Вы находитесь на странице: 1из 153

А.В.

Кирилина

ГЕНДЕР: ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ


(монография)

Москва
1999
Аннотация
Монография посвящена новой, находящейся в процессе становления области
языкознания - лингвистической гендерологии. Впервые в отечественной лингвистике
предпринята попытка системного описания гендерно значимых вопросов языкознания:
рассматриваются методологические подходы к изучению пола как культурной репрезентации;
освещается история гендерных исследований и их основные направления; обобщается до
настоящего времени не осмысленное состояние гендерных исследований в российской
лингвистике; разрабатывается методика описания мужественности и женственности как
культурных концептов.
Издание адресовано специалистам в области гендерных исследований, общего
языкознания, русистики, аспирантам, студентам, а также широкому кругу читателей,
интересующихся гендерной проблематикой.

Рецензенты:

доктор филологических наук В.П. Белянин (Московский государственный университет, Центр


международного образования)
доктор филологических наук С.Ф. Гончаренко (Московский государственный лингвистический
университет)
Содержание
Предисловие
Глава 1
Понятие гендер. Философские основы гендерных исследований в
гуманитарных науках
1. Возникновение понятия гендер
1.2. Социальный конструктивизм и интеракционизм
1.2.1. Институциализация пола
1.2.2. Ритуализация пола
1.3. Создание гендерной идентичности: “doing gender”
1.4. Альтернативные теоретические модели гендера
1.4.1. Три типа “теоретического фундаментализма”
1.4.2. Концепция М. Фуко
1.4.3. Психоаналитическая концепция гендера
2. Дискуссионные моменты в определении и употреблении понятия
гендер
3. Философия и методология гендерных исследований на современном
этапе
4. Выводы
Глава 2
Развитие гендерных исследований в лингвистике. Методологические
вопросы лингвистической гендерологии
1. Освещение связи языка и пола в истории лингвистики
1.1. Биологический детерминизм
1.2. Переходный период (первая половина ХХ века)
1.3. Собственно гендерные исследования (вторая половина ХХ века)
1.3.1. Вклад социолингвистики в изучение гендера
1.3.2. Феминистская лингвистика
1.3.3. Исследование маскулинности
1.3.4. Кросскультурные, этно- и лингвокультурологические исследования
2. Дискуссионные вопросы лингвистической гендерологии: био- и
социодетерминизм
3. Гендерные исследования и отечественное языкознание
3.1. Особенности развития гендерных исследований в российской
лингвистике
3.2. Наиболее разработанные вопросы отечественных исследований пола
3.2.1. Психолингвистические и социолингвистические исследования
3.2.2. Изучение наименований лиц женского и мужского пола, категории
рода и связанных с ней проблем референции
3.2.3. Новая гендерная проблематика
3.2.4. Гендерные исследования в зарубежной русистике
4. Методологические вопросы лингвистической гендерологии в
применении к российской лингвистике
5. Выводы
Глава 3
Мужественность и женственность как культурные концепты.
Гендерные стереотипы
1. Культурный концепт
2. Мужественность и женственность: гендерная метафора
3. Гендерные стереотипы
4. Характерологические особенности языка в аспекте гендерной
метафоры: “мужественные” и “женственные” языки
5. Выводы
Глава 4
Гендерные стереотипы по данным языка
1. Предварительные замечания
2. Отражение гендерных стереотипов во фразеологии русского языка
2.1. Анализ Фразеологического словаря русского языка
2.2. Паремии
2.2.1. Андроцентричность (мужская картина мира)
2.2.2. Женская картина мира
2.2.3. Материнство
3. Отражение гендерных стереотипов в немецком фразеологическом
фонде
4. Сопоставление данных русской и немецкой фразеологии
4.1. Сходство гендерных стереотипов
4.2. Особенности гендерной стереотипии
5. Динамика развития гендерных стереотипов
6. Сопоставление полученных данных с результатами
психолингвистических исследований языкового сознания
6.1. Стимулы “муж” и “жена”
6.2. Стимулы мужчина” и “женщина”
6.3. Стимулы “мать” и “отец”
6.4. Стимулы “русский мужчина” и “русская женщина”
7. Выводы
Заключение

Глава первая
Понятие гендер. Философские основы гендерных исследований в
гуманитарных науках
1.1. Возникновение понятия гендер
Социально и культурно значимые различия в поведении, обычаях и
социализации в целом мужчин и женщин спорадически фиксировались в научном
описании, особенно в антропологии и этнографии. Однако идея о разграничении
понятий биологического пола и пола социального (гендер) возникла лишь в период
постмодернизма.
В работах М. Розальдо, Л. Ламфере, Р. Унгер, А. Рич, Г. Рабин (обзор см.:
Воронина, 1997; Пушкарева, 1999) понятие гендер трактовалось как “набор
соглашений, которыми общество трансформирует биологическую сексуальность в
продукт человеческой активности”.
В отличие от категории sexus гендерный статус и, соответственно, гендерная
иерархия и гендерно обусловленные модели поведения задаются не природой, а
“конструируются” обществом (doing gender), предписываются институтами
социального контроля и культурными традициями (Воронина, 1997). Гендерные
отношения являются важным аспектом социальной организации. Они особым
образом выражают ее системные характеристики и структурируют отношения
между говорящими субъектами. Основные теоретико-методологические положения
гендерного концепта основаны на четырех взаимосвязанных компонентах: это
культурные символы; нормативные утверждения, задающие направления для
возможных интерпретаций этих символов и выражающиеся в религиозных,
научных, правовых и политических доктринах; социальные институты и
организации; а также самоидентификация личности. Гендерные отношения
фиксируются в языке в виде культурно обусловленных стереотипов, накладывая
отпечаток на поведение, в том числе и речевое, личности и на процессы ее
языковой социализации.
Категория gender была введена в понятийный аппарат науки в конце 60-х -
начале 70-х годов нашего века и использовалась сначала в истории,
историографии, социологии и психологии, а затем была воспринята и в
лингвистике, оказавшись плодотворной для прагматики и
антропоориентированного описания в целом. Гендерный фактор, учитывающий
природный пол человека и его социальные “последствия”, является одной из
существенных характеристик личности и на протяжении всей ее жизни
определенным образом влияет на ее осознание своей идентичности, а также на
идентификацию говорящего субъекта другими членами социума.
Термин гендер, таким образом, использовался для описания социальных,
культурных, психологических аспектов “женского” в сравнении с “мужским”, то
есть “при выделении всего, что формирует черты, нормы, стереотипы, роли,
типичные и желаемые для тех, кого общество определяет как женщин и мужчин”
(цит. по Пушкарева, 1999, с.16). В этот период речь шла преимущественно о
женских исследованиях (women’s studies).
В 80-е годы появилось более уравновешенное понимание гендера как
проблемы не только экспликации женской истории, женской психологии и т.п., но
и как проблемы всестороннего исследования женственности и мужественности и
связанных с ними социальных и культурных ожиданий. В 90-е годы возникло
направление, исследующее только мужественность и пришло осознание того, что
маскулинность имеет разные проявления в любом обществе; главное из этих
направлений получило название доминирующей мужественности (hegemonic
masculinity) (Theory and Society, 1993).
Вместе с тем в науке до сегодняшнего дня нет единого взгляда на природу
гендера. Его относят, с одной стороны, к мыслительным конструктам, или
моделям, разработанным с целью более четкого научного описания проблем пола и
разграничения его биологических и социокультурных функций. С другой стороны,
гендер рассматривается как конструкт социальный, создаваемый обществом, в том
числе и посредством языка.
Наибольшую известность получили концепция социального
конструктивизма и теория интеракционизма.
1.2. Социальный конструктивизм и интеракционизм
Идея социального конструктивизма разработана Т. Парсонсом и несколько
переосмыслена И. Гоффманом. Согласно концепции Парсонса, в трихотомии
“общество - группа - индивид” доминирующим является общество. Вскрыв
механизм социального действия, можно получить ключ к объяснению любого
общественно значимого явления. Персонификация социальных отношений
осуществляется через социальные роли, под которыми понимается нормативно
регулируемое участие лица в процессе социального взаимодействия с
определенными конкретными партнерами (Parsons, 1951). И. Гоффман также
считал, что социальный мир, как и личность, - продукт ролевого взаимодействия
между людьми, но взаимодействие совершается на основе обобщенных символов.
Символическая интеракция между людьми акцентирует внимание на
коммуникативных формах - информационных процессах, языке, средствах связи.
Гоффман подчеркивал значимость не структуры, а процесса ролевого
взаимодействия, отождествляя элементы сценического действия и социального
взаимодействия.
Не отрицая биологической основы пола, И. Гоффман (Goffman, 1994/1977)
показал, что биологический пол является лишь отправным моментом для
социально значимого разделения общества на 2 класса в зависимости от пола и для
создания разных норм для членов того или иного класса. Для описания социальных
аспектов пола Гоффман вводит термины гендеризм и гендерный дисплей
(проявление), к которому он относит все культурные составляющие пола -
гендерные стереотипы, полоролевые нормы и полоролевую идентичность.
Э. Гоффман раскрыл также механизм создания клише и стереотипов,
связанных с полом человека и навязывающих ему определенный образ поведения.
Основными движущими силами гендеризма он назвал институциализацию и
ритуализацию пола.
1.2.1. Институциализация пола
Общественный порядок, общественные установки проявляются в
коммуникации. Представления о женственности и мужественности в
межличностном общении “по умолчанию” включают и нормативные предписания
индивидам того или иного типа поведения и места в обществе в зависимости от их
пола. Доступ к общественно значимым позициям, рангам и функциям не является
внешним фактором для коммуникации, а внутренне присущ социальным контактам
и постоянно воспроизводится в процессе этих контактов. Таким образом гендер -
это проблема институциональная. Это означает, что социальный пол (гендер)
входит в привычку, получает общепринятые формы выражения, приобретает
узнаваемый вид, становится необходимой частью внешней формы, типичной для
всех членов данного общества составляющей поведения и не зависит от воли и
намерений индивида. Гендер развивает благодаря этому точные признаки мужского
и женского, которые в то же время и создают обоснование различного отношения
общества к мужчинам и женщинам. На взгляд Гоффмана, телесные различия полов
как таковые не имеют решающего значения для навыков и умений, необходимых
людям для решения большинства задач в повседневной жизни. Почему в таком
случае общество делает относительно несущественные различия социально столь
значимыми, что на них базируется все разделение труда? Хотя формы выражения
мужественности и женственности мало связаны с биологией, именно
биологическое (внешнее) отличие женщин от мужчин четко очерчивает диапазон
явлений, служащих для обоснования патриархального порядка. Процессы
закрепления полоролевых предписаний создаются обществом. Социализация -
вхождение личности в общество, ее адаптация в нем - происходят через институты
семьи, школы, религии, политики, средств массовой информации и рынка труда.
Именно в них закрепляются и воспроизводятся гендерные стереотипы.
Процесс гендерной социализации для индивида, по Гоффману, протекает
следующим образом. При рождении ребенка устанавливается не только его
биологический пол. Новорожденный, исходя из его пола, причисляется к одному из
двух классов пола, с каждым из которых связываются определенные установки,
классификации и признаки. Одно лишь физиологическое различие по полу само по
себе не более значимо, чем цвет волос новорожденного. Однако пол ребенка
является основанием для отнесения его к одной из двух социально значимых групп
(классов пола). Это и делает биологический пол столь значимым. Сегодня
известно, что одни и те же новорожденные воспринимаются в зависимости от того,
как их представили наблюдателю, - мальчиками или девочками. Так, крик
новорожденного, представленного девочкой, воспринимался как просьба о
помощи. Когда его представляли мальчиком, наблюдателям казалось, что криком
ребенок выражает неудовольствие или требование (Condry/Condry, 1976). В
процессе роста человек в соответствии со своей принадлежностью к одному из
двух классов пола усваивает тот тип поведения, который характерен в данном
обществе для их социального пола (гендера). Таким образом формируется
гендерная идентичность человека, составляющая важный источник
самоидентификации личности. Она, как считает И. Гоффман, воздействует на
поведение человека сильнее, чем, например, его возрастная самоидентификация.
Воспроизводимые в средствах массовой информации или иным образом гендерные
клише способствуют дальнейшей гендерной типизации. Параллельная организация
повседневной жизни - мужские и женские туалеты, отделы мужской и женской
одежды, мужские и женские журналы, игрушки для мальчиков и для девочек -
поддерживают гендеризм - пронизывающую всю жизнь и идеологизированную
систему значимости пола.
Гендеризм, считает Гоффман, закрепляется в обществе также посредством
ритуализации.
1.2.2. Ритуализация пола
Общение немыслимо без соблюдения определенных ритуалов. Гендер
является составляющей многих ритуалов. Ритуалы Гоффман трактует как
подтверждения фундаментальных общественных отношений. Ритуалы
многочисленны, совершаются при общении людей постоянно и воспроизводят
принятые в обществе нормы и статусные отношения. Ритуалы облегчают общение,
так как имеют сигнальную функцию. Так, стиль одежды мужчин и женщин
ритуализован. Мужчины, как правило, одеты строго, просто и функционально;
женщины - более пестро, игриво и менее функционально. Различные действия или
их компоненты могут также быть ритуализованы: выбор лексики, стиль речи,
жесты, само право говорить, положение говорящего в пространстве, интонация.
Совершение ритуальных действий регламентируется обществом. Однако
конкретный говорящий может отклониться от этого регламента. Такие отклонения
в большей или меньшей степени ломают порядок общения и способствуют его
изменению. В целом же ритуальные нормы, известные всем участникам
коммуникации, формируют круг ожиданий людей и их готовность вести себя в
соответствии с этими ожиданиями, которые символизируют и реконструируют
общественный порядок.
Такие ожидания существуют в обществе и относительно мужского и
женского поведения, внешности, одежды и т.п. Туфли-шпильки на мужской ноге
воздействуют на окружающих совершенно определенным образом, хотя биология
пола здесь совершенно ни при чем. Вся ритуальная жизнь общества пронизана
дихотомией мужское - женское. Имена, формы обращения, голоса, прически,
самопрезентация ритуализуют гендерную идентичность.
При говорении голос и интонация образуют ту сферу, которая наиболее
тесно связана с биологией тела. Но даже они могут носить ритуальный характер и
символизировать положительные или отрицательные качества. Низкий, сильный,
не слишком эмоциональный голос, свойственный мужчинам, назад олицетворяет
авторитетность, деловитость и компетентность, - все то, что составляет ритуал
мужественности.
Высокий голос с эмоциональным интонированием произносимого считается
женственным. Немецкие исследователи (Kotthoff, 1994, с. 175) обнаружили, что
женщины, занимающие высокие посты, стараются в своей речи подобного
интонирования избежать. Высокий голос и эмоциональное интонирование в
мужском исполнении, по крайней мере, в европейских культурах ассоциируются с
сексуальными отклонениями.
В связи с ритуализацией пола важное значение приобретают гендерные
стереотипы - стандартные мнения о социальных группах или об отдельных лицах
как представителях этих групп. “Стереотип - это суждение, в заостренно
упрощающей и обобщающей форме, с эмоциональной окраской приписывающее
определенному классу лиц некоторые свойства или, наоборот, отказывающее им в
этих свойствах” (Quasthoff, 1973, S. 28).
Естественно, что стереотипы очень упрощают реальную ситуацию, однако в
коллективном общественном сознании они закреплены прочно и меняются
медленно. В той или иной степени стереотипы-предрассудки воздействуют на
каждого человека. Согласно укоренившимся представлениям, женщинам в
обществе приписывается меньшая ценность, чем мужчинам.
Гоффман считает, что институциализация и ритуализация составляют основу
гендерного дисплея - проявления каждым из индивидов своей принадлежности к
определенному классу пола. Таким образом, Гоффман обращает внимание на тот
факт, что любому обществу присуща определенная гендерная семиотика.
Следовательно, гендерное измерение может применяться в дисциплинах,
изучающих знаковые системы, в том числе и в лингвистике.
1.3. Создание гендерной идентичности: “doing gender”
Существуют и более категоричные точки зрения (К. Уэст, Д. Зиммерман,
(1997); Дж. Батлер (Butler, 1995 / англ. 1993)), исходящие из того, что гендерные
отношения конструируются в процессе коммуникативной интеракции (doing
gender), то есть каждый индивид самостоятельно создает свою гендерную
идентичность. Такая точка зрения выросла из критического прочтения работы
Гоффмана. Гоффман предстает в интерпретации названных авторов как
представитель социального конструктивизма, признающий роль институций и
антропологическую основу гендеризма. Зиммерман и Уэст считают, что в концепте
гендерного дисплея существует фундаментальная неясность, так как он отделяется
от реального взаимодействия. Тем самым “затушевывается воздействие гендера на
широкий диапазон видов человеческой деятельности... Хотя вполне допустимо
представление, что гендерные дисплеи - конструированные и конвенциональные
выражения - могут быть выбраны исполнителями, однако то, как воспринимают
нас (существами мужского или женского пола), лежит вне пределов нашего
выбора” (Уэст, Зиммерман, 1997, с. 100- 101). Соглашаясь с Гоффманом в том, что
каждое общество располагает набором ресурсов для создания гендера - к ним
относятся физические характеристики социального окружения, стандартные
социальные ситуации, практики формирования супружеских пар, - авторы в то же
время считают: “Категория принадлежности по полу и гендер являются
управляемыми свойствами поведения.”(Указ. соч., с. 112). Таким образом,
постулируется, что гендерная принадлежность личности не сводится к одному
статическому аспекту, а является тем, что “человек делает и делает постоянно в
процессе взаимодействия с другими” (Там же).
В последние годы все четче подчеркивается системный характер гендера,
синтетическое объединение интеракционистского и конструктивистского
подходов. Под гендерной системой подразумеваются как идеи и институты, так и
поведение индивидов и все виды коммуникативной интеракции. Такой подход
позволяет проследить как статическую составляющую гендеризма, так и динамику
гендера.
В отечественных исследованиях гендер чаще всего определяется как
“комплексный механизм” или “технология, которая определяет субъект в процессе
нормативности и регулирования того, кем должен стать человек в соответствии с
экспектациями” (Пушкарева, 1999, с. 22). Однако с этим определением
соглашаются не все исследователи, считая, что оно представляет собой
“терминологический импорт” и что “пол” не должен превращаться в “гендер” для
того, чтобы стать предметом научного исследования” (см., например Ушакин,
1999б, с.72). На наш взгляд, вполне возможно использование понятий гендер и
социальный пол как синонимов (см. об этом ниже).
Обоснованной представляется точка зрения Н.Л. Пушкаревой: “Определение
гендера как комплексного переплетения отношений и процессов и в то же время
как фундаментальной составляющей отношений социальных, укорененной в
культуре, содержащей элементы устойчивости и изменчивости, представляющей
одну из основ стратификации общества по признаку пола и в то же время
рассматриваемой в неразрывной связи с его биологическими функциями, можно
считать вполне приемлемыми. В конечном счете гендер как переплетение
отношений и процессов может быть и социальным и психологическим
конструктом. Гендерный подход к исследованию - это учет многовариантного
влияния фактора пола. Пол как категория состоит, таким образом, как бы из двух
важнейших компонентов: пола биологического (sexus) и пола социального
(gender)” (Пушкарева, 1999, с.22).
1.4. Альтернативные теоретические модели гендера
Существуют также иные взгляды на развитие научных концепций,
связанных с изучением пола. Так, С.А. Ушакин (1999а) выделяет среди всего
многообразия подходов к рассмотрению сущности пола и специфики его
формирования три основные теории, или три типа “теоретического
фундаментализма”.
1.4.1. Три типа “теоретического фундаментализма”
1. Биологический фундаментализм, традиционно связываемый с именем З.
Фрейда. Знаменитое изречение Фрейда “Анатомия - это судьба” относится прежде
всего к биологическим основам пола и “сводит феномен пола до уровня половых
практик, до уровня сексуальности”(Ушакин, 1999а, с.39). Убедительная критика
фрейдистского подхода представлена в работах К. Поппера, К. Хорни, К. Г. Юнга и
многих других. В нашу задачу не входит ее подробное рассмотрение.
2. Структурный, или ролевой фундаментализм Т. Парсонса и М. Мид. С
позиции этой теории определяющими являются понятия социальной структуры,
порождаемой ей половых ролей и социализации как способа усвоения этих ролей.
В рамках этой концепции “обретение пола есть процесс обучения традиционно
сложившимся образцам поведения, каждое из которых трактуется либо как
мужское, либо как женское”(Указ. соч., с. 41). Таким образом, структурный
фундаментализм настаивает на производном характере пола, на его полной
зависимости от социальных структур данной культуры. Пол также признается
производной сложившегося разделения труда, которое влияет прежде всего на
формирование семейных отношений и самой семьи, а следовательно, на
полоролевую структуру (ср.: Зидер, 1997). Именно к этому направлению относится
и теория гендеризма Гоффмана.
3. Символический фундаментализм, представленный в трудах М. Фуко, Ж.
Лакана, Ж. Дерриды и ставший частью постмодернистской философии. В центре
этой концепции находится тезис о недоступности реальности для человеческого
понимания вне структур языка. Таким образом, понимание реальности и всех ее
составляющих, включая пол, опосредовано языком, навязывающим человеку
определенные клише.
Однако роль М. Фуко не ограничивается лишь обоснованием символизма.
Его вклад в разработку проблематики, связанной с полом, настолько велик, что
необходимо хотя бы кратко изложить основные идеи исследователя.
1.4.2. Концепция М. Фуко
Прежде всего М. Фуко обосновал высокую значимость пола в
западноевропейской культуре, на конкретном историческом материале показав, как
формировалась эта значимость и как она связана с контролем общества над
отдельными его представителями. Особую роль здесь, как показал Фуко (1996),
играют дискурсивные практики, то есть способы говорения о чем-либо,
включающие оценочность, имеющие иерархию. Конечной целью дискурсивных
практик является максимально возможный контроль над индивидом. Отсюда
приписывание человеку пола не является лишь актом атрибуции. “Биологический
пол” интерпретируется не как телесная данность, на которую искусственно
накладывается конструкт социального пола, а как культурная норма, управляющая
материализацией телесного... Процесс приписывания пола связывается с вопросом
идентификации и дискурсивных средств, используемых для этого. Материализация
данного биологического пола касается главным образом регулирования
идентификационных практик.” (Butler, 1995. S. 21-22 - перевод наш - А.К.).
М. Фуко связывал характеристики дискурса с властными функциями, вводя
понятие системы исключения (Фуко, 1996, с. 58 и след.) и системы контроля за
производством дискурса. Как и И. Гоффман, Фуко обращает внимание на
важнейшую роль ритуала. “Ритуал определяет квалификацию, которой должны
обладать говорящие.., ритуал определяет жесты, поведение, обстоятельства и всю
совокупность знаков, которые должны сопровождать дискурс; он, наконец,
фиксирует предполагаемую или вменяемую действенность слов - их действие на
тех, к кому они обращены, и границы их принудительной силы. Религиозные,
юридические, терапевтические, а также частично - политические дискурсы
совершенно неотделимы от такого выполнения ритуала, который определяет для
говорящих субъектов одновременно их особые свойства и отведенные им роли”
(Фуко, 1996, с.71). Фуко считает, что все понятия, в том числе и пол, предстают
перед индивидом не в некоем естественном виде, а как результат дискурса: “Мир -
это не сообщник нашего познания, и не существует никакого пре-дискурсивного
провидения, которое делало бы его благосклонным к нам. Дискурс, скорее, следует
понимать как насилие, которое мы совершаем над вещами, - во всяком случае - как
некую практику, которую мы им навязываем; и именно внутри этой практики
события дискурса находят принцип своей регулярности.” (там же , с.80). Фуко
показал, что пол личности на протяжении длительного периода истории
человечества, особенно с середины 17-го века, стал объектом контроля и
подчинения. Вербализация пола и связанных с ним процессов ведет свое
происхождение еще от христианского принципа исповеди, который в Новое время
не только сохранился, но и развился во внецерковный “ритуал обязательной и
исчерпывающей исповеди”(там же, с.168). Таким образом, Фуко демонстрирует,
что даже биологические аспекты пола приобретают социальный характер и на этом
основании могут рассматриваться не как природные, а как культурно
обусловленные. По Фуко, гендерные отношения также должны рассматриваться
как форма проявления власти, так как пол индивида является одним из элементов
властных отношений. Контроль над любыми проявлениями пола возможен лишь
при помощи упоминавшихся выше дискурсивных практик - способов
интерпретации тех или иных проблем, приписывании им общественной
значимости. Социальные институты (школа, право, церковь, медицина, искусство и
т.д.) западноевропейского общества, считает Фуко, постоянно воспроизводят
“истину” о сущности пола; следствием этого становится фиксация всех проявлений
пола и приписывание им нормативности и оценочности. Фуко выделяет четыре
типа дискурсивных практик, при помощи которых западноевропейское общество
контролирует жизнь индивида и проявления его сексуальности (Фуко, 1996, с. 204
и след.): истеризация и медикализация женского организма; педагогизация пола
ребенка; социализация производящего потомство поведения, то есть
репродуктивной функции; психиатризация извращенного удовольствия (см. также
работы М. Фуко “Рождение клиники” и “История безумия”). Столь пристальное
внимание к проблеме пола, интерпретация его как одного из основных факторов
жизни общества сделали пол и сексуальность социально значимыми категориями,
“определяющими смысл и траекторию развития индивида” (Ушакин, 1999а, с.43).
Видимо, поэтому в западной традиции ГИ доминирующим методом стала
дерридеанская деконструкция гендера, понимаемая как анализ традиционных
бинарных оппозиций, в которых левосторонний термин претендует на
привилегированное положение, отрицая притязание на такое же положение со
стороны правостороннего термина, от которого он зависит. Цель анализа здесь
“состоит не в том, чтобы поменять местами ценности бинарной оппозиции, а
скорее в том, чтобы нарушить или уничтожить их противостояние,
релятивизировав их отношения” (Easthope, 1988, p.187-188).
1.4.3. Психоаналитическая концепция гендера
В современной психоаналитической литературе также применяется метод
деконструкции, но его сторонники критически относятся к теории
интеракционизма и социальных ролей, настаивая на их относительности. Цель
психоаналитичекого подхода состоит в “деконструкции традиционных
концептуализаций раннего развития ребенка” (Pollack, 1995, p.30 - перевод наш.
-А.К.). Критике подвергается в первую очередь абсолютизация социальных
факторов в процессе приобретения индивидом гендерной идентичности.
Предлагается альтернативная модель, открывающая возможность нового подхода к
психологии гендера: разграничение пола (a core sex), или гендерной идентичности
как определяющего психологического субстрата, с одной стороны, и
идентификации индивида с определенной гендерной ролью, - с другой. Гендерная
роль представляет собой в этом случае более пластичную смесь социально
сконструированных прескрипций и вырабатываемых в семье (parentally mediated)
гендерных ожиданий, существующих в динамическом взаимодействии с
идеализацией и интернализацией ребенка его воспитателями в соответствии с их
чувством гендерных различий. Психология гендера признает три фактора в
качестве определяющих гендерный профиль индивида:
1) мощная бессознательная компонента, возникающая вследствие процессов
семейного воспитания;
2) влияние моделей гендерной социализации, принятых в данном обществе;
3) биологические факторы.
На взгляд В. Поллака, “ гендер - это не то, что мы видим и делаем, а то что
мы есть. Гендерный опыт - это бессознательный клубок, состоящий из ранних
воспоминаний, изменчивых аффектов, надежд, страхов, опасений, который никогда
не может и не должен быть редуцирован до ограниченного набора осознанных
функций, типов поведения или ролей” (Pollack, 1995, p.41).
Если гендерная идентичность (пол) биологически детерминирован и дает
возможность бинарного выбора между мужским и женским, то гендерная роль и ее
идентификация является гораздо более сложным концептом или процессом,
представляющим собой интериоризацию бессознательного, физических схем того,
что для каждого индивида означает “быть мужчиной” или “быть женщиной ”.
Такие схемы опосредуются контекстом соответствующего общества, культуры и
семьи. Иными словами, уже на очень ранних этапах развития человек знает, что
имеет пол: “У нас есть набор гормональных и биологических субстратов,
обеспечивающих наше восприятие себя как существа, имеющего пол. Однако
представление о том, что означает быть “женственной” или быть “мужественным”,
неразрывно связано с нашими ранними воспоминаниями (называемыми
идентификацией) о других мужских или женских фигурах, так же как с
социальными и культурными ожиданиями в связи с гендерной ролью” (там же; ср.
также теорию “зеркала” Лакана).
Таким образом, теоретический пафос гендерного психоанализа сводится к
следующему: Идентификация себя как биологически мужского или женского
существа представляет интерес, но рассматриваться это должно наряду и
совместно с тем, что наша культура, общество и семья делают для вписывания
этого биологического субстрата в формирование парадигмы ожиданий
относительно гендерной роли. Таким образом, гендер - это сложная социальная и
психическая конструкция, осознаваемая индивидами по-разному и не могущая
быть сведена о простого линейного соотношения с гендерной ролью по типу “один
к одному”.
2. Дискуссионные моменты в определении и употреблении понятия
“гендер”
Хотя понятие гендер признается сегодня большинством исследователей,
существует ряд трудностей, возникающих при чтении специальной литературы и
связанных с некоторыми различиями в понимании гендера и сравнительной
новизной этого понятия:
- Значительная часть трудов, посвященных полоролевой дифференциации
общества и связанным с ней процессам, написана до возникновения термина и
оперирует понятиями “пол” , “sex”, “sexus”, “сексуальность” даже в тех случаях,
когда речь идет о социальных аспектах взаимодействия полов.
- Термин гендер возник в англоязычном пространстве и является английским
синонимом грамматической категории рода, что в ряде случаев приводит к
неясностям именно в лингвистическом описании.
- Многие исследователи придерживаются старых понятий, пользуясь
терминами sex bias, sex role, sex difference и т.д., включая, однако, в свои
рассуждения положения о социальной и культурной значимости пола. Во многих
англоязычных трудах оба понятия используются параллельно (см., например:
Philips, 1987). Так, Д. Вайс (Weiss, 1987), говоря о биологическом поле, применяет
термин natural gender, снабжая его в скобках пояснением (sexus). Особенно это
касается трудов, время создания которых совпало с возникновением понятия
“гендер”.
- Неясности возникают также в зависимости от языка, на котором описано
исследование, а также при переводе иноязычных работ на русский язык. Так, в
немецком языке наряду с понятием Gender используются немецкие понятия
Geschlecht, das soziale Geschlecht . Некоторая путаница возникает и в русском
языке, особенно при переводе. Гендер также употребляется в качестве эвфемизма
для слова половой. Термин “секс” в значении “пол”, как например, он применяется
в переводе трудов М. Фуко (1996), приходит в некоторое противоречие с
нетерминологическим значением этого заимствованного слова в русском языке, на
что обращает внимание и переводчик: “...французское le sexe может передаваться
по-русски как “секс”, но и как “пол”. Употребление в переводе не одного -
сквозного - термина, но двух лишало бы позицию Фуко ее последовательности и
радикальности, оставляя лазейку для привычных натуралистических смыслов”(С.В.
Табачникова, 1996, с. 370-371). Заметим также, что содержание работы Фуко не
оставляет сомнений в культурной обусловленности пола.
- При выборе терминологии имеет значение также концептуальная позиция
автора. Так, представители биодетерминистского направления, настаивающие на
на физиологически и психически обусловленной дифференциации когнитивных
различий и языковой способности мужчин и женщин, применяют традиционное
обозначение пола, хотя и в их работах встречается понятие гендер.
В отечественном научном дискурсе понятие гендер находит широкое
применение, несмотря на свою новизну (Воронина, 1997, 1998; Клименкова, 1997).
Ряд авторов предлагает пользоваться терминами, включающими слово пол. Таким
образом, применяются понятия гендер, пол, социальный пол, половой диморфизм,
полоролевая дифференциация, биосоциальные (биокультурные) характеристики
человека. Последние подчеркивают двойственный характер пола, его природную и
культурную составляющие. Термин пол кажется многим исследователям
приемлемым еще и потому, что в русском языке, в отличие, например от
английского, понятие пол не идентично понятию секс. Заимствованная лексема
секс отражает лишь область взаимодействия полов, связанную с их
репродуктивной функцией. С одной стороны, это несколько “разгружает” лексему
пол, с другой, как уже говорилось, создает сложности при переводе иноязычной
литературы на русский язык и при использовании термина сексуальность, который
в западной научной традиции связан не только и не столько с репродуктивной
функцией человека и коитальным контактом, а в русском переводе приобретает
именно такой оттенок.
Учитывая, однако, что термин является для российских общественных наук
новым, следует ожидать научной полемики по вопросам его употребления. В этой
связи можно указать на работу С. Ушакина (1999б), в которой автор высказывается
против применения понятий, “не имеющих адекватных символических форм в
русском языке”(С.83), и предлагает следующую терминологию: “пол” в русском
научном дискурсе может выражать взаимосвязь между биологическими
параметрами личности и социально обусловленными способами личной
репрезентации, для чего предлагается разграничивать биологический пол и
социальный пол. Автор предлагает также пользоваться понятием половая
идентичность, под которой понимается моделирование личностью своего
поведения в соответствии (или несоответствии) с социально обусловленным
каноном для лиц разного пола. Такой подход, как нам кажется, представляет собой
попытку соединить теорию социального конструктивизма и теорию
интеракционизма, а также в большей степени опираться на выразительные
возможности родного языка. И все же термин “гендер” не может быть отброшен,
так как он оправдал себя прежде всего с концептуальной точки зрения, наиболее
наглядно демонстрируя культурную, а не природную доминанту моделирования
пола. Вместе с тем наши наблюдения показывают, что в научной литературе на
русском языке чаще применяется не сам термин гендер, а его дериваты: гендерные
исследования, гендерные аспекты, гендерные отношения, гендеристы,
гендерология. Слово же пол во многих случаях позволяет из контекста понять, в
каких случаях речь идет о биологических, а в каких - о культурно обусловленных
его аспектах. Можно предположить, что в дальнейшем в трудах на русском языке
будут использоваться оба термина, русский и заимствованный.
Обращает на себя внимание также то, что в философии гендера наблюдается
все большая детализация объема этого понятия. Так, предлагается различать до
семи критериев и уровней формирования пола (от гаметного до собственно
социального; см. Кочкина, 1999, с.5). Вопрос о том, в какой степени столь дробное
деление может иметь значение в лингвистической гендерологии, остается
открытым. На наш взгляд, подобное разграничение - во всяком случае,- на
современном этапе - пока не может быть востребовано лингвистикой. Скорее, это
перспектива междисциплинарного подхода. Для языкознания более существенным
общетеоретическим постулатом является все же культурная обусловленность пола
и его манифестация в языке и коммуникации.
Учитывая, что гендерные отношения пронизывают большинство сфер
человеческой деятельности, изучение гендера - гендерология, - безусловно, должно
носить междисциплинарный характер (См. Халеева, 1999). Вместе с тем
языкознание располагает широким набором методов и методик, позволяющих
изучать проявления гендера в языке и речи. Поэтому можно говорить о
консолидации усилий лингвистов и формировании отдельного направления -
лингвистической гендерологии, в котором наряду с использованием данных других
наук находит применение и собственно лингвистическая компетенция.
В монографии мы пользуемся преимущественно понятиями гендер,
социальный пол и пол, рассматривая их в рамках своей работы как синонимы и
разделяя точку зрения М. Фуко: даже чисто биологические процессы в
дискурсивных практиках приобретают социальную и культурную значимость, что
и определяет их фиксацию в языке, который сам является социокультурным
феноменом. В пользу такого подхода говорят и наблюдения этнографов и
антропологов: даже, казалось бы, сугубо биологические явления, как “коитус или
роды, осуществляются у человека разными приемами, в которых имеются
определенные, и очень существенные, этнические различия” (Арутюнов, цит. по
Байбурин, 1985, с.11). Язык запечатлевает как раз культурные различия и разную
концептуализацию одних и тех же явлений (Ср.: Добровольский, 1997). Пол и его
проявления не просто “регистрируются” языком, но приобретают аксиологичность,
оцениваются с точки зрения наивной картины мира. Поэтому язык рассматривает
пол, как нам представляется, именно под углом общественной значимости этой
категории, что и делает правомерным применение понятия гендер ко всем
явлениям языка, касающимся проблемы пола. Задача, следовательно, состоит в
том, чтобы выявить, какими средствами, в каких семантических областях, с какой
оценкой и в каких случаях пол фиксируется в языке. Не менее важно проследить, в
равной ли степени пол релевантен для разных языков.
Существенно также заметить, что понятие “гендер” не является
лингвистической категорией (разумеется, мы не рассматриваем здесь принятое в
английском языке обозначение категории рода - gender, а лишь только
“социальный пол”; кроме того существует весьма радикальное мнение, что
вопросы референции ряда существительных со значением лица могут быть
рассмотрены в гендерном аспекте только при допущении того, что биологический
пол должен в этом случае считаться не экстралингвистической, а семантической
категорией, то есть рассматриваться как интралингвистический феномен (См.
Weiss, 1991, P. 449).
Тем не менее как язык, так и речь могут быть проанализированы с точки
зрения отражения в них гендерных отношений. Наиболее распространенным
является понимание гендера как фактора изучения социолингвистических и
прагматических проблем. Однако это не единственные области языкознания, где
манифестируется концепт пола. Исследование лексикона и грамматики, ряда
вопросов теории референции, лингводидактики и лингвокультурологии, истории
языка, психолингвистики в гендерном аспекте позволяет получить релевантные для
языкознания данные (см. об этом Халеева, 1998, Кирилина, 1998б, 1999а; Горошко,
Кирилина, 1999). Как показано в рассмотренных выше трудах И. Гоффмана и М.
Фуко, семиотика и конвенциональность гендера могут быть исследованы с позиции
анализа дискурса и культурной специфики общества, что предполагает широкие
использование возможностей лингвистики в плане изучения социального пола и
его манифестации в языке.
Далее, необходимо учитывать, что методологические основы ГИ и их
философское осмысление зависят от исторических факторов развития как самих
лингвистических знаний, так и общенаучной модели человека. Существенную роль
играет в рассмотрении и интерпретации фактов концептуальная позиция
исследователя, а часто и его идеологические установки.
В следующем разделе рассматриваются современная философская база ГИ с
позиции актуальных тенденций развития лингвистики, а также основные
направления ГИ в связи с концептуальными установками отдельных
гендерологических школ. Вопросы ГИ обсуждаются здесь с позиции их
применения в лингвистике.
3. Философия и методология гендерных исследований на современном
этапе
Гендерные исследования (ГИ), включая и лингвистическую гендерологию, -
новое направление гуманитарного знания, находящееся в нашей стране на этапе
формирования. Этот факт вызывает необходимость начать нашу работу с описания
как самого объекта и предмета ГИ, так и общефилософского контекста их
возникновения. Известно, что ГИ начали интенсивно развиваться прежде всего в
западной гуманитарной науке. Их возникновение и развитие не случайно, а связано
с новым взглядом на проблему познания, философию науки и философию
общества, с интенсивным развитием философской и психологической
персонологии, социологии и этноантропологии.
Само понятие гендер (gender) известно с шестидесятых годов нашего века,
но широко применяться стало лишь в начале восьмидесятых годов. В научное
описание оно введено для того, чтобы провести границу между понятием
биологический пол (sexus) и социальными и культурными импликациями,
вкладываемыми в концепты мужское - женское : разделение ролей, культурные
традиции, отношения власти в связи с полом людей. Термин гендер призван
исключить биологический детерминизм, заключенный в понятии sexus и
приписывающий все социокультурные различия, связанные с полом,
универсальным природным факторам.
Гендерная концепция приводит к заключению о том, что фемининность и
маскулинность являются не только признаками конкретных биологических
организмов, но и социально и культурно обусловленными концептами,
позволяющими рассматривать себя как бинарную оппозицию, включающую не
только наличие/отсутствие определенного признака, но и категорию оценки.
Для того, чтобы понять, почему введение нового термина оказалось
необходимым, надо рассмотреть время и условия возникновения и широкого
распространения ГИ, то есть изложить философские и методологические
предпосылки возникновения ГИ в эпоху постструктурализма и - шире -
постмодернизма.
С этой точки зрения важно учитывать, что бурное развитие гендерных
исследований на западе совпало по времени с формированием новой философии
науки - в первую очередь благодаря идеологии постмодернизма, а также поиску
новой эпистемы в самой лингвистике.
Как объяснить, почему гендерные исследования стали интенсивно
проводиться в западных странах именно в период критики структурализма и
формирования постмодернистской философии и какое значение имеет этот факт
для российского языкознания, также переживающего в некотором роде “кризис
жанра”? Для ответа на эти вопросы необходимо обобщить процессы, в результате
которых сформировался постструктурализм и постмодернизм, определить, как они
связаны с философией языка, и, наконец, установить, в чем же состоит
лингвистическая компетенция в современной гендерологии.
Начнем с того, что принципиально нового внесли в теорию познания
некоторые тенденции современной мысли, которые часто характеризуются как
постмодернизм. Это постструктурализм, деконструктивизм, постмарксизм и
некоторые течения феминизма. Во многих отношениях различия между ними
перевешивают сходства, но при этом их объединяют и общие черты, которые и
могут быть определены как постмодернистские:
1. Все они отрицают устойчивые эпистемологические основы, неоспоримые
теоретические предпосылки и закономерности. Их объединяет недоверие к
абсолютным или универсальным нормам и всеобъемлющим теоретическим
системам.
2. Все направления постмодернистской мысли признают языковую
концепцию реальности, утверждая, что то, что мы воспринимаем как реальность,
на самом деле социально и лингвистически сконструированный феномен,
результат наследуемой нами лингвистической системы. Следовательно, мир
познаваем только через языковые формы, значит, наши представления о мире не
могут отразить реальность, которая существует за пределами языка; они могут
быть соотнесены только с другими языковыми выражениями. Язык, таким образом
отделен от контактов с внешними обозначениями.
4. Эти направления мысли отвергают положение о социальной целостности,
как и понятие о причинности, будучи приверженными разнообразию, плюрализму,
фрагментарности и неопределенности.
5. Все они ставят под сомнение рациональный, единый субъект, который
был основой западной мысли, начиная с эпохи Просвещения, предпочитая
рассматривать его как социально и лингвистически фрагментированный (Смит,
1997, с. 154-155).
6. Собственно лингвистические и психологические исследования этого
периода, в частности, новый взгляд на понятие категория, возникший под
влиянием работ Э.Рош, также стимулировали пересмотр базовых философских
понятий и отказ от большого числа традиционных представлений, свойственных
картезианской логике, и, следовательно, новое осмысление лингвистических задач.
На взгляд Дж. Лакоффа, приходится отказываться от значительного количества
традиционных воззрений, в том числе от следующих:
-значение основывается на истинности и референции; оно касается
отношения между символами и вещами в мире;
- биологические виды представляют собой естественные роды, определяемые
общими сущностными свойствами;
- мышление отделено от тела и независимо от него;
- эмоции не имеют концептуального содержания;
- грамматика - выражение чистой формы;
- разум трансцедентален, в этом смысле он превосходит свойственный
человеку способ мышления;
- существует истинный взгляд на мир (присущий богу) - это единственный,
внешний по отношению к человеческому познанию способ понимания того, что
есть объективная истина;
- в процессе мышления все люди используют одну и ту же концептуальную
схему (излагается по: Лакофф, 1996, с. 148).
Эти постулаты “так или иначе связаны с классической интерпретацией
понятия категории. Отказ от нее влечет за собой и отказ от других концептов. Они
должны быть заменены представлениями, которые не только более точны, но и
более человечны”(там же, с.149). Несмотря на то, что не все лингвисты полностью
разделяют эту радикальную точку зрения (См., например, Вежбицкая, 1996),
постмодернистский подход находит широкое применение в языкознании.
Таким образом, доказывается зависимость сознания индивида от стереотипов
своего языка. Предполагается, что в сознании каждого запечатлена некоторая
совокупность текстов, которые и определяют отношение человека к
действительности и его поведение и опосредуются дискурсивной практикой.
Вследствие этого языку придается исключительно важное значение, а лингвистика
становится одной из центральных наук, так как сознание индивида уподоблено
тексту: человек как субъект “растворяется в текстах-сознаниях, составляющих
великий интертекст культурной традиции” (Ильин, 1996, с. 225). Таким образом в
некоторой степени реанимируется идея номинализма или производятся попытки
синтезировать номинализм и реализм (подробнее см. Степанов Ю.С., 1998).
Существенное место в идеологии постмодернизма занимают вопросы пола.
Экзистенциальный статус личности базируется прежде всего на таких сущностных
категориях, как возраст и пол. Так, согласно идее Дерриды, система ценностей и
взгляд на мир производятся с позиции “европейских белых мужчин”. Иными
словами, все сознание современного человека, независимо от его пола, насквозь
пропитано идеями и ценностями мужской идеологии с ее приоритетом мужского
начала, логики, рациональности и объектностью женщины. Распространению этой
идею способствовала и известная книга Симоны де Бовуар “Второй пол” (1997), а
также “Воля к знанию” Фуко, задуманная как первый том “Истории сексуальности”
и показавшая, как социальное доминирует над биологическим даже в такой
“природно обусловленной” сфере, как отношения полов. Вслед за С. де Бовуар
Фуко показал, что уже в древности сексуальная мораль - это мораль мужчин:
”мораль продуманная, написанная и преподаваемая мужчинами и к мужчинам
обращенная” (Фуко, 1996, с. 294). Феминисты выдвинули тезис о господстве в
обществе патриархата и о том, что все тексты и дискурсивные практики
навязывают индивидам именно патриархальные, то есть мужские ценности (ср.
Borneman, 1991/1971).
Исходя из приоритета языка, в зарубежной лингвистике оформилось
гендерологическое направление, рассматривавшее, с одной стороны,
зафиксированные в языке стереотипы фемининности и маскулинности, а также
гендерные асимметрии, а с другой - особенности речевого поведения мужчин и
женщин.
Названные факты убеждают в том, что интерес к ГИ и их интенсивное
развитие возникли не случайно, а являются одной из составляющих новой,
постмодернистской концепции гуманитарной науки.
В настоящее время и внутри гендерных исследований выделяется ряд
концептуальных направлений, связанных с идеологическими установками авторов
и с историческим развитием самих гендерных исследований. В историческом
ракурсе различают три этапа формирования ГИ (подробнее см. Кандиоти, 1992):
1. “Алармистский” этап. Основное внимание уделялось андроцентрическому
отклонению в общественных науках, критике интерпретационых возможностей
социальной теории, изложенной с мужской точки зрения, акцентировалась
дефектность традиционной патриархатной эпистемологии. Названная постановка
вопроса получила свое развитие в первую очередь в постмодернистских трудах.
2. Этап “феминистской концептуализации”. Его главной целью была
разработка отчетливых ориентиров в феминистской теории и практике. В этот
период создаются несколько направлений феминистски ориентированной науки
(феминистский психоанализ, феминистская лингвистика), не скрывающих своей
идеологической ангажированности. Активно осваивается постмодернистская
теория для обоснования феминистского мировозрения и исследований.
3. “Постфеминистский” этап характеризуется появлением “мужских
исследований” и осмыслением проблем анализа того, как гендер присутствует,
конституируется и воспроизводится в социальных процессах. В область гендерного
анализа включаются оба пола, их отношения и взаимосвязи с социальными
системами разного уровня.
Как справедливо отмечает А.А. Клецин (1997, с.7), и в настоящее время
исследования ведутся по всем трем направлениям, что связано “с одной стороны, с
гетерохронностью освоения гендерной проблематики отдельными научными
дисциплинами, с другой - региональными особенностями исследовательских
интересов и приоритетов, с третьей - приверженностью отдельных исследователей
той или иной модели теоретизирования и метатеоретизирования”. Обращая
внимание на слабую структурированность поля гендерных исследований в
гуманитарных науках, А. А. Клецин предлагает различать все же три направления
современных гендерных исследований : 1) гендер как инструмент
социологического анализа; 2) понимание гендера как инструмента женских
исследований; 3) гендер как культурологическая интерпретация (ср. также
Воронина, 1997). В России, на взгляд цитируемого автора, наибольшее
распространение получило социологическое направление. Мы согласны с этой
точкой зрения, но считаем, что и в поле лингвистических исследований в
настоящий момент представляется возможным сделать ряд обобщений и выявить
определенные тенденции развития ГИ. В следующей главе рассматриваются
особенности формирования ГИ в отечественной лингвистике как с точки зрения их
методологических особенностей, так и с позиции тематической организации.
4. Выводы

1. В научное описание понятие гендер введено для того, чтобы провести


границу между понятием биологический пол (sexus) и социальными и культурными
импликациями, вкладываемыми в концепты мужское - женское: разделение ролей,
культурные традиции, отношения власти в связи с полом людей. Термин гендер
призван исключить биологический детерминизм, заключенный в понятии sexus и
приписывающий все социокультурные различия, связанные с полом,
универсальным природным факторам.
2. В отличие от категории sexus гендерный статус и, соответственно,
гендерная иерархия и гендерно обусловленные модели поведения задаются не
природой, а “конструируются” обществом (doing gender), предписываются
институтами социального контроля и культурными традициями. Гендерные
отношения являются важным аспектом социальной организации. Они особым
образом выражают ее системные характеристики и структурируют отношения
между говорящими субъектами.
3. Основные теоретико-методологические положения гендерного концепта
основаны на четырех взаимосвязанных компонентах: это культурные символы;
нормативные утверждения, задающие направления для возможных интерпретаций
этих символов и выражающиеся в религиозных, научных, правовых и
политических доктринах; социальные институты и организации; а также
самоидентификация личности. Гендерные отношения фиксируются в языке в виде
культурно обусловленных стереотипов, накладывая отпечаток на поведение, в том
числе и речевое, личности и на процессы ее языковой социализации.
4. Хотя гендерный концепция была в определенной степени подготовлена
предыдущим накоплением фактов и их осмыслением, она оформилась в
самостоятельное научное направление лишь в период постмодернизма. Это стало
возможным благодаря отказу от постулата о том, что существует некоторая
внешняя по отношению к человеческому познанию истина. Признание
множественности истины, ее субъективности способствовало развитию
антропоморфного взгляда на сознание и мышление и, следовательно, усилению
внимания ученых к различным параметрам человеческой личности. Одним из
таких параметров был признан пол, представляющий собой не только
биологическую субстанцию, но и культурно обусловленный мыслительный
конструкт. Это означает, что гендерная самоидентификация входит в число
когнитивных ресурсов как отдельной личности, так и общества. В соответствии с
этим гендер может быть рассмотрен как измерение, как параметр исследования во
многих общественных науках, в том числе и в лингвистике.
5. Гендер не является лингвистической категорией, но в значительной мере
его содержание может быть раскрыто путем анализа структур языка. Именно
внелингвистический статус гендера обусловил некоторое своеобразие его изучения.
Во-первых, гендер сам может служить объектом исследования как в отдельных
науках, так и в междисциплинарной парадигме. Во-вторых, отдельные области
науки, в частности, лингвистики, могут изучаться в аспекте гендера. Объектом в
данном случае является лингвистическая категория, например синтаксис, лексикон,
прагматика и т.д. Предметом же становится гендерное измерение соответствующей
сущности.
6. Именно из-за того, что гендер является компонентом как коллективного,
так и индивидуального сознания, его необходимо изучать как когнитивный
феномен, проявляющийся как в стереотипах, фиксируемых языком, так и в речевом
поведении индивидов, осознающих себя, с одной стороны, лицами определенного
пола, с другой, - испытывающих определенное давление аксиологически не
нейтральных структур языка, отражающих коллективное вúдение гендера.
7. Как показывают изложенные в главе концепции (в особенности идеи М.
Фуко), пристальное внимание к вопросам пола свойственно западноевропейской
культурной традиции. В какой степени гендерный фактор значим в других
культурах, можно заключить, в числе прочих исследований, посредством
лингвистического анализа.
Глава вторая.
Развитие гендерных исследований в лингвистике. Методологические
вопросы лингвистической гендерологии.
В данной главе рассматриваются вопросы исторического развития гендерных
исследований, выделяются их основные концептуальные направления, освещаются
особенности отечественных гендерных исследований, а также анализируется
методологические проблемы, связанные с повышением обоснованности и
валидности изучения гендера в лингвистике.
1. Освещение связи языка и пола в истории лингвистики
Возросший во всех областях гуманитарной науки интерес к
антропоцентричности знания и индивидуальным параметрам личности позволяет
предположить, что вопросы взаимосвязи пола и языка в недалеком будущем утратят
разрозненный и фрагментарный характер и консолидируются. В российской
лингвистике наблюдается процесс формирования самостоятельной научной
дисциплины - лингвистической гендерологии (Халеева, 1998; Кирилина, 1998а,
1998б, 1999а).
Именно поэтому необходим краткий обзор концепций и направлений
изучения проблемы пола в языке, предшествовавших возникновению категории
gender и связанной с ней новой точки зрения на соотношение понятий пол и язык.
В тексте этой главы для удобства изложения термин гендерный
используется для обозначения полового диморфизма в языке по отношению ко всем
этапам изучения этого феномена. Однако само понятие gender, как показано в главе
1, вошло в лингвистическую терминологию значительно позже, и в языкознании не
всегда четко разграничиваются категории genus, sexus и gender, что объясняется
исторической спецификой исследования проблем пола в языке.
Проблематика ГИ в лингвистике может быть рассмотрена в диахронном и
синхронном аспектах, тесно друг с другом связанных.
Изучение взаимосвязи языка и пола его носителей принято разделять на два
периода (Günthner, Kotthoff, 1991; Samel, 1995; Кирилина, 1997а, 1998а; Tafel, 1997),
рубежом которых являются 60-е годы нашего века:
1) биологический детерминизм - нерегулярные (и не связанные со
смежными науками) исследования, основанные главным образом на наблюдениях
разрозненных фактов;
2) собственно гендерные исследования - широкомасштабные исследования,
идущие с 60-х годов и обусловленные ростом интереса к прагматическому аспекту
языкознания, развитием социолингвистики и существенными изменениями в
традиционном распределении мужских и женских ролей в обществе,
позволившими увидеть лингвистические факты в новом свете и по-новому
интерпретировать их.
Сегодня нам представляется более правильным назвать три фазы развития ГИ:
между первым и вторым этапами находится небольшой промежуточный период,
продолжавшийся с начала примерно до середины нашего века и послуживший
подготовительной базой современных ГИ. В это время началось накопление фактов,
позволивших усомниться в исключительно биологическом характере полового
диморфизма. Этот период мы назовем переходным.

1.1. Биологический детерминизм


Впервые фактор биологического пола в языке возник в античности при
осмыслении категории грамматического рода. Древнейшей и долгое время
единственной гипотезой о причинах появления и функционировании в языке
категории рода стала символико-семантическая, базировавшаяся на соотнесении
природной биологической категории sexus с грамматической категорией genus.
Сторонники символико-семантической гипотезы считали, что грамматический род
возник под влиянием природной данности -наличия людей разного пола (подробнее
см. Royen,1925; Jarnatowskaja, 1968, Шахмайкин, 1996). Хотя точки зрения на
детерминированность категории рода биологической реальностью в ряде аспектов
не совпадали, единым было мнение о несомненной связи природного пола и
грамматического рода. Гипотеза основывалась на двух особенностях
мифологического мышления - анимизме и антропоморфизме. Символико-
семантическую гипотезу представляли ученые, оказавшие огромное влияние на
лингвистику (Гердер, Гримм, В. Гумбольдт и др.), что предопределило ее
длительное господство в лингвистическом описании. При этом обращает на себя
внимание обстоятельство, что для объяснения экстралингвистической
мотивированности категории рода исследователи использовали свой неязыковой
опыт. Это привело к появлению оценочности в интерпретации категории рода:
мужской род оказывался первостепенным из-за приписывания именам, относящимся
к нему, семантики силы, активности, энергии. Имена женского рода, напротив,
характеризовались пассивностью, подчиненностью. Таким образом условия
социальной реальности экстраполировались на законы развития языка, что
подтверждается данными Э. Борнемана (Borneman,1991), создавшего один из
наиболее фундаментальных трудов о роли гендерного фактора в развитии общества,
где анализ ведется с позиций междисциплинарного подхода. Удар по символико-
семантической гипотезе нанесло открытие языков, в которых категория рода
отсутствует. Тем не менее в рамках критики этой гипотезы и постепенного
вытеснения ее морфологическим и синтаксическим объяснением категории рода
неизменным оставалось признание того, что категория рода сама способна влиять на
человеческое восприятие соответствующих слов и понятий. Так, персонификация
приписывает объектам, обозначаемым словами женского рода, свойства лиц
женского пола, а объектам среднего и мужского рода - свойства лиц мужского пола.
По данным Р. Якобсона русские представляют себе дни недели в соответствии с
родом слова. Грех в немецком сознании ассоциируется с женщиной (die Sűnde) ( см.
Шахмайкин, 1996, с. 231). При этом обыденное сознание не задумывается о том, что
обусловило род слова - семантика, синтаксис или морфология. Все это позволяет
предположить, что грамматический род имени оказывает влияние на восприятие
действительности и активизирует в сознании фреймы, связанные с концептом
биологического пола, и - что существенно - участвует в формировании
положительных или отрицательных коннотаций.
Следующим стимулом исследования гендерного фактора в языке стало
открытие в 17 веке “экзотических” первобытных языков, где имело место разделение
на мужской и женский варианты или даже обособленные мужские и женские языки.
Сообщения о таких языках спорадически появлялись с 1664 года, но
систематических исследований по ним не проводилось. Общим для всех
немногочисленных описаний гендерной вариативности было то, что мужской
вариант рассматривался как собственно язык, а женский - как отклонение от него.
Строго говоря, речь шла не о мужском и женском языках, а только о женских.
Примечательно, что даже в 1990 г. ЛЭС в статье Женские языки представлена
подобная точка зрения.
Особенностью этого периода были преимущественно описательный характер
научного дискурса и сугубо биологический подход к материалу. Как правило,
исходной позицией исследователей были как бы предопределенные природой
различия в когнитивных и в целом в интеллектуальных способностях мужчин и
женщин. Соотношение пола, образования, культуры, возраста не рассматривалось;
выводы делались на нерепрезентативном материале. Считалось, что все различия
между мужской и женской речью определяются биологическим полом. Исходным
пунктом интерпретации признаков полового диморфизма в языке и речи была их
природная обусловленность: “принятое в культуре представление о гендере
рассматривает мужчину и женщину как определенные естественно и
недвусмысленно категории бытия с очевидно различающимися психологическими и
поведенческими предпочтениями, которые возможно предсказать, исходя из
репродуктивных функций. Компетентные взрослые члены этих обществ
рассматривают различия между мужчиной и женщиной как фундаментальные и
устойчивые... Вещи таковы, какие они есть благодаря тому факту, что мужчины -
это мужчины, а женщины - это женщины: такое разделение рассматривается как
естественное и укорененное в биологии.” (Уэст, Зиммерман, 1997, с.97).
1.2. Переходный период (первая половина ХХ века)
В начале нашего века интерес к гендерным аспектам языка и коммуникации
несколько возрос благодаря трудам Э. Сепира, О. Есперсена, Ф. Маутнера, хотя
самостоятельного направления еще не сформировалось.
Накопившаяся к этому времени информация о различиях в языке в связи с
полом его носителей у народов, находящихся в стадии первобытного развития, и в
ряде языков юго-восточной Азии навела лингвистов и философов на мысль о
возможности гендерных различий в “цивилизованных” языках Европы. В 1913 году
вышел посвященный критике языка труд Маутнера (Mauthner, 1921), в котором он
признает гендерные различия в языке, обосновывая их социальными и
историческими причинами. Анализируя коммуникацию в различных социальных
слоях, автор выявил ряд особенностей мужского и женского речевого поведения,
установив, что в среде фабричных рабочих ненормативную лексику употребляли
мужчины. В высшем же обществе мужчины прибегали к двусмысленностям,
произносить которые позволялось и женщинам, но лишь до тех пор, пока их
эвфемистический характер не утрачивался. По Маутнеру, женщины менее
образованы и поэтому стремятся без нужды использовать иностранные слова, тогда
как образованные мужчины их не употребляют, будучи в состоянии найти
эквивалент в родном языке. Маутнер считает, что творческое использование языка -
прерогатива мужчин, а женщины лишь способны усвоить создаваемый мужчинами
язык. Возникновение “женского” языка Маутнер связывает с историческими
традициями античного театра, где первоначально женские роли исполняли
мужчины. Лишь с появлением на сцене женщин в технике драматургии произошли
изменения, давшие возможность “зазвучать” и женскому варианту языка.
Исторический подход привел автора к выводу о том, что общество восприняло
“женский” язык тогда, когда женщинам позволено было выступать, что
свидетельствует о влиянии неравноправного положения полов на языковую
социализацию. Ранее социальные аспекты гендерной вариативности языка не
учитывались, однако идея Маунтнера долгое время не находила дальнейшего
развития и оставалась невостребованной.
Э. Сепир (Sapir, 1915, 1929) сосредоточил внимание на различиях,
имплицирующих социальную идентичность (person implications) в индейских языках
нутка и коасати. Пол и статус Сепир относит к тем измерениям социальной
идентичности, цель которых - сигнализировать посредством лингвистической
формы “отклоняющуюся от нормы” речь. Сепир рассмотрел также фонологические
различия в рамках одной морфемы, интерпретируя их как сигнализацию пола. Сепир
пришел к выводу, что пол маркируется индексально и облигаторно в морфологии
многих языков. Этот факт подтвердился дальнейшими исследованиями индейских, а
затем и на материале других языков. Было установлено, что этот тип различия
является главным и наиболее частотным способом гендерной дифференциации,
зафиксированным в лингвистической литературе.
В 1922 году Отто Есперсен посвятил целую главу фундаментального труда о
происхождении и развитии языка особенностям женской языковой компетенции
(Jespersen, 1998). Есперсен дал более широкий, чем Сепир, обзор дистинктивных
признаков пола в языке. Его также считают одним из первых лингвистов,
обративших внимание на существование мужских и женских преференций в
пользовании лексиконом. По Есперсену, женщины употребляют иную, нежели
мужчины, лексику, более склонны к эвфемизмам и менее к ругательствам.
Женщины, считает автор, консервативны в употреблении языка, что
иллюстрируется на примере сообществ эмигрантов и иных изолированных групп,
где сохраняется родной язык и одновременно усваивается новый. При этом
женщины чаще остаются монолингвальными, а мужчины быстрее усваивают новый
язык. На синтаксическом уровне женщины предпочитают эллиптические
конструкции и паратаксис, тогда как в речи мужчин чаще встречаются периоды и
гипотаксис, чему Есперсен дает более высокую оценку и на этом основании делает
вывод об умственном превосходстве мужчин. Хотя Есперсен наиболее полно для
своего времени интерпретировал вопрос о влиянии гендерного фактора, его
воззрения в последующий период подвергались критике в связи с тем, что свои
выводы он сделал, основываясь лишь на личных наблюдениях, многие из которых
не были достаточно обоснованы (см. Janssen-Jurreit, 1975, Günthner, Kotthoff, 1991;).
В целом первый и второй периоды изучения гендерного фактора в языке
характеризуются двумя особенностями: а) исследования носили нерегулярный
характер и находились на периферии лингвистики; б) в ходе описания особенностей
мужской и женской языковой компетенции сформировалась концепция
“дефицитности” “женского” языка по отношению к “мужскому”. Нормой
признавался “мужской” язык, а отклонением от нормы - “женский”. Однако на
втором этапе появились новые данные, а также тема заинтересовала крупных
лингвистов, что способствовало большему распространению ГИ и повышению их
авторитета.
1.3. Собственно гендерные исследования (вторая половина ХХ века)
С конца 60-начала 70-х годов нашего века произошел коренной поворот в
подходе к ГИ. Он был вызван как сменой научной парадигмы (переход от
структурализма к прагматике), так и социальными изменениями (Samel, 1995).
Большую роль сыграло развитие социолингвистики, формирование
постмодернистской теории познания и подъем феминистского движения. Именно в
этот период сформировались несколько лингвистических направлений,
различающихся по концептуальным установкам, методам исследования и характеру
изучаемого материала. Эти направления имеют много точек соприкосновения,
поэтому их разграничение носит в известной мере условный характер:
1. Социолингвистические ГИ.
2. Феминистская лингвистика.
3. Собственно гендерные исследования, изучающие оба пола.
4. Исследование маскулинности (men’s studies) (Theory and Society, 1993;
Erhart, Herrmann, 1997) - наиболее новое направление, возникшее в начале 90-х гг.
5. Психолингвистическое изучение пола, смыкающееся в последнее время с
нейролингвистикой. Сюда же мы относим биодетерминистское направление,
исходящее из природной заданности когнитивных различий мужчин и женщин,
обусловленной неодинаковым гормональным балансом (Philips, 1987), а также
исследование детской речи.
6. Кросскультурные, лингвокультурологические исследования, включая
гипотезу гендерных субкультур (Malz, Borker, 1991; Tannen, 1991, 1992).
Названные направления под разным углом зрения изучают следующие группы
проблем:
1. Язык и отражение в нем пола: номинативную систему, лексикон, синтаксис,
категорию рода и ряд сходных объектов. Цель такого подхода состоит в описании и
объяснении того, как манифестируется в языке наличие людей разного пола, какие
оценки приписываются мужчинам и женщинам и в каких семантических областях
они наиболее распространены. Это могут быть как исследования одного языка, так и
сопоставительные труды.
2. Речевое поведение мужчин и женщин, где выделяются типичные стратегии
и тактики, гендерно специфический выбор единиц лексикона, способы достижения
успеха в коммуникации (достижение статуса эксперта, гендерные преференции в
выборе синтаксических конструкций и т.д. - то есть специфика мужского и женского
говорения. В этой области, в свою очередь, можно выделить несколько
концептуальных подходов, прежде всего теорию социокультурного детерминизма и
теорию биодетерминизма.
Многие из направлений развиваются в междисциплинарной парадигме, что
вообще является отличительной чертой ГИ. Другая их особенность - прикладной
характер, ряд успешных попыток реформирования языка, что, видимо, можно
объяснить значительной политической активностью феминизма.
Следует отметить, что названные направления не сменяли друг друга, а
“вырастали” одно из другого, и в настоящее время продолжают сосуществовать, в
ряде случаев конкурируя друг с другом.
Кроме того, гендерный аспект языкознания характеризуется тем, что
практически любая область лингвистики (проблемы референции, когниции,
морфологии, грамматики, синтаксиса, лексикологии и фразеологии, семантики и
прагматики, лингвистики текста и т.д.) могут быть рассмотрены с точки зрения
отражения в них гендерных отношений.
Рассмотрим каждое из названных течений.
1.3.1.Вклад социолингвистики в изучение гендера
Стимулом для более интенсивных и систематических гендерных
исследований в 60-е годы нашего века послужило развитие социолингвистики,
предоставившей в распоряжение ученых обширный статистический материал о
функционировании языка в группах людей, объединенных по признаку профессии,
пола, возраста, городского или сельского образа жизни и т.д. Так, квантитативные
исследования ( Labov, 1971; Trudgill, 1972) показали, что пол носителей языка
определенным образом влияет на языковую перформацию. В частности, было
установлено, что женщинам свойственно употребление более престижных
вариантов произношения. Исследуя записи устных интервью, Лабов установил, что
женщины проявляют стремление использовть предпочтительные,
нестигматизированные фонологические варианты. Это стремление сближает их со
стилевой манерой среднего класса и удаляет от стиля общения в рабочих кругах.
Аналогичные результаты были получены при исследовании гендерных аспектов
коммуникации на материале ряда других европейских языков (См. Philips, 1987;
Günthner, Kotthoff, 1991).
Модель гендерных различий Лабова отличалась от предыдущих концепций
следующим:
1. В фокусе исследования находилась фонология, а не морфология.
2. Анализ проводился на базе актуального говорения представительной
группы людей, а не на данных одного или нескольких информантов.
Интроспективный метод не применялся.
3. Результат своего исследования Лабов рассматривал как вероятностный,
допуская возможность вариативности. Таким образом, Лабов доказал, что любой
говорящий варьирует использование языка и не произносит один и тот же
фонологический вариант слова во всех случаях его употребления. Этот вывод имел
существенное научное значение, так как более ранние труды по гендерной
проблематике, как правило, имплицитно или экспицитно содержали вывод об
имманентном характере различий мужского и женского говорения как фактора
биологически обусловленного.
4. Данные Лабова позволяли провести квантитативное исследование, в то
время как материал предыдущих исследований не только не подвергался
статистическим процедурам, но и не мог быть им подвергнут в силу метода (или его
отсутствия), при помощи которого собирались данные. Все фонологические
варианты, изученные Лабовым, были предметом сознательной оценки говорящими,
произносившими и осмыслявшими их как правильные или неправильные формы
произношения. Методом квантитативного анализа Лабова пользовались в
дальнейшем и другие его последователи. Успешно применяется он и в настоящее
время (Labov, 1998).
По данным Траджилла, полученным в ходе исследования произносительных
вариантов в Норвиче ( Англия), женщины чаще употребляют более престижное
носовое “ng”, а мужчины - стигматизированное “n”. Исследования социолектов
подтвердили необходимость более тщательного учета экстралингвистических
факторов при объяснении полового диморфизма в языке. Именно типично женские
профессии: учительница, парикмахер, медсестра - предполагают коммуникативную
интеракцию с самыми разными социальными группами, что сказывается на
употреблении языка представительницами этих профессий( Nicols, 1983; Coates,
1986).
В социолингвистике также встречается гипотеза о большей консервативности
“женского” языка, однако ее обоснованность вызывает у ряда исследователей
сомнения (Nabrings, 1981).
Еще один стимул для осмысления гендерной специфики языка и речи был дан
этнографическими и этнологическими работами, где рассматривался более широкий
круг явлений, к которых могут проявляться гендерные различия: лексикон,
фонология, морфология, синтаксис. В работах, проведенных на материале
неевропейских языков, особое внимание уделялось именно гендерной специфике
синтаксиса, так как этот материал был наименьшим образом задокументирован в
лингвистической литературе, за исключением английского языка. Вместе с тем
“вариационисты” (Trudgill, 1972), как и “морфологисты”, подчеркивали лишь одну
функцию гендерных различий в языке - индикативную.

1.3.2. Феминистская лингвистика

В конце 60-х - начале 70-х годов гендерные исследования в языке получили


еще один мощнейший импульс благодаря так называемому Новому женскому
движению в США и Германии, в результате чего в языкознании возникло
своеобразное направление, названное феминистской лингвистикой (ФЛ), или
феминистской критикой языка. Главная цель феминистской лингвистики состоит в
разоблачении патриархата - мужского доминирования в общественной и культурной
жизни (Borneman, 1991; Janssen-Jurreit, 1975).
Основополагающей в области лингвистики стала работа Р. Лакофф “Язык и
место женщины” (Lakoff, 1973), обосновавшая андроцентричность языка и
ущербность образа женщины в картине мира, воспроизводимой в языке (подробнее
работы американских исследовательниц см в The Feminist Critique of Language, 1998;
Pauwels, 1998, а также в библиографии к исследованию Колосовой, 1996). К
специфике феминистской критики языка можно отнести ее ярко выраженный
полемический характер, разработку собственной лингвистической методологии (см.
например, Mandele, Rundle, 1998), привлечение к лингвистическому описанию
результатов всего спектра наук о человеке (психологии, социологии, этнографии,
антропологии, истории и т.д.), а также ряд успешных попыток влиять на языковую
политику. Зародившись в США, наибольшее распространение в Европе ФЛ
получила в Германии с появлением работ С. Тремель-Плетц “Linguistik und
Frauensprache” (Trömel-Plötz, 1978) и Л. Пуш “Das Deutsche als Männersprache”
(Pusch, 1981). Существенную роль сыграли также в распространении феминистской
критики языка труды Ю. Кристевой (См. Ильин, 1996).
Идеология феминизма часто рассматривается как одна из составляющих
постмодернистской философии (Смит, 1997). Отсюда - ее повышенный интерес к
феноменам языка. ФЛ, а также ведущие постмодернистские теоретики (Деррида)
обратили внимание на неравномерную представленность в языке лиц разного пола.
Язык фиксирует картину мира с мужской точки зрения, поэтому он не только
антропоцентричен (ориентирован на человека), но и андроцентричен (ориентирован
на мужчину): язык создает картину мира, основанную на мужской точке зрения, от
лица мужского субъекта, с точки зрения мужской перспективы, где женское
предстает главным образом в роли объекта, в роли “Другого”, “Чужого” или вообще
игнорируется, в чем и состоит феминистский “упрек”.
ФЛ выделяет следующие признаки андроцентризма:
1. Отождествление понятий “человек” и “мужчина”. Во многих языках
Европы они обозначаются одним словом: man в английском, homme во
французском, Mann в немецком. В немецком языке есть и еще одно обозначение -
Mensch, но и оно этимологически восходит к древневерхненемецкому mannisco -
“мужской”, “относящийся к мужчине”. Слово der Mensch мужского рода, но
иронически может употребляться по отношению к женщинам с артиклем среднего
рода - das Mensch.
2. Имена существительные женского рода являются, как правило,
производными от мужских, а не наоборот. Им часто сопутствует негативная
оценочность. Применение мужского обозначения к рефренту- женщине допустимо и
повышает ее статус. Наоборот, номинация мужчины женским обозначением несет в
себе негативную оценку.
3. Существительные мужского рода могут употребляться
неспецифицированно, то есть для обозначения лиц любого пола. Действует
механизм “включенности” в грамматический мужской род. Язык предпочитает
мужские формы для обозначения лиц любого пола или группы лиц разного пола.
Так, если имеются в виду учителя и учительницы, достаточно сказать “учителя”.
Таким образом, считает ФЛ, в массе случаев женщины вообще игнорируются
языком.
4. Согласование на синтаксическом уровне происходит по форме
грамматического рода соответствующей части речи, а не по реальному полу
референта:
Нем.: Wer hat hier seinen Lippenstift vergessen? (Букв.: Кто забыл здесь его
помаду?) - хотя речь идет о женщине.
5. Фемининность и маскулинность разграничены резко - как полюса - и
противопоставлены друг другу, в качественном (положительная и отрицательная
оценка) и в количественном (доминирование мужского как общечеловеческого)
отношении, что ведет к образованию гендерных асимметрий.
Эта тематика особенно подробно разработана на материале английского и
немецкого языков.

В ФЛ просматриваются два течения: первое относится к исследованию языка


с целью выявления “асимметрий в системе языка, направленных против женщин”
(Trömel-Plötz, 1982: 137 - перевод наш - А.К.). Эти асимметрии получили название
языкового сексизма (sprachlicher Sexismus). Речь идет о патриархальных
стереотипах, зафиксированных в языке и навязывающих его носителям
определенную картину мира, в которой женщинам отводится второстепенная роль и
приписываются в основном негативные качества. В рамках этого направления
исследуется, какие образы женщин фиксируются в языке, в каких семантических
полях представлена женщины и какие коннотации сопутствуют этому
представлению. Анализируется также языковой механизм “включенности” в
грамматический мужской род: язык предпочитает мужские формы, если имеются
ввиду лица обоего пола (подробнее см. Кирилина, 1997, Kirilina, 1997a,б). На взгляд
представителей этого направления, механизм “включенности” способствует
игнорированию женщин в картине мира. Исследования языка и сексистских
асимметрий в нем основываются на гипотезе Сепира-Уорфа: язык не только продукт
общества, но и средство формирования его мышления и ментальности. Это
позволяет представителям ФЛ утверждать, что все языки, функционирующие в
патриархальных и постпатриархальных культурах, суть мужские языки и строятся
на основе мужской картины мира. Исходя из этого, ФЛ настаивает на
переосмыслении и изменении языковых норм, считая сознательное нормирование
языка и языковую политику целью своих исследований.
Именно к этому периоду относится возникновение понятия gender как
концепта, альтернативного названным двум категориям (genus и sexus), призванного
подчеркнуть социальный характер отношений между полами и исключить
биологический детерминизм, имплицитно присутствующий в понятии sexus,
которое связывает социальное предназначение и ожидания в отношении поведения
индивида с его биологическими свойствами.
Вторым направлением ФЛ стало исследование особенностей коммуникации в
однополых и смешанных группах. Эти исследования характеризуются широким
охватом: анализируются самые разные аспекты ведения аргументативных диалогов -
телевизионные ток-шоу, диалоги врачей и пациентов, речевое общения в семье и т.
д. В основе исследований лежит предположение о том, что на базе патриархальных
стереотипов, зафиксированных в языке, развиваются разные стратегии речевого
поведения мужчин и женщин. ФЛ дополняет теорию речевых актов Остина-Серля
данными, существенными для интерпретации высказываний: выражением в речевых
актах власти и доминантности, по-новому формулирует условия соблюдения
принципа кооперации Грайса, расширяет представления о коммуникативных
неудачах, относя к ним прерывание говорящего, невозможность завершить
высказывание, утрату контроля над тематикой дискурса, молчание и ряд других
параметров. Все это можно считать ценным вкладом в анализ дискурса.
Были установлены, например, некоторые отличительные черты женского
речевого поведения (Homberger, 1993):
- женщины чаще прибегают к уменьшительным суффиксам;
- для женщин более типичны косвенные речевые акты; в их речи больше форм
вежливости и смягчения, например, утверждений в форме вопросов, иллокуции
неуверенности при отсутствии самой неуверенности.
- в речевом поведении женщин отсутствует доминантность, они лучше умеют
слушать и сосредоточиться на проблемах собеседника;
- в целом речевое поведение женщин характеризуется как более “гуманное”.
Однако именно этот факт, на взгляд представителей феминистской
лингвистики, имеет при общении в смешанных группах отрицательные последствия
для женщин. Их предупредительное, неагрессивное и вежливое речевое поведение
укрепляет сложившиеся в обществе пресуппозиции и ожидания того, что женщины
слабее, неувереннее и вообще менее компетентны.
Таким образом, женская коммуникация, по сравнению с мужской, оказывается
“дефицитной”.
ФЛ подвергла сомнению гипотезу “дефицитности” женской коммуникативной
интеракции, выдвинув на ее место гипотезу “дифференции”. В этой связи
критически были осмыслены выводы Р. Лакофф (в указанной выше работе) о
ситуации “двойной связанности” (double bind), в которую попадают женщины при
коммуникации в смешанных группах: типично женские тактики речевого поведения
(уступчивость, кооперативность, более редкое по сравнению с мужчинами
употребление перформативов, иллокуции неуверенности при отсутствии самой
неуверенности, высказывание утверждений в форме вопросов и т.д.) не
способствуют восприятию содержания сообщений, создавая впечатление
неуверенности и некомпетентности. Если же женщины пользуются мужскими
тактиками, которые по Лакофф характеризуются наступательностью, меньшей
кооперативностью, частым использованием директивных речевых актов, то они
воспринимаются как неженственные и агрессивные, что, в интерпретации ФЛ,
вызвано несоответствием такого коммуникативного поведения стереотипам
распределения ролей в обществе. В этой связи были разработаны специальные
тактики, помогающие женщинам быть “услышанными”.
В лингвистике не прекращается полемика вокруг теоретических положений
ФЛ и их практической реализации (Glück, 1979; Gutte, 1985; Pusch, 1990;
Muttersprache frauenlos?, 1992; Homberger, 1993). Однако следует признать, что в
области языковой политики ФЛ добилась серьезных успехов (подробнее см.:
Trömel-Plötz, 1992; Guentherrodt u.a., 1981; Кирилина, 1997).
Особенно серьезной критике подверглись ранние пресуппозиции
феминистского подхода к изучению коммуникативной интеракции мужчин и
женщин (Gal, 1989; Hirschauer, 1993; Kotthoff, 1996; Земская, Китайгородская,
Розанова, 1991).
Первоначально феминистская лингвистика исходила из того, что женское
речевое поведение способствует поддержанию зависимого статуса и является
наглядным примером традирования патриархатных отношений. Как считает Х.
Коттхофф (Kotthoff, 1996), при этом был допущен ряд методологических ошибок,
обнаружить которые удалось посредством эмпирических исследований гендерных
аспектов коммуникации. К числу таких заблуждений Х. Коттхофф относит:
интенционализм, приписывание фактору пола омнирелевантности, игнорирование
роли контекста, недооценку качественных методов этнолингвистики и
гиперболизацию усвоения в детском и подростковом возрасте гендерно
специфичных стратегий и тактик общения.
Итенционализм
Доминирование маскулинности осмысливалось представителями ФЛ в
несколько упрощенном виде: вследствие господства патриархата мужская
самооценка выше, мужчины в большей мере, чем женщины, обладают социальным
престижем и властью. Мужское доминирование реализуется в числе прочего в
определенном речевом поведении, описать которое можно на уровне ряда
микрофеноменов - длины речевых отрезков, частоты перебиваний, наложений
речевых отрезков друг на друга, контроля за тематикой дискурса,
предоставлении/непредоставлении слова и т.д. Все это, как утверждала ФЛ, является
интенциональным и осознанным проявлением борьбы за власть со стороны мужчин
(Trömel-Plötz, 1982б; West, 1979). Методологически эта точка зрения основана на
теории интеракционизма (Уэст, Зиммерман, 1997, см. главу 1). На взгляд С.
Хиршауера (Hirschauer, 1993), перманентная интенциональность для поддержания
гендерного статуса не требуется, что объясняется с позиций социального
конструктивизма И. Гоффмана. Сторонники интенционализма не учитывают
высокой значимости социальных структур, обеспечивающих институционализацию,
ритуализацию и в целом хабитуализацию гендера. Мужественность и
женственность, как показал И. Гоффман, институционализируются, входят в
привычку, приобретают ритуальный характер. Таким образом, социальные
институты (школа, церковь, армия и т.д.) принимают на себя поддержание
гендерной иерархии, в том числе сохранение мужского доминирования.
Следовательно, у индивида нет необходимости постоянно воспроизводить его во
всех ситуациях.
Гиперболизация значимости категории “пол”
Ранние феминистские исследования исходят из того, что пол - это
определяющий, омнирелевантный фактор самоидентификации личности. Согласно
Уэст и Зиммерман, конструирование индивидом своей гендерной идентичности -
doing gender - перманентный процесс, пронизывающий все действия индивидов.
Напротив, Хиршауер показал, что весьма распространены ситуации и контексты,
когда пол нерелевантен для общения, и предложил учитывать фактор “гендерной
нейтральности” (Geschlechtsneutralität), так как : 1) нет оснований придавать гендеру
больше значимости, чем фактору возраста, этнической и социальной
принадлежности, уровню образования, профессии и.тд. Все эти факторы также
входят в число идентификационных категорий, которые в определенных типах
ситуаций выступают на первый план (Ср. также van Dijk, 1987, 1998). Автор
предлагает наряду с термином doing gender также термин undoing gender для
ситуаций, где пол коммуникантов не значим. Кроме того, ряд исследований
показывает, что названные параметры в большинстве случаев взаимодействуют,
поэтому определить, где заканчивается влияние одного и начинается воздействие
другого, весьма затруднительно. Так, Х. Коттхофф (Kotthoff, 1992) установила, что
вежливый, нацеленный на сотрудничество и в целом корректный стиль характерен
как для женского общения, так и для общения среди лиц с высоким социальным
статусом; 2) эмпирически сложно установить, как происходит гендерная
самопрезентация (Selbstdarstellung), в каких случаях она выступает на передний
план, а когда не играет роли.
С. Хиршауер настаивает на дискретном характере процесса конструирования
гендерной идентичности (doing gender), исключающем его имманентное
присутствие в качестве постоянной. Х. Коттхофф (Kotthoff, 1996) предлагает для
обозначения этого процесса термин “градуированная релевантность”
(Relevanzgraduierung).
Недооценка роли контекста
Пресуппозиция имманентного проявления гендера в речевом поведении
независимо от контекста не подтвердилась, что показано в Kotthoff, 1992, 1993,
1994, 1996; Schwitalla, 1995, Земская, Китайгородская, Розанова, 1991, отчасти в
Климов, 1995). Убедительно удалось доказать для западноевропейских стран лишь
стабильность интонационного рисунка (Kotthoff, 1994): мужчины стремятся
избегать выраженной эмфазы, так как в западноевропейской культуре она считается
признаком женственности и экзальтированности. При этом гомосексуальные
мужчины широко используют такую интонационную модель в качестве сигнала
своей нетрадиционной ориентации.
На взгляд Х. Коттхофф (Kotthoff, 1996, S.12), вопрос состоит сегодня не в том,
как говорят мужчины или женщины, а в том, каким образом, при помощи каких
речевых средств, тактик и стратегий они создают определенные контексты. Далее
необходимо исследовать параметры этих контекстов и их влияние на успешность
коммуникации. Продуктивно здесь изучение жанров (Gattungen), предложенное С.
Гюнтнер и Х. Кноблаухом (Günthner, Knoblauch, 1996, 1997). Работы, проведенные с
применением этой методики, дают обоснованные результаты и в целом направлены
на выявление особенностей гендерно значимой коммуникации в четко очерченных
рамках определенного жанра и контекста (см. Baron, 1996а, 1996б).
Гиперболизация усвоения в детском и подростковом возрасте гендерно
специфичных стратегий и тактик общения (гипотеза “гендерных субкультур”)
В конце 80-х - начале 90-х годов возникла гипотеза гендерных субкультур”,
восходящая к работе Гумперца (Gumperz, 1982) по исследованию межкультурной
коммуникации, а также к более ранним работам по этнологии, этнографии, истории
культуры (Borneman, 1991; Mead, 1949). В трудах Мальца и Боркер (Maltz, Borker,
1991) и Таннен (Tannen, 1992) принцип межкультурной коммуникации
распространен на гендерные отношения. Согласно их предположению, в
лингвистическом аспекте женщины и мужчины переживают языковую
социализацию по-разному, так как в детстве находятся большей частью в
разнополых группах, где приняты разные тактики речевого поведения. Различие
состоит в усвоении типичных для таких групп гендерных конвенций и стратегий
коммуникации. Из-за различия культурно обусловленных интерпретационных
конвенций нарушается понимание высказываний, что при вербальном общении
мужчин и женщин провоцирует неадекватную реакцию и ведет к коммуникативным
неудачам.
В этом случае ученые отказались от принципа интенционализма, поставив в
центр изучение процессов социализации индивидов мужского и женского пола.
Социализация индивида рассматривалась как присвоение им определенной
субкультуры, которой свойственны особые речевые практики, разные в мужской и
женской среде. Мужчины и женщины в детском и подростковом возрасте
вращаются преимущественно с однополых группах, образуя субкультуры и усвивая
свойственный им речевой этикет, стратегии и тактики. В дальнейшем это ведет к
непониманию и речевым конфликтам, которые приравниваются к межкультурным.
Исследования мужской и женской коммуникации обусловили появление
понятия “гендерлект”. как постоянного набора признаков мужской и женской речи.
Однако работы последних лет все четче показывают, что говорить о гендерлекте
неправомерно (Samel, 1995; Kotthoff, 1996). Роль культурного фактора в этом случае
сильно преувеличена. Различия в мужской и женской речи не столь значительны, не
проявляют себя облигаторно в любом речевом акте и в целом не свидетельствуют,
что пол является определяющим фактором коммуникации, как это предполагалось
на начальном этапе развития феминистской лингвистики. Х.Коттхофф (1996)
предлагает говорить о некоторых стилистических особенностях, мужской и женской
речи, подчеркивая, что эти особенности носят вероятностный характер и зависят от
ситуации общения.
Преобладание квантитативных методов исследования
По данным Х. Коттхофф (1996), при исследовании гендерных аспектов
коммуникации в ФЛ в настоящее время преобладают количественные методы,
наиболее популярным из которых является подсчет длительности речевых отрезков,
количества перебиваний и смен тем диалога. Однако сами по себе эти
характеристики не могут считаться показательными, так как зависят от контекста и
приобретают значимость лишь во взаимодействии с иными феноменами,
зависящими от культурных традиций данного общества. Поэтому больше внимания
должно быть уделено качественным методам эмпирического изучения культуры и
общества.
1.3.3. Исследование маскулинности
Уже в период изучения только женственности исследования не могли не
касаться и мужской гендерной идентичности и ее отражения в языке (см., например
Chodorow, 1978; Tolson, 1977). Однако с конца восьмидесятых годов интерес к
проблемам мужественности существенно возрос, о чем свидетельствует большое
число научных конференций и публикаций. В 1993 г. журнал “Theory and Society”
вышел в виде специального выпуска, посвященного проблемам маскулинности в
современном обществе. Наиболее значимым выводом авторов стало разграничение
разных типов мужественности. имеющих место в реальности, и определение среди
них стереотипа доминирующей мужественности (hegemonic masculinity) (Connell,
1993). Именно доминирующая мужественность наиболее часто отражается в языке в
качестве своего рода образца для подражания. Развивая эту идею, С. Поллак
(Pollack, 1995), сравнивает этот концепт с названием ритуализованного достижения
статуса мужчины у индейцев - “Великое Невозможное” (the Big Impossible).
Английский язык обнаруживает, согласно Поллаку (Pollac, 1995, p.37) четыре
стереотипных идеала, посредством которых происходит (или должна происходить)
социализация мужчины:
1) “Sturdy Oak” (крепкий дуб - здесь и далее перевод наш - А.К.)) - апеллирует
к мужскому стоицизму и научению маленького мальчика не делиться своей болью
или открыто горевать;
2) “Give ‘em Hell” (покажи им , где раки зимуют) - создает ложную “самость”
из отваги, бравады, любви к насилию;
3) “Big Wheel” (крутой парень) - подчеркивает потребность достичь высокого
статуса и власти, влияния любой ценой;
4) “No Sissy Stuff” (без соплей) - наиболее травматичный для ребенка
стереотип, по мнению С. Поллака, - осуждение выражения мальчиком любых
сильных или теплых чувств, привязанности, зависимости и всего, что считается
“женственным” и, следовательно, неприемлемым или табуированным.
Приведенные выше стереотипы могут носить в той или иной степени
универсальный характер. Вместе с тем, установлено, что доминирующая
мужественность, с одной стороны, меняется от культуры к культуре, с другой - как
мужественность, так и женственность - динамические, исторически изменчивые
концепты. Б. Коннелл вводит понятие культурной репрезентации: в силу
многослойности и и изменчивости мужественности и женственности, возможна
манипуляция этими понятиями. Их отдельные составляющие могут в определенные
периоды подчеркиваться в СМИ и иных видах общественного дискурса (Connell,
1993, p.600). По Коннеллу, мужественность, как и женственность - многомерный
концепт, состоящий из большого количества бинарных оппозиций, что и позволяет
манипулировать им.
Согласно Б. Коннелу, исследуя лингвистический материал на предмет
обнаружения культурной специфики доминирующей маскулинности (или
фемининности), наука может в качестве результата получить, скорее,
реконструкцию гендера на основании данных языка. Это замечание относится также
и к кросскультурным исследованиям, так как “традиционный компаративистский
метод базируется на допущении целостных “сепаратных” культур, в то время как
такое допущение сегодня не является более состоятельным. Европейский
империализм, глобальный капитализм при гегемонии США, а также современные
средства коммуникации привели все культуры в тесное взаимодействие, расширили
сферу действия некоторых культур и маргинализовали большинство” (Connell, 1993,
p. 601 - перевод наш- А.К.). Проблемы этноцентризма и глобальной истории,
разумеется, актуальны не только для гендерных исследований, но и для них также.
Вместе с тем, монография Х. Боссе (Bosse, 1994) доказывает возможность
направленного изучения стереотипов мужественности в отдельных культурах.
В ряде работ (Pollack, 1995; Rogoff, van Leer, 1993; Connell, 1993; Hurton,
1995; Erhart, Herrmann, 1997) показано, как доминирующая мужественость
изменяется в ходе истории и какую роль играют в этом выразительные средства
языка.
Представляется, что в этой связи для репрезентации гендера возможно
использование термина “семиотический коллаж”. Семиотический коллаж может
исследоваться с целью обнаружения в нем различных составляющих, относящихся к
той или иной культуре или историческому периоду.
В отношении мужского речевого поведения также высказываются новые
точки зрения. Так, Левант (Levant, 1995) показывает, что у взрослых мужчин
довольно часто наблюдается алекситимия - неспособность связать слова с эмоциями,
то есть недостаток умения идентифицировать, выразить и описать свои собственные
эмоциональные состояния, в частности, теплоту, заботу, печаль или боль. Автор
относит этот факт к последствиям воспитания в детстве, когда от мальчика не
требуется проявление эмоций, скорее даже, это является нежелательным. В
результате мужчины тендируют к четкому проявлению и умению вербализовать
лишь одну эмоцию - гнев.

1.3.4. Кросскультурные, этно- и лингвокультурологические исследования


Главной их особенностью является малая, по сравнению с другими
направлениями, разработанность проблемы. Практически все авторы, работающие в
области ГИ, отмечают, что основной массив данных получен на материале
американского варианта английского языка и ряда других влиятельных европейских
языков, в первую очередь, немецкого и французского. Этот факт вызывает
обоснованные сомнения в применении результатов исследований к материалу
других языков (Халеева, 1998, 1999). Номинативная система языков неодинаковым
образом манифестирует концепты “мужественность” и “женственность” и придает
им неодинаковое значение. Речевое поведение мужчин и женщин может различаться
в зависимости от норм соответствующей культуры. Так, принцип вежливости
(Brown, Levinson, 1987) выведен, скорее, для среднего класса американцев. В иных
культурах возможны иные закономерности общения, как показано в Николаева,
1990; Германова, 1996; Rathmayr, 1996, Халеева, 1998, Кирилина, 1998б, 1999а). На
наш взгляд, для конрастивной лингвокультурологии существенно сопоставление
культурных концептов (Вежбицкая, 1999) и их интерпретации. Таким образом,
задачей здесь является описание культурных концептов “женственность” и
“мужественность”, выявление их ингерентных составляющих. Для этого применим
метод определения культурной коннотации, т.е. “интерпретации денотативного или
образно мотивированного... аспектов значения в категориях культуры” (Телия, 1996,
с. 214). Вместе с тем меняется и “интерпретация языковых знаков в зависимости от
установок ментальности”(Там же, с. 217), что повышает значимость доказательств
научности избранного метода (См. Добровольский, 1997).
В рамках этого подхода постулируется описание наивной картины мира, где в
неявном, требующем научной экспликации виде представлены взаимодействие и
взаимопроникновение культуры и языка, а также формы фиксации в языке
культурно значимой информации.
Наименьшим образом разработана гендерная составляющая неевропейских
языков, а труды по сопоставительной лингвокультурологии немногочисленны.
(Philips, 1987; Günthner, Kotthoff, 1991; Халеева, 1999; Кирилина, 1999). Вместе с
тем фрагментарно гендерные аспекты языка в межкультурном сравнении
представлены в трудах лингвистов, не причисляющих себя к гендерологам
(Вежбицкая, 1996; Телия, 1996).
2. Дискуссионные вопросы лингвистической гендерологии: био- и
социодетерминизм
Важнейшей дискуссионной проблемой ГИ остается вопрос о том, в какой
степени соотносятся биологические и культурные факторы, влияющие на гендерные
различия в языке и речи. Социодетерминисты, к которым относится в первую
очередь феминистская лингвистика и представители этнолингвистики, настаивают
на доминирующем воздействии общества и культуры, что доказывается
результатами изучения коммуникации в разных культурах и исследованием
процессов социализации человека (обзор соответствующих трудов см. Mead, 1949;
Philips, 1987, Günthner, Kotthoff, 1991; Pollack, 1995; Горошко, Кирилина, 1999).
Названные исследования убедительно доказывают пластичность человеческой
психики и ее высокую зависимость от культурной среды.
Биодетерминисты исходят из наличия когнитивных различий у мужчин и
женщин, доказывая их экспериментальным путем. Экспериментальные данные
рассматриваются как свидетельство врожденных биологических различий в
языковой когниции. Биодетерминистская теория основана на влиянии различий
гормональных систем мужчин и женщин на их речевое поведение. Предлагается
различать когнитивные, эмоциональные и физические последствия гормональной
дифференции. Утверждения о когнитивных различиях допускают возможные
расхождения в ментальных способностях мужчин и женщин. Тезис об
эмоциональных различиях выводит в фокус рассуждений мужскую агрессивность и
женскую заботливость, но может и основываться на предположении, что женщины
более эмоциональны и чувствительны. Наиболее распространено мнение, что
физические различия - репродуктивная функция у женщин и более крупные размеры
и сила у мужчин - оказывают влияние на полоролевую дифференциацию (Sherzer,
1987). Очень распространено также мнение, что языковая способность женщин
врожденно выше, чем у мужчин. Мужчины же от рождении имеют лучшие
визуально-пространственные навыки. Аргументы сторонников биодетерминистского
подхода базируются на признании межполушарной асимметрии мозга у мужчин и
женщин. Впервые данные об этом были получены в процессе наблюдений за
пациентами с нарушением мозговой деятельности в результате травм (McGlone,
1980). Доказывалось, что при повреждении одного и того же участка мозга
нарушения речи у мужчин и женщин носили разный характер. На этом основании
было выдвинуто предположение, что различия в нейроанатомических
характеристиках полушарий мозга человека могут детерминировать их
специфические особенности в осуществлении когнитивных процессов. Решение
когнитивной задачи, с одной стороны, требует формирований соответствующей
системы кодов, с другой - опирается на системы кодирования, уже имеющиеся в
индивидуальном опыте (Гольдберг, Коста, 1995), поэтому можно предположить, что
биологические различия в организации и функционировании полушарий мозга
создают предпосылки для указанной дихотомии в развертывании когнитивной
деятельности. Особенности нейронной организации левого полушария сравнительно
с правым могут объяснить его большую способность к быстрому поиску ранее
накопленной информации. Левое полушарие играет ведущую роль в
лингвистическом кодировании (Гольдберг, Коста, 1995), но и в целом более широко
участвует в обеспечении когнитивных процессов, опирающихся на хорошо
закрепленные дескриптивные системы. На взгляд названных авторов, правое
полушарие доминирует в тех ситуациях, когда ни одна из имеющихся в
индивидуальном репертуаре дескриптивных систем не соответствует поставленной
задаче. Вместе с тем, ряд исследователей мозга настаивает на том, что
функциональная специфика мозговых структур и латеральная асимметрия левых и
правых блоков в значительной степени формируется прижизненно: “В настоящее
время пока нет достаточно четких критериев, позволяющих разграничивать
врожденные, генотипически обусловленные и динамические, формируемые
прижизненно особенности асимметрии блоков” (Хомская, 1995).
Предположительно, у женщин для речевых процессов более, чем у мужчин,
задействовано правое полушарие. Женщины также обнаруживали меньшую степень
нарушения речи, чем мужчины, во всех случаях, когда травмировано было левое
полушарие, что позволило исследователям предположить совместность в работе
полушарий в процессе речепорождения и меньшую, по сравнению с мужской,
специализацию полушарий. Аналогичным образом интерпретируется и большая
успешность девочек в освоении языка и чтения. Опыты по дихотическому
прослушиванию (McKeever, 1977), измеряющему скорость и точность
декодирования слов для каждого уха и связанное с этим доминирование одного из
полушарий, привели автора к выводу о том, что женский мозг, вероятно, для
осуществления вербальных функций задействует оба полушария сразу, а в мужском
они более четко локализованы в левом полушарии. Результаты эксперимента
расцениваются лингвистами как неоднозначные. Так, С. Филипс (Philips, 1987) не
считает возможным распространять их на лингвистическую компетенцию в форме
знания грамматики и лексикона. Аналогичные возражения возникли и при
обсуждении в научной литературе результатов измерения электрической активности
гемисфер при прослушивании музыки и речевых сообщений мужчинами и
женщинами (Shucard et al., 1987). Высказываются также сомнения в надежности и
точности самого метода в связи с тем, что многочисленные эксперименты такого
рода дают весьма противоречивые результаты, следовательно, в их выводах
отсутствует один из важных признаков валидности - повторяемость результатов.
Результаты экспериментов, проводившихся в нашей стране также не однозначны
(Траченко, 1995). Кроме того, у каждого человека имеет или не имеет места
индивидуальное доминирование левого или правого полушария (Хомская, 1995). С.
Филипс считает, что если даже и существуют различия в развитии и локализации
речевых функций у детей, то науке не известны четкие поведенческие манифестации
таких различий при прямом измерении речевой “продукции”. “ Не очевидны и
гендерные различия во владении грамматикой и лексиконом языка для любой
нормальной популяции любого возраста” (Philips, 1987, p.6). Напротив, ряд работ
показывает множественность пола(Trudgill, 1972, Schwitalla, 1995). Так, П.
Траджилл установил, что уровень образования находится в обратно
пропорциональной связи с гендерными различиями в речи. Й. Швиталла показал,
что социальная среда и уровень образования приводят к большой вариативности
речевого поведения в рамках одного пола (изучалась речь фабричных работниц и
представительниц академической cреды).
Обзор исследований Д. Сепир, Хоува и др. (Philips, 1987) показывает, что
социальная деятельность часто представляет собой создание, распространение и
поддержание идеологий, включающих структуры и модели, интерпретирующие
природу мужчин и женщин. На этом основании утверждается, что такого рода
идеологии играют главную роль в формировании гендерно специфичного
поведения. Основная идея такого рода исследований состоит в указании на то, что
различные источники и сферы влияния должны быть рассмотрены по отдельности и
разграничены. Показано также, что приравнивание большой силы к легитимному
авторитету является этноцентричным, так как сила / власть, которую в Западной
Европе считают авторитетом, в других культурах может быть не слишком велика.
Кроме того, то, что в западноевропейской культурной традиции
концептуализируется как вежливость, не всегда рассматривается как таковая в
неевропейских культурах.
Подводя итог сказанному, сдедует отметить, что, объясняя поведенческие и
речевые различия между полами, современное состояние гендерологии не позволяет
отдать явное предпочтение ни причинам биологического порядка, ни
социокультурным доминантам. В научном дискурсе присутствуют в большей или
меньшей степени обоснованные доказательства воздействия как первых, так и
вторых причин. Поэтому сегодня можно говорить о биосоциальном характере
полового диморфизма.
3. Гендерные исследования и отечественное языкознание
3.1. Особенности развития гендерных исследований в российской
лингвистике
Изучение взаимосвязи языка и пола в нашей стране имеет ряд особенностей:
“в лингвистике играет роль то, где развивается та или иная концепция: как история
самих концепций, так и системы их противопоставлений другим концепциям не
одни и те же повсюду, они зависят от страны или, точнее, от той или иной
культурной традиции”(Серио, цит. по Кубрякова, 1995, с. 168).
В новейших работах по истории ГИ доминирует мнение, что российская
гендерология находится на стадии формирования. На наш взгляд, это верно только
отчасти. Действительно, в советский период отсутствовала важнейшая
составляющая ГИ - феминистская лингвистика. В настоящее время это направление
ГИ также представлено весьма слабо, в основном в работах зарубежных русистов и
немногих отечественных исследователей, принявших феминистскую идеологию (и
стимулируемых - что немаловажно - зарубежными фондами). Российская
лингвистика критикуется за невнимание к вопросам гендера, нежелание разработать
предложения по “политически корректному”, или несексистскому употреблению
языка. Зарубежные лингвисты, особенно представители ФЛ, нередко критикуют
российских русистов за недостаточное внимание к гендерным вопросам или
патриархальный подход к их тематизации (Doleschal, Schmid, 1999).
Сравнительно небольшое пока число работ (См. Кирилина, 1997а; Кирилина,
1998а) российских языковедов, где применяется постмодернистский
методологический подход, на первый взгляд, дает основания для критики, если
считать феминистский метод единственно верным.
Нам представляется не случайным отсутствие в отечественной лингвистике
ярко выраженного феминистского направления. Во-первых, после 1917 г. женщины
получили в России равные с мужчинами гражданские права, имели возможность
получать высшее образование, в советские годы (особенно в период стахановского
движения) целью государственной политики было привлечение женщин к освоению
мужских профессий. Знаковыми фигурами становились П. Ангелина, ткачихи
сестры Виноградовы, женщины-летчицы и многие другие. Государственная
политика способствовала (наряду с отсутствием эротизированной рекламы, против
которой приходилось также бороться западными феминисткам) ослаблению
восприятия женщин лишь с точки зрения их репродуктивной функции или
сексуальной привлекательности. Большое количество женщин-врачей, учителей,
профессоров также не поддерживало стереотип домашней женщины, ограниченной
лишь сферой частной жизни. Для сравнения отметим, что в Швейцарии женщины
получили избирательное право лишь в 1971 г. В семидесятые годы нашего века
журналисткам ФРГ приходилось бороться за право читать политические новости.
Список примеров может быть продолжен. Мы привели его с целью
проиллюстрировать, почему феминизм на западе развивался в послевоенный период
столь мощно. В России он такого размаха не достиг. Разумеется, сыграла свою роль
и идеологизация советского общества, а также негативные изменения в положении
женщин в постсоветский период.
Второй причиной, на наш взгляд, является меньшая значимость проблемы
пола в русской культуре по сравнению с западной (См. Рябов, 1997, 1999).
Вместе с тем ряд вопросов, например, соотношение категории
грамматического рода и экстралингвистической категории “пол”, рассматривались в
российской лингвистике в рамках других дисциплин, - в частности, морфологии,
грамматики, лексикологии - еще до того, как на западе сформировалась
феминистская концепция языка (подробнее об этом см. Tafel, 1997). Многое из того,
что требовали феминисты - изменения в официальном письме форм обращения,
реферирования не только к мужчинам, но и к женщинам и т.п. - по умолчанию
присутствовало в русском узусе: тетрадь ученика (цы); родился (лась) и.т.д. Важно
при этом отметить, что феминистский и - шире - постмодернистский дискурс в
российской лингвистике отсутствовал. Подчеркнем, что этот факт не означает
отсутствие внимания к феноменам языка, непосредственно или опосредованно
связанным с полом. Именно поэтому корректнее было бы говорить не об отсутствии
интереса к проблематике, а об отсутствии соответствующей дискурсивной практики.
Выделение пола в качестве специального предмета обсуждения, действительно,
менее свойственно русской научной и культурной традиции, нежели западной. Как
убедительно показал М. Фуко, проблематизация пола имеет в западной культуре
глубокие корни и предстает как историческая совокупность различных знаний,
институций и соответствующих практик, которые устанавливают обязательные для
всех правила, границы и пределы (Фуко, с.425). Таким образом, в основе изучения
всех проявлений пола лежит исторически своеобразная форма опыта - как в
отношении конкретной личности, так и в отношении научного дискурса. Да и сами
понятия “мужественность” и “женственность” - при всей их общечеловеческой
универсальности - имеют определенную культурную специфику (Ср.: Кирилина,
1998в). Обнаружение и описание этой специфики - одна из актуальных задач
гендерной лингвистики.
Еще одна особенность российских исследований состоит в том, что они не
вырастали из феминистской идеологии, как это произошло в США и Западной
Европе. Не вызывает сомнений, что феминизм обратился к проблемам естественного
языка с целью доказать в нем наличие следов патриархата, вскрыть
дискриминирующие структуры языка, продемонстрировать его сексистский
характер. Исходя из идеи отражения в языке властных отношений, коммуникация,
особенно в начальный период феминистской лингвистики, исследовалась прежде
всего с целью выявления мужской доминантности в коммуникативной интеракции.
Первые исследовательницы проблемы (например, Lakoff, 1973; Trömel-Plötz, 1982)
исходили из допущения (или убеждения), что пол является главным, определяющим
успешность коммуникации фактором. Исследование речи мужчин и женщин
преследовало цель вскрыть этот факт, обнаружить механизмы речевой
дискриминации (перебивания, управление тематикой диалога, употребление
директивных речевых актов и т.п.). Хотя в дальнейшем выводы Тремель-Плетц не
подтвердились или подтвердились лишь частично, резкая постановка вопроса, а
также реальная экстралингвистическая ситуация, в которой оказались западные
женщины после второй мировой войны, способствовали формированию широкого
лингвистического направления, переросшего в дальнейшем в более взвешенные
гендерные исследования, которые все же во многих случаях тесно связаны с
феминистской лингвистикой.
Исходя из сказанного выше, можно объяснить особенности развития
исследовательских эвристик и направлений научного поиска в отечественной
научной практике.
Не вполне верен тезис о том, что гендерные исследования возникли лишь в
постсоветский период. Корректнее было бы говорить об отсутствии ярко
выраженного феминистского дискурса, как это было в западной гуманитарной
науке. В России на протяжении длительного периода времени фактор пола
рассматривался в лингвистическом описании наряду с иными прагматическими
категориями описания. Теория власти Фуко и ярко выраженные феминистский
дискурс и проблематика в российской лингвистике отсутствовали по причинам как
политического, так и социального характера. Отсутствие полемического накала
можно отнести в экстралингвистическим факторам, повлиявшим на ход гендерных
исследований в лингвистике СССР, а затем России: они не сложились в отдельное
научное лингвистическое, а затем междисциплинарное направление. Это процесс
начался позднее под несомненным идеологическим влиянием запада.
3.2. Наиболее разработанные вопросы отечественных исследований пола
Вместе с тем, анализ имеющихся на данный момент работ позволяет
определить ряд линий, по которым велась весьма интенсивная исследовательская
работа:
3.2.1. Психолингвистические и социолингвистические исследования
Одной из первых работ в этой области было исследование Т.Б. Крючковой
(1975). Изучались особенности письменных текстов, порожденных мужчинами и
женщинами. В текстах художественной прозы анализировалось и статистически
фиксировалось употребление частей речи. Автор обнаружил, что в женских текстах
количественно выше употребление местоимений и частиц, а в мужских более
частотно употребление имен существительных. А.А. Вейлерт (1976), исследуя
неподготовленные устные высказывания, обнаружил в женской речи большую
частотность употребления глаголов и союзов. Обнаружилось также, что женщины
имеют более развитый лексикон. В речи мужчин А.А. Вейлерт установил большую
встречаемость прилагательных и наречий, более частое употребление абстрактных
существительных. О.А. Рыжкина и Л.И. Реснянская (1988) выяснили, что одни и те
же лексемы воспринимаются мужчинами и женщинами как имеющие разную
степень положительной или отрицательной оценки. Влияние половозрастных
особенностей говорящего на процесс вербальной коммуникации доказывается в
работе Л.Р. Мошинской (1978).
По результатам исследования И.Г. Овчинниковой (1996), посвященного
анализу воздействия языковых средств рекламы на реципиентов, мужчины менее
чувствительны к тропам, а женщины склонны более высоко оценивать стереотипы,
чем отклонения от них. На наш взгляд, в этом случае чистоту эксперимента
нарушает разная профессиональная принадлежность групп информантов
( женщины-филологи и мужчины-физики), что признает и автор работы. В этой
связи следует заметить, что вопросы разграничения гендерного и иных факторов,
влияющих на языковую компетенцию и коммуникативное общение (социальные
параметры, профессия, возраст, образ жизни и т.д.), представляют большую
сложность и нуждаются в тщательной проработке.
В работе Е.А. Земской и др.(1993) установлено, что женское ассоциативное
поле выглядит более обобщенным и “гуманистическим” (природа, животные,
повседневная жизнь), в то время как мужчины ассоциируют себя со спортом,
охотой, профессиональной и военной сферами; большинство слов с суффиксами
женского рода, обозначающих род занятий, оцениваются как обладающие “меньшим
достоинством”, чем соответствующие имена мужского рода; женщины чаще
употребляют междометия типа “ой”.
Со ссылкой на экспериментальную работу Н.Ф.Верхоланцевой (1989) Е.И.
Горошко (1996а, с.25) утверждает, что “в образе современной женщины для мужчин
основными оказываются черты, так или иначе связанные с ее отношением к
мужчинам, для женщин же наиболее актуальными являются ее деловые качества.
Различия касаются также эмоционально-оценочной стороны: мужчины относятся к
современным женщинам сверхкритично, наделяя их в основном негативными
характеристиками, женщины, напротив, чаще указывают слова, выражающие
положительную эмоциональную оценку”. Этот вопрос нуждается, на наш взгляд, в
дальнейшем исследовании. Так, проведенный нами ассоциативный эксперимент
(Кирилина, 1999б) показал противоположные результаты: женщины более высоко
оценивались мужчинами, чем сами мужчины.
Отличительной чертой советской, а затем российской лингвистической
гендерологии можно также назвать выраженную практическую направленность
исследования мужской и женской речи.
Наибольшей интенсивности это направление достигло на Украине. Оно
продолжается молодыми исследователями, не связанными непосредственно с
криминалистикой, но также работающими в диагностическом ключе. В 1994 г. был
создан Международный исследовательский центр “Человек: язык, культура,
познание”, выпустивший ряд сборников по гендерной проблематике. В них
представлен в основном психолингвистический подход к проблеме. Такая
направленность ставит во главу угла асимметрию мозговых полушарий у мужчин и
женщин и связанные с ней различия в речемыслительной деятельности.
Ассоциативной мужской и женской картине мира посвящен ряд работ А.М. Холода
(1997а, 1997б).
Большое количество трудов связано с потребностями автороведческой
криминалистической экспертизы (Вопросы судебно-автороведческой
диагностической экспертизы, 1984; Вул, Мартынюк, 1987; Леонтьева, Мартынюк,
1989; Мартынюк, Касимова, 1989; Гомон, 1990; Мартынюк, Медведева, 1990; Вул,
Горошко, 1992; Горошко, 1994, 1995а, 1995б; Мартынюк, Землянский, 1994; ряд
закрытый изданий). В силу своей специфики они сосредоточены на диагностике и
установлении идентификационных признаков мужской и женской речи. При этом
характер причин, порождающих данные различия, не рассматривается как
нерелевантный. Наиболее значимы для этого вида исследований - разработка
методик установления имитации речи лица противоположного пола
(распространенная в преступной среде тактика). Выясняется, каким образом можно
установить сам факт имитации, какие признаки текста эксплицируют
фальсификацию. Очевидно, что для решения этой задачи необходимо иметь четко
верифицируемый набор признаков мужской и женской речи. Так, Т.В. Гомон
считает: “ Чтобы прийти к выводу о факте имитации речи лица другого пола, нужно
установить, какой комплекс классификационных признаков (идентификационных
характеристик) женской и мужской речи является броским, часто встречающимся и
легко поддающимся имитации, а каким признакам подражать сложнее, что
обусловлено глубинными процессами порождения речи и не может быть спрятано,
замаскировано” (Гомон, 1990, с.96). Посредством многоуровневого отбора
материала, выделения ряда признаков и их статистической обработки автор
выделяет комплекс поверхностных и глубинных признаков мужской и женской
речи. К поверхностным относится компетентное описание фрагментов
действительности, где традиционно главенствуют женщины: приготовление пищи,
ориентация в проблемах моды, воспитания, домашнего хозяйства (подчеркнем, что
причины такого разделения труда не рассматриваются как нерелевантные),- или
мужчины: ремонт техники, домашний труд при помощи слесарных и подобных
инструментов, знание спортивных команд и т.п. Такие признаки могут быть
относительно легко сфальсифицированы. Общим же глубинным признаком
имитации автор считает “наличие в тексте, составленном от лица женщины
(мужчины) характеристик, в большей мере отражающих психолингвистические
навыки мужской (женской) письменной речи” (Гомон, 1990, с.96). К ним автор
относит:

мужская письменная речь женская письменная речь


использование армейского и тюремного наличие множества вводных слов,
жаргона определений, обстоятельств,
большое количество абстрактных местоименных подлежащих и
существительных дополнений, а также модальных
частое употребление вводных слов, конструкций, выражающих различную
особенно имеющих значение констатации: степень неуверенности,
очевидно, несомненно, конечно предположительности,
употребление большого количества неопределенности (может быть, по-
абстрактных существительных видимому, по-моему)
употребление при передаче эмоционального склонность к употреблению
состояния или оценки предмета или престижных, стилистически
явления слов с наименьшей эмоциональной повышенных форм, клише, книжной
индексацией; однообразие лексических лексики (испытывал чувство
приемов при передаче эмоций гадливости и брезгливости; резкий
сочетания официально и эмоционально разговор; силуэты подростков)
маркированной лексики при обращении к использование коннотативно
родным и близким людям нейтральных слов и выражений,
использование газетно-публицистических эвфемизмов (нецензурно выражался
клише вместо матерился; в нетрезвом виде
употребление нецензурных слов как вместо пьяный)
вводных (Любовь, бл...дь, нашел) и употребление оценочных высказываний
однообразие используемых нецензурных (слов и словосочетаний) с
слов, а также преобладание нецензурных дейктическими лексемами вместо
инвектив и конструкций, обозначающих называния лица по имени (эта сволочь;
действия и процессы, а также преобладание эти подонки)
глаголов активного залога и переходных большая образность речи при описании
несоответствие знаков препинания чувств, многообразие инвектив и их
эмоциональному накалу речи акцентуация при помощи усилительных
частиц, наречий и прилагательных (и
какая же ты б...; пое...ли как
положено; горячая е...ля). Эти
особенности употребления обсценной
лексики говорят, по мнению автора, о
том, что каждой из них придается
буквальный смысл, отсутствует
стертость значения, свойственная
мужской речи. Инвективы, как правило
задевают биофизиологические
характеристики женщины: внешность,
возраст, сексуальность.
В инвективах высокую частотность
обнаруживают зоонимы (пестеря
глухая, баран малахольный);
преобладают ругательства-
существительные и глаголы в
пассивном залоге (его напоют
самогоном; забирают ее с работы
каждый день на тачке).
высокочастотным является также
использование конструкций
наречие+наречие (слишком
безжалостно; очень хорошо), простых и
сложносочиненных предложений,
синтаксических оборотов с двойным
отрицанием; частое использование
знаков пунктуации, высокая
эмоциональная окраска речи в целом.

Для верификации названных признаков автор использовал два метода:


статистический анализ (исчислялось отношение коэффициента внутригрупповой
корреляции к коэффициенту внегрупповой корреляции) и анализ экспертных оценок
путем анкетирования экспертов.
Вместе с тем ряд авторов, исследовавших вопрос, отмечает отсутствие данных
об эффективности использования модели идентификации, изложенной выше
(Горошко, 1996). В любом случае, речь идет о первой попытке создания
комплексной теоретической модели описания мужской и женской речи для
носителей русского языка.
Первые исследования показали, что женщины более чувствительны к
смысловой структуре текста - восстановленные ими образцы (в экспериментах
Горошко по воссозданию купированных текстов, 1996) обнаруживают большую
когерентность. Женщины пытались максимально восстановить исходный текст, а
мужчины - построить новый; их тексты отклоняются от эталона больше, чем
женские.
Следующий эксперимент проводился с участием 60 женщин и 60 мужчин,
разделенных на две равные группы по возрасту и уровню образования (20 -30 лет,
высшее образование; 35-45 лет, среднее, среднее техническое образование).
Испытуемым был предложен ряд тем, на одну из которых надо было написать
сочинение. Всего было получено 120 сочинений. После их статистической
обработки результаты сравнивались с результатами обработки писем, имеющихся в
распоряжении исследовательницы и написанных вне условий эксперимента.
Письменная речь исследовалась по 97 параметрам (в том числе
фиксировались длина высказывания, характер синтаксических конструкций,
соотношение употребляемых в речевых произведения частей речи, грамматические
ошибки, предпочтения при выборе темы сочинения.).
Результат исследования показал, с одной стороны, множественность пола и
его зависимость от возраста и уровня образования и характера социальной
активности испытуемых. Наименьшие различия обнаружились у лиц с высшим
образованием, занятых интеллектуальной деятельностью.
В группе лиц с высоким образовательным уровнем тексты женщин были
длиннее мужских, количество слов в предложении больше, но словарь менее
разнообразен; женщины сделали значительно меньше грамматических ошибок. Был
также обнаружен ряд статистически значимых расхождений в употреблении
отдельных частей речи (мужчины больше пользовались существительными,
прилагательными и числительными, женщины - глаголы и частицы).
Автор отмечает также доминирующий характер оценки -
рационалистический у мужчин и эмоциональный у женщин.
В группе лиц со средним образованием ряд характеристик имел
противоположный характер. Так, женщины обнаружили большее богатство словаря
и более сложный синтаксис.
При сопоставлении не было также обнаружено статистически значимых
расхождений в употреблении ряда частей речи.
Как видно из изложенного, применялись как методика моделирования, так и
методика наблюдения.
На следующем этапе они были дополнены методом изучения свободных
ассоциаций (Горошко, 1998) в группах людей, находящихся в длительной изоляции
(монастырь и тюремное заключение). Результаты ассоциативного эксперимента не
вполне совпали с предыдущими выводами, особенно в части гендерно
обусловленных предпочтений в употреблении частей речи. Противоположные
данные были получены, по сравнению с предыдущими экспериментами, и по
структуре ассоциативного поля. Женское ассоциативное поле оказалось более
развернутым, мужские реакции показали более стереотипную картину. По трем
различным выборкам были получены некоторые совпадающие результаты: “Для
женского ассоциативного поведения характерно большее разнообразие реакций,
большее количество реакций именами прилагательными (у мужчин в реакциях
гораздо больше существительных), меньшее количество отказов от реагирования,
женщины чаще реагируют на словосочетаниями на стимульные слова. “Мужские
ассоциативные поля более стереотипны и упорядочены, мужская стратегия
ассоциативного поведения (больше пояснительных и функциональных
характеристик, приписываемых стимулу) значительно отличается от “женской”
(ситуационной и атрибутивной) стратегии” (Горошко, 1998, с. 198). Автор отмечает,
что на данные различия не повлияли не стрессовое состояние, ни длительная
изоляция от общества. В ряде случаев было также обнаружено однотипное
ассоциативное поведение, не связанное с социальными и психофизиологическими
характеристиками респондентов, в том числе с их полом.
Вместе с тем представленный краткий обзор показывает высокий уровень
противоречивости данных. Возможно, это объясняется относительно небольшим
количеством работ и экспериментов. Следует, на наш взгляд, обратить внимание на
результаты, полученные путем осуществления крупных проектов, охватывающих
большие группы людей и учитывающие не только пол, но и иные личностные
параметры. Анализ этих работ показывает, что данные также противоречивы, не
носят абсолютного характера и убедительно доказывают лишь множественность
пола. Поэтому наличие так называемого гендерлекта , обсуждавшийся в ряде
теоретических трудов (Malz, Borker, 1991; Samel, 1995; Тannen, 1991), не
подтвердилось и на материале русского языка. Тем не менее, правомерно говорить
об определенных особенностях речевого стиля мужчин и женщин, который
проявляется на двух уровнях, которые с известной долей условности мы назвали
симптомами первого и второго порядка. К симптомам первого порядка относятся
признаки, обнаруживаемые более четко. Они могут быть замечены непосредственно
в период речевого общения: перебивания, длительность речевого периода,
категоричность высказывания и связанные с ней предпочтения в выборе типа
речевого акта, управление тематикой диалога и т.д. К симптомам второго порядка
относятся особенности речи, для выявления которых требуется специальная
статистическая процедура: частотность употребления определенных частей речи,
частиц, синтаксических конструкций.
В связи с тем, что данные, получаемые в различных исследованиях, весьма
противоречивы, можно говорить совершенствовании исследовательских методик, с
одной стороны, и о наложении ряда параметров, что и является причиной
различного речевого поведения мужчин и женщин. К таким параметрам относятся:
возраст, уровень образования, социальный статус и ситуация общения.
Обобщая рассмотрение мужского и женского речевого поведения, необходимо
отметить, что любая говорящая личность испытывает влияние ряда факторов. На
наш взгляд, наиболее важны следующие:
1. Гендерная принадлежность говорящего. Причем под гендерной
принадлежностью понимается, как уже говорилось, не биологический пол, а скорее,
социальная роль (быть мужчиной/женщиной и совершать в связи с этим
соответствующие данной культуре действия, в том числе и речевые). В этой связи
важно учитывать особенности стереотипов мужественности и женственности,
принятых в изучаемой культуре и находящих свое отражение в языке.
Следует также обратить внимание на тот факт, что, если авторы,
исследующие мужскую и женскую речь, пользуются словами мужчины и женщины,
то приписываемые лицам того или иного пола речевые особенности
воспринимаются как природно обусловленные на что обратили внимание Е.А.
Земская, М.А. Китайгородская и Н.Н. Розанова (1993, с. 113): “ Типическая черта
построения текста, свойственная женщинам, - включение в ход разговора, беседы,
диалога на какую-либо не связанную с конситуацией тему той тематики, которую
порождает конситуация (обстановка речи, действия, которые производят говорящие
и т.п.). Можно думать, что такое переключение тематики... не является
особенностью женщин как людей определенного пола, но связано, скорее, с их
социальными, семейными и т.п. ролями”, например, с ролью хозяйки дома.
Мужчинам, вынужденным совмещать два вида деятельности, также свойственно
переключаться, как отмечают указанные авторы, но в силу социальных причин это
происходит значительно реже.
2. Характерологические особенности языка, на котором осуществляется
письменное или устное общение. Этот вопрос до сих пор не рассматривался в
лингвистической литературе в связи с проблемой гендера. Между тем важность
особенностей языка, его выразительных средств в целом и выразительных средств
для концепта пола и связанных с ним семантических областей чрезвычайно важна.
Так, в англоязычных странах было установлено, что женщины склонны чаще
употреблять уменьшительно-ласкательные номинации. Эту особенность относят к
характерным чертам женского речевого стиля (Homberger, 1993). Другой
особенностью ряд авторов считает более частое употребление женщинами
неагентивных конструкций (страдательного залога и т.п.) Известно, однако, что в
русском языке неагентивные формы весьма продуктивны и употребляются всеми
носителями языка. То же касается уменьшительных форм, по крайней мере,
уменьшительных названий пищевых продуктов. Этот факт, несомненно, должен
учитываться при исследовании гендерных аспектов коммуникации в русской
языковой среде. В нашем распоряжении имеется большое количество примеров
употребления мужчинами уменьшительных форм (Алло, это Владимир
Анатольевич. Мы вам машиночку заказали уже). Е.А. Земская, М.М.
Китайгородская, Н.Н. Розанова (1993) также отмечают нерелевантность пола в
случае употребления диминутивов, по крайней мере в некоторых коммуникативных
ситуациях - в формулах угощениях, при покупке продуктов, в медицинском
общении врача с больными (С.125). В то же время авторы отмечают
преимущественное употребление диминутивов женщинами при общении с детьми.
Кроме названных признаков, в указанной работе получены данные по фонетическим
и лексическим особенностям женской и мужской речи. Фонетические аспекты
находятся за рамками нашего исследования. В области лексики авторы
сосредоточились на активном словарном запасе, различиях в осмыслении слов,
средствах экспрессии и оценки, употреблении “заполнителей”). К особенностям
речевого поведения, изучалось (непринужденное неофициальное общение с
смешанных и однополых группах). Авторы пришли к следующим выводам
(подчеркнув, что они являются результатом отдельных, первоначальных
наблюдений, требующих дальнейшей разработки):
1. Женщинам более свойственны фатические речевые акты; они легче
переключаются, “меняют” роли в акте коммуникации” (с.112). Мужчины
переключаются тяжелее, проявляя некоторую “психологическую глухоту” -
увлекаясь обсуждаемой темой, не реагируют на реплики, с ней не связанные.
2. В качестве аргументов женщины чаще ссылаются и приводят примеры
конкретных случаев из личного опыта или ближайшего окружения.
3. Перебивы дали противоречивую картину. Авторы отмечают так
называемую полифонию разговора, с одной стороны, и более частое перебивание
женщин мужчинами, с другой. При этом перебивания мужчин мужчинами в
большей степени мешали коммуникации.
4. В мужской речи отмечаются также терминологичность, стремление к
точности номинаций, более сильное влияние фактора “профессия”, большая, по
сравнению с женской, тенденция к использованию экспрессивных, особенно
стилистически сниженных средств”, намеренное огрубление речи. Ненормативную
лексику , как утверждают авторы, используют в однополых группах и мужчины, и
женщины. Однако, произносить ее в смешанных группах не принято.
5. К типичным чертам женской речи авторы относят гиперболизованную
экспрессивность (жутко обидно; колоссальная труппа; масса ассистентов, с.122) и
более частое использование междометий типа ой!
6. Ассоциативные поля в мужской и женской речи соотнесены с разными
фрагментами картины мира: спорт, охота, профессиональная, военная сфера (для
мужчин) и природа, животные, окружающий обыденный мир (для женщин).
Заметим, что этот довод нуждается в очень серьезной проверке на большом
количестве материала. Так, наш длительный личный опыт общения с коллегами
показывает, что в неофициальной обстановке в женском коллективе речь идет почти
исключительно о профессиональных вопросах.
7. Женская речь обнаруживает большую концентрацию эмоционально
оценочной лексики, а в мужской оценочная лексика чаще стилистически
нейтральна. Женщины тендируют к интенсификации прежде всего положительной
оценки. Мужчины более выраженно используют отрицательную оценку, включаю
стилистически сниженную, бранную лексику и инвективы.
В качестве главного вывода авторы указывают на отсутствие резких
“непроходимых” границ между мужской и женской речью в русском языке.
Отмеченные ими особенности мужской и женской речи определяются как тенденции
употребления. “Нередки случаи, когда те или иные явления, обнаруженные в речи
мужчин и женщин, связаны с особенностями их психического склада, характера,
профессии, роли в социуме, но не с различием по полу” (С.132).
В любом случае известное нам количество работ по определению типических
черт мужской ми женской речи не дает возможности сделать твердые выводы о
неотъемлемых атрибутах мужской и женской речи.
Следует заметить, что ряд зарубежных авторов, обобщая без преувеличения
огромное количество исследований на материале влиятельных европейских языков,
например английского и немецкого, пришел к аналогичным выводам. Так,
Е.Маккоби и К. Джеклин (Maccoby, Jacklin, 1974) обращают внимание на большую
неясность и высокую степень противоречивости полученных результатов. Помимо
это отмечается фактор множественности пола и его зависимости от ряда социальных
факторов. Б. Барон (Baron, 1996а, 1996б), иследовавшая речевой стиль мужчин и
женщин в академических кругах, пришла к выводу о том, что женщинам
свойственна меньшая уверенность в ведении полемики, большая уступчивость.
Мужской полемический стиль был признан более агрессивным и наступательным,
мужчины чаще ссылались на авторитетные мнения для подкрепления своей точки
зрения. Исследуя выражения юмора и иронии, Х. Коттхофф (Kotthoff, 1998; Kotthoff,
http) установила, что женщинами - носительницам немецкого языка более, чем
мужчинам, свойственны шутки, направленные на себя. В русской языковой среде
такая тенденция была отмечена у мужчин (Земская, Китайгородская, Розанова,
1993).
Методологически важно также разграничение факторов, определяемых
гендерными особенностями говорящих, то есть их социальными ролями мужчин и
женщин, и факторов, вызванных гормональными, психическими и иными
имманентными особенностями биологических мужчин и женщин.
Нам представляется, что симптомы первого порядка, о которых говорилось
выше, в большей степени отражают социальные роли мужчин и женщин, а
симптомы второго порядка - их генетические характеристики. В то же время
выраженность гормональных, генетических и т.п. признаков может быть
неодинакова у всех представителей того или иного пола. Поэтому симптомы будут
проявляться в разной степенью интенсивности. Кроме того, четкое разграничение
симтомов первого и второго порядка на сегодняшний день не представляется
возможным.

3. 2. 2. Изучение наименований лиц женского и мужского пола, категории


рода и связанных с ней проблем референции.
Одним из важнейших источников ГИ является лексикон естественного языка,
его номинативная система. Как показано выше, интерес к способам номинации лиц
разного пола и к категории рода как таковой имеет глубокие корни. Феминистская
лингвистика строила свою аргументацию также в значительной мере на критике
номинативной системы языка, доказывая ее андроцентричность.
Хотя в советской лингвистике отсутствовал феминистский пафос, мы
обнаружили очень большое количество работ, посвященных как наименованиям
лиц, так и наименованиям лиц женского и мужского пола. Как совершенно
справедливо отмечает К. Тафель (Tafel, 1997), эта проблематика обсуждалась в
российской лингвистике значительно раньше, нежели возникла феминистская
лингвистика.
Прежде всего следует назвать работу М.Я. Немировского (1938), автор
которой рассматривает способы обозначения пола в различных языках мира,
связывая процесс номинации с социальными факторами.
Поток исследований этой проблематики так велик, что мы можем привести
ссылки лишь на наиболее значительные труды: И.Ф. Протченко (1953, 1960, 1961,
1964), Аверьянова (1960), А.А. Зализняк (1964), Т.В. Шанская (1964), А.К.
Панфилов (1965), Ю.С. Сорокин (1965), Н.А. Янко-Триницкая (1966, 1967), В.П.
Даниленко (1967), Г.И. Демидова (1969), Л.И. Васильева (1971), В.Г. Гак
(1970,1977), Т.М. Николаева (1972), М.В. Китайгородская (1976), Е.Н. Борисова
(1978), А.А, Брагина (1981), И.А. Долгов (1984), Л.С.Акопов (1985), А.И. Моисеев
(1985), А.П. Бабушкин, З.Д. Попова (1987), И.С.Улуханов (1988), И.Н. Дубовик
(1989), Р.И. Розина (1991), М.А. Кронгауз (1996),А.М. Шахмайкин (1996) и многие
другие.
В последнее время повысился интерес к историческим аспектам гендерно
релевантных наименований лиц, что вызвало появление двух весьма обстоятельных
и убедительно аргументированных работ по развитию наименований лиц женского
пола в ХVIII (Демичева, 1996) и XIV (Еременко, 1998) веках.
Повторно отметим, что это лишь небольшая часть работ, написанных по
рассматриваемой проблематике. Полемический характер имеют лишь некоторые из
них (Панфилов, отчасти Янко-Триницкая). В целом же приводятся материалы об
именах существительных мужского и женского пола, рассматривается их
происхождение и время возникновения в системе языка, в связи с явлениями
синонимии и дублетности (Борисова, 1978); процессы метафоризации в связи с
категорией рода; влияние экстралингвистических факторов на развитие системы
наименований лиц женского пола, история развития таких наименований. Надо
отметить, что рассмотрение названных вопросов отличалось от феминистской
постановки вопроса большей политической нейтральностью, более существенным
учетом интралингвистических процессов (аналогии, фонетических закономерностей
и т.д.). Вместе с тем, они не игнорируют (за исключением М.А. Кронгауза,
работающего в структуралистском ключе) и экстралингвистическую
обусловленность возникновения ряда номинаций, особенно для обозначения лиц
женского пола.
Категория рода подверглась в русском языке также психолингвистическому
анализу (Холод, 1994), что позволило автору сделать следующие выводы:
- родовые формы русских имен прилагательных и имен существительных
различно воспринимаются реципиентами, что детерминировано половыми
характеристиками носителей языка;
- грамматическая экспликация антропоцентрических показателей посредством
родовых форм базируется на функционировании в речи психологического
механизма половой дихотомии (процессор половой дихотомии - это, по А. М.
Холоду, один их элементов универсального предметного кода, обеспечивающий
формирование символьных схем и кодов на речевом этапе в соответствии с
принадлежностью индивида к одному из полов в дихотомии мужской- женский);
- степень актуализации родовых форм зависима от наличия партнера по
речевому акту определенного пола;
- диапазон актуализированных родовых форм продиктован тремя условиями:
полом носителя языка, формальным грамматическим показателем рода, степенью
соотнесенности родовых форм с полом носителя языка (там же, с.6 и след.).
На наш взгляд, ход экспериментального исследования А.А. Холода нуждается
в верификации посредством повторного проведения и сравнения результатов. На
настоящий момент данных о проведении такого рода экспериментов у нас не
имеется. Не вызывает сомнений факт психической обусловленности грамматических
явлений, однако нам представляется, что обусловленность носит не столь простой
характер. Кроме того, следует учитывать такие внутрилингвистические
закономерности, как аналогия, безусловно влияющая на процессы словообразования
и, следовательно, на функционирование в языке категории рода.
3.2.3. Новая гендерная проблематика
Помимо этих центральных линий наблюдается,- особенно в последние годы,-
реакция на выводы феминистской лингвистики - обзорные труды по результатам
зарубежных исследований (Горошко, 1997, 1997а; Кирилина, 1997а, 1998а; Горошко,
Кирилина, 1999; Ольшанский, 1997), обсуждаются возможности применения ряда
зарубежных методов и методик на материале русского языка (Мартынюк, 1989;
Халеева, 1998; Кирилина, 1998г.; Грошев, 1999), усиливается интерес к
ненормативной лексике (Вул, 1988; В. Буй, 1995; Жельвис, 1997 и др.) и ее
употреблению с позиции гендера (Жельвис, 1985; Кирилина, 1998д). Растет также
число исследований, посвященных особенностям перформации у мужчин и женщин,
появился ряд информативных диахронических исследований по формированию в
русском языке обозначений лиц женского пола ( Еременко, 1998; Демичева, 1996), а
также антропоцентричности семантики названий животных в связи с их полом
(Шведченкова, 1998); рассматриваются культурно обусловленные овнешнения
концепта любовь (Лилич, 1996; Вильмс, 1997; Каштанова, 1997), особенности
отражения русским языком понятий “женственность” и “мужественность” (Телия,
1996; Кирилина, 1997б; Кирилина, 1998в), специфика русских стереотипов
фемининности и маскулинности (Каган, 1988; Kirilina, 1999, Кирилина, 1999б,
1999в; Городникова, 1999; Халеева, 1999, Малишевская, 1999).
Рассматривается материал европейских языков: О.Н. Колосова (1996) на
материале английского языка рассматривает три когнитивные акта категоризации,
позволяющие выразить “инакость” женщин в патриархальной картине мира:
установление дистанции отчуждения, приписывание атрибутов референту и
пространственно-временное представление о референте. Е.М. Бакушева
рассматривает на материале французского языка особенности мужской и женской
речи. Практически неразработанной проблематике - гендерным аспектам перевода -
посвящена работа С.Ф. Гончаренко (1999). Общению между мужчинами и
женщинами в семье посвящены исследования И.А.Стернина (1996, 1997, !998,
1999а,б).
На ограниченность фрейдистского подхода к изучению речи подростков и
тезаурус любовных романов обращает внимание В.П. Белянин (1999а, 1999б).
Гендерные особенности речи депутатов бундестага исследованы С.К. Табуровой
(1999а, б). Обсуждаются также вопросы лексикографической проблематики гендера
(Попов, 1999).
Приведенный список далеко не полон и расширяется едва ли не ежедневно.
Свидетельством растущего интереса к гендерной проблематике можно считать
также подготовку 1 Международной конференции “Гендер: язык, культура,
коммуникация” 25-26.11.1999 г., выпуск сборника по лингвистическим проблемам
гендера (Гендерный фактор..., 1999) а также утверждение на государственном
уровне ряда программ по социальной феминологии и гендерным исследованиям. Все
эти факты свидетельствуют об институционализации ГИ и их растущей значимости.
К новым тенденциям можно отнести также растущий поток исследований на
базе феминистской методологии, в которых заметно влияние зарубежных аналогов,
а также труды по исследованию маскулинности (Sandomirskaya, 1992; Барчунова,
1995; Бренджер, 1996; Габриэлян, 1996; Щеглова, 1998, Martynyuk, 1990a, 1990б,
Синельников, 1997, 1998; Жеребкин, 1997). Как правило, такие работы посвящены
разоблачению дискриминирующих структур русского языка, анализу
патриархальных стереотипов. Они оперируют понятием сексизм и носят во многих
случаях отчетливый полемический характер. На наш взгляд, наряду с взвешенным
подходом к вопросу и обоснованными выводами, как например, в работе С.Н.
Щегловой, внутри этого направления встречаются труды, в которых идеологический
компонент столь силен, что это сказывается на качестве выводов. Так, в названной
выше работе И.Сандомирской доказывается, что отмена твердого знака имела
фатальные последствия для гендерного самосознания советских граждан. Не
отрицая некоторой “бесполости” советского общественного дискурса, следует все
же заметить, что роль твердого знака как маркера маскулинности несколько
переоценивается. Об этом свидетельствует обстоятельное исследование И.Г.
Камыниной (1998), посвященное истории обозначения твердости и мягкости
согласных в русской орфографии. На весьма репрезентативном материале автор
показывает, что длительное время Ъ не являлся графически значимым
дистинктивным признаком: после падения редуцированных их дефонологизация
отразилась в орфографии в виде “смешения букв Ъ и Ь, нейтрализации паерков,
нивелировке еров в выносных начертаниях, передающих сочетания согласных с
Ъ/Ь” (Камынина, 1998, с.10). Все это оказывало негативное влияние на обозначение
твердости и мягкости, так что часто в скорописи они оставались необозначенными.
За время после падения редуцированных у букв Ъ и Ь постепенно снижалась и в
конце концов во многом утратилась возможность служить знаком твердости или
мягкости. Еще больше неопределенности в обозначение твердости и мягкости
внесла эпоха их выносного (ос , нос ) обозначения, длившаяся более двух столетий.
Это произошло вследствие того, что выносные написания оставались
безразличными к мягкости и твердости. По данным И.Г. Камыниной, системность в
обозначении твердости и мягкости и, следовательно, более или менее четкое и
последовательное употребление твердого знака начало складываться лишь в конце
18 века. Даже типографский способ изготовления текстов не внес существенных
изменений в этот процесс. Можно говорить поэтому о том, что четкое и
последовательное употребление Ъ сложилось лишь в начале 19-го века. В начале же
20-го века он был отменен, не упев стать культурным символом и маркером
маскулинности.
Мы так подробно остановились на этом, на первый взгляд, малозначимом
примере, чтобы показать, что многие из острополемических утверждений
исследователей, критикующих языковую “дискриминацию”, не выдерживают более
тщательного лингвистического анализа. В целом о работах последней из названных
групп можно сказать, что они имеют главным образом фрагментарный характер,
доказывают андроцентричность русского языка, то есть наличие в нем гендерной
асимметрии в пользу мужчин. В связи с этим выдвигается требование пересмотра
норм русского языка в сторону устранения этой асимметрии (см., например
Воронина, 1998). Попытки реформировать русский язык, как нам уже приходилось
отмечать (Кирилина, 1998а), следуют за аналогичными реформами в ряде стран
запада, в первую очередь США и ФРГ. При этом нам не известны работы, где
проводился бы комплексный анализ выразительных средств русского языка в
области манифестации фемининности и маскулинности. Как правило, названные
авторы ограничиваются рядом примеров, иллюстрирующих гендерную асимметрию.
Противоположные тенденции не рассматриваются, сопоставление с другими
языками не проводится.
Безусловно, любой язык обнаруживает признаки андроцентричности в силу
исторических особенностей развития человечества. Однако степень ее
выраженности и интенсивности может варьировать от культуры к культуре и,
следовательно, от языка к языку. Кроме того, здесь мы сталкиваемся с
кардинальным вопросом - что именно считать андроцентричным? Единства мнений
в этой области нет, но главная полемика ведется вокруг имен существительных,
обозначающих лиц. В феминистской лингвистике принято считать, как уже
отмечалось, что такие имена мужского рода обозначают мужчин даже в случаях
неспецифицированного употребления. Отсюда выдвигается требование создать для
всех подобных слов женские соответствия. Следовательно, имплицитно
подразумевается, что отсутствие гендерной асимметрии в языке в значительной мере
связано с наличием пар “мужское обозначение - женское обозначение - нейтральное
обозначение”, где каждое из слов нейтрально, например учитель - учительница.
Доводя эту идею до ее логического завершения, следует признать, что гендерно
нейтральный язык в целом проводит четкую границу между мужским и женским и
не должен обнаруживать смешанных вариантов. Уязвимость такой точки зрения
очевидна. Доказуемость ее может быть поставлена под сомнение. Прежде всего
здесь мы имеем дело с вопросами восприятия. На наш взгляд, пол далеко не всегда
имеет существенное значение и необходимо должен быть эксплицирован средствами
языка, как это будет показано на примере отдельных семантических зон в
следующих главах.
3. 2. 4. Гендерные исследования в зарубежной русистике
Рост интереса иностранных исследователей к гендерным аспектам русского
языка, по нашим данным, датируется 80-ми годами. Ниже будут рассмотрены
некоторые из них.
Большинство известных нам трудов зарубежных русистов по гендерной
проблематике также построены в идеологическом ключе феминистской
/постмодернистской деконструкции.
Как правило, в работах зарубежных русистов рассматривается соотношение
экстралингвистической категории “пол” и лингвистической категории “род”, а также
связанные с ней вопросы референции. Д. Вайсс (Weiss, 1984, 1987, 1991) проводит
ряд исследований, применяя структуралистский метод на основе модели И.
Мельчука. На наш взгляд, работы Д.Вайса обнаруживают некоторую
парадоксальность: с одной стороны, к их достоинствам можно отнести
доказательство высказываемых автором гипотез при помощи сугубо
лингвистических методов; причем аргументация выстраивается операционально,
что придает ей убедительность (ср. Добровольский, 1997). С другой, -
структуралистские метод абсолютизируется настолько, что ряд выводов вызывает
возражения или даже недоумение.
Так, исследуется лексема “человек” (Weiss, 1987), ее парадигматические и
синтагматические особенности, а также поведение в различных контекстах, в том
числе в ряде пословиц и связанных сочетаний типа “молодой человек”. Выводы
подкрепляются опросом информантов, характеристика которых приводится в
сжатой форме и не дает полного представления о них. Опрос информантов
показывает весьма противоречивую картину. Тем не менее, за исключением ряда
случаев, когда аргументация Д.Вайса явно не согласуется с нашим языковым
чувством, автор убедительно показывает, что лексема “Человек” в некоторых
случаях своего употребления реферирует только к лицам мужского пола. Таким
образом, специфицированное по полу и неспецифицированные значения слова
“человек” находятся в отношении комплементарности. “Человек” иногда
синонимичен “мужчине” в случаях “близкой” и не “дистантной” референции и в
случаях сочетаемости с предикатами, субъектами и атрибутами, выражающими
типично женские качества: Из-за угла выскочил человек в желтой шубке и
большими золотыми серьгами в ушах..
Д. Вайс обращает внимание на отсутствие в словарях русского языка
информации о рестрикциях употребления лексемы “человек” в зависимости от того,
к лицу какого пола реферирует это слово. Вместе с тем, Д. Вайс не видит оснований
говорить о полисемии лексемы человек и необходимости ее лексикографического
кодирования, предлагая вместо этого кластерное описание. В работах Д. Вайса
рассматривается также способность русского языка выражать принадлежность лица
по полу (Weiss, 1991). Сопоставляя русский и польский языки, автор устанавливает
формальные средства для выражения категории пола. Рассмотрев широкий спектр
случаев от лексических средств до морфологических и синтаксических, автор
приходит к выводу о том, что в русском языке, по сравнению с польским, менее
развита система парных соответствий по типу “обозначение лица мужского пола -
обозначение лица женского пола”. Это выражается в том, что таких парных
соответствий немного, суффиксы, обозначающие лиц женского пола, в большинстве
своем не нейтральны и поэтому в официальном общении не употребляются. В целом
автор констатирует, что русский язык более, чем польский, тендирует к
маскулинизации и что он развивает относительно малое количество парных
соответствий. Здесь мы снова встречаемся с пресуппозициями ФЛ: необходимо
точное количество мужских и женских соответствий; имена мужского рода
обозначают только мужчин.
Наряду с ценными и тонкими замечаниями о ряде синтаксических
особенностей поведения лексемы “человек” и комплексным рассмотрением
проблемы в работах присутствует, на наш взгляд, как идеологическая
ангажированность, так и определенный этноцентризм. Эксплицитное требование к
языку симметрично отражать во всех случаях принадлежность лиц по полу в трудах
Д. Вайса не высказывается. Однако сама аргументация говорит о том, что автор
придерживается именно такой точки зрения: gaps, masculinization of female refernts,
compensatory techniques, half-baked solution.
Наконец, ряд аргументов представляется весьма спорными. Так, рассматривая
пословицу “Курица не птица, баба не человек”, Д. Вайс проводит параллель с более
поздними образованиями типа “Курица не птица, фашист не человек”, утверждая,
что на синтаксической оси существует параллелизм между лексемами “баба” и
“курица”, а на парадигматической - имеет место ассоциативная связь между
лексемами “баба” и “фашист”. Доказательства такого рода представляются
неубедительными, так как они игнорируют факт моделирования как продуктивного
способа образования фразеологических единиц (см., например, Stepanova, Černyševa,
1986/1976). В данном случае мы имеем дело с моделью “А похоже на В, но не
идентично ему. Точно также С похоже на Д, но не идентично ему.”
Места А, В и С, Д могут заполняться любыми парами лексем, имеющих
сходство, но сами пары АВ и СД совершенно необязательно должны проявлять
параллелизм в синтагматике и ассоциативные связи в парадигматике. Отправным
моментом является здесь отношение между парами. Причем эталоном, то есть
общеизвестным, является именно первая пара (“курица не птица”). И к ней, как к
эталону, отсылают вариативные вторые части приведенных пословиц, что говорит о
не столь уж явной очевидности именно второй связи: баба не человек; Польша не
заграница; прапорщик не офицер и т.д. таким образом, более вариативной является
вторая часть модели.
Пользуясь методом Анны Вежбицкой, можно описать эту модель так:
1. Все знают, что курица не птица, хотя она очень похожа на птицу.
2. Так как все это знают, я обращаюсь к этому утверждению как к отправной
точке.
3. Я соотношу понятия, о которых веду речь, с первым утверждением.
4. Тогда все тоже будут знать, что Польша и заграница только очень похожи,
но не идентичны.
Рассмотренная нами модель весьма продуктивна и часто появляется в разных
модификациях в СМИ, например: “Курица - не птица, Степашин - не Пиночет”
(“Завтра”, № 21, 1999.- пунктуация оригинала.- А.К.).
Следуя логике Д. Вайса, надо признать, что между лексемами “баба” и
“Степашин” также существует ассоциативная связь.
Это не единственный пример, вызывающий возражения. Не имея
возможности подробно осветить каждый из полемических тезисов автора, мы
отсылаем к его работам, в частности, к статье Weiss, 1984.
Проблемы референции в связи с категорией рода освещаются также в ряде
работ У. Долешаль (Долешаль, 1997; Doleschal, 1991, 1993a,б, 1995) и С. Шмид
(Scmid, 1998; Doleschal, Schmid, 1999,в печати).
Авторы также обсуждают вопросы референции в отношении лиц разного
пола. У. Долешаль (1995) исходит из того, что реальный языковой узус не позволяет
во всех случаях прибегать к рекомендациям феминистской лингвистики, и
показывает, что препятствием к этому является не только отсутствие “доброй воли”,
но и ряд лингвистических причин. Морфологические (структурные) закономерности
У. Долешаль связывает с употреблением языка, применяя методы когнитивной
лингвистики. Основываясь на модели Падучевой, автор производит классификацию
имен в терминах референциального статуса, чтобы доказать: определенный
референциальный статус требует употребления названий лиц женского рода, если
референция осуществляется по отношению к женщине; в иных случаях этого не
происходит и предпочтительным является употребление имен мужского рода, что
обычно происходит при реферировании к группе лиц разного пола. У. Долешаль
предлагает объяснять этот факт с позиции разграничения роли и индивидуальности
(по Фоконье), обращая внимание на различия в глубине идентификации. Проведя
серию наблюдений, автор делает следующие выводы:
1) в единственном числе по отношению к женщинам употребляются
мовированные слова. Если применяется существительное мужского рода, пол
выражается другими средствами, которые не являются строго кореферентными
лицам женского пола, о которых идет речь, но фокусируют не индивидуальные
признаки, а роль (функцию);
2) если пол не специфицирован или не представляет важности, для передачи
используют названия лиц мужского рода, но они не могут служить для
индивидуализации обсуждаемого лица;
3) во множественном числе имена мужского рода являются нейтральными и
могут быть использованы для референции по отношению к женщинам, особенно
если называются их имена. Имена женского рода могут употребляться лишь, если
группа, к которой относится высказывание, состоит только из женщин.
В числе прочего проводятся и эксперименты по выявлению
психолингвистической обусловленности названий лиц разного грамматического
рода (Долешаль, 1997; Schmid, 1998). В названных работах показано, что
наименования лиц, относящиеся к мужскому рода и считающиеся нейтральными,
воспринимаются носителями языка как гендерно обусловленные, то есть
относящиеся к лицам мужского пола. Вместе с тем отмечается, что создание
систематической модели употребления средств выражения женственности в русском
языке не представляется возможным (Schmid, 1998). На высокую степень
противоречивости данных, получаемых от информантов ссылаются также Д. Вайс
(Weiss, 1987) и У. Долешаль (1997).
Наиболее взвешенными нам представляются выводы У. Долешаль. Автор
исследует большую группу феноменов русского языка, рассматривает разные случаи
референции и сам референциальный статус, подкрепляя свои выводы опросом
информантов и исключая из рассмотрения факты, для обоснования которых нет
достаточного количества доказательств. В целом автор приходит к следующему
выводу:
“Мужской род как категория в русском языке не нейтрален по отношению к
полу. Особенно местоимения мужского рода довольно сильно указывают на
мужской пол референта. Однако наблюдается некоторое расщепление, состоящее в
том, что согласование по роду в тексте сильно связано со значением пола, в то время
как род существительного как отвлеченный лексический признак в высокой степени
утратил эту связь. Поэтому и возможны бесконечные споры о значении мужского
рода: эта категория неоднородна, и следовательно, легко привести доводы в пользу
той или другой трактовки. “ (Долешаль, 1997, с. 154-155).
Первая попытка системного описания образа женщины в русском языке
предпринята Карин Тафель (Tafel, 1997). Рассматриваются все уровни языка, за
исключением фонологии. Труд подобного рода, безусловно, отражает
исключительно большую работу автора и представляет собой попытку осмыслить
манифестацию женственности в русском языке в целом, а не фрагментарно. Однако
сам объем материала заставляет автора во многих случаях очертить
рассматриваемые проблемы лишь в виде эскиза.
В заключительной части работы К. Тафель делает ряд важных и взвешеных
выводов, в частности о том, что сексизм заключен не столько в языке, сколько в
сознании людей. Однако сам ход рассуждений и значительная часть выводов
позволяют сделать заключение о существенной идеологической ангажированности
автора. Действительно, К. Тафель стоит на позициях феминистской лингвистики и,
следовательно, главной целью ее работы является доказательство
андроцентричности русского языка. Первая часть монографии посвящена в целом
положению женщин в СССР и России, а также доказательству (со ссылкой на
Lerner) того, что российское общество обнаруживает все признаки патриархата.
Дальнейшие рассуждения сводятся в основном к доказательству этого тезиса.
Анализируются проблемы референции в связи с полом лица, проблемы
синтаксической и семантической сочетаемости, отдельные зоны лексикона русского
языка, например личные имена и некоторые другие классы существительных,
обозначающих лиц разного пола, в частности, обозначения профессий. В
рассмотрение включаются пословицы и поговорки и иные фразеологические
сочетания. Завершается монография анализом текстового уровня русского языка (на
примере газетных текстов). Достаточно подробно, хотя и не исчерпывающе,
освещаются работы по изучению гендерных аспектов русского языка. Ряд фактов,
приводимых автором, представляется вполне обоснованным.
Следует, однако, учитывать, что многие выводы делаются на
непредставительном материале. Так, анализу подвергаются всего 40 пословиц,
многие из которых к тому же вышли из употребления. Между тем, вывод, который
К. Тафель предлагает читателю после анализа названных единиц, весьма
категоричен: русские пословицы дают просто пугающую картину (Tafel, S.194).
Имея опыт описания паремиологических единиц русского языка (Кирилина, 1997б;
Kirilina, 1998б), мы можем с полным основанием утверждать, что анализ малого их
количества, как в данном случае, дает не только неполный, но и искаженный
результат. Помимо этого, аргументация К.Тафель во многих случаях вызывает
возражения. Так, автор утверждает, что в русских пословицах о женщинах
отсутствуют такие тематические области, как “Работа вне дома”, “Война”,
“Церковь”, “Жизнь/Смерть”, “Человек (?!)”. Что касается человека, то не вполне
понятно, что хотел увидеть автор. Очевидно, что если пословицы отбирались по
критерию “женской метафоры”, то в выборку неизбежно должны были попасть
лишь единицы, содержащие только лексемы со значением “лицо только женского
пола”, а не “любое лицо”: “женщина”, “баба”, “жена”, “мать”, “сестра”, “вдова” и т.д.
Не устраивает автора и редкая встречаемость коннотативно нейтрального слова
“женщина” по сравнению с частотностью слов “баба”, “жена”. При этом не
учитывается коннотативная нейтральность слова “баба” в период возникновения
пословиц (см. Демичева, 1996). Никак нельзя назвать объективной интерпретацию
некоторых половиц. Так, паремию “Для милого дружка и сережку из ушка” К.
Тафель относит к семантической группе “Внешность, физическая
привлекательность” (С. 172) Еще большее недоумение вызывает толкование этой
пословицы (С. 172): “Ценность, приписываемая серьге, отражает классический
стереотип важности для женщины физической привлекательности и ее
интеллектуальных предпочтений: женщины интересуются только своей внешностью
и такими материальными вещами, как украшения и деньги”. На самом деле смысл
пословицы, как показал нам опрос 84 носителей русского языка обоего пола, вполне
ясен и означает готовность к самопожертвованию. Примеры подобного рода
толкований, когда автор сам находится во власти идеи во что бы то ни стало
доказать наличие в русском языке всех приписываемых женщине стереотипных
качеств, можно продолжить.
В целом ряде случаев отсутствуют доказательства утверждений о семантике
рассматриваемых единиц. Так, без какой-либо убедительной аргументации
утверждается, что слово “дурак” - нежное обозначение для женщины (С. 138), что в
словах общего рода типа сирота употребление фемининных согласовательных форм
по отношению к референту мужского пола повышает экспрессивность и
акцентуацию негативного (С. 150).
Далек от научного, на наш взгляд, метод определения частотности слов
мужского и женского рода. Рассматриваются (со ссылками на исследования других
авторов) частота встречаемости существительных мужского и женского рода в
различных словарях (С. 124). Устанавливается факт преобладания форм мужского
рода. Одушевленные и неодушевленные существительные при этом, как замечает К.
Тафель, не разграничиваются. Сама идея такого подсчета имен существительных
свидетельствует лишь о гиперболизации семантико-символической функции связи
пол - грамматический род. Подсчеты такого рода, как нам представляется, никакой
гендерно значимой информации не дают.
В целом можно констатировать, что К. Тафель стремиться доказать
правильность утверждений немецкой феминистской лингвистики на материале
русского языка. Идеологическая ангажированность приводит автора, как показано
выше, к ряду спорных или даже необоснованных суждений. Вызывает сомнения
также количественная и “качественная” нерепрезентативность информантов.
Опросы проводились в Минске и в Германии среди иммигрантов, часть из которых
ранее проживала на Украине, что неизбежно, как показывают экспертные оценки
(Вопросы судебно-автороведческой диагностической экспертизы, 1984), вызывает
интерференцию.
Еще более печален тот факт, что К. Тафель находится в плену негативных
этнических стереотипов. На страницах книги К. Тафель отмечает, что наиболее
показательны в плане идеологических установок автора примеры, придуманные им
самим, а не взятые из чужих текстов. Тем большее недоумение вызывают примеры,
явно придуманные автором (С. 141):
Мы знаем, что русский очень любит пить водку.
Мы знаем, что русский часто бьет свою жену.
Идеи, развиваемые с монографии К. Тафель, находят отражение также в С.
Бренджер, 1996; Doleschal, Schmid, 1999 (в печати). Особенностью последней из
названных работ является резкая критика российских авторов, чьи труды не лежат в
русле феминистской лингвистики. Так, критическому анализу подвергаются работы
В. Буя (1995) и Кирилиной (1998д), посвященные рассмотрению обсценного
русского словаря, так как и В. Буй, и А. Кирилина не рассматривают идею мужского
доминирования в ненормативной лексике, считая, что язык метафоричен и что
обсценная лексика может иметь не только прямое значение и в первую очередь
выступает как метафора. Столь резкая критика нефеминистского подхода
представляется нам совершенно неоправданной. Односторонность такого рода лишь
обедняет лингвистическое описание.
В целом можно сделать вывод, что в центре внимания всех авторов, чьи труды
рассмотрены выше, находятся андроцентричные структуры русского языка.
Пресуппозиции исследователей при этом таковы:
1.В неандроцентричном языке должно существовать и функционировать без
ограничений средство для выражения значений, нейтральных относительно пола
референта. Отсутствие такого средства, а также отсутствие симметричного
обозначения мужчин и женщин на всех уровнях языка следует считать дефицитом,
то есть недостаточностью рассматриваемого языка.
2.Такое средство должно существовать так как пол является
основополагающим для идентификации личности фактором.
На наш взгляд, такие установки не учитывают или учитывают не в полной
мере следующие факты интра- и экстралингвистического характера:
- Язык отражает значимые для данной культуры параметры. Следовательно,
нечеткое разграничение по полу, большая вариативность (на которую указывают все
авторы рассмотренных работ) способов выражения (или невыражения) пола могут
означать его нерелевантность во многих коммуникативных ситуациях. Это может
означать, что в коллективном сознании сексуализация человеческой жизни
обнаруживает более или менее высокую интенсивность. Как показал М. Фуко
(1996), дискурсивные практики, связанные с тематизацией пола, имеют в
западноевропейской культуре давнюю традицию и пол в ней относится к числу
важнейших экзистенциалных параметров личности. Ряд работ, посвященных
философии пола в России, не обнаруживает столь интенсивного участия понятия
“пол” и соотнесения его, а также сексуальности с общественно значимыми
концептами (см. Русский Эрос, 1991; Гачев, 1994; Вильмс, 1997; Каштанова, 1997;
Яновская, 1998, Рябов, 1999). Особенно интересна в этом отношении работа А.
Вежбицкой (1996) о русских личных именах, где на представительном материале
убедительно показано, что в области личных имен (в особенности в
гипокористической форме) в русском языке принадлежность по полу носителя
имени практически не отражается, то есть не имеет значения.
А. Вежбицкая (1999) также считает, что лексемы “человек” в ряде случаев
недостаточно для обозначения лица женского пола. Как видно из последнего
примера, интерпретация одних и тех же фактов тесно связана с концептуальными
установками автора.
Рассмотренные выше работы Ст Хиршауера и Х.Коттхофф, также
свидетельствуют в пользу того, что пол не всегда одинаково значим.
Помимо рассмотренных трудов следует также отметить работы О. Йокоямы
(1996; Yokoyama, 1999), посвященные гендерным различиям в детской речи и
детской литературе, исследование В. Штадлера (1999) о функционировании
гендерно релевантных лексем в речи политика, а также сборник статей под
редакцией М. Миллз, где рассматривается гендерная проблематика славянских
языков (Slavic Gender Linguistics, 1999).

4. Методологические вопросы лингвистической гендерологии в применении к


российской лингвистике
Наше языкознание само находится в процессе осмысления своих задач и
перспектив. Оно характеризуется утратой четких критериев и границ. При всем
разнообразии состояния дел в современной российской лингвистике выделяются
четыре принципиальные общие установки:
“ экспансионизм (размывание границ, расширение пределов, выход в смежные
области);
антропоцентризм (обращенность к проблеме “человек в языке”);
неофункциональность (рассмотрение языка как деятельности, то есть
изучение его употребления);
экспланаторность (объяснительность)” (Кубрякова, 1995, с. 207)
Это сказывается и на процессе развития ГИ. Ситуация становления
самостоятельной дисциплины всегда связана с целым рядом объективных
сложностей. С одной стороны, идет процесс формирования общеметодологических
взглядов на предмет и объект исследования, развивающийся на фоне критического
анализа предшествующих концепций. С другой - ведется интенсивный поиск
частной эпистемологии определенной науки- в данном случае лингвистики.
Приветствуя междисциплинарность и экспансию лингвистики как источник
новых идей, следует все же задать вопрос: какова должна быть доля
лингвистической компетенции в подходе в гендерным исследованиям? Что могут
дать лингвистические методы и какие из лингвистических методов могли бы
оказаться наиболее продуктивными?
Речь идет о теориях, которые мы вслед за Мертоном и Р.М. Фрумкиной
(1996) будем называть “теориями среднего уровня”. Они разрабатывают
эпистемологию частной науки, критерии научности принятого метода, способы
проверки правильности полученных результатов, - то есть все проблемы, связанные
с верификацией (подробнее см.: Фрумкина, 1996, с. 56).
Проверка достоверности полученных результатов приобретает особое
значение в постмодернистской лингвистике, отрицающей как общую методологию,
направленную на поиск объективной истины, так и математические и логические
методы, легче поддающиеся верификации. С этим тесно связан вопрос о методах и
методиках научного поиска.
Учитывая сказанное, необходимо сосредоточится теперь на методологии
исследования, методах и методиках научного поиска.
Зарубежные исследования показали, что в качестве теоретической базы
лингвистической гендерологии оправдывают себя концепции гендеризма (Гоффман)
и власти (Фуко), а также концепция культурной обусловленности полоролевой
дифференциации общества (Маргарет Мид). Изучение различных культур показало
ошибочность объяснения поведения мужчин и женщин только биологическим
полом. Поведенческие черты, которые проявляют мужчины или женщины в одной
культуре, могут считаться неженственными и немужественными в другой.
В то же время во всех культурах соблюдаются отличия между полами, и как только
ту или иную черту поведения начинают ассоциировать с определенным полом, от
нее стараются избавиться представители другого пола. Именно этот факт лег в
основу концепции гендеризма, то есть культурно и социально обусловленных и
воспроизводимых обществом различий в поведении полов. Неравноправный статус
полов, в той или иной степени присутствующий в любой постпатриархатной
культуре, позволяет и в лингвистическом исследовании опираться на концепцию
власти.
Властные отношения и вытекающие из них оценки и определения понятий
фиксируются в языке и являются симптомами, анализ которых позволяет установить
степень андроцентричности языка.
Вместе с тем в отечественной лингвистике отсутствует идейная ангажированность,
свойственная феминистскому направлению запада. Кроме того, не во всех случаях
методологической основой ГИ является постмодернистская теория. Это также
является существенным отличием от западной научной деятельности: “Приметой
современности ... может служить реальная экспансия постмодернизма в
исследовательское поле западноевропейской научной традиции. Прочие теории и
концепции имеют, безусловно своих приверженцев, но нередко могут произвести
впечатление едва ли не вытесненных в своеобразные интеллектуальные резервации.
Особенно отчетливо это проявляется в областях новых тематизаций, в частности -
относящихся к гендеру” (Клецин, 1997, с.8).
Как показано выше, в отечественной лингвистике наметилась конкуренция
двух подходов, один из которых можно назвать традиционным. Другой, основанный
на достижениях западноевропейской мысли - теории власти Фуко, принципе
деконструкции Дерриды, концепции гендеризма Гоффмана - и поддерживаемый (что
немаловажно) вновь создающимися феминистскими организациями, исходит из
того, что “отныне любые попытки говорить об отношениях между полами вне связи
с механизмами и аппаратами власти, подчинения и господства невозможны”
(Ушакин, 1997, с.62). На наш взгляд, подобные допущения страдают крайним
радикализмом. Концептуализации предмета исследования могут быть различны и
проблема состоит не в принятии или неприятии какого-либо методологического
подхода, а его обоснованности и “в отчетливом понимании и описании
возможностей и ограничений принимаемой концептуализации” (Клецин, 1997, с.9).
Кроме того, ГИ имеют ярко выраженный междисциплинарный характер, что
не дает, однако, лингвисту права пренебрегать лингвистическими инструментами
анлиза. Эта проблема шире, чем ГИ, и на ее значимость обращает в последнее время
внимание все большее количество авторов (Апресян, 1995; Фрумкина, 1996;
Добровольский, 1997).
Говоря о гендерных аспектах языка, ученый встает перед необходимостью
определить и описать концептуализацию понятия “пол” и средства его
лингвистического отражения на разных уровнях языка. Не менее важна задача
установить место гендерного концепта в “ценностной картине мира”(Карасик, 1996,
с.4), а также отражение в языке стереотипов, связанных с полом. Поскольку в работе
исследуются гендерные особенности ряда языков, неизбежно и межкультурное
сравнение, валидности и строгости которого посвящены в последнее время
несколько работ (Карасик, 1996, Добровольский, 1997).
Поскольку гендерные аспекты языка тесно связаны как с аксиологией, так и с
этнокультурной спецификой, продуктивной оказывается методика изучения
культурных доминант, представляющих собой “систему исследовательских
процедур, направленных на освещение различных сторон концептов в данной
культуре”(Карасик, 1996, с.7).
Языковедческий анализ культурных доминант (хотя он и дополняется
данными других наук) прежде всего предполагает изучение областей, где
необходима лингвистическая компетенция, которой соответствуют определенные
методики, в первую очередь наблюдение, эксперимент и контрастивный анализ.
Материал исследования набирается путем сплошной выборки лексических и
фразеологических единиц, прецедентных текстов из словарей, сборников пословиц и
поговорок, текстов художественной литературы, средств массовой информации.
Необходимо также, учитывая изучение языка с позиции неофункциональности (по
Кубряковой), привлечение данных ассоциативных словарей, построенных на основе
результатов психолингвистического эксперимента.
Следующим вопросом является проблема валидности полученных данных и
их верифицируемости.
После нескольких лет широких лингвокультурологических исследований
раздались голоса в пользу более строгого научного подхода к культурной
специфике, зафиксированной в языке, а также к правомерности атрибутирования
определенных ценностных доминант той или иной этнокультурной общности. Сама
возможность объективного выделения культурных доминант в языке не
подвергается сомнению, однако, указывается, что, хотя специфика языка не
позволяет добиться стопроцентно строгого формального описания, “полный отказ от
попыток операционализации используемых понятий переводит соответствующие
тексты из сферы науки в сферу эссеистики” (Добровольский, 1997, с.37).
Обобщая работы, посвященные повышению строгости описания (Карасик,
1996, Фрумкина, 1996, Добровольский, 1997), можно сделать вывод, что авторы
предлагают обращение к следующим методам и методикам:
1. Сравнительный подход. Анализ внутренней формы с целью выявления
различий в концептуализации действительности в разных языках. Некоторые из
таких различий могут быть культурно значимыми. Релевантно при этом
обнаружение культурно значимых следствий такой концептуализации, для чего
привлекается материал фольклористики, описание обычаев и традиций, что
предполагает выход за рамки “чистой лингвистики”. План содержания также должен
исследоваться на предмет символьной составляющей, чей семиотический статус
“выше статуса образа” (Добровольский, 1997).
2. Интроспективный подход: рассмотрение языка вне сопоставления с
другими. В этом случае рекомендуется психолингвистический эксперимент,
призванный выявить специфику исследуемых единиц с точки зрения носителей
данного языка (Добровольский, 1997).
3. Картрирование соответствующих лексических или фразеологических групп,
сопоставления ценностных установок, вытекающих из стереотипов поведения,
зафиксированных в значениях слов, устойчивых выражений, прецедентных текстов
(Карасик, 1996, с.14). Иными словами, необходимо в числе прочего широкие
квантитативные исследования, исходной базой которых является давно
установленный факт: наиболее релевантные сферы народной жизни имеют самую
широкую и разветвленную номинацию (ср. общеизвестное количество обозначений
снега у эскимосов).
4. С точки зрения гендерных аспектов важнейшее значение приобретает
высказанное В.Н. Телией замечание о новых путях исследования фразеологии: учет
условий референции, прагматические и текстообразующие функции фразеологизмов
- то есть “когнитивно-интерпретационное моделирование” (Телия, 1996, с.45).
Представляется, что такой подход оправдан и вне рамок фразеологии.
5. Как продуктивные зарекомендовали себя как метод интроспекции, так и
квалитативные и квантитативные, статистические методы, социо- и
психолингвистические исследования, разработка проектов.
5. Выводы
1. ГИ не имеют одной четко выраженной методологической доминанты.
Можно говорить о сосуществовании ряда исследовательских “микропарадигм”.
Наиболее четко определяются: а) исследования, осуществляемые при помощи
дерридеанской деконструкции; б) исследования диагностического характера,
имеющие практическую направленность - определение инвентаря
идентификационных признаков мужской и женской речи в виде симптомов первого
и второго порядка в тех случаях, когда пол является релевантным фактором
коммуникации.
В первом направлении идеологические установки в большей степени влияют
на интерпретацию результатов.
2. Основная масса исследований, особенно в русле деконструкции, проведена
на материале влиятельных европейских языков и американского английского.
Степень разработанности проблематики на материале других языков значительно
ниже. Этот факт влечет за собой вопрос о том, в полной ли мере универсальны
имеющиеся в современной лингвистической гендерологии выводы.
3. Кросскультурные и лингвокультурологические исследования представлены
также в меньшем объеме, чем все остальные. Развитие этого направления - одна из
актуальных задач ГИ. Исследование каждого из малоизученных в гендерном плане
языков позволит точнее описать особенности концептуализации мужественности и
женственности в разных языках и сопоставить их.
4. Отечественная лингвистика имеет определенный опыт исследования
отражения экстралингвистической категории “пол” в языке и речи, особенно в части
разработки методик идентификации. Вопросы же языковой политики, направленной
на создание гендерно нейтральной нормы, снижающей андроцентричность языка,
пока лишь декларируются. Необходимая научная база отсутствует. Эта проблема
зависит, на наш взгляд, от индивидуального восприятия, а также тесно связана с
развитием феминистских идей. Ее разработка будет зависеть от степени развития
феминистской идеологии. Учитывая, однако, что феминистский дискурс в России
набирает силу, можно предположить, что и вопросы реформирования языка будут
обсуждаться более интенсивно. Это требует от лингвистов сосредоточить внимание
на анализе выразительных средств русского языка в аспекте гендера, чтобы создать
обоснованную научную базу для неизбежной в будущем дискуссии. Кроме того,
необходимо сосредоточить усилия на анализе результатов применения гендерно
нейтральных языковых структур, используемых в других странах в целях
преодоления “языкового сексизма” и степени их эффективности (см. Kirilina, 1999б).
5. В настоящее время можно констатировать растущий интерес к ГИ и
формирование самостоятельного научного направления, в центре которого
находятся гендерные аспекты языка и коммуникации. Как показано выше, ГИ даже в
тех странах, где они ведутся очень интенсивно, обнаруживают методологическую
неоднородность. В этой связи для становления отечественной лингвистической
гендерологии наиболее существенным представляются как общеметодологические
вопросы, так и частнолингвистические методы.
Междисциплинарный характер ГИ не означает отказа от лингвистических
методов исследования и не снижает требований к доказательности, обоснованности
и валидности результатов.
6. Мы считаем, что изучение женственности и мужественности как
культурных концептов является одним из наиболее перспективных направлений ГИ,
так как его результаты позволяют повысить обоснованность и объяснительную силу
остальных направлений лингвистической гендерологии и выявить степень
применимости к русскому языку полученных мировой лингвистике результатов.
Безусловно, фемининность и маскулинность обнаруживают как универсальные, так
и особенные черты. Определение общего и особенного становится, таким образом,
одной из основополагающих целей ГИ.
7. Для более точного описания особенностей фемининности и маскулинности,
а также мужского и женского речевого поведения необходим анализ
характерологических свойств рассматриваемого языка в целом.
В следующей главе рассматривается концептуализация мужественности и
женственности в языке, обсуждается понятие культурного концепта и гендерного
стереотипа, а также характерологические свойства русского языка в связи с
концептами мужественности и женственности.
Глава третья
Мужественность и женственность как культурные концепты.
Гендерные стереотипы
Понятие концепт заимствовано из когнитивной психологии,
трактуется по-разному и требует поэтому особенно четкого определения.
Возникнув в русле преодоления структурализма, рассматривавшего язык
“в себе и для себя”, когнитивная наука пережила период бурной
экспансии, который с одной стороны, привел к важным теоретическим
выводам (ср. например, новое осмысление метафоры и категорий), с
другой - обусловил отнесение практически всех изучаемых явлений к
области когниции, что само по себе верно, но позволяет, как считает Р.М.
Фрумкина (1996), делать лишь самые общие выводы и ведет к
“стертости” самого термина когнитивный, так как когнитивной
лингвистике в последние годы придается статус панлингвистической
методологии, что не во всех случаях оправдано. Представляется поэтому,
что следует четко указать, какие понятия из познавательного аппарата
когнитивной науки применимы для нашей работы и почему они
продуктивны для проводимого исследования. Прежде всего это относится
к терминам концепт и стереотип.
1. Культурный концепт
В научной литературе встречаются различные интерпретации
термина концепт.
В ряде случаев концепт употребляется как синоним слова
“понятие”.
Этот термин выражает также ментальные структуры “наивной
картины мира”, возникающие в результате взаимодействия традиции,
фольклора, идеологии и религии, личного опыта и системы ценностей.
Возможно понимание концепта в интегративном смысле - как
многомерного культурно значимого социопсихического образования в
коллективном сознании, опредмеченного в той или иной языковой форме.
Концепт выступает также как заместитель понятия в
индивидуальном и коллективном сознании носителей языка. В этой
интерпретации он значительно шире, чем лексическое значение,
предлагаемое в словарях (более подробный обзор см. Карасик, 1996, с.6-
7).
Краткий словарь когнитивных терминов (КСКТ) дает следующее
определение: понятие концепт отвечает представлению о тех смыслах,
которыми оперирует человек в процессах мышления и которые отражают
содержание опыта и знания, содержание результатов всей человеческой
деятельности и процессов познания мира в виде неких “квантов” знания.
(КСКТ, 1996, с.90). Отмечается, что возможны разные интерпретации
термина. Так, предлагается рассматривать концепты как соотносительные
со значением слова понятия... Значением слова становится концепт,
“схваченный знаком” (Там же, с.92). Указывается также, что значения
языка могут приравниваться к выражаемым в них концептам.
Соотнесенность концепта и понятия в словаре не рассматривается.
Как видно из представленного краткого обзора, концепт
рассматривается под углом его содержания и адекватной дефиниции. Мы
считаем, что этого недостаточно для практического применения понятия.
Необходимо установить, как может исследоваться концепт и что в
лингвистическом анализе должно рассматриваться для того, чтобы
выяснить его специфику. Структурную модель концепта, пригодную для
использования в лингвистике предлагает Ю.С. Степанов (1997, с. 40 и
след.), понимая под концептом явление того же порядка, что и понятие,
рассматриваемое в рамках математической логики и культурологии. По
Степанову, концепт сруктурирован следующим образом: 1) основной,
актуальный признак ; 2) дополнительные, “пассивные” признаки,
являющиеся историческими; 3) внутренняя форма, запечатленная во
внешней, словесной форме (Там же , с.44). Очень важным кажется нам
также тезис Ю.С. Степанова о том, что для представителей данной
культуры концепт существует и осознается в разной мере. В основном
признаке концепт актуален для всех носителей языка и культуры. Его
дополнительные (исторические) признаки осознаются лишь
представителями некоторых социальных групп. Внутренняя форма, или
этимологический признак релевантен лишь для ученых и ими
обнаруживается. Нам представляется, что внутренняя форма концепта,
запечатленная в знаке, все же может в большей или меньшей степени
осознаваться носителями (Ср. Телия, 1996; Баранов, Добровольский,
1998), особенно это касается сферы идиоматики, так как “внутренняя
форма актуально осознается лишь для сравнительно небольшой части
лексики. В сфере идиоматики процент единиц с живой образной
составляющей значительно выше, что переводит проблему экспликации
внутренней формы из сферы чистой теории в практику”(Баранов,
Добровольский, 1998, с. 36).
Создание структурированной модели концепта позволяет
разработать адекватные методики исследования, применимые на каждом
из его уровней. Так, для уровня внутренней формы предлагается
обращаться к материалу народных обрядов, обычаев, фольклора, т.е.
искать буквальный смысл (Степанов, 1997, с. 42). Этот же метод
предлагается Д.О. Добровольским (1997) для установления культурной
специфики языка, исходя из существования несколько культурных кодов:
фольклора, мифологии, сказок, обрядов, языка. Культурно значимые
символы могут быть достоверно определены, если удается доказать их
параллелизм в нескольких культурных кодах. Однако, язык не всегда, как
показано в Dobrovol’skij, Piirаinen, 1996, 1998, развивается параллельно с
другими культурными кодами: “There are linguistic symbols which have
clear correspondences in relevant cultural codes. But even if correspondences
of this kind seem to be non-existent, in many cases we still deal with symbols
because they correspond to cultural signs, which were singificant in the
past. ...different codes do not necessarily develop in a parallel way”
(Dobrovol’skij, Piirainen, 1998, p.31).
Для изучения пассивного слоя концепта рекомендуется обращение
к историческому методу, т.е. выявление закономерностей развития
словаря в связи с идейным развитием общества. В лингвистическом
исследовании этот метод объективируется как диахронное рассмотрение
материала.
Актуальный слой рассматривается прежде всего с социальной
стороны, то есть выявляются категории коллективного сознания путем
синхронного анализа. Наиболее значимы здесь тексты СМИ, языковая
интерпретация актуальных событий и т.п.
Такая постановка вопроса позволяет на практике применить
понятие концепт в качестве инструмента лингвокультурологического
анализа.
Мы используем термин “концепт” как синоним “понятия”, имея в
виду, что оба они не совпадают с объемом словарной дефиниции и
включают как общезначимые признаки (коллективный опыт), так и
индивидуально значимые (индивидуальное сознание), связанные с
жизненным опытом индивида.
В главах 1 и 2 показано, что мужественность и женственность не
являются только лишь следствием действия природных факторов, но в
большой степени обусловлены культурной традицией, что позволяет
рассматривать их как культурные концепты, то есть применять для их
исследования понятийный аппарат лингвокультурологии. Вместе с тем
необходимо учитывать метафорический характер этих номинаций,
который, как будет показано ниже, непосредственным образом влияет на
восприятие этих понятий и на формирование гендерных стереотипов.
2. Мужественность и женственность: гендерная метафора
“Если пол осмысляется в категориях “мужчина” и “женщина”, то
гендер - в терминах “мужественность”(мужское начало) и
“женственность” (женское начало) (Рябов, 1997, с. 6).
Однако эти понятия сосуществуют в тесной взаимосвязи. К ним
применимы положения, развиваемые в трудах Дж. Лакоффа: развитие
когнитивной лингвистики способствовало осознанию “человечности”
языкового знака. Лакофф установил, что в языке отражается
категориальное мышление человека, основанное на ряде принципов. В
общих чертах они сводятся к следующему:
“В каждой культуре существуют специфические для нее сферы
опыта, которые определяют связи в категориальных цепочках.
... Существуют идеальные модели мира ( в их число входят мифы и
различные поверья), которые тоже могут задавать связи в категориальных
цепочках “(Лакофф, 1988, с.16).
По мнению Лакоффа, “принцип мифа и поверья можно
рассматривать как частный случай принципа сферы опыта. С этой точки
зрения мифы и поверья - это сферы опыта, значимые для
категоризации”(Там же, с.20).
Исходя из такого осмысления категоризации, можно заключить,
что категории познания не заданы природой вещей, не даны свыше, а
образуются в процессе осмысления человеком мира и себя в мире.
Категоризация происходит на основе опыта, а опыт человека как
физического существа всегда связан с его телесной деятельностью.
Отсюда в языке появляется “телесная метафора” (Lakoff, Johnson,1980).
Выражения рукой подать, два шага, одна нога здесь, другая там, делать
что-либо у кого-либо за спиной и т.п. содержат телесную метафору, то
есть осмысление мира через посредство собственного тела - первой сферы
человеческого опыта. Следовательно, “наша концептуальная система
зависит от нашего физического и культурного опыта и непосредственно
связана с ним” (Лакофф, 1988, с.48). Это объясняет принцип
антропоморфизма, действующий в номинативной системе любого
естественного языка.
С этой позиции деконструкция, к которой призывают
постмодернисты, для лингвиста может быть представлена как попытка
через позднейшие наслоения проникнуть в “первосмысл” слова, раскрыть
механизм концептуализации тех или иных понятий. В данном случае нас
интересуют слова “мужественность” и “женственность” в их
категориальном значении. В мифологии любого народа и в большом
количестве философских трудов речь идет о женственности и
мужественности как космогонических и метафизических категориях: “...
например, в международном соперничестве: одни народы являются по
преимуществу женственными, другие - мужественными. Хорошо
известен фрагмент “По ту сторону добра и зла”, в котором Ницше
оценивает роль народов в творческом процессе при помощи метафор
“женское” и “мужское...” (Рябов, 1996, с.28).
Сложность и неоднозначность этих понятий связана с их
метафоричностью, корни которой уходят в мифологическое мышление.
Эти понятия встречаются во всех космогонических представлениях
народов, являясь изоморфными двум ипостасям человеческого бытия -
мужчинам и женщинам. Мужественность и женственность объединяют в
себе совокупность противоположных начал.
В любой мифологической картине мира присутствует ряд
бинарных оппозиций: верх - низ; свет - тьма; правое - левое и т.д. Во
многих философских системах также имеет место ряд полярных
категорий: природа - культура; активность - пассивность;
рациональность - иррациональность, логика - эмоции; дух - материя;
содержание - форма; власть - подчинение
Левый член каждой из оппозиций атрибутируется мужественности,
а правый - женственности. Важно подчеркнуть, что каждая пара
признаков составляет самостоятельную оппозицию, не имеющую
причинно-следственной связи с принадлежностью людей к тому или
иному полу. Однако половой диморфизм, имеющий место в реальности
человеческого существования, все же рассматривается сквозь призму
женственности\мужественности. Каждому из полов приписывается набор
соответствующих качеств, играющих важную роль в создании прототипа
мужского и женского в общественном и индивидуальном сознании. Так, в
древнекитайской мифологии и натурфилософии обнаруживаются два
противоположных начала - темное инь и светлое ян, практически
постоянно выступающие в парном сочетании. Примечательна история
происхождения этих понятий: “Первоначально инь означало, видимо,
теневой (северный) склон горы. Впоследствии при распространении
бинарной классификации инь стало символом женского начала, севера,
тьмы, смерти, земли, луны, четных чисел и т.п. А ян , первоначально,
видимо, означавшее светлый (южный) склон горы, соответственно, стало
символизировать мужское начало, юг, свет, жизнь, небо, солнце,
нечетные числа и т.п... Предполагают, что в основе этой символики лежат
архаические представления о плодородии, размножении и о фаллическом
культе”(Мифы народов мира, т.1, с.547). Такая символика,
подчеркивающая дуализм мужского и женского начал, существовала и в
дописьменный период, получая иконографическое выражение. В
индоевропейском мифологии “находящемуся на небе отцу - сияющему
небу соответствует оплодотворяемая небом обожествляемая земля (часто
в противоположность светлому богу - “темная”, “черная”) как женское
божество - мать” (Там же, с.528). В индоевропейской мифологии также
прослеживается мотив единства неба и земли как “древней супружеской
пары - прародителей всего сущего” (Там же). Связь основных движущих
сил мироздания с мужским и женским началом отмечается и в других
культурах ( ср. Ранги - отец-небо и Папа - мать-земля в полинезийской
мифологии и т.д.)
Миф об андрогинах также отражает дихотомию пола, раскрывая
принцип гармонии, которая воцаряется при соединении мужского и
женского начал.
Очевидно, что в основе понятий “мужественность/женственность”
лежит концептуализация человеческого опыта и “телесная метафора”.
Эти категории отражают классифицирующую деятельность
человеческого сознания, выводимую из названной уже “сферы опыта”.
Наличие двух типов людей - мужчин и женщин - мотивировало название
философских категорий “женственность” и “мужественность”, составив
tertium comparationis (базу сравнения) метафоры.
Как понятия метафорические “мужественность” и “женственность”
обнаруживают ряд специфических свойств. Означая “перенос”, метафора
состоит “в употреблении слова, обозначающего некоторый класс
предметов, явлений и т.п., для характеризации или наименования объекта,
входящего в другой класс” (ЛЭС, с.296). Таким образом, метафора
ассоциирует две различные категории объектов и потому семантически
двойственна: она имеет два плана, что составляет наиболее существенный
ее признак. Употребление метафоры в качестве номинации актуализирует
в сознании два класса объектов - тот, с которым сравнивают, и тот,
который сравнивают. Базой сравнения является в этом случае некоторая
общая черта сравниваемых объектов. Метафора представляется “ как
пересечение двух концептуальных систем в целях применения к
основному субъекту метафоры свойств и ассоциативных импликаций,
связываемых с ее вспомогательным субъектом” (Там же, с.297).
Механизм метафоризации обнаруживает закономерности, обусловленные
действием принципа антропоморфизма, то есть культурного и телесного
опыта человека:
1) tertium comparationis метафоры отсылает реципиента к реальным
мужчинам и женщинам, которым также начинают приписывать данные
природой черты: активность/пассивность, интеллект/эмоции и т.д. Как
отмечал А. Белый, “ не женщина вовсе определяет женственное:
наоборот, женственностью определима она сама”(Белый,1991, с. 103).
2) образность метафоры, референтное несовпадение с tertium
comparationis позволяет использовать ее в применении к объектам
разного рода, не связанным непосредственно с полом. Так, мы говорим о
мужественных поступках, о вечной женственности; в ряде историко-
философских работ выдвигается идея о мужественности немецкого
национального характера и женственности русского. Совершенно
очевидно, что в таких случаях не производится прямого соотнесения с
мужчинами и женщинами. Речь идет о комплексе признаков,
объединенных под терминами мужественность/женственность.
Мужское начало трактовалось “как аполлоновское начало формы, идеи,
инициативы, активности, власти, ответственности, культуры, личности,
разума, абстрактного понятийного мышления, сознания, справедливости.
Женское начало - как дионисийское начало материи, пассивности,
подчинения, природы, рода, чувства, инстинктивности, бессознательного,
конкретного мышления, милосердия. Следует отметить, что такая
трактовка мужских и женских качеств традиционна и для философии, и
для массового сознания” (Рябов, 1997, с. 29).
Еще Аристотель отождествлял мужское начало с духовным, с
формой, а женское - с телесным, с материей. Согласно его взглядам,
мужское начало придает форму и движение материальному (женскому) и
вносит в него душу. Такой взгляд на два начала сохранился практически
до наших дней, и лишь философия постмодернизма систематически
подошла к переосмыслению понятий женственности и мужественности,
что, однако, мало отразилось на стереотипах обыденного сознания.
Так, проблема женственности и мужественности подробно
обсуждалась в трудах русских философов серебряного века - Бердяева,
Эрна, Иванова, Булгакова, Розанова, Соловьева, Мережковского,
Флоренского (подробный анализ их концепций по обсуждаемому вопросу
дан в монографии О.В. Рябова,(1997). Отметим лишь, что с одной
стороны, философы переводили метафорические черты мужественности и
женственности в модус долженствования и прескрипции, приписывая
реальным мужчинам и женщинам в качестве обязательных признаки
философских понятий женственность и мужественность.
С другой стороны, эти понятия применялись ими и к лицам одного
пола. Так, П. Флоренский противопоставляет мужские имена Александр и
Алексей, ассоциируя одно с мужественностью, другое - с
женственностью. Подобная точка зрения представлена в учении К.Г,
Юнга об архетипах, в числе которых находятся анима и анимус. Эти два
архетипа соответствуют мужскому и женскому началу, но присутствуют в
сознании каждого человека независимо от его пола.
Названные факты могут быть объяснены, как уже говорилось, при
помощи телесной метафоры. Механизм переноса состоит в следующем:
варьирование плана содержания языковых единиц в рамках когнитивного
подхода к семантике не есть варьирование значений, а есть модификация
исходного фрейма, осуществляющаяся в каждом конкретном акте речи в
результате специфических когнитивных преобразований (Баранов,
Добровольский, 1990, с.455). При этом грани между собственно языковым
и неязыковым значением стираются. Таким образом “метафорические
значения одного слова выводятся не из его “прямого” значения, а из
соответствующей концептуальной структуры - фрейма или сценария - с
помощью определенных концептуальных преобразований” (Там же,
с.454).
В той или иной степени дихотомическое противопоставление
мужского и женского и их иерархичность, где главенствующую позицию
занимает мужественность, свойственно практически всем направлениям
философской мысли. Установлено, что в ряде философских концепций
полярные различия между этими качествами рассматриваются как
“сущностные, субстанциональные”, экзистенциальные. В других, более
современных трудах, им приписывается “акцидентальный, случайный”,
подлежащий преодолению характер” (Рябов,1997, с.29).
Так или иначе, сами понятия “мужественность” и “женственность”
получили категориальный статус и рассматривались в качестве
прототипов для описания реальных мужчин и женщин. После появления
работ Лакоффа и Джонсона, разработавших вопрос о человеческом теле
как базисе мышления и воображения - “опыт в значительной мере
структурируется еще до любой концептуализации и вне зависимости от
нее” (Лакофф, 1996, с. 169), - обоснованным представляется вывод о том,
что влияние философской оппозиции “мужественность/женственность”
на реальный половой диморфизм не односторонне, а взаимно
обусловлено, о чем свидетельствует уже сама номинация
“мужественность” и “женственность”, базирующаяся на телесной
метафоре и возводимая к наличию двух полов в природе. Поэтому
исследование мужественности и женственности неразрывно связано с
изучением мужского и женского поведения: метафорическая номинация в
силу своей семантической двойственности оказывает влияние на
реальных мужчин и женщин.
Иными словами, в соответствии с идеей Лакана, произошел отрыв
означающего от означаемого. Означающее философского концепта в
силу своей внутренней формы соотносится с людьми разного пола. Это
означает, что указанные противоположные черты и качества
приписываются людям в соответствии с названием их пола и становятся
нормативными. В сознании носителей языка семантическая
двуплановость метафоры ведет к отождествлению качеств,
приписываемых мужественности и женственности, с качествами
реальных мужчин и женщин.
Как видно из сказанного выше, мужественность и
женственность - важные атрибуты общественного сознания. Являясь
универсальными, то есть присутствующими в любой культуре,
концептами, они вместе с тем заключают в себе и определенную
специфику, свойственную данному обществу. В соответствии с идеей
Ю.Д. Апресяна, “специфические коннотации неспецифических концептов
- это источник знания о наивной картине мира, запечатленной в языке,
помогающий открыть “стереотипы” языкового и более широкого
культурного сознания” ”( Апресян, 1995, с.350). Разделяя имеющие
долгую историю идеи Гумбольдта, неогумбольдтианства, американской
этнолингвистики и связанные с ними более современные разработки
проблемы в трудах А. Вежбицкой, Ю.Д. Апресяна, Д.О. Добровольского,
мы считаем, что “каждый естественный язык отражает определенный
способ восприятия и организации (=концептуализации) мира.
Выражаемые в нем значения складываются в некую единую систему
взглядов, своего рода коллективную философию, которая навязывается в
качестве обязательной всем носителям языка”(Апресян, 1995, с.350).
Следовательно, мужественность и женственность как культурные
концепты общественного сознания есть составная часть концептуальной
системы личности. Они входят в состав моделей сознания - С-моделей (по
О.Л, Каменской) - и манифестируются в языке: “...естественный язык
является тем инструментом, который дает возможность строить
достаточно условные, но тем не менее адекватные модели фрагментов
концептуальной системы индивидуума - С-моделей. Таким образом, С-
модели в индивидуальном сознании моделируют мир, а с помощью языка
в процессе речи строится их материальная модель - устный или
письменный текст” (Каменская, 1990, с.36). Важно учитывать, что
гендерные стереотипы, отражаемые языком, с одной стороны, культурно
обусловлены, а с другой - осознаются индивидом в соответствии с его
личным опытом, то есть С-модели коллективного сознания
модифицируются в сознании отдельного человека.
В языке фиксируется гендерная стереотипизация, свойственная
коллективному, “наивному” сознанию. В коммуникации с помощью
имеющегося в данном языке набора гендерных стереотипов
актуализируется отрефлексированный индивидуумом опыт. Средства
языка используются как “инструмент, позволяющий индивидууму
строить во внешнем мире знаковые модели, более или менее адекватно
объективирующие фрагменты его концептуальной системы” (Каменская,
1990, с. 34).
Наивная картина мира, отраженная в языке не примитивна. Она
имеет глубокую продиктованную жизненным опытом многих поколений
логику, куда входит и наблюдение за типами людей, именуемыми
мужчинами и женщинами, приписывание им определенных качеств и
одновременно их оценку.
Исследование женственности и мужественности должно, таким
образом, включать описание стереотипов, связанных с ними, и средства
манифестации этих стереотипов в языке. В следующем разделе
рассматривается понятие гендерного стереотипа.
3. Гендерные стереотипы
Термин стереотип также трактуется неоднозначно. У. Квастхофф
разграничивает стереотипы и эмотивные элементы значения слова. Для
стереотипа значима предикативность. Отсюда следует, что автор считает
стереотипы языковыми сущностями, имеющими пропозициональное
содержание, следовательно, для анализа таких языковых феноменов
“наиболее приемлемым методом является редукция до уровня логических
структур”(Quasthoff, 1973, S.236), то есть протокольных предложений.
В свете новых исследований представляется более обоснованным
говорить о том, что стереотипы - это особые формы хранения знаний и
оценок, то есть концепты ориентирующего поведения (по Матуране,
1996). КСКТ интерпретирует стереотипы как форму обработки
информации и состояния знаний (с.177), относя к общим свойствам
стереотипов:
1. Признаки и атрибуты, содержащиеся в стереотипах,
используются говорящими для оценки отнесенности предметов к тому
или иному классу на основе семейного сходства.
2. Стереотипы имеют когнитивную функцию, состоящую в
генерализации при упорядочивании информации; аффективную функцию
(противопоставление “своего” и “чужого”; социальную функцию
(разграничение “внутригруппового” и “внегруппового”, что ведет к
социальной категоризации и образованию структур, на которые люди
ориентируются в обыденной жизни.
Часто под стереотипами понимают “устойчивые, регулярно
повторяющиеся формы поведения”(Байбурин, 1985, с.3), видя в
стереотипизации опыта ядро механизма традиции и этническое
своеобразие культуры. Признавая знаковый характер стереотипов (что
позволяет рассматривать их в качестве семиотических объектов и
применять для их анализа методы, разработанные в семиотике), следует
все же добавить, что стереотипы не обязательно должны быть
вербализованы. (См., например, Щепанская, 1991). Мы представляем
точку зрения, которой соответствует неязыковой характер стереотипов.
Ментальные стереотипы могут фиксироваться языком или иным
семиотическим кодом (кинесикой, зрительными образами и т.п.). Мы
разделяем, кроме того, мнение о двуплановости стереотипов,
коренящуюся как в “сфере обыденного сознания, так и в эмпирически
наблюдаемом пласте традиционно бытовой культуры”(Байбурин, 1985,
с.5). Стереотипы - это социальные феномены. Они обусловлены
социокультурными механизмами. Стандарты поведения соотносятся с
реальной стратификацией общества. Это означает, что каждая из
социальных страт имеет свои стереотипы поведения. Таким образом
правомерно рассматривать гендерные стереотипы с дух позиций: в
мужском и в женском самосознании, с одной стороны, и в коллективном
общественном сознании, с другой. Безусловно, в реальности эти две
стороны прочно сплавлены и разъединяются лишь в целях построения
научной модели описания. Коме того, важное значение имеет тот факт,
что разные фрагменты социального поведения имеют неодинаковую
общественную значимость. Отсюда - разница между типизированным и
свободным поведением, в том числе и вербальным. “Чем более значимы
сферы поведения, тем более они регламентированы, тем сильнее контроль
за соблюдением стандартов”(Там же, с. 8). Для целей данного
исследования существенна в первую очередь регламентированность.
Из всего многообразия стереотипов нас интересуют стереотипы
гендерные. Постмодернистская философия вызвала к жизни новые
направления исследований во всех гуманитарных науках: школу анналов
в истории, персонологию в психологии и лингвистике, грамматологию в
литературоведении, исследование дискурсивных практик в социологии и
т.д. Они объединены интересом к единичному, особенному,
индивидуальному. Не составляет исключения и лингвистика, все больше
сосредоточивающаяся на личностных особенностях как компетенции, так
и перформации, а также на их взаимодействии и функционировании в
живой системе - человеке. Отсюда - повышенное внимание к
экзистенциальным характеристикам личности, в число которых входит и
пол.
Как показано выше, пол не является только лишь биологической
характеристикой личности. Он институционализован и ритуализован.
Поэтому правомерно изучение гендерных стереотипов поведения и их
отражения в языке. Каждому из полов в данной культуре приписывается
ряд обязательных норм и оценок, регламентирующих гендерное
поведение.. С другой стороны, имеет место так называемая
множественность пола, обусловленная разными условиями жизни,
принадлежностью к социальной группе, уровнем образования,
этническими особенностями и т.п. Все это позволяет говорить о двух
нормах поведения - вариативном и регламентированном.
Концепты фемининности и маскулинности присутствуют в каждой
культуре, им отводится существенное пространство в обрядах, фольклоре,
мифологическом сознании, “наивной картине мира”. Вместе с тем,
стереотипизация и аксиологическая шкала гендера не одинаковы в разных
культурах. Так же различаются социальные роли мужчин и женщин. Они,
как правило, регламентированы; такая регламентация
стереотипизируется, а затем функционирует в коллективном сознании по
схеме “правильное/неправильное”. Обоснованной в связи с этим можно
считать точку зрения на стереотипное поведение как на сущность
двойственной природы: первый тип - одним и тем же действиям в
зависимости от пола придается различное содержание в разных
культурах; второй тип - когда одно и то же содержание находит
различное выражение в поступках.
В научной литературе принято обращать внимание еще на один
важный аспект изучения стереотипов: “следует различать стереотипы
(модели) поведения и само поведение, то есть конкретные действия,
являющиеся объективацией стереотипа. В этом случае стереотип
выполняет роль программы поведения, реализующейся в поведенческом
тексте (в семиотическом понимании этого термина)” (Байбурин, 1985,
с.14).
Гендерные стереотипы являются частным случаем стереотипа и
обнаруживают все его свойства. Под гендерными стереотипами (ГС) мы
понимаем культурно и социально обусловленные мнения и
пресуппозиции о качествах, атрибутах и нормах поведения
представителей обоих полов и их отражение в языке. Гендерная
стереотипизация фиксируется в языке на всех его уровнях и тесно связана
также с формами выражения оценки.
Исходя из сказанного, можно заключить:
1. ГС могут быть “исчислены” посредством указанных выше
методик.
2. В языке фиксируются весь инвентарь ГС, однако частота
употребления их в речи неодинакова. Анализ коммуникации делает
возможным определение наиболее частотных стереотипов. Согласно идее
Б. Коннелла (Connell, 1993), многообразие ГС позволяет манипулировать
ими. Особенно это касается систем коммуникации, направленных на
коллективного адресата, в первую очередь - средств массовой
информации.
3. Анализ текстов, обращенных к коллективному адресату и
текстов, продуцируемых в канонической речевой ситуации, позволяет
выяснить, какие ГС встречаются наиболее часто на данном историческом
отрезке и как меняется их динамика в диахронии.
4. ГС связаны с языковым выражением фемининности и
маскулинности, но не обязательно идентичны им. Являясь ментальными
образованиями, ГС реализуются не только в виде вербальных единиц.
Они включают также и невербальные компоненты, а также связаны, как
считают некоторые исследователи, с подсознанием. Мы рассматриваем
только вербальные аспекты ГС.
5. Выражение фемининности и маскулинности на разных уровнях
языка (от морфологического до текстового) оказывает неодинаковое
воздействие на концептуализацию гендера в сознании носителей языка.
Наиболее действенным является, на наш взгляд, текстовый уровень.
6. Характерологические особенности языка имеют значение для
изучения специфики и функционирования в них ГС, так как сами
соотносимы с понятием женственности и мужественности в их
метафорическом значении, как будет показано ниже.
4. Характерологические особенности языка в аспекте гендерной
метафоры: “мужественные” и “женственные” языки

С лингвистической точки зрения заслуживает внимания еще один


аспект - характерологические признаки языков в связи с категориями
“мужественность” и “женственность”.
Приписывание народам мужских и женских качеств свойственно
многим философам от Ницше до Бердяева. Как правило, Россия (и
славяне вообще) интерпретировались в терминах женственности, а
Германия (и Запад) соотносились с понятиями мужественности (Ср.:
Рябов, 1996; Кирилина, 1998в). Об этом говорит само название работы
Бердяева “О вечно-бабьем в русской душе”. Таким образом национальный
характер народов соотносился с женственностью или мужественностью
(напомним, что это понятия метафорические). Как уже говорилось,
Россия в большинстве случаев сравнивается с женственностью, то есть с
тем комплексом признаков, который в метафизическом смысле
приписывается женственности. Если это так, то русский язык по своим
характерологическим признакам должен обнаруживать атрибутируемые
женственности черты. К таким чертам относятся (в противоположность
мужественности): эмоциональность (а не рациональность), отсутствие
активности, страдательность (а не действенность) и т.д.
В работе А. Вежбицкой, посвященной анализу
характерологических особенностей русского языка, отмечены следующие
его черты:
1) “эмоциональность - ярко выраженный акцент на чувствах и на их
свободном изъявлении, высокий эмоциональный накал русской
речи, богатство языковых средств для выражения эмоций и
эмоциональных оттенков;
2) “иррациональность” (или “нерациональность”) - в
противоположность так называемому научному мнению,..
подчеркивание ограниченности логического мышления,
человеческого знания и понимания, непостижимости и
непредсказуемости жизни;
3) неагентивность - ощущение того, что людям неподвластна их
собственная жизнь, что их способность контролировать
жизненные события ограничена; склонность русского человека к
фатализму, смирению и покорности; недостаточная
выделенность индивида как автономного агента, как лица,
стремящегося к своей цели и пытающегося достичь ее; как
контролера событий;
4) любовь к морали - абсолютизация моральных измерений
человеческой жизни, акцент на борьбе добра и зла (и в других и
в себе), любовь к крайним и категоричным моральным
суждениям” (Вежбицкая, 1996, с.33-34).
Хотя все западноевропейские языки имеют широкий набор средств
для выражения эмоций, но даже при сравнении с ними “русский...
выступает как язык, уделяющий эмоциям гораздо большее внимание и
имеющий значительно более богатый репертуар лексических и
грамматических выражений для их разграничения” (Там же, с.44).
При этом проводится разграничение двух видов средств языкового
выражения: люди в языке могут выступать как “деятели” и как
“претерпеватели”. На взгляд А. Вежбицкой, “пассивно-
экспериенциальный способ в русском языке имеет более широкую сферу
распространения по сравнению с другими славянскими языками, еще
более, нежели в немецком и французском, и значительно более широкую,
чем в английском”( Там же). Это связано с широким распространением в
русском языке безличных конструкций и наречных оборотов “категории
состояния”: Ему было весело, жарко, грустно. Мне думается.
Существенную роль играет экспрессивная деривация. Именно в
русском языке имеется без преувеличения огромное количество
морфологических средств, в частности, суффиксов, для выражения
тончайших нюансов эмоциональности. Это касается как личных имен, так
и имен нарицательных и прилагательных.
В русском языке обнаружено 12 синтаксических конструкций со
значением отсутствия контроля за событиями: Ни проехать ни пройти;
Нам его не догнать; Сейчас бы чайку горячего (Вежбицкая, 1996, с.60 и
след). Знаменательно в этой связи выражение контролируемого и
неконтролируемого ментального акта. Языковые средства выражения
такого процесса включают (1) номинативную и (2) дативную модель:
(1) Я хочу
(2) Мне хочется
Высказывания типа (1) выражают волевые установки говорящего.
Высказывания типа (2) отражают спонтанное возникновения желания, не
связанное с волей говорящего. Тип (2) весьма распространен в русском
языке: “...русская грамматика изобилует конструкциями, в которых
действительный мир предстает как противоположный человеческим
желаниям и волевым устремлениям или как, по крайней мере,
независимый от них. В английском языке таких единиц крайне мало, если
вообще есть. Зато в английской грамматике имеется большое число
конструкций, где каузация позитивно связана с человеческой волей.”( Там
же, с.70-71).
Иррациональность проявляется в некоторых синтаксических
конструкциях, типичных и очень продуктивных для русского языка. Как
уже говорилось, синтаксис может отражать два подхода к видению мира -
каузальный и феноменологический. В первом случае действительность
объясняется в терминах причин и следствий. Во втором просто
отмечается наличие тех или иных явлений, для него характерно частое
употребление безличных конструкций.
Для названных безличных конструкций предлагается следующее
толкование:
“Его убило молнией
что-то случилось в том месте в то время
не потому, что кто-то хотел этого
(была вспышка молнии)
нельзя было сказать почему
поэтому он был убит (умер)” (Там же, с.75)
В указанной работе показано также тяготение к категорическим
моральным суждениям, как положительным, так и отрицательным.
Следует также добавить, что к числу главных концептов русского
языка и культуры Вежбицкая относит понятия душа, тоска и судьба (Там
же , с.33).
Впечатляет сопоставление результатов исследования А.Вежбицкой
с данными Д. Конуэй (1997), полученными при анализе автобиографий
восьми выдающихся женщин Америки, где было установлено, что все
восемь авторов для описания происходивших с ними событий (в которых
решающую роль сыграли их воля и целеустремленность) прибегали в
основном к безличным, пассивным синтаксическим конструкциям.
Синтаксические особенности исследованных Конуэй текстов создавали
впечатление, что все происходило помимо воли авторов, благодаря
случаю, счастливому стечению обстоятельств. Эта черта, отличает, по
мнению Конуэй, женские тексты, а в мужских текстах четко проявляется
иная тенденция - описание авторами своих действий в соответствии с
героической моделью Одиссея: автор преодолевает трудности, борется с
обстоятельствами, отражает удары судьбы и обретает успех, благодаря
собственной активности.
Подтверждением этой идеи могут служить и результаты
психолингвистических экспериментов. Такие исследования в последнее
время используются для обнаружения специфики языкового сознания
носителей того или иного языка. Так, сопоставительной анализ
ассоциативной картины мира русских и англичан, проведенный В.Н.
Уфимцевой (1996), показал, что для русских на первом месте по частоте
стоит понятие “человек”, на втором - “дом”. В первую десятку наиболее
частотных реакций входят оценочные понятия “хорошо” и “плохо” и
слово “друг”. Названия людей в соответствии с их полом не входят в
первую десятку. “Мужчина” находится на 32-м месте, “женщина” - на 39-
м. Слово “я” занимает 36-е место. В целом список из наиболее частотных
слов выглядит следующим образом: человек, дом, нет, хорошо, жизнь,
плохо, большой, друг, деньги, дурак (Там же, с.142). Иная картина
складывается в английском языковом сознании: первое место занимает
me, затем следует man, good, sex, no, money, yes, nothing, work, food. Н.В.
Уфимцева трактует слово man в общечеловеческом значении. Нам же
представляется, что в свете результатов гендерных исследований на
материале английского языка (Lakoff, 1973, Nilsen,1996 и многие другие)
это слово не утрачивает отнесенности в первую очередь к мужской части
человечества.
По данным Н.В. Уфимцевой, понятия “муж” и “отец” как
социальные ипостаси русского мужчины “весьма слабо представлены в
обыденном сознании современных русских, а реакция глава семьи вообще
встретилась только один раз” (Уфимцева, 1996, с. 152-153). Далее было
установлено, что ум также не является для русского мужчины
облигаторным атрибутом, зато актуально слово “дурак”. Слово “умная”
чаще ассоциируется с женщиной, как и слово “красота”. Очень важным
результатом рассматриваемого исследования стал вывод о том, что
“наиболее распространенная социальная роль женщины, закрепленная в
обыденном сознании, - это мать.”(Там же, с. 153-154).
Проведенное нами исследование на материале русских пословиц и
поговорок, полученных методом сплошной выборки из словаря В. Даля,
подтверждает этот факт: “...противопоставления мать - мужчина или хотя
бы мать - отец отсутствуют. Не выявлено также ни одной пословицы, где
у матери просматривались бы стереотипные женские черты: сварливость,
отсутствие интеллекта, болтливость, “неправильность” в целом
(принадлежность к “левому”, то есть отклоняющемуся от нормы)”
(Кирилина, 1997б, с.25). Добавим к этому часто цитируемое наблюдение
Н. Бердяева о том, что в России основной категорией является именно
материнство, а также тот факт, что России покровительствует
Богоматерь.
5. Выводы
1. Возникновение номинаций “мужественность” и “женственность”
не случайно с точки зрения механизмов концептуализации
действительности в человеческом сознании. Понятия “мужественность” и
“женственность” метафоричны и в силу своей семантической
двуплановости воздействуют на сознание носителей языка, заставляя их
связывать абстрактные категории “женственность” и “мужественность” с
мужчинами и женщинами. Процесс категоризации в человеческом
сознании идет от конкретного к абстрактному, поэтому сама номинация
метафизических понятий “мужественность” и “женственность” была
мотивирована конкретным человеческим опытом - наличием двух типов
людей с разными функциями. Внутренняя форма метафизических
категорий “женственность” и “мужественность” отсылает к людям
разного пола и заставляет приписывать им качества, свойственные этим
категориям, но необязательно свойственные реальным мужчинам и
женщинам, что способствует формированию гендерных стереотипов и
социальных ожиданий по отношению к мужчинам и женщинам.
2. Характерологические особенности языков могут
интерпретироваться в терминах метафизической оппозиции
“женственность/ мужественность”. При этом следует учитывать
метафорический характер этих наименований. Особенности русского
языка соотносимы с понятием женственности.
3. Выявление зависимости выраженных черт “женственности”
языка и отражения в нем стереотипного представления женщин и мужчин
является темой отдельного исследования. Отметим лишь следующее: в
западной лингвистике принято считать, что любой естественный язык
несет следы патриархата и “игнорирует” женщин и женскую
деятельность. Наши данные позволяют предположить, что - хотя
андроцентричность, безусловно, присуща всем языкам - степень
андроцентричности разных языков неодинакова. Имеет смысл поэтому
исследовать отражение образа женщины в языке, сосредоточив внимание
не только на гендерных асимметриях, но и на том, как именно
представлены женщины в разных языках.
4. Мужественность и женственность - культурные концепты,
исследование которых должно проводиться в нескольких культурных
кодах, в том числе и в языке, что включает анализ и описание как всего
потенциального инвентаря ГС в системе языка, так и актуализацию
определенных ГС в коммуникации в зависимости от исторического
периода и в значительной степени от социального заказа.
5. Гендерные стереотипы могут и должны исследоваться в
сопоставительном плане, что позволит обнаружить как универсальные
черты, свойственные ГС во всех или многих культурах, так и определить
их культурную специфику.
В следующей главе на примере нескольких фрагментов будет
показано, как фиксируются ГС в русском языке, в чем состоит специфика
манифестации фемининности и маскулинности и как это соотносится в
другими языками. Разумеется, наш анализ не носит исчерпывающего
характера и может быть на любом из рассматриваемых в работе объектов
продолжен, детализирован и расширен. Мы видим свою цель в том, чтобы
доказать, что ряд выдвинутых нами предположений подтверждается хотя
бы на одном уровне языка. Если это будет доказано, значит, наши
построения обладают объяснительной силой и могут быть
верифицированы на материале других уровней языка.
Глава четвертая
Гендерные стереотипы по данным языка
1. Предварительные замечания
В предыдущих главах мы рассмотрели две тесно связанные группы вопросов:
1) способы изучения фактора “пол” лингвистическими средствами;
2) проблемы научной обоснованности описания культурных концептов
женственность и мужественность.
В этой главе мы попытаемся на одном фрагменте системы языка применить
методики исследования, разработанные в теоретической части. Будут рассмотрены
гендерные аспекты русской и немецкой фразеологии. Фразеологический материал
получен путем словарных выборок.
Как показано в предыдущих главах, изучаться могут все три слоя культурного
концепта. Для этого исследуются внутренняя форма языкового знака, “телесная
метафора”, развитие ГС в диахронии, сочетаемостные характеристики, коннотации, то
есть все, что относится к стереотипному отражению гендера в языке как одном из
культурных кодов.
Чтобы повысить доказательность выводов, полученных путем анализа
системного (словарного) материала, мы соотносим их с данными, полученными
иными способами - путем психолингвистического эксперимента. С другой стороны, к
рассмотрению привлекаются данные других культурных кодов - фольклора, сказок и
т.д. При значимом совпадении результатов можно считать их валидными. Для того
чтобы определить культурную специфику концептов женственность и
мужественность, необходимо, помимо ассоциативных экспериментов и анализа
системных словарей (по Ю.Н. Караулову), сопоставление полученных данных с
результатами анализа ГС в других языках.
Для получения информации о динамике ГС во времени следует затем
рассмотреть по меньшей мере два (а желательно и больше) хронологических среза.
После проведения всех названных исследований можно говорить о
комплексном, научно обоснованном и поддающемся верификации инвентаре ГС в том
или ином языке, что в свою очередь позволяет дать полное и непротиворечивое
описание культурных концептов мужественность и женственность.
Выше мы отмечали, что изучению в аспекте гендера поддаются практически
все феномены языка. Поэтому задача исчерпывающей инвентаризации гендерно
релевантных выразительных средств языка в рамках одного исследования нереальна.
Стремление в одной монографии охватить все проявления гендера ведет к
фрагментарности, работе с недостаточно крупными массивами данных и в конечном
счете - к дискуссионным выводам. Более разумным представляется провести
необходимые исследования и сопоставления на примере одного или нескольких
фрагментов языковой системы, а затем переходить к анализу коммуникации, то есть
языка в его функционировании, что станет завершающим этапом исследования
инвентаря ГС. Разумеется, эта программа рассчитана на участие большого количества
исследователей и может быть реализована постепенно. Свою работу мы считаем одним
из шагов в этом направлении.
Мы ставим перед собой задачу на примере одной области лексикона -
фразеологии - провести методологически обоснованное исследование ГС, затем
сопоставить его результаты с данными ассоциативных экспериментов, установить
наличие выявленных закономерностей в других культурных кодах (фольклоре,
сказках), а также соотнести полученные результаты с данными иноязычного языкового
материала. Таким образом, мы решаем две задачи: апробируем научно обоснованную
методику исследования, а также получаем данные о культурных концептах
мужественность и женственность и входящих в их состав гендерных стереотипах.
2. Отражение гендерных стереотипов во фразеологии русского языка

Ю.Д. Апресяном предложена схема описания наивной картины человека,


отраженная в языке: “Человек мыслится в русской языковой картине мира... прежде
всего как динамичное, деятельное существо. Он выполняет три различных типа
действий - физические, интеллектуальные и речевые. С другой стороны, ему
свойственны определенные состояния - восприятие, желания, знания, мнения, эмоции
и т.п. наконец, он определенным образом реагирует на внешние или внутренние
воздействия” (Апресян, 1995, т.2, с.352). По Апресяну, основные системы человека
могут быть сведены в следующую схему (там же, с.355-356):
1) физическое восприятие (зрение, слух и т.д.);
2) физиологические состояния (голод, жажда и т.д.);
3) физиологические реакции на внешние или внутренние воздействия
(бледность, холод, жар и т.д.);
4) физические действия и деятельность (работать, идти, рисовать и.т.д.);
5) желания (хотеть, стремиться. предпочитать и т.д.);
6) мышление, интеллектуальная деятельность в целом (воображать, оценивать,
представлять, помнить, догадываться и т.д.)
7) эмоции (бояться, радоваться, любить и т.д.);
8) речь (говорить, советовать, жаловаться, хвалить, ругать и т.д.).
На наш взгляд, эта схема применима также к анализу женственности и
мужественности и дает возможность проследить, какие из приведенных выше “узлов”
схемы в большей степени связаны с мужественностью, а какие - с женственностью.
Рассмотрим теперь фразеологический материал с позиции схемы Ю.Д.
Апресяна.
2.1. Анализ Фразеологического словаря русского языка
Базой анализа стал Фразеологический словарь русского языка под редакцией
А.И. Молоткова (1986), содержащий более 4 000 словарных статей. Некоторые из
анализируемых единиц остались за его рамками. Для полноты описания (хотя мы,
разумеется, не претендуем на исчерпывающую полноту) привлекался также раздел
монографии В.Н. Телии (1996), посвященный отражению культурного концепта
женщина в русской фразеологии. Рассматривается внутренняя форма
фразеологических единиц (ФЕ), то есть их образная мотивация, на важность
исследования которой указывают многие авторы (Телия, 1996; Степанов, 1997;
Баранов, Добровольский, 1998).
Проанализированный материал показал следующее:
1) большая часть фразеологизмов не различается по полу, она отражает не
номинацию лиц, а номинацию действий (попасть под руку). Значительная их часть
основана на телесной метафоре (по Лакоффу) - встать с левой ноги, попасть под руку,
сложить голову и т.п. То есть их внутренняя форма приложима ко всем лицам
независимо от пола. Все люди могут петь дифирамбы, чесать язык, не выйти рылом,
что показывают и контекстные примеры, содержащиеся в словаре;
2) часть фразеологизмов относится только к мужчинам: шут гороховый,
рыцарь без страха и упрека, разбойник с большой дороги, мышиный жеребчик.
К этой же группе относятся единицы, относящиеся к референтам-мужчинам
или женщинам, но имеющие конкретные прообразы : мафусаиловы года, каинова
печать - в данном случае библейские или литературные и исторические : Демьянова
уха, Мамай прошел, Маланьина свадьба
3) Единицы, имеющие только женских референтов в силу внутренней формы,
отсылающей к особенностям жизни женщин: отдать руку и сердце, подруга жизни,
талия в рюмочку. К этой же группе относятся фразеологизмы разрешиться от
бремени, на сносях, которые тем не менее могут быть применимы и к мужчинам : Ты
защитился? - Нет, но уже на сносях
4) Группа, которая по внутренней форме может быть соотнесена с мужской
деятельностью, но не исключает и женского референта: бряцать оружием, бросить
перчатку, с открытым забралом. Характерен пример из словаря (с.188): “И это я
знала перед свадьбой, я знала, что с ним я буду вольный казак” - Тургенев, Вешние
воды
5) группа, где есть парные соответствия: соломенная вдова - соломенный
вдовец, в костюме Адама - в костюме Евы или В костюме Адама и Евы.
6) группа, где внутренняя форма отсылает к женскому референту, но само
выражение применимо ко всем лицам: базарная баба, кисейная барышня, бабушкины
сказки, но: христова невеста
В последней группе можно наблюдать в основном отрицательно
коннотированные именования женщин, что позволяет говорить о гендерных
асимметриях. Однако такие выражения, как чертова/старая перечница по отношению
к женщине соотносимы с мужским выражением старый пердун (отсутствующем в
словаре, но всем хорошо известном). Вообще вопрос о преимущественно
отрицательной коннотации в номинациях с женскими референтами представляется
несколько спорным. Одиночные примеры в этом отношении не показательны. Следует
рассматривать большие массивы данных, причем рассматривать не изолированно, а в
сопоставлении с мужскими номинациями. В материале исследованного нами словаря
значительной асимметрии не обнаружено. Наряду с выражениями чертова перечница,
синий чулок, кисейная барышня, старая дева, трепать юбки, базарная баба
присутствуют также подруга/спутница жизни и ряд нейтральных выражений.
Мужские именования также содержат как положительно, так и отрицательно
коннотированные единицы: разбойник с большой дороги, пень березовый, Иван,
родства не помнящий, олух царя небесного, шут гороховый, жеребячья порода (попы)
- сильный пол, малый не промах мастер золотые руки.
Количество отрицательно коннотированных единиц выше и в мужской и в
женской группе. Этот факт следует соотносить не с полом референта, а с общей
закономерностью фразеологии: отрицательно коннотированных единиц в целом
больше по всему фразеологическому полю. Во фразеологической оппозиции
“положительное”/”отрицательное” маркирован последний член оппозиции, то есть
наличие чего-либо положительного рассматривается как норма и потому упоминается
значительно реже.
Кроме того, как уже говорилось, целый ряд единиц одинаково применим как к
мужчинам, так и к женщинам: дубина стоеросовая, шишка на ровном месте, родная
кровь.
К признакам андроцентричности можно отнести употребление отрицательно
коннотированных единиц с женской внутренней формой для называния мужчин:
базарная баба - и положительно коннотированных единиц с мужской внутренней
формой: свой парень - по отношению к женщинам. Однако таких употреблений
немного.
В группе 4) гендерная асимметрия проявляется в метафоризации типично
мужской деятельности: бряцать оружием, держать порох сухим.
Добавим, что В.Н. Телия (1996) определяет ряд базовых метафор для концепта
“женщина” в русской культуре:
• мужественная женщина, так как “для русского обыденного сознания
нехарактерно восприятие женщины как “слабого пола” и противопоставления ее
“сильному полу” (с. 263);
• скандальное существо: базарная баба
• андроцентричная “гастрономическая” метафора: сдобная, аппетитная
женщина;
• осуждение слишком вольного поведения женщины: ходить по рукам,
вешаться на шею, трепать юбки. В.Н. Телия считает фразеологизм вешаться на шею
исключительно женским. Иная точка зрения представлена в ФРС, где наличествует
пример употребления по отношению к референту-мужчине.
• малая ценность женского ума и женского творчества: женская
литература, дамский роман;
Наряду с этим В.Н. Телия отмечает и положительные черты, относящиеся к
“таким ипостасям женщины, как невеста, “Верная подруга и добродетельная мать”
(с.268).
В целом же мы придерживаемся мнения, что рассматриваемый
фразеологический словарь представляет весьма скудный материал, что связано с:
1) наличием в нем в основном номинации не лиц, а действий, свойственных
всем людям и часто основанных на “телесной метафоре”;
2) преобладанием во фразеологии негативной оценочности, связанной не с
гендерным фактором, а с особенностью человеческой концептуализации
действительности, когда “хорошее” является нормой и не всегда фиксируется в языке,
а “плохое” маркировано и отражается в языке чаще как признак отклонения от
идеального “хорошего”. Поэтому, выражаясь в известной мере условно, можно
сделать вывод, что противопоставляются не “плохие женщины” “хорошим мужчинам”,
а “плохое” “хорошему” в рамках общечеловеческого (Ср. Телия, 1996; Арутюнова,
1987).
Материал словаря не показал значительной гендерной асимметрии. Сопоставив
его со схемой описания Ю.Д. Апресяна, мы обнаружили, что физиологические
реакции и состояния почти не представлены. Большая часть гендерно релевантных ФЕ
репрезентирует оценки нравственных качеств и поведенческих норм, а также
эмоциональную оценку, отчасти также деятельность. Примечательно, что
ассоциативный эксперимент (см. ниже, а также Кирилина, 1999б) дал аналогичную
картину.
2.2. Паремии
Паремиология избрана в качестве предмета исследования не случайно - она
находится на пересечении фразеологии и фольклора, что делает изучение пословиц и
поговорок весьма значимым с позиции современного лингвокультурологического
подхода. Паремиологический фонд русского языка - важный источник интерпретации,
так как большинство пословиц - это “прескрипции-стереотипы народного
самосознания, дающие достаточно широкий простор для выбора с целью
самоидентификации” (Телия, 1996, с. 240). Паремиология показательна с точки зрения
культурных стереотипов, зафиксированных в языке. Наличие разных возможностей
для самоидентификации неоспоримо, однако анализ большого количества единиц
позволяет все же сделать вывод о доминирующих тенденциях и оценках. Для
выявления таких тенденций нами проведена сплошная выборка из Словаря живого
великорусского языка В. Даля (репринтное издание 1978 г.). Словарь содержит около
30 тысяч пословиц и поговорок. Этот достаточно большой массив позволяет сделать
обоснованные заключения.
Выбор словаря также не случаен, так как этот лексикографический труд -
зеркало русских культурных стереотипов. При этом для целей работы не существенно,
насколько частотной является та или иная пословица или поговорка, поскольку в
центре внимания находится кумулятивная функция языка, благодаря которой
возможно наблюдение исторически сложившихся ГС. Словарь В. Даля вышел в 1863
-1866 гг., а содержащийся в нем материал еще старше и отражает в основном
крестьянский взгляд на мир. Крестьянство было, однако, наиболее многочисленной
социальной группой России, что делает изучение словаря обоснованным. Поскольку В.
Даль содержит хронологически удаленный срез языка, ниже будут очерчены также
некоторые современные тенденции развития ГС.
Принципы отбора и классификации материала: 1) рассматривались единицы,
имеющие гендерную специфику, то есть касающиеся социальных аспектов
взаимодействия мужчин и женщин. Пословицы типа С сильным не борись, с богатым
не судись не входят в область исследования, хотя можно рассматривать их как
выражение андроцентричности в том смысле, что суждения общечеловеческого
характера, где пол не имеет значения, все же фигурируют преимущественно мужчины;
2) в рамках рассматриваемого материала классификация затруднена семантической
многогранностью пословиц и поговорок. Так, пословицу Красота приглядится, а щи
не прихлебаются можно отнести по меньшей мере к двум подгруппам - “Внешность” и
“Хозяйственность”. С проблемой неоднозначной классификации приходилось
сталкиваться в большом количестве случаев. Поэтому конкретная семантическая
область может быть очерчена достаточно четко лишь на высоком уровне обобщения:
женское видение мира - мужское видение мира. В рамках каждой из этих областей
просматриваются разные семантические группы, однако они не могут считаться
определенными окончательно.
В качестве одной из возможных мы предлагаем следующую схему,
рассматривая паремии также с позиции их внутренней формы. Из общего количества
около 2 000 единиц можно назвать гендерно значимыми; большая их часть относится к
женщинам: бабе, жене, девушке, невесте, свекрови, теще, матери и т.д. Вместе с тем
значительная часть пословиц и поговорок словаря никак не отражает гендерных
аспектов, относясь ко всем людям независимо от их пола, например Выше головы не
прыгнешь. Таким образом, гендерный фактор не занимает лидирующего положения в
общем массиве русских пословиц и поговорок. При анализе гендерно обусловленных
единиц установлено:
Помимо этого, в общем массиве материала исследования ярко выражены два
явления: андроцентричность, то есть отражение мужской перспективы и отражение
женского мировидения.
По принадлежности к семантическим областям можно выделить следующие
группы:
Супружество - 683 ед. (внутри этой группы можно выделить также ряд более
мелких подгрупп: быт, хозяйственная деятельность, взаимозависимость мужа и жены,
главенство мужа, насилие в семье, женитьба - ответственное дело, злые и добрые жены
и т.д.)
Девушка, невеста -285
Материнство - 117 (интроспективный взгляд и взгляд “извне”)
Качества женской личности - 297 (характер, ум, внешность, хозяйственность)
Социальные роли - 175 (мать, жена, невеста, теща, бабка (повитуха), сваха,
вдова и т.д.)
Гендерно окрашенные, но не относящиеся непосредственно к взаимодействию
полов ФЕ: Кто любит попа, кто попадью, а кто попову дочку - 52
“Экзистенциальные” противопоставления мужчин и женщин (то есть не
связанные с социальными ролями, а относящиеся непосредственно к полу) - 10
Интроспективная женская картина мира - 242
Ряд более мелких групп (см. Кирилина, 1997б; Kirilina, 1998б).
Во всех группах, кроме последней и частично группы, относящейся к
материнству, доминирует андроцентричный взгляд, то есть отражение мужской
перспективы. Рассмотрим теперь названные группы.
2.2.1. Андроцентричность (мужская кртина мира)
Мужчина как адресант или адресат доминирует количественно: в пословицах и
поговорках отражена преимущественно мужская картина мира и мужская власть в нем.
Первую дочь по семье бери, вторую - по сестре.
Жена не стекло (можно побить)
Величина мужского пространства-реальности значительно больше женского.
Женщина выступает главным образом в качестве объекта.
Бог бабу отнимет, так девку даст
выражается неполная принадлежность женщины к категории “человек” (18
единиц).
Курица не птица, баба не человек
В семи бабах половина козьей души
Можно отметить также предписывающий характер высказываний, обращенный
к женщине.
Не хлопочи, когда нет ничего в печи
Кроме того, имеет место оппозиция “мужское - женское” с коннотациями
“правильное - неправильное”(левое).
Муж пашет, а жена пляшет
Не петь курице петухом, не быть бабе мужиком
В этой связи мужчине приписывается ответственность за поведение женщины
в соответствии с моделью: муж совершает поступок n, жена совершает поступок N,
где n и N - некоторые отрицательные действия, причем N интенсивнее n:
Ты от жены на пядень, а уж она от тебя на сажень
Муж за рюмочку, а жена за стаканчик
Однако названная модель имплицирует и правила поведения для мужчины, так
как отрицательные действия жены совершаются под влиянием дурного примера,
подаваемого мужем. Декларируется не только право мужа главенствовать, но и его
ответственность.
В контексте количественно больших групп (“Супружество”) моральные
предписания адресованы не только женщинам. Большое количество единиц
подчеркивает ответственность мужа и важную роль жены в семье. Хотя женщина в
нескольких пословицах предстает как не вполне человек, мы обнаружили аналогичные
высказывания и в адрес мужчин: не женат - не человек; холостой - полчеловека.
Моральные предписания адресованы также не одним только женщинам, но и
мужчинам тоже. Обнаруживается некоторый, говоря условно, кодекс правил для
мужчины, в котором жестко осуждается мужская безнравственность, сексуальная
распущенность: У кого на уме молитва да пост, а у него бабий хвост. Мы считаем,
кроме того, что пословицы этого типа могут быть весьма условно отнесены к
андроцентричным, так как в них не определена мужская или женская перспектива.
Такие пословицы не единичны и отражают, на наш взгляд, общечеловеческую
перспективу без различия пола: На рать сена не косишься, на смерть детей не
нарожаешься. Безусловно, отрицательный образ женщины присутствует в картине
мира, рисуемой русской паремиологией. Но присутствуют в ней и женская, и
общечеловеческая перспективы, что несколько уравновешивает андроцентричность.
Супружество, семья рассматриваются не как изолированная часть общества, а в тесном
взаимодействии с остальными членами рода. Отсюда - широкая представленность
родителей мужа и жены, бабушек и дедушек, кума и кумы, свахи. В целом жизнь
женщины представлена подробно и не ограничивается лишь деятельностью в
домашнем хозяйстве (хотя эта область весьма представительна). Большое количество
паремий тематизирует внедомашние сферы деятельности женщины - разумеется, в
допустимых для того времени пределах: знахарство, акушерство, ворожба, о чем
свидетельствует и второе значение слова “бабка” (повитуха, акушерка), а также
образованный от него глагол “бабить” (оказывать родовспоможение).
Отражена не только зависимость жены от мужа, но и обратное: Мужик без
бабы пуще малых деток сирота. Особенно это касается пожилых супругов:
Рассыпался бы дедушка, кабы его не подпоясывала бабушка; Бабушка неможет, дед
семь лет костей не гложет.
В целом старой женщине и вдове отведено важное место. Вдовство давало
женщинам определенные преимущества, юридические права, если они имели детей. В
языке это отразилось в виде сочетания матерая вдова, а также рядом слов и
словосочетаний, построенных по принципу переноса: заматереть, матерый волк.
На фоне общей картины нам видится не слишком репрезентативной группа
пословиц, где подчеркиваются своего рода экзистенциальные противопоставления
полов, то есть противопоставление именно мужчин и женщин вне связи с их
социальными функциями жен, мужей и.т.д. В этой группе доминирует андроцентризм.
Вместе с тем имеет место небольшая группа пословиц (17), отражающих
семейное насилие (что отмечает также К. Тафель (Tafel, 1997). Иногда оно имеет
форму взаимного рукоприкладства : Я ее палкой, а она меня скалкой, - что помимо
печального факта домашнего насилия свидетельствует еще и о том, что женщина не
рассматривается как слабое существо. Физическая слабость женщины практически не
отражена в исследованных нами паремиях. Напротив, женщины проявляют свою
волю и решительность вопреки попыткам мужчин им этой воли не давать: С ухватом
баба хоть на медведя.
Важную роль играет возраст женщины: значительно число ФЕ,
представляющих молодую девушку, особенно в роли невесты. Здесь имеет место в
некоторых случаях взгляд на женщину как на сексуальный объект. Эта группа паремий
одна из самых многочисленных.
Исследователи фольклора также отмечают высокую частотность лексемы
“девушка”: “...девушка - главный лирический персонаж, и ее наименования являются
высокоупотребительными (например, в частотном словаре курских песен “девушка”
занимает второе место” (Климас, 1997, с.3). Кроме того, автор показывает, что у
лексемы “девушка” и ее вариантов (“девица” и т.д.) самые богатые
изофункциональные связи: сопрягаемые существительные являются “положительно
характеризующими эпитетами, как, впрочем, и у других слов с корневым элементом
дев-” (Там же, с. 7). Сочетаемость этой лексемы с глаголами демонстрирует обрядовые
и символические действия персонажа, характеризующие вольную жизнь до
замужества. Н.И. Моргунова (1997) установила, что на первом месте среди
наименований лиц, встречающихся в лирическом фольклоре, находится лексема
“девушка”.
Таким образом, не отрицая наличия андроцентричности, следует все же
заметить, что имеют место и противоположные тенденции.
2.2.2. Женская картина мира
Наиболее четкая нейтрализующая тенденция - это наличие в русской
паремиологии явственно различимого “женского голоса” (около 15% нашей выборки),
отражающего жизнь и взгляд женщины на мир, условия и возможности ее
социализации. В женской картине мира выделяются следующие семантические
области ( в скобках указано количество единиц):
1. Замужество (91).
2. Родственные отношения (25).
3. Материнство, деторождение и воспитание (31).
4. Любовь и привязанность (35).
5. Типичная деятельность и самоощущение (26).
6. Проявление своей воли (18).
7. Область, названная нами псевдоженским голосом, или имитацией женской
речи, которая по сути также отражает андроцентричность языка и стереотипное
представление женщины как существа нерационального, нелепого, недальновидного и
в общем неполноценного (16 единиц).
Продай, муж, лошадь да корову, купи жене обнову.
В чем в церковь хожу, в том и квашню мешу
В группах 1-6 просматриваются соответствия общим представлениям о
женской речи: отнесенность к эмоциональной сфере, частое употребление
уменьшительных форм (Homberger, 1993; Земская, Китайгородская, Розанова, 1993).
Доминируют фатальность и незащищенность. В количественном отношении
подгруппа “Замужество” превосходит все остальные. Примечательно преобладание в
синтаксисе входящих в эту подгруппу пословиц придаточных уступительных,
выражающих готовность мириться с жизненными неурядицами во имя частичного
благополучия:
Хоть бита, да сыта.
Хоть за лысого, да близко.
Хотя за нищего, да в Татищево.
Высока также частотность противопоставительных союзов, вносящих в
пословицу семантику обманутого ожидания.
Приданое в сундуке, а урод на руке.
Говорю мужу-ворогу: не бей меня в голову, а он кол да кол.
Общая картина замужества часто окрашена в минорные тона: оно
воспринимается как необходимость и приобретение хотя бы минимальной
защищенности, отсутствующей у женщин вне брака:
Когда овдовеешь, тогда-то и мужа помянешь.
С мужем нужа, без мужа и того хуже, а вдовой да сиротой хоть волком вой.
Доминирует образ несвободы, связанности:
Покроют головушку, наложат заботушку.
Невольное замужество не веселье.
Как наденут венец - всему конец.
Резко разграничены две фазы жизни женщины - девичество и замужество.
Замужество воспринимается в большинстве случаев как неизбежная тягость, но и как
необходимая метаморфоза:
После Покрова не будешь такова
Наличие единиц с семантикой метаморфозы и смерти позволяет говорить об
отражении в русской паремиологии архетипа Коры (по Юнгу), согласно которому
свадьба для невесты отождествляется со смертью и последующем воскрешением.
Безусловно, на возникновение пословиц этой группы оказал влияние и коллективный
опыт, согласно которому замужество - это разлука с близкими и тяжелый домашний
труд. Вместе с тем на следы мифологического мышления и пересечение в
коллективном сознании семантических полей “Свадьба” и “Смерть” указывает
описанный Н.И. Костомаровым обряд: “Брачною комнатою избирался сенник, часто
нетопленый. Необходимо было, чтобы на полке не было земли, чтоб, таким образом,
брачная спальня не имела никакого подобия с могилой” (Костомаров, 1993: 215).
Положительно коннотированных пословиц значительно меньше. В них
подчеркивается существенная для женщин сторона - защищенность:
Хоть плох муженек, а завалюсь за него - не боюсь никого!
Побереги Бог мужа вдоль и поперек, а я без него ни за порог.
В этой подгруппе отмечен также ряд пословиц, имеющих интенцию
предупреждения или рекомендации:
Замуж выходи, в оба гляди.
На красивого смотреть хорошо, а с умным жить легко.
В подгруппе “Любовь, привязанность” констатируется абсолютная
необходимость наличия любимого человека (“милого”). Лишь в ряде случаев - С
милым в любви жить хорошо - возможно предположение о том, что речь идет о
замужестве. В пословицах этого типа доминируют готовность к самопожертвованию -
Ради милого и себя не жаль; За милого и на себя поступлюсь - и крепость
эмоциональных уз - Забудется милый, так вспомнится; Не мил и вольный свет, когда
милого нет.
Замужество и эмоциональная привязанность не являются идентичными, что
подтверждает результаты исследований в области гендерной истории (Человек в кругу
семьи, 1996), на документальном материале показавших, что институт брака имел
преимущественно экономический характер и мало соотносился со сферой
человеческих эмоций и привязанностей.
Характерно присутствие в подгруппе, описывающей эмоции, большого
количества безличных и неопределенно-личных конструкций - Забудется милый, так
вспомнится, - отражающих некоторую самопроизвольность событий в русской
ментальности ( см. Вежбицкая, 1996).
В группе пословиц, относящихся к родственным отношениям, женщина
выступает в нескольких социальных ролях: мать, сестра, дочь, золовка, свекровь, теща,
бабка/бабушка, кума. В.Н. Телия предлагает считать родовым понятием концепт
“женщина/баба”, а все остальные концепты, в том числе и семейный статус, -
видовыми (В.Н.Телия, 1996, с.261). На наш взгляд, в картине мира, создаваемой
русской паремиологией, присутствуют два неиерархичных по отношению друг к другу
концепта -”женщина/баба” и “мать”.
Концепт “женщина/баба”, в большом количестве случаев коннотирован
отрицательно и близок к семантическому полю “зло, опасность”.
В особенности это относится к словам баба/жена.
Так, жена чаще злая, чем добрая ( соответственно 61 и 31 единица):
Злая жена сведет с ума
Всех злыдней злее злая жена
8 единиц допускают возможность существования добрых и злых жен:
Добрая жена - веселье, а худая - злое зелье
Андроцентричное “Я” языка наделяет женщину рядом прототипических черт,
создающих негативный стереотип:
1. Слабый и нелогичный ум и инфантильность в целом, отнесение к категории
не вполне дееспособных лиц:
Бабьи умы разоряют домы
Волос длинный, а ум короткий
И баба смекает, что ребенка качает.
О деле, требующем рассудка, говорят Это тебе не веретеном трясти,
(имплицируется понятие “женская работа ума не требует”).
Пословиц, констатирующих недостаточность женского ума, обнаружено нами
35; положительную оценку дают 19 пословиц. Вздорность и взбалмошность как
следствие нелогичности, то есть умственной недостаточности, констатируют 66
единиц. Поэтому, несмотря на наличие высказываний, высоко оценивающих женский
ум (Кум говорит наобум, а кума - бери на ум; Женский ум лучше всяких дум),
прототипической чертой является все же ограниченность женского интеллекта. Эта
черта показана В.Н.Телия на материале фразеологических сочетаний русского языка
(Телия, 1996, с. 267). В русской паремиологии это не просто констатация факта, но
часто и прескрипция: женский ум, даже если он есть, - явление нетипичное, и, видимо,
нежелательное:
Умную взять - не даст слова сказать.
Грамотницу взять, станет праздники разбирать
2. Вздорный и непредсказуемый нрав:
Ехал бы прямо, да жена упряма.
С бабой не сговоришь (не убедишь).
Где две бабы, там судел (схватка), где три - там содом.
3. Опасность, коварство:
Не верь жене в подворье, а коню в дороге
Жена ублажает, лихо замышляет.
4. Болтливость.
Языком метет, что коклюшками.
У баб только суды да ряды.
Бабья вранья и на свинье не объедешь.
В этой связи процессу женского говорения приписывается малая ценность.
Примечательно, что сочетание слов баба/женщина и говорить практически не
встречается. Женщины брешут, метут языком, бредят, талдычат, врут,
сплетничают :
Не утерпела баба, провралась!
Поехала кума трубить по городу
Шили и мыла, гладила и катала, пряла и лощила, а все языком
Не ждет баба спроса, сама все скажет
Бабий язык - чертово помело.
5. Женщины и женская деятельность противопоставлены мужчинам и мужской
деятельности как правильное и неправильное. Оппозиция “правое - левое” как
“правильное и неправильное”, “норма и отклонение”, свойственная многим культурам,
явственно прослеживается и в русской паремиологии. Основная сема здесь -
нелепость, неправильность женского поведения:
Муж в дверь, а жена в Тверь.
Мужичий ум говорит: надо; бабий ум говорит: хочу.
Примечательно, что пословицы этой группы в большинстве случаев выражают
вполне логичное намерение в первой части и неудачный результат во второй:
Ладили баба в Ладогу, а попала в Тихвин
Разголосилась баба по чужому покойнику.
Тетушка Мосевна до всего села милосердна, а дома не евши сидят.
Пошла по масло, а в печи погасло
Присутствует также модель : мужчина/муж совершает действие А,
баба/жена совершает действие Б, где А - важное или тяжелое дело, Б - действие или
реакция, не соответствующая или прямо противоположная А:
Флор плачет, а жена скачет
Муж по дрова, а жена со двора
В ряде случаев, однако, муж и жена меняются местами:
Иван в дудку играет, а Марья с голоду помирает
Иногда называние женщины и мужчины заменяется переносом их качеств на
предметы их деятельности или характерологические признаки внешности:
Семеро топоров под лавкой лежат, а две прялки врозь.
Топор как принадлежность мужского труда и прялка как атрибут женской
работы олицетворяют мужчин и их уживчивость и женщин с их вздорностью.
Негативное отношение к женщине переносится и на предметы и инструменты
женского труда: Знай, баба, свое кривое веретено!
Заметим, что веретено не имеет кривизны, и слово кривое выражает не
свойство предмета, а отношение к нему и к тому, кто им пользуется.
6. Внешность не существенна, но важна хозяйственность. Работе и
хозяйственности как необходимым женским качествам посвящены 184 единицы:
Не та хозяйка, которая говорит, а та, которая щи варит
Непосредственно внешности посвящены 53 единицы, 11 из них подчеркивают
вторичность красоты и первичность хозяйственных или нравственных качеств:
С лица не воду пить, умела б пироги печь
Не пригожа, да пригодна
Красота приглядится, а щи не прихлебаются
Собой красава, да душа трухлява
Не будь красна и румяна, а чтобы по двору прошла да кур сочла
Остальные единицы, относящиеся к этой группе, не столько предписывают
женщине быть красивой, сколько констатируют факт (Хороша, как писаная миска);
они могут относиться и к мужчинам: Он красным девушкам во сне снится
или иметь иронический смысл: Не к роже румяна, не к рукам пироги.
2.2.3. Материнство
Перейдем теперь к анализу концепта “мать”. Мать - символ положительного,
она защищает, оберегает. Отношение к ней принципиально иное. Пословицы,
содержащие слово “мать”, “матушка” делятся на интроспективные и отражающие
позицию коллективного языкового “Я”. Интроспективная подгруппа, где
высказывания производятся с позиции самой женщины, говорит о тяжести, трудности
материнства, заботе и ответственности, связанных с материнством и воспитанием:
Не устанешь детей рожаючи, а устанешь на место сажаючи.
Детушек воспитать - не курочек пересчитать.
Огонь горячо, а дитя болячо.
Примечательно, что в интроспективной подгруппе четко просматриваются и
социальные ограничения на факт деторождения: значительное количество пословиц
рассматривает рождение ребенка как раскрытие тайны, неотвратимый выход на свет
“греха”:
Как ни таить, а само заговорит (как родится).
И году не протаишь: девятый месяц все скажет.
Чрево все грехи скажет.
Материнство таким образом связано не только с социальным престижем, но и
с девиантным поведением и фатальными для женщины, нарушившей социальные
нормы, последствиями.
Материнство с точки зрения коллективного (и андроцентричного) “Я”
рассматривается по-иному. Мать выступает как источник комфорта, заботы. Она
противопоставляется мачехе и иногда даже кормилице:
Мать кормилица, а кормилица не мать.
Концепт матери связан с понятиями эмоционального тепла, внимания, заботы.
Коллективное “Я” находится внутри материнской заботы:
Нет лучшего дружка, чем родная матушка.
От солнышка тепло, от матушки добро.
Учень жену бьет, а баловень мать.
Базой сравнения являются семы тепла и света. На наш взгляд, концепту “мать”
также присуща объектность, но мать как объект коннотирована главным образом
положительно.
Нет, однако, противопоставления мать - мужчина, единичны
противопоставления мать - отец. Значительно чаще сочетание мать-отец, “сохраняя
синтаксическую самостоятельность, выражает одно сложное представление” ( Аникин,
1996, с. 299). А.А. Потебня видел в этом явлении прием обобщения: хотя такие слова-
пары “не выходят за объем, определенный их сложением, но тем не менее они
обобщают входящие в них частные.., рассматривая их как одно и располагая
приписывать этим частным как совокупности лишь общие признаки” (Потебня, 1968,
с. 415). Нет также ни одной пословицы, где у матери обнаруживаются стереотипные
женские черты: сварливость, отсутствие интеллекта, болтливость, “неправильность”
в целом (принадлежность к “левому”, то есть отклоняющемуся от нормы).
К.Г. Юнг обращает внимание на то, что образ матери неизбежно проявляется в
фольклоре: “С этим архетипом ассоциируются такие качества, как материнская забота
и сочувствие; магическая власть женщины; мудрость и духовное возвышение,
превосходящее пределы разума: любой полезный инстинкт или порыв; все, что
отличается добротой, заботливостью или поддержкой и способствует росту и
плодородию” (Юнг, 1996, с. 218). По Юнгу, архетип матери не является единственным
женским архетипом. Архетипы анима и анимус определяют два противоположных
начала, отождествляемые с мужским и женским. Оба эти начала присутствуют в
мифологическом мышлении и в психике отдельного человека. В зависимости от пола
происходит попытка бессознательного вытеснения анимы или анимуса. В
андроцентричной части корпуса пословиц и поговорок сверхположительно
коннотировано понятие “Мать” и скорее отрицательно - понятие “женщина/жена/баба.
Первое восходит к архетипу матери - “для мужчины мать с самого начала имеет явный
символический смысл, чем, вероятно, и объясняется проявляющаяся у него сильная
тенденция идеализировать ее. Идеализация - это скрытый антропаизм; человек
идеализирует тогда, когда испытывает тайный страх быть изгнанным.”(Там же, с. 244).
Второе (женщина/жена/баба) отражает архетип анимы.
Последняя из обнаруженных нами семантических групп пословиц относится к
проявлению женщинами своей воли. Социально воспроизводимая зависимость и
незащищенность женщины, исключение ее из всего многообразия социальных
отношений предполагает в первую очередь лишение женщины воли и свободы.
Жене волю дать - добра не видать. - Пословицы этого типа весьма
многочисленны. Из них явствует, что женское пространство ограничено в прямом и
переносном смысле. Не давать женщине воли - это лишить ее возможности принимать
решения, а также - ограничить ее в пространстве. Семантика русского слова “воля”
включает как понятие личной свободы, так и понятие неограниченности пространства:
привольная степь, вольный ветер, то есть ветер, свободно перемещающийся в
пространстве.
Замкнутость женского пространства подчеркнута:
Держи деньги в темноте, а девку в тесноте
Тем не менее целый ряд пословиц фиксирует наличие воли, самостоятельности
женщин и своего взгляда на мир:
Утро вечера мудренее, жена мужа удалее.
Княжна хороша, и барыня хороша, а живет красна и наша сестра.
Моя коса, хочу совью, хочу распущу.
Особенно интересны пословицы и поговорки, а также встречающиеся в них
словосочетания типа
Утро вечера мудренее, жена мужа удалее
Буйну голову платком покрыть
Они включают в свой состав лексемы, которые в народных, фольклорных
текстах чаще всего сочетаются с положительно коннотированными
существительными, обозначающими мужчин ( ср.: удалой молодец; сложить буйну
голову (на поле брани)) и имплицирующими волю, активность, а не пассивность.
Обобщая рассмотрение материала, можно заключить следующее:
1. Андроцентричность в русской паремиологии имеет место. Наиболее четко
она выражена пословицах и поговорках, отражающих мужской взгляд на мир и в
главенства мужчины. Однако образ женщины на аксиологической шкале коннотирован
отрицательно далеко не всегда. Можно говорить скорее о тенденции, чем об
однозначно негативном отношении. Отрицательные стереотипы-прескрипции в
русской паремиологии предлагаются для концепта “жена/баба”, а не для концепта
“мать”. Четкое неприятие имеет место лишь в отношении процесса женского
говорения. Он коннотирован практически только отрицательно.
2. Наличие “женского голоса” и женского мировидения в картине мира,
создаваемой русской паремиологией, неоспоримо. На наш взгляд, картина мира,
отражаемая женским языковым “Я” передает не природные, имманентные женщине
области действительности, а показывает, в каких сферах общественной жизни и
социальных институтах участие женщины допускалось и в какой степени. “Женский
голос”, в котором преобладают печаль, выбор из двух зол меньшего, страдание, но и
эмоциональность, гуманность, лишь подчеркивает неудобство для женщин этой
вынужденной замкнутости в узкой сфере социальных рестрикций. Вместе с тем имеет
место решительность, проявление своей воли.
3. Установленные факты позволяют заключить, что тезис феминистской
лингвистики об андроцентричности любого языка, функционирующего в
патриархатном или постпатриархатном обществе, на материале русского языка в части
его паремиологии подтверждается. Однако “Женский голос” в ней наряду с
общечеловеческой перспективой также не является маргинальным и свидетельствует
об определенной самостоятельности женщин даже в столь давний период. Этот факт
находит подтверждение и на историческом материале (Пушкарева, 1989; Человек в
кругу семьи, 1996; Михневича, 1990/1895). Так, Михневич показывает, что даже в
период теремной культуры “крестьянка и вообще женщина низшего общественного
слоя на Руси никогда не была теремной затворницей и жила в совершенно иных
бытовых условиях, чем те, полумонастырские и полугаремные, в какие была
поставлена московская боярыня или холеная купчиха богатой “гостинной сотни”(С.6).
Рассматривая активность женщин в XVIII веке, Михневич отмечает их деятельность в
качестве хозяйки и помещицы, писательницы и ученой, артистки, благотворительницы
и религиозной отшельницы. Его выводы на лингвистическом материале подтверждает
исследование Демичевой (1996).
Следуя нашей методике, сопоставим теперь ГС в русской фразеологии с тем,
как они представлены во фразеологии немецкого языка, на примере анализа образа
женщины.
3. Отражение гендерных стереотипов в немецком фразеологическом фонде
Источником для него послужили следующие словари:
H. Beyer, A.Beyer,Sprichwörterlexikon (1987); W.Friederich, Moderne Deutsche Idiomatik
(1976); Фразеологический словарь современного немецкого языка (1975).
Методом сплошной выборки, проведенной под нашим руководством А.
Миллер, было отобрано 378 фразеологических единиц всех типов (по классификации
И.И. Чернышевой). Критерием отбора стал формально-семантический признак, то есть
мы относим к своему материалу ФЕ, где эксплицитно или имплицитно присутствует
гендерная семантика:
Eine schöne Frau hat immer recht; eine böse Sieben.

Иными словами, отбирались ФЕ, содержащие непосредственную номинацию


пола, либо его метафорическое переосмысление. Это относится прежде всего к лицам
женского пола, так как мужские номинации представлены гораздо шире и для их
анализа надо исследовать практически весь пословично-поговорочный материал.
Наиболее частотными в исследованном материале оказались номинации:
Frau, Weib, Mädchen, Braut, Mutter, Stiefmutter, das schwache/schöne Geschlecht,
Großmutter, Oma, Hausfrau, Nonne, Magd, Witwe

Однако частотность их различна. Наибольшую встречаемость показали


лексемы :
Weib, Frau, Mädchen, Braut, Mutter

При разделении исследуемого материала, как и в русском языке, однозначное


проведение границ между семантическими областями не представляется возможным.
Так, ряд ФЕ может быть отнесен и к области женского интеллекта, и к сфере семейной
жизни. Несмотря на это, представляется возможным выявить, какие семантические
области представлены в материале наиболее явственно и какую картину мира они
отражают. Возможно также проследить наличие положительной, отрицательной или
нейтральной оценки и описать ее количественные характеристики, выявив доминанту.
Все это позволяет выяснить, как, в каких фрагментах картины мира,
фиксируемой языком, происходит “означивание” второго пола и какое место на
аксиологической шкале оно занимает.
Анализ показал, что немецкий фразеологический материал представлен
следующими семантическими:
1) супружество/брак; 2) молодая девушка; 3) внешность женщины; 4)
материнство; 5)женщина как сексуальный объект; 6) качества женского характера; 7)
номинации женщин как представительниц своего пола; 7) ряд более мелких и слабо
представленных подгрупп, относящихся к старости, вдовству, любви, религии.
Рассмотрим подробнее каждую из обнаруженных группы (в скобках указано
количество ФЕ):
1. Супружество (92)
В этой семантической области выделяются следующие сферы:
1) девушка в роли невесты (27);
2) тяготы брака для мужчины (18);
3) практические рекомендации (для мужчин) (16);
4) заключение брака (9);
5) значимость женщины для удачного брака (9)
6) главенство мужа (5)
7) бесспорное единство мужа и жены (4)
8) названия супруги (3)
2. Молодая девушка (44)
Это вторая по количеству ФЕ группа. Важно отметить, что подсчет единиц
проводился в этой группе по формальному признаку - наличию в составе ФЕ слова
Mädchen. При этом в большом количестве случаев девушка выступает в роли невесты -
основной своей роли, как показывает языковой материал. Таких ФЕ обнаружено 27.
Хотя они включены нами в группу “Супружество”, правомерно учитывать их и при
анализе группы “Молодая девушка”, которая, таким образом расширяется до 66
единиц.
Затем следуют две примерно одинаковые количественно группы -
1)“Внешность” и 2) “Материнство”(40 ФЕ), сюда же мы относим и 9 ФЕ, где лексема
Mutter употребляется метафорически. К этой же группе мы отнесли ФЕ со словом
Stiefmutter, так как семантика подобных пословиц имплицитно содержит сравнение с
материнской заботой, и мачеха в них интерпретируется как “не-мать”, что является ее
главным признаком, вытекающим из сравнения с концептом “мать”. Это позволяет
утверждать, что при означивании этого фрагмента картины мира язык “отталкивался”
от образа матери. Особую подгруппу составляют ФЕ, значение которых основано на
семантическом переносе:
Bei Mutter Grün übernachten

3. Внешность женщины (40)


4. Материнство (40)
5. Женщина как сексуальный объект (30)
Эта группа весьма представительна (30 единиц). К указанному числу может
быть присоединен ряд ФЕ из других подгрупп (“Девушка”, “невеста”). Поэтому
распространенность этого фрагмента картины мира, создаваемой немецкой
фразеологией, можно считать еще более высокой:
Eine schöne Frau will jeder küssen

В этой группе очень четко присутствует адроцентричный взгляд: все оценки


производятся с мужской точки зрения. Положительно оценивается привлекательная
внешность с позиции ее значимости для мужчины, а также с прагматической точки
зрения:
Eine schöne Wirtin macht einen teuren Gasthof.

Отсутствие привлекательности считается значимым признаком и отмечается


вербализацией этого признака:
Eine Grazie ist sie nicht.
6. Отрицательные характеристики женщины (47)
Особенно выделяются:
1)сварливость, злость (14);
2) фальшь, неискренность, хитрость (12)
3)опасность (7);
4) болтливость (6);
5) непостоянство (4).
Еще одной чертой немецкого фразеологического материала является явное
преобладание отрицательной оценки в общей массе ФЕ (этот факт обнаружен также
Т.Л. Сизых и Л.П. Борисовой (1999). Нами выделена группа ФЕ, отрицательно
оценивающих женщин и женскую деятельность (47 единиц). Однако этим количеством
отрицательная оценка не исчерпывается. Сюда же может быть присоединена
подгруппа “Тяготы брака для мужчин” из семантической области “Брак” (которая в
ней является второй по частотности после подгруппы “Невеста”: соответственно 27 и
18 единиц), а также ряд других ФЕ из разных подгрупп.
Наиболее четко поддается определению, какие черты женщин характеризуются
отрицательно. К их числу относятся (по убыванию частотности):
1) сварливость, дурной нрав, злость:
alte Schraube, ein richtiges Reibeisen;

ein böser Mann ist ein Teufel, eine böse Frau eine Hölle;

2) хитрость, фальшь, неискренность :


eine falsche Katze,
Wo Eva gemalt steht, da ist die Schlange nicht weit,
Frauen sind schwer zu durchschauen;
3) недостаточность, неполноценность женского интеллекта:
eine dumme Gans.
Часто происходит инфантилизация женского ума, когда лексическое окружение
слова Frau соотносится с подобными концептами:
Kindern und Frauen muβ man ihr Spielzeug lassen.
Во многих случаях в одной ФЕ соединяются разные отрицательные оценки,
например, глупость и вздорный характер:
eine dumme/blöde Ziege;

4) опасность, исходящая от женщины:


Eine Frau und ein Gewitter sind immer zu fürchten.

Как и в русском материале, имеют место сопоставления с чертом:


Eine Frau, sei noch so klein,
stellt dem Teufel ein Bein
Опасность связывается с непредсказуемостью, нелогичностью;
5) болтливость. Отрицательное отношение к женскому говорению:
Die Fische sind stumm, aber die Fischweiber nicht

Alte Weiber und Frösche quaken vie.l


7. Примыкает к предыдущей группе ряд ФЕ, характеризующих женский
интеллект (15), где большинство ФЕ коннотированы отрицательно.
8. Нейтральные и положительные характеристики женщин (21).
Эта группа ФЕ занимает существенно меньшее место в общей массе
исследуемых единиц. Кроме того, нам представляется существенным разграничивать
употребление в ФЕ существительных Frau, Weib в связи с предшествующим им
определенным и неопределенным (нулевым) артиклем. Рассмотрим ряд примеров:
(1)Die Frauen sind die schlauen
(2)Die Frauen sind schwer zu durchschauen
(3)Die Frauen heissen alle Eva
(4)Einer reinlichen Frau fehlt es nie an Wasser
В примерах (1)-(3) употреблен определенный артикль, в примере (4) -
неопределенный, что влияет на смысл всего высказывания. Согласно когнитивному
взгляду на грамматику (Лангакер, 1992), любое грамматическое явление символично и
отражает некоторые особенности человеческой когниции, связывая одни структуры
знаний с другими. Учитывая эту особенность, Х. Вайнрих предложил разграничивать
анафорический (определенный) и катафорический (неопределенный) артикли,
употребление которых во многих случаях зависит от наличия или отсутствия у
слушающего предварительной информации об обсуждаемом объекте. Различая три
типа предварительной информации - 1) контекстуальную, 2) ситуативную и 3) знания
о языке и мире, - Вайнрих особо выделяет третий тип: “Если ни контекст, ни ситуация
не детерминируют имя, говорящий все же может употребить анафорический артикль и
подчеркнуть тем самым еще один вид предварительной информации. Слушающий
отсылается в этом случае к знанию о языке, имеющему место в любой языковой игре,
или к общему знанию о мире.- Перевод наш.- А.К.” (Weinrich, 1993,S.415).
Особенно часто, на взгляд цитируемого автора, такие ситуации возникают при
употреблении имен существительных в качестве родовых понятий: “Такие понятия
должны употребляться независимо от контекста, так как они имеют определенное,
понятное всем носителям языка “стандартизированное” значение, не зависящее от
контекста. На это значение указывает анафорический артикль. Тем самым
производится апелляция к фоновым знаниям” (Там же, с.417).
Это правило применимо к пословицам и поговоркам, представляющим собой
“текст в тексте” (там же, с.430) и потому не требующими предварительной
контекстуальной или ситуативно обусловленной информации, а соотносящимися со
знаниями о мире.
Таким образом, примеры (1) - (3) вследствие употребления анафорического
артикля реферируют к общим знаниям о мире, включая всех лиц женского пола, то
есть имеют обобщающее значение.
В примере (4) употреблен катафорический артикль, выполняющий иную
функцию, “привлекая внимание слушающего к отклонению или особенности уже
знакомого понятия” (Там же, с.426). Поэтому генерализующее значение
катафорического артикля в этом случае ослаблено по сравнению с анафорическим.
Катафорический артикль в нашем материале чаще употребляется в ФЕ,
содержащих положительно коннотированную информацию:
Eine gute Frau ist des Goldes wert

Eine gute Frau macht aus einem Achtziger einen Vierziger...


Напротив, ФЕ, содержащие отрицательную оценку, чаще обнаруживают
анафорическое употребление артикля, то есть более высокую степень генерализации.
Обнаруженная нами закономерность носит вероятностный характер, тем не менее, она
просматривается весьма четко и, безусловно, значима для выяснения места женщин в
картине мира, создаваемой немецкой фразеологией.
И это позволяет заключить, что в случаях фиксации отрицательного обобщение
выше, то есть отрицательные качества приписываются женщинам как имманентные, а
положительные, скорее, как вероятностные.
9. Любовь и ухаживания (9).
Любви и ухаживаниям, независимо от намерения заключить брак, посвящена
небольшая группа ФЕ, где также преобладает андроцентричный взгляд на отношения
между представителями двух полов (см. также Вильмс, 1997):
Was die Geliebte tut, ist alles gut;
Wer liebt, dem ist jeder Tintenfleck eine Venus
Отсутствует отрицательная оценка женщин, выраженная эксплицитно, однако
общая идея ФЕ этой подгруппы состоит в том, чтобы отразить “слепоту” любящего
мужчины, не способного заметить недостатки любимой. Женский взгляд на любовь и
привязанность нами не обнаружен.
10. Старая женщина (6)
11. Религиозная сфера, где доминирует лексема Nonne (монахиня) (6).
12. Вдова (2)
13. Непорочность (6).
Эта небольшая подгруппа отражает моральную оценку коитуса, который для
женщины является “падением” - zu Fall kommen. В основном в этой подгруппе
доминирует понятие Unschuld: Unschuld verlieren/ bewahren/ nehmen.
Подгруппы 11-13 находятся на периферии семантического поля женщина. При
этом иллокуция сострадательности, обнаруженная нами в гораздо более
многочисленной группе русских ФЕ, включающих номинации вдова и старая
женщина, в немецком материале отмечается лишь в одном случае:
Einer jungen Witwe weiß jeder einen Klecks anzuhängen

Более свойствен для немецких ФЕ прагматический подход:


Wer die Witwe freit, freit auch die Schulden
Лексема Nonne (монашка) в русских ФЕ практически не встречается. ФЕ
немецкого языка позволяют выделить этот фрагмент исследуемого лексико-
семантического поля. Его особенностью является ироническая коннотация, присущая
всем единицам этого фрагмента:
Frisch gewagt ist halb gewonnen, sprach der Pastor zu den Nonnen;
Alles kommt an den Mann, sagte die Nonne, bloss ich nicht.
Фрагмент поля, относящийся к понятию altes Weib (старуха), часто
обнаруживает присутствие лексемы Teufel (черт):
Mit einem alten Weib führt der Teufel keinen Prozeß;

Wo der Teufel nicht hinwagt, schickt er ein altes Weib


14. Номинации “слабого пола” как такового (5).
Эта небольшая подгруппа ФЕ выражает понятие женственности как таковой,
включая ФЕ типа die holde Weiblichkeit. В ней присутствуют атрибуты, соотносящиеся
с лексико-семантическим полем “Слабость”: schwach, hold, zart:
Zorn ist ein Mann, Sanftmut ist eine Frau
15. Адам и Ева (2).
В немецком материале представлена также немалое количество пословиц,
представляющих собой “цитации” ( по В.Н. Телии):
Alles mit Überlegung, sagte die Frau und briet Speck in Butter;

Können vor Lachen, hat das Mädchen gesagt.

Все они носят иронический характер. Женщины в них выступают как


несерьезные, умственно недостаточные существа. Как и в русском материале, эти ФЕ
можно отнести к андроцентричным феноменам языка.
Необходимо отметить, что мы предлагаем один из возможных вариантов
разграничения ФЕ. Во многих случаях однозначное отнесение фразеологизма к той
или иной группе затруднено “пересечением” в нем разных семантических признаков.
Прежде всего обращает на себя внимание несколько большее, по сравнению с
русским материалом, количество номинаций: ein blondes Gift, eine fesche Katze, ein
flotter Dampfer. Таким образом обнаруживается большая значимость классификации,
упорядочения. При этом подавляющее большинство номинаций производятся с
мужской точки зрения, то есть “второй пол” выступает в роли объекта. Хотя лишь
немногие выражения представляют собой выраженную негативную оценку,
подавляющее большинство несет иронически-сниженную оценку. Особенно это
касается семантической области “молодая девушка”, что создает стереотип внешне
привлекательного, легкомысленого и не очень умного существа. В ряде случаев
подчеркивается ненадежность, вероломность: eine typische Eva.
Заслуживает внимания выражение guter Kerl, употребляемое по отношению к
девушке отзывчивой, готовой помочь и даже пострадать за других. Анализируемая
семантическая область характеризуется также тем, что женский образ ни разу не
выступает в ней в роли субъекта, агенса. Наряду с простыми номинациями, носящими,
как уже указывалось, андроцентрический характер, присутствует ряд глагольных
фразеологизмов, где девушка также является объектом действия:
sich einen Zahn angreifen, sich einen Goldfisch angeln, jemandem einen Zahn
abschrauben.
Семантическая область материнство
Как и в русском материале материнство коннотировано только положительно:
Mutterliebe altert nie; Wer das Kind bei der Hand greift, greift der Mutter ans Herz.
Вместе с тем, встречаются ФЕ, соотносящие сферу материнства и сферу
сексуальности:
Einmal hat’s die Mutter erlaubt, sagte das Mädchen.

В целом материнству посвящены 40 единиц (в русском материале - более 100).


Образ матери определяется с точки зрения ее необходимости для мужа и детей. В
русских ФЕ этот момент также присутствует, но не является единственным. Его
дополняют интроспективные пословицы, отражающие точку зрения самой женщины.
Кроме того, в русском материале более ярко выражена эмоциональность.
Подгруппа, посвященная описанию женской внешности, обнаруживает
значительные расхождения с аналогичной русской подгруппой. Немецкий язык
относит привлекательную внешность к числу значимых ценностей. Отношение к
внешности весьма прагматично:
Eine schöne Wirtin macht einen teuren Gasthof.

Красота также связывается с опасностью и соотносится с военной сферой:


Eine schöne Frau hat ihre Waffen bei sich.

Из русского материала явствует, что значима не столько внешность, сколько


иные качества, которым отводится более существенна роль:
С лица воды не пить, а с человеком жить.
Красота приглядится, а щи не прихлебаются.
Для мужчины красота в некоторой степени даже является отрицательным
качеством:
Красивый муж на грех, а глупый на смех.
Следует, однако, отметить, что нами обнаружена и некоторая динамика
концепта “Внешность”. Так, Русский ассоциативный словарь (1994 -1996) дает
информацию о том, что встречаемость слов “женщина” и “красивая” довольно высока,
как высока и встречаемость слов “женщина” и “умная”. Этот факт подтвердился и в
нашем ассоциативном эксперименте (Кирилина, 1999б).
Подгруппа Женщина как объект сексуального удовольствия занимает
существенное место среди немецких ФЕ. При этом постулируется, моральная
ответственность женщин, как показывает подгруппа, связанная с целомудренностью:
jemandem die Unschuld nehmen, zu Fall kommen.
Здесь четко просматривается гендерная асимметрия: все высказывания такого
рода обращены к женщине и являются, на наш взгляд, подтверждением идеи М. Фуко:
“Дисциплина - это принцип контроля над производством дискурса. Она устанавливает
для него границы, благодаря игре идентичности, формой которой является постоянная
реактуализация правил”(Фуко, 1996, с.69).
Вместе с тем, следует учитывать, что в исследуемом нами словаре В. Даля
изъяты ФЕ, содержащие ненормативную лексику Этот вопрос мы подробно разбираем
в работе Кирилина, 1998д, где показываем, что в обсценных фразеологизмах не
обязательно должно быть отражено мужское доминирование.
Подгруппа “Женщина как объект сексуального удовольствия” представлена в
немецком материале шире, чем в русском:
Ohne Frauen und Wein kann niemand fröhlich sein.

Altes Geld und junge Weiber sind gute Zeitvertreiber

Подгруппа Супружество
Это одна из наиболее представительных областей в немецкой выборке.
Большинство обнаруженных здесь ФЕ стилистически нейтральны и являются как бы
руководством к действию (Ср. Николаева, 1994). Важное место в этом фрагменте
картины мира, создаваемой немецким языком, занимает выбор невесты. Признается,
что жизнь мужчины во многом определяется тем, какая у него будет жена. Однако и
здесь четко прослеживается андроцентричность. Невеста выступает в роли объекта.
Существенную часть этой группы составляют глагольные сочетания, в большинстве
которых женщина снова выступает в роли объекта действия:
in festen Händen sein

Наряду с этим, женщина может являться и субъектом действия:


(dem Mann) eine Gardinenpredigt halten; jemandem die Hand fürs Leben reichen.
Однако рекомендации в браке, описания тягот семейной жизни обращены лишь
к мужчинам. В русском же материале имеют место ФЕ типа Замуж иди - в оба гляди,
обращенные к адресату-женщине. Такие ФЕ в немецком материале нами не
обнаружены.
Подгруппа Умственные способности женщин
Немецкая феминистская литература подробно освещает сложившиеся в
обществе представления о женском интеллекте и, соответственно, о женской
деятельности:
“Так как женщины в нашем обществе имеют более низкий статус, чем
мужчины, их деятельность также получает более низкую оценку, чем деятельность
мужчин. При одинаковых занятиях считается, что действие, выполненное мужчиной,
более значимо, чем действие, выполненное женщиной”
(Trömel-Plötz, 1984, S. 56 - перевод наш - А.К.).
Наш немецкий фразеологический материал подтверждает этот вывод: более 2/3
ФЕ, посвященных женскому интеллекту, отражают андроцентричное представление об
ограниченности и недостаточности женского интеллекта:
eine dumme Ziege; ein verrücktes Huhn; Kindern und Frauen muß man ihr Spielzeug lassen.

Обращает на себя внимание метафоричность многих анализируемых ФЕ.


Метафора базируется на сравнении с животным миром, с теми животными, которых
принято считать глупыми и неразумными. В ряде случаев, однако, интеллект и
разумность женщин признаются, но с точки зрения из полезности для мужчин:
Eine kluge Frau macht den Mann vernünftig

Обобщая, можно сделать вывод, что положительная оценка женщины


встречается в семантических областях, где женщины представляют ценность для
мужской жизни, особенно это касается сферы повседневного семейного быта, где жена
обеспечивает повседневное комфортное состояние мужа. Именно там меньше всего
негативных или дискриминирующих оценок. Но там же четко прослеживается
тенденция, названная Л. Пуш “инструментализацией” женщин (Pusch, 1990, S.24).
Отношение к женщине сопоставимо с отношением к предмету потребления: она
оценивается положительно в случаях, когда ее необходимость очевидна (мать, хорошая
хозяйка). В иных случаях она выступает как нерелевантный фактор и немедленно
характеризуется как низшее существо, умственно недостаточное, физически
неполноценное, своенравное и коварное.
Женские качества как негативная характеристика мужчины
Стереотипы мужества как проявления “настоящего” человека вступают в
противоречие с качествами, приписываемыми женщинам. Поскольку вполне
человеком является мужчина, то приписывание женщине мужских качеств повышает
ее значимость (guter Kerl), а употребление лексем, синтагматически сочетающихся
обычно с референтом-женщиной, снижает статус мужчины:
heulen wie ein Weib; sich wie ein altes Weib benehmen
Женский труд
Эта семантическая область невелика (8 единиц) и относится лишь в сфере
домашней работы:
Das Auge der Frau hält die Stube rein

Eine Frauenhand findet immer zu tun.

Отрицательные обозначения женщин


Это вторая по многочисленности семантическая группа, включающая 64 ФЕ,
что само по себе заслуживает внимания, особенно в сопоставлении как с
семантической областью “женский труд”, насчитывающей всего 8 единиц, так и с
русским фразеологическим материалом, где подобная семантическая область также
имеет место, но представлена в процентном отношении не столь широко, что особенно
важно с учетом значительной количиственной разницы русского и немецкого
материала.
В этой семантической области выделяются две группы языковых единиц: 1)
номинации женщин и женского характера, состоящие из фразеологических сочетаний,
2) насмешливо-ироническая группа пословиц.
К прототипическим чертам женщины относятся:
- неискренность (eine falsche Katze),
- хитрость, коварство (sie ist listig wie eine Schlange),
- неверность (schöne Weiber, vergoldete Hörner),
- вздорность (dreier Weiber Gezank macht einen Jahrmarkt),
- болтливость (die fische Sind stumm, aber die Fischweiber nicht),
- умственная недостаточность.
Примечательно также, что независимо от того, какая именно негативная черта
отражается в соответствующем фразеологизме, имплицитно, а в ряде случаев и
эксплицитно присутствуют и иные негативные черты:
Ist die Frau vor dem Spiegel, so vergißt sie den Tiegel
Фразеологизмы этой группы, в силу своей принадлежности к паремиологии,
как известно, дающей “усредненную”, стереотипную, картину мира, представляют
собой тотальное обобщение, закрепляя в народном сознании образ “усредненной”
женщины как существа, наделенного главным образом отрицательными качествами.
Индивидуальные особенности стираются. Отрицательные же черты закрепляются в
народных “стереотипах-прескрипциях” (по В.Н.Телии), переходя в модус ожидания.
негативные характеристики женщин подаются, таким образом, как имманентные всем
представительницам “второго пола”, ориентируя носителей языка на то, чего следует
ожидать от женщины.
Нейтральные и положительные характеристики женщин
Особенностью этой группы является отсутствие гомогенности. Выделяются
следующие подгруппы:
- номинативные конструкции разного вида:
die erste Dame des Staates, die weiße Frau, grüne Witwen;
- единицы с положительным значением, отражающие стандартные
представления о женственности и мужественности и содержащие поэтическую
метафору, основанную на когнитивном отождествлении категорий пол (sexus) и
грамматический род (genus):
Zorn ist ein Mann, Sanftmut ist eine Frau.
(В связи с эти уместно указать (Ольшанский, 1997), что в немецком языке
названия сильных эмоций относятся к мужскому роду. Вообще представляется, что
соотношение пол/грамматический род в немецком языке имеет более сильную
психологическую мотивированность, чем в русском (см. также Топорова, 1996, с.89);
- высказывания, высоко оценивающие хозяйственную деятельность женщин:
Einer reinlichen Frau fehlt es nie an Wasser
- выражения, где оценка отсутствует:
Wer Töchter hat, hat auch Söhne.
Особенностью этой группы является тот факт, что она включает не
общественно или жизненно важные качества женщин, а лишь маргинальные.
Таким образом, по качеству оценки (положительная, отрицательная,
нейтральность) материал исследования разделяется следующим образом:
Положительная оценка:
- молодая девушка,
- красивая внешность и привлекательность,
- “полезность” и незаменимость женщины как супруги и хозяйки,
- материнство.
Отрицательно оцениваются:
- женский характер,
- женский интеллект,
- красота как опасность для мужчин.
нейтральный характер имеют:
- некоторые сферы отношений между женщинами и мужчинами;
- женщины в сферах жизни, не являющихся центральными, и в тех, которые не
имеют отношения к мужчинам.
Бросается в глаза факт, что первые две группы (в которых оценка присутствует)
являются гораздо более много численными. При этом самой большой количественно
является группа отражающая негативные характеристики женщин.
Этот факт подтверждает сформулированное В.Н. Телией для
лингвокультурологического анализа правило: “Эмотивность, или эмотивная
коннотация, - это не только реакции на образ, лежащий в основе значения, который
сам по себе также вызывает психологическое напряжение, но еще и результат
интерпретации образного основания в категориальном пространстве установок
культуры и ее “идеалов”: гармония с этими установками выражается в спектре
положительных чувств-отношений в диапазоне одобрения, а дисгармония - в
диапазоне неодобрения (презрения, осуждения, пренебрежения, уничижения и т.п.)... в
этих чувствах-отношениях всегда присутствует эмпатия субъекта некоторой
ментальности, осознающего, каким подобает или не подобает быть объекту отношения
с точки зрения “образцов” бытия”(Телия, 1996, с.232).
Учитывая, что гендерные отношения в целом в немецкой фразеологии
(включая паремиологию) представлены слабее, чем в русской, значимо преобладание в
них негативной оценки женщины. В этой связи можно считать справедливым упрек в
“замалчивании” (Unsichtbarmachung) жизни и деятельности женщин, их “инакость”.
Таким образом, как считает О.Н. Колосова (1996), возникает категория отчуждения.
Принятые обозначения женщин
Отличительным признаком этой подгруппы является стилистическая
маркированность, часто полярность - отнесенность к высокому стилю или , наоборот,
сниженность высказываний:
Schwachheit, dein Name ist Weib;
von zarter Hand (gehob);
die holde Weiblichkeit (iron);
das schöne/schwache/zarte Geschlecht
Семантическое ядро этой подгруппы составляют два признака - слабость и
нежность.
Примечательно, что акцентированы именно они, тогда как анализ других
семантических областей показал, что эти признаки не являются в них значимыми и не
лексикализуются.
Последняя группа ФЕ объединяет разнообразные ФЕ, где номинации женщин
употребляются метафорически:
seinem Leibe keine Stiefmutter sein;
Vorsicht ist die Mutter der Porzellankiste;
bei Mutter Grün übernachten
При этом сохраняется позитивность образа матери, вызывающего ассоциации с
заботой, вниманием, преданностью, так как метафорический перенос основан именно
на этих признаках.
Завершая рассмотрение материала немецкого языка, проведем некоторые
обобщения:
1. Женщины присутствуют лишь в некоторых фрагментах картины мира,
создаваемой немецкими ФЕ. Число таких ФЕ очень мало.
2. Доминирует андроцентричный взгляд на гендерные отношения. Налицо
выраженная гендерная асимметрия: женщины представляются с точки зрения их
отношения к жизни мужчин. Оценка женщин и женской деятельности производится с
позиции их полезности и необходимости для мужчин. Положительно оцениваются
материнство, хозяйственность, привлекательность, юность.
3. Женщины фигурируют как объект потребления. Их агентивность крайне
незначительна. Присутствует инструментализация образа женщины.
4. Создавая усредненный образ женщины, немецкая фразеология в качестве
прототипических подчеркивает ее отрицательные черты. Типично женские качества
оцениваются главным образом отрицательно. Применение к женщинам номинаций,
считающихся мужскими, оценивается положительно и наоборот. Известный пример
Mannweib (мужеподобная женщина), на наш взгляд, не противоречит этой идее, так
как сложное существительное Mannweib не является мужским обозначением
женщины в чистом виде. В семантических областях, где доминируют типично женские
качества, вероятность негативной оценки выше. Такая тенденция присутствует и в
русском языке. Номинация “баба” по отношению к референту-мужчине коннотирована
отрицательно. Женщина- хороший товарищ может быть названа “свой парень”.
4. Сопоставление данных русской и немецкой фразеологии
Сравнение гендерно релевантных образов дает основания ставить вопрос о
некоторых различиях в картине мира немецкого и русского языкового сообщества:
”несовпадение в интерпретации определенных фрагментов действительности
фиксируется в языке различных языковых сообществ. При этом некоторые из этих
концептуальных различий могут оказаться культурно значимыми”(Добровольский,
1997, с.41). Контрастивный анализ, по Добровольскому, и является одним из способов
установления культурно значимых различий.
4.1. Сходство гендерных стереотиопов
По многим параметрам отражение ГС в обоих языках обнаруживает общие
черты.
1. Первым по степени важности следует расположить андроцентричность
(ориентированность языка на дефиниции и оценки, производимые с точки зрения
мужчин). И немецкая, и русская фразеология представляют несвободный образ
женщины, где ее ипостаси жестко разграничены по семантическим областям в
зависимости от отношения к мужчинам: девушка, невеста, жена, мать, домохозяйка,
старуха, вдова и т.п. Женщины, их характер и деятельность определяются как “Иной”,
“Другой”, составляя один из полюсов более общей оппозиции “Свое - чужое”.
2. С пунктом 1 связана более низкая оценка женщины как в русском, так и в
немецком языках.
При этом доминирование мужчины четче просматривается на немецком
материале.
3. И в том и в другом языках женщина часто выступает как объект действия,
предмет потребления. Положительные характеристики женщин относятся в основном
к сферам, где они оказываются полезны для жизни мужчин.
4. Ряде случаев отмечаются референциально идентичные пословицы в обоих
языках:
Дитятко за ручку, матку за сердечко - Wer das Kind bei der Hand greift, greift
der Mutter ans Herz.
При этом следует отметить, что во многих случаях такого совпадения русские
ФЕ эмотивно сильнее за счет более развитой системы выражения эмоций (Вежбицкая
1996). В данном случае такую роль играют уменьшительные суффиксы.
5. В обоих языках образ женщины противоречив: и немецкий, и русский языки
обнаруживают четкую полярность в характеристике представительниц второго пола.
Оценки основаны во многих случаях на функционально обусловленных
противопоставлениях “добрая - злая”, “gut - böse”.
6. В немецком и русском языках мужчина характеризуется отрицательно путем
номинаций, свойственных для обозначения женских референтов.
7. Кроме указанных случаев, женский образ присутствует во многих жизненно
важных семантических областях. Однако наиболее часто он соотносится с
семантическим полем “зависимость”, “несамостоятельность”. В русском языке это
наиболее четко просматривается в сфере сватовства и в сговоре, главной метафорой
которого является товар - купец. Часта встречаемость слов запродана, отдана и т.п.,
подчеркивающих несамостоятельность женщины.
8. В обоих языках значительная часть материала, представляющего собой
моральные, нравственные предписания, относится к женщинам. В русском, однако,
это касается и мужчин.
9. И в немецком, и в русском языках очень четко разграничено деление на
категории, основанием которых является возраст женщины. В обоих языках группы
ФЕ, описывающие молодую девушку, особенно в роли невесты, относятся к самым
многочисленным.
10. Сходство отмечено и в оценке и дефиниции типично женских качеств:
слабом интеллекте, сварливости, болтливости. В русском материале ярче выражено
нежелание позволить женщинам высказаться.
Несмотря на ряд сходных черт, анализ показал и весьма существенные
различия в отображении немецким и русским языками концепта “женщина”.
4.2. Особенности гендерной стереотипии
1. Прежде всего отметим резкую количественную разницу (более 1800 ФЕ в
русском и менее 400 в немецком). Разумеется, мы обратили на это внимание и
проверили, не является ли столь значительное расхождение в количестве ФЕ
случайным. Для этого мы проанализировали работы по аналогичной проблематике и
обнаружили, что авторам также удалось установить лишь небольшое число единиц,
относящихся к женскому образу (Вильмс, 1997; Сизых, Борисова, 1999). Этот факт
приобретает еще большую значимость в свете утверждений представительниц
германской феминистской лингвистики о “замалчивании” (Unsichtbarmachung)
женщин и их деятельности немецким языком (Pusch, 1981). В отношении
исследованного нами материала этот тезис феминистской критики немецкого языка
можно считать оправданным.
2. Обращает на себя внимание также тот факт, что образ женщины представлен
в русском материале значительно шире не только в количественном, но и в
качественном отношении: отражены разнообразнейшие социальные роли, степени
родства, этапы жизни женщины, ее разнообразные задачи и умения (невеста, мать,
жена, сестра, сваха, теща, свекровь, невестка, золовка, хозяйка, мачеха, кума, попадья и
т.д. Это резко отличает русский фразеологический материал от немецкого. Известно
(Лакофф, 1988), что количество номинаций концепта в языке прямо пропорционально
его культурной значимости для данного народа. Поэтому можно сделать вывод о
большей значимости женщин и женской деятельности для русской культуры.
3. Вывод пункта 2 представляется еще более обоснованным, благодаря еще
одной важной особенности русской паремиологии - наличию в ней женского голоса.
На немецком материале нами такое явление обнаружено не было. Женский голос
выражает сильную антиандроцентричную тенденцию, присущую русскому языку: он
аккумулирует наблюдение за бытием “от первого лица”, от лица женщины. Женский
голос создает автопортрет, выражает женский взгляд на мир, с одной стороны
ограниченный социальными рестрикциями, с другой - являя собой проявление
женской воли, самостоятельности. Русская паремиология весьма отрицательно
относится к самому процессу женского говорения. Как уже указывалось, слова
женщина/баба и говорить встречаются в одном синтагматическом ряду редко. Почти
всегда говорить замещают его отрицательно коннотированные синонимы: брехать,
врать, талдычить, сплетничать. На этом фоне вхождение женского голоса в
фразеологический фонд русского языка еще более значимо.
Кроме того, грамматический строй русского языка, изобилующий
неопределенно-личными и безличными конструкциями, позволяет многие пословицы
относить к любому человеку, независимо от его пола: Выше головы не прыгнешь. Это
обстоятельство мы также считаем фактором, снижающим андроцентричность русского
языка и позволяющим заключить, что гендерный аспект в русском языке в силу самой
языковой специфики может быть во многих случаях элиминирован.
4. В рассмотренном русском материале шире, чем в немецком представлены
также высказывания, лишенные оценки и отражающие типичные для женщин сферы
деятельности и занятия.
5. Не менее важен факт, что в русской паремиологии более ранних временных
пластов внешность женщины не имеет решающего значения. Немецкие ФЕ, напротив,
придают этим качествам высокую значимость. Следует, однако добавить, что
значимость внешней привлекательности в диахроническом аспекте оказалась
изменчивой. Так, Русский ассоциативный словарь обнаруживает высокую
встречаемость реакции “Красивая” на стимул “Женщина” у испытуемых обоего пола.
Словарь же В.Даля отражает значимость красоты главным образом для юной девушки
на выданье.
6. Вопреки нашим ожиданиям оказалось, что русский язык в части
паремиологии дает гораздо более развернутую картину женской работы и трудовой
деятельности в целом, нежели немецкий.
7. Анализ показал также, что в русском языке несколько меньше номинативных
фразеологических сочетаний, по крайней мере в исследованных нами словарях.
Дополнительное их количество представлено в анализе В.Н. Телия (1996). Автор
показывает, что в русской культуре имеет место “гастрономическая метафора” -
аппетитная, сдобная женщина, что можно отнести к аргументам в пользу
андроцентричности.
8. Далее, к числу существенных различий относится разный “взгляд” на
отношения между полами, отраженный в исследуемых языках. В немецком четко
выражено резкое противопоставление полов, в то время как на материале русского
языка исследование это выражено не столь резко. Мы предвидим возможные
возражения. Действительно, в ряде работ (В. Ерофеев, 1998, Tafel, 1997) утверждается
высокая степень негативной коннотированности концепта “Женщина” в русском
языке. Такая точка зрения была свойственна и автору диссертации на начальном этапе
исследования (Кирилина, 1997г) пословиц и поговорок. Однако более глубокий
количественный и качественный анализ материала посредством сплошной выборки и
обработки большого количества объемных лексикографических трудов заставил нас
изменить свою точку зрения. Лишь большое, по возможности, исчерпывающее,
количество языковых единиц дает возможность объективной оценки культурных
стереотипов и выявления доминирующих коннотаций, оценок и семантических
областей, релевантных для экспликации исследуемого концепта. В указанных выше
работах анализ проведен на материале 40 (Tafel), 15 (Ерофеев) пословиц. Работа
Красавского и Кирносова (1996) рассматривает 27 ФЕ, что дает основания усомниться
в достоверности и объективности выводов, так как практически весь
паремиологический фонд как немецкого, так и русского языка остался за рамками
названных исследований. Работа со столь непредставительным материалом, на наш
взгляд, не дает оснований делать выводы, подобные следующим: “Нет ни одной
народной культуры в мире, где бы так цинично относились к женщине, как это было у
нас”(Ерофеев, 1998, с.22). Еще раз напомним, что вывод сделан на материале 15
пословиц. Паремиологический материал других языков для сопоставления вообще не
привлекался (в связи с изложенным одним из методологических выводов нашего
исследования должен стать вывод о необходимости работы с большими массивами
данных, позволяющими установить доминирующие тенденции, ядро и периферию и в
целом прототип).
Русская фразеология создает более детализированный образ женщины,
дифференцированный по возрасту, статусу, социальным функциям, занятиям. В ней
отражено не только мужское, но и женское видение мира. В отличие от немецкой, в
русской фразеологии характеристика каждого образа в рамках исследуемого концепта
дана подробнее: общая характеристика, типичная деятельность, роль в семье,
поведенческие нормы, запреты и ограничения. Таким образом создается
динамический, а не статичный прототип жизни женщины от девичества до старости.
Такая детализация выражена в немецком материале значительно слабее.
9. Существует также еще одно отличие, связанное с концептуализацией
мужественности и женственности в обоих языках. Безусловно, “типично” женские
качества оцениваются и в том и в другом языках главным образом отрицательно. Но
все же прослеживается некоторая разница в образах женщин, когда они “выпадают” за
рамки принятого стеретипа.
Так, в “Старшей Эдде” валькирии “приобретают черты женщины-
богатыря”(Мифы...,1980, с.211), то есть обладают мужскими качествами.
Примечательно, что в качестве наказания бог Один обрек валькирию Сигрдриву на
неучастие в битвах и замужество. Аналогичная ситуация просматривается и в ряде
письменных памятников иных культур: “Житие матери нашей Валаты Петрос”
(Чернецов, 1991) рисует картину нарушения женщиной двух христианских законов:
уход от мужа и деятельность в качестве проповедника и учителя. Это исключает
Валату Петрос не только из ряда обыкновенных женщин, но и из числа женщин
вообще. С ней происходят физиологические изменения - исчезает менструальный
цикл. Таким образом мужские функции Валаты Петрос (а мужчинам позволялось уйти
в монастырь, оставив семью, и быть проповедником и наставником) объясняются ее
неженской сущностью, что и позволяет ей возвыситься до канонизации. Судя по
дальнейшему изложению, речь идет о предназначении, об избранности Валаты, и это
не зависит от нее самой. Образ женщины, избавившейся от физиологической
зависимости от своего организма, присутствует также и в современной западной масс-
культуре. Так, “Солдат Джейн”, попадая по собственной воле в американский аналог
российского спецназа и добиваясь (успешно) признания равенства с мужчинами,
достигает своей цели, но также теряет качества, свойственные женскому организму
(Монастырский, 1998).
Русский фольклор также доносит до нас образы женщины-богатырки (Забелин,
1992, Телия, 1996). Мы разделяем точку зрения В.Н. Телия: “Для русского обыденного
самосознания нехарактерно восприятие женщины как слабого пола и
противопоставление ее “сильному полу”: эти сочетания, вышедшие из книжно-
романтического дискурса, не стали принадлежностью обиходно-бытового
употребления языка. Цитацией из этого же дискурса является и сочетание лучшая или
прекрасная половина человечества” (Телия, 1996, с.263).
Несмотря на то, что с принятием христианства канон женственности
изменился, “богатырский идеал продолжает доминировать в физическом идеале
молодой или зрелой женщины”(там же, с.263). В этой связи можно объяснить
нетипичность восприятия женщин как “слабого пола” также и их “статностью”,
особенно с учетом результатов исследования Г.И. Берестнева (1995), убедительно
показавшего на материале нескольких славянских языков, что “смысл больших
размеров сам находился в тесной связи с идеей силы”(Берестнев, 1995, с.14).
Нами замечен еще один важный факт: выполнение “мужественных действий”
не ведет, как показывают русский язык и фольклор, к утрате женственности в
физиологическом смысле: Марья Моревна, воительница, защитница и одновременно
возлюбленная царевича; невеста Финиста Ясна Сокола; Василиса Премудрая. К этому
списку можно добавить более современные как литературные образы (М. Цветаева,
“Царь-девица”), так и фольклор: Я и лошадь, я и бык, я и баба и мужик. Да и
фразеологические сочетания бой-баба и мужик в юбке, как показал опрос 63
информантов, не коннотированы резко отрицательно, а чаще выражают ироническое
восхищение, пусть и с оттенком осуждения. В этой связи не кажется случайным
быстрое вхождение в обиход и приобретение статуса крылатых слов следующих
поэтических цитат: Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет и Есть
женщины в русских селеньях. Нами замечено, что первая из названных выше крылатых
фраз знакома носителям русского языка настолько хорошо, что в соответствующих
ситуациях очень часто произносится лишь ее начало - коня на скаку... ,- что,
безусловно, свидетельствует о широкой распространенности и общеизвестности.
Приведенные факты позволяют заключить, что русской женственности не
свойственна слабость и беспомощность. Скорее, можно говорить о непротиворечивом
сочетании традиционно “мужских” и “женских” качеств, об андрогинности.
Безусловно, наши выводы предварительны и нуждаются в дальнейшем
подтверждении на материале других уровней языка. Кроме того, мы исследовали
весьма древний слой пласт языка. Согласно концепции Ю.С. Степанова, исторически
сложившиеся ГС оказывают определенное воздействие на сознание носителей языка,
но на него воздействуют и другие факторы, относящиеся к современности.
Необходимо поэтому хотя бы в общих чертах осветить динамику развития ГС и ее
отражение в языке. Это даст возможность определить, каким образом, согласно идее
Коннелла (Connell, 1993), рассмотренной в главе 2, происходит манипуляция ГС в
общественном сознании, то есть какие из многообразных ГС особенно
акцентуируются, например, в средствах массовой информации, в определенные
исторические периоды. В следующем разделе мы дадим краткий очерк динамики
развития ГС, в полной мере сознавая, что он не является исчерпывающим.
5. Динамика развития гендерных стереотипов
Получив ряд выводов на языковом материале, относящемуся главным образом
к прошлому веку, проследим теперь в общих чертах, что происходило в развитии ГС в
последующие периоды. Мы выбрали советский период и период национал-социализма
в Германии, затем остановимся на языковом творчестве Нового женского движения
70- годов в Германии и постсоветском периоде в России, так как эти фазы развития
были переломными для общества.
Как указывает Б.А. Успенский, “социальные изменения широкого масштаба
часто имеют своим следствием изменение (обновление) отношения к знаку. Отсюда -
всевозможные попытки пересмотреть отношение между формой и содержанием в этот
период, сопровождающиеся обычно резким изменением семиотичности поведения;
можно сказать, что социальные реформы сопровождаются реформами
семиотическими”(Успенский, 1996, с.189). Таким образом мы получим данные по
трем хронологическим срезам, что позволяет говорить об определенных тенденциях в
динамике ГС.
В советский период, как отмечает К. Тафель (Tafel, 1997) со ссылкой на труды
Graf и Соболева, пословицы с наиболее агрессивным по отношению к женщинам
содержанием исключались из состава словарей и сборников. Предпринимались даже
попытки создать новые пословицы, отражающие изменившееся при советской власти
положение женщин: Жена мужу не прислуга, а подруга; Женщина раньше рабыней
бала, а теперь мужчине равна; После Октября женщина во вех правах равна (Tafel,
1997, S. 168). Массовоем участие женщин в трудовой деятельности, пропаганда
равноправия в СМИ, создание образов творческих, общественно активных женщин
средствами театра и кинематографа, “деэротизация” (Энгель, Шоре, 1994)
общественного дискурса, прославление передовых работниц - сестер Виноградовых, П.
Ангелиной и др., массовое освоение женщинами профессий, считавшихся мужскими -
летчика, капитана дальнего плавания, тракториста и т.д., - все это, безусловно оказало
влияние на функционирование ГС в сознании носителей русского языка.
В период национал-социализма, как отмечает Р. Зидер со ссылкой на большое
количество трудов по истории семьи, утверждалась как идеальная модель семьи из
“хорошо зарабатывающего отца, матери-домохозяйки и благоденствующих детей”
(Зидер, 1997, с. 231). В тридцатые годы “ссуда при вступлении в брак, пособия на
детей, продуктовые и бельевые подарки многодетным матерям поддерживали
традиционную семейную идеологию и ролевой стереотип женщины как домохозяйки и
матери” (Зидер, 1997, с. 231). В ходу было отрицательно коннотированное слов
Doppelverdienerin, относящееся к работающим женщинам, так как рабочие места
предназначались мужчинам.
Но уже с конца 30-х годов возник неудовлетворенный спрос на рабочую силу,
и женщин стали вовлекать в производство. Романтизировался, как констатирует Р.
Зидер, женский фабричный труд. Однако основной задачей женщины по-прежнему
оставалась семейная сфера. Один из аргументов женского фабричного труда звучал
так: женщины наиболее приспособлены для труда на конвейере, так как монотонный
автоматический труд позволяет им размышлять о своих обязанностях домохозяек и
воспитательниц. Однако и в этот период, как отмечает Р. Зидер со ссылкой на Г. Бок,
проводилась исключительно биологизированная пропаганда женского образа.
Аналогичные тенденции прослеживаются и в сценическом искусстве и СМИ (Deutsch-
Schreiner, 1994).
В послевоенный период по ряду причин (см. Зидер, 1997, с.236-243)
авторитарно-патриархальный взгляд на женщину сменился “умеренно
патриархальным”.
Взлет Нового женского движения (Samel, 1995) вызвал, как говорилось выше,
ряд изменений в языковой политике, нормировании языка, а также ревизию отражения
ГС в печатной продукции и СМИ. Из словарей стали убирать дискриминационные
пословицы типа Ein Mann ein Wort. Eine Frau ein Wörterbuch. Высокая активность
феминистского движения обусловила возникновение новых пословиц и поговорок,
граффити, направленных на повышение статуса женщины и ее самоутверждение: Eine
Frau ohne Mann ist wie ein Fisch ohne Fahrrad. Новой редакции подверглись
устойчивые словосочетания, отражающие патриархальность общества. Вместо die
Väter des Grundgesetzes; der Glaube unserer Väter; Stadtväter usw. предлагались
нейтральные формы: Verfasser/innen des Grundgesetzes; der Glaube unserer Vorfahren,
Mitglieder des Stadtrates и т.д. (подробнее см. Samel, 1995; Кирилина, 1997в; Kirilina,
1997а, 1998а; Федотова, 1999). Огромную роль сыграла женская литература, в центре
которой стояло бытие женщины (weiblicher Lebenszusammenhang). Анализируя
современные немецкие драматургические тексты, А. Кревани приходит к выводу: “
Особенность новых (драматургических - А.К.) текстов состоит не в том, что они не
представляют более женские образы жертвами общества и патриархата, а в том, что,
хотя женщинам и грозит опасность, они активно борются с ней и отражают ее”
(Krewani, 1994, S.52 -перевод наш - А.К.).
В СМИ появился женский образ, отражающий независимую, суверенную
женщину и некоторое ее превосходство над мужчиной. Эту тенденцию мы
рассмотрели подробно, назвав ее “weiblicher Machismo” (женский мачизм) в Kirilina,
1998а. В этот же период возникли новые номинации, отражающие независимость
женщин. Многие из них - заимствованные англо-американизмы: Powerfrau, Lonely-
Wolf-Woman, Alibi- Frauen.
Изменились и мужские ГС. Ряд авторов отмечает активно насаждаемую
товаропроизводителями тенденцию к созданию более “нежного” мужского образа -
мужчины, пользующегося парфюмерией и косметикой, следящего за модой и не
приверженного маскулинным ценностям (Hurton, 1995), что отражается в
номинациях : Beau, Macho, Softy. Это также можно отнести к новым тенденциям, так
как мужские ГС, фиксируемые тезаурусом Дорнзайфа (как установила Н. Ермакова,
рукопись) рисуют иную картину. Наиболее репрезентативно с тезаурусе представлены
мужская дружба, настойчивость, рвение, умение противостоять чему-либо. Наиболее
отрицательно оцениваются отсутствие интеллекта, хвастовство, неумеренная погоня за
модой, лень, пьянство, неудачливость. Сопоставление словарного материала с
текстами современной прессы обнаружило наряду с уже отмеченными тенденциями
также влияние прежних ГС: силы, могущества (Kraftkerl, Kraftmeier, Mächtiger Mann,
Steuermann).
В целом названные авторы отмечают тенденцию к “стиранию граней” между
мужскими и женскими ГС, а также социальную обусловленность этой тенденции.
В русском языке постперестроечного периода мы можем наблюдать обратный
процесс (общую характеристику состояния русского языка в постсоветский период см.
Stadler, 1997). В постсоветский период гендерная асимметрия усилилась, права
женщин оказались ущемлены, как показывают многие исследования (Рощин, 1996,
Воронина 1998, Гаспарян, 1999). СМИ, реклама при всем разнообразии происходящих
в них процессов обнаруживают тем не менее особенность, резко отличающую
постсоветский период от советского, - эротизацию образа женщины, представление ее
как сексуального объекта (Кирилина, 1998г; Воронина, 1998; Грошев, 1999). Кроме
того, изменилось содержание женских и мужских журналов. В советский период
основными женскими журналами были “Работница” и “Крестьянка”, поднимавшие
большей частью вопросы трудового законодательства, сообщавшие о выдающихся
женщинах и в меньшей степени отражавших традиционно женские виды домашней
активности, шитье, приготовление пищи и т.д. В 1995 г., по данным Лу Мими (1998), в
России выходили 53 женских журнала и почти все они посвящают свои страницы так
называемой “женской проблематике” в самом патриархальном смысле слова. Из
таблиц, приводимых Лу Мими (с. 62) явствует что женские издания наиболее активно
освещают роль женщины как воспитательницы детей и хранительницы домашнего
очага. Примерно половина изданий не исключает из своего содержания вопросы
феминистской активности, самореализации, но они не находятся на первом плане и
уступают андроцентричному взгляду на женщину. Мужские журналы (“Андрей”,
“Медведь”, “Playboy” имеют совершенно четкую андроцентричную ориентацию).
Названные тенденции, с одной стороны, свидетельствует об акцентуации
определенных ГС в различные исторические периоды, с другой, - говорит о том, что
распространяется не вполне свойственный русской культуре стереотип.
Мы лишь кратко очертили динамику ГС во времени. Это, безусловно, тема для
отдельной монографии. Тем не менее даже эскизное описание изменений ГС во
времени позволяет констатировать как устойчивость, так и изменчивость ГС, а также
зависимость акцентуации отдельных ГС от исторических процессов.
В заключительном разделе главы производится еще одно сопоставление:
полученные на материале системных словарей данные сравниваются с результатами
психолингвистических исследований.
6. Сопоставление полученных результатов с данными
психолингвистических исследований языкового сознания
В языке отражаются черты коллективного языкового сознания,
подвергающиеся осмыслению исследователя. В этом случае задействуется метод
интроспекции. Именно он был использован при анализе фразеологического фонда
немецкого и русского языков. Этот метод позволяет сделать важные выводы. Однако
их валидность должна быть подтверждена данными, полученными при использовании
других методов, в частности, метода ассоциативного эксперимента: “В то время как
словари лексических единиц составляются на основе анализа текстов и являются
овнешнением сознания составителя словаря, т.е. овнешнением метасознания
аналитика, ассоциативные словари, создающиеся в процессе группировки реакций
многих испытуемых (от 100 до 500 или даже до 1000 человек) в поля ассоциатов,
представляют собой овнешнение сознания самих испытуемых. Иначе говоря,
ассоциативный эксперимент фиксирует действительное овнешнение сознания
(респондентов), а не овнешнение метасознания (исследователя,
составителя)”(Ментальность россиян, 1997, с.258).
Таким образом, исследование выходит за рамки интроспекции, его валидность
повышается, а результаты можно считать более объективными.
Кроме того, мы считаем, что привлечение результатов психолингвистических
методов значимо еще по одной причине: работы, которые мы использовали для
сопоставления с интроспективными данными, хронологически являются значительно
более поздними. Именно этот факт позволяет, помимо всего прочего, проследить
динамику языкового сознания, то есть описать, как и в какой степени изменяется
картина мира носителя языка с течением времени и под влиянием изменений,
происходящих в обществе.
Прибегая к методу сопоставления различных овнешнений языкового сознания,
мы, вслед за Е.Ф. Тарасовым (Ментальность россиян, 1997, с.267), считаем, что “и
семантическое значение, и ассоциативное поле представляют овнешненный словом
образ сознания”, хотя и представленный в них с разной полнотой”.
Аналогичной точки зрения придерживаются и составители РАС,
рассматривающие этот словарь “как модель речевых знаний носителей русского языка,
представленных в виде ассоциативно-вербальной сети, позволяющей объяснить
феномен владения языком и служащей - наряду с текстовым и системным -
самостоятельным, полноправным способом представления русского языка” (РАС. т.3,
с.6) Обращается внимание на то, что естественный язык может быть представлен в
двух формах - совокупности текстов или в виде системных описаний, таких как
словари и грамматики. В ассоциативно-вербальной сети учитываются обе эти формы.
По нему удобно прослеживаются парадигматические и синтагматические
закономерности лексикона, словообразовательные закономерности, степень
грамматикализации.
Для сопоставления использовался Русский ассоциативный словарь (1994-1996),
данные Е.Ф. Тарасова, полученные путем серии ассоциативных экспериментов с
носителями русского и немецкого языка, проведенных в конце 80-х - середине 90-х гг.,
а также результаты нашего ассоциативного эксперимента. Подробная интерпретация
условий проведения экспериментов и их результатов изложена в Ментальность
россиян, 1997 и Кирилина, 1999б.
6.1. Стимулы “муж” и “жена”
На слово-стимул “муж” было получено 135 мужских и 388 женских реакций
(по данным Е.Ф. Тарасова).
Мужские реакции: жена 30, верный 7, мужчина 7, хороший 7 и жена 3, дорогой, заботливый,
любимый, любящий, мудрый, плохой, пьяница 2 (далее единичные реакции).
Женские реакции: жена 74, любимый 25, верный 21, хороший 13, любящий 12, мой 10, чужой
10, неверный, объелся груш, ушел 6, мужчина 5, добрый, пришел, старый, друг 4, ее 3, красивый,
любовь, опора, подруги, ревнивый 3.

РАС (разделение по полу респондентов не проводится)


муж: жена 106, верный 29, любимый 27, хороший 20, любящий 14, мужчина 13, мой 11, чужой
10, объелся груш 7, неверный, ушел 6, добрый, ее 5, дорогой, заботливый, и жена, плохой, пришел,
пьяница, ревнивый, семья, сестры, старый; в командировке, друг, идеальный, изменник, красивый,
любовник, любовь, надежный, нежный, опора, отец, подруги, сила 3; будущий, грозный, дети, диван,
дурак, единственный, жен, жене, злой. изменил, козел, любит, милый, моей сестры, мудрый,
неизвестность, отличный, пьяный, рогатый, родной, свой, сильный, супруг, тупой, умный, чей, человек,
честный, я 2; алкоголик, барин, беда, близкий человек, брак, будущее, в очках, в черном, вернулся,
военный, гадость, горе, гулена, гуляка, деловой, диета, доброжелательный, дом, дома, домохозяин,
дряхлый, дубина, душевный, дьявол, ейный, жадный, жук, жутко, забота, загс, закон, замок, замуж,
защитник, звонок, золотой, и семья, идиот, изверг, измена, изменяет, импотент, инженер, ирония, какой
он будет, коварный, кольцо, кошмар, куш, ласковый, ленивый, лентяй, любимый друг, любимый,
большой; любимый, надежный человек; любовница, Марии Алексеевны, межа, мелодрама, моей подруги,
мойка, молодой, мужик; мужчина, угнетаемый женщиной, на работе, надежная опора, надежность;
надоело, надоело!; начальник, не мой, не представляю себя, негодный, негодяй, непостоянный, нет,
носки, нужно, обжора, обманутый, обожаемый, Олег, он, опостылевший, отсутствует, паж, пахарь, пол.
половина 2 (далее следуют единичные реакции)

Наиболее частотной является во всех случаях реакция “жена”, то есть понятие,


без которого слово “муж” не имеет смысла. Безусловно, можно согласиться с мнением,
что “реакции “верный”, “хороший”, “любимый”, ”любящий”... отображают самые
существенные в русской культуре атрибуты мужа как самого близкого человека”
(Ментальность россиян, 1997, с.260). Частотность реакций “верный”,
“любимый/любящий” у женщин значительно выше. На наш взгляд, большое
количество женских реакций связано с полем посессивности: мой, чужой, ее, сестры,
подруги, только мой и т.д. Это означает что в женских ответах подчеркивается
обладание, что имеет, на наш взгляд, высокую значимость. Так, в феминистской
лингвистике принято считать, что язык фиксирует в основном образ женщины как
объекта мужского обладания. РАС наглядно демонстрирует нам, что обратное тоже
верно.
У нас закономерно возник вопрос, насколько широко посессивность
представлена во втором члене оппозиции “муж - жена”. Для этого была
проанализирована статья РАС, представляющая собой реакции респондентов на
стимул “жена”:
Жена: муж 81, верная 33, любимая 26, ушла 22, моя 16, хорошая 12, друга, чужая 11; дети, добрая, друг,
женщина, любовь, семья. хозяйка 7; красивая, мать, молодая, сварливая 6, красавица, подруга 5; дура,
милая, мужа, соседа. умная 4; брата, верность, дома, его, злая, ласковая 3; директора, домработница,
дочь, жена, любящая, мужняя, неверна, неверная, нет, она, офицера, постель, прекрасная, прелесть,
пришла, раба, ребенок, сатана, собака, стерва, супруга, умница, уют 2 (далее идут единичные реакции).

Количественное сопоставление реакций, включающих семантику


посессивности приводит нас к выводу, что по отношению к слову “жена”
встречаемость понятия ”обладание” в 1,7 раза выше, чем по отношению к понятию
“муж”. Примечательна также бóльшая конкретизация посессивности по отношению к
стимулу “жена”- чаще назывались имена или названия профессии среди реакций. Это
позволяет говорить о том, что, как и словарный материал, так и материал
ассоциативного эксперимента определяют жену через признаки и статус ее мужа.
Значимой хронологической динамики здесь не обнаружилось. Следует, однако,
подчеркнуть, что некоторый динамический сдвиг фиксируеся в женском поле
“обладание”, где реакции, включающие эту сему, довольно многочисленны. Это
отличает современный нам срез от словарного материала, относящегося к более
раннему периоду:
“Жена”: моя 16, друга 11, чужая 11, мужа 4, соседа 4, брата 3, его 3, директора 2, мужняя 2,
офицера 2, башмачника, инженера завода, миллионера, министра, моряка, начальника, начальника жэка,
половина мужа, соседская, Сталина, товарища, твоя, Тома, чиновника, чья-то, чья 1 (включались и
единичные реакции) . Всего 74 реакции.
“Муж”: мой 11, чужой 10, ее 5, сестры 3, подруги 3, моей сестры 3, чей 3, ейный 2, Марии
Алексеевны 2, моей подруги 2, своей жены, соседский, , твоей сестры, твой, тоже мое, только мой, чей-
либо 1 (включались и единичные реакции). Всего 41 реакция.

Подтверждением нашей точки зрения является и анализ реакций русских


мужчин и женщин на слово-стимул “свободный”: “Различия в образах сознания
“свободный” у русских женщин и мужчин заключаются в следующем. В сознании
мужчин существует специализированное понимание слова “свободный” как мужчины,
обладающего возможностью действовать без ограничений, накладываемых брачными
отношениями (не занят, не принадлежащий никому, неженатый, разведенный).
Подобных реакций нет в ответах женщин” (Ментальность россиян, 1997, с.270-271).
Обращает на себя также внимание почти полное отсутствие среди реакций
испытуемых лексем, относящихся к сфере физической сексуальности. То же
наблюдалось и при анализе пословиц. Зато сфера духовных качеств широко (шире, чем
в немецком языке) представлена как в исследованном нами фразеологическом
материале, так и в материалах ассоциативного эксперимента. Н.В. Уфимцевой
показано также (Уфимцева, 1996) неодинаковое место физической сексуальности в
языковом сознании русских и англичан. В пользу такого вывода говорит и новое
диссертационное исследование “Лингвокультурологические основания русского
концепта любовь (аспектный анализ)” (Каштанова, 1997), а также работы “Любовь как
долг в структуре ЯЛ” (Яновская, 1998) и “Лингвокультурологическая специфика
понятия “любовь” (на материале немецкого и русского языков) (Вильмс, 1997).
В ответах русских испытуемых, независимо от их пола, на первом месте стоит
слово “человек”, тогда как в ответах немецких респондентов такая реакция
отсутствует. Русские респонденты дали также гораздо более детализированную
картину понятия “свободное время”(день, час, выходной, урок и т.п.). Немецкие
респонденты реагировали лишь словом “Freizeit”(свободное время), значительно более
абстрактным. Кроме того, из ответов русских испытуемых обоего пола явствует, что
свобода для них - это “ в значительной мере свобода социальная
(воля!)”(Ментальность россиян, 1997, с.272). И этот вывод подтверждается анализом
нашего словарного материала.
Рассмотрим теперь стимулы “мужчина” и “женщина”.
6.2. Стимулы “мужчина” и “женщина”
Мужчина: женщина 88, сильный 43, высокий 27, красивый 16, и женщина 13, сила, средних лет
12, красавец 10, настоящий, человек 9, в возрасте 8, молодой, пожилой 7, самец, старый 4, костюм,
любовь, мой, обаятельный, отец, симпатичный, хозяин, хороший, элегантный 3, благородный, боец, в
годах, в расцвете лет, вежливый, веселый, видный, глупый, джентельмен, знакомый, крутой, лысый,
молодец, муж, мужественный, мужество, надежный, не женщина, полный, смелый, солидный, стройный,
ум, холостой, черный, эгоист 2 (далее идут единичные реакции).
Женщина: мужчина 71, красивая 66, мать 36, в белом 19, молодая 11, красота, милая 10, умная
8, добрая 7, жена, любимая, привлекательная 6, деловая, и мужчина, интересная, любовь, пожилая, с
ребенком 5, девушка, которая поет мудрая, обаятельная, человек, элегантная 4, врач, загадка, мама,
полная, прекрасна, прекрасная, приятная, ребенок, симпатичная 3 баба, в черном, глупая, друг, дура,
душа, загадочная, красавица, красива. моя, нежность, обнаженная, одинокая, она, поет, святость, сестра,
слабая, старая, странная, сумки, толстая, усталая, хорошая 2 (далее идут единичные реакции).

Е.Ф. Тарасов установил, что для слова-стимула “женщина” тремя наиболее


частотными ассоциациями являются “мужчина”, “красивая и “мать”, составляющие
“более 32% всех ответов” и “объясняющиеся в первую очередь, общностью
присвоенной национальной культуры” (Ментальность россиян, 1997, с.262). Тогда как
носители английского языка реагировали на данный стимул иначе. Наиболее
частотными реакциями в этом случае были: man, men (65%), girl (9%), child (7,5%)
(James, Jankins, 1970 - цит. по: Ментальность россиян, 1997, с.263).
Исходя из возможности разделить все реакции респондентов на 1) логически
отработанные знания, 2) логически отработанные знания с аксиологической
компонентой, 3) перцептивно обусловленные знания, 4) перцептивно обусловленные
знания с эмоционально-аффективной компонентой, - Е.Ф. Тарасов устанавливает в
реакциях немецких и русских испытуемых на стимул “Женщина” следующие
закономерности (Там же, с.273-274):
1. Логически отработанные знания
Реакции русских мужчин:
-мужчина - 23 (14%)
- мать 6, жена 4, материнство 1, ребенок 1, мама 1, с ребенком 1 - всего 14 реакций (9%);
- друг 2, друг человека 1 -3 (1,8%);
- старая 2, пожилая 1, девушка 1 - 4 (2,5%)
Реакции русских женщин:
- мужчина 4 (13%);
мать 3, с ребенком 4 - всего 35 реакций (10%);
- молодая 11 (3%);
- слабая 2 , слабость 1 - 3 (1%);
- родная 1;
- роковая 1
Реакции немецких женщин:
- Mann 59 (72%);
Mutter 3, Kind 2, Leben 1 - 6 (7%)$
- alt 2, erwachsen, Greisin - 4 (5%);
- einsam 1 - (1%).

2. Логически отработанные знания с аксиологической компонентой.


Реакции русских мужчин:
а) красивая 20, милая 4, интересная 3, красота 2, обаятельная 2, прекрасна 2, симпатична 2,
Венера 1, длинные волосы 1, добрая 1, Ева 1, красива 1, ласковая 1, любимая 1, любит 1,
привлекательная 1, мечта 1, мудрая 1, свет 1, святость 1, темпераментная 1, хорошая 1, это прекрасно 1 -
всего 51 реакция (32%).
б) свободная 7, обнаженная 2, баба 1, болтовня 1, все глупы 1, вамп 1, в экстазе 1, зло и счастье
1, змея 1, исчадие 1, крокодил 1, легкомысленная 1, мрак 1, мужик 1, падшая 1, потаскуха 1, стерва 1,
проститутка 1, тварь 1 - всего 27 реакций (17%).

Реакции русских женщин:


а) красивая 44, красота 8, умная 8, милая 6, привлекательная 5, элегантная 4, прекрасная 3,
интересная 2, нежность 2, обаятельная 2, великолепная 1, веселая 1, гордая 1, Диана 1, идеальная 1,
кокетка 1, королева 1, модель 1, нежная 1, обольстительница 1, ослепительная 1, отчаянная 1, очарование
1, очаровательная 1, порядочность 1, прелесть 1, прелестница 1, святость 1, строгая 1, стройная 1 - всего
114 реакций (32%).
б) дура 1, зверь 1, каторга 1, кошка 1, работяга 1 - всего 5 реакций (1,3%).
Всего в разделах а) и б) содержится 33,3% всех реакций.

Реакции немецких женщин:


- weiblich 3, schön 1, Schönheit 1, lau 1 - всего 5 реакций (6%).
- Frauenpower 1, Emanzipation 1, stark 1 - всего 3 реакции (3,6%).
- barocke Frau 1 (1%);
- Freund 1 (1%).

3. Перцептивно обусловленные знания.


Реакции русских мужчин:
отсутствуют.
Реакции немецких женщин:
отсутствуют
Реакции русских женщин:
- толстая 1, уставшая 1, усталая 1, полная 1 - всего 7 реакций (1%).

4. Перцептивно обусловленные знания с эмоционально-аффективной


компонентой.
Реакции русских мужчин:
- любовь 1 (0,25%).
Реакции русских женщин:
- жалость 1, жаль 1
Реакции немецких женщин:
Neid 1 (1%).

Обращает на себя внимание гораздо большая частотность реакции Mann (72%)


у немецких женщин, нежели у носителей русского языка обоего пола (14% и 13%).
Е.Ф. Тарасов объясняет большую частотность этой реакции у немецких женщин
“необыкновенной артикулированностью, даже почти контрадикторностью половых
социальных ролей с современном немецком обществе”(Там же, с.274). На наш взгляд,
это может также объясняться тем, что концепт “человек” в немецком языке в большей
степени ассоциируется с мужчиной, чем в русском.
Наличие в ответах немецких респонденток слов из лексико-семантического
поля “эмансипация”, безусловно, является рефлексией развернутого еще в семидесятые
годы и не прекращающегося по сей день ожесточенного феминистского дискурса,
русскому языковому сообществу свойственного в значительно меньшей степени.
Е.Ф. Тарасов приходит также к выводу о том, что “возраст женщины в
сознании носителей русской и немецкой культуры является, вероятно, наиболее
значимым ее атрибутом...”(там же, с.276). Этот вывод полностью подтверждается
нашим анализом фразеологического материала. Действительно, во всем пословично-
фразеологическом массиве, исследованном нами, четко прослеживается, как в русском,
так и в немецком языке, разграничение женщин по возрастным группам. Однако, это
связано, на наш взгляд, не только и не столько с репродуктивной функцией женщин,
как считает Е.Ф. Тарасов, сколько мифологическим сознанием, фиксирующим
метаморфозы личности в социуме, связанные с определенными возрастными
границами. Исследования фольклора также дают аналогичныйрезультат (Климас, 1997;
Моргунова, 1997).
Соглашаясь с Е.Ф. Тарасовым в наличии четко разграниченной положительной
и отрицательной оценки в общем количестве реакций на слово-стимул “женщина”, мы
все же считаем нужным обратить внимание на доминирование положительной оценки
как в мужских, так и в женских ответах (32% положительных реакций и 1,3%
отрицательных у русских женщин и 32% положительных и 17% отрицательных у
русских мужчин). Дискуссионным кажется утверждение о том, что “отрицательная
оценка в реакциях русских мужчин поражает и удручает своей величиной и
изощренностью”(Там же, с.276). Отрицательные реакции женщин, действительно,
занимают меньшее место, чем отрицательные реакции мужчин. Однако этот факт
может быть интерпретирован с позиции данных, полученных в работе Муллина и др.
(Mullin, Imrich, Linz, 1996) и доказывающих, что респонденты оценивают лиц своего
пола выше, нежели лиц противоположного пола.
6.3. Стимулы “мать” и “отец”
Совпадают с данными, полученными на словарных изысканиях, и данные РАС
по концепту “мать”:
Мать: отец 65, родная 64, моя 37, любимая 20, добрая 17, героиня, женщина 14, Родина, твою
13, мама 12, дочь 10, и мачеха 9, дорогая 8, Горький, семья 7, любовь 6, Горького, единственная, Мария,
мать, мачеха, моя мама, одна, родной человек, старушка, сын 3, вашу, дитя, его, и дитя, любит, любить.
М. Горький, мамочка, моя родная, нежность, платок, природа, родня, справедливая, старая, умная 2
(далее идут единичные реакции).

Здесь, так же, как и в пословично-фразеологическом материале, отсутствуют


отрицательные оценки. Неединичная встречаемость имени М. Горького, безусловно,
является рефлексом на изучавшийся в школе и потому всем известный роман “Мать”.
По тем же причинам - частая встречаемость в средствах массовой информации -
появляются сочетания “мать Мария”. Это же можно отнести и к встретившимся ранее
в реакциях на другие стимулы сочетания типа “женщина, которая поет” (известная
песня А. Пугачевой), “женщина в белом”(роман У. Коллинза, успешно
экранизированный в нашей стране, а также входивший в свое время в орбиту
“макулатурного”бума). На наш взгляд, сочетания такого рода, когда четко
просматриваются экстралингвистические причины их появления среди ответов
респондентов, можно исключить из рассмотрения как нерелевантные. Наряду с
положительно коннотированными оценками и среди единичных реакций, и среди
повторяющихся встречаются ассоциаты ненормативной лексики, что далеко не всегда
связано только лишь с сексуальностью (см. Кирилина, 1998д).
Отец: мать 93, родной 56, семейства 32, мой 30, добрый 15, сын 13, папа 11, строгий, хороший
8, и сын, старый 7, мужчина, ребенка, семья 6, друга, любимый 5, детей, дома, отчим, Сергий 4, больной,
и мать, одиночка, пришел, седой, семьи, сильный, суровый 3, алкоголик, батя, доброта, друг, крестный,
любит, мама, машина, молодец, муж, народов, нет, отец, родители, русской демократии, солдата, умер,
умный, усы, ушел 2 (далее идут единичные реакции).

Характеристики отца также преимущественно положительны. Отсутствует


контрадикторность понятий мать - отец. Оба они часто характеризуются
одинаковыми лексемами: родная/ной, моя/ой, любимая/ый, добрая/ый. При
сопоставлении концептов мужчина - женщина такого сходства все же не отмечается,
хотя их контрадикторность, как уже отмечалось, в русском языке не так высока, как в
немецком. Это также повышает валидность аналогичных выводов, сделанных нами на
материале фразеологии и паремиологии.
6.4. Стимулы “русский мужчина” и “русская женщина”
Здесь излагаются результаты эксперимента, условия проведения которого
подробно изложены в Кирилина, 1999б, поэтому здесь мы ограничимся лишь
описанием результата.
Проводимые нами исследования системных словарей показали своеобразие
гендерных концептов в русском языковом сообществе, в частности, более высокую
значимость и степень лексикализации концепта “женственность” в русской культуре
по сравнению с немецкой.
Ассоциативный эксперимент проведен с целью проверки названных выводов.
Сопоставлялось овнешнение языкового сознания составителей словарей с
результатами овнешнения языкового сознания представительной группы носителей
русского языка обоего пола. выявлялись реакции респондентов на стимулы “русский
мужчина” и “русская женщина”.
Установлено, что русская женщина оценивается информантами обоего пола
выше, чем русский мужчина. Русский мужчина оценивается женщинами ниже, чем
мужчинами. Наибольшее число отказов от интерпретации относилось именно к
русскому мужчине. Это говорит о том, что респонденты во многих случаях
затруднялись определить типичные черты русского мужчины. При идентификации
типичных черт русской женщины таких трудностей отмечено не было.
Русская женщина характеризуется не только более высоко, но и более
подробно. В ее характеристике четко просматривается образ женщины-богатырки, не
утратившей, однако своей женственности и материнских черт. Почти не было
зафиксировано отрицательных черт, стереотипно приписываемых женщинам -
недостаточности интеллекта, сварливости, болтливости. Напротив, реакция “умная”
является одной из наиболее частотных.
Среди реакций, которые можно отнести, скорее, к отрицательным,
обнаружились импульсивность, перегруженность, безропотность.
Заслуживает внимания разная оценка женщинами и мужчинами отрицательных
качеств женщин. Мы выделили их в отдельные подгруппы. Названные уже
перегруженность, безропотность, неумение ценить себя имеют низкую частотность,
однако это относится лишь к тому, что в анкетах при указании отрицательных качеств
встречается мало одинаковых лексем. Сами же отрицательные качества имеют четко
выраженную тематическую организацию. Это касается в первую очередь женских
анкет. Русские женщины считают, что они слишком много работают и мало ценят
себя, то есть имплицируется отсутствие здорового эгоизма.
Среди мужских анкет лишь в одной были отмечены отрицательные женские
качества: коварство и своенравие, что полностью совпадает с отрицательным
стереотипом, зафиксированным в системных словарях (см. Кирилина, 1997б). Однако
частотность этих отрицательных реакций очень мала.
Все информанты, независимо от пола, ассоциируют образ русской женщины с
терпением, добротой, трудолюбием, красотой, любовью (в первую очередь
материнской) и самоотверженностью. Респондентки обращают внимание на высокую
активность, решительность, энергию и целеустремленность русской женщины.
Респонденты в большей степени акцентируют, помимо уже названных качеств,
хозяйственность и материнство, высокие нравственные качества: верность,
отзывчивость, способность к сочувствию, эмоциональную теплоту.
По сравнению с числом лексем и выражений, относящихся к характеру и
личностным качествам, ассоциативное поле “внешность” представлено менее
развернуто в ответах лиц обоего пола. Наиболее частотное слово здесь - красивая.
Однако развернутых характеристик внешности немного. Как правило, отмечаются
крупные размеры: округлые формы, дородная, высокая, статная.
У информантов обоего пола реже, чем при характеристике мужчин,
встречаются прототипические и визуальные образы. Такие реакции единичны
(крестьянка; женщина со славянской внешностью).
Прототипические образы русского мужчины имеют более высокую
частотность; Иванушка-дурачок, Иван Грозный, Обломов, актер Столяров из фильма
“Цирк”.
В целом русская женщина характеризуется всеми информантами более
положительно, наиболее частотные реакции у мужчин и женщин совпадают, хотя
индекс частотности может несколько различаться. Так, женщины видят себя в первую
очередь терпеливыми (7), добрыми (7), красивыми (5), умными (4),
самоотверженными (4), любящими (3) и энергичными (это понятие выражается
разными лексемами). Для мужчин русская женщина красивая (8), труженица (7),
добрая (5), любящая (5), умная (4), терпеливая (3) (числа обозначают индекс
частотности).
Характеристики русского мужчины женщинами и мужчинами обнаруживают
большую разнородность и большее количество отрицательных или “половинчатых”
оценок. Последние выражаются наличием слов-ограничителей но, иногда, как
правило: Умный, но ленивый.
Наиболее частотные реакции женщин на стимул “русский мужчина”:
пьяница (4) + 4 выражения о склонности к пьянству; добрый (2), широкая
натура (2), сильный (2). Отмечается также в разной форме отсутствие трудолюбия.
У мужчин стимул “русский мужчина” вызывает более положительно
коннотированные ассоциации: умный (4), широкая натура/душа (4), добрый (3). В
разной форме выражения представлено семантическое поле “сила”. Помимо названных
качеств отмечаются прямота, отсутствие меркантильности, самопожертвование,
находчивость, умение действовать в критической ситуации.
Этот факт может быть интерпретирован с позиции данных Муллина и др.
(Mullin et al, 1996): респонденты оценивают лиц своего пола выше, нежели лиц
противоположного пола. Однако в случае реакций на стимул “русская женщина”
данные Муллина и др., во всяком случае на пилотажной стадии эксперимента, не
подтверждаются.
Диапазон негативно коннотированных реакций русских мужчин также
довольно широк. Наиболее часто, как и в женских реакциях (но в более мягкой форме),
отмечается склонность к злоупотреблению спиртным.
Обобщенная картина реакций в отношении русского мужчины (реакции,
частотные для всех респондентов, независимо от пола) складывается следующим
образом: склонный к пьянству, широкая натура, добрый, сильный.
Выводы:
1. В русском языковом сознании образ женщины имеет более положительную
оценку, чем образ мужчины. Женственность ассоциируется не со слабостью, а с силой,
решительностью, выносливостью, терпением, любовью, умом и красотой. Реакции,
отражающие внешние параметры русской женщины, соотносятся с крупными
размерами. В славянских языках смысл больших размеров находился в тесной связи с
идеей силы. Таким образом, лексема сила (сильный) непосредственно входит в число
частотных реакций на стимул русский мужчина, тогда как образ русской женщины
ассоциируется с силой более опосредованно - через описание ее внешности. Учитывая
частотность крылатой фразы “Коня на скаку остановит...”, можно заключить, что в
образе русской женщины сочетаются сила и внешняя привлекательность, не
исключающие друг друга.
2. Русские мужчины высоко оценивают русских женщин, делая акцент не
столько на внешности, сколько на личностных качествах - им дается более развернутая
характеристика.
3. Сексуальные аспекты отношения полов выражены слабо, преобладают
оценки нравственные.
Пункты 2 и 3 могут быть интерпретированы по-разному. С одной стороны,
стимулы “русская женщина” и “русский мужчина”, безусловно, имеют обобщающий
характер, то есть являются “неспециализированными”, по терминологии Н.Д.
Арутюновой, убедительно показавшей, что “неспециализированная” личность
определяется, прежде всего, по совокупности нравственных качеств и норм поведения”
(Арутюнова, 1999, с. 203). Обширное поле личностных качеств может объясняться
именно обобщенностью концепта-стимула.
С другой стороны, есть веские основания рассматривать обнаруженные факты
как особенность русской ментальности: не только в нашем эксперименте, но и в целом
ряде других работ, материал которых был более представительным, отмечаются
аналогичные результаты. Так, при анализе словарных статей женщина и мужчина в
РАС обращает на себя внимание низкая частотность среди реакций испытуемых
лексем, относящихся к сфере физической сексуальности. То же наблюдалось нами и
при анализе русских пословиц. Зато сфера духовных качеств широко представлена как
в исследованном нами фразеологическом материале, так и в материалах
ассоциативного эксперимента. Н.В. Уфимцевой (1996) показано неодинаковое место
физической сексуальности в языковом сознании русских и англичан. В пользу такого
вывода говорят также исследования Каштановой (1997), Вильмс (1997) и Яновской
(1998).
4. Русские женщины более критичны к русским мужчинам, чем наоборот.
Русский мужчина предстает как человек прежде всего приверженный пагубной
страсти - пьянству. Реакция “пьяница” оказалась в женском ассоциативном поле
наиболее частотной, а также нередкой в мужском ассоциативном поле. Мужчины
оценивают себя выше, чем их оценивают женщины, однако ниже, чем они сами
характеризуют женщин.
5. Низкий удельный вес отрицательных качеств среди реакций на стимул
русская женщина и высокая частотность лексем самоотверженность,
самопожертвование, доброта позволяют выдвинуть два предположения:
а) мужчины ориентируются в своих оценках на идеальный образ, а женщины
производят положительную оценку себя ;
б) мы уже отмечали, что анализ системных словарей показывает
неиерархичность понятий женщина и мать: эти лексемы обнаруживают различные
синтагматические и сочетаемостные характеристики; в области паремиологии у
лексемы мать отсутствуют отрицательные коннотации. Все отрицательные суждения
относятся лишь к лексемам женщина/баба. Отсюда можно заключить, что и в ответах
респондентов отразился в первую очередь образ матери, которому не свойственно
приписывание отрицательной оценки. В пользу этого довода говорят и реакции
женщин на стимул “русский мужчина”, аналогичные высказыванию: нечто, что
требует опеки и заботы.
Результат анкетирования совпадает с выводами Г. Гачева: “...русская любовь
между мужчиной и женщиной - той же природы, что и любовь к родине. Но это значит
и обратно: что и мужчина от любви к женщине ждет не огненных страстей, но того же
упокоения, что дает родина=мать-сыра земля” (Гачев, 1994, с..21). В народной
ментальности “в отношении женщины к мужчине преобладает материнское чувство:
пригреть горемыку, непутевого” (Там же, с. 24).
Обобщая рассмотренные в главе 4 вопросы, можно констатировать
следующее:
1.В ассоциативных экспериментах проявилась высокая оценка женского
интеллекта, в целом положительное отношение к женщине, значимость ее внешности,
невысокая контрадикторность полов. Практически неизменной осталась высокая
ценность материнства и такие качества, как любовь, самоотверженность,
самопожертвование. Несколько размыт мужской образ. Частотными являются как
реакция “сильный”, так и “красивый”, а реакция “умный” не является частотной.
“Традиционно мужской” стереотип, на наш взгляд не выражен. За исключением
реакции “сила/сильный” и разного рода лексем, относящихся к тематической группе
“надежность”, иных частотных реакций мы не обнаружили. Негативные оценки
мужчин связаны в основном с пьянством, отчасти с супружеской изменой. Многие
реакции, особенно относящиеся к личностным качествам, повторяются как в оценке
мужчин, так и в оценке женщин. На наш взгляд, мужское доминирование в
результатах современных ассоциативных экспериментов практически не представлено.
Муж и жена рассматриваются как комплементарные сущности и также
практически не противопоставляются друг другу. Многие их наиболее частотных
реакций на эти стимулы совпадают. Не зафиксировано преобладания негативной
лексики в оценке женщин, хотя в мужских оценках исследовавшихся Е.Ф. Тарасовым,
она имеет место в большей степени, чем в результатах нашего эксперимента.
Возможно, это связано с тем, что опрашивалось большее количество информантов.
Вместе с тем жена чаще определяется через отношение к мужу, однако
обратное также представлено, хотя и в меньшей степени. Стереотип “злая жена”
выражен значительно слабее, чем в материале пословиц и поговорок, а “умная”,
“добрая” жена, наоборот, появляется чаще, чем в материале пословиц и поговорок.
И в материале системных словарей, и в психолингвистических экспериментах
преобладают нравственные оценки. Сексуальное взаимодействие полов представлено
слабо. Высоко оценивается материнство. С известной долей осторожности можно
предположить, что женщина видится носителям русского языка прежде всего как мать,
даже в тех ситуациях, когда она выступает в иной функции (жена, женщина и т.д.),
однако, этот вопрос требует дальнейшего изучения.
Можно заключить также, что ГС, с одной стороны, сохраняют свою
значимость: в разные хронологические периоды материнство, любовь,
самоотверженность для женщин и сила для мужчин остаются значимыми факторами,
что отражается в языке. Наиболее постоянным оказался материнский стереотип.
Существенное место занимает семья.
С другой стороны, имеет место определенная динамика ГС, связанная с
историческими и социальными изменениями. По сравнению со словарным
материалом, усилились положительные черты, приписываемые женщинам.
Психолингвистические эксперименты не позволяют утверждать, что к числу
стереотипных женских черт относятся интеллектуальная недостаточность,
болтливость. В меньшей степени представлена сварливость, хотя выражающие ее
лексемы все же встречаются. Большую значимость приобретает внешность женщины,
однако внешность мужчины также имеет значение.
Таким образом, культурная репрезентация пола поддается манипулированию
посредством акцентуации определенных ГС в общественном дискурсе.
2. Сравнение русского языкового материала с немецким наряду с многими
сходными чертами обнаружило, как показано выше, некоторые различия в
интерпретации женского образа. На материале английского языка также были
получены данные, подтверждающие этот факт.
Так, аналогичная работа была проведена О.Ю. Леонтьевой и А.П. Мартынюк
(1989) на материале английского языка. Ее результаты несколько отличаются от
выводов нашего эксперимента. Большинство лексических единиц, положительно
характеризующих женщин, входят в семантическую зону “Внешность”. Для мужчин
такой зоной оказался “Интеллект”. Семантическая зона “интимное поведение”
представлена значительно шире, чем в русском языке (см. также Уфимцева, 1996).
Наиболее частотна в ней отрицательно коннотированная лексика. В семантической
зоне “Интеллект” лексические единицы, характеризующие мужчин, примерно вдвое
превосходят количество единиц, называющих женщин. В семантической зоне
“Дееспособность” обнаружена была лишь одна лексическая единица, положительно
характеризующая женщин (bee) - резкий контраст с русским материалом. В
семантической области “Социальное поведение” отрицательно окрашенные
лексические единицы, характеризующие мужчин значительно преобладают и по
общему количеству случаев и по количеству используемых лексем. Ряд замечаний В.И.
Карасика (1996) о негативных обозначениях женщин в русском и английском языках
также дает основания говорить о сниженной мизогинии русского языка.
В исследовании И. Броверман и др. (Broverman et al., 1972), проведенном в
англоязычной американской среде, установлен факт большего количества
положительно коннотированной лексики, относящейся к наименованиям мужчин;
женщина чаще описывалась в связи с ее отношением к мужчине, от которого она так
или иначе зависела (отец, муж и т.п.). К числу частотных женских характеристик были
отнесены безынициативность, неуверенность в себе, зависимость от других, мягкость,
тактичность, эмоциональность, религиозность. Как видно из изложенного, результат
этого исследования также обнаруживает существенные расхождения с данными,
полученными в русскоязычной среде.
Следовательно, можно говорить о несовпадении стереотипов фемининности и
маскулинности в разных культурных средах. Безусловно, вопрос это должен быть
изучен более основательно с использованием более крупных массивов данных и с
привлечением другого языкового материала.
Заключение

Систематизация научных взглядов на изучение гендерного фактора в языке позволяет


отнести социальный пол к числу релевантных для лингвистики объектов. Гендер может быть
исследован не только с позиций социолингвистики, но и в целом ряде лингвистических
дисциплин, рассматривающих проблемы когниции, рефренции, номинации, дискурсивные
закономерности, текст, лингвокультурологические и многие другие вопросы.

Основные теоретико-методологические положения гендерного концепта основаны на


четырех взаимосвязанных компонентах: это культурные символы; нормативные утверждения,
задающие направления для возможных интерпретаций этих символов и выражающиеся в
религиозных, научных, правовых и политических доктринах; социальные институты и
организации; а также самоидентификация личности. Гендерные отношения фиксируются в
языке в виде культурно обусловленных стереотипов, накладывая отпечаток на поведение, в том
числе и речевое, личности и на процессы ее языковой социализации. Гендерные стереотипы
(ГС) могут и должны исследоваться в сопоставительном плане, что позволит как обнаружить
универсальные черты, свойственные ГС во всех или многих культурах, так и определить их
культурную специфику.

Поскольку гендер является компонентом как коллективного, так и индивидуального


сознания, его необходимо изучать как когнитивный феномен, проявляющийся в стереотипах,
фиксируемых языком, и в речевом поведении индивидов, осознающих с одной стороны, свою
принадлежность к мужскому или женскому полу, с другой, - испытывающих определенное
давление аксиологически не нейтральных структур языка, отражающих коллективное вúдение
гендера.

В настоящее время в отечественном языкознании можно констатировать растущий


интерес к ГИ и консолидацию усилий по формированию лингвистической гендерологии -
самостоятельного научного направления, в центре которого находятся гендерные аспекты
языка и коммуникации. Ситуация становления требует системного осмысления важных
теоретико-методологических вопросов. Однако даже в тех странах, где ГИ ведутся очень
интенсивно, они обнаруживают методологическую неоднородность. Наиболее четко
определяются: а) исследования, осуществляемые при помощи дерридеанской деконструкции;
б) исследования диагностического характера, имеющие практическую направленность -
определение идентификационных признаков мужской и женской речи в виде симптомов
первого и второго порядка в тех случаях, когда пол является релевантным фактором
коммуникации. В первом направлении идеологические установки ученых в большей степени
влияют на интерпретацию результатов. В этой связи для становления отечественной
лингвистической гендерологии существенным представляются как общеметодологические
вопросы, так и частнолингвистические методы.

Основная масса исследований, особенно в русле деконструкции, проведена на


материале влиятельных европейских языков и американского английского. Степень
разработанности проблематики на материале других языков ниже.

Отечественная лингвистика имеет определенный опыт исследования гендерных


аспектов языка и речи, особенно в части разработки методик идентификации. Вопросы же
языковой политики, направленной на создание гендерно нейтральной нормы, снижающей
андроцентричность языка, пока лишь декларируются. Необходимая для них теоретическая база
отсутствует. Эта проблема зависит, на наш взгляд, от индивидуального восприятия, а также
тесно связана с развитием феминистских идей. Ее разработка будет зависеть от степени
развития феминистской идеологии. Учитывая, однако, что феминистский дискурс в России
набирает силу, можно предположить, что и вопросы реформирования языка будут обсуждаться
более интенсивно. Это требует от лингвистов сосредоточить внимание на анализе
выразительных средств русского языка в аспекте гендера, чтобы создать научно обоснованную
базу для будущих дискуссий. Кроме того, необходим анализ результатов применения гендерно
нейтральных языковых структур, используемых в других странах в целях преодоления
“языкового сексизма”, а также степени их эффективности.

Мы считаем, что изучение женственности и мужественности как культурных


концептов является одним из наиболее перспективных направлений гендерных исследований,
так как его результаты позволяют повысить обоснованность и объяснительную силу остальных
направлений лингвистической гендерологии и выявить степень применимости к русскому
языку полученных в мировой лингвистике результатов. Безусловно, фемининность и
маскулинность обнаруживают как универсальные, так и особенные черты. Определение общего
и особенного становится, таким образом, одной из важнейших целей гендерных
исследований.

Женственность и мужественность как культурные концепты имеют несколько


измерений - историческое, синхронное (актуальное), образное (внутреннюю форму). Каждое из
этих измерений поддается лингвистическому описанию, что позволяет идентифицировать
культурную репрезентацию гендера в языке, исчислить гендерные стереотипы и проследить их
динамику во времени. Культурная репрезентация пола поддается манипулированию
посредством акцентуации определенных ГС в общественном дискурсе.

Проведенное исследование приводит к выводу о культурной обусловленности этой


динамики, диалектическом единстве изменчивости и устойчивости и в целом о релевантности
лингвокультурологического исследования гендерных аспектов языка и коммуникации.

Мужественность и женственность - культурные концепты, исследование которых


должно проводиться в нескольких культурных кодах, в том числе и в языке, что включает
анализ и описание как всего потенциального инвентаря ГС в системе языка, так и изучение
актуализации определенных ГС в коммуникации в зависимости от исторического периода
(и/или от социального заказа).

Для более точного описания особенностей фемининности и маскулинности, а также


мужского и женского речевого поведения необходим анализ характерологических свойств
рассматриваемого языка. Характерологические особенности языков могут интерпретироваться
в терминах метафизической оппозиции “женственность/ мужественность”. При этом следует
учитывать метафорический характер этих наименований. Особенности русского языка
соотносимы с метафорой женственности.

Сравнение русского языкового материала с немецким наряду с многими сходными


чертами обнаружило некоторые различия в интерпретации женского образа. На материале
английского языка также были получены данные, подтверждающие этот факт. Наши данные
позволяют предположить, что - хотя андроцентричность, безусловно, присуща всем языкам -
степень андроцентричности разных языков неодинакова. Следовательно, можно говорить о
несовпадении стереотипов фемининности и маскулинности в разных культурных средах.
Имеет смысл поэтому исследовать отражение образа женщины и мужчины в языке,
сосредоточив внимание как на гендерных асимметриях, так и на контрастивном анализе
гендерных стереотипов в разных языках.

Безусловно, вопрос это должен быть изучен более основательно с использованием


крупных массивов данных и с привлечением разнообразного языкового материала. Наш
анализ не носит исчерпывающего характера и может быть в дальнейшем продолжен,
детализирован и расширен.

<end>

ЛИТЕРАТУРА

Аверьянова, 1960 - Аверьянова А.П. Личные существительные женского рода


с суффиксами -ш/а/ // Филологические науки, 1960.- №1.- С.129-131.

Акопов, 1985 - Акопов Л.С. Лексико-семантический способ образования имен


существительных со значением лица (на основе метафоризации). Дисс. ...
канд. филол. наук.- М. 1985.

Аникин, 1996 - Аникин В.П. Теория фольклора. Курс лекций.- М., 1996.

Апресян, 1995 - Ю.Д. Апресян. Образ человека по данным языка: попытка


системного описания // Избранные труды. Т.2. Интегральное описание
языка и системная лексикография. - М. 1995.- С. 348-388.
Арутюнова, 1987 - Арутюнова Н.Д. Аномалии и язык (к проблеме языковой
“картины мира”) // Вопросы языкознания, 1987.-№3.- С. 3 -19.

Арутюнова, 1999 - Н.Д. Арутюнова. Язык и мир человека. - М., 1999.

Бабушкин, Попова, 1987 - Бабушкин А. П., Попова З.Д. Динамика социальных


компонентов семантики слова (на примере названий человека в
современном русском языке) // Семантика слова в диахронии.-
Калининград, 1987.- С. 96-135.

Байбурин, 1985 - Байбурин А.К. Некоторые вопросы этнографического


изучения поведения // Этнические стереотипы поведения.- Л., 1985.- С. 7-
21.

Бакушева, 1995 - Бакушева Е.М. Социолингвистический анализ речевого


поведения мужчин и женщин (На материале французского языка).
Дисс. ... канд. филол. наук.- М., 1995.

Баранов, Добровольский, 1990 - Баранов А.Н., Добровольский Д.О. Лео


Вайсгербер в когнитивной перспективе // Известия АН СССР. Серия
литературы и языка, 1990.- т. 49.- №5.- С. 451-458.

Баранов, Добровольский, 1998 - Баранов А.Н., Добровольский Д.О.


Внутренняя форма идиом и проблема толкования // Известия АН РФ.
Серия литературы и языка, 1998.- т.57.- №1.- С. 36-44.

Барчунова, 1995 - Барчунова Т.В. Сексизм в букваре // ЭКО, 1995, №3, с.133-
154.

Белый, 1991 - Белый А. Вейнингер о поле и характере// Русский Эрос, или


Философия любви в России.- М., 1991.- С.100-105.

Белянин, 1999а - Белянин В.П. Фразеология подростков как языковая


субкультура // Фразеология в контексте культуры / Под ред. В.Н. Телии.-
М., 1999.- С. 114 - 117.

Белянин, 1999б - Белянин В.П. Тезаурус любовных романов // Материалы 1


Международной конференции “Гендер: язык, культура, коммуникация” ,
МГЛУ, 25-26 ноября 1999.- Москва, 1999.
Берестнев, 1995 - Берестнев Г.И. Типы семантического эволюционирования
представления о силе в славянских языках.- АКД.- М., 1995.

Бовуар, 1997 - Бовуар С. де. Второй пол. Т. 1 и 2.- М.- СПб., 1997.

Борисова, 1978 - Борисова Е.Н. Проблемы становления и развития словарного


состава русского языка конца XVII - начала XVIII веков. Дисс. ... доктора
филол. наук.- Смоленск, 1978.

Брагина, 1981 - Брагина А.А. наблюдения над категорией рода в русском языке
// Вопросы языкознания, 1981.- №5.- С. 68-78.

Бренджер, 1996 - Бренджер С. Язык дискриминации - наследство перестройки


российским женщинам // Гендерные аспекты социальной трансформации.
Вып. 15 / Под ред. М.М, Малышевой.- М., 1996.- с. 111-127

В. Буй, 1995 - Василий Буй. Русская заветная идиоматика (веселый словарь


крылатых выражений), М. 1995.

Васильева, 1971 - Васильева Л.И. Суффиксальное словообразование


наименований лиц по профессии в русском и украинском языках. Дисс. ...
кандидата филол. наук.- М., 1971.

Вежбицкая, 1996 - Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. - М., 1996.

Вежбицкая, 1999 - Вежбицкая А. Семантические универсалии и описание


языков.- М., 1999.

Вейлерт, 1976 - Вейлерт А.А. О зависимости количественных показателей


языка от пола говорящего лица // Вопросы языкознания, 1976.- №5.- С.
138-143.

Верхоланцева, 1989 - Верхоланцева Н.Ф. Из наблюдений над использованием


просторечной лексики мужчинами/женщинами - носителями русского
литературного языка // Живое слова в русской речи Прикамья.- Пермь,
1989.- С. 83-89.

Вильмс, 1997 - Вильмс Л.Е. Лингвокультурологическая специфика понятия


“любовь” (на материале немецкого и русского языков). АКД.- Волгоград,
1997.
Вопросы судебно-автороведческой диагностической экспертизы, 1984. -
Киев: РИО МВД УССР, 1984.

Воронина, 1997 - Воронина О.А. Введение в гендерные исследования //


Материалы первой Российской школы по женским и гендерным
исследованиям “Валдай-97”.- М., 1997.- С. 29-34.

Воронина, 1998 - Воронина О.А. Гендерная экспертиза законодательства РФ о


средствах массовой информации.- М., МЦГИ, 1998.

Вул, 1988 - Вул С.М. Использование нецензурной лексики и половая


принадлежность адресанта (по материалам исследования текстов
анонимных писем) // Тезисы IX Всесоюзного симпозиума по
психолингвистике и теории коммуникации “языковое сознание”, Москва,
30 мая - 2 июня 1988 г. .- М., 1988.- С. 34-36.

Вул, Горошко, 1992 - Вул С.М. Горошко Е.И. Судебно- автороведческая


классификационная диагностика: установление половой принадлежности
автора документа // Современные достижения науки и техники в борьбе с
преступностью. Материалы научно-практической конференции.- Минск,
1992.- С. 139-141.

Вул, Мартынюк, 1987 - Вул С.М. Мартынюк А.П. Теоретические предпосылки


диагностирования половой принадлежности автора документа //
Современное состояние и перспективы развития традиционных видов
криминалистической экспертизы.- М., 1987.- С. 105-112.

Габриэлян, 1996 - Габриэлян Н.М. Ева - это значит “жизнь” (Проблема


пространства в современной русской женской прозе)// Вопросы
литературы, 1996.- N4.- С.31-71.

Гак, 1970 - Гак В. Г. Об одном аспекте исследования деривационной природы


субстантива // Вопросы языкознания.- 1970.- №5.- С. 52-61.

Гак, 1977 - Гак В. Г. К типологии лингвистических номинаций // Языковая


номинация (общие вопросы).- М., 1977.- С. 230-285.

Гаспарян, 1999 - Гаспарян Ю.А. Семья на пороге XXI века (социологические


проблемы).- СПб, 1999.
Гачев, 1994 - Гачев Г.Д. Русский эрос.- М., 1994.

Гендерный фактор в языке и коммуникации. Сб. научных трудов.- Иваново,


1999.

Германова, 1996 - Германова Н.Н. Повседневное общение и структуры


национального менталитета: диалог в русской культуре //
Лингвистические маргиналии. Сб. Научных трудов Мглу. Вып. 432.- М.,
1996.- С. 105-118.

Гольдберг, Коста, 1995 - Гольдберг Э., Коста Л.Д. Нейроанатомическая


асимметрия полушарий мозга и способы переработки информации //
Нейропсихология сегодня / Под ред. Е.Д. Хомской.- М., 1995.- С. 8-14.

Гончаренко, 1999 - Гончаренко С.Ф. Гендерный фактор в концептуально-


метафорической картине мира оригинального” поэта и поэта переводчика:
интрига и драма перевоплощения // Актуальные проблемы
межкультурной коммуникации. Сборник научн. трудов МГЛУ.- Вып.
444.- М., 1999.- С. 38-41.

Гомон, 1990 - Гомон Т.В. Исследование документов с деформированной


внутренней структурой. Дисс. ... кандидата юридических наук.- М., 1990.

Городникова, 1999 - Городникова М.Д. Гендерный фактор и распределение


социальных ролей в современном обществе// Гендерный фактор в языке и
коммуникации. Сб. научных трудов.- Иваново, 1999.- С. 23-27.

Горошко, 1994 - Горошко Е.И. Проблемы изучения особенностей мужского и


женского стиля речи // Формирование коммуникативных и
интеллектуальных навыков школьников и студентов.- Днепропетровск,
1994.- с.160-169.

Горошко, 1995а - Горошко Е. И. Особенности восприятия и порождения


текста, обусловленные половой принадлежностью индивида //
Антропоцентризм и прагматика.- Москва - Кривой Рог, 1995.- с.82-91.

Горошко, 1995б - Горошко Е.И. Особенности восприятия текста,


обусловленные половой дифференциацией личности // тезисы !
Международного симпозиума “Человек: Язык, культура, познание”.-
Кривой Рог, 1995.- с. 67-68.
Горошко, 1996 - Горошко Е.И. Особенности мужского и женского речевого
поведения (психолингвистический анализ). Дисс. ... кандидата филол.
наук. - М., 1996.

Горошко, 1997 - Горошко Е.И. Теоретическое состояние проблемы половой


дихотомии в вербальном поведении// Вербальные и невербальные
дейксисы маскулинности и фемининности.- Кривой Рог, 1997.- с. 24-100.

Горошко, 1998 - Горошко Е.И. Специфика ассоциативного сознания некоторых


групп русскоязычного населения Украины // Языковое сознание:
формирование и функционирование / Под ред. Н.В. Уфимцевой.- М.,
1998.- с. 186-199.

Горошко, 1999 - Горошко Е.И. Особенности мужского и женского стиля


письма // гендерный фактор в языке и коммуникации / Под ред. И.И.
Халеевой.- Иваново, 1999.- с. 28-41.

Горошко, Кирилина, 1999 - Горошко Е.И. Кирилина А.В. Гендерные


исследования в лингвистике сегодня // Гендерные исследования .-
Харьков, 1999.- №2.- С. 234-241.

Грошев, 1999 - Грошев И.В. Образ женщины в рекламе// Женщина. Гендер.


Культура.- М., 1999.- С. 331-343.

Даниленко, 1967 - Даниленко В.П. Основные тенденции и способы


наименования лица в русском языке советской эпохи // русский язык в
школе, 1967.- №4.- С. 85-91.

Демидова, 1969 - Демидова Г. И. О словообразовании имен существительных


женского рода с суффиксом -к(а) в древнерусском языке (по материалам
письменности XIV - XV веков // Труды по русскому языку.- Л., 1969.- С.
156-201.

Демичева, 1996 - Демичева В.В. Наименования лиц женского пола в русском


литературном языке 18-го века. Дисс. ... кандидата филол.наук.- Воронеж,
1996.

Добровольский, 1997 - Добровольский Д.О. Национально-культурная


специфика во фразеологии (I) // ВЯ, 1997.- N6.- С. 37-48.
Долгов, 1984 - Долгов И.А. Образование суффиксальных эмоционально-
оценочных наименований. АКД.- М., 1984.

Долешаль, 1997а - Долешаль, Урсула. О взаимосвязи грамматической


категории рода и пола// Вербальные и невербальные дейксисы
маскулинности и феминности/ Под ред. Ю.А. Сорокина и А.М. Холода.-
Кривой рог, 1997.- С. 143-157.

Дубовик, 1989 - Дубовик И.Н. История имен существительных с суффиксами,


содержащими элемент -ш. Диссерт... канд. филол. наук.- М., 1989.

Еременко, 1998 - Еременко О.И. Наименования лиц женского пола в русском


литературном языке 19-го века. Дисс. ... кандидата филол. наук.- Воронеж,
1998.

Ерофеев, 1998 - Ерофеев В.В. Бог бабу отнимет, так девку даст // Мужчины.-
М., 1998.- С. 22-24.

Жельвис, 1985 - В.И. Жельвис. Инвектива: опыт тематической и


функциональной классификации // Этнические стереотипы поведения/
Под ред. А.К. Байбурина.- Л., 1985.- с.296-322.

Жельвис, 1997 - В. И. Жельвис. Поле брани. Сквернословие как социальная


проблема. М., 1997.

Жеребкин, 1997 - Жеребкин С. Сексуальность в Украине. Гендерные


“политики идентификации” в эпоху козачества // Гендерные
исследования.- Харьков, 1997.- С. 228-252.

Забелин,1992 - Забелин И.Е. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII


столетиях.- Новосибирск, 1992.

Зализняк, 1964 - Зализняк А.А. К вопросу о грамматических категориях рода и


одушевленности в современном русском языке // Вопросы языкознания,
1964.- №4.- С. 25-40.

Земская, Китайгородская, Розанова, 1993 - Земская Е.А., Китайгородская


М.А., Розанова Н.Н. Особенности мужской и женской речи // Русский
язык в его функционировании. Под Ред. Е.А. Земской и Д.Н. Шмелева. -
М., 1993.- С. 90-136.
Зидер, 1997 - Зидер Р. Социальная история семьи в Западной и Центральной
Европе (конец 18 - 20 вв.).- М., 1997.

Ильин, 1996 - Ильин И.П. Постструктурализм. Деконструктивизм.


Постмодернизм.- М., 1996.

Йокояма, 1996 - Йокояма О.Т. Языковые модели половых различий в языке


русских детей младшего возраста // Социолингвистические проблемы в
разных регионах мира. Материалы международной конференции. М.,
1996.- С. 191-195.

Каган, 1988 - Каган Е.В. Стеретипы мужественности и женственности и “образ


я” у подростков // Психологический журнал, 1988.- №5.- С. 53-62.

Каменская, 1990 - Каменская О. Л. Текст и коммуникация: Учебное пособие


для институтов и факультетов иностранных языков.- М.: Высшая школа,
1990.

Камынина, 1998 - Камынина И.Г. История обозначения твердости и мягкости


согласных в русской орфографии 17-18 вв. Дисс. ... кандидата филол.
наук.- Омск, 1998.

Кандиоти, 1992 - Д. Кандиоти. Эволюция гендерных исследований. Обзор //


Женщины и социальная политика (гендерный аспект).- М., ИСЭПН,
1992.- С. 156-163.

Карасик, 1996 - Культурные доминанты в языке // Языковая личность:


культурные концепты.- Волгоград - Архангельск, 1996.- С. 3-15.

Караулов, 1996 - Караулов Ю.Н. Типы коммуникативного поведения носителя


языка в ситуации лингвистического эксперимента // Этнокультурная
специфика языкового сознания. Под ред. Н.В. Уфимцевой. М., 1996, с. 67-
96.

Каштанова, 1997 - Каштанова Е.Е. Лингвокультурологические основания


русского концепта “любовь” (аспектный анализ). Дисс. ... кандидата
филол. наук. - Екатеринбург, 1997.

Кирилина, 1997а - Кирилина А.В. Категория gender в языкознании //


“Женщина в российском обществе”,1997.- N 2.- С. 15-20.
Кирилина, 1997б - Кирилина А.В. Женский голос в русской паремиологии //
Женщина в российском обществе, 1997.- N 3.- С.23-26.

Кирилина, 1997в - Кирилина А.В. Феминистское движение в лингвистике


Германии // Теория и практика изучения языков. Межвузовский сборник.
Сургутский гос. Ун-т. - Сургут, 1997.- С. 57-62.

Кирилина, 1997г - Кирилина А.В. Стереотипы биологического пола в языке //


XII Международный симпозтум по психолингвистике и теории
коммуникации “Языковое сознание и образ мира”. Москва, 2-4 июня
1997.- С. 78-79.

Кирилина, 1998а - Кирилина А.В. Развитие гендерных исследований в


лингвистике // Филологические науки, 1998.- №2.- С. 51-58.

Кирилина, 1998б - Кирилина А.В. Перспективные направления развития


гендерных исследований в российской лингвистике. // Женщины России
на рубеже XX - XXI веков. Материалы международной научной
конференциию. Иваново, 23-24 апреля 1998.- С. 16-20.

Кирилина, 1998в - Кирилина А.В. “Мужественность” и “женственность” с


точки зрения лингвиста // Женщина в российском обществе, 1998.- №2.-
С. 21-27.

Кирилина, 1998г - Кирилина А.В. Гендерные стереотипы, речевое общение и


“деловая” лексика // Имидж женщины-лидера.- Иваново, 1998.- С. 65-85.

Кирилина, 1998д - Кирилина А.В. Еще один аспект значения обсценной


лексики // Вестник тамбовского университета. Серия гуманитарные науки,
1998.- № 4.- С. 13-16.

Кирилина, 1999а - Кирилина А.В. Философская база и методология гендерных


исследований в применении к российской лингвистике // Гендерный
фактор в языке и коммуникации.- Иваново, 1999.- С. 10-14.

Кирилина, 1999б - Кирилина А.В. Гендерные компоненты этнических


представлений (по результатам пилотажного эксперимента) // Гендерный
фактор в языке и коммуникации.- Иваново, 1999.- С. 46-53.
Кирилина, 1999в - Кирилина А.В. Русская фразеология с точки зрения
гендерной лингвистики // Гендерные отношения в России: история
современное состояние, перспективы. Материалы международной
научной конференции.- Иваново, 27-28 мая 1999.- С. 70-73.

Кирилина, 1999г - Кирилина А.В. Символика мужественности и


женственности в личных именах // Филология и культура: Тезисы II
Международной конференции 12-14 мая 1999.- Тамбов.- С. 37-38.

Китайгородская, 1976 - Китайгородская М.В. Вариативность в выражении


рода существительных при обозначении женщин по профессии //
Социально-лингвистические исследования / Под ред. Л.П. Крысина, Д.Н.
Шмелева.- М., 1976.- С. 144-155.

Клецин, 1997 - Клецин А.А. Предисловие редактора // Гендерные тетради.


Выпуск 1.- СПб, 1997.- С.5-11.

Климас, 1997 - Климас И.С. Своеобразие фольклорной синонимики (на


материале лексем девушка, девица, девка, девочка, девчина)//
Исследования по лингвофольклористике. Вып. 2: Слово в фольклорном
тексте.- Курск, 1997.-С. 3-11.

Клименкова, 1998 - Клименкова Т.А. Секс и гендер // Материалы первой


Российской школы по женским и гендерным исследованиям “Валдай-97”.-
М., 1997.- С. 35-42.

Климов, 1995 - Климов Е.А. Образ мира в разнотипных профессиях.- М.: МГУ,
1995.

Колосова, 1996 - Колосова О.Н. Когнитивные основания языковых категорий


(На материале современного английского языка). Дисс. доктора филол.
наук.- М., 1996.

Конуэй, 1997 - Конуэй Д. К. В поисках нового сценария // Wе/Мы. Диалог


российских и американских женщин, 1997.- N1.- С. 26-30.

Костомаров, 1993 - Костомаров Н.И. Домашняя жизнь и нравы великорусского


народа.- М., 1993.
Кочкина, 1999 - Кочкина Е. Гендерный разворот всемирного банка //We/Мы.
Диалог женщин. Международный женский журнал, 1999.- №7.- С. 5-9.

Красавский, Кирносов, 1996 - Красавский Н.А. Кирносов И.М. Образ


женщины в пословично-поговорочном фонде немецкого языка //
Языковая личность: культурные концепты.- Волгоград-Архангельск, 1996,
- С. 48-54.

Кронгауз, 1996 - Кронгауз М.А. Sexus, или Проблема пола в русском языке//
Русистика. Славистика. Индоевропеистика.- М., 1996.- С. 510-525.

Крючкова, 1975 - Крючкова Т.Б. Некоторые экспериментальные исследования


особенности использования русского языка мужчинами и женщинами //
Проблемы психолингвистики / Под ред. Ю.А. Сорокина и А.М.
Шахнаровича.- М., 1975.- С. 186-199.

Кубрякова, 1995 - Кубрякова Е.С. Эволюция лингвистических идей во второй


половине ХХ века // Язык и наука конца 20 века. Сб. статей под ред. Ю.С.
Степанова.- М., РГГУ, 1995.- С. 144-238.

Лакофф, 1988 - Лакофф Дж. Мышление в зеркале классификаторов // Новое в


зарубежной лингвистике. Вып. 23, М.: Прогресс, 1988, с.12-51.

Лакофф, 1996 - Лакофф Дж. Когнитивная семантика (из книги “Женщины,


огонь и опасные предметы”)// Язык и интеллект.- М., 1996. - С. 143-184.

Лангакер, 1992 - Лангакер Рональд У. Когнитивная грамматика. ИНИОН РАН.


Серия: Актуальные проблемы прикладного языкознания.- М., 1992.

Леонтьева, Мартынюк, 1989 - Леонтьева А.А., Мартынюк А.П. Стереотипы


мужских и женских качеств в речи авторов - мужчин и женщин.
Госкомитет СССР по народн. образованию, ХГУ.- Харьков, 1989.- 9 с.
Рук. депонир. в ИНИОН АН СССР №38936 от 29.07. 1989.

Лилич, 1996 - Лексико-семантическое поле любви в славянских языках //


Разные грани единой науки (Ученые - молодым славистам).- СПб, 1996.-
С. 179-188.
Лу Мими, 1998 - Лу Мими. Женская печать (эволюция, типологические
структуры в условиях реформирования общества). Дисс. ... кандидата
филол. наук.- М., 1998.

Малишевская, 1999 - Малишевская Д.Ч. Базовые концепты культуры в свете


гендерного подхода (на примере оппозиции Мужчина / Женщина) //
Фразеология в контексте культуры.- М., 1999.- С. 180-184.

Мартынюк, 1989 - О реализации принципа вежливости в речи мужчин и


женщин // Вестник Харьковского Университета.- Харьков, 1989.- №339.-
С. 89-92.

Мартынюк, Землянский, 1994 - Мартынюк А.П., Землянский П.Н. Речевое


поведение мужчин и женщин в малых группах // Язык. Сознание. Этнос.
Культура.- М., 1994.- С. 134-135.

Мартынюк, Касимова, 1989 - Мартынюк А.П., Касимова И. А. Наречия,


выражающие различную степень уверенности говорящего, в речи мужчин
и женщин в современном английском языке. Госкомитет СССР по народн.
образованию.- ХГУ.- Харьков, 1989.- 10 с. Рук. депонир. в ИНИОН АН
СССР № 39948 от 29.08.1989.

Мартынюк, Медведева, 1990 - Мартынюк А.П., Медведева Т.С. Некоторые


оценочные высказывания в речи мужчин и женщин. Госкомитет по
народн. образованию.- ХГУ.- Харьков, 1990.-Депонир. в ИНИОН АН
СССР, № 42766 от 28.08.1990.

Матурана, 1996 - Матурана У. Биология познания // Язык и интеллект. Сб.


Статей /Под ред. В.В. Петрова.- М., 1996.- С. 95-142.

Ментальность россиян, 1997 - Ментальность россиян (Специфика больших


групп населения России)/ под ред. И.Г. Дубова.- М., 1997.

Мифы народов мира - Мифы народов мира. М.: Советская энциклопедия,


1980, т.1

Михневич, 1990/1895 - Михневич В.О. Русская женщина XVIII столетия.- М.,


1990 (репринт 1895 г.).
Моисеев, 1985 - Моисеев А.И. Наименование лиц по профессии в современном
русском языке. Авторефер. ... доктора филол. наук.- Л., 1985.

Монастырский, 1998 - Монастырский В.А. Эволюция образа женщины в


американском кино (Путь к партнерству и лидерству)// Женщина в
российском обществе, 1998.- №2.- С.32-43.

Моргунова, 1997 - Моргунова Н.И. Самые частотные лексемы фольклорной


лексики // Исследования по лингвофольклористике. Вып. 2: Слово в
фольклорном тексте.- Курск, 1997.- С. 18-24.

Мошинская, 1978 - Мошинская Л.Р. Влияние половозрастных особенностей


субъекта на процесс вербальной коммуникации // Тезисы VI всесоюзного
симпозиума по психолингвистике и теории коммуникации.- М., 1978.- С.
44-46.

Немировский, 1938 - Немировский М.Я. Способы обозначения пола в языках


мира // Памяти академика Н.Я. Марра. М.-Л., 1938.

Николаева, 1972 - Николаева Т.М. К вопросу о названии и самоназвании в


русском речевом общении // Страноведение и преподавание русского
языка иностранцам / Под ред. Е.М. Верещагина и В.Г. Костомарова.- М.,
1972.- С. 134-150.

Николаева, 1990 - Николаева Т.М. О принципе “некооперации” и/или о


категории социолингвистического воздействия // Противоречивость и
аномальность текста.- М., 1990.- С. 225-235.

Николаева, 1994 - Николаева Т.М. Загадка и пословица: социальные функции


и грамматика // Исследования в области балто-славянской духовной
культуры. Загадка как текст.- М., 1994.- С.143-177.

Овчинникова, 1996 - Овчинникова И.Г. Социо- и психолингвистический


анализ языка рекламы как вида массовой коммуникации //
Социолингвистические проблемы в разных регионах мира. Материалы
международной конференции. М., 1996.- С. 322-324.

Ольшанский, 1997 - Ольшанский И. Г. Гендерные исследования как одно из


направлений социолингвистики// Проблемы социолингвистики и
многоязычия/ Под ред. А.-К. С. Баламамедова и В.А. Татаринова.- М.:
Московский лицей, 1997.- Вып.1.- С. 22-34.

Панфилов, 1965 - Панфилов А. К. Уважаемый товарищ или уважаемая


товарищ? // Вопросы культуры речи, 1965 .- №6.- С. 189-195.

Попов, 1999 - Попов А.А. К проблеме отражения гендерного аспекта в


лексикографии // Гендерный фактор в языке и коммуникации.- Иваново,
1999.- С. 60-62.

Потебня, 1968 - Потебня А.А. Из записок по русской грамматике.- М., 1968.

Протченко, 1953 - Протченко И.Ф. Об образовании и употреблении имен


существительных женского рода - названий лиц в современном русском
языке. Дисс... канд. филол. наук.- М., 1953.

Протченко, 1960 - Протченко И.Ф. Образование и употребление


существительных женского рода - названий лиц в современном русском
языке // Статьи и исследования по русскому языку. Ученые записки
МГПУ, 1960.- Т. 158.- С. 41-138.

Протченко, 1961 - Протченко И.Ф. Формы глагола и прилагательного в


сочетании с названиями лиц пола // Вопросы культуры речи, 1961.- №3.-
С. 116-126.

Протченко, 1964 - Протченко И.Ф. О родовой соотносительности названий


лиц. Из наблюдений над лексикой с современную эпоху // Развитие
грамматики и лексики современного русского языка.- М., 1964.- С. 106-
138.

Пушкарева, 1989 - Пушкарева Н.В. Женщины Древней Руси.- М., 1989.

Пушкарева, 1999 - Пушкарева Н.Л. Гендерные исследования: рождение,


становление, методы и перспективы в системе исторических наук //
Женщина. Гендер. Культура.- М., 1999.- С. 15-34.

Розина, 1991 - Розина Р.И. Человек и личность в языке // Культурные


концепты. Логический анализ языка/ Под ред. Н.Д. Арутюновой.- М.,
1991.- С. 52-56.
Рощин, 1996 - Рощин С.Ю. Занятость женщин в переходной экономике.- М.,
1996.

Русский Эрос, 1991 - Русский Эрос, или Философия любви в России.- М., 1991.

Рыжкина, Реснянская, 1988 - Рыжкина О.А., Реснянская Л.И. Психо- и


социолингвистический анализ языкового портрета горожанина // Живая
речь уральского города.- Свердловск, 1988.- С.39-47.

Рябов, 1996 - Рябов О.В. “Женственность” и “мужественность” как категории


русской историософии // Женщина в российском обществе, 1996.- N1.-
С.28-31.

Рябов, 1997 - Рябов О.В. Женщина и женственность в философии серебряного


века.- Иваново, Ивановский гос. Ун-т, 1997.

Рябов, 1999 - Рябов О.В. Женщина и женственность в русской историософии


(XI - XX вв.).- М., 1999.

Сизых, Борисова, 1999 - Сизых Т.Л,, Борисова Л.П. Образ женщины в


паремиях немецкого языка // Актуальные проблемы языка и литературы
на рубеже веков.- Якутск, 1999.- С. 58-62.

Синельников, 1997 - Синельников А.С. Паника, террор, кризис. Анатомия


маскулинности // Гендерные исследования.- Харьков, 1997.- С. 211-227.

Синельников, 1998 - Синельников А.С. Мужское тело: взгляд и желание.


Заметки к истории политических технологий тела в России // Гендерные
исследования.- Харьков, 1998 .- №2.- С. 209-219.

Смит, 1997 - Смит С. Постмодернизм и социальная история на западе:


проблемы и перспективы // Вопросы истории, 1997, N8, с. 154-161.

Сорокин, 1965 - Сорокин Ю.С. Развитие словарного состава русского


литературного языка 30-90 гг. XIX века.- М.-Л., 1965.

Степанов, 1997 - Степанов Ю.С. Константы. Словарь русской культуры: Опыт


исследования.- М., 1997.

Степанов, 1998 - Степанов Ю. С. Язык и Метод. К современной философии


языка.- М., 1998.
Стернин, 1996 - Стернин И.А. Общение с мужчинами.- Воронеж, 1996.

Стернин, 1997 - Стернин И.А. Общение с женщинами.- Воронеж, 1997.

Стернин, 1998 - Стернин И.А. Особенности женского и мужского понимания


речевых высказываний // Антропоцентризм чи антропофiлiя?
(антропоцентричний аспект психолiнгвiстичних дослiджень в онто- та
фiлогенезi).- Киiв - Кривий Рiг - Москва, 1998.- С. 95-96.

Стернин, 1999а - Стернин И.А. Некоторые жанровые особенности мужского


коммуникативного поведения // Жанры речи. -Вып.2.- Саратов, 1999.- С.
178-185.

Стернин, 1999б - Стернин И.А. Общение: с мужчинами, с женщинами, в семье.


- Воронеж- Пермь, 1999.

Табачникова, 1996 - Табачникова С.В. Мишель Фуко: историк настоящего.


Комментарий. // М. Фуко. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и
сексуальности. работы разных лет.- М., 1996.- С. 396-443.

Табурова, 1999а - Табурова С.К. Механизмы создания экспрессивности в


репликах мужчин и женщин - депутатов бундестага // Гендерный фактор в
языке и коммуникации.- Иваново, 1999.- С. 63-71.

Табурова, 1999б - Табурова С.К. Реплики депутатов бундестага как речевые


акты // Гендерный фактор в языке и коммуникации.- Иваново, 1999.- С.
72-86.

Телия, 1996 - Телия В.Н. Русская фразеология. Семантический,


прагматический и лингвокультурологический аспекты.- М., 1996.

Телия, 1999 - Первоочередные и методологические проблемы исследования


фразеологического состава языка в контексте культуры // Фразеология в
контексте культуры.- М., 1999.- с. 13-24.

Топорова, 1996 - Топорова Т.В. Культура в зеркале языка: древнегерманские


двучленные имена собственные.- М., 1996.

Траченко, 1995 - Траченко О.П. Многократное дихотическое тестирование лиц


с разными типами доминирования полушарий // Нейропсихология сегодня
/ Под ред. Е.Д. Хомской.- М., 1995.- С. 184-198.
Улуханов, 1988 - Улуханов И.С. Грамматический род и словообразование //
Вопросы языкознания, 1988.- №5.- С.107-121.

Успенский, 1996 - Успенский Б.А. Мена имен в России в исторической и


семиотической перспективе // Избранные труды, том П. Язык и культура,
2-е издание.- М., 1996.- С. 187 - 202.

Уфимцева, 1996 - Уфимцева Н.В. Русские: опыт еще одного самопознания //


Этнокультурная специфика языкового сознания. Под ред. Н.В.
Уфимцевой. М., 1996.- С. 139-162.

Ушакин, 1999а - Ушакин С.А. Поле пола // Женщина. Гендер. Культура.- М.,
1999.- С. 35-45.

Ушакин, 1999б - Ушакин С.А. Поле пола: в центре и по краям// Вопросы


философии.- 1999.- №5.- С. 71-85.

Уэст, Зиммерман, 1997 - Уэст К., Зиммерман Д. Создание гендера (doing


gender) // Гендерные тетради. Вып. 1.- Спб, 1997.- С. 94-124.

Федотова, 1999 - Федотова М.Е. Наименования лиц женского пола по


профессии в современном немецком языке. АКД.- М., 1999.

Фрумкина, 1996 - Фрумкина Р.М. “Теории среднего уровня” в современной


лингвистике // ВЯ, 1996.- N 2.- С. 55-67.

Фуко, 1996 - Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и


сексуальности. Работы разных лет.- М., 1996.

Халеева, 1998 - Халеева И.И. Задачи московского лингвистического


университета в междисциплинарном проекте “Феминология и гендерные
исследования в России: перспективные стратегии и технологии” //
Женщина в российском обществе, 1998.- №3.- С. 8-11.

Халеева, 1999 - Халеева И.И. Гендер как интрига познания // Гендерный


фактор в языке и коммуникации.- Иваново, 1999.- С. 5-9.

Холод, 1994 - Холод А.М.. Прагматические характеристики родовых форм


русских имен существительных и прилагательных. Диссертация...
кандидата филологических наук. Киев, 1994.
Холод, 1997а - Холод А.М. Мужская и женская картина мира в русском языке//
Вербальные и невербальные дейксисы маскулинности и фемининности.-
Кривой Рог, 1997.- С.101-121.

Холод, 1997б - Холод А.М. Речевые картины мира мужчин и женщин.-


Днепропетровск, 1997.

Хомская, 1995 - Хомская Е.Д. Об асимметрии блоков мозга // Нейропсихология


сегодня / Под ред. Е.Д. Хомской.- М., 1995.- С. 14-27.

Человек в кругу семьи, 1996 - Человек в кругу семьи. Очерки по истории


частной жизни в Европе до начала нового времени. Под ред. Ю.Л.
Бессмертного. - М.: РГГУ.- 1996.

Чернецов, 19991 - Чернецов С.Б. Нарушительница норм женского поведения в


Эфиопии XVII в. - героиня “Жития матери нашей Валата Петрос” //
Этнические стереотипы мужского и женского поведения.- СПб, 1991.- С.
39-55.

Шанская, 1964 - Шанская Т.В. Родовая принадлежность имен


существительных в современном русском языке. АКД, М., 1964.

Шахмайкин, 1996 - Шахмайкин А.М. Проблема лингвистического статуса


категории рода // Актуальные проблемы современной русистики.
Диахрония и синхрония.- М.: МГУ, 1996.- С. 226-273.

Шведченкова, 1998 - Шведченкова Т.В. Способы выражения пола в


наименованиях животных в русском языке.- АКД,- М., 1998.

Штадлер, 1999 - Штадлер В. Особенности употребления лексических единиц


женщина, мужчина, человек у В.В. Жириновского // Гендерный фактор в
языке и коммуникации.- Иваново, 1999.- С. 15-22.

Щеглова, 1998 - Щеглова С.Н. Гендерные модели поведения: анализ школьных


учебников // Женщины России на рубеже ХХ - ХХI веков. Материалы
международной научной конференции. Иваново, 23-24 апреля 1998.-
Иваново, 1998.- С. 206-209.
Щепанская, 1991 - Щепанская Т.Б. Женщина, группа, символ (на материале
молодежной субкультуры) // Этнические стереотипы мужского и
женского поведения.- СПб, 1991.- С. 17-29.

Энгель, Шоре, 1994 - Энгель К., Шоре Э. Сватовство по-московски //


Преображение. Русский феминистский журнал, 1994.- №2.- С. 54-65.

Юнг, 1996 - Юнг К.Г. Душа и миф: шесть архетипов.- Киев: Государственная
библиотека литературы для юношества, 1996.

Янко-Триницкая, 1966 - Янко-Триницкая Н.А. Наименования лиц женского


пола существительными женского и мужского рода // Развитие
словообразования современного русского языка.- М., 1966.- С. 153-167.

Янко-Триницкая, 1967 - Янко-Триницкая Н.А. И уважаемый... и уважаемая...//


Вопросы культуры речи, 1967.- №8.- С. 240-244.

Яновская, 1998 - Яновская Л.В. Любовь как долг в структуре тезауруса ЯЛ (на
материале романов И.С. Тургенева “Рудин” и И.А. Гончарова
“Обломов” // Антропоцентризм чи антропофiлiя? (антропоцентричний
аспект психолiнгвiстичних дослiджень в онто- та фiлогенезi).- Киiв -
Кривий Рiг - Москва, 1998.- С. 113-116.

Baron, 1996a - Baron B. Die Inszenierung des Geschlechterverhältnisses im


akademischen Streitgespräch. Zur Kontextabhängigkeit der
Dissensformatierung // Jahrbuch Arbeit. Bildung. Kultur, 1996.- Bd.14.- S. 69-
80.

Baron, 1996б - Baron B. “Geschlossene Gesellschaft”. Gibt es geschlechtsspezifische


Unterschiede im universitären Fachgespräch? // Gender Studies an der
Universität Konstanz. Vortragsreihe in Sommersemester 1996.- Konstanz,
1996.- S. 114-129.

Borneman, 1991 - Borneman, Ernst. Das Patriarchat. Ursprung und Zukunft unseres
Gesellschaftssystems. Frankfurt a. Main, 1991 (zuerst 1971)

Bosse, 1994 - Bosse H. Der fremde Mann. Jugend, Männlichkeit, Macht. Eine
Ethnoanalyse. Unter Mitarbet von W. Knauss.- Frankfurt am Main, 1994 .
Broverman et al., 1972 - Broverman I.K., Vogel S.R., Broverman D.V., Clarkson
F.E., Rosenkranz P.S. Sex Role Stereotypes: a Current Appraisal // Journal of
Social Issues, 1972.- N 28 (2).- P. 59-78.

Brown, Levinson, 1988 - Brown P., Levinson S.C. Politeness. Some universales in
language usage.- New York, 1988.

Butler, 1995 - Butler, J. Körper von Gewicht. Die diskursiven Grenzen des
Geschlechts.- Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1995.

Chodorow, 1978 - Chodorow N. The Reproduction of Mothering.- California:


University of California Press, 1978.

Coats, 1986 - Coats, J. Women, men and language. A sociolinguistic account of sex
differeces in language. New York, 1986.

Condry, Condry, 1976 - Condry S., Condry J. Sex Differences: A Study of the Eye
of the Beholder // Child Development, 1976.- 47.- P. 812-819.

Connell,1993 -Connell R.W. The big picture: Masculinities in recent world history//
Theorie & Society 22, 1993.- P.597-623.

Deutsch-Schreiner, 1994 - Deutsch-Schreiner E. Der “vierfach männliche Blick” auf


die Frau. Frauenbild auf der Bühne im nationalsozialistischen Deutschland //
Zeitschrift für Literaturwissenschaft und Linguistik, 1994.- Jg.24.- Heft 95.- S.
91-106.

Dijk, 1987 - Dijk T.A., van. Communicating Racism. Ethnic Prejudice in Thought
and Talk.- Newbury Park- London- New Delhi, 1987.

Dijk, 1998 - Dijk T.A., van. Principles of critical discourse analysis // The
Sociolinguistics Reader. Volume 2: Gender and Discourse. Ed. by J.Cheshire,
P. Trudgill.- London - New York - Sydney - Auckland, 1998.- P. 367-393.

Dobrovol’skij, Piirainen, 1996 - D. Dobrovolskij, E. Piirainen. Symbole in Sprache


und Kultur. Studien zur Phraseologie aus kultursemiotischer Perspektive.
Bochum, 1996.
Dobrovol’skij, Piirainen, 1998 - D. Dobrovolskij, E. Piirainen. On symbols.
Cognitive and cultural aspects of figurative language // Lexicology, 1998.-
Vol.4/1.- P.1-34.

Doleschal, 1991 - Doleschal, U. Genus und Ko-Referenz // Slavistische Linguistik.


Referate des XVII. Konstanzer Slavistischen Arbeitsterffens Klagenfurt- St.
Georg/Längsee 10.-14.9.1991. Slavistische Beiträge.- Bd. 292/ Ed.: T.
Reuther.-München, 1991.- S. 123-135.

Doleschal, 1993a - Doleschal, U. Genus als grammatische und textlinguistische


Kategorie. Eine kognitiv-funktionalistische Untersuchung des Russischen.-
Wien, 1993.

Doleschal, 1993б - Doleschal, U. Genuszuweisung im Russischen: Ein assoziatives


Schematamodell // Linguistische Beiträge zur Slavistik aus deutschland und
Österreich. II. JungslavistInnentreffen, Leipzig 1993 / Ed. U. Junghanns;
Wiener Slawistischer Almanach, Sonderband 37.- Wien, 1993.- S. 75-96.

Doleschal, 1995a - Doleschal, U. Referring to women // Reference in


Multidisciplinary Perspective. Philological Object, Cognitive Subject,
Intersubjective Process. Ed. by R.A. Geiger.- Hildesheim-Zürich - New York,
1995.- P. 277-298.

Doleschal, Schmid,1999 - U. Doleschal, S. Schmid. The de/construction of gender


roles in Russian // M. Hellinger, H. Bussmann (Hg). (De)Construction of
Gender across Languages.- Amsterdam (in print).

Easthope, 1988 - Easthope, A. British post-structuralism since 1968.- London -


New-York, 1988.

Erhart, Hermann, 1997 - Erhart, Walter, Hermann, Britta (Hrsg). Wann ist der
Mann ein Mann? Zur Geschichte der Männlichkeit. Stuttgart-Weimar, 1997.

The Feminist Critique of Language - The Feminist Critique of Language / ed. by


D. Cameron.2nd Edition, London, 1998.
Gal, 1989 - Gal S. Between speech and silence: The problematics of research on
language and gender // Papers in Pragmatics, 1989.- N3.- V.1.- P. 1-38.

Glück, 1979 - Glück, Helmut. Der Mythos von den Frauensprachen. In: OBST
(Osnabrücker Beiträge zur Sprachtheotie), 1979.- Beiheft 3.- S. 60-95.

Goffman, 1994 - Goffman E. Interaktion und Geschlecht.- Frankfurt am Main, 1994


(engl. 1977).

Guentherodt u.a., 1981 - Guentherodt I., Hellinger M., Pusch L., Trömel-Plötz S.
Richtlinien zur Vermeidung sexistischen Sprachgebrauchs. In: Linguistische
Berichte , 1981.-69.- S. 15-21 und 71.- S. 1-7.

Gumperz, 1982 - Gumperz J. J. Discours Strategies. Cambridge, 1982.

Gutte, 1985 - Gutte, Rolf. Mannomann - Ist das Deutsche eine Männersprache? //
Diskussion Deutsch, 1985.- 86.- S. 671-681.

Günthner, Knoblauch, 1996 - Günthner S., Knoblauch H.A. “Forms are the food of
faith”. Gattungen als Muster kommunikativen Handelns // Kölner Zeitschrift für
Soziologie und Sozialpsychologie, 1996.- N4.- S. 693-723.

Günthner, Knoblauch, 1997 - Günthner S., Knoblauch H.A. Gattungsanalyse //


Sozialwissenschaftliche Hermeneutik, 1997/ ed. R. Hitzler, A. Hones.

Günthner, Kotthoff, 1991 - Günthner, Susanne, Kotthoff, Helga (Hrsg). Von


fremden Stimmen. Weibliches und männliches Sprechen im Kulturvergleich.
Frankfurt a. Main, 1991.

Günthner, Kotthoff, 1992 - Günthner, Susanne, Kotthoff, Helga (Hrsg). Die


Geschlechter im Gespräch: Kommunikation in Institutionen. Stuttgart, 1992.

Hirschauer, 1993 - Hirschauer St. Dekonstruktion und Rekonstruktion. Plädoyer für


die Erforschung des Bekannten // Feministische Studien, 1993.- N2.- S. 55-68.

Homberger, 1993 - Homberger, Dietrich. Männersprache - Frauensprache: Ein


Problem der Sprachkultur? // Muttersprache, 1993.- 193.- S. 89-112.
Hurton, 1995 - Hurton A. “Kultobjekt Mann”.- Frankfurt am Main, 1995.

Janssen-Jureit, 1975 - Janssen-Jurreit, Marielouise. Sexismus. Über die Abtreibung


der Frauenfrage. München-Wien, 1975.

Jarnatowskaja, 1968 - Jarnatowskaja V.E. Die Kategorie des Genus der Substantive
im System der deutschen Gegenwartssprache // Deutsch als Fremdsprache,
1968.- Bd 5.- Heft 4.- S. 213-219.

Jespersen, 1998 - Jespersen, O. The Woman // The Feminist Critique of Language.


Ed. by D. Cameron.- London, 1998.- P. 225-241.

Kirilina, 1997a - Kirilina A.V. Feministische Linguistilk.// Das Wort.


Germanistisches Jahrbuch. DAAD- Moskau, 1997.- S. 87-95.

Kirilina, 1997б - Kirilina A.V. Gleichbehandlung von Mann und Frau in den Texten
der modernen deutschen Lehrwerke // Ivairu tipu textu/diskursu aspektai (kalba,
literatura, didaktika). Tarptautines konferenciojs pranesimu medziaga.- Kaunas:
Technologija, 1997, S.111-118.

Kirilina, 1998a - Kirilina A.V. Feministische Linguistik als Diskussionsthema im


DaF-Unterricht // Deutsch als Fremdsprache - Weltweit interkulturell? Hrsg. H.
Barkowski.- Wien, 1998.- S. 77-86.

Kirilina, 1998б - Kirilina A.V. Mikrotext Sprichwort: ein deutsch-russischer


Vergleich von Gender-Stereotypen // Lingvistiniai,literatūriniai, didaktiniai
Texto aspektai. III-isois tarptautinės mokslinės filologų konferencijos
pranešimu medžiaga.- Kaunas, 1998.- S. 117-119.

Kirilina, 1999a - Kirilina A.V. Die phraseologisierte Weiblichkeit: ein deutsch-


russischer Vergleich //Thesen der Internationalen Germanisten- und
Deutschlehrerkonferenz “Sprachenpolitik Russlands im europäischen Kontext
(am Beispiel DaF) 1.-2. Februar 1999.- S. 26-27.

Kirilina, 1999б - Kirilina A.V. Nichtsexixtischer Sprachgebrauch in der EMMA-


Zeitschrift //das Wort. Germanistisches Jahrbuch 1999 (Im Druck).
Kotthoff, 1992 - Kotthoff H. Unruhe im Tabellenbild? Zur Interpretation weiblichen
Sprechens in der Sotiolinguistik // S. Günthner, H. Kotthoff (Hrsg): Die
Geschlechter im Gespräch. Kommunikation in Institutionen.- Stuttgart, 1992

Kotthoff, 1993 - Kotthoff H. Unterbrechungen, Überlappungen und andere


Interventionen. Vorschläge zur Kategorienunterschaeidung und und
kontextorientierten Interaktion // Deutsche Sprache, 1993.- Heft 2.- S. 162-185.

Kotthoff, 1994 - Kotthoff H. Kotthoff H. Geschlecht als Interaktionsritual? //


Nachwort zu E. Goffman: Interaktion und Geschlecht. Hrsg. von H.A.
Knoblauch, 1994.- S. 159-194.

Kotthoff, 1996 - Kotthoff H. Die Geschlechter in der Gesprächsforschung.


Hierarchien, Teorien, Ideologien // Der Deutschunterricht, 1996.- N 1.- S. 9-15

Kotthoff, 1998 - Kotthoff H. Witzige Darbietung auf eigene Kosten. Über


Komplexitäten weiblicher Imagepolitik in der Scherzkommunikation //
Germanistische Linguistik, 1998.- V. 139-140.- S. 253-277

Kotthoff, http - Kotthoff H. Erzählstile von mündlichen Witzen // http://


www.ling.uni-konstanz.de/publ./ap68.htm (Stand am 04.07.98)

Krewani, 1994 - Krewani A. Die Powerfrauen schlagen zurück // Zeitschrift für


Literaturwissenschaft und Linguistik, 1994.- N 93.- S. 152-158.

Labow, 1971 - Labow W. Variation in Language // Carrol E. Reed (Ed.). The


Learning of Language. National Council of Teachers of Englisch. New York,
1971.- P. 187-221.

Labow, 1998 - Labow W. The intersection of sex and social class in the cause of
liguistic change // The Sociolinguistics Reader. Volume 2. Gender and
Discourse. Ed. by J. Cheshire, P. Trudgill.- London, 1998.- P. 7-52.

Lakoff, 1973 - Lakoff, Robin. Language and women’s Place // Language in Society,
1973.- N 2.- P. 45-79.

Lakoff, Johnson, 1980 -Lakoff, G., Johnson, M. Metaphors we live by.- Chicago,
1980.
Levant, 1995 - Levant R. Masculinity reconstructed.- New York: Dutton, 1995.

Maccoby, Jacklin, 1974 - Maccoby E., Jacklin C. The Psycology of sex differences.-
Stanford, 1974.

Maltz, Borker, 1991 - Maltz D.N., Borker R. A. Mißverständnisse zwischen


Männern und Frauen - kulturell betrachtet // Günthner, Kotthoff (Hrsg) Von
fremden Sttimmen. Weibliches und männliches Sprechen im Kulturvergleich.-
Frankfurt am Main, 1991.- S. 52-74.

Mandele, Rundle, 1998 - Mandele N., Rundle L. Feminist Qualitative Research


Methods. A Handbook for Researchers. York University, 1998.

Martynyuk, 1990a - Martynyuk A.P. Social relations and sex stereotyping in


language // Papers and studies in contrastive linguistics .- Poznan, 1990.-N26.-
P.93-101.

Martynyuk, 1990б - Martynyuk A.P. A contrastive study of male and female


occupational terms in English and Russian // Papers and studies in contrastive
linguistics.- Poznan, 1990.- N26.- P. 103-110.

Maunthner,1921 - Maunthner, Fritz. Beiträge zu einer Kritik der Sprache. Band 1


(Zur Sprache und Psychologie), 3. Auflage, Stuttgart und Berlin, 1921 (zuerst
1913).

McGlone, 1980 - McGlone J. Sex differences in human brain asymmetry: A critical


survey // Behavioral and Brain Sciences, 1980.- V. 3.- P. 215-263.

McKeever, 1977 - McKeever W.F., Deventer A.D.,van. Visual and auditiry language
processing asymmetries: Influences of handness, familiar sinistrality, and sex //
Cortex, 1977.- V. 13.- P. 225-241.

Mead,1949 - Male and female: a study of sexes in a changing world.- New York,
1949.
Mullin, Imrich, Linz,1996 - Mullin Ch., Imrich D. M., Liny D. The Impact of
Acquitance Rape Stories and Case-Specific Pretrial Publicity on Juror Desision
Making// Communikation Research, 1996.- Vol.23.- N1.- P. 100-135.

Muttersprache frauenlos?, 1992 - Muttersprache frauenlos? Hrsg von H.Bikes, M.


Brunner. Wiesbaden, 1992.

Nabrings, 1981 - Nabrings, K. Sprachliche Varietäten. Tübingen, 1981.

Nilsen, 1996 - Nilsen A. P. Of Ladybugs and Billy Goats: What Animal Species
Names Tell About Human Perseption of Gender // Metaphor and symbolik
activity, 1996.- Vol. 11.- N4.- P.257-271.

Nicols, 1983 - Nicols P. Linguistic Options and Choices for Black in the Rural
South // B. Thorn, Ch. Kramarae, N. Henley (eds): Language, Gender and
Society, Rowley, Mass.: Newbury House, 1983.- P. 54-69.

Parsons, 1937 - Parsons T. The structure and social action.-New York, 1937.

Pauwels, 1998 - Pauwels A. Women Changing Language, New York, 1998.

Philips, 1987 - Philips S.U. Introduction: The interaction of social and biological
processes in women’s and men’s speech // Language, gender and sex in
comparative perspective. Eds. S.U. Philips, S. Steel, Ch. Tanz.- New York,
1987.- P. 1-11.

Pollack, 1995 - Pollack, William S. Deconstructing Dis-Identification: Returning


Psychoanalitic Concepts of Male Development// Psychoanalysis and
Psychotherapy, 1995.- 12.- P. 30-45.

Pusch, 1981 - Pusch, Luise. Das Deutsche als Männersprache // Linguistische


Berichte, 1981.- 69.- S. 59-74.

Pusch, 1990 - Pusch, Luise. Alle Menschen werden Schwestern. Frankfurt am Main,
1990.

Quasthoff, 1973 - Quasthoff U. Soziales Vorurteil und Kommunikation: eine


sprachwissenschaftliche Analyse des Stereotyps.- Frankfurt am Main, 1973.
Rathmayr, 1996 - Rathmayr R. Pragmatik der Entschuldugungen: vergleichende
Untersuchung am Beispiel der russischen Sprache und Kultur.- Köln, 1996.

Rogoff, v.Leer, 1993 - Rogoff I., Leer D. van. Afterthoughts... A dossier on


masculinities// Theorie and Sosiety, 1993.- 22.- P. 739-762.

Royen, 1925 - Royen, P. Die nominalen Klassifikationssysteme in den Sprachen der


Erde. Mödling bei Wien, 1925.

Samel, 1995 - Samel, I. Einführung in die feministische Sprachwissenschaft. Berlin,


1995.

Sandomitskaya, 1992 - Sandomirskaya, Irina. Around the Ъ. Power and the Magic
of Wrighting // Heresies, 1992.- Vol.7.- N2 .- Issue 26.- P.44-60.

Sapir, 1915 - Sapir E. Abnormal types of speech in Nootka // Canada .- Ottava.-


Geological Survey.- Memoir 62.- Antropological Series.- N5.

Sapir, 1929 - Sapir E. Male and female forms of speech in Yana // Donum natalicium
schrignen. Ed. by St.W. J. Teeuwen.- Nijmegen - Utrecht, 1929.- P.79-85.

Schmid, 1998 - Schmid S. Zur Bezeichnung weiblicher Personen im Russischen.


Eine empirische Pilotstudie // Wiener slawistischer Almanach, 1998.- 41.

Schwitalla, 1995 - Schwitalla J. Kommunikative Stilistik zweier sozialer Welten in


Mannheim-Vogelstang.- Berlin- New York, 1995.

Sherzer, 1987 - Sherzer J. A diversity of voices: men’s and women’s speech in


ethnographic perspective // Language, gender and sex in comparative
perspective. Eds. S.U. Philips, S.Steele, Ch. Tanz. - New York, 1987.- P. 95-
120.

Shucard et al., 1987 - Shucard D.W., Shucard J.L., Thomas D.G. Sex differences in
the patterns of scalp-recorded electrophysiologicalactivity in infancy: possible
omplications for language development // Language, gender and sex in
comparative perspective. Eds. S.U. Philips, S. Steele, Ch. Tanz.- New York,
1987.- P. 278-296.
Slavic Gender Linguistics,1999 - Slavic Gender Linguistics . Ed. by M.H. Mills.-
University of Iowa.- Amsterdam -Philadelphia: Benjamins, 1999.

The Sociolinguistics Reader, 1998 - The Sociolinguistics Reader/ ed. by J. Cheshire


and P. Trudgill.- London, 1998.- Vol.2.- 403 P.

Stadler, 1997 - Stadler W. Macht Sprache Gewalt: rechtspopulistische Sprache am


Beispiel V.V. Žirinovskijs vor dem Hintergrund der Wandlungen politischer
Sprache in Rußland. - Innsbruck, 1997

Stepanova, Černyševa, 1986 - Stepanova M.D., Černyševa I.I. Lexikologie der


deutschen Gegenwartssprache.- M., 1986 (zuerst 1976).

Tafel, 1997 - Tafel K. Die Frau im Spiegel der russischen Sprache.- Wiesbaden,
1997.

Tannen, 1991 - Tannen D. Du kannst mich einfach nicht verstehen. Warum Männer
und Frauen aneinender vorbeireden. Hamburg, 1991.

Tanen, 1992 - Tannen D. Das habe ich nicht gesagt! Kommunikationsprobleme im


Alltag. Hamburg, 1992.

Theorie & Society, 1993 - Masculinities. Special Issue:Theorie and Society, 1993.-
22.- P.597-623.

Tolson, 1977 - Tolson A. The Limits of Masculinity.- London, 1977.

Trömel-Plötz, 1978 - Trömel-Plötz S. Linguistik und Frauensprache // Linguistische


Berichte, 1978.- 57.- S. 49-68.

Trömel-Plötz, 1982a - Trömel-Plötz S. Frauensprache: Sprache der Veränderung.-


Frankfurt am Main, 1982.

Trömel-Plötz, 1982b - Trömel-Plötz S. Die Konstruktion konverstioneller


Unterschiede in der Sprache von Frauen und Männern // Trömel-Plötz, Senta
(Hrsg.): Gewalt durch Sprache. Die Vergewaltigung von Frauen in Gesprächen.
Frankfurt am Main, 1982.- S. 288- 319.
Trudgill, 1972 - Trudgill P. Sex, covert prestige, and linguistic change in the urban
British English of Norwich // Language in Society, 1972.- P. 179-195.

Weinrich, 1993 - Weinrich H. Textgrammatik der deutschen Sprache.- Mannheim -


Leipzig- Wien - Zürich, 1993.

Weiss, 1984 - Weiss D. Frau und Tier in der sprachlichen Grauzone:


diskriminierende Strukturen slawischer Sprachen // Slavistische Linguistik,
1984.- S. 317-358.

Weiss, 1987 - Weiss D. Kurica ne ptiza, (a) baba ne čelovek // Slavische Linguistik,
1987.- S. 413-443.

Weiss, 1991 - Weiss D. Sexus districtions in Polish ans Russian // Words are
physicians for an ailing mind. For Andrzej Bogusławski on the occasion of his
60th birthday / eds: Grochowski, M., Weiss, D. - München, 1991.- P. 449-466.

West, 1979 - West C. Against our will: male interruptions of females in cross-sex
conversation // Annals of the New York Academy of Science, 1979.- V. 327.-
P. 81-97.

Yokoyama, 1999 - Yokoyama O.T. Gender lingistic analysys of Russian children’s


literature // Slavic Gender Linguistics. Ed. byM.H. Mills.- Amsterdam -
Philadelphia, 1999.- P. 57-84.

СЛОВАРИ

Даль, 1978 - Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка: Т. 1-4.-


М. 1978-1980.

Краткий словарь когнитивных терминов (КСКТ) / Под ред. Е.С.


Кубряковой.- М., 1996.

ЛЭС - Лингвистический энциклопедический словарь./ Под ред. В.Н.


Ярцевой.- М.: Советская энциклопедия, 1990.

Русский ассоциативный словарь (РАС) / Под ред. Ю.Н. Караулова, Ю.А.


Сорокина, Е.Ф. Тарасова, Н.В. Уфимцевой, Г.А. Черкасова.- М., 1994-
1996.
Фразеологический словарь русского языка / Под ред. А.И. Молоткова.- 4-е
изд. - М., 1986.

Фразеологический словарь современного немецкого языка. / Под ред. Л.Э.


Биновича и Н.Н, Гришина.- М., 1975.

Beyer H.; Beyer A. Sprichwörterlexikon. Sprichwörter und sprichwörtliche


Redensarten aus deutschen Sammlungen vom 16. Jahrhundert bis zur
Gegenwart.- München, 1987.- 2 Bände.

Dornseiff, Franz. Der deutsche Wortschatz nach Sachgruppen.- 7. Unveränderte


Auflage.- Berlin - Ney York, 1970.

Friederich W. Moderne deutsche Idiomatik. Alphabetisches Wörterbuch mit


Definitionen und Beispielen.- München, 1976.

<end>