет вянет, с тем зефиров, сад живившим, что же стало?
Никто не скажет: у любви и право есть, и долг.
То право где? И с сердцем, долг хранившим, что же стало?
Давно уж копи доброты рубинов не дарят –
Где солнце, ветер, и с дождем,
жизнь лившим, что же стало?
Град милых, ласковых страна была земля сия,
Где милость прежняя? С добром,
здесь жившим, что же стало?
Лежит великодушья мяч, ристалища пусты,
Где конные? С их бегом, взор дивившим, что же стало?
Роз сотни тысяч расцвели, а трели не слышны.
Где соловьи? С тем хором, мир пленившим, что же стало?
Напев не слышен струн Зухры – сгорела лютня что ль?
Здесь разлюбили пировать. С любившим что же стало?
Молчи, Хафиз! Не постигал никто небесных тайн.
Кого ты спросишь: с днем, свой круг
свершившим, что же стало?

376
Коль птица счастья хоть однажды вновь прилетит –
Придет любимая, день счастья мне подарит.
Пусть нет уже в очах жемчужин, алмазов нет –
Кровь сердца, хлынув, дар мой бедный обогатит.
Вечор спросил я: исцелит ли тот рот-рубин?
Нездешний вестник глас мне подал: верь, исцелит!
Любимой кто поведать повесть мою дерзнет?
Лишь ветер утра, тот, быть может, прошелестит…
Вот сокол взора вслед голубке мной послан: вдруг
Услышу счастья зов, добыча ко мне слетит!
Не в городе влюбленных, разве издалека
Придет безумец тот, что подвиг любви свершит.
Где благодетель, что от пира щедрот своих
Глоток дарует, горемыку опохмелит?!
Свиданья радость, милой верность, иль твой конец,
Соперник мой, – исход какой же мне рок сулит?
Не покидай ее порога, Хафиз! Пройдет,
Быть может, мимо – и терпенье вознаградит.

377
Красоты твоей сиянье всколыхнуло тьму времен –
Так любовь явилась миру, жгучий пламень разожжен.
Холоден остался ангел, щек твоих увидев блеск –
Хлынул огненным потоком гнев твой, местью раскален.
Я хотел от искры этой светоч разума зажечь –
Молнией сверкнула ревность, мир потряс тяжелый стон.
К тайнику во тьме проникнуть злобный недруг захотел,
Но чудесною рукою был назад отброшен он.
Падают удачно кости, радости сулят другим,
Как ни кину я на счастье, все на горе обречен.
Сердце жаждало прохлады этой розовой щеки,
Протянулись пальцы к прядям, туго свитым, как бутон.
Стих восторженный составил о любви к тебе Хафиз
В день, когда услады мира вычеркнул из сердца он.

378
Любовь к тебе не мимолетна,
из сердца нежность не стереть –
Не на поверхности гнездится,
другая не заманит сеть.
Любовь к тебе – в моей природе,
мысль о тебе – в глубинах сердца,
Так с молоком они впитались,
им вместе с духом излететь.
Таков недуг любви, что сколько
ни хлопочи об исцеленье,
Тебе все жарче со дня на день
в любовном пламени гореть.
Один я, первый в этом граде,
чьи непрестанны воздыханья,
Чьим стонам в небо возноситься,
и там без умолку греметь.
Мои коль в струи Зендеруда
горячие прольются слезы,
Уж нивам всей земли Иракской
от маловодья не скорбеть.

379
Вечор меж локонов волнистых
лик ненаглядный созерцая,
Дивился: облаков с луною
общенье довелось узреть!
Спросил: не время ль поцелуев?
– О нет! – любимая сказала. –
Дай срок, еще Луне осталось
знак Скорпиона одолеть.
О сердце, в память уст-рубинов
когда вина глотнуть замыслишь,
Смотри, чтоб этому известью
до недругов не долететь.
Хафиза прах коль эти ножки
заденут – выглянет немедля
Сей неуемный из могилы,
чтоб их расцеловать успеть.

380
Кто в мире верность явит мне
и дружбой верной одарит?
Кто непутевому как я
добро однажды сотворит?
Кто под свирель, под звуки труб
весть принесет от милых губ,
Потом за чашею вина
гимн верности провозгласит?
Из-за любимой, кем сражен,
любовью чьей не воскрешен,
Отчаяньем не будь пронзен –
быть может, все же пощадит.
Сказал: кольцо твоих волос
к устам прижать не довелось!..
Сказала: волею моей
знай, локон мой с тобой хитрит.
Сердитый, в рубище старик,
ужели в суть любви проник?
Ему о хмеле заикнись –
и трезвости обет забыт.

381
Неведомый как я бедняк
не стоит той красы никак –
Какой султан на тайный пир
с базарным риндом поспешит?
Со мной крутого завитка
пускай расправа коротка,
Но вора узы не страшат,
Он пред темницей не дрожит.
Скорбям и бедам не числа,
молю, чтоб доля помогла;
Щит веры, сам Абдусамад,
заботы, верю, не лишит.
Хафиз, от тех лукавых глаз
беги подальше, устрашась,
И этот локон цвета тьмы
немало плутовства творит!

382
Мой плавно ступающий тополь
на луг отчего нейдет,
Не дарит уж розу дружбой,
к жасмину давно не льнет?
На локон ее пенял я –
сказала, жалости вняв:
Меня не слушает вовсе
кривой и черный урод!..
Как сердце пошло бродяжить
в извивах ее кудрей,
О крае родном и не вспомнит,
столь долгий свершив поход.
Твердил я жалобы долго
пред луками тех бровей –
Не слушают, хоть и близко
от ушек их смелый разлет.
Когда развеваются складки
одежды твоей, отчего,
Дивлюсь я, зефир на дороге
хотанский мускус не льет?

383
Летит ветерок меж фиалок,
летит, лепестки шевелит,
А сердце, неверную вспомнив,
печально и страстно зовет.
В тоске по ее сторонке
не служит телу душа,
Не служит она и сердцу –
покорность милой несет.
Пусть кравчий наш среброногий
осадком винным пои́ т –
Кто б чашей себя не сделал,
не обратил бы в рот!
Не будь со слезами моими
безжалостна – туч благодать
Без них жемчужин Эдема
не вырастит, не соберет.
Советы Хафиз отринул –
он будет взором сражен:
Клинок заслужил, коль слово
до слуха его не дойдет.

384
Рабы хмельных твоих нарциссов –
поистине цари венчанные,
И мудры истинно, и трезвы
вином твоих рубинов пьяные.
Ты – утра ветерком нескромным,
я – слез своих ручьями выдан.
Не то любимая с влюбленным
сокрыли б тайны несказанные.
Ты, мимо проходя, украдкой
глянь из-под локона крутого:
И с правой стороны, и с левой –
любви горячкой обуянные.
Проникни в заросли фиалок,
как ветерок, и ты увидишь,
Сколь многих в скорбь набегом ввергли
те завитки благоуханные.
Нам рай откроют, без сомненья,
наставник набожный, умолкни!
Иль не для нас господня милость,
греха питомцы окаянные?

385
Не я один свои газели
пою во славу розоликой,
Пред нею тысячами ныне
слетелись соловьи незваные.
Ты помощи подай мне руку,
молю, о Хизр благословенный!
Я – пеший, спутники – верхами,
под ними кони ураганные.
К святоша и не пойду в обитель,
там черные дела творятся,
Спущусь-ка в погребок, и станут
там щеки – цветом аргаванные.
Из плена локонов на волю
не уходи, Хафиз, вовеки!
Лишь те свободны, чью свободу
сковали те шелка арканные.

386
Те, что с высокого минбара о благочестии взывают,
В укромный уголок забившись, дела другие затевают.
Дивлюсь! У мудреца спросите, как проповедники такие
Не мыслят каяться, хоть рьяно
всех к покаянью призывают?
Они, сказал бы ты, нисколько
не верят в Судный день грядущий,
Коль против Судии обманом и лицемерьем согрешают.
О Боже, выскочек, что мулом кичатся и рабом из тюрок,
На место посади – как прежде
собой ослов пусть украшают!
Встань, нищий, ханаку покинув,
спеши, лети в обитель магов!
Сердца иссохшие там щедро водой живой обогащают.
Разящая красою дивной влюбленных сколько б ни губила,
Из тьмы небытия другие толпой на смену поспешают.
Вот дружбы погребок, у двери
прочти молитву, ангел добрый!
Здесь человечности закваской сынов Адама награждают.
С зарею гул небес донесся, и тут же отозвался разум:
То небожители, ты скажешь, Хафиза строки распевают…

387
Вечор пришла, явила лик, румянец рдел на нежной коже,
В пути еще одно сожгла тоскующее сердце – чье же?
Обычай любящих губить и смутой полнить город стал
Для стана статного ее по мерке сшитою одежей.
Влюбленных жизни для себя душистой рутою сочла,
И вот уж пламенем ланит готова их сжигать без дрожи.
Пусть уверяла, что убьет, но видел я – исподтишка
Ко мне, сгоревшему душой,
взор нежный обращала все же.
Коль ересь локона могла похитить веру – возжигать
При этом факелы ланит, моя жестокая, негоже.
Ты, сердце, кровью облилось, но излилась она из глаз.
Аллах, Аллах! Кто расточил?
Сокровища скопивший кто же?
Не стоит друга целый мир. Неверным золотом прельстясь,
Йусуфа некто продал встарь,
в замену приобрел он что же?
Сказала хорошо она: «Поди, Хафиз, хирку сожги!»
Личину лжи распознавать кто научил ее, о Боже!

388
Сказал: ты боль моя. Сказала: Но боль твоя пройдет.
Сказал: моей луною станешь? Сказала: коль взойдет.
Сказал: ты б верности законам у любящих училась!
Сказала: это для красавиц, боюсь, не подойдет.
Сказал: о милой мысль приметив, ей путь загорожу я
Сказала: та ночами бродит, другим путем придет.
Сказал: твой локон ароматный, о как он свел с дороги!
Сказала: если разумеешь, он к цели приведет.
Сказал: целебную прохладу приносит ветер утра.
Сказала: дивную отраду приют подруги шлет.
Сказал: твои уста-рубины томят меня желаньем.
Сказала: верен будь! Раб верный награду обретет.
Сказал: являя милосердье, когда подаришь радость?
Сказала: скрой от всех, доколе то время не придет.
Сказал: ты видишь, как умчалось недавнее блаженство?
Сказала: о Хафиз, умолкни! И эта скорбь уйдет.

389
Сказал: ошиблась, поступить иначе надлежало.
– Что делать, – молвила, – коль так судьбина пожелала.
Сказал: недолжных на тебе сколь много начертаний!
Сказала: все, что на челе писалось изначала.
Сказал: знать, близкий твой обрек тебя године черной?
Сказала: близким я свое злосчастье называла.
Сказал: моя луна! зачем любовь мою отвергла?
Сказала: рока длань со мной, недоброй, враждовала.
Сказал: целебных горьких трав ты много ль осушила?
Сказала: исцеленье, жаль, последняя скрывала.
Сказал: о жизнь моя, зачем ты быстро так уходишь?
– Как быть, – сказала, – срок таков, ни много и ни мало.
Сказал: не рано ль от меня пускаешься в дорогу?
Сказала: время, знать, само в том благо увидало.

390
О весть отрадная! Пришла весна, и все зазеленело.
На розы и вино истрать, когда в кармане зазвенело.
Разнесся птичьих песен зов – где доброго вина кувшин?
Стон соловьиный зазвенел – чадра у розы улетела.
Кто хоть однажды созерцал округлость милого лица,
Не вспомнит райских яблок вкус, до них ему какое дело!
Сколь много б тягот ни терпел, уста для жалоб замыкай;
Когда трудов не пожалел, жди счастья и покоя смело.
Послушай, кравчий, так влечет очарование твое,
Что говорить ни с кем другим душа б вовеки не хотела.
Цветную суфиев хирку сожгу я, право! За нее
И лавка винная вчера глотка вина мне пожалела.
Весна проходит, милый друг! Уйдет прекрасная пора,
Как жаль, вино поднесть к устам рука Хафиза не успела.

391
Кто благоуханье вдыхает
в примчавшихся утром ветрах,
Знакомое слово услышит
. о тех желанных кудрях.
О если б краса-царица
явила нищему милость!
Ведь сказов немало я слышал
о нищих и о царях.
Вином ароматным утешу
души обонянье – узнала
Она лицемерья запах
в тряпье у ханжей на плечах.
Ни слова о тайнах небесных
ареф никому не молвил,
Дивлюсь я – как виноторговец
проведал о тех словах.
Где, боже, наперсник верный,
чтоб сердце могло однажды
Что видело, что слыхало –
поведать, отринув страх!
Ужели, скажи, заслужило
мое, столь верное, сердце,
Укола недолжного, право,
в любимых этих устах!
Коль ныне к ее порогу
мне доступ закрыт – не диво:

392
Кто верности слышал дыханье
в сем мире, в его цветниках?
Приди, виночерпий! Вещает
любовь: кто о нас поведал
Правдивую эту повесть
не в наших ли слышал устах?
Под полы хирки не впервые
мы прячем вино. Раз до ста
Питейного дома старец
слыхал об этих делах.
И бражничать нам не впервые
под звонкое пенье чанга
При звоне том не однажды
круженье шло в небесах.
Благие советы мудрых –
источник добра и правды,
Блаженны, кто им внимает
с согласием в чистых сердцах.
Хафиз, твой долг – неустанно
творить и творить молитвы,
Услышат ли, нет ли – не думай,
не будь у заботы в тисках!

393
Друзья, о локоне любимой поговорим.
Ночь дивная! Беседой этой ее продлим.
В укромном уголке, о други, сошлись мы нынче,
От сглаза суру прочитаем, дверь отворим.
Рубаб и чанг напоминают нам громкозвучно:
Коль речь заводят тайновидцы, внимайте им!
Клянусь душою друга – горе не растерзает
Того, кто верит, что любовь Творца храним.
Между влюбленным и любимым различья много,
На все причуды лишь моленьем ответь одним.
Кто среди нас не жил любовью – так присуждаю –
Еще до смерти совершите намаз над ним!
А коль Хафиз у вас попросит награды щедрой,
Сие доверьте вы подруги устам благим.

394
О ты, что воплощаешь сад озаренный жизни,
Приди! В разлуке вянет цвет благовонный жизни.
Не диво, коли слезы дождем текут – промчится,
Как молния, без милой срок сокращенный жизни.
Лови мгновенья встречи, пока возможно счастье,
Ужель не разгадаешь зов потаенный жизни?
Доколь кувшин заветный да сладкий сон рассветный!
Проснись! Иль ты владыка непревзойденный жизни?
Вечор, прошедши мимо, не подарила взглядом,
О горе сердцу, где же дар благосклонный жизни!
Что мне сей мир непрочный! Вкруг точки рта любимой
Обрел свою орбиту бег неуклонный жизни.
Засада ждет повсюду – недаром вихрем мчится
Узду порвавший всадник неугомонный жизни.
Живу не чуя жизни – тому не удивляйся,
Разлуки дни войдут ли в счет проведенной жизни?
Хафиз, слагай же песни! Пусть на скрижалях мира
Калям свой след оставит от златозвонной жизни.

395
Лик дивный яви, пусть расстанется сердце с душой!
Велишь – и сгорю, как горит мотылек над свечой.
На рот мой иссохший взгляни, утоли мою жажду.
Тобою сраженный, восстану, склонись надо мной!
О сжалься над нищим, сочти серебром его слезы
И золотом – щеки, по милой томим он тоской.
Ударь по струнам, не печалься, коль нет благовоний,
Любовь моя – огнь, грудь – курильница, тело – ало́й.
Пой, друг, в пляс веселый пускайся, хирку свою сбросив,
Иль в угол забейся и голову тряпкой накрой.
Прочь жалкий колпак лицемерия, к чаше приникни!
Что злато жалеть! Сребростанная рядом с тобой.
Коль верен мне друг, пусть враждуют со мной оба мира,
Коль счастье со мной – что мне мир, наводненный ордой!
Помедли, еще на мгновенье осталась бы с нами,
Еще б у ручья усладилась за чашей со мной!
Ужели уйдешь, и лицом я от пламени сердца
Желт стану и грудь затоплю мою слезной волной!
Устрой пированье, Хафиз, проповеднику молви:
Увидишь мой пир, и минбар позабудешь ты свой.

396
Приди, пусть в эту грудь опять
войдет былая сила,
Приди, чтоб в тело мертвеца
вновь душу ты вселила.
Приди, ведь расставанья боль
мне так замкнула взор,
Что лишь свиданья торжество
его бы вновь раскрыло.
Явила б Рума светлый лик –
и сердце бы тотчас
Печалей черную орду,
ликуя, отразило.
О сердца зеркало, к тебе
я что ни подносил,
Одну лишь – о ее красе –
ты думу отразило.
Нам говорят: рождает день,
что полночь зачала.
Спрошу я звезды: что же ночь
нам лицезреть судила?

397
Приди! Хафизовой мечты
взыгравший соловей
Вдохнул свиданий аромат,
и песнь ключом забила.

398
Что мира всего цветники!
Лица дорогого довольно.
Что вешних лугов простор!
Кипариса живого довольно.
Сидеть с лицемерами? Нет,
да буду от них далек!
Прочь важностью налитых!
С нас кубка литого довольно.
Подвижникам жалуют пусть
небесного рая дворцы,
Мы ринды, нищие мы,
и магов нам крова довольно.
Придите на берег речной,
следите за быстрой волной,
Чтоб дней быстротечность познать,
вам этого зова довольно.
С наличьем сравните изъян,
с утехами – жжение ран,
Коль вам не довольно того,
с нас торга такого довольно.

399
Любимая с нами, чего
нам более в мире желать!
Ведь словом дарует жизнь,
с нас этого слова довольно.
В Эдем от своих дверей,
молю, не гони, пожалей,
Не надо вселенной всей,
проулка родного довольно.
На чашу судеб не пеняй,
Хафиз, твой прекрасен дар,
Стих плавностью спорит с рекой –
сокровища слова довольно!

400
Любви такую боль познал я, что и не спрашивай,
Разлуки яд такой вкушал я, что и не спрашивай.
Мир обошел, и в воздаянье скитаний горестных
Такую красоту сыскал я, что и не спрашивай.
Из глаз, томясь по горсти пыли пред дверью памятной,
Такие реки проливал я, что и не спрашивай.
Вчера своими же ушами из уст ее
Такую отповедь слыхал я, что и не спрашивай.
Что губку прикусила? Хочешь, скажу: прикушенной
Такую губку увидал я, что и не спрашивай.
С тобой в разлуке изнывая, в убогой хижине
Такие беды испытал я, что и не спрашивай.
На крутизнах любви по следу Хафиза-странника
Такую высь завоевал я, что и не спрашивай.

401
Все думы соловья о чем? – «Я розе друг отныне буду…»
А роза ищет одного – какой терзать его причудой.
Очарование не в том, чтобы влюбленного губить,
Тот – господин, кто жар забот подвластному дарует люду.
Уж впору в сердце лала вдруг волне кровавой забурлить –
Так больно! Мир ведь предпочел ему базарную посуду.
Волшебных песен соловей столь много в клюве в не таил,
То розы благодать дала такому совершиться чуду.
О ты, что улицей идешь, где милая моя живет,
Поберегись глухой стены, удар обрушится оттуда.
Та странница, за кем сердец сто караванов понеслось,
Где б ни была, молю, Творец, ее пути храни повсюду!
О сердце, пусть влекут тебя приманки неги, блеск пиров,
Но притягательней любовь, о том вовеки не забуду.
Хмельного суфия колпак уж набекрень: уже с двух чаш
Увидим не чалму на нем – тряпья бессмысленную груду.
Тебя привыкло созерцать Хафиза сердце. Пожалей,
Свиданья радостям вослед сражен печалью да не буду.

402
Пленителен Шираз мой несравненный!
Храни его от зла, Творец вселенной!
Стократ благословен будь, Рукнабад –
В тех струях сыщем Хизра век нетленный.
Среди Джафарабада, Мусаллы
Витает амбры аромат бесценный.
Придя к мужам Шираза, благодать
В их мудрости ищи проникновенной.
Кто вспомянул Египта сахар, стыд
Меж сладкоустых дев познал мгновенный.
О ветер утра, принесешь ли весть
О той шальной, игривой, несравненной?
Лей кровь мою, друг нежный! Молоко
Родившей – дар не столь благословенный.
Мой не тревожьте сон – мечтой о ней
Наполнен мой приют уединенный.
Страшась разлуки, отчего, Хафиз,
Не славил ты свиданья час блаженный?

403
Коль скоро бесплодны усилья, твои ухищрения все,
Не лучше ль Творцу предоставить
решить затруднения все?
Пред царством ничьим не склонится
бедняк, если сердцем постиг
Всю тайну довольства немногим, его наслаждения все.
Когда отчуждения гирей не хочешь ты быть искривлен,
Подобно весам не колеблись, умерь похотения все!
Презренных святош лицемерье меня истерзало вконец.
Наполню фиал, исцелятся вмиг сердца томления все.
Испей же вина! Предназначил
предвечный вершитель судеб
Одним – лишь нектар животворный,
другим – уязвления все.
Законным зовут лицемерье, запретною – чашу вина…
Вот чудо-закон! Как не славить его повеления все!
Не диво, что всех ты затмила красою, влекущей сердца, –
Сияла краса твоя прежде, чем мира творения все.
Твой ротик, столь малый и алый, по сердцу Хафиза душе.
Гроза для души это сердце, его дерзновения все!

404
Прекрасен облик твой, все, все в тебе прекрасно!
Игрою чар твоих любуюсь я всечасно.
Ты с головы до ног – что розы лепесток,
Что рая кипарис, ты взор пленяешь властно.
Милы движения, пленительны черты,
Подобна луку бровь, и очи светят ясно.
Ты здесь, и дум моих так радужен цветник,
А сердце аромат кудрей внимает страстно.
Все грозы на путях любви душа моя
В мечтаньях о тебе минует безопасно.
Лишь глянешь ты – хоть твой истомы полон взор –
Уж существо мое недугу неподвластно.
Губительна любви пустыня, но Хафиз
Вперед ведом тобой, грозить ему напрасно.

405
В этом городе счастье мы свое испытали,
Поразмысли, пожитки уложить не пора ли?
Так я часто вздыхаю, так я пальцы кусаю,
Что во всем моем теле уж костры запылали.
Соловьиная песня мне вечор полюбилась,
Розы ей лепесткам и, что ушами, внимали.
Пел он: радуйся, сердце! Та красавица злая
На судьбу свою злую не возропщет едва ли.
И жестокость, и слабость одолеет, кто духом
Не слабеет, чьи речи жестоки не бывали.
От разлуки сгораю… Достоянье и счастье
В этом пламени вспыхнут – дни такие настали!
О Хафиз, если б каждый своего добивался,
У Джамшида бы судьбы царский трон не отняли.

406
Любовью верною к тебе у дев я знаюсь, как свеча.
Меж риндов ночи коротать я приучаюсь, как свеча.
Ни днем, ни ночью сон нейдет
к очам, облюбовавшим боль,
Слезами в горе без тебя я обливаюсь, как свеча.
Ах, ножницами лютых мук разрезана терпенья нить,
В огне любви моей дотла уничтожаюсь, как свеча.
Когда б я розоцветных слез потоки бурные не лил
Откуда б миру знать недуг, каким сжигаюсь, как свеча.
Ах, сердце бедное мое всегда меж влагой и огнем
Горит и плачет – по тебе томлюсь и маюсь, как свеча.
В ночи разлуки ты пришли
мне мотылька – о встрече весть;
Смотри, тебя ища, весь мир сжечь порываюсь, как свеча.
Без солнца красоты твоей мой в полночь обратился день.
В зенит взошла любовь к тебе, я ж умаляюсь, как свеча.
Скалу терпенья моего мнет, словно воск, рука тоски
С тех пор, как в пламени любви я расплавляюсь, как свеча.
Что утро таю, без тебя мне жизни остается миг,
Явись, мой свет, и с бытием я распрощаюсь, как свеча.

407
Ты ныне, нежная, меня ночным свиданьем осчастливь!
Мой озарится дом – мечтой воспламеняюсь, как свеча.
О, как любви к тебе огонь Хафиза голову объял –
Зря пламя сердца влагой слез гасить пытаюсь, как свеча!

408
Игра любовная, и юность, и блеск рубиновый вина,
Собранье доброе и дружба, что верностью озарена.
Медовоустый виночерпий и сладкогласные певцы,
И собеседники, в беседу которых мудрость вплетена.
Подруга, чья живая прелесть – соперница воды живой,
Краса, к сиянию которой ревнует полная луна.
Чертог, украшенный для пира,
подобный райским высотам,
И, как в раю благоуханном, цветов душистых пелена.
Пирующих благоволенье, учтивость и усердье слуг,
Наперсник неподкупный рядом,
кем святость тайн соблюдена.
А цвет вина – алее розы, и вкус чуть горек, легок, прян,
И манят сласти словно лалы, а притча яхонтам равна.
Здесь – виночерпия улыбка на разум занесла клинок,
Там – легким локоном любимой
для сердца сеть расстелена.
Поэт и острослов отменный, красноречивый, как Хафиз,
И как Хаджи-Кавам властитель,
чья длань щедротами полна…
Кто не влеком таким собраньем –
с весельем сердца не знаком.
Кто пиром сим не очарован – напрасно жизнь тому дана.

409
Открыто говорю, и счастлив от этих слов:
Любви я раб, и я свободен от двух миров.
Я цветников нездешних птица – как расскажу
Разлуки боль, добычей ставший земных силков!
Был ангелом, моим приютом был горний рай,
Адамом занесен под этот злосчастный кров.
Забыл, твоей влекомый сенью, и тень Туба́,
И гурий нежность, и журчанье тех родников.
Одно лишь на скрижали сердца – твой стан-алиф,
Иным не научился знакам у знатоков.
Нет звездочета, кто узнал бы мою звезду.
О мать-вселенная, мой жребий, скажи, каков?

410
Хоть стар я стал, настигнут старостью своею,
Красу твою лишь только вспомню – молодею.
Все, что у Бога я просил, мне Бог послал,
Благодарю Его, пред ним благоговею.
Куст молодой, цвети! Под сенью роз твоих
Я в райских кущах соловьем запеть сумею.
Знамений вечности не знал, но полюбив
Тебя, назваться я высот достигшим смею.
Всё в харабат судьба меня влечет,
Одно ль задумаю, другое ли затею…
Открылась сердцу смысла дверь, когда вступил
В собранье магов, верных старцу-чудодею.
Путь царский к вечному блаженству, счастья трон,
Вина фиал – друзьям на радость всем владею!
С тех пор как взор твой – на беду – меня сразил,
Пред вихрем до конца времен уж не робею.
Не стар годами я – подруга неверна!
Проходит мимо, словно жизнь, и вот старею…
Мне старец весть прислал: за все твои грехи,
Хафиз, отвечу я, приди же поскорее!

411
Ты – рассвет, я – лампада при сиянье рассвета.
Улыбнись хоть однажды, жизнь отдам я за это!
Даже прах мой фиалки обовьют: не твоих ли
Завитков непокорных это будет примета?
У порога надежды в ожидании замер –
Удостоишь ли взглядом? – не дождался ответа…
Я зрачки мои славлю: сердцем сумрачны, все же
Капли светлые точат, ими сердце согрето.
Вы, печали, со мною неразлучны. Где звуки
Чтоб была ваша верность одиноким воспета!
Наш кумир несравненный виден каждому взору,
Но лишь в нем мы провидим луч небесного света.
Коль пройдешь легче ветра у могилы Хафиза –
Разорвется мой саван, как бутон среди лета.

412
Я прелесть лица и кудрей красоту почитаю,
Пьянящие очи, лица красоту воспеваю.
Сказал ты: поведай о тайнах творения повесть!
Две чаши вина осушу и затем приступаю.
Я в сем воплощении – раб луноликих и юных,
Хоть род возвожу свой к Адаму, к небесному раю.
Для любящих, знай, неизбежно горенье, терпенье –
Стою, как свеча, и не ведая страха пылаю.
Шираз мой – красавиц рудник, уст рубиновых копи,
Да я-то – банкрот-ювелир, оттого изнываю.
Хмельных я так много очей в этом городе видел,
Что даже вина не испив, во хмелю пребываю.
Здесь град чаровниц, и с шести мне сторон шлют улыбки –
Жаль, не́ на что, крикнул бы: всех шестерых покупаю!
Когда б посчастливилось к другу в дорогу собраться,
Мне гурии пыль из вьюков вытрясали бы, знаю.
Ах, песне-невесте, Хафиз, красоваться охота,
Да зеркала нет для нее, оттого и вздыхаю.

413
Служенье в винном погребке несу я дней немало,
В одежде нищей, богачам не уступлю нимало.
Сижу в засаде: все мечты о том, чтобы красу,
Ступающую павой, вдруг свиданья сеть поймала.
Наш проповедник правды глас не слыхивал, поверь,
О том в лицо ему скажу, мне сплетня не пристала.
Вставая, падая, с тобой, к любимой, ветерок,
Помчусь. У спутников займу, коль силы будет мало.
Прах у дверей твоих меня уже не в силах несть,
Молю, прекрасная, пусти, ему чтоб полегчало.
Запомни, милой взор – стрела, а локон – западня,
Иль зря ты, сердце, столько раз моим словам внимало?
Зломысленным закрой глаза, муж милости, на всё,
Что буйство смелое мое в глухом углу свершало.
В мечети я, хафиз, радел меж суфиев не раз –
Забавней шутки нет, хитрей догадки не бывало.

414
Любви да чаше я навеки верен, знать,
Стократно каялся, не время ль перестать!
На райские дворцы, на гурий не помыслю
Пыль перед дверью той заветной променять.
Для назиданья знак достаточен прозревшим,
Намек лишь брошу я, не стану повторять.
Куда рассудок мой девался! Не опомнюсь,
Покуда в погребок не вспомню забежать.
Глумясь, советчик мне велит любовь отринуть,
Нет, не отрину, брат! Нам споры не под стать!
Довольно святости с меня, коль пред минбаром
К прекрасным лицам взор не стану устремлять.
У старца магов, знай, Хафиз, – обитель счастья,
Готов я целый век порог тот целовать.

415
Ресницами в вере моей
несчетные щели пробила.
Приди, от истомы очей
меня покидает сила.
Наперсницей сердца была,
а нынче забыла друзей –
Все ж ночи не быть, чтоб меня
с мечтой о тебе разлучила.
Мир стар и коварством богат,
один ли загублен Фархад?
От козней и плутней судьбы
жизнь сладкая сердцу постыла.
Сжигает разлуки огонь,
рассветный повей ветерок,
Ко мне донеси аромат
узорной той шапочки милой!
Блаженства обоих миров
для милой лишиться готов,
Владыку вселенной любовь
с убогим бы нищим сравнила.

416
Другого мне предпочесть
во власти любимой моей –
Отринул бы жизнь, если б жизнь
любимую мне подменила.
Песнь утра запел соловей –
Ты где виночерпий, проснись!
Ведь ночи минувшей мечта
мне голову вовсе вскружила.
В ночь смертную с ложа меня
умчали бы в райский дворец,
Когда б изголовье мое
ты словно свеча озарила.
Ошибок в посланье моем,
пылающем страсти огнем,
Не сыщешь – Хафиза рука
моею недаром водила.

417
Приди! Цветов рассыпав дождь,
вином наполни кубок свой.
Свод этот старый рассечем,
иной да примет лад и строй.
Коль горе выйдет строить рать,
чтоб кровь влюбленных проливать,
В подмогу кравчего возьмем
и смертный выиграем бой.
Мы в чашу с пурпурным вином
нектар весенних роз вольем,
В курильницу зефиру мы
сладчайший бросим сахар свой.
Певец, коль держишь звонкий руд,
пусть эти струны запоют,
Чтоб песне в лад рукам взлететь,
чтоб отбивали дробь ногой.
Быть может, красота красот
взглянуть однажды снизойдет.
О ветер утра, прах наш кинь
к ногам непревзойденной той!

418
Кто похваляется умом,
кто – многословным языком...
Тягаться полно, пусть уж нас
рассудит Судия благой!
Коль об Эдеме возмечтал,
приди сюда в питейный дом –
От хума взявши, окунем
в источник райский с головой.
Стих тонкий, сладостная песнь
в Ширазе нашем не в чести,
Не время ль нам теперь, Хафиз,
пуститься в путь к земле другой?

419
Роз время, друзья, наступило,
веселью сердца предадим.
Тому прозорливые учат,
от сердца доверимся им.
Ничьих мы щедрот не дождемся,
а срок наслаждений минует.
Что делать! Молитвенный коврик
пойдем за вино отдадим.
День выдался ясный на диво,
пошли нам красавицу, Боже,
Мы розы ланит ее нежных
вином розоцветным почтим.
Орга́н сотворившее небо
искусных безжалостно грабит.
Недаром рыдаем, стенаем,
как всякий, кто горем томим.
Кипение роз наступило,
вином оросить не успели –
Должно́ , оттого изнываем
и в пламени страсти кипим.

420
Напиток из чаши тюльпана
мы воображаемый тянем.
Не сглазить: певец нам не нужен,
наш хмель без вина ощутим.
Хафиз, ты кому бы поведал
про дивное диво такое:
Да, мы соловьи, но порою
цветения розы молчим.

421
Не станем злословить, к делам
злокозненным рваться не станем,
Чужую одежду чернить,
своей красоваться не станем.
Богатого не укорим,
и бедного не уязвим,
Уж лучше мы зло отстраним,
к нему приближаться не станем.
Нет, в книгу премудрости мы
не впишем обманчивых числ,
Тайн Божьих не тронь, скоморох,
во лжи изощряться не станем.
Коль с риндами вместе глоток
не выпьет с почтением шах,
С вином огневым не придем,
пред шахом сгибаться не станем.
Довольными долей своей
увидит пусть нас пешеход,
О резвом коне, о седле
мечтам предаваться не станем!

422
423
Без жалости, знай, небосвод
ломает искусных челны,
На зыбкое море сие,
мой друг, опираться не станем.
Коль станет завистник хулить
и друга обидит хула,
«Будь весел! – скажи. – Мы словам
глупцов доверяться не станем!»
Коль враг оклевещет, Хафиз,
ему прегрешенья простим,
Коль бросит правдивый укор,
мы с ним препираться не станем.

424
Царица красавиц, ты б нищему взгляд подарила,
Мне, грустному, в муках сгоревшему, жалость явила.
Ждет взора единого бедное сердце мое,
Истомою черных очей бы его исцелила!
Хвалилась луна, что тебе красотою равна, –
Яви красоту, что ночное светило затмила!
Как тополь живой, плавной поступью выйдя на пир,
Ты двести в награду богатых одежд заслужила.
Все в сборе здесь: роза, свеча, мотылек, соловей –
Пришла бы, мой друг, с одиночеством нас разлучила…
К сердцам уязвленным доколе жестокость являть?
О если б любовь милосердью тебя научила!
Врагам злоязычным внимать, Бога ради, оставь –
Хафизу ты б верность тогда своему сохранила.

425
Что счастье, ты знаешь ли? Милой красу созерцать,
С ней бедность престолу властителей предпочитать.
Легко оторвать от стяжания сердце, но трудно
С друзьями сердечными связи заветные рвать.
В сад выйду я с сердцем, подобно бутону, стесненным,
Заботу о славе от сердца решась отогнать.
Иль, розе подобно, зефиру нашептывать речи,
Иль тайнам любви соловьиной прилежно внимать.
Уста ненаглядной целуй не замедлив, иначе
В раскаяньи губы потом доведется кусать.
День встречи цени: ведь обитель земную прошедши,
Где входят, выходят, заезжему дому под стать,
Простимся с любимыми в горестный час расставанья
И больше друг друга не будет дано повидать.
Должно быть владыка Йахйа позабыл о Хафизе,
О Боже, подвигни его бедняка вспоминать!

426
427
Послушай, слово есть, о свет моих очей!
Коль полон кубок твой, дай пить другим и пей.
Бес на путях любви нередко искушает,
Слух сердца отвори для ангельских вестей.
Затих веселья шум, напевы пира смолкли,
О чанг, начни стенать, о бубен, звонче бей!
Ни четки, ни хирка хмель сладкий не даруют –
Виноторговец, верь, владеет тайной сей.
Реченьям старцев, сын, дарящим опыт жизни,
Внимай, и доживешь до старости своей.
Любви оковы, знай, неведомы разумным,
Прочь разум отогнав, коснешься тех кудрей.
И душу не скупясь отдай, и достоянье –
Ста душ не жаль для тех, что верят нам, друзей!
Вино в твоей да не скудеет чаше, кравчий,
Меня, кому отстой достался, пожалей!
Как во хмелю пройдешь, блистая одеяньем,
Хафиза в рубище – лобзанием согрей!

428
На риндов гляди не сурово, получше,
Цени сень питейного крова получше.
Великую милость устами явила,
И все же промолви мне слово получше.
Раздумьем узлы развязавшему в деле
Скажу: рассмотри его снова, получше.
Советчик твердит: от любви только беды…
Умолкни! Что сыщешь иного, получше?
Кто сердце не отдал бы звонкому руду?
Мир знает ли сына родного, получше?
Фиал осушив, поцелуй дорогую!
Иль ждешь ты призыва иного, получше?
Льет сладость Хафиза перо, ты напрасно
Искал бы плода не такого, получше.

429
Небесное поле увидев, и серп обновленной луны,
Припомнил я все, что посеял, дни жатвы мне стали видны.
Сказал: моя доля, ты дремлешь,
а солнце давно уже встало.
Ответ был: и все ж да не будут
о прошлом раздумья грустны!
Вознесся б, невинный и чистый,
подобно Масиху на небо –
Твой светоч затмил бы и солнце лучами, что дивно ясны.
Опоры в звезде предрассветной
не сыщешь – ведь ею, коварной,
Кавуса венец, Кей-Хосрова кушак навсегда сметены.
Хоть любо ушам красоваться серег самоцветами, златом, –
Внемли наставленью: всё минет,
дни радости нам неверны.
Не сглазить, ход родинки этой таков на доске обаянья,
Что всех обыграла: и солнце, и лик светозарный луны.
К чему величаешься, небо!
Любовь на весы коль положим,
Ячменному зернышку – месяц,
двум – звездные гроздья равны.
Смотри, на огне лицемерья чтоб вера твоя не сгорела,
Отбрось же отрепья дервиша, Хафизу они не нужны.

430
Ты, что под сенью харабата укромный уголок имеешь,
Джамшидом новым назовешься,
коль чудо-чашею владеешь.
Ты, с кем лицо и локон милой неразлучимы днем и ночью,
Печали ввечеру не знаешь, наутро счастьем пламенеешь.
В пути любимая. Сгорая, ждем весточки. О ветер утра,
Когда, когда ж на нас дыханьем
живительным своим повеешь?
Нам родинка чарует взоры,
но сколь опасна сеть, в которой
Ты, зернышко утехи райской,
приманка любящих, чернеешь!
Из уст смеющихся фиала вдыхаю жизни ароматы,
Вдохни, мудрец почтенный, если
ты обоняньем не скудеешь!
Ты постоянства не являла и в пору нежности, подруга,
Рад и тому, что угнетая, ты постоянной быть умеешь.
Коль безымянного пришельца
ты славы доброй удостоишь,
Не диво: первый ты, владыка,
здесь добрым именем владеешь.

431
К тебе рассветная молитва
не раз взойдет сердечным другом,
Недаром ведь рабом – Хафиза,
ночей не спящего, имеешь.

432
О ты, что столь спесив, не устаешь гордиться!
Коль нет любви в тебе, должно тому проститься.
К безумным от любви тебя причесть нельзя,
Не то средь умников как мог бы очутиться?
Нет, не любовный хмель, знай, в голове твоей,
Оставь, лишь соком лоз дано тебе упиться.
Лик бледный, тяжкий вздох, исполненный тоски,
Вот чем влюбленному пристало исцелиться!
От славы уклонись, о почестях забудь,
Вина того спроси, что лишь Хафизу снится!

433
Достигло совершенства красы твоей цветенье,
Под стать моей любови ей чуждо умаленье.
Порадуйся: наглядней для истины примера
Измыслить не могло бы ничье воображенье.
Жизнь проживу недаром, коль в жизни доведется
С тобой увидеть наших путей соединенье.
Мой год с тобою рядом, как день, коротким станет,
А без тебя мне годом покажется мгновенье.
Ужель однажды только пригрезился твой образ?
Той грезою мне станет любое сновиденье.
Над этим сердцем сжалься! Твоим плененный ликом,
Я словно месяц новый пришел в изнеможенье.
Хафиз, довольно жалоб! Свиданья с милой ради
Еще ты не довольно разлуки знал томленье.

434
Я цветок сорвать с зарею вышел в сад росистый.
Соловей стенал на ветке в ранней дымке мглистой.
От любви, как я, сгорая, пел о розе милой,
Мука страстная звенела в трели серебристой.
Долго взором неотрывным я следил в раздумье
За влюбленным, полоненным розою душистой.
Душу мне испепелили соловья стенанья,
Изнемог, ему внимая в заросли тенистой.
Ах, цветет в саду немало юных роз, но кто же
Кто их рвал, не зная боли, на тропе тернистой!
Роза с терниями в дружбе, соловей – с любовью,
Та – беспечна, этот – вечно верен, сердцем чистый.
Ты не жди, Хафиз, от рока ласки иль участья,
Не смягчится он, надеждой тщетною не льстись ты.

435
В ман чашу с вином осушить не пора ли?
Вмиг с корнем из сердца исторгнешь печали!
Да будут, как чаши, открыты сердца,
Доколь зажимать их, как хумы скупца.
Хлебнувши до ратля из кубка забвенья,
Забудешь гордыню и хмель возношенья.
Ступая, будь камнем, не мягкой волной
С изменчивым цветом, с коварной душой.
Стань другом вина, для мужей стань примером
И шею свернешь ты ханжам-лицемерам!
Усилий, как верных Хафиз, не жалей,
И будешь у ног ненаглядной своей.

436
О ветер утра, ветер счастья!
Дорогой той, что знаешь,
Мчись прямо в уголок заветный,
мчись той порой, что знаешь.
Ты вестник тайного признанья,
глаз не спущу с дороги.
Мчись по добру, не по веленью,
с той быстротой, что знаешь.
Скажи, что я с душою милой
расстался. Бога ради,
Из уст-рубинов одари же
душой такой, что знаешь.
Пишу я письмена такие,
что не понять чужому.
Ты осчастливь меня разгадкой,
молю, такой, что знаешь.
Я о мече твоем мечтаю,
как жаждущий о влаге.
Взяла в полон – убей же сразу
той смертью злой, что знаешь.

437
На пояс твой золототканый
надежду возложу ли?
На тайну эту есть единый
ответ простой, что знаешь.
Язык арабский будь иль тюркский,
Хафиз, различье где же?
Сказанье о любви поведай
нам речью той, что знаешь.

438
О сердце, скорее слагать бы ты стало письмо,
Любимой одно за другим бы послало письмо!
О ветер весеннего утро снеси чаровнице
От друга, чье сердце по ней заскучало, письмо.
Тебе, мое сердце, ответа она не напишет,
Хоть тысячекратно бы ты ей слагало письмо.
Довольно, ее на письме коль напишется имя,
Чтоб это вовеки веков пребывало письмо.
Яви милосердье, хоть раз написать соизволив
Хафизу, чье сердце устало в разлуке, письмо.

439
С тенистой ветки соловей на звучном пехлеви
Вчера о мудрости нам пел, о крутизнах любви.
Он звал: приди, в листве узри здесь Моисеев огнь,
Единства вечного завет в напеве улови.
При звоне пехлевийских строк испей вина, мудрец!
Рифм изощренных колдовство постигли соловьи.
О дивной чаше только сказ унес с собой Джамшид –
Смотри, богатство мира ты желанным не зови!
Меня дыханием Исы, увы, убил мой друг –
О горькой участи такой мир вестью удиви!
Как сладок на циновке сон под кровом бедняка,
Уделом радостей венца тот жребий назови.
Красавица, от чар твоих сердцам спасенья нет…
Не знай похмелья, во хмелю свой плавный шаг яви.
Сколь мудро сына поучал дехкан на склоне лет:
Что сеял, то пожнешь, мой свет, лишь для добра живи!
Хафизу виночерпий мзду сверх меры, видно, дал,
Коль так затрясся хохолок чалмы у маулави.

440
441
Тебе вручаю сердце я и вдаль иду, вздыхая.
Куда-то занесет меня судьба моя лихая!
О златокудрая моя, осыплю златом слез
Того, кто весточку пришлет из твоего мне края.
Завистники со всех сторон, мой друг, терзают нас,
Но верю, кару понесет их злоба нелюдская.
Пусть на единого меня весь ополчится мир,
С единой мыслью о тебе пребуду до конца я.
Недаром разлучает нас ревнивый рок: пойми,
Досадна старому любовь сладчайшая такая.
Томлюсь я, губы запеклись и влагу льют глаза,
Пожар, пылающий в груди, невольно выдавая.
«Куда, – коль станут вопрошать, – девался наш Хафиз?»
Скажи: пустился в дальний путь, разлуку проклиная.

442
Вечор от музыканта – живи, невзгод не зная! –
Услышал я стенанья сжигающие ная.
Так опалил мне душу звенящий этот пламень,
Что ни на что взирать я не мог, душой не тая.
Кудрями, ликом ясным являла тень и солнце –
В ту ночь со мною рядом была краса такая!
Восторг мой видя, в кубок вина мне подливали,
И кравчему сказал я, в нем благость различая:
Меня ты избавляешь от пут существованья,
В фиал мой непрестанно напиток добавляя!..
Хафиз как захмелеет, скажи, себя не помнит,
Кавуса трон с ячменным лишь зернышком равняя.

443
Я тот, кто славен в граде сем любовью неизменной,
Кто взор свой злобою вовек не осквернит презренной.
Являем верность, нас хулят – мы радостью полны,
Не дозволяет гнева наш устав благословенный.
Спросил я старца в погребке: «Спасенье в чем?» Вина
Испив, сказал: «Покров хранить над тайной сокровенной».
Что ищешь, сердце, что тебя в саду мирском влечет?
Лик милой стал мне цветником,
приманкой несравненной.
Я поклонение вину обычаем избрал,
Чтоб поклонения себе обычай пал надменный.
На милость локона того надеюсь, а не то,
Коль притяженья нет, к чему усилий пыл отменный?
В питейный дом я поспешу, покинув дом ханжей, –
Как слушать проповедь без дел? Запрет на то священный!
Вглядись в любимые черты, учись красу любить,
Прекрасных созерцай – урок
где сыщешь столь бесценный?
Лишь кравчего да чашу ты целуй, Хафиз, сочти
Руки лобзанье у святош ошибкой несомненной!

444
Вечор виноторговец дряхлый –
да будет век его продлен! –
Сказал: испей вина, и в сердце покой да будет водворен.
Ему сказал я: доброй славы, боюсь, вино твое лишит.
Совет прими и будь что будет! – с улыбкою промолвил он.
Коль скоро прибыль и убыток –
все под конец из рук уйдет,
В непостоянном торге этом не будь ни рад, ни удручен.
В руках твоих пребудет ветер, коль сердце суете предашь
На торжище, где встарь на ветер
был пущен Соломонов трон.
Когда наскучили Хафизу увещеванья мудреца
Что ж, сократим реченья эти, да будет век его продлен!

445
Этот фрагмент был написан на старинном сосуде:

Весна пришла, и соловей запел на тысячи ладов,


В ночи без умолку звучит его печальный, страстный зов.
На каждой ветви, скажешь ты, многоголосый скрыт орган,
С зарей гремит фазанов хор, тетеревов, перепелов.
Сорочий беззаботный треск и стоны горлинок везде –
На кипарисах молодых и в чаще розовых кустов.
Взгляни, тот с милою вдвоем в благоухающем саду,
А этот у ручья вином с рассвета тешиться готов.
На луг цветущий заглядись…

446
САЛМАН
САВАДЖИ
САЛМАН САВАДЖИ

Джалал ад-Дин Салман Саваджи (1300 –


1376), современник Хафиза, один из
­знаменитых персидских поэтов. Хафизу
­приписываются стихи, в которых он называет
Салмана главой ­ученых и падишахом царства
поэзии своего времени.

В ночи, порой цветов я тихо шел по саду,


Сияние свечи дарило мне отраду.
Внимал я мотыльку – он спорил с соловьем,
Что пел над розою в безумии своем.
«Как! – молвил мотылек. – Вновь горькие рыданья,
На бессердечную подругу нареканья!
Влюбленным должно бы учиться у меня,
Без стона становлюсь я жертвою огня!»
Печально соловей в ответ ему запел:
«О нет, счастливец ты, злосчастен мой удел!
Встречая смерть, к ногам возлюбленной склониться –
Судьба завидная, что может с ней сравниться!

449
Моей же в мире нет мучительней тоски:
Увижу я, как вихрь уносит лепестки.
Вздохни о том, кто стал при жизни жертвой рока,
Кто друга пережив, томится одиноко…»

450
ФАЙЗ КАШАНИ
ФАЙЗ КАШАНИ

Мулла Мухсин Файз Кашани (1598–1679),


знаток наук своего времени, автор множества
богословских и философских трудов, был еще
и прекрасным поэтом.

Муку в сердце таю и не в силах открыть,


Больно слушать о ней и невмочь говорить.
Коль невмочь говорить, для чего говорю,
Для чего говорю, коль невмочь говорить!
Коли горек ответ, вопрошать ни к чему,
Ни к чему вопрошать, чашу горести пить!
Как беду отведу, коль беда от тебя!
Дорогую беду не отвесть, не избыть.
Как безжалостна ты! Сжалось сердце мое.
Если сжался цветок – уж его не раскрыть.

453
Скоро ль веки сомкну? Сон желанный далек,
Так далек, будто век мне вовек не смежить.
Ты для жалоб уста понапрасну раскрыл,
Их сомкни, Кашани, ни к чему говорить!

454
ХАТЕФ
ИСФАХАНИ
ХАТЕФ ИСФАХАНИ

Сайид Ахмад из Исфахана (ум. в 1783) был


одним из самых известных поэтов ­своего
­времени. Его тарджибанд, ­воспевающий
единство всего сущего и мистическое
­стремление к высшему познанию, ­считается
­непревзойденным шедевром суфийской
­поэзии.

Тарджибанд

О Ты, кому дал сердце, душу в дар


И то и это в жертву дал, в нисар.
Дал сердце в жертву – сердцу ты награда,
В дар отдал душу – ты душе отрада!
Из рук твоих как сердце мне спасти?
Как жизнь к ногам твоим не принести?
Тебя искать – ступить на путь мученья,
Тебя любить – недуг без облегченья.
Я раб, в руке – и сердце, и душа,
Жду знака – пасть, веление верша.
Вчера я в исступлении обо всем
Забыв, блуждал, любовию влеком.
И наконец взыскующего встречи
Меня привел в обитель магов вечер.

457
Не сглазить – я обитель увидал,
Где не светильник – правды свет сиял.
Все озарял он, ярко пламенея,
Как тот, согревший древле Моисея.
Маг-старец это пламя там возжег,
С ним отроков почтительный кружок.
Все сребролики, с розами-щеками,
Сладкоречивы, с тесными устами
Барбат и чанг, свирели и тимпан,
Вино и розы, сласти и рейхан.
У кравчих кудри – мускус, облик лунный,
Певцы звонкокоголосы, быстроумны.
Все служат неустанно им – ему
И отрокам, и старцу самому.
А я, за свой ислам стыдом томимый,
В углу укромном пребывал незримый.
«Кто сей?» – и старцу молвили в ответ:
«Влюбленный, для кого покоя нет».
Сказал он: «Чашу поднесите сами,
Хоть и незваный гость он между нами!»
И кравчий – сам огонь и жрец огня
Огнь в чашу наливает для меня.
Испил – утратил ум и веру вместе,
Что́ ересь для меня, что́ благочестье!
Хмельной упал, и в этом полусне
На языке, что описать не мне,

458
Всем существом, своею жилкой каждой
Таким словам внимал, палимый жаждой:
Все сущее – одно, не жди иного,
Единый Бог оно, и нет второго!

Нас разлучить ни в чьей, о друг мой, власти,
Хоть рассекли б меня мечом на части!
Твоя улыбка нежная одна
Ста жизней стоит, и мала цена.
Отец, не наставляй любовь оставить,
Ведь сына этим, право, не исправить.
Благополучья мне известен путь,
Как быть? Дал петле шею захлестнуть.
Скорей, о люди, тех наставить должно,
Кто говорит: любовь оставить должно!..
Держал я к христианке милой речь:
«О ты, от коей сердце не сберечь,
Зуннаром чьим, всей связкой нитей разом
Мой каждый волос накрепко привязан!
Единства вне стези блуждать доколь?
Стыд троебожья принимать доколь?
Как Истине единой стать троими,
Отца взять, Сына, Духа свята имя?»
Сказала, нежные уста раскрыв,
Улыбкой сладость меда пристыдив:

459
«Когда постичь единства тайну сможешь,
Ты ль ереси клеймо на нас положишь?
В трех зеркалах краса отражена
Предвечная, сияет в трех – одна.
Тот шелк ужели тройственным сочтется,
Что парниян, харир, паранд зовется?»
В притворах храма эта речь велась,
Вдруг весть от колокольни донеслась:
Все сущее – одно, не жди иного,
Единый Бог оно, и нет второго!

Вчера вошел я к продавцу вина,
Была душа любовью зажжена.
Увидел пир, где все дышало миром,
Вино хранящий старец правил пиром.
Прислужники стоят за рядом ряд,
А званые плечом к плечу сидят.
Пред старцем сколь их круг благоговеет!
Кто во хмелю, кто в трансе цепенеет.
Нет злобы в сердце, и душа чиста,
Сердца рекут, безмолвствуют уста.
Обильно всем даны щедроты духа,
Взор зрячий, правду слышащее ухо.
Один другим желает многих лет,
А там – «Во здравье!» слышится ответ.

460
Слух приковали к чангу, к чаше – взоры,
В груди желанья? Двух миров просторы!
Почтительно приблизясь, я сказал:
«О ты, чье сердце домом дух избрал!
Влюбленный я, томлюсь, ищу спасенья,
Познай недуг, дай руку исцеленья!»
Но старец, улыбнувшись, так изрек:
«О ты, рабом чьим разум стать бы мог!
Где нам! Вот дочь лозы в стекле бокала,
Тебя стыдясь, надела покрывало!»
Сказал: «Горю, мне влаги дай испить,
Благоволи мой пламень усмирить!
Вчера истаял от огня и света,
Беда, коль нынче повторится это!»
С улыбкой молвил: «Что ж, возьми фиал».
Я взял. «Пей мало!» – старец так сказал.
Глотнул, и вот обрел свободу разом,
Сознанье цепь сняло, дал волю разум.
Придя в себя одно узрел, одно,
Все прочее и зыбко и темно.
Внезапно из обители небесной
Слетел ко мне Соруш с благою вестью:
Все сущее – одно, не жди иного,
Единый Бог оно, и нет второго!

461
Взор сердца отвори, чтоб Дух узреть,
Что не дано увидеть – вдруг узреть,
Когда найдешь любови край блаженный,
Весь мир увидишь, словно рай блаженный.
Увидишь, как всем людям в крае том
Небесный круг шлет счастье день за днем.
Что узришь, то всем сердцем пожелаешь,
То узришь, что всем сердцем пожелаешь.
Нагого, нищего увидишь там
Презренья полного к мирским благам.
Босую узришь братию – шагают,
Надменного ногами попирают.
Бездомных с непокрытой головой,
Чья сень – небесный купол голубой.
Увидишь ты – в забвенье, среди пляса
От двух миров здесь каждый отказался.
Частицей малой сердце ощутишь –
Внутри нее вдруг солнце различишь.
Коль все богатства на любовь сменяешь –
Будь я неверным, коль ущерб познаешь!
В огне любви расплавишься - и что ж?
В ней эликсир для духа обретешь!
Коль жизни тесноту пробить сумела,
Душа взойдет в предел, где нет предела.
Услышишь то, что дух до этих пор
Не слышал, узришь, что не видел взор.

462
И как одно предстанет пред тобою
И этот мир, и в мире все живое.
Всем сердцем и душой люби одно,
Да будет взору правду зреть дано:
Все сущее – одно, не жди иного,
Единый Бог оно, и нет второго!

Смотри, коль зряч, из стен, из всех дверей,


Друг без фаты глядит в красе своей.
Свечу взыскал – а солнце над тобою,
Сияет день – ты тьмой одет ночною!
Во тьме своей сумей на путь набресть,
Мир светом залитым увидишь весь.
Стал как слепец, о посохе взываешь,
А светлый гладкий путь не различаешь.
Открой глаза – увидишь сад в цветах,
Воды прозрачность в розе и шипах.
Светла вода, но в розах и тюльпанах
Зажгла сто тысяч красок несказанных.
Любовь – прямой к желанной цели путь,
Но взять припас дорожный не забудь.
Любовь свершает с легкостию чудной
Труд, разуму необоримо трудный.
«О друг!» в ночи взывай и поутру,
«Где друг?» с зарей взывай и ввечеру.
Меня не узришь, сотню раз услышишь,

463
Но взор не отводи, доколе дышишь,
Дабы к таким пределам воспарить,
Что ни помыслить, ни вообразить.
Быть принятым обителью такою,
Куда не ступит Гавриил ногою!
Вот путь, припасы, вот и цель пути.
Готов? Припасы взял? Пора идти!
А если не готов, иным подобно,
Чеши затылок, «Друг!» зови бесплодно.
Хатеф, мужей, чьих дум высок полет,
Кто трезвыми, хмельными кто зовет.
Они, вино и кравчих воспевая,
Зуннар, храм магов, друга называя,
Под ними тайны разумеют, знай,
Покров порой снимая невзначай.
Коль в эти тайны ты проникнешь все же,
Поймешь – сокрыто в них одно и то же:
Все сущее – одно, не жди иного,
Единый Бог оно, и нет второго!

464
САХБО
САХБО

Мирзо-Хайит Сахбо (ум. в 1918) был тад-


жикским поэтом, жил в Бухарском ­эмирате.
В своих воспоминаниях Садриддин Айни
­приводит посвященные ему стихи:

Девиз его — «знанье», ему неведом страх, 


И льву он подобен в поступках и речах. 
Такой благородный и сильный человек
На свет не рождался поистине в наш век. 
Он выскажет правду, всегда неустрашим, 
В лицо, за глаза ли, и малым и большим. 
Ведь даже пред шахом, правителем страны, 
Всегда его речи правдивы и ясны.
[Айни 1960. С. 339-400]

Ниже следует образец лирики Сахбо.

467
Все околдованы тобой…
– И ты, как все! – сказала.
Душа истерзана тоской…
– А мне-то что? – сказала.
От боли сердце как спасти?
– Почем мне знать? – сказала.
На лоб мне ручку опусти!
– Не ножку ли? – сказала.
Кто сердце взял мое тайком?
– Мои глаза, – сказала.
Сознаться не боишься в том?
– Я отрекусь, – сказала.
За поцелуй что дать тебе?
– Дай жизнь свою, – сказала.
Убей сегодня, вняв мольбе!
– До завтра жди, – сказала.
И жизнь-алмаз не хочешь взять…
– На что мне он! – сказала.
Шепни: не прочь я «да» сказать…
– Иди ты прочь, – сказала.
Кто любит верно, знаешь ты?
– Меня? Сахбо, – сказала.
К чему ж его терзаешь ты?
– Как так «к чему»? – сказала.

468
САИД НАФИСИ
САИД НАФИСИ

Саид Нафиси (1896–1966) – крупный иранский


ученый, историк, писатель, поэт, переводчик, один
из основателей и член правления Иранского общества
культурных связей с СССР, вручил Бану свое стихотво-
рение при одном из посещений Москвы.

Пролейтесь, горячие слезы, мне грудь облегчите скорей.


Как тяжкую ношу иначе снесу до стоянки своей?
Мне горько, друзья, о поймите: разбросано столько семян,
А жатву собрать не дано мне с засеянных мною полей.
В бушующем море в обломки моя обратится ладья,
Пока берегов долгожданных достичь посчастливится ей.
Лишь только надежда на встречу
с любимой возникнет вдали,
Соперник встает между нами
и полночь вокруг все темней.
Доколе меж жизнью и смертью
влачить мне безрадостный век,
Доколе, как раненой птице,
мне биться под гнетом скорбей?

471
Печальная была моя юность и горестна старость моя,
Душа кровоточит; кто честен, иных здесь не видывал дней.
И все же, чтоб жизнь не промчалась
бесследно, как тягостный сон,
Трудись для великого дела, трудись, Нафиси, не слабей!

472
АБУЛЬКАСИМ
ЛАХУТИ
АБУЛЬКАСИМ ЛАХУТИ
Лахути Абулькасим Ахмед-заде (1887, Кер-
маншах – 1957, Москва) – вдохновитель этой
книги. Иранский, а потом и таджикский поэт.
Абулькасим Лахути принадлежит к ­числу
­поэтов, которым – каждому ­по-своему –
­выпало на долю преобразовать классическую
персидскую поэзию, к двадцатому веку во
многом ставшую эпигонской, в поэзию нового
времени. Но он был, ­пожалуй, единственным
из них, в жизни которого ­поэтическое творче-
ство, пробудившееся в нем с ­раннего детства,
сочеталось с ­борьбой, подчас воору­женной,
за преобразование ­застывшего в ­феодализме
Ирана в современное демократическое госу-
дарство – ­борьбой, до сих пор еще не завер-
шенной. Время и ­место рождения стальными
колесами двадцатого века втащили его в дра-
матический – чтобы не сказать трагический  –
процесс модернизации Евразии. Сын Ахме-
да Ильхами (поэтический псевдоним от «иль-
хам»  – «божественное вдохновение») – ­поэта,
известного в родном ­Керманшахе стихами ду-

475
ховного содержания, и в то же ­время бедно-
го башмачника, – он еще ­ребенком начал со-
чинять стихи, привлекшие к нему ­внимание
просвещенных людей, что ­позволило ему
­получить более или менее современное образо-
вание. Он принимает активное участие в «пер-
вой персидской (иранской) революции» 1908-
1910 гг., в том числе своими стихами, призы-
вающими, в частности, к единству в борьбе
за ­свободу разных народностей многонаци-
онального Ирана – персов, тюрков, ­арабов...
­Участвует в создании ­первых в ­Иране демо-
кратических органов печати. Во время Пер-
вой мировой войны, когда Иран, ­формально
не принимавший в ней участия, стал ареной
борьбы армий Британской, Российской и Ос-
манской империй, вступает в ряды воору­
женных сил Ирана; под влиянием больше-
виков из числа солдат и младших офицеров
русской армии ­примыкает к коммунистам,
которых считает самыми ­последовательными
борцами за права трудящихся. Возглавляет
последнюю ­вспышку иранской революции
­начала двадцатого века  – так наз. «второе
тавризское восстание». Не получив поддер-
жки от революционной России, которая после
окончания гражданской войны остро нужда-
лась в передышке, уходит со своим отрядом на
территорию советского Азербайджана. После
требования тогдашнего иранского диктато-

476
ра Реза-хана (в  ­будущем Реза-шаха Пехлеви)
убрать его как минимум на пятьсот верст от
русско-иранской ­границы, уезжает в Москву,
принимает советское гражданство и, отказав-
шись от денежной ­поддержки, которую совет-
ское ­правительство оказывало революцион-
ным эмигрантам из зарубежных стран, посту-
пает наборщиком в издательство литературы
на языках народов Востока. Об этом периоде
своей жизни он с горьковатым юмором пишет
в стихотворении «Моя комната».
С 1925 г. он в Таджикистане, язык ­которого
очень близок к персидскому. В качестве
­заместителя народного комиссара просве-
щения создает школы, театры, ­издательства
и ­другие учреждения культуры, работает с
­молодыми таджикскими поэтами. Как писал
видный таджикский драматург и поэт Гани
Абдулло, «средств в нар­комате было ­немного.
Исчерпав лимиты, Лахути, как ­правило,
­раздавал свою собствен­ную наркомовскую зар-
плату...» ­[Абдулло 1977]. Похоронен в ­Москве
на Новодевичьем кладбище. Стихи его чита-
ют  в ­Таджикистане и в Иране, его песни ста-
ли в Таджикистане народными. Памятник ему
­стоит в столице Таджикистана у театра, нося-
щего его имя.

Д. Г. Лахути

477
Восток

О, свет и ясность летних дней Востока,


Очарованье гор, полей Востока!
Едва глаза сомкну, душа моя
Стремится птицей вдоль путей Востока.
Где краше сад цветет, где соловьи
Нежней поют, чем соловьи Востока?
Востока солнце — ласковая мать,
Но черен путь иных детей Востока!
Торгаш, продавший родину врагу,
Что купишь ты, скажи, ценней Востока?
Сплотись, родной народ, и поднимись
На чужеземных палачей Востока!
Увижу ли прекрасный тот рассвет,
Когда взовьется стяг алей Востока?
Восток — в беде! Отдай, о Лахути,
Всю жизнь во имя светлых дней Востока!

Сентябрь 1914
Багдад

478
479
Верно милой, не лукаво сердце.
Честь, хвала тебе и слава, сердце!
Ни на миг покоя не даешь,
Сладу нет с тобою, право, сердце!
В бездну черных глаз влечешь меня,
Враг мой — сердце, злого нрава сердце!
Сотни раз просил: любовь забудь,
Разве станет мыслить здраво сердце?
Другу свой последний вздох отдаст —
Твердо сердце, величаво сердце!
Еле бьется, бедное, в груди...
Говорил я, страсть — отрава, сердце!
Говорил, от локонов беги!
Каково в сетях кудрявой, сердце?!
Поздно звать рассудок. Где любовь —
Для рассудка там застава, сердце!
Вечно не в ладу вы. Кто же прав:
Ты ли, Лахути? Иль право сердце?

1918
Стамбул

480
Охотник злобный, устыдись, не мучь полуживого,
Сломай мне крылья, но не жги гнезда, мне дорогого.
Веревкой шею ты обвил и ноги спутал мне —
Позволь уста раскрыть на миг, дай вымолвить мне слово.
Близ милой розы в ноги мне впивался терний злой —
Смотри, по цветнику всему пролег мой след багрово.
Вдали от сада я сгорел, я в клетке изнемог.
О ветер, весть о том снеси под сень родного крова!
Один... Кому откроюсь я? Кто сложит для друзей
Рассказ о горестях, меня терзающих сурово?
«Тебя на гибель обрекли», — сказало сердце мне,
Когда в союзе с пастухом узрел я волка злого.
Подобно Лахути, клянусь, я буду предан век
Тому, кто обратит ко мне любимой взоры снова.

1918
Стамбул

481
Рубаи

Заботы нежных матерей, их неусыпная опека, –


Вот школа первая людей – то знали мудрые от века.
Первоначальной этой школе
из высших высшей быть должно,
Достойного иначе ты не воспитаешь человека.

482
Книгу мудрости, страницы,
где высок речений склад,
Я сегодня — будь что будет! —
отдал за вино в заклад.
Как у всех певцов свободных,
были ветхие лишь книги
Да пера огрызок бедный
в этом мире — весь мой клад.
Мне нигде за эти книги
больше гроша не давали,
Хоть и цвел на их страницах
истины нетленный сад.
Снес я их виноторговцу —
тот мои невзгоды понял,
Дал вина, его за это
я благословил стократ.
Эту искристую влагу —
всё, чем в мире я владею, —
За весь мир не уступлю я,
в мире лучших нет услад.

483
Пей вино, откинь заботы:
никому еще доныне
Счастья не дарил навеки
этот мир, Печаль-абад.
Соловья приют укромный
рок безжалостно сметает
И для сов свивает гнезда,
поражающие взгляд.
Лахути примеру следуй
и назло угрюмым шейхам —
Будь что будет! — жизнь за песню
и вино отдай в заклад!

1919
Стамбул

484
Нет розы со мной... Ну что же!
Зато из шипов есть ложе
И кровоточащее сердце
На алый тюльпан похоже.
Ведь смерти и той не под силу
Меня оторвать от милой,
Хоть злая тоска разлуки
Меня неотвязно гложет.
Но даже погибнув на плахе
И став придорожным прахом,
Смогу я летучей пылью
Взметнуться у милых ножек.
К чему жемчуга, и топазы,
И царственный блеск алмаза!
Сверкающий стих дарю я,
Он всех жемчугов дороже.
Вновь слышу угрозы, посулы,
От скуки уж сводит скулы,
Когда же, о шейх, устанешь
Твердить мне одно и то же!

485
На что мне твои молитвы,
Иду я с насильем в битву,
Товарищи верные рядом,
И вражья месть не тревожит.
Хвалы Лахути не просит,
В мечети его поносят —
Уйдет в погребок оттуда:
Найти он пристанище сможет.
Вином ему, коли захочет,
Наполнят и сотню кувшинов.
Пусть золота нет в карманах —
В долг верят поэту всё же!

1920
Стамбул

486
С немилостью подруги непреклонной как быть?
Она — душа, с душой уязвленной как быть?
Здесь песнь, вино и кравчий, я же гибну,
С тем локоном душистым разлученный, как быть?
Из жизни скоро с корнем буду вырван,
Кипучих слез потоком унесенный, как быть?
Положим, смерть помилует страдальца,
Но коль поник, стрелой ресниц пронзенный, как быть?
Каприз в державе сердца стал эмиром —
Разбойник, властью стража облеченный, как быть?
Зачем — спросили — шейх любви враждебен?
Друзья, с душой слепой, непросвещенной как быть!
Когда в саду бесчинствует охотник,
С жестокой долей птицы полоненной как быть!
Под стать Ирану сердце в разоренье,
О горе, с этой кровлей разоренной как быть!
Один, вдали от края дорогого,
Зачахну, злым недугом истомленный, как быть!
Предав отчизну, преуспел бы, знаю,

487
Да с гласом этой совести бессонной как быть!
Честь берегущий родины — Зулейхи
Познал судьбу Йусуфа, заточенный, как быть!
Коль проку нет слезами обливаться,
Пора поднять клинок наш закаленный, как быть!
Для Лахути закрыты милой двери —
Ведь недругам ее он враг исконный, как быть!

1921

488
Рубаи
Брату

В трудах я, в муках дни и вечера,


В жару, в огне с заката до утра.
Твои, мой милый, да продлятся годы, —
Мне встретить смерть в борьбе пришла пора.

1921
Тавриз

489
Ассало!

О, желанный час, когда алый стяг


Высоко взовьется, и дрогнет враг,
И увидят всюду призывный знак,
И услышат все: ассало!
Все дворцы насилья падут тогда,
Зашумят по-новому города,
Будут все низвергнуты господа,
И в лачугах станет светло.
Без тебя, в трудах закаленный друг,
Без твоих мозолистых, крепких рук
В запустенье всё бы пришло вокруг,
Поле жизни не расцвело.
Пролетарий! Мира строитель — ты,
Земледелец! Жизни носитель — ты.
Трудовой народ! Избавитель — ты,
Избавленья время пришло.
Что же медлишь? Грозно схватись с врагом,
И восстанья грянет могучий гром!

490
И услышим: рухнул бесправья дом,
Царство дикости в ночь ушло.
Он наступит, радостный день, когда
Я увижу вас пред лицом суда,
Шах, и шейх, и алчные господа —
Все, творящие в мире зло!

Январь 1922
Тавриз — Шереф-хане

491
О мой Иран

Принес Ноуруз веселье для живых,


Сынки богатых в платьях дорогих,
Они довольны. А рабочих дети
В лохмотьях смотрят издали на них.

Шах за усладами в погоне круглый год,


Хан грабит без стыда измученный народ,
Ханжа людскую мысль отравой губит, —
Мы — рады жизнь отдать за тех, чей льется пот.

492
Иранскому крестьянину

От страданий крестьянская грудь стеснена,


У богатых от золота рвется мошна.
Барским прихотям нет ни числа, ни границ,
Нет батрацкому горю ни края, ни дна.
Круглый год у помещика полон амбар,
А в лачуге у пахаря нет ни зерна.
Хлебом-солью крестьянина жив господин —
За хлеб-соль, поглядишь, голова снесена.
Тот, кто царский венец и престол мастерил,
Ходит бос, не прикрыта его седина.
Верь, товарищ, в рабочие руки свои!
Верь и в песню: в борьбе верный спутник она.
Смелый стих наш тиранов разит, Лахути,
Силой армия с ним ни одна не равна.

1922
Нахичевань

493
Моя комната

Мне кров Конюшня Старая дала –


Арбата ветка. Дом тридцать седьмой.
Живу на пятом, в комнате восьмой.
Когда-то здесь гостиница была.

Вверху, напротив, справа, слева – клич


Младенцев. Народили – как одна.
И понеслось немолчное у-а,
Едва лишь отдохнуть успел кирпич.

Слыхали вы? Чуть заревел осел,


Ответ ему со всех сторон гремит,
И уж надолго он звучать пошел,
Тот звук, что душу, как пила, томит.

Не отстают младенцы от ослят:


Довольно одному заголосить,
Другие тут же громко завопят,
И тщетно будешь ты о сне просить.

494
И без того измучен я и хвор,
В жару, в томленье тяжком день и ночь.
Горб на горбу – мне этот мощный хор,
Двойную ношу выдержать невмочь.

Еще на верхнем – пара близнецов:


Проказливы, котятам двум под стать.
Охота лишь приспеет им играть –
Дом, скажешь, опрокинуться готов!

Топочут так над потолком моим,


Как будто гвозди в мозг вбивают мой.
И болтовня мамаш в подмогу им
Не молкнет от зари до тьмы ночной.

Вдобавок на неделе прошлой лишь


Вот в комнату десятую проник
Хозяин (видно, только поглядишь –
Скупой и подозрительный старик).

Забыв о целом мире остальном,


Одних подозревает он жильцов.
Иной рассудок старческий таков –
Худые только помышленья в нем!

495
От женщин, здесь живущих, и мужчин
Всегда добро лишь видел он одно,
Но сам, подобно вору – где темно –
В засаде этот честный гражданин.

Увидит: гость к кому-то из жильцов –


К нему с допросом приступает вдруг,
И гость уже в сомненье впасть готов:
Неужто это мне подстроил друг?

Шум, гомон не смолкают день-деньской.


Я – и покой? Немыслим час такой!
Поистине, безумцем надо стать,
Чтоб в этой маяте стихи слагать!

1924
Москва

496
Не встретил бы красавицы таджикской —
Душа к беде не подошла б так близко.
Огонь любви не охватил бы сердце,
Когда б те очи не метнули искры.
Арканом кос поймала, полонила,
А я искать спасенья не помыслил.
До тонкости урок постигло сердце,
В кудрях твоих учась безумству, риску.
Я жалоб на тебя таил немало,
Но промолчал — услышать мог завистник!
Востока свет померк от суеверий,
И на века был скован край таджикский.
Не обнищай народ в тисках эмиров —
Пред Ферганой померк бы край бельгийский.
Жизнь Лахути свою народу отдал,
Коль чествуют поэта — не дивись ты!

1924

497
Шейх-трезвенник, твои обеты
за ковш вина нежданно проданы;
Везде твердил их — как же это
они так сразу, рьяно проданы?
Я ж не успел и оглянуться,
как сердцем безрассудным сгублен,
И разум мой, и все познанья
за взгляд один желанный проданы.
Оклеветал меня соперник,
и вот я милою отвергнут,
Врагу — о горе! — сердце друга
беспошлинно, безданно продано.
А если в сердце оставались
последние две капли крови,
И те за нежную улыбку
пери Таджикистана проданы.
Настанет час — за край родимый,
не дрогнув, Лахути погибнет,
Ведь дни его ценою крови
родной земле — Ирану — проданы.
1925
Душанбе

498
499
Мне сердце мотылек тоской сжигает — и улетает.
Горения науку постигает — и улетает.
Когда приснится красота другая — мысль о твоей,
Стрелой примчавшись, мне глаза смыкает — и улетает.
Средь ночи о тебе воспоминанье из глаз моих
Несметный клад жемчужин исторгает — и улетает.
С зарею на мою садится кровлю певец любви,
Для розы петь искусство постигает — и улетает.
Мне Лахути о верности любимой приносит весть,
Надеждою мне сердце исцеляет — и окрыляет.

1928

500
Жить не вечно нам, рабами быть не надо,
Нет, клянусь, ценою рабства жить не надо.
Как бы тяжко ни давила вражья злоба –
Сердце, твердым будь, позор сносить не надо!
Небо жемчуг станет сыпать, унижая, –
Небу крикни: «Этот ливень лить не надо!»
Поднесут все блага мира за покорность –
Прочь отбрось их, благ таких копить не надо.
Скажут: «В ноги падай, голову спасешь ты!»
Смерть прими, но головы клонить не надо.
Тот живет лишь, кто свободен, – за свободу
Смело бейся! Жизнь раба влачить не надо!

1930
Москва

501
Сироты войны

Беззаботны вы были, добры и приветливы,


Временами лукавы, наивны порой;
Головенки всклокочены, лица обветрены...
Как живые, стоите вы передо мной.
От зари до зари непрестанные шалости,
Беготня и борьба, звонкий посвист и смех.
И поодаль, подобранный вами из жалости,
Я свидетель безмолвный шумливых потех.
Чуть прохожий к убежищу вашему сунется,
Замолчите вы тотчас, улыбки согнав.
Этот громко заплачет, а тот пригорюнится...
Ни одной не забыл я из ваших забав.
Вы во всех закоулках имели приятелей,
Был несчетен в Стамбуле голодный ваш рой.
Шла война... Разбухали карманы стяжателей,
Толпы детские множились на мостовой...

502
Целый месяц больной, распростертый на улице,
Для подачек у вас я приманкою был.
Всё же век ваша ласка душой не забудется,
Не погаснет в груди благодарности пыл.
Не забыть мне той банки консервной, заржавленной,
Из нее вы поили меня молоком,
Не изгладится след, в этом сердце оставленный
Вашей нежной заботой и милым смешком...
Вижу вновь пред собой, как, недугом источенный,
Ваш товарищ в предсмертном бреду изнывал,
А другой, над беднягой склонясь, озабоченный,
Тщетно в рот ему хлеба кусочки совал.
Я подолгу смотрел, как серьезно-старательный,
Гриша голову брил Мухитдину стеклом,
И, любуясь любовью такой замечательной,
Думал я: «Их отцам рассказать бы о том!
Тем отцам бы в свободном труде созидателей
Всюду плечи с плечами по-братски сомкнуть,
А они, для наживы своих угнетателей,
Поражают безвинных товарищей в грудь...»
Эти мысли неслись в полумраке мерцающем,
Я метался, и лоб мой сильнее пылал,
Но являлся порой мне виденьем сверкающим
Стяг багряный коммуны, и жар мой стихал.

503
И свершился, стал явью мой сон ослепительный,
С той поры прошумело четырнадцать лет,
На шестой части света стал труд победителем,
И правителем стал всенародный Совет.
Стерт рабочей рукой след былого уродливый,
Вольно дышит страна без господ и царя.
Всех сирот здесь призреет хозяин заботливый —
Не бывать беспризорным в стране Октября!
О, когда б из Стамбула на крыльях мгновения
В том же возрасте, перенеслись вы сюда!
Пионерами были б вы полными рвения,
Расцвели бы под стягом победным труда.

1931
Москва

504
О мое сердце и разум укравшая,
О мой покой и свободу отнявшая,
О мою грудь сотней мук истерзавшая,
О моих стонов причиною ставшая!
Всех на земле ты милей и желаннее,
Ты лишь одно у меня упование,
Ты лишь одна моя жизнь и дыхание,
Ты лишь одна моя страсть и мечтание!
Сердцем предался тебе беззаветно я,
Жизнь отдавал я за слово приветное,
Клал я к ногам твоим клады заветные,
Верности вечной богатства несметные.
Мне же лишь камни коварно бросала ты,
Сердце мое неустанно терзала ты,
Ранила душу больнее кинжала ты,
Раны — бальзама лукаво лишала ты.
Полно, жестокая, неумолимая!
Мести и злобе нет места в груди моей.
Грозные стрелы хоть в очи метни мои,
Не отстранюсь и не дрогну, любимая!

505
Взор хоть и часто слезою туманился,
Сердце к тебе лишь по-прежнему тянется,
Сердце в надежде своей не обманется, —
Милая с сердцем вовек не расстанется.
Алым тюльпаном будь, вешнею радугой!
Ясное счастье тебе будь наградою!
Другу будь верной и нежной отрадою!
Светом души будь и сердца усладою!

1933
Душанбе

506
Письмо с дороги

Почтительный поклон, восторженный привет


От тела-странника душе, живущей дома!
Когда-то верили, что тело — домосед,
В миры далекие одна душа влекома.
Той притче вопреки, ты, милая душа,
В родной Москве, а я, блуждающее тело,
Живя одной тобой, одной тобой дыша,
Всё странствую вдали от милого предела.
В груди моей, поверь, нет места для иной,
Дом этот — лишь одной владычицы владенье.
Ты в существе моем — как речи смысл прямой,
Ты в глубине его — как символа значенье.
Тебя не вспомянув, назвать меня грешно:
Твой образ век со мной — и в радости, и в муке.
Я стал тобой, ты — мной, и оба мы одно
Повсюду: здесь и там, и вместе, и в разлуке.

1933
Ташкент

507
Если бы этот простор,
сколько охватит глаз,
В сердце одно обратить
и поднести любимой!
Если бы душу иметь
новую каждый час,
Тысячу душ — и ей
жертвовать всеми ими!
Если бы из милых рук
сердце-добычу украсть:
Сокол ее очей
пусть бы охотился снова!
Если б не славной любви
победоносная власть,
Горя свирепый набег
сердце б оставил без крова.
Храбро как смотрит оно
в очи любимой моей!
Лев бы и тот отступил
перед волшебной их силой.

508
Сердце от грусти бежит
в темную чащу кудрей,
Где бы спасалось оно,
если бы не было милой?
Верным слугой назвала,
вспомнив о сердце моем, —
С долей великих теперь
жребий его одинаков.
В пору разлуки с тобой
слезы, пролившись дождем,
Грудь обращали мою
в поле алеющих маков.

1935
Душанбе — Арал

509
Мост через Вахш

Здравствуй, Вахш, угрюмый Вахш,


Здравствуй, Дикая река!
Дай словечко мне сказать,
Не сердись на земляка.
Смело я гляжу теперь,
Больше не дрожу теперь,
Не спросясь у волн твоих,
Над тобой хожу теперь.
Помнишь, летом ты вола
У меня волной унес?
С тем волом ты, дерзкий вор,
От меня покой унес.
Но пришли большевики,
Поглядели на тебя —
Как вола, в ярмо впрягли,
Мост надели на тебя.
Уж теперь мое добро
Не умчать в полон тебе,
На пути моем не встать,
Не прогнать мой сон тебе.

510
Смирным осликом беги
С тяжким вьюком на спине!
Опоясанный мостом,
Верным будь слугою мне!
А взбунтуешься, дикарь,
В землю я вгоню тебя,
Натяну сильней узду,
Вновь угомоню тебя.
Долго проклинал я Вахш,
Наконец поймал я Вахш,
Накрепко связал я Вахш,
Сталью оседлал я Вахш.
Побежден волшебник злой,
Хищник приручен степной.
Не смирился б лютый Вахш,
Если б не советский строй.
Смело я гляжу теперь,
Больше не дрожу теперь,
Не спросясь у волн твоих,
Над тобой хожу теперь.

1935
Душанбе

511
Ответ на письмо

Милый товарищ! Который уж год


Дружба сердечная наша живет.
Мысль о тебе — мой бальзам от невзгод.
Сотни похвал тебе шлю я в полет.
С радостью в руки письмо твое взял я,
К влажным глазам его крепко прижал я,
Вестнику в ноги едва не упал я,
Душу в награду ему даровал я.
Но не того от письма твоего
Ждал я. Читать мне его каково!
Несправедливо писал ты его,
Ах, написал ты его для чего!
Я ль преступил старой дружбы заветы,
Я ль позабыл молодые обеты?
Верою в близкую встречу согретый,
Я ль не твердил: друг мой, где же ты, где ты?
Долгой разлукой с тобой удрученный,
К дальней сторонке твоей обращенный,
Ждал я — дохнет ветерок благовонный,
Добрым приветом твоим напоенный.

512
Вспомни: к тебе я не раз издалёка,
Не разбирая дороги и срока,
С Севера снежного к зною Востока
Мчался, бывало, стремительней тока.
Но хоть однажды меня утешал ты?
В город мой разве хоть раз поспешал ты?
Улицей разве моей проезжал ты?
А проезжал — значит, знать не давал ты.
Сердце мое ты пускай разбиваешь,
Узы старинные пусть разрываешь,
Всё же ты в сердце моем пребываешь,
Дверь в это сердце другим закрываешь.
Хочешь ли, дружбою верной влеком,
Видеть, что в сердце творится моем?
Это посланье немым языком
Всю тебе правду расскажет о том.
Впредь отчуждение, милый, откинь,
Давнюю эту немилость откинь,
Друга, смотри, одного не покинь.
Годы твои да продлятся. Аминь!

1935
Москва

513
Верное одно сердце мне дано
И одна краса, в чьих руках оно.
С ней утихнет боль, с ней легка беда...
Лань моя, цветок, ясная звезда!
С милой рядом я, радостный, живу,
Неразлучен с ней в снах и наяву.
И когда один я пускаюсь в путь,
Мне тиски тоски не сжимают грудь.
Хоть вокруг себя, сколько ни гляжу,
Милую нигде я не нахожу,
Но и в шуме дня, и в тиши ночной
Голос дорогой говорит со мной.
Вслушаюсь, вгляжусь — колдовство пойму:
Хорошо вдвоем сердцу моему!
На земле, друзья, чей удел светлей?
Неразлучен я с милою моей.
Где бы ни был я, ты со мной всегда,
Лань моя, цветок, ясная звезда!

1935

514
Бадахшан
Строителям Большого Памирского тракта

Бадахшан — хрустальный над землей навес,


Бадахшан немало затаил чудес.
Красотой Хорога славен Бадахшан,
Новою дорогой славен Бадахшан.
Для луны высокой пьедестал — Памир,
Всех хребтов подлунных выше встал Памир.
Даже мысли острой долгие века
В грудь свою проникнуть не давал Памир.
Средь искавших алый бадахшанский лал
Не один в уплату душу оставлял.
В грудь Памира смело врезали мы путь,
И Памир нам в сердце место даровал.
Не одни рубины мы добыли там,
Что всего любимей мы добыли там:
Славы возрожденье мы добыли там,
Родины цветенье мы добыли там.

515
Бадахшан — хрустальный над землей навес,
Бадахшан немало затаил чудес.
Красотой Хорога славен Бадахшан,
Новою дорогой славен Бадахшан.

1936

516
Я сердце бедное свое безумьем опалил...
Вот и всю повесть я тебе любви моей излил.
Никто жилища своего не жжет, одной тебе
Угодно, чтобы грудь мою пожар испепелил.
Но пусть! Пока я жив, меня сжигай, а не других, —
Огонь свечи для мотылька и гибелен, и мил.
Не отречется от любви, хоть камень в сердце брось!
Ах, этого безумца нрав давно я изучил.
Трепещет птицею, тебя в отчаянье зовет...
Возьми беднягу, приюти, не то падет без сил.
Тебе я душу отдаю, но что гордиться тем:
Кто, любящий, всего себя любимой не дарил?

1936
Москва

517
О сладкая боль, отрада моя!
О ласковый взор, награда моя!
Ты — свет моих дней, услада моя,
Как чаша вином, я полон тобой,
Блаженной мечты не знаю иной.
Люблю и любовь не в силах я скрыть,
Обет мой тебе не мыслю забыть,
Не мыслю другой объятья раскрыть,
Для милой не жаль мне жизни самой,
Вели — разлучусь без стона с душой.
Навек я, пойми, тобой занемог,
Очей твоих луч мне сердце зажег,
Речей твоих звук — мне жизни залог.
Ты мне суждена, я суженый твой,
Я жду не дождусь дня встречи с тобой.
Приди, милый друг, приди, поспеши,
Горячий мой лоб рукой освежи,
Устами глаза мои осуши,
К ногам твоим дай припасть головой,
О друг дорогой, о друг дорогой!..

1936
Москва

518
Вином любви наполнил я фиал бездонный сердца,
Украсил образом твоим дом потаенный сердца.
Как воду с глиной, сочетал я с верностью любовь
И в новом блеске возродил храм разоренный сердца.
Любимая меня зовет — оно летит на зов...
Благословляю этот жар непревзойденный сердца!
И мотылек ночной, и лев спешат перенимать
Самозабвенную любовь, дух непреклонный сердца.
В пучину бурную не раз без страха я нырял, —
И вот навеки ты со мной, перл обретенный сердца!
На зависть розам цветника пленительно цветет
Лицо красавицы моей, сад благовонный сердца.
Среди полей, в тени садов — везде поют о том,
Как пал безумец Лахути в костер зажженный сердца.

1937
Москва

519
О, возвратись, без тебя
Пуст и печален мой дом.
Солнце мое, покажись!
Холодно в доме моем.
Ты мне явилась, и ввысь, будто на крыльях, я взмыл,
Милой своею назвал, мир для тебя позабыл,
Сердца заветную дверь я пред тобой раскрыл.
Вот отчего без тебя
Пуст и печален мой дом.
Солнце мое, покажись!
Холодно в доме моем.
Я изнемог от любви, ты — исцеленье мое,
Пламень мой ввек не угаснет, ты — обновленье мое,
Ты — моя вера и сила, ты — вдохновенье мое.
Долго ли будет еще
Пуст и печален мой дом!
Солнце мое, покажись,
Холодно в доме моем!

520
Верь, до последнего вздоха сердце другой не отдам,
Ах, за весь мир я улыбки нежной такой не отдам,
Душу отдам, но тебя, друг дорогой, не отдам.
О, возвратись, без тебя
Пуст и печален мой дом.
Солнце мое, покажись!
Холодно в доме моем...

1938
Душанбе

521
Незрячему поэту
В кругу друзей поведал мотылек
О том, как жребий любящих жесток.
Сказал: «Я, в мир придя, свече любимой
Дал верности обет неколебимый.
Дал клятву до своих последних дней
Одной служить избраннице моей.
Весь мир забыв, к ее сиянью рваться,
В огонь ее бестрепетно бросаться,
И клятву свято я держать готов,
Я каждый миг ей жизнь отдать готов.
Огонь, скажи, устами пью моими —
Столь часто я твержу родное имя.
Пред милою с почтением сажусь,
Над ней с благоговением кружусь.
Ах, взоры манит красотой своею,
Но душу ранит слепотой своею!
Не видит, как восторженно парю,
Как в пламени без жалобы горю,
Моих не видит крыльев опаленных,
И слез горючих, и ночей бессонных.
А я хочу, чтоб видела свеча,
Как я томлюсь, пылая, трепеща,
Чтоб различать могли глаза подруги

522
И радости влюбленного, и муки».
Ответил некто мудрый мотыльку:
«О, кто бы не постиг твою тоску!
Свеча твоя незряча, правда это,
Но зрячему она — источник света.
Пусть глаз у ненаглядной этой нет,
С ней много тысяч глаз увидят свет.
Останется всегда твоя подруга
Светильником для дружеского круга».
Мой друг, по вдохновенью мой собрат,
Чьи песни столько радости дарят!
И ты, я знаю, как свеча незряч,
Но свой удел не проклинай, не плачь.
Есть низкие, кому глаза даны,
Да слепотой сердца поражены.
Со зрячим сердцем ты — свеча, тебя
Все чтут, язык твой пламенный любя.
Ты — светоч, горы милые — твой дом,
И земляки что мотыльки кругом.
Ты смотришь тысячью очей, поэт,
И взору твоему преграды нет.
Свети, подобно месяцу в горах,
Чтоб цель ясней видали на тропах,
И братьев ты без устали зови
На путь надежный дружбы и любви!

1938

523
Верности птица, в небо лети,
крылья твои где же?
Дерево счастья, время цвести,
тяжесть плодов где же?
Темень... Как тянется время! Душе
тяжко разлуки бремя.
Ночь одиночества как снести?
Радость рассвета где же?
Крепость надежды, глухая стена...
От ожиданья старюсь.
Долго ль кружить? Пришельца впусти,
двери заветные где же?
Молча приблизилась, мимо прошла.
Что же, робкое, медлишь!
Вспыхни пожаром у ней на пути,
сердце, пламень твой где же?
Счастье дарует, лишь поведет
бровью, луку подобной.
Правда, страданья дни сократи,
сила твоя где же?

524
О, подступившая к горлу душа!
Милая славит верность,
Что ж не дерзаешь речь повести,
слов колдовство где же?
Ты, что таишь милосердье в очах!
Полно томить и ранить,
Время к терзаньям моим снизойти,
взор твой целебный где же?

1939

525
Пляска

Все выходите
Дружно на луг!
Бубна и тара
Сладостен звук.
Шире раздвиньте
Праздничный круг!
Вышла плясать
Роза моя.
Дружно в ладоши
Бейте друзья!
Словно газель,
Трепещет она,
Будто крылами
Плещет она,
Ярче павлина
Блещет она.
Вышла плясать
Роза моя.
Дружно в ладоши
Бейте друзья!

526
Взором то нежит,
То пепелит,
То истерзает,
То исцелит.
Кто же ей сердца
Не подарит?
Вышла плясать
Роза моя.
Дружно в ладоши
Бейте друзья!

1940
Москва

527
Песня

Очи газели, уста что цветы,


Косы в аркан ароматный свиты...
Взявшая сердце в полон красоты,
Сто обещаний нарушила ты!
С другом лукавишь, усмешку тая,
Ах ты притворщица, лгунья моя!
Мучить — забавою стало твоей:
Щечку приблизила — розы нежней, —
Лишь потянулся устами я к ней,
Пальцем грозя, восклицаешь: «Не смей!»
«Видно, не любишь ты, — думаю я, —
Ах ты притворщица, лгунья моя!»
Что ж, покорюсь, убивай, не щади!
С влагой в глазах и с пожаром в груди
Бегством спасаюсь, но вдруг позади
Слышится тихое: «Не уходи».
Снова я ожил, колдунья моя...
Ах ты притворщица, лгунья моя!

1940
Москва

528
Сердце мое, что близ милой кротким ягненком резвилось,
Мечется тигром в разлуке, злым, неуемным становится.
Взор мой, что рядом с тобою ясной светился звездою,
В пору разлуки, как туча сумрачным, темным становится.
Будешь со мною ты рядом — станет каморка мне садом.
Ты далеко — и цветник мой
склепом безмолвным становится.
Глянешь — и грозное горе рушится, будь оно с гору,
Горе-пушинка без друга грузом огромным становится.
Жить без любимой — что яд мне.
Люди «терпи!» говорят мне.
Как же терпеть, коли сердце
сирым, бездомным становится?
Время к тебе торопиться: сколько еще мне томиться?
Жизнь без тебя, дорогая, даром никчемным становится.

Начало 1941
Ташкент

529
Песня

Покидая вдали дорогую,


Пью в цветке аромат кудрей.
Днем и ночью в душе берегу я
Образ милой, мечту о ней.
Крепни, сила моя молодая,
Неустанно служи стране!
Пусть несется, родной долетая,
Слава добрая обо мне.
Доблесть любит она боевую,
Не отстанет сама в бою.
Неспроста ненаглядной зову я,
Крепче жизни своей люблю.
Дышит верностью неколебимой,
Силы, радости вся полна.
Вспомню песни далекой, любимой —
Расцветает в груди весна.
Словом ласковым, друг долгожданный,
Друга ты окрыли опять.

530
Сердцу хочется, свет мой желанный,
Мотыльком вкруг тебя летать.
Снова свидимся, вновь перед милой
Путь усыплю цветами я.
Дай мне руку, умножь мои силы,
Счастье, гордость, любовь моя!

1941

531
Любовь без меры, без числа
Посвящается Х.Б.

С пером и счетами всегда сидит он среди книг,


С просчетами не устает сражаться ни на миг.
В ряды партийцев не зачтен, но сердцем коммунист,
Постиг, что коммунизм — учет, мой друг экономист.
И посвятил учету он немалые труды,
И цифр послушных строит он несчетные ряды.
И знает он минутам счет, и знает счет словам,
Товарищи теряют счет благим его делам.
Природа, взявшись за него, в ударе, знать, была:
Как соразмерно разочла, как мудро создала!
А час настал идти в поход — и с недругами в бой
Под красным знаменем в строю пошел товарищ мой.
В те дни без страха на врагов бросался наш боец
И в доблести везде являл высокий образец.
С друзьями добр, заботлив был, с врагом неумолим,
И каждый день свой отмечал он подвигом другим.
И разглядел тут каждый в нем, чья счетом жизнь была,
К народу, к родине любовь без меры, без числа.

1941

532
Живописец и поэт

— Певца революции как воплощать должно?


— Средь огненной бури булат начертать должно.
— А как мне поэта перо показать взорам?
— Стрелой, что пронзает броню, показать должно.
— Ты многое видел: минувшие дни вспомни.
— Лишь кровь да оковы одни вспоминать должно.
— Кто дал избавление? — Ленин; его доблесть
Нельзя описать, только сердцем понять должно.
— Твое вдохновенье каким назову? — Юным.
— А волосы? — Жаль, но седыми признать должно.
— Не вздрогнув, пойдешь ли сражаться за край милый?
— Памирским утесам скорей задрожать должно.
— О славе Советов начни, Лахути, повесть.
— Готов, но ее без конца продолжать должно.

1942
Душанбе

533
В чем вина моя, друг милый? — говорю. Ответа нет.
Без вины б меня простила! — говорю. Ответа нет.
Изошло слезами сердце... Чтоб тоску его унять,
Хоть бы слово проронила! — говорю. Ответа нет.
Это сердце — чья обитель? Тихо слышится: Моя.
Что ж ее ты разорила! — говорю. Ответа нет.
Этой родинкой-приманкой
сколько жертв поймала в сеть,
Сколько душ ты загубила? — говорю. Ответа нет.
Страсть моя, твоя жестокость притчей сделалась давно.
Где терпенья взять и силы? — говорю. Ответа нет.
Видно, веришь ты наветам злых соперников моих,
Откровенно б говорила! — говорю. Ответа нет.
Ты обидой — убиваешь,
взглядом — жизнь даришь мне вновь...
Так с другим бы поступила? — говорю. Ответ: О нет!

1954
Москва

534
Краса афганок, отзовись,
ты слышишь этот стон?
Разлуки горькою бедой,
узнай, исторгнут он.
В незабываемую ночь
я лик увидел твой,
С того мгновенья мой удел
был солнцем озарен.
Лишь знак подай, что сердце ты
задумала пленить, —
Своей охотою оно
пойдет к тебе в полон.
Молю, ты дерзким не сочти
признание в любви:
Поверь, мой целомудрен стих
и чистотой рожден.
Хоть снег белеет на висках —
не гаснет в сердце жар,
Старейшиною молодых
недаром наречен.

1954
Москва

535
Родине

Я тот, о милая отчизна, что за тебя на смерть пойдет,


Кто сотней уст неутомимых тебе во славу гимн поет.

Я тот, кто пламенно и страстно


в тебя до старости влюблен,
Кому любовь к тебе дарует и юный жар, и смелый взлет.

Я тот, кто в час беды грозящей,


при свисте вражеской стрелы
Вперед кидается без страха и грудью за тебя встает.

Урок для юношей — в сраженьях


промчавшаяся жизнь моя,
Рассказ о том, как люд рабочий
встает на бой, свергает гнет.

Сегодня юноши недаром отцов зовут меня: я тот,


Кого своим солдатом старым признал трудящийся народ.

Но к знанью разум мой стремится и к очищению — душа,


Постыдное самодовольство во мне приюта не найдет.

536
Так жизнь я прожил; а настанет
мой час глаза сомкнуть навек —
С живыми рядом я незримо продолжу боевой поход.

Когда услышишь дальний голос,


что каждой песней и стихом
Тебя с восторгом прославляет, — знай, это голос мой поет.

Цветок, в чьем аромате — верность,


увидишь на своем пути —
Вглядись в него: меж лепестками
мой взор живой тебе сверкнет.

Любовью к дорогому краю всё существо мое полно,


С расцветом родины бессмертной
мой дух бессмертье обретет.

Певец отчизны я, не диво, что людям громко говорю:


Я — Лахути из Керманшаха, пусть каждый так меня зовет.

1956

537
Сказание о сердце

Весна сердца

Не сердись! Молю пощады сердцу моему!


Без тебя не знать отрады сердцу моему.
Где вина? Сказал я только: резвый локон твой
Плен готовит из засады сердцу моему.

Вновь злую славишь неустанно, сердце,


Довольно, вырвись из капкана, сердце!
Ты — словно придорожный прах для милой,
Безумно ты иль страстью пьяно, сердце?

Что на тебя напало сердце, сердце,


Иль биться ты устало, сердце, сердце?
Сгораешь ты и счастье видишь в этом, —
Иль мотыльком ты стало, сердце, сердце?

538
Сердце в разлуке

Я дни и минуты считал без тебя,


Взгляни, сколько мук испытал без тебя:
Измучено сердце, померкли глаза,
Был молод – столетним я стал без тебя.

Не надо мне крова и сна без тебя,


Не надо воды и зерна без тебя.
Безумцем прослыл я в саду соловьев,
И трель моя муки полна без тебя.

Придешь ли, чтобы мне тебя увидеть?


Усну ли, чтоб во сне тебя увидеть?
Иль землю морем слез мне затопить —
Хоть рыбкою в волне тебя увидеть!

Спит весь мир, не засыпая, жду зарю я,


О минувшем вспоминаю и горюю.
Где лицо твое, где пламенный мой светоч?
Далеко. И оттого всю ночь горю я.

539
Песни любви

Что за очи у любимой, у родной!


В них и сумрак, и сиянье, тень и зной.
Для себя живут иные на земле —
Это сердце для тебя живет одной!

Тюльпан, лицо моей любимой алей тебя,


Бутон, уста моей желанной милей тебя.
Когда б ты улыбнулась нежно, луна небес,
Сравнить бы мог я с ненаглядной моей тебя.

Ты — тот месяц, что ущерба навсегда избег,


Ты — царица, чьим владеньям не грозит набег.
Оставайся в этом сердце и спокойно правь, —
В нем один престол. Другому не бывать вовек.

540
Фарды

Тебе принес я розу, ее не отвергай,


Искусство быть прекрасной бедняжке преподай!

Коль ты человек, вопрошай себя каждую ночь:


Что сделал сегодня? Чем людям успел я помочь?

К. Арсеневой

Стихами ее восхищен, в них видел я чудо творенья,


Увидев ее, говорю: сама она – стихотворенье.

1922-1956

541
Фотослучай

В руке сжимая крепко свой фотоаппарат,


Как мусульманин в Мекку, в тебя вперил я взгляд.
Усердно облик милый ловлю сквозь объектив,
Все прилагаю силы, чтоб снимок был красив.
И что ж? Гляжу в смятенье: не вышел твой портрет!
Туманной даже тени на негативе нет.
Тут сердце подоспело, чтоб выручить меня,
И сразу стало дело для всех яснее дня.
Куда бы снимку деться? — У негатива он
Моим похищен сердцем и там запечатлен!

1924

542
Огонь и лезвие

Мне за столом, юна, мила,


Соседка нож передала.
— Он туп! — сказал я. Но ответ
В ее уста вложил поэт.
«Когда ребенка бережешь,
Не дашь ребенку острый нож».
— Возможно ль? — я ответил ей. —
Так жалость есть в душе твоей?
И ты боишься не шутя,
Что я порежусь, как дитя?
Зачем же сердце мне зажег
Румянец нежный этих щек?
И черных глаз лучистый взор
Зачем усилил тот костер?
Ты думаешь, огонь палит,
Слабей, чем лезвие разит?

1936

543
Очам лучистым, кудрям душистым,
Той, чья улыбка дарит весну,
Бровям волшебным, речам целебным,
Моей отраде, моей Бану.

544
Записка для опоздавшей

Я долго ждал, поторопись прийти,


Улыбкой ясной день мой освети!
Но если на меня смотреть не хочешь –
Что ж, я уйду. Хоть дом мой посети!

545
Н. А. Обуховой

Нам розы лепесток не диво


увидеть в клюве соловья,
Но трели соловья от розы
друзья, впервые слышу я!

546
От Рыбы до Луны

Луг, вечер, и она, луна моя, со мной,


Пред нами книга, хлеб да рыба, дар речной.
Чего еще желать? Сбылись былые сны:
Владею ныне всем – от Рыбы до Луны.

547
Всех девушек, что в мире красою знамениты,
Милее мне подруга, подобная весне.
Влекут неодолимо глаза ее – магниты,
Спасусь ли тем, что сердце железное во мне?

548
ГУЛЬЧЕХРА
СУЛАЙМОНИ
ГУЛЬЧЕХРА СУЛАЙМОНИ
Персидская и таджикская поэзия началась с ­Бухары,
которую воспел Рудаки, и с Бухары началась наша
­книга. Теперь, в стихотворении известной таджикской
поэтессы Гульчехры Сулаймони (1928 - 2003), мы снова
возвращаемся в Бухару.
Маком – музыкальная композиция, ­объединяющая
несколько мелодий с причудливо меняющимися
­ритмами. Макомы пришли из глубин веков и до сих пор
любимы в Иране, Таджикистане, Узбекистане, Азербай-
джане.

МАКОМЫ

Опять по улицам знакомым


Неторопливо прохожу,
Гляжу влюбленными глазами
На все чем с детства дорожу.
По тихим, старым закоулкам
С отцом по-прежнему брожу,
И любо плыть в веках минувших
От рубежа мне к рубежу.
То бейт в плену очарованья,
То мерную газель сложу,
Спускаюсь до глубин Баята,
К высотам Авджа восхожу…

551
Вы, струны звонкие, простите,
Горячий трепет укротите,
Замолкните на полчаса
Напевы, зовы, голоса,
Мне душу сладостной тоской
Не мучьте, дайте ей покой.
Дозвольте приковаться взору
К золототканому убору.
Свиданья сладостны дары,
Я дочь родная Бухары.

Каждый уголок пленяет,


Манит взор резьба ворот –
Изразец витком узорным
Сто миров воссоздает.
Краски росписи живые
Водят стройный хоровод,
Надпись над любою аркой
В даль пленящую зовет.
Как поет Мескин влюбленный!
Как Талкина смел полет!

Вот старик, точа самшит,


Новый гребень мастерит –

552
Разве гребень мастерит?
Сказку древнюю творит!
Точит он, а пред глазами
Волны мускусных кудрей
Тропкой юности далекой
Вновь шагает чародей…

Голос слышишь Бухары?


Стены, крыши Бухары,
Улиц каждый поворот,
Танца каждого полет,
Старца благосклонный взгляд,
Речи умудренной склад,
Всё – макома лад,
Песни аромат.

На стенах узор,
Словно в снах ковер.
Легкой прядки власть,
На подносе сласть,
Где ковша наклон,
Где запястий звон,
В слове колдовском –
Всюду он, маком.

553
Блеск очей поет,
Тьму ночей поет,
Минарета взлет,
Щелканье и трели,
Томный зов апреля,
Поцелуй газели…
Пойте мне, друзья,
Жду Ушшока я.

554
Примечания

555
ПРИМЕЧАНИЯ
Цецилия Бану большую часть жизни ­посвятила
переводам стихов двух своих любимых поэтов –
Абулькасима Фирдоуси и Абулькасима ­Лахути.
Это был основной труд ее жизни, и в беседе с
­журналистом она как-то раз назвала себя ­«слугой
двух Абулькасимов». При этом они вместе с ­Лахути
­читали и других великих персидских поэтов –
­Хайяма, Саади, Хафиза, Руми, и переводчица
училась ­понимать эту поэзию изнутри. Очень рано
они с А. Лахути стали мечтать о переводах персид-
ской лирики. Кроме 6-томного перевода ­эпической
­поэмы Абулькасима Фирдоуси ­«Шахнаме», над
­которым Ц. Бану работала почти пятьдесят лет,
вышли две небольшие книги ее ­переводов лирики.
Первую, «В сад я вышел на заре», кото-
рая ­вышла в Душанбе в 1983г., Александр
­Николаевич Болдырев, известный ­иранист,
друг семьи ­Лахути и ­редактор последних томов
«Шахнаме», за ­неказистый внешний вид и бога-
тое содержание ­назвал принцессой в ­костюме
­Золушки. В нее вошли переводы из ­Лахути,
­«Шахнаме» и новые переводы: Рудаки (2 ­газели
и 9  фрагментов), Хайям (38 рубаи), Саади (5 га-
зелей и 5 фрагментов), Руми (фрагмент), Хафиз
(4 газели и 4 фрагмента), по ­одной газели Фай-
за Кашани, ­Салмана Саваджи и Хайита Сах-
бо и три четверостишия ­неизвестных поэтов.

557
В  1991  г. вышла книга переводов Омара Хайя-
ма. Эти п ­ ереводы ­вошли в настоящий сборник.
Некоторые из опубликованных стихотворений
были впоследствии доработаны ­переводчицей, эти
случаи ­отмечены в ­примечаниях. Наиболее суще-
ственные изменения приведены в примечаниях
по архиву Бану. Переводы, публикуемые впервые,
­отмечены в оглавлении з­ вездочкой.
Следует оговорить случаи ­непоследовательного
написания имен собственных и ­непереведенных
слов. В персидском языке больше гласных ­звуков,
чем в русском, там есть долгие и краткие ­гласные.
Поэтому, чтобы передать их, в научных ­работах
­используются дополнительные знаки, ­диакритики,
­показывающие эту разницу. Но в текстах
­поэтических это невозможно. За те годы, что Бану
­работала над переводами, принципы передачи
персидских слов русской графикой менялись. Так,
когда-то ­писали «Мениже», «Ростем», «Кей-Хосров»,
«­Меджнун», ­теперь, как правило, приняты формы
«Манижа» («Маниже»), «Кай-Хусрав», «Маджнун».
В последние годы Бану сделала попытку
­перестроить написания, но последовательно это
­провести не удалось. Здесь тоже это ­невозможно
сделать. Даже и там, где слово не составляет ­рифму,
такая замена может нарушить фонетический
­облик строки, созданный ­переводчицей. ­Поэтому
принципы написания имен здесь ­поневоле получи-
лись несколько эклектичными. Разные ­варианты
написаний отражены в примечаниях и Глоссарии.
В любом случае, все персидские слова, в  том
числе имена собственные, имеют ударение
на ­последний слог: барбáт, Дарá, Манижé; это

558
­ равило сохраняется и для слов, заимствованных
п
из ­арабского, таких как кибла, Зулейха, где ударе-
ние может быть другим.
Иногда переводчица использует архаичные
­слова, которые не все сейчас знают, такие как «лал»,
«фиал». Такие слова также входят в ­Глоссарий.
Также надо отметить такие архаичные формы,
как, например, «жестокá» – словарь помечает это
как архаичную, но допустимую форму, но совре-
менному человеку это может показаться ошибкой.
Также не всем знакома форма «до́ лжно» с уда-
рением на первый слог в значении ­«необходимо»
и «должно́ » с ударением на второй слог в значении
«должно быть», «возможно». В прошлом это было
знакомо ­читателю классической русской литера-
туры, но сейчас н ­ ередко требует объяснения.
Некоторые образы стихов, типичные для персид-
ской поэзии, оказались непонятными ­читателям
рукописи этой книги. Примечания ­написаны
с учетом вопросов этих читателей.

559
РУДАКИ

Переводы Рудаки публикуются по изданию: [В сад я вы-


шел на заре, 1983. Сс. 53-57].

С. 27. Сразился, видно в эту ночь апрель с ­угрюмым


декабрем…
Смеются маки, веселы, подобны личику Лейлы,
| Рыдает облако-Маджнун и слезы сыплются до-
ждем. – Меджнун и Лейла (Лейли) – разлученные влю-
бленные из старинного арабского предания, во-
шедшего в персидскую поэзию. «Меджнун» (Мад-
жнун) буквально значит «одержимый», «безумец».
Такое прозвище получил от своих современников
арабский поэт, юноша Кайс. Он полюбил Лейлу,
девушку из другого племени, и мечтал женить-
ся на ней. Но отец Лейлы отказал ему – любовь
Меджнуна показалась ему слишком «безумной»,
«несолидной»; не принято было так открыто вы-
ражать свою любовь. Мажнун в горе ушел в пу-
стыню, где оплакивал свою любовь.
С. 29. Как, пестовать одну лишь плоть? Я ль
этим душу отягчу?
Второй Иосиф, обречен в темнице за красу с
­ традать. –
Из-за красоты Иосифа (Йусуфа) жена его госпо-
дина, Зулейха, влюбилась в него и ­безуспешно
пыталась соблазнить, а потом оклеветала,
­обвинив в покушении на ее честь. ­Из-за этого
ему пришлось провести долгое время в ­темнице.
История о Йусуфе и Зулейхе стала ­сюжетом
многих персидских поэм.
С. 30. Мне даровала жизнь урок один глубокий…
[В  сад я вышел на заре, 1983. С. 55]. Перерабо-
тано.

560
ФИРДОУСИ

С. 42. Рассыплются стройных дворцов кирпичи…


[Фирдоуси. Т. 3. С. 350]. Переработано.
Вариант:
Рассыплются стены дворцов расписных
От знойных лучей и дождей проливных.
С. 44. ИЗ ДАСТАНА О ЦАРСТВОВАНИИ ДЖАМШИДА.
Из-за большого объема отрывка в нем
­сохраняется нумерация строк по ­изданию [Фир-
доуси. Т. 1], и примечания к нему ­помечаются
не номером страницы, а н ­ омером строки.
Образ Джамшида восходит к индоиран-
ской ­мифологии. В пехлевийских сочинени-
ях, а вслед за ними и в «Шахнаме» Фирдоуси,
Джамшид (в пехлевийской форме – Йима) –
четвертый царь династии Пишдадидов, пер-
вых царей человечества. Имя «Джамшид»
образовано из собственного имени: Джам и
эпитета шид  – лучезарный. В стихах его часто
называют «Джам».
Строка 819. И царский над ним воссиял ореол…  –
речь идет об особой даруемой Богом благодати
царства, по-перс. – фарр. Фарр может быть ви-
дим как ореол, или появляться в образе барана
или орла, сопровождающего избранника. Тот,
кто обладает фарром, непременно станет ца-
рем, а не обладающий им если и займет престол
на время, все равно будет свергнут.
Строка 825. Он молвил: «Изеда со мной б
­ лагодать… –
«Изед» – во времена Фирдоуси другая форма
­слова «Йаздан», то есть Бог. Под благодатью
Изеда здесь имеется в виду фарр (см. предыду-
щее примечание).

561
Мне быть и мобедом, и шахом под стать. – зд. под
мобедом подразумевается ­представитель
­жреческого сословия вообще: Джамшид
­утверждает, что ему принадлежит и царская, и
­духовная власть.
Строка 847. Людей поделил по занятиям он… –
­отражен принцип сословного деления на
­жрецов, воинов, земледельцев и ­ремесленников,
принятый в Сасанидском Иране. Названия
­сословий, видимо, переданы с большими иска-
жениями (возможно, вследствие ошибок пере-
писчиков).
Строка 911. Покорный веленью властителя, бес…  –
здесь, очевидно, имеется в виду верховный
див  – Ахриман.
Строка 918. Назвали тот радостный день Новым
днем.  – «Новый день» – буквальный перевод, в
оригинале – Ноуруз. Этот праздник до сих пор
широко празднуется в Иране, Афганистане,
Таджикистане и многих других странах в день
весеннего равноденствия (21-22 марта).
То день был Хормоз, месяц был — Фарвардин.
Хормоз — первый день каждого месяца,
­Фарвардин  — первый месяц иранского солнеч-
ного года.
Строка 960. И свет благодати той царственной
мгла | Сокрыла… – за гордыню у Джамшида был
­отнят фарр (см. примеч. к строке 825), он уже
не мог сохранять царскую власть, и его ждал
­бесславный конец.

Далее в примечаниях указываются номера


­страниц.

562
С. 53. От смерти не спрячешься, чадо земли! –
[Фирдоуси. Т. 1. С. 442].
Каков был обычай Ростема, внемли. – Ростем
­(Рустам) – главный герой второй, ­«легендарной»
части поэмы. Этот богатырь, обладавший
­огромной силой, всегда был опорой страны в
битвах с самыми грозными противниками.
С. 54. Вот землю светильник дневной осветил... –
­[Фирдоуси. Т. 2. С. 539].
Этим описанием предваряется рассказ о ­битве
иранцев с их вековечными врагами – ­туранцами.
С. 55. Вступление к сказу о Бижене и Манижé.
[Фирдоуси. Т. 3. С. 111–113]. – В этом ­отрывке
­сохраняется нумерация строк по изданию
­[Фирдоуси. Т. 3].
Строка 3390. Нахлынувшим мраком и он покорён.
| Мир словно бы взят Ахриманом во власть… –
Тьма в зороастрийской ­мифологии ассоции-
руется с верховным духом зла – Ахриманом
(см. Глоссарий).
Строка 3422. Сказал бы, любуясь: колдует ­Харут.  – Ха-
рут – один из двух ангелов (имя второго – ­Марут),
спустившихся на землю обличить ­людей в грехах,
но поддавшихся там всем земным искушениям.
В  наказание они были ­заточены в глубокой яме
в ­Вавилоне до конца времен. Они сохранили свои
магические знания и ­учили им людей. В ­поэзии их
имена стали символом волшебства и очарования.
Строка 3436. …Тот сказ пехлевийский потом |
­Своим перескажешь ли звучным стихом? – Речь идет
о старинных (доисламских) иранских преданиях.
Строка 3447. Йездан (Йаздан) – в зороастрий-
ской мифологии – благое божество, противо-

563
стоящее злому началу – Ахриману. В исламском
Иране стало обозначением единого Бога.

Далее в примечаниях указываются номера


страниц.

С. 61. У властного рока обычай такой… ­[Фирдоуси.


Т. 4. С. 7–8].
Послушай дехканом записанный сказ… –
­Дехканы (представители старинной иранской
­земельной аристократии) были ­хранителями
и ­ценителями древних преданий. Из ­дехкан
­происходил и сам Фирдоуси. В ­«Шахнаме»
Фирдоуси часто ссылается на рассказы,
­сохраненные дехканами.

ОМАР ХАЙЯМ

Рубаи Хайяма публикуются по сборнику: [Омар ­Хайям


1991].

С. 69. Про зыбкий образ мира вопрошаешь…


Доработано.
С. 71. Я на земле приют нашедших вижу…
Доработано.
С. 80. Мне мудрость не была чужда земная…
В соавторстве с К. ­Арсеневой.
С. 88. Разбить сосуд, где труд усердный скрыт…
В соавторстве с К. ­Арсеневой. Доработано.
С. 95. Бык землю держит испокон веков…
Два быка: Первый бык, по преданию, стоит на
гигантской рыбе, плавающей в мировом ­океане,

564
и держит на своих рогах Землю. Второй Бык –
созвездие Тельца.
С.102. Один хвастлив, у гордости в когтях …
Другой у райской гурии в сетях... – Речь идет тех,
которые надеются за свое благочестие ­получить
прекрасную гурию, обещанную в Коране
­каждому праведнику.
С.106. Здесь башня в старину до туч вставала…
Четверостишие посвящено развалинам замка в
Мадаине, столице доисламских иранских ­царей,
Сасанидов.
Восклицание «где, где?...» по-персидски звучит
как «призыв» кукушки: «ку, ку…»
С.107. Где пировал Бахрам века назад…
Сасанидский царь Бахрам (коронован в 273 г.,
умер в 276  г.), славился как могучий ­охотник
на онагров За свои охотничьи подвиги он был
прозван «Бахрам-Гур», т.е. «Бахрам-онагр». В
стихотворении обыгрывается ­двойное значение
слова гур: «онагр» и «могила».
С.110. На башне Туса птица мне предстала…
Где колокола глас, где гром кимвала?!... – Звон ­колоколов
(или гонгов) и кимвалов ­сопровождал торжествен-
ный выезд царского войска, ­неоднократно описы-
ваемый в поэме Фирдоуси ­«Шахнаме».
С.111. О если б до привала добрести…
Перевод К. Арсеневой по ­подстрочному перево-
ду Ц. Бану.
С.112. О чем кричит, тревожа чуткий слух…
Перевод К. Арсеневой по подстрочному перево-
ду Ц. Бану.
С.115. Дождь крупный зелень оросил весной…
В соавторстве с К. ­Арсеневой.

565
С. 120. Разбил кувшин из глины расписной…
Перевод К. Арсеневой по подстрочнику Ц. Бану.
С.124. Ты жалости не знаешь, рок постылый!
Переработано. Вариант перевода по [В сад я вы-
шел на заре, 1983. С. 9]:
Все беды от твоей извечной злобы.
Что, лютый рок, тебя смирить могло бы?
Рассечь бы прах – алмазам нет числа,
Зарытым в глуби черной той утробы.
С.126. Из всех ушедших в дальний этот путь...
В соавторстве с К. ­Арсеневой. Доработано.
С.128. Семи и четырех ты произвол | Семью
и ­четырьмя себя извел.
В бейте ссылка на представления средневековой
метафизики: материальный мир создан из вза-
имодействия четырех первоэлементов: земли,
воды, воздуха и огня; судьбу определяют семь
«планет», которые «странствуют» вокруг Земли
по семи небесным сферам, вложенным одна в
­другую. Эти «планеты» – Луна, Меркурий, ­Венера,
Солнце, Марс, Юпитер, Сатурн.
С.134. Кого из мудрых рок утешил, спросим…
Хоть семь считайте сфер, хоть восемь! – Сред-
невековые ученые спорили о количестве небес-
ных сфер: восьмым небом многие считали небо
­«неподвижных звезд», в том числе ­зодиакальных
созвездий.
С.139. Друзья давно за роковой чертой…
В соавторстве с К. Арсеневой.
С.140. С весельем уж давно душа рассталась…
В соавторстве с К. ­Арсеневой.
С.142. Приблизился к концу мой путь земной…
В соавторстве с К. ­Арсеневой.

566
С.143. Хайям, тачавший мудрости палатки…
Хайям играет с буквальным значением своего
имени: «Хайям» означает «мастер, изготовляю-
щий палатки».
С.147. В ман целый чашу нынче подниму я…
Чаша в ман – прибл. пол-литровая чаша.
Трикраты дам развод уму и вере – намек на
­процедуру развода: чтобы развестись, надо
­трижды ­произнести «талак, талак, талак!», то
есть «­ развод, развод, развод!».
С.150. Хайям, о чем горюешь? Весел будь!
В соавторстве с К. ­Арсеневой.
С.151. Лепешка из пшеничного зерна…
Доработано.
С.155. Загадку бытия не разгадать…
В соавторстве с К. Арсеневой.
С.158. В раю – Каусар и гурий поцелуи…
В Коране праведникам обещаны вечно-­
девственные гурии в качестве супруг и райский
водоем Каусар.
С. 163. С зарей из погребка раздался глас...
Эй, друг... – вариант: Эй, ринд...
С.164. Когда в когтях судьбы, настигнут злом…
В соавторстве с К. ­Арсеневой.
С.180. Пригубь вина, ведь сон в могиле ждет…
Доработано.
С.184. Мне трезвый день – для радости ­преграда…
В соавторстве с К. ­Арсеневой.
С.196. Смерть лишь однажды станет за ­плечом…
В ­соавторстве с К.  Арсеневой. Доработано.
С.198. Одной лепешки хватит на два дня…
В соавторстве с К. ­Арсеневой. Доработано.

567
С.199. За ужином похлебка пред тобою…
Вариант перевода:
Ты половинку хлеба добыл в пищу,
Тебя укрыло бедное жилище,
Ты – раб ничей и господин ничей, –
Поистине, везет тебе, дружище!

ЗАХИР ФАРЬЯБИ

С. 209. Пыль из-под ног твоих милых… [В сад я


вышел на заре, 1983. С. 67].

СААДИ

С. 214. Гордыню забудь, и пленятся дервиши кра-


сою твоей…
Ты времени этого смута – один из любимых образов
персидской поэзии: красота воспеваемой дамы
(или отрока) так велика, что на улицах ­города
при виде ее вспыхивает волнение и смута.
С. 216. Как проходишь, красавица, мимо…
Мир не видывал ранее лика, | Столь грозящего ­смутой
великой – Красота лица возлюбленной вызывает
повсюду смуту и смятение.
Живописец прославленный Чина!.. – смысл бейта:
яркие, ­красочные картины чинских (китайских)
­художников славились повсюду. Но даже их тво-
рения не могут передать красоту ­возлюбленной.
С. 223. Ты ль это, прелестная пери, иль юной луны
появленье?
Не жаль, Саади, достоянья, и жизни не жаль за свиданье,
| Оно – величайшее благо, та – малое ­вознагражденье.  –
Влюбленный рад отдать и свое достояние, и свою

568
жизнь за свидание с любимой: это свидание для
него – величайшее благо, а его жизнь  – лишь
­малое вознагражденье за это свидание.
С. 226 Влекома ты иль нет любви мечтою…
Аркан для лова нужен ли тебе? |Довольно разлу-
чить лицо с чадрою. – Обыгрывается классиче-
ское сравнение изогнутого локона с арканом:
если красавица откинет чадру, то покажется ее
­локон-аркан и уловит все сердца.
С. 228 Когда любимая вновь придет… .
Меджнун терпенье отверг давно, | Верблюду м ­ есто
избрал одно, | Лейли стоянкой навек п ­ ленясь. –
­Арабские племена ­кочевали с ­места на место,
время от времени ­останавливаясь на какой-­
нибудь стоянке, а ­через ­некоторое время
­уходили дальше. В бейте сказано, что Меджнуну
из всех мест на свете дорого было только то, где
останавливалась в пути Лейли: туда он и приез-
жал на своем верблюде и о ­ ставался там.
Каких не ведали Чин и Рум... – Назван весь мир, окру-
жающий Иран, от востока (Чин) до запада (Рум).
С. 237. Ты ушла, и все ж поныне ты передо мною….
Или ангел ты небесный, не творенье праха, | Смесь
из мускуса и амбры, не воды с землею? – Намек на
предание о сотворении тела первого человека и
отца всех людей, Адама, из «глины», то есть из
воды и земли.
С. 240. О караван, замедли шаг … [В сад я вышел
на заре, 1983. С. 67]. Доработано.
С. 247. Любовь настигнет, право, сколь быстро
ни беги...
Нарциссы с их черной серединой-«зрачком»
и белыми лепестками в персидских стихах –
­иносказательное обозначение прекрасных глаз,

569
а эпитет «хмельные» говорит, что эти томные
глаза, словно во хмелю, так кокетничают и ду-
рачатся, что никто не может остаться равно-
душным, глядя на них.
С. 248. О нет, к тебе одной любовь, иной не ­захочу я…
[В сад я вышел на заре, 1983. С. 70].
С. 249. Хорошо вдвоем влюбленным...… [В сад я
вышел на заре, 1983. С. 69]. Доработано.
Вариант первого бейта:
Несказанная услада – в чаще сада, где прохлада,
С милой милому укрыться от завистливого взгляда.
С. 250. Серебряный тополь, средь луга уходишь…
[В сад я вышел на заре, 1983. С. 70]. Доработано.
С. 253. Разлуки с милой горше – сказал ты – горя
нет…
<...> гору |Повергнет, кто любовью к своей Ширин
согрет. – В этом бейте вспоминается история о
Фархаде и Ширин  – красавице-жене ­иранского
царя Хосрова Парвиза из династии Сасанидов.
Хосров, обеспокоенный этой любовью, поста-
вил перед Фархадом невыполнимую задачу:
пробить путь через огромную каменную гору.
Это надо было сделать для того, чтобы достав-
лять Ширин ее любимое лакомство  – свежее
молоко. Любовь Фархада кончилась печально:
увидев, что дело Фархада близится к заверше-
нию, Хосров обманул его – велел передать ему,
что Ширин умерла. После этого Фархад в отчая-
нье покончил с собой. Поэтому любовь к Ширин
означает самозабвенный ­подвиг и ­готовность
на страдания ради любимой. ­Одновременно
в бейте обыгрывается буквальное значение
­имени Ширин  – «сладкая».

570
С. 257. Краса жестокая, забывшая обеты!
О том, что не достиг Маджнун Лейли воспетой. –
Маджнун воспевал свою любимую в многочи-
сленных стихах. Но влюбленным была суждена
не встреча, а смерть.
С. 258. Свободой от страстей душа когда одета…
Увы, воздержностью Анкú не обладаешь… – Анкá –
чудесная птица иранских легенд, здесь названа
воздержанной потому, что, по преданию, пита-
ется одними костями
С. 260. Я сердце обращу в железо!
Не сыпала бы соль сладчайшая из сладких…  – обыг-
рывается буквальное значение имени Ширин  –
«сладкая».
С. 261. О ты, с очами чьими ничьи, знай, не
­сравнятся!
Светильник мой и око ужель не возвратятся? –
­персидский оборот «ты мой светильник и мое
око» выражает нежную любовь (близко к «свет
моих очей») и иносказательно означает ­«любимое
­существо».
С. 266. Богач, живущий рядом с бедняком!
Того я ринда славлю, кто без страха | Стал, друга
возлюбив, себе врагом. – Ринд ради любви отка-
зывается от благополучной жизни и губит свою
репутацию.
С. 271. Где пожелаешь, властвуй…
Ринд в рубище суфийском? Такого ­отвергаешь.  –
­Рубище, служащее внешним выражением
­бедности и аскетизма, ­неуместно для ринда,
­отвергшего все внешние, показные признаки
благочестия ради любви и истины.

571
С. 273. Мой друг, шутить не должно…
Являешься, и люди готовы в пляс пуститься,
| Едва уйдешь – от горя одежды раздирают. –
­Пускаться в пляс, раздирать одежды – здесь
не просто ­гиперболическое описания востор-
га влюбленных, но стих с двойным дном: он
­завуалированно описывает радения суфиев.
Таким образом, в бейте говорится, что люди
при виде красавца приходят в такой же экс-
таз, что суфии, охваченные любовью и стрем-
лением к Богу.
С. 275. Вставай, с хламидой синей не время ль
распрощаться?
Хламида синяя – суфийское рубище синего (траурного)
цвета.
Осадок на дне чаши может символизировать стра-
дания и горести; «пить осадок» означает «пить
чашу до дна». Помня это, можно понять бейт так:
юноши наслаждаются чистым вином и не желают
осадка, но умудренный старец умеет пить чашу до
дна, то есть принимать всё, что ему посылается.
С. 281. О милая, душа моя…
Ты вся – киблá, ты вся – кумир. – Кибла – ­направление
на Мекку: лица мусульман во время ­молитвы
обращаются к Мекке, так и сердца всех людей
молитвенно обращены к прекрасному другу.
С. 285. Что шествует тополь, слыхал?..
Высок ее рост, но не той, что мнится иным, в ­ ысотой,
| Какая одна лишь видна для внешнего взора,
­ лепого.  – Смысл бейта: друг высок не внеш-
с
ней высотой, ­видимой только физическому зре-
нию, ­слепому для ­духовного мира, но духовной
­высотой, ­открытой глазам сердца.

572
О люди, не время ль пришло | нам город поки-
нуть теперь? || Весна ведь уже на дворе, пора
­ арвардина благого! – в первый день месяца фар-
ф
вардин (21 марта) начинается двухнедельное
празднование Ноуруза, иранского Нового года.
На ­тринадцатый день оно переносится за го-
род.
С. 289. Знай, красавицы злые порой…
Китайского племени дочь – иносказательно:
­красавица.
С. 296. Дети Адама
Род людской – в оригинале «Дети Адама».
­Первые два бейта этого стихотворения – и в
оригинале, и в переводе на множество ­языков  –
украшают фронтон здания ООН в Нью-Йорке.
С. 298. Познанья первые добыв ценой старанья…
[В сад я вышел на заре, 1983. С. 71].
С. Мне комочек глины ароматной... – Образ ­основан
на том, что слова «гуль»  – роза и «гиль» – глина
не только созвучны, но и пишутся одинаково:
на письме они передаются двумя буквами «г»
и «л», поскольку краткие гласные на письме не
отображаются.
С. 299. Все улыбались в час, когда, невинный…
[В  сад я вышел на заре, 1983. С. 72].

ДЖАЛАЛ АД-ДИН РУМИ

С. 304. ПЕСНЯ ТРОСТНИКА [В сад я вышел на заре,


1983. С. 73].
Тростник – тростниковая флейта, которая
­жалуется на то, что была срезана в ­тростниковой
чаще и разлучена со своей родиной.

573
В несчетных я собраниях бывал... – Музыка и пение
постоянно сопровождали радения суфиев.
Коль ворот свой безумец разорвет – Здесь намек
на то, что многие суфии во время радений в
­состоянии экстаза разрывали свои одежды.
По толкованию персидских комментаторов,
под одеждами здесь подразумевается «одея-
ние себялюбия», а под разрыванием одежд –
отречение от своей плотской природы во имя
любви к Божественному возлюбленному.

ХАФИЗ

С. 311. О виночерпий, мой фиал наполни влагой


винной!
В мечтах о раннем ветерке сердца изныли – в том
| Вы, кудри мускусные, вы, душистые, повинны! –
Влюбленные мечтают о весеннем ветерке, кото-
рый донесет до них мускусный аромат черных
­кудрей друга.
Звон колокольчика звучит: готовьте паланкины! –
звон колокольчиков перед скорым ­отправлением
в путь напоминает о разлуке – можно понимать
ее как разлуку с друзьями, любимыми, а можно
и как скорую разлуку с жизнью, предстоящую
каждому человеку.
Вином свой коврик обагри, коль старец-маг ­велит: |
­Знакомы восходящим ввысь стоянок всех г­ лубины. –
Коврик – имеется в виду ­молитвенный
­коврик. ­Магами называли зороастрийцев,
­придерживавшихся древней религии Ирана.
Вином, которое в исламе запрещено, торгова-
ли именно они. ­Старец-маг в буквальном значе-

574
нии  – это продавец вина, в суфийском словаре –
это ­духовный наставник ищущих Бога: он угоща-
ет духовных «пьяниц» вином истинного знания. И
если он ­велит тебе пить вино на молитвенном ков-
рике, послушайся его – он сам ­прошел духовный
путь и знает, как вести себя на его «­стоянках».
С.312. Благоразумье где же, и ты, беспутный, где? –
Этот оборот означает полную несовместимость
«беспутного» ринда с благоразумием.
Дом магов – винный погребок. А какое вино там
продают – материальное вино или опьяняющий
напиток Божественного Откровения – каждый
читатель волен понимать по-своему.
Прах вашего порога стал наших глаз сурьмою. –
­Сурьма, черно-синяя краска для бровей и
­ресниц, использовалась и как средство для улуч-
шения зрения.
С.314. Будь сердце принято мое Ширазскою
­тюрчанкой тою [Лахути 2010. С. 52].
Ширазская тюрчанка – ­белокожие тюрки слави-
лись своей ­красотой, и «ширазская тюрчанка»
иносказательно ­означает «красавица Шираза»
(можно понимать и как «юный красавец» – в
персидском языке нет грамматического рода).
Хиндская мушка – темная, как индиец, родинка
красиво выделяющаяся на светлом лице.
Любовь рассорит Зулейху с ее невинностью б ­ ылою. –
Намек на историю о Йусуфе и Зулейхе, которая
рассказана в Коране (вслед за Библией): жена знат-
ного человека влюбилась в его раба, ­прекрасного
Йусуфа (библ. Иосифа) и пыталась его ­соблазнить.
В преданиях, окруживших ­рассказ об этой ­любви,
ее стали называть Зулейхой.

575
С. 316. Я сердце теряю...
Как зеркало, что Искандар хранил, эта чаша вина | О
том, что в державе Дары творится, поведать ­сумеет  –
По легенде Искандар (Александр ­Македонский)
­создал из железа зеркало, которое могло ­отражать
предметы на огромном расстоянии. Это ­зеркало
было установлено на маяке в Александрии,
­чтобы издалека отражать появление ­вражеских
кораблей. Дара (Дарий III) – ­последний царь
­династии Ахеменидов, его империю завоевал и
сокрушил Александр Македонский.
В поэзии зеркало Искандара служит ­символом
способности проникновения в незримое, а
царство Дары символизирует земное царство,
­могущественное, но неизбежно обреченное на
гибель.
Простишь ли, о шейх, чей подол всегда ­безупречно
белеет? – «Чистый подол» иносказательно
­означает безупречную репутацию в отличие от
­«подмоченного подола» – потери доброго имени.
С.319. Приди, о суфий!..
Анкá неуловима, все западни напрасны – Анкá – араб-
ское имя персидской мифической птицы Симург.
Увидеть ее невозможно, она живет на вершине
недоступной человеку горы (точнее – горной цепи)
Каф, ограждающей земной мир. Так и то, к чему
стремится сердце человека, недостижимо, будь
то земной или Божественный друг, или познание
­заповедных тайн мироздания.
С. 320. Встань, виночерпий, чашу нам налей...
Мне рубище бы сбросить поскорей – одежда из
­грубой шерсти, которую носили суфии, для
­Хафиза – признак показного благочестия.

576
На кипарис садовый ты не глянешь, | Увидев тот,
что серебра светлей. – С кипарисом ­традиционно
сравнивается стройный стан красавца или
красавицы. Смысл бейта: прекрасный друг,
чье лицо и стан светлее серебра превосходит
­кипарис красотой и стройностью.
С. 321. С приходом весны молодой всё блещет...
Снеси кипарису от нас, и розам поклон, и рейхану.  –
Кипарис, роза и рейхан (базилик) кроме ­прямого
значения имеют и метафорическое: стан, щеки
и благоуханные кудри юного красавца.
Амбра чоугана – благоухание черного изогнутого
локона.
Будь с Божьими в дружбе людьми: в ковчеге у Ноя  –
земля, | Которой вода ни во что и натиск ночной
­ рагана. – Предание о Ное было в общих ­чертах
у
унаследовано Кораном из Библии: Ной был
­послан к своему народу с проповедью ­покаяния.
Но люди не послушали его, «затыкали уши». По
велению Бога Ной построил ковчег, и когда зем-
лю покрыли воды всемирного потопа, спасся
в нем со своей семьей. Землей в бейте назван
сам Ной, точнее – его тело, созданное, как и
тела всех людей, из праха земного. Ноев ковчег
­оказывается сушей среди потопа. Итак, бейт
призывает быть в дружбе Божьими людьми,
­потому что рядом с ними можно не ­страшиться
бедствий материального мира, грозящим за-
хлестнуть тебя, как волны потопа.
Луна Ханаана – Йусуф (библ. Иосиф), ­родиной
­которого был Ханаан. В бейте намек на ­историю
Йусуфа: его ложно обвинили и ­бросили в ­темницу,
но потом фараон Мисра (Египта) не только осво-

577
бодил его, но возвысил и дал ему полную власть
над всей страной. Этот бейт ­может намекать и
на реальные события, и ­иносказательно выра-
жать призыв оставить заботы бренного мира и
устремится в духовный мир смыслов.
… хафиз, | Не делай подобно иным умам – западню
из Корана! – В бейте обыгрывается буквальное
значение имени поэта: «хафиз» означает чтец
Корана, помнящий его наизусть. Бейт содержит
намек на то, что некоторые лицемеры использу-
ют свое знание Корана, чтобы вводить в заблу-
ждение доверчивых людей.
С. 326. Луне самой дарúте вы сияние, свеченье
ваше…
В этой газели Хафиз почтительно обращает-
ся к своему адресату на «Вы». Утверждая, что
луна ­получает свой свет не от солнца, а от
­прекрасного лица друга, Хафиз скрыто сравни-
вает его лицо с  солнцем.
К устам приблизилась душа – душа готова покинуть
тело с ближайшим выдохом.
Джамшидовы пиры – символ радости
и ­удовольствия, а кравчие на этом пиру –
­красавцы и ­красавицы, которые одаряют посе-
тителей пира вином радости – а могут и ­жестоко
отказать в нем.
С. 328. Аллах какое счастье мне подарил в ночи!
«Я – Бог!» – моя на прахе кровь так бы начертала,
|Хотя б с Мансуром споря, повешен был в ночи. –
Мансур Халладж (ок. 858—922), суфий, первый
«мученик любви к Богу», был повешен и четвер-
тован в Багдаде за открытую проповедь любви
к Богу и дерзкие экстатические высказывания.

578
Хафиз вспоминает самое знаменитое из них:
«Ана-л-хакк», т.е. «Я — Истина» (или: «Я — Истин-
ный Бог»). Этим восклицанием Халладж выра-
зил свое единение с Богом — или свое уничто-
жение в Боге. Для законников язык Халладжа
был непонятен, и его обвинили в богохульстве и
приговорили к казни. Хафиз готов соревновать-
ся с Халладжем в этой любви, чего бы это ему
ни стоило.
Твое – красы богатство, ждать подати я вправе  –
­Подать (закят) платили богатые люди со своего
­имущества. Поэтому Хафиз ждет милости от дру-
га, «богатого» красотой.
С. 329. Вот счастья заря заблистала…
«Въявь ныне всё это я вижу, о Боже, иль сон уви-
дал?»  – В кавычки заключена цитата из другого поэ-
та  – Аухад ад-Дина Анвари, жившего в XII веке.
Расплавленный лал (рубин) – вино рубинового цвета.
С. 330. Грудь пламенем сердца, томленьем по ми-
лой палима...
Хирку благочестья волна харабата умчала,| Жжет огнь
харабата дом разума неутомимо. – И волна ­харабата,
и огнь харабата в этом бейте означают вино.
С. 331. Поведай, зефир предрассветный: красави-
цы кров где же?
Где я, где презренный?… – такой оборот означает:
«между нами нет ничего общего, мы бесконечно
далеки друг от друга».
У тех завитков задорных, у тяжкой косы спросите: |
То сердце, что страждет безмерно от тяжких тисков
где же? – Сердце поэта затерялось в завитках
кудрей возлюбленной и больше не принадле-
жит ему.

579
С. 332. На всех ты дорогах со мною, о лике люби-
мом мечтанье!
Йусуфов египетских сотни – вот ямочки завоеванье  –
ямочка на округлом, как яблоко, подбородке
прекрасного друга превосходит по «улову» яму,
куда был брошен братьями прекрасный Йусуф.
С. 333. Избравшему уединенье шум зрелищ не ну-
жен, мой друг!
Душа озаренная друга – весь мир отразившая чаша. |Что
нужды ему в описанье лишений твоих и мук? – Мир
отразившая чаша – чаша Джама: как в ней отра-
жается вся вселенная, так и сердцу друга открыт
весь мир, и оно не нуждается в чьих-то рассказах
С. 334. Что нужды саду моему в сосне и кипарисе!
В бейте игра прямым и метафорическим зна-
чением выражения «пить кровь»: красавица,
­такая юная, что ей еще стоило бы пить мате-
ринское молоко, предпочитает «пить кровь»
влюбленного, то есть мучить его. А ведь пить
кровь ­запрещено исламом – какой же она веры?
Источник Хизра (см. Глоссарий) – источник ­живой
воды.
С. 335. Смуглянка, в ком всех чаровниц собралось
обаянье
Она – Сулейман этих дней, с ней кольцом о ­ бладанье.  –
Сулейман (см. Глоссарий), по преданию, владел
перстнем, дававший ему власть над всем миром.
А мушка на щечке – не зернышко разве, что встарь |
­Сумело Адама привлечь и навлечь наказанье?  – намек
на историю об Адаме, изгнанном из рая за то, что
отведал запрещенного ­плода: в ­мусульманских
преданиях этим плодом ­считается пшеничное
зернышко.

580
Кому изъясню я, что жестокосердая та| Убила меня,
хоть Исы в ней таится дыханье? – Дыханье Исы
­(Иисуса), по преданию, воскрешало умерших  –
так и уста возлюбленной обладают животво-
рящей силой. Влюбленный тянется к ним, но
­красавица убивает его своим жестоким ­отказом.
С. 336. Привет тебе вестник влюбленных!
Вестник влюбленных – благоуханный весенний
ветерок.
…поник попугай вдохновенный, | Миндаль ему
­ нится и сахар при воспоминании друга. Попугай  –
с
символ красноречия; сахар и миндаль – ­любимое
лакомство попугая и одновременно – сладкие
уста и речи друга и его миндалевидные глаза.
С. 341. Порог твой единый – иного мне места
­призрения нет…
Я пленник волшебных нарциссов… – нарциссы в пер-
сидской поэзии служат иносказанием для глаз.
У каждого черного, право, того дерзновения нет. – Не
всякий черный локон может завоевать сердце
поэта, но только локон любимой.
С. 345. С зарей распустившейся розе сказал
­соловей…
Первые два бейта опубликованы в [В сад я
­вышел на заре. С. 81].
С. 350. Нужды в ухищреньях врачей твое естест-
во да не знает…
Недобрый кто глаз устремит <...> Пусть рутой в огне
­ апылает – семенами руты окуривали для ­защиты
з
от дурного глаза.
С. 352. Вестей от друга нет, сказал бы, много лет
Мне, дикому, чей ум пугливо убегает… – герой
­газели сравнивает себя с Маджнуном, который

581
в  ­разлуке с Лейли бежал в пустыню, впал в
­«безумие» и жил, окруженный дикими зверями.
С. 354. Твоя краса все дни да возрастает…
Алиф, твой стан завидев, | Согбенность буквы нун да
обретает! – Обыгрывается форма букв арабского
алфавита: алеф – прямой: ‫ ا‬, нун – изогнутый: ‫ ن‬.
С. 357. Свет без души моей не мил – таков души
завет…
Соперник будь свечою – тайн твоих да не услышит: |
Без привязи язык ее и головы ведь нет! – не ­открывай
свои тайны даже свече (в бейте ­намек на обы-
чай «обезглавливать» свечу: чтобы погасить, ей
«отрубают голову» – специальными ­ножницами
срезают обгоревший фитиль).
С. 361. Видишь, сердце, боль по милой нападая,
что творит...
Молния блеснула утром над стоянкою Лейлы, | Ах,
с гумном Маджнуна сердце, полыхая, что творит!
Стоянка – место где остановилось на отдых
­племя, к которому принадлежала Лейла. Оттуда
сверкнула молния любви и сожгла все «запасы
зерна», то есть всё существо Маджнуна.
С. 362. Годами сердце чашу Джама у нас просило...
О кладе, что само хранило, чужих молило. – Здесь
отражена важная для суфийского учения мысль
об извечном противоречии между сердцем
и ­разумом человека: сердцу открыты тайны
­высшего, духовного мира, и оно, словно чаша
Джама, может вместить в себя всю вселенную, а
разуму дос­тупно только внешнее рациональное
познание. Чужим для сердца Хафиз называет
здесь себя самого, то есть свою земную природу.
Все то, на что способен ум, – перед любовью | Трюк
Самирита, не десницы Мусы в нем сила. – Отсылка

582
к кораническим, а затем и околокораническим
преданиям. Трюк Самирита: когда пророк Муса
(библейский Моисей) удалился на гору Синай для
беседы с Господом, некий самирит (самаритянин)
научил израильтян сделать золотого тельца и по-
клоняться ему как богу. Смысл бейта: ухищрения
ума так же бессильны в сравнении с любовью,
как козни самирита в сравнении с чудесами, яв-
ленными пророком Мусой по велению Бога.
Тот молвил, кто висел на древе, его прославив: |В
чем провинился? Лишь открыл я, что скрыто было!  –
речь идет о Мансуре Халладже, «выдавшем» тай-
ну любви. Он был приговорен к повешению, и
тем самым прославил то «древо», т.е. виселицу.
– К чему , – сказал я , – кудри-кольца и кудри-­
цепи ? |– Х афиз корил безумье сердца !... – Смысл
­образа: безумцев связывают цепями; раз
­Хафиз жалуется, что его сердце обезумело от
любви, а значит, сердце надо связать – для
этого и нужны локоны, спадающие кольцами,
словно цепи.
С. 363. Лишь чашу в руки милый друг возьмет…
Толпа кумиров обратится вспять – Под кумирами под­
разумеваются другие красавцы и красавицы.
Где мухтасиб? Здесь пьяный! Должно взять! – В обя-
занности мухтасиба входило выискивать пьяных и
­предавать наказанию. Поэтому ему указывают
на «пьяного» – прекрасные томные глаза, кото-
рые в поэзии часто называют хмельными.
С. 371. Рассветный ветер к старцу в питейный
дом спешит…
От соловья, не знаю, чтó лилия слыхала: | Хоть я
­ зыков
десяток – молчание хранит. – Лилией с  ­десятью
языками называют белую лилию.

583
С. 374. С фисташкой этих уст нет сахару
­сравненья...
С приоткрытой фисташкой сравнивается
­маленький улыбающийся ротик.
С. 378. Красоты твоей сиянье всколыхнуло тьму
времен…
Холоден остался ангел… – согласно персидским
комментаторам, под ангелом здесь подразуме-
вается Иблис, ангел, низвергнутый с небес за
отказ поклониться первому человеку, Адаму и
ставший врагом Аллаха.
С. 379. Любовь к тебе не мимолетна...
Мои коль в струи Зендеруда горячие прольются с
­ лезы,
|| Уж нивам всей земли Иракской от ­маловодья
не скорбеть. – Зендеруд – река в окрестностях
­Исфагана; область, в которую входил Исфаган,
в Средние века называли персидским Ираком.
С. 385. Рабы хмельных твоих нарциссов – поисти-
не цари венчанные…
Ты – утра ветерком нескромным, | Я – слез своих
ручьями выдан – ветерок, напоен ароматом друга
и этим выдает его присутствие.
С. 388. Вечор пришла, явила лик, румянец рдел на
нежной коже…
Йусуфа некто продал встарь – намек на историю
Йусуфа (библ. Иосифа), которого ­завистливые
братья предательски бросили в колодец, а
­проходящие мимо купцы извлекли оттуда и
продали на базаре.
С. 394. Друзья, о локоне любимой поговорим... –
От сглаза суру прочитаем... – Для защиты от
сглаза мусульманам предписывается читать пер-
вую и 112-114 суры Корана. Читать их полага-
ется всю ночь до самого рассвета, т.е. как раз

584
в то время, в которое разворачивается действие
начала газели.
С. 395. О ты, что воплощаешь сад озаренный
­жизни…
Вкруг точки рта любимой | Обрел свою орбиту бег
неуклонный жизни. – Как орбита циркуля опре-
деляется центральной точкой, так вся жизнь
­влюбленного вращается вокруг крошечного,
как точка, ротика возлюбленной красавицы.
С. 397. Приди, пусть в эту грудь опять войдет бы-
лая сила...
Явила б Рума светлый лик – и сердце бы т­ отчас |
­Печалей черную орду, ликуя, отразило. – Рума свет-
лый лик – ­жители страны Рум (см. Глоссарий) счита-
лись ­белолицыми, поэтому лицо ­красавцев часто
­называли Румом. В бейте – сложный образ: чер-
ноте печалей противопоставляется белизна лица
возлюбленной; сердце, охваченное ­печалью,
сравнивается с городом, который захватило вой-
ско чернокожих, прогнать которое может только
воинство радости встречи с л ­ юбимой.
С. 403. Пленителен Шираз мой несравненный!
Первые четыре бейта опубликованы в [В сад я
вышел на заре, 1983. С. 81].
Кто вспомянул Египта сахар… – Египетский сахар
славился своей сладостью.
С. 407. Любовью верною к тебе у дев я знаюсь, как
свеча [Лахути 2010. С. 52].
В этом стихотворении использован специаль-
ный поэтический прием: в каждом двустишии
повторяется слово «свеча».
С. 412. Ты – рассвет, я – лампада при сиянье
­рассвета…  [В сад я вышел на заре, 1983. С.  79].

585
С. 413. Я прелесть лица и кудрей красоту
­почитаю…
Хмельных я так много очей в этом городе видел ...  –
хмельные глаза: томные, прекрасные, шаловли-
вые.
Ах, песне-невесте, Хафиз, красоваться охота... –
Стихи Хафиза прекрасны и украшены, как
юная невеста, и его поэтические образы, так
же, как невеста, еще не принадлежали никому:
они изобретены Хафизом.
С. 414. Служенье в винном погребке несу я дней
немало…
В мечети я, хафиз, радел меж суфиев не раз –
­буквальное значение слова «хафиз» – чтец
­Корана.
С. 418. Приди! Цветов рассыпав дождь, вином
­наполни кубок свой… – частично опубликовано
в [Лахути 2010. С.  52].
С. 429. На риндов гляди не сурово, получше…
Раздумьем узлы развязавшему в деле | Скажу:
р ­ ассмотри его снова, получше… – неверно счи-
тать, что «развязать узлы», то есть решить
­затруднение, можно с помощью рассудка.
С. 435. Я цветок сорвать с зарею вышел в сад
­росистый… [В сад я вышел на заре. С. 78].
­Доработано.
С. 440. С тенистой ветки соловей на ­звучном
­пехлеви… – первые одиннадцать строк­
опубликованы в [В сад я вышел на заре. С. 80].
Меня дыханием Исы, увы, убил мой друг… –
­прекрасный друг обладает животворящим
­дыханием, но убивает влюбленного своей
­жестокостью.

586
Маулави, «наш господин» – именование суфий-
ского наставника; здесь наставником иронично
называет себя Хафиз.
С. 442. Тебе вручаю сердце я и вдаль иду, вздыхая
[В сад я вышел на заре. С. 78].
С. 446. Весна пришла, и соловей запел на тысячи
ладов [В сад я вышел на заре. С. 80].
Отрывок из газели Хафиза, переведенный
с надписи на старинном сосуде.

САЛМАН САВАДЖИ

С. 449. В ночи, порой цветов… [В сад я вышел на


заре. С. 82].

ФАЙЗ КАШАНИ

С. 453. Муку в сердце таю, и не в силах открыть...


[В сад я вышел на заре. С. 84].

ХАТЕФ ИСФАХАНИ

С. 457. Тарджибанд. Опубликовано в журнале


­«Памир». Переработано.
Тарджибанд – строфическая форма с рефреном
после каждой строфы. Тарджибанд Хатефа
иногда называют энциклопедией суфизма  – в
нем соединены многие смыслы и образы суфий-
ской поэзии, такие как старец-маг, вино, свеча,
зуннар.
… в жертву дал , в нисар … – нисаром ­называли
­монетки, драгоценные камни и пр., которые
разбрасывали под ноги народу в торжественных

587
случаях – при ­парадных выездах, свадьбах и пр.
Отсюда «сделать нисаром» означает «поверг-
нуть к ногам».
И наконец взыскующего встречи | Меня привел в
обитель магов вечер. – Под встречей в суфизме
понимается единение с Богом.

САХБО

С. 468. Все околдованы тобой… [В сад я вышел на


заре 1983. С. 85].

АБУЛЬКАСИМ ЛАХУТИ

Кроме оговоренных случаев, переводы публикуются


по изданию [Лахути 1981].

С. 481. Охотник злобный, устыдись, не мучь


­полуживого...
Политическая газель, написанная в эмиграции
и посвященная родине.
С. 489. Рубаи (Брату)
Было написано в один из критических момен-
тов тавризского восстания; было оставлено как
записка на столе друга, участника тавризского
повстанческого движения.
С. 490. Ассало!
Ассало (ал-сала) – громкий ­призыв к ­трапезе; в
классической персидской ­поэзии (Руми, Файз
­Кашани и др.) – ­призыв к ­духовной трапезе
или воззвание от Бога. В стихотворении Лаху-
ти – это призыв на ­праздник ­победы, освобо-
ждения.

588
С. 494. Моя комната. – Публикуется впервые.
Написано под ­впечатлением жизни в
­многолюдной квартире в Староконюшенном
переулке. ­Перевод, сохранившийся в архиве
Бану, сопровождается ее стихотворением:
В Иране, много лет назад –
Пусть бедный, тесный дом поэта
Был все ж не коммунальный ад!..
Не раз припоминал он это...

И все же верил: Только здесь


К свободе верная дорога,
В страну невиданных чудес!
Лишь потерпеть еще немного...
Едва лишь отдохнуть успел кирпич – поэт использует
персидский фразеологизм, основанный том, что
на Востоке роженица опиралась на к ­ ирпичи.
С. 501. Жить не вечно нам, рабами быть не надо...
Публикуется по изданию: [Лахути 1959. С. 101].
С. 502. Сироты войны
В стихотворении отразились воспоминания
о жизни поэта в политической эмиграции
в Стамбуле во время Первой мировой войны.
С. 510. Мост через Вахш
Здравствуй, Дикая река! – Буквальное значение слова
«вахш» – «дикий».
С. 512. Ответ на письмо
Обращено к Мамед-Али Манаф-заде (1888–
1940), деятелю просвещения в Таджикистане,
Азербайджане и Туркмении, автору первых
учебников на таджикском языке.
С. 522. Незрячему поэту
Посвящено слепому сказителю, народному
­поэту Чечено-Ингушетии Ахмету Нечаеву.

589
С. 532. Любовь без меры, без числа
Посвящено Х. Бакалейщику, экономисту,
­погибшему в 1941г. на фронте Великой Отече-
ственной войны.
С. 536. Родине
Последнее стихотворение Лахути, опубликован-
ное уже после кончины поэта, прочитано на
траурном вечере.
С. 541. К.С. Арсенева (1889–1972) – русская ­поэтесса,
­соавтор некоторых переводов Омара ­Хайяма,
опубликованных в этом сборнике.
С. 544. Очам лучистым, кудрям душистым...
Надпись на фотографии жены Лахути, Ц. Бану.
Бану в переводе означает «госпожа».
С. 547. От Рыбы до Луны – «весь подлунный мир»:
от гигантской Рыбы, ­плавающей в Мировом
­океане, на которой ­стоит бык, держащий на
своих рогах Землю, до небесной Луны.

ГУЛЬЧЕХРА СУЛАЙМОНИ

С. 551. МАКОМЫ [Памир, 1974. №5. С. 35].


Обыгрываются названия макомных мелодий
и композиций: «мескин» означает «бедняк»,
«аудж» – «вершина», «ушшок»  – «влюбленные».

590
Условное изображение традиционных метафор, наиболее
часто обыгрывающихся в стихотворениях этого сборника.
ГЛОССАРИЙ
айван – зд. дворец.
алиф (‫ – )ا‬первая буква арабского и персидского
алфавита: с ней часто сравнивается стройный и
прямой стан красавцев.
алóй – алойное дерево, его древесину жгли в спе-
циальных кадильницах в качестве благовония.
Анкá – мифическая птица. Она живет на горе
Каф, окружающей земной мир; все знают о ней,
но никому никогда не удавалось ее увидеть.
аргаван – багрянник; деревья или кустарники,
распространенные на Среднем Востоке. Весной
обильно покрывается ярко-розовыми цветами.
ареф – зд. суфий, допущенный Богом к созерца-
нию Божественных тайн. Часто переводится как
«гностик».
Ахриман – в древнем Иране – верховный дух зла,
мрака и невежества; противник Йездана (см.).
Балх – крупный средневековый город в ­Хорасане
(см.), на территории совр. Афганистана. В XIII в.
был полностью разрушен монголами.
барбат – струнный музыкальный инструмент,
вид лютни.
Бахман – один из царей иранского эпоса, внук
Гуштаспа, последнего царя легендарной династии
Кеянидов (см.) и предок династии Сасанидов (см.).

592
Бахрам – персидское название планеты Марс.
Бу-ль-Вафá – ходжа Камал ад-Даула в-ад-Дин
Сайид Абу-ль-Вафа, суфийский подвижник, почи-
таемый Хафизом.
вечор (арх.) – вчера вечером.
Вода Хизра (см.) – вода бессмертия.
Гален – римский (греческого происхождения)
врач и философ (II в. н.э.).
дастан – сказание, повесть.
дервиш – букв. «бедняк»; так называли суфиев,
давших обет бедности.
дехкан – представитель старинной иранской
­земельной аристократии.
Джамшид, Джам – в иранских преданиях –
­четвертый царь мифической династии Пишдадидов,
первых царей человечества. Он принес ­людям ци-
вилизацию – ­науки, ремесла, медицину, в его прав-
ление люди не ­знали ни зла, ни болезней, ни даже
смерти. Все жили мирно, пока царь не возгордился
и не стал требовать себе божеских почестей. Об этом
и о ­печальной гибели Джамшида можно прочитать в
поэме Фирдоуси «Шахнаме» (и отчасти в настоящем
издании, с. 44-52). Также см. «Чаша Джама».
Джафарабад – деревня в окрестностях Шираза.
Джейхун – арабское название реки Аму-Дарья; мо-
жет означать и просто бурную многоводную реку.
Див – в доисламской религии Ирана – дух зла,
служитель Ахримана (см.), иногда сам Ахриман.
Это слово сохранилось и после принятия ислама.
Как сказочный персонаж див – чудовище огром-
ного роста, безобразное, обросшее шерстью, с
­рогами, хвостом и когтями на пальцах рук и ног, а
также на коленях и на пятках.

593
дирхем – средневековая серебряная монета.
дэй – название десятого месяца иранского сол-
нечного года (22-23 декабря – 20-21 января).
Зендеруд – река в окрестностях Исфахана.
Зулейха – жена египетского вельможи Потифа-
ра, которому был продан Йусуф (см.).
зуннар – плетеный пояс, который в мусульман-
ских странах должны были носить ­иноверцы  –
христиане и зороастрийцы. Повязать зуннар
­иносказательно – «отречься от веры», ­принять веру
в кумира, каковым является прекрасный возлю-
бленный друг; в поэзии может ­служить символом
иноверия, «повязать зуннар» иносказательно озна-
чает «отречься от веры».
Зухра – арабское название планеты Венера. В
поэзии она обычно предстает как певица и «небес-
ная музыкантша», искусно играющая на разных
музыкальных инструментах.
Изед – именование Бога, восходящее к древней
религии Ирана.
Иосиф – см. Йусуф.
Иса – библ. Иисус; почитается мусульманами как
пророк, предшествовавший пророку Мухаммаду.
В Коране и преданиях неоднократно упоминается
дыхание Исы, оживляющее мертвецов, этот образ
часто встречается в поэзии. См.также Масих.
Искандар (Искендер) – Александр Македонский.
Йахйа, шах – правитель, в честь которого Хафиз
сложил четыре газели.
Йездгерд (Йаздигард) – последний царь династии Са-
санидов, погибший при завоевании Ирана араба-
ми в 651г.
Йездан – именование Бога, восходящее к доис­
ламской религии Ирана.

594
Йусуф (библ. Иосиф) – в исламе – один из почи-
таемых пророков, знаменитый своей красотой и
­добродетелью.
калям (калам) – тростниковое перо для письма,
особым образом заточенное, и в наши дни исполь-
зуется для каллиграфического письма в письмен-
ностях, основанных на арабском алфавите.
Кавус – первый царь легендарной иранской ди-
настии Кеянидов (Кайанидов). Его правлению по-
священ один из сказов (дастанов) «Шахнаме» Фир-
доуси.
Кайван – персидское название планеты Сатурн.
Карун – персонаж коранической легенды, обла-
давший несметными богатствами. За ­гордыню
и похвальбу богатством был со всеми своими
­сокровищами поглощен землей.
Каусар – описанный в преданиях райский источ-
ник, с дном из жемчуга, водой белее молока, све-
жей снега, слаще сахара и ароматнее мускуса.
Кей – именование царей династии Кеянидов,
или, в иной транслитерации, – Кайнидов, второй
династии по иранскому национальному эпосу.
Кей-Х осров (К ай-Х усрав) – царь династии
­кеянидов. Его царствованию посвящена значи-
тельная часть «Шахнаме» Фирдоуси.
кибла – направление на Мекку, где ­находится по-
читаемый мусульманами черный камень – ­Кааба.
К Каабе мусульманин должен обращать лицо во
время молитвы, как бы далеко от нее он ни на-
ходился. Слово это заимствовано из ­арабского,
в котором ударение ставится на первый слог.
Но в персидском ударение ставится на последний,
и это сохранено в переводе.

595
Кобад (Кей-Кобад, Кай-Кубад) – родоначальник ле-
гендарной династии Кеянидов.
Лейла (Лейли, Лайли) и Меджнун (Маджнун) – герои ста-
ринной арабской легенды, а потом и персидских рома-
нических поэм. Печальную историю этих разлучен-
ных влюбленных знали и знают на Востоке все.
лал (арх.) – рубин, яхонт.
маг – магами называли зороастрийцев,
­исповедующих доисламскую веру Ирана. Маги-­
зороастрийцы продавали на окраинах города вино,
запрещенное мусульманам, поэтому в ­поэзии маг
или старец-маг предстает как продавец вина или
как духовный наставник суфиев.
Мадаин – арабское название города Ктесифона,
столицы Сасанидского Ирана. Руины Ктесифона
находятся неподалеку от современного Багдада.
ман – мера веса сыпучих и жидких тел, в разное
время и в разных странах принимавшая разное
значение. Во времена Хафиза в Иране один ман
составлял около 500 г.
Масих (мессия) – см. Иса.
маулави – букв. «наш учитель» – именование
­суфийского наставника.
Меджнун (Маджнун) – см. Лейла и Меджнун.
минбар – кафедра проповедника в мечети.
Миср – арабское название Египта.
Мобед – в эпоху зороастризма – служитель зо-
роастрийского культа, представитель жреческого
сословия Сасанидского государства. В исламском
Иране – мудрый советник царя.
мугилан – колючий кустарник.
Мулиан – название одного из больших ороситель-
ных ручьев в Бухаре.

596
Муса – библ. пророк Моисей, почитаемый в ­исламе.
Мусалла – парк в Ширазе, славившийся своими
прекрасными дворцами и цветниками, где протекал
ручей Рукнабад, был излюбленным местом для пиру-
шек, где под звуки музыки читали стихи и пили вино.
муфтий – знаток исламского религиозного ­закона,
разъясняющий его основные положения и вынося-
щий решение (фетву) по спорным вопросам.
мухтасиб – городской чиновник, который ­следит
за выполнением правил благочестия, в том числе –
за выполнением запрета на вино.
намаз – молитва.
нисар – монеты и драгоценные камни, ­которые
рассыпали под ноги приветствуемым людям во
время праздников и т ­ оржественных выездов.
Ноуруз – праздник Нового года, начинается в
день весеннего равноденствия.
Ной – предание о Ное было в общих чертах
­унаследовано Кораном из Библии: Ной был послан к
своему народу с проповедью покаяния. Но люди не
послушали его, «затыкали уши». Тогда он по велению
Бога построил ковчег и, когда землю покрыли воды
всемирного потопа, спасся в нем со своей семьей.
Нун (‫ – )ن‬двадцать девятая буква персидского
­алфавита. Зд. служит символом согбенности.
Парвиз – Хосров II Парвиз (590–628), царь из
­династии Сасанидов (см.).
Парс – историческая область на юге Ирана.
пехлеви – язык доисламского Ирана (прибл. с
III в. до н.э. по VIII-IX вв. н.э). После завоевания
­Ирана арабами в VII в. пехлеви сохранялся в зоро-
астрийских общинах. Также пехлеви было назва-
нием некоторых диалектов Ирана.

597
ратль – мера веса, соизмеримая с маном (см.).
рейхан – базилик; может означать и ароматные
травы вообще.
ринд – свободолюбивый гуляка, ­вольнодумец,
нарушающий внешние нормы поведения; в
­суфийской поэзии: люди, бесстрашно пренебрега-
ющие внешними приличиями и ­установлениями
во имя истины и любви; ринд противопостав-
ляется строгим аскетам, сосредоточенным на
­соблюдении внешних норм и запретов.
Ростем (Рустам) – верховный богатырь Ирана, люби-
мый герой национального иранского эпоса.
рубаб – струнно-смычковый музыкальный
­инструмент.
рубище – см. хирка.
Рукна, Рукнабад – ручей в парке Мусалла (см.)
Рум – Западная страна, условно – Византия (Вос-
точная Римская империя), позднее – Турция. В
персидской поэзии ассоциируется с белым ­цветом.
рута – семена руты сжигали в курильнице для за-
щиты от дурного глаза.
Сасаниды – иранская династия, правившая в III–
VII вв.
Соруш – имя ангела-вестника в зороастрийской
мифологии.
Сулейман (библ. царь Соломон) – по мусуль-
манскому преданию – пророк, могущественный
­повелитель ветров, владеющий языком птиц и
­животных, которому была дана власть над миром.
сура – глава Корана.
Тир – персидское название планеты Меркурий.
Тубá – огромное и чудесное дерево, растущее в
раю, ветви которого дают тень каждому его об-

598
итателю и всегда усыпаны благоуханными пло-
дами.
Тур – мусульманское название горы Синай, где
Моисей увидел огонь, исходящий из куста, но не
­опаляющий его. Из этого горящего куста с ним
­говорил Бог.
Тус – древний иранский город, некогда был
­столицей Хорасана.
Урдибехешт – второй месяц иранского солнечно-
го года (21 апреля – 21 мая).
ушшок – один из древнейших ладов иранской
музыки. Буквальное значение – «влюбленные».
Фарвардин – первый месяц иранского солнечного
календаря, 21 марта – 20 апреля.
фард – зд. отдельный бейт.
Фаридун (Феридун) – потомок Джамшида (см.), по-
следний царь неразделенного мира.
фарсанг – иранская древняя мера пути, путь, ко-
торый в час проходит конь, прибл. 6-7 км.
Фархад и Ширин – герои поэмы Низами «Хусрав
и Ширин». Каменотес Фархад влюблен в Ширин,
жену персидского царя Хосрова Парвиза. Царь
ставит Фархаду неисполнимое условие – пробить
гору, но увидев, что тот вот-вот закончит эту
­работу, посылает ему ложное известие о смерти
Ширин. Фархад в отчаянье кончает с собой.
фиал (арх.) – чаша, кубок.
Хаджи Кавам ал-Дин Тамгачи (ум. в 1353) – ми-
нистр, покровитель Хафиза.
ханака – суфийская обитель.
харабат – буквально: «руины, развалины». Так на-
зывали полуразрушенные строения на окраинах
города, где иноверцы (немусульмане) торговали
вином, запретным для мусульман.

599
Харут – один из двух ангелов, спустившихся на
землю обличить людей в грехах, но поддавшихся там
всем земным искушениям (имя второго – Марут). В
наказание были заточены в глубокой яме в Вавило-
не до конца времен. Они сохранили свои магические
знания и учили их людей. Поэтому в поэзии их имена
стали символом волшебства и очарования.
хафиз – чтец Корана, помнящий его наизусть.
Хизр – пророк из мусульманских легенд. По
­преданию, Хизр в стране вечного мрака нашел
источник живой воды и, испив из него, обрел бес-
смертие. Водой или источником Хизра называют
живую воду. Хизр считается покровителем странни-
ков, приходящим им на помощь в тяжелую минуту.
Хинд – Индия.
хиркá – дырявое или заплатанное рубище из ­грубой
шерсти, которое носили суфии. У Саади и Хафиза
хирка – символ показного, лицемерного благочестия.
Хотан (Хутан) – область в Китайском Туркестане, от-
куда в те времена привозили лучший мускус.
хум – большой сосуд для хранения вина.
чанг – струнный музыкальный инструмент, род
лиры или арфы.
Чач – древнее название Ташкента.
чаша Джама, чаша Джамшида – чаша, отражающая
в себе всю вселенную.
Чин – Китай или Восточный Туркестан.
чоуган – клюшка для игры в конное поло, иносказа-
тельно – изогнутый локон красавца или ­красавицы.
шейх – зд. духовный наставник, глава суфий-
ского ордена.
Ширин – букв. «сладкая». См. Фархад и Ширин.

600
СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ
С. 20. Риза-йи-Аббаси. Птичка. 1634.
С. 22. Мухаммад Али. Девушка с чашей. Сере-
дина XVII в.
С. 40. Фирдоуси и три газнавийских придвор-
ных поэта. XVI в. (Из «Шах-наме» шаха Тахмаспа.)
С. 64. Мухаммад Касим. Ночной пикник. 1620-25.
С. 208. Мирза Баба. Роза. 1780-1800.
С. 212. Мухаммад Касим. Поэты Хафиз и ­Саади.
XVII в.
С. 302. Токсоз. Мевлана. 2013.
С. 308. Неизвестный художник. Хафиз Ширази.
Опубл. в 1927.
С. 448. Неизвестный художник. Обложка поэти-
ческого сборника Хафиза. 1842.
С. 452. Иранская керамика (г. Исфахан). XVII в.
С. 456. Муин Мусаввир. Юноша, наливающий
вино. 1682.
С. 466. Мухаммади. Влюбленные у ручья. 1570-е.
С. 470. Фаррух Бек. Старый суфий. 1615.
С. 474. Неизвестный художник. Из «Альбома
Джахангира». XVI или XVII в.
С. 550. Керамика из мечети Шах-и Зинда, мав-
золей Туман-ака (Самарканд). Начало XV в.

Изображение на форзаце – страницы из лито-


графии ­«Маснави» Джалал ад-Дина Руми.

601
БИБЛИОГРАФИЯ
Источники
В сад я вышел на заре – В сад я вышел на заре.
Душанбе: Ирфон, 1983.
Лахути 1959 – Лахути А. Избранное. М.: Худо-
жественная литература, 1959.
Лахути 1981 – Лахути А. Стихотворения и поэ-
мы. Л.: Советский писатель, 1981.
Лахути 2010 – Лахути Л.Г. Читая Хафиза
(Три газели Хафиза и их переводы в переписке
А.Н. ­Болдырева и Ц.Б. Бану) // Ирано-Славика,
М., 2010. №2(22). С. 50-52.
Памир. Литературно-художественный журнал.
Душанбе, 1975. №5.
Фирдоуси. Т. 1 – Фирдоуси. Шахнаме. Т. 1. От
начала поэмы до «Сказания о Сохрабе». Перевод
Ц.Б. Бану-Лахути. Комментарии А. А. Старикова.
2 изд., испр. М.: Ладомир – Наука, 1994.
Фирдоуси. Т. 2 – Фирдоуси. Шахнаме. Т. 2. 2 изд.,
испр. М.: Ладомир – Наука, 1994.
Фирдоуси. Т. 3 – Фирдоуси. Шахнаме. Т. 3. 2 изд.,
испр. М.: Ладомир – Наука, 1994.
Фирдоуси. Т. 4 – Фирдоуси. Шахнаме. Т. 4. М.:
Наука, 1969.
Фирдоуси. Т. 6 – Фирдоуси. Шахнаме. Т. 6. М.:
Наука, 1989.
Литература
Абдулло 1977 – Абдулло Г. Полная чаша сердца //
­Памир. Душанбе 1977. №12. С. 77–80.
Айни 1960 – Айни С. Воспоминания / Пер. с тадж.
А. Розенфельд. Издание подготовили А. ­Розенфельд,
A.A. Семенов, Н.А. Кисляков, А.Н. ­Болдырев. М.–Л.:
­Наука, 1960. С. 399–400.
Ирано-таджикская поэзия – Ирано-таджикская
­поэзия. М.: Художественная литература, 1974.
Низами Арузи 1963 – Низами Арузи Самарканди.
­Собрание редкостей, или Четыре беседы. / Пер. с перс.
С.И. Баевского и З.Н. Ворожейкиной. М.: ИВЛ, 1963.
Пригарина 2012 – Пригарина Н.И. Мир поэта – мир
поэзии. М.: ИВ РАН, 2012.
Пригарина, Чалисова, Русанов 2012 – Пригарина Н.,
Чалисова Н., Русанов М. Русский Хафиз. М., 2012.
Литературно-художественное издание

ЖЕМЧУЖИНЫ
ПЕРСИДСКОЙ
ПОЭЗИИ
Переводы Цецилии Бану

Автор проекта — В. Кожемякин


Верстка — С. Касьянов
Дизайн обложки — С. Лахути

Подп. в печать 26.09.2016. Печ. л. 37,5.


Печать офсетная. Бумага офсетная № 1.
Гарнитура «Calibri». Формат 60x84/16.
Тираж 1100. Заказ № 60.
Тел.: +7 499 180 06 84
Издательство “Летний сад”
Москва, ул. Б.Никитская, 46.

e-mail: letsad@mail.ru

Отпечатано в типографии DMAG в Свиблово


www.print-sviblovo.ru