Вы находитесь на странице: 1из 31

И в а н о в В . В .

Хеттская и хурритская литературы

История Древнего Ближнего Востока во II тыс. до н. э. в значительной мере


определяется соперничеством двух народов — хеттов, обитавших в центре
Малой Азии и объединившихся в могущественное Хеттское государство в
XVIII в. до н. э., и хурритов, составлявших со второй половины III тыс. до
н. э. основную часть населения Северной Месопотамии и Северной Сирии.
Уже в XVII в. до н. э. продвижение хеттов на юг, в Сирию, привело их к
столкновению с хурритами и к воздействию хурритской культуры на
хеттскую.
Особенно заметным это воздействие становится в период Нового царства
(XIV—XIII вв. до н. э.), когда вырастает удельный вес южных областей
Малой Азии со смешанным хурритским и лувийским населением в составе
Хеттского царства. В этих областях складывается монументальное
изобразительное искусство, повлиявшее, в свою очередь, и на искусство
столицы хеттов Хаттусаса (ныне Богазкей, около 100 км от Анкары).
Крупнейшим памятником, отразившим это влияние, является скульптурная
галерея Язылыкая. Храм Язылыкая использовался хеттскими царями Нового
царства для заупокойного культа их династии, имевшей хурритское
происхождение. Царицы этой династии носят хурритские имена, а цари —
двойные имена (хурритское — от рождения, хеттское — по восшествии на
престол).
В архиве хеттских царей в Богазкее найдены копии древнехурритских
текстов, упоминающих аккадского царя Саргона Аккадского I (с которым
себя сравнивает Хаттусилис I (ок. 1650—1620) в летописном рассказе о
походе к Евфрату) и, по-видимому, воспроизводящих реальные исторические
события, а также более поздняя хурритская версия сочинения о царях Аккада
и хурритская версия аккадской поэмы о Гильгамеше. Вероятно, с этими
памятниками месопотамской литературы хетты познакомились через

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 1


посредничество хурритов (переведенный с хурритского эпос о Гильгамеше в
хеттской сокращенной версии переделан так, что на первый план выдвинуты
события, происходившие на территории Северной Сирии, интересовавшей
хеттов и хурритов). В архиве Богазкея найдены и оригинальные хурритские
поэтические произведения. О значимости живой хурритской (и тесно с ней
связанной лувийской) литературной традиции в новохеттский период
свидетельствует то, что согласно списку лиц, обслуживающих один из
храмовых центров литературной и музыкальной деятельности в Хаттусасе, из
общего числа 208 слушателей 10 было «певцами, певшими по-хурритски»
(т. е. рапсодами, исполнявшими хурритские поэтические сочинения с
музыкальным сопровождением), тогда как «писцов на дереве» (писавших
иероглифами, которые применялись для записи лувийских и — в Язылыкая
— хурритских текстов) было 33, а писцов клинописных (хеттских) текстов —
всего 19.
Одним из замечательных достижений современной науки о древнем
Востоке является осуществленная в 70-е годы нашего века дешифровка
клинописной системы музыкальной записи, впервые выработанной для
аккадских музыкальных сочинений, а затем развитой хурритскими писцами и
музыкантами. В архиве северосирийского древнего международного порта
Угарита (современное Рас-Шамра) найдена клинописная таблица,
содержащая запись слов и музыки хурритской обрядовой песни, связанной с
ритуалом обеспечения плодородия. В хурритском тексте чередуются
пятисложные, семисложные и девятисложные строки. Эта древневосточная
традиция непосредственно повлияла на греческую музыку и поэзию.
Воздействие могло происходить как в самом Угарите, где среди других
кварталов был и микенский греческий, так и благодаря длительному
многовековому общению микенских греков-ахейцев государства (Аххиявы
среднехеттских и новохеттских исторических сочинений) с хеттами,
бывшими проводниками той же традиции. Поскольку есть основания
предполагать влияние хеттских эпических сочинений, переведенных с

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 2


хурритского, на греческий эпос, хеттскую литературу можно рассматривать
как мост между античной литературой и хурритской, выступавшей в качестве
ответвления древней месопотамской культурной традиции.
Вместе с тем хурритская литература была тесно связана с египетской, о
чем свидетельствует дословное совпадение целых эпизодов хурритских
мифологических поэм, переведенных на хеттский язык, с египетскими
мифологическими текстами. По отношению к Египту, по крайней мере
периода XV в. до н. э., хурритское влияние на религию бесспорно. В
магических египетских ритуалах времени Аменхотепа III (рубеж XV—XIV
вв. до н. э.) и в некоторых других надписях упоминается хурритская
воительница на лошади Иштар Шаушка (по мнению многих ученых, ее образ
лег и в основу греческой легенды об амазонках). Любопытно, что именно в
этот период заключаются на протяжении трех поколений династические
союзы фараонов с дочерьми царей хурритского государства Митанни, а
несколько позднее предполагался брак вдовы фараона с хеттским царевичем,
о чем подробно повествует летопись первого хеттского царя Нового царства
Суппилулиумаса, до того воевавшего с Египтом. Амарнский период (конец
XV в.) был не только временем, когда в Египте утвердилась религия
поклонения Солнцу, некоторыми специфическими деталями напоминавшая
современные ей хурритские и хеттские религиозные представления, но и
периодом оживленной дипломатической переписки Египта с другими
странами Ближнего Востока. В архиве эль-Амарны, где сохранилась эта
переписка, было найдено и письмо фараона правителю Арцавы — южной
лувийской области Малой Азии, в среднехеттский период отделившейся от
Хеттского царства. В этом письме, написанном по-хеттски, говорится о
предполагавшемся дипломатическом союзе Египта и Арцавы.
В том же египетском архиве найдено большое письмо царя Митанни
фараону, написанное на хурритском языке и долгое время остававшееся
главным подспорьем при изучении этого языка. Но ни это письмо, ни другие
хурритские документы, найденные на территории Митанни и смежных

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 3


областей Месопотамии и Сирии, по большей части не имеют существенного
литературного значения (исключения составляют, кроме упомянутой песни
из Угарита, древние заклинания из Мари, продолжавшие старую
месопотамскую традицию). Поэтому основным источником исследования
обширной хурритской литературы — одной из великих литератур Древнего
Востока — остается архив Богазкея, прежде всего найденные в нем хеттские
переводы и переложения хурритских сочинений, исследование оригиналов
которых (в тех редких случаях, когда они сохранились) началось в самые
последние годы по мере постепенного продвижения в понимании
хурритского языка. Но хеттские переводы иногда представляют собой лишь
сокращенный пересказ: так, хурритская поэма «Песнь о Божественном Кесси,
отце гор» состояла более чем из 14 клинописных таблиц (каждая таблица
соответствует многим страницам современного издания), тогда как хеттский
пересказ — это просто сухое изложение содержания поэмы (или ее части),
занимающее всего лишь несколько десятков строк. Окончательное
представление о хурритской литературе сложится лишь тогда, когда
интенсивно ведущиеся в последние годы исследования разных диалектов
хурритского языка позволят читать и понимать подлинники, с которых
сделаны хеттские переводы.

ХЕТТСКИЕ ПЕРЕВОДЫ
ХУРРИТСКОГО ЭПОСА

Начиная со среднехеттского времени (XV в. до н. э.) на хеттский язык было


переведено большое число хурритских поэтических произведений. Сюжет
одного из них — мифологической поэмы о смене на небесах четырех
поколений богов аналогичен сюжету о смене таких же четырех поколений
богов в греческой Теогонии. Хурритская поэма, в свою очередь, возводится к
прототипу вавилонской поэмы о сотворении мира; хурритские и хеттские

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 4


имена главных богов двух первых поколений восходят к аккадским, а в
конечном счете — шумерским. Первым богом в хурритской поэме был Алалу
(шумерский Энлиль), который, спасаясь от своего врага, бежал в Нижний
Мир. Точно так же в греческой мифологии в первом поколении богов
главным богом был Океан, божество Нижнего Мира; аналогична роль
божества со сходным по смыслу названием и в угаритской мифологии,
которая была одновременно связана и с хурритской, и с хеттской. Бог Океан
играет существенную роль и в непереводных хеттских мифологических
сочинениях. Имя главного хурритского бога второго поколения Ану (от
шумерского Ан — Небо) аналогично первоначальному значению имени
греческого бога второго поколения Урана (небо). Подобно тому как
свергнутый Алалу бежит в свою стихию — Нижний Мир, и Ану убегает в
свою стихию — на Небо. Оскопление Урана Кроном — главным богом
следующего поколения — аналогично сходному эпизоду в хеттско-
хурритской поэме. Но в ней (в отличие от греческого мифа, где Крон
проглатывает не семя богов, а самих богов) бог-победитель Кумарби
оказывается беременным от бога-соперника Ану, что находит дословную
параллель в египетской мифологической сказке о Хоре и Сетхе; появление
богов из головы Сетха или Кумарби аналогично рождению Афины из головы
Зевса в греческом мифе.
Наконец, в четвертом хурритском поколении богов главный из них —
Тешуб (Бог Грозы) — совпадает по своей функции с греческим
громовержцем Зевсом. Дальнейшее хеттско-хурритское повествование о
сражении Тешуба с чудовищем Улликумми похоже на греческий миф о
Тифоне.
Низвергнутый бог Кумарби, желая отомстить Тешубу и другим своим
врагам, родит от скалы сына — каменное чудовище с хурритским именем
Улликумми.
В недавно исследованных фрагментах хурритского начала «Песни об
Улликумми» говорится, что «великий Улликумми» должен поразить
Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 5
(хурритское ull-) город Тешуба Куммию (букв. Священный город): Ku-um-
mi-ni-im ul-lu-li-iš («Куммию да поразит он?»). Этим подтверждается
предположение, согласно которому хурритское имя Улликумми означало
того, кто рожден для разрушения Куммии. Его хеттское прозвище
Кункунуцци можно перевести как «каменный убийца». Быстрый рост сына
Кумарби, возвышающегося в море как каменный столп, вызывает испуг
богов, совещающихся на небесах. Замечателен эпизод, в котором
повествуется, как богиня Иштар тщетно пытается пением воздействовать на
чувства каменного чудовища, остающегося слепым и глухим.

И пела Иштар перед ним


На гальке, на острых камнях побережья.
И встала из моря Большая Волна.
Большая Волна обратилась к Иштар:
«Перед кем ты поешь, о Иштар?
Перед кем ты свой рот наполняешь [звучанием сладким]?
Человек этот глух,
Ничего он не слышит.
Человек этот слеп,
Ничего он не видит.
Милосердия нет у него!

В последующих эпизодах описываются приготовления богов к сражению


с Улликумми и начало сражения, где боги сперва терпят поражение, но
потом им удается особым оружием — резаком, добытым на древних складах,
— отрезать Уликумми от правого плеча Упеллури — хурритского Атласа
(ср. также миф об Антее).
Поэма заканчивается описанием битвы, в которой Улликумми был
повержен (конец поэмы до нас не дошел).
Для доказательства связи двух версий мифа, хеттско-хурритской и
греческой, особенно важно то, что поздняя греческая традиция относит битву

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 6


с Тифоном к той же горе в Северной Сирии (почитавшейся греками как
святилище Зевса), которая выступает и в «Песне об Улликумми» (со сходным
названием) как местопребывание Тешуба, теснимого Улликумми. Та же гора
Цафон считалась местопребыванием богов в угаритском мифологическом
эпосе, в свою очередь испытавшем значительное хурритское влияние.
Другое важное совпадение, объединяющее греческий вариант мифа с
хурритско-хеттским, — мотив резака. В греческой мифологии такое орудие
выступает как средство отделения от Земли (Геи) Неба (Урана) и оскопления
Урана Кроном. Наконец, в греческом и хеттско-хурритском мифологическом
эпосе совпадают и некоторые поэтические обозначения богов: эпитет
титанов «боги минувшего» у Гесиода представляет собой дословный перевод
хеттского выражения (karuileš), в свою очередь передающего хурритское
(ammatina Dingir mešna) — «прошлые боги».
Можно отметить и некоторые поэтические приемы древнегреческого
эпоса, совпадающие с хурритско-хеттскими и египетскими: таково
использование разговора человека с душой для передачи размышлений
героя.
Современные специалисты в области исторической психологии придают
большое значение отраженному в самом этом приеме осознанию души
человека как его «собеседника», что по существу означало зарождение
диалогического сознания. Буквально совпадает с одним из эпизодов
египетского мифа о Хоре и Сетхе то место в хеттско-хурритской поэме, где
Тешуб, зародившийся в Кумарби, спрашивает, как ему выйти наружу.
Хеттско-хурритский эпос, как и текст поэмы Гесиода, испытавшей его
влияние, обнаруживает следы устной традиции, в частности в характерных
повторениях общих мест, таких, например, как:

Взял он в руки жезл, а ноги обул


В буйные ветры, как в сапоги.

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 7


Возможно, что и греческий эпический гекзаметр, заимствованный
характер которого давно предполагался специалистами по греческой
метрике, возник под влиянием размера хурритских и хеттских поэм.
Наконец, нельзя не заметить, что даже традиционный образ Гомера как
слепца-рапсода хорошо согласуется с обычаями Древней Месопотамии, где
певцы и музыканты часто бывали слепыми.

Хеттские и хурритские поэмы, как и недавно открытые следы


значительного воздействия египетской и семитской культуры на греческую,
начиная с периода, предшествовавшего микенскому, заставляют
рассматривать греческий эпос не только как новую главу истории
литературы, но и как продолжение всей предшествующей древневосточной.
Когда говорят об отличии древнегреческого типа культуры (времени
расцвета Афин) от древневосточного, то при этом не следует забывать, что в
самой Греции оба эти типа следовали друг за другом, не прерывая
культурной преемственности.
К эпосу о Кумарби примыкает большое число хурритско-хеттских
эпических сочинений, дошедших до нас большей частью лишь во
фрагментах. В них действуют либо те же герои, но в новых ситуациях
(Кумарби задумывает уничтожить всех людей, но его отговаривают другие
боги; Кумарби сватается к дочери Океана), либо новые герои — Бог-
Защитник, которого боги поставили править на небесах, а потом низложили;
Серебро (в хурритском мифологическом тексте названный «Серебро,
повелитель, царь геройский»), грозящий стащить с неба луну и солнце,
которые молят его:

Ты зачем убиваешь нас, о Серебро!


Мы же свет лучезарный. Светильники мы!
Если нас ты обоих убьешь,
Будешь править ты темной страною!

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 8


Каждый из таких новых фрагментов хеттского и хурритского эпоса либо
прямо связан по сюжету с Кумарби (Серебро ищет Кумарби в его городе, но
не находит), либо повторяет сюжет какой-нибудь части эпоса о Кумарби:
богиня Иштар соблазняет плавающее в воде чудовище Хедамму, которое
грозило хурритским городам (в поэме об Улликумми такой же эпизод
кончается неудачей Иштар, а в поэме о Хедамму она одерживает победу);
гора Вашитта рожает, подобно скале-матери Улликумми. С богиней Иштар
связано несколько разных эпизодов, которые как бы противоположны друг
другу по сюжету: она либо пытается (безуспешно или с успехом) сама
соблазнить чудовище, в том числе и каменное (Улликумми), либо ею самою
пытается овладеть гора-мужчина (Пишайшас), которому за это грозит
наказание (в мифе северносирийско-угаритского происхождения). В
некоторых фрагментах рапсод как бы «играет» богами и другими
мифологическими персонажами, свободно комбинируя их в новых сюжетах.
Изумляет обилие действующих лиц, включающих не только
многочисленный хурритский и старый шумеро-аккадский месопотамский
пантеон, но и другие существа, неожиданность их поступков, богатство
воображения рапсода, громоздящего эпизод за эпизодом. При различии
сюжетов стих и повторяющиеся формулы в этих многочисленных
сочинениях настолько однотипны, что каждое из них кажется
дополнительной вариацией на одну и ту же тему.
Из других хурритских поэм с древними мифологическими традициями
Кавказа перекликается поэма об охотнике Кесси, на которого рассердились
боги, сделавшие дичь для него невидимой. Особый цикл представляет
хурритская сказка о бессердечном богаче Аппу, которому Бог Солнца дает
двух сыновей — Благого и Злого (сюжет, сходный с египетской «Сказкой о
Правде и Кривде»), и ее возможное продолжение — сказка о корове,
родившей ребенка от Бога Солнца, и бездетной рыбачьей чете, взявшей
ребенка на воспитание.

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 9


Судя по сохранившимся во фрагментах хеттским переводам хурритских
эпических сочинений, весьма древним можно признать подлинник, с
которого была переведена повесть о хурритском герое Гурпаранцаху,
победившем в стрельбе из лука (рассказ о нем сопоставляется с эпизодом
избиения женихов Пенелопы в «Одиссее»). В этой повести упомянуто имя
одного из аккадских правителей династии Кутиев (III тыс. до н. э.). В
некоторых других хурритских мифологических сочинениях, сохранившихся
в оригинале в хеттском царском архиве, наряду с именами таких богов, как
Кумарби и Серебро, упоминаются исторические события и правители,
бесспорно относящиеся к III тыс. до н. э. Поэтому хурритская литература
связывала хеттскую с предшествующими древнейшими периодами
становления древневосточной культуры. Точная датировка некоторых других
хурритских сочинений затруднена тем, что они известны только по
позднейшим хеттским переводам (например, «Песнь об Улликумми»), но,
судя по некоторым деталям (использование быков, а не коней как упряжных
животных), по-хурритски она написана не позднее древнехеттского периода
(хотя переведена на хеттский язык, возможно, несколько позднее).

ДРЕВНЕХЕТТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА НЕСЫ


(XVIII В. ДО Н. Э.)

Наиболее архаичные образцы хеттской литературы связаны еще с тем


временем, когда главным городом хеттов был Канес, староассирийский
Каниш (Неса, современное Кюльтепе, к югу от Богазкея). Память об этом
времени сохранялась и позднее в названии клинописного хеттского языка —
несийского, или канесийского. О богах с именами индоевропейского
происхождения, например о Пирве, хетты и позднее говорили как о «богах
Канеса»; к ним надлежало обращаться «по-канесийски», т. е. по-хеттски, их

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 10


славословили «певцы Канеса», продолжавшие старую традицию несийских
гимнов богам.
Несийская литература была еще свободна от хурритского влияния, хотя
разновидность клинописи, использующаяся в ее памятниках, сходна с
письмом древнего населения Северной Сирии, в большей мере состоявшего
из хурритов. Самым ранним датируемым памятником хеттской несийской
литературы, дошедшим до нас в позднейших копиях (лишь одна из которых
датируется эпохой Древнего царства), является надпись царя Аниттаса,
жившего в начале II тыс. до н. э. (ок. XVIII в. до н. э.). Можно думать, что
хетты, заимствовавшие ко времени составления этой надписи
староаккадскую клинопись, испытывали тогда особенно сильное воздействие
месопотамских литературных образцов. В то же время в этой надписи есть
некоторые формулы и композиционные приемы, сближающие ее с
позднейшими хеттскими текстами и позволяющие считать эту надпись
начальным пунктом истории известной нам хеттской литературы.
К несийскому периоду восходит сохранившееся в составе исторического
рассказа о войне с хурритами старинное стихотворение — погребальная
песня. Восьмисложные или девятисложные строки, разделенные
пятисложным рефреном, характеризуются внутренним параллелизмом:

Саван Несы, саван Несы


Принеси, приди!
Матери моей одежды
Принеси, приди!
Предка моего одежды
Принеси, приди!
Я прошу, прошу я!

Можно предположить, что это стихотворение отражает старую устную


традицию, так как в самом тексте говорится, что это стихотворение «поется».
Его метрическая форма напоминает общеиндоевропейские стихотворные

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 11


размеры, восстанавливаемые на основе сравнения древнеиндийских (типа
ведийской восьмисложной пады), древнегреческих, славянских, балтийских,
кельтских, древнейших латинских, германских и армянских метров. Поэтому
вероятно, что здесь перед нами древнейший образец индоевропейской
метрической традиции, еще сохранявшейся у хеттов после их прихода в
центральную Анатолию.
К числу обрядов, до появления хеттов в Анатолии не встречающихся и
связанных с общеиндоевропейскими, относится ритуал сожжения умершего
царя (многими деталями совпадающий с гомеровским греческим). В составе
подробного хеттского описания этого обряда сохранилась и ритуальная
песня, которая и по основному содержанию, и по форме возводится к
древней индоевропейской традиции:

Солнца Бог! Ему на благо


Приготовь ты этот луг!
Луг никто пусть не отнимет,
Луг никто пусть не отсудит!
Пусть на том лугу пасутся
У него быки и овцы,
Кони с мулами пасутся.

Не только самое представление о загробном мире как пастбище, где


пасутся домашние животные, приносимые в жертву и сжигаемые при
погребении царя, но и название этого пастбища (хеттское uellu, родственное
греческому названию Елисейских полей и имени восточнославянского
«скотьего бога» Велеса) возводится к общеиндоевропейскому.
Тот же вывод можно сделать и по поводу древнехеттского гимна богу
Пирве, самим писцом-хеттом записанного с четким делением его на
двустишия. В этом гимне отражена и другая характерная особенность поэзии
на древних индоевропейских языках — имя самого бога Пирвы (родственное
имени Перуна — бога княжеской дружины у восточных славян) повторяется

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 12


в звуках других слов стихотворения, построенного, таким образом, как
анаграмма Пирвы:

Это воины дружины


Путь для Пирвы проложили...

В стихотворении в архаическом ритуальном контексте упоминается слово


«собрание» (tuliya), известное и из ряда позднейших древнехеттских текстов
и родственное древнеисландскому pulr — «вития, жрец, говорящий при
совершении обряда». Следовательно, в самом словоупотреблении ранних
хеттских стихотворных гимнов можно видеть след древнеиндоевропейской
традиции, облегчающий ее реконструкцию.
Столь же ранние общеиндоевропейские истоки можно предполагать и по
отношению к основной части недавно обнаруженного (во время раскопок
1970 г.) древнехеттского мифа о детях царицы города Канеса. Хотя этот миф
и соотнесен с реальными малоазиатскими городами — Канесом (Несой) и
Цальпой (на берегу Черного моря — «Моря Цальпы» у хеттов), где хетты
обитали на рубеже III и II тыс. до н. э., его сюжет намного древнее. Речь в
нем идет о чудесном рождении тридцати мифологических героев-близнецов,
которые вступают в кровосмесительный брак со своими тридцатью сестрами.
Следы этого индоевропейского мифа обнаруживаются и в
древнеиндоиранской традиции, и в древнеирландской (рассказ о трех братьях
— близнецах Финдеамне, которых их сестра уговорила вступить с ней в
брачную связь).
Как повествует хеттский миф, «первые из сыновей не узнали своих
сестер. Последний же сказал: «Не будем брать в жены своих сестер. Вы не
совершите такого поступка. Это не по нашему закону». Но те провели уже
ночь с сестрами своими». Наиболее близкой типологической аналогией
является легенда о То Кобинане в меланезийском мифе: этот культурный
герой вводит во втором поколении запрет на кровосмесительные браки
между братьями и сестрами, которые в первом поколении между собой

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 13


женились, после того как мифологическая героиня (соответствующая царице
Канеса в хеттской повести) родила культурных героев и первых женщин.
Судя по стилю, к тому же древнейшему слою хеттской литературы относится
первый из распространенных в ней образцов гротеска — диалог Храма Бога
Грозы с чудовищами, которые, подобно Гераклу, должны были выполнить
удивительные и трудные подвиги, но вернулись с признанием своей неудачи.

ЛИТЕРАТУРА ХАТТИ

Хеттская литература раннего времени, предшествовавшего хурритскому


влиянию, складывалась благодаря взаимодействию устной традидии хеттов,
близкой к ранним формам устной словесности на других родственных
хеттскому анатолийских языках — лувийском (язык Лувии на юге Малой
Азии) и палайском (язык Палы на северо-востоке Малой Азии), и литературы
древних обитателей севера Малой Азии, говоривших на неиндоевропейском
языке хатти. Этот последний язык, существенно повлиявший как на
хеттский, так и на палайский, является древнейшим представителем северо-
западнокавказской (абхазо-адыгской) семьи языков (составляющей часть
более обширной северокавказской группы, включающей также дагестано-
нахские языки). В хаттских обрядовых текстах сохранились целые сочетания
слов, находящие точное соответствие в кабардинском и адыгейском
фольклоре, где отражена древняя адыгская традиция, особенно близкая к
хаттской. В частности, хаттское išta-razzil (темная земля) имеет точное
соответствие в аналогичном словосочетании в кабардинских фольклорных
текстах архаического содержания. Обрядовые формулы в хаттских текстах,
содержащих заклятие против зла (хаттское уае, кабардинское е, черкесское I
эй — «зло, злое, дурное»), практически буквально совпадают в хаттском и
адыгском языках. Таким образом, исследование хаттского языка и поэзии

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 14


открывает широчайшие возможности для изучения исторической поэтики
фольклора северо-кавказских народов.
Сохранившиеся в архиве хеттских царей отрывки позволяют утверждать,
что на языке хатти писались стихи с фиксированной метрической,
строфической и звуковой формой. Некоторые из них, в частности
стихотворные величания царя и царицы, была переведены на древнехеттский
язык, как были переведены и стихотворные обращения к божествам с
указанием различных их обозначений на «языке богов» и на «языке людей»
(букв. среди богов и среди людей):

Тебя лишь смертные зовут Тахатанвити,


Среди богов ты Мать Источников — Царица!..
Тебя лишь смертные зовут Вассецилли,
Среди богов ты — царь, подобный Льву!

Различение «языка богов» и «языка людей» напоминает о сходной


античной традиции (в этой связи существенно и то, что гомеровское особое
название «крови богов» представляет собой заимствование из хеттского) и о
подобном же разделении в древнеисландской и древнеирландской поэзии, в
египетских текстах (а также и у других народов Евразии, в частности в
фольклоре айнов). С религиозной традицией туземного населения,
говорившего на языке хатти, связаны наиболее древние хеттские
мифологические тексты. Эти тексты дошли до нас в качестве составных
частей архаичных ритуалов. Составной частью ритуала, отмечавшего
праздник Нового года (на языке хатти Puruliya), является мифологический
рассказ о «змие». Этот рассказ может быть сопоставлен с аналогичными
ритуальными сражениями божества с его врагом, которые приурочивались к
новогоднему празднику у различных народов мира. В хеттском мифе
рассказывается о том, как Бог Грозы отомстил своему врагу — Змию,
который до этого одержал победу над богом. Миф дошел до нас в двух
вариантах. В первом, более древнем варианте мщение удается благодаря

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 15


человеку по имени Хупасияс, которого богиня Инара дарит за это своей
любовью. Во втором варианте мифа Бог Грозы соединяется с дочерью
человека по имени Бедный (Убогий), для того чтобы родить сына, который
затем женится на дочери Змия и помогает своему отцу получить обратно
сердце и глаза, отнятые у того Змием. То, что во втором, более позднем
варианте бог мстит с помощью сына, специально для этого рожденного,
напоминает аналогичный мотив в хурритском эпосе о боге Кумарби,
переложенном на хеттский язык в более поздний период. Характерно, что оба
мифа (о Змие и о Кумарби) оказали воздействие на легенду о Тифоне в
греческой мифологии. Греки до времен Эсхила сохраняли память о
«халибах» — хатти, первых изобретателях железа, обитавших на
черноморском берегу Малой Азии. Не удивительно, что и в мифологии
греков есть следы воздействия этого народа.
Миф хатти о поединке Бога Грозы со Змием отразился не только в
литературе древней Малой Азии и соседних областей, но и в их искусстве:
уже в конце хеттской истории сцены из этого мифа были воспроизведены на
лувийском барельефе из Малатья. Слева на барельефе виден бог-змееборец,
справа — кольца клубящегося пораженного им Змия. В позднейшем
хеттском изобразительном искусстве нашел воплощение и другой миф хатти:
сцены, изображающие падение божества с небес, историками хеттского
искусства рассматриваются как иллюстрации мифа о луне, упавшей с неба и
испугавшей Бога Грозы, который послал ей вслед гром и дождь.
Другой древний миф, отражающий поверья аборигенов, описывает
исчезновение бога и вызванную этим засуху или другие беды, попытки
других богов или людей найти и вернуть бога, его возвращение и
возрождение природы или устранение бед. Этот миф о скрывающемся боге
можно восстановить на основании нескольких близких друг к другу хеттских
версий, различающихся тем, что в них в качестве исчезающего божества
выступают разные боги, обычно связанные с той же туземной традицией, —
Бог Грозы, хаттский и хеттский бог плодородия Телепинус, богиня Инара

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 16


(выступающая и в мифе о Змии), богиня Анцили и другие божества. Когда
исчезает Телепинус, он уносит с собой «зерно, богиню полей, рост растений,
их цветение и насыщение соками. Телепинус ушел в поля, луга и болота. В
болоте лесном он остался. Там его опутали водяные лилии. И ни полба, ни
ячмень больше не цветут. Коровы, овцы и люди больше не дают потомства.
А те, что были беременны, не могут никак разродиться. Горные долины
засохли. Источники пересохли. И в стране начался голод, так что и люди и
боги умирают с голоду». Бог Солнца посылает на розыски Телепинуса орла,
но тот его не находит. Когда после этого за ним по наущению Богини-
Матери на розыски отправляется Бог Грозы, он терпит поражение, о чем в
мифе повествуется в гротескной форме, напоминающей описание
злоключений бога Тора в «Эдде»: «В городе Телепинуса к воротам пошел
было он, но не смог отворить их. Он только сломал о замок рукоятку своего
молота. Потом он вернулся восвояси, Бог Грозы, и уселся на своем
престоле». Бог Грозы обижен тем, что следом за ним на розыски Телепинуса
посылают пчелу. Он говорит Богине-Матери: «Большие и малые боги его
искали, но его они не нашли. Как же сможет эта пчела его найти? Ее крыло
маленькое, и сама она маленькая. Этим ведь пчелы и отличаются». Но как раз
маленькой пчеле и удается выполнить повеление Богини-Матери, сказавшей
ей: «Иди! Ищи Бога Телепинуса. Когда ты его найдешь, ужаль его в руки и в
ноги, чтобы поднять его с места. Возьми воску, намажь воском ему глаза и
руки, очисти его и освяти его и приведи его ко мне!» Роль пчелы в мифе о
Телепинусе находит параллели в мифах других народов (в том числе в
«Калевале»). Следы влияния хаттского и хеттского мифов о Телепинусе и
пчеле, его находящей, обнаружены на широкой территории от Восточного
Средиземноморья, включая Грецию, до Закавказья.
Древний прототип всех хеттских мифов об исчезнувшем боге, который
может быть восстановлен благодаря их сравнению, имеет много общего с
широко распространенными в области древней восточносредиземноморской
культуры мифами об исчезающем и возвращающемся божестве плодородия,

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 17


среди которых хеттские мифы отличаются глубокой архаичностью и
примитивностью, наглядностью изображения обожествляемых природных
сил. Характерно, что миф этого типа, относящийся к хеттской богине
Анцили, видимо, приурочен к избавлению от страданий во время родов, т. е.
этот миф в равной мере соотнесен с силой плодородия в природе и ее
проявлениями в человеческой жизни.

ЛИТЕРАТУРА
ДРЕВНЕХЕТТСКОГО ЦАРСТВА
XVII—XVI ВВ. ДО Н. Э.

В период Древнего Хеттского царства, когда хеттские писцы старались


тщательно перевести и записать исчезающую литературу на языке хатти, уже
ставшем мертвым, духовная культура этого царства вовсе не была столь
архаичной, как можно было бы думать по одним этим текстам. Если
воспользоваться сравнением с японской культурой, столь же доступной
иноязычным влияниям, как хеттская, то полное усвоение хеттами
месопотамской клинописной литературы можно сопоставить с тем, как в
средневековой Японии была перенята китайская иероглифическая
литература: в обоих случаях речь шла об усвоении не только системы
письма, но целой системы знаний и текстов, с нею связанных. Хеттские
писцы, среди которых были и специалисты, приехавшие из Вавилона, тогда
же усердно трудились над усвоением вавилонской традиции
энциклопедического знания, в том числе и поэтической, о чем
свидетельствуют двуязычные (шумерские и аккадские) тексты (среди них
стихотворные гимны богам и эпические фрагменты), в изобилии
сохранившиеся с хеттскими переводами в архиве Богазкея. Древнехеттские
писцы ко времени Хаттусилиса I настолько овладели аккадским языком, что
составляли на нем такие описания боевых подвигов хеттских царей, как
рассказ об осаде города Уршу, свидетельствующий и о хорошем знании

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 18


старовавилонской терминологии военного дела. Многие важнейшие
сочинения, составлявшиеся от имени древнехеттских царей — Летопись и
Завещание Хаттусилиса I, Таблица Телепинуса, дошли до нас в хеттском и
аккадском (иногда не менее древнем, чем хеттский) вариантах. Но по своему
жанру эти тексты отличались от всей предшествующей аккадской
литературы. Летопись Хаттусилиса I была одним из наиболее ранних в
литературе Передней Азии образцов жанра летописи, так как в ассирийской
литературе анналы появляются тремя столетиями позднее и, по-видимому, не
без влияния хеттских образцов. Вместе с тем анналы Хаттусилиса I
продолжают традицию, начатую надписью царя Аниттаса: в обоих текстах
повествование о подвигах, совершенных царем благодаря покровительству
богов, постепенно приближается к наибольшему достижению царя, чем и
завершается рассказ. Следующий шаг в развитии жанра исторического
повествования был совершен автором Таблицы Телепинуса (XVI в. до н. э.),
во вступительной части которой вся ранняя история Хеттского царства
излагается с единой точки зрения как пример образцового правления,
контрастирующего с последующим смутным временем.

Таблица Телепинуса близка по своей задаче и структуре к завещанию


Хаттусилиса I: оба текста представляют собой обращение хеттского царя к
собранию. Дословное совпадение некоторых мест обоих текстов позволяет
думать, что завещание Хаттусилиса I (или другие подобные ему обращения
хеттских царей к собранию) послужило в известной мере образцом для
Телепинуса.
Многочисленные походы древнехеттских царей против отдельных
городов Малой Азии (например, Цальпы на Черном море у устья
современной реки Кызыл-Иырмак) и Северной Сирии (например, Хальпы —
современное Алеппо) описаны в специальных хеттских исторических
сочинениях, фрагменты которых дошли до нас. Некоторые из этих
древнехеттских исторических рассказов, как и конец летописи Хаттусилиса I,

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 19


сравнивающего себя с Саргоном Аккадским, продолжают в известной мере
месопотамскую традицию повестей о великих царях Аккада, к которой
примыкает древнехеттский текст легенды о Нарам-Суэн — потомке Саргона
I. В древнехеттском тексте легенды, позволяющем частично восстановить
старовавилонский оригинал, до нас не дошедший и сильно отличающийся от
позднейшего новоассирийского, Нарам-Суэн, потерпевший поражение в трех
походах подряд, гадает, боги с ним воюют или смертные. Для этого колют
ножом раба и в зависимости от того, покажется ли у раба кровь, решают,
каков исход гадания.
Сходный способ гадания известен и в других древнехеттских текстах, в
том числе в рассказе о людоедах, с которыми воевали хетты, где один из
героев говорит: «Если он попадет стрелой в цель, тогда он бог; а если он не
попадет стрелой в цель, тогда он смертный и мы с ним сразимся!» Для
подобных хеттских сочинений характерно соединение исторического
повествования с мифологическими рассказами или уподоблениями. Порою в
них обнаруживается школьная ученость автора текста — писца или поэта.
Она сказывается, например, на образе Богини Солнца, сидящей на своем
престоле и пишущей клинописное послание, где упоминается город, куда
надлежит идти хеттскому войску. Этот образ завершает сохранившуюся
часть весьма примечательного древнехеттского стихотворного сочинения,
посвященного выходу хеттов в Северной Сирии к Средиземному морю.
Событие это отмечалось как важнейшее для истории Древнехеттского
царства в целом ряде исторических и ритуальных древнехеттских текстов. В
поэтическом рассказе оно предстает как подвиг героя, который превратился в
Быка (видимо, отзвук восточносредиземноморской легенды, сказавшейся и в
предании о критском царе-быке Минотавре) и сдвинул гору, стоявшую на
пути хеттов:

«Поглядите, превратился он в огромного Быка,


Поглядите, у него рог немного согнут!»

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 20


Спрашиваю: «Отчего рог немного согнут?»
Отвечает он тогда: «Я ходил в поход.
Загораживала путь нам гора большая.
Подошел тогда к ней Бык, гору он подвинул.
Море победили мы. Оттого и согнут рог!»

Образные уподобления действующих лиц животным встречаются и в


собственно исторических сочинениях: Хаттусилис I в своей летописи не раз
называет себя львом (что, видимо, соответствует традиции хатти, где лев и
герой обозначались одним словом); в древнехеттской надписи XVII в. до н. э.
о войне с Хальпой врага уподобляют медведю, обложенному в берлоге во
время охоты; в завещании Хаттусилиса его автор обращается к слушателям с
призывом: «Ваш род да будет единым, как волчий!» Сам тотемистический
образ Царя-Волка и его языковое обозначение восходят к глубочайшей
индоевропейской и евразийской древности.
Отличительной особенностью древнехеттской исторической прозы
является необычный лаконизм, предполагающий длительную традицию (как
полагают некоторые ученые, хаттскую), подготовившую стиль,
напоминающий иных латинских авторов. Примером может служить рассказ о
военачальнике с хурритским именем Анумхерва (мифологическому детству
которого, возможно, посвящен один из интереснейших древнехеттских
фрагментов): «Они сражались под Цальпой. Его ранили. Анумхерва был в
Цальпе. И из города ои увидел отрезанную голову своего сына. Он наполнил
золотую чашу и в нее налил яду. И ее он выпил». Таким лапидарным слогом
написана и дворцовая хроника — собрание назидательных рассказов
(анекдотов) о проступках придворных и должностных лиц, сурово
наказанных царем. К этому жанру, позволяющему говорить о специфической
форме хеттского юмора, свойственного и впоследствии хеттской литературе,
примыкает и написанный по-аккадски рассказ об осаде города Уршу,
подробно описывающий уловки военачальников, обманывающих царя.

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 21


Структура этого текста, в котором чередуются реплики царя и приходящего к
нему вестника, напоминает тот предшествовавший древнегреческой трагедии
жанр «балагана», который был реконструирован О. М. Фрейденберг на
основании архаических образцов типа «Семеро против Фив» Эсхила.

СРЕДНЕХЕТТСКИЕ
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ

В молитвах времени Среднего царства (XV в. до н. э.), обращенных к богам,


хеттские цари жалуются, что вторгшиеся в их страну племена каска отняли у
хеттов, а значит и у их богов, города северной Малой Азии — древние
культовые центры, приносившие богам жертвоприношения. В
среднехеттское время сочинена и молитва Кантуцилиса, где поэтически
выражены мысли об ограниченности человеческой жизни и ее обреченности,
напоминающие не только по сути, но и по сдержанности изложения образцы
ветхозаветной мудрости. По жанру и по некоторым поэтическим образцам
молитва Кантуцилиса продолжает шумерские поэтические сетования, но
автор-хетт сумел подняться до философской и лирической высоты в
непосредственном обращении к личному богу Кантуцилиса:

К смерти привязана жизнь. К жизни  привязана смерть.


Вечно никто не живет. Годы у нас сочтены.
Если же вдруг человек вечно живущим бы стал,
Злые болезни тогда были б ему нипочем!
. . . . . . . . . . . . . . . .
Из-за болезни моей дом мой стал домом тоски:
Из-за печали моей им тяготится душа —
Кровлю худую пробьют слезы, как капли дождя.
Словно я  годы уже, десятилетия болел,
Выросла в сердце печаль, стал тяжелее недуг.

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 22


. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ночью в постели томлюсь. Сладкого сна не видать!
К ложу ночному тогда вести дурные идут...

Вольное использование мотивов шумерской и аккадской поэзии, как в


молитве Кантуцилиса, характерно и для относящихся к тому же периоду
гимнов Солнцу, в которых обнаруживаются разительные совпадения с
современными им египетскими. Из черт, общих для хеттского гимна Солнцу
и для египетской надписи Аменхотепа IV (Эхнатона) — клятвы Солнцу,
следует особо выделить мотив колесницы Солнца, запряженной конями. Речь
идет о новом, скорее всего, по происхождению митаннийском (хурритском)
мотиве, сходном с индоиранским (позднейший отзвук того же мотива видят в
«4 Книге Царств»). В этой связи обращают на себя внимание и другие черты,
объединяющие хеттский гимн с индоиранскими. Строки в хеттском гимне,
где речь идет о божественном «вознице» солнечной колесницы и где к
Солнцу автор обращается:

Слева
От тебя летят по небу Страхи —

находят разительную аналогию в Авесте («Яшты», X, 126), где демон Рашну


летит слева от Митры. Весь этот круг представлений мог быть усвоен через
посредство хурритов, испытавших сильное влияние индоиранцев,
сосуществовавших с хурритами в Митанни. Но в хеттском гимне эти
представления совмещены и с наследием хаттской обрядовой поэзии, из
которой, в частности, заимствован оборот «Страхи и Ужасы», позднее
оказавший влияние на гомеровскую греческую традицию.
Наряду с чертами, которые можно считать архаическими, в хеттских
гимнах Солнцу находятся и мотивы, перекликающиеся с позднейшей
ветхозаветной литературой и даже ее продолжениями, в частности,

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 23


характерно выражение: «Я иду своей дорогой правды» (ср. «Книгу притчей
Соломоновых», гл. 8, 20) — и мысль о боге как покровителе обиженных:

Как родным, обиженным ты людям


Покровительствуешь сиротливым,
И возмездие один даешь ты
За обиженных и сиротливых...

Из многочисленных аналогий ветхозаветной и новозаветной литератур,


обнаруживаемых в среднехеттских текстах, следует отметить образ вина как
крови, сопоставляемой с символом причастия, который употребляется в
среднехеттском тексте военной присяги.
К среднехеттскому времени на первый план начинали выдвигаться
южные и юго-западные области Малой Азии, что отражено в анналах царя
Тудхалияса и в историческом рассказе о Маддуватасе, где впервые
упомянуты ахейцы Аххиява. К этому времени восходят самые ранние
образцы ритуалов, составленных от имени жриц — обитательниц этих
областей. Едва ли не наиболее ранним примером может служить ритуал
жрицы Мастиггас родом из Киццуватны (область со смешанным хуррито-
лувийскии населением). В заключительных словах этого ритуала отражены
поверья, связанные с характерным для хурритов циклическим
представлением о времени:

До дня, когда цари минувшего вернутся,


Чтоб узнать, что с их страною сталось,
Печать останется на этом роге,
Он будет распечатан лишь тогда!

Имена некоторых царей среднехеттского периода определяются как


лувийские, они отличны от хаттских имен древнехеттских царей. Царские
имена в среднехеттское время, как и позднее, на печатях выступают в двух
формах — клинописной и иероглифической. Так называемая хеттская

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 24


(точнее, лувийская и хурритская) иероглифическая письменность была
создана населением южных частей Малой Азии, быть может, по образцу
египетской иероглифики (хотя большинство знаков ее имеет
самостоятельное происхождение). Это согласуется и с другими
свидетельствами египетского влияния на юг Малой Азии уже в начале II тыс.
до н. э. (к этому времени относятся и самые ранние изображения знаков
хетто-лувийской иероглифики на печатях из староассирийских колоний в
Малой Азии). Отдельные образцы иероглифической письменности
встречаются и в XVII в. до н. э., но особенно широко ею начали пользоваться
в среднехеттский период. Позднее Мурсилис II повелел писать на
клинописных таблицах те религиозные установления, которые до этого, при
царях среднехеттского периода, искажались по вине писцов, писавших
иероглифами на дереве. Из-за непрочности этого материала тексты,
писавшиеся лувийскими (а может быть, и хурритскими) иероглифами на
дереве, до нас не дошли. Кроме иероглифических надписей на печатях с
царскими именами от времен хеттской империи сохранились
монументальные иероглифические надписи, интерпретация которых еще
только начинается.

НОВОХЕТТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
(XIV—XIII ВВ. ДО Н. Э.)

Наибольшую поэтическую ценность, кроме рассмотренных переводов с


хурритского, в новохеттской литературе представляют ритуалы и
мифологические отрывки (о гневе Великого Бога, где встречается общий для
фольклора разных народов мотив обиженной волшебницы), повторяющиеся
и в лувийских фрагментах и связанные, как и переводы с хурритского, с
культурным влиянием юга Малой Азии и Сирии.

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 25


Контакты с Сирией, бывшие одной из причин проникновения к хеттам
хурритского культурного влияния, в новохеттский период привели также и к
появлению хеттского мифа о боге Ваале и богине Ашерту, тщетно его
соблазнявшей, но затем обвинившей его в посягательствах на ее честь, что
близко к позднейшей ветхозаветной истории Потифара. В свою очередь, в
архиве Угарити, бывшего в новохеттское время вассалом хеттов, найдены
образцы хеттской словесности, среди них отрывок мифологического
содержания на хеттском языке с шумерским и аккадским переводами.
Обилие переводной или возникшей под хуррито-лувийским влиянием
литературы новохеттского времени контрастирует со сравнительно
ограниченным числом и однообразием самостоятельных сочинений. В
новохеттский период по мере увеличения власти царя, превратившегося в
типичного восточного деспота, оригинальная литература постепенно свелась
к составлению текстов от его имени и поэтому часто зависела от его
личности. Это особенно наглядно видно на примере Мурсилиса II (ок. 1343—
1313 гг. до н. э.). От его имени составлена целая библиотека таблиц, хотя бы
часть которых он сам если не написал, то продиктовал. В некоторых из них
общий религиозный характер памятника сочетается с личной нотой,
звучащей в обращении автора к богу. Наиболее значительными из них
являются молитвы царя Мурсилиса II, написанные в форме письма к богам
во время чумы, опустошавшей Хеттское царство.
Мысль о смирении земного царя перед богом, насылающим чуму,
объединяет молитвы Мурсилиса с «Книгой Исхода» в древнееврейской
литературе. Сходство усиливается благодаря тому, что и Мурсилис говорит о
египетской чуме, позднее пришедшей к хеттам. Согласно изложенному в
этих текстах взгляду, перекликающемуся с идеями ветхозаветной
древнееврейской литературы, за грехи отца может ответить сын. Но так или
иначе возмездие рано или поздно приходит. Не только подобные молитвы, в
которых можно видеть отдаленный прообраз соответствующих мест Ветхого
Завета, но и особенности формы молитв обнаруживают разительное сходство

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 26


с ветхозаветной литературой. Среди этих особенностей — образные
уподобления целых ситуаций, напоминающих библейские притчи: «Птица
возвращается в клетку, и клетка спасает ей жизнь. Или если рабу становится
почему-либо тяжело, он к хозяину своему обращается с мольбой. И хозяин
его услышит его и будет к нему благосклонен: то, что было ему тяжело,
хозяин делает легким. Или же если раб совершит какой-либо проступок, но
проступок этот перед хозяином своим признает, то тогда что с ним хочет
хозяин делать, то пусть и сделает. Но после того как он перед хозяином
проступок свой признает, душа хозяина его смягчится, и хозяин этого раба не
накажет. Я же признал грех отца моего как свой грех; это истинно так, я
совершил это».
В этой концепции, близкой к позднейшим религиозным учениям Востока,
отчетливо выражена мысль о личной ответственности свободного человека
перед потомством и историей свойственная тому миросозерцанию, которое
может быть восстановлено на основании различных хеттских текстов. Но с
трагическим голосом пробудившегося исторического сознания личности,
звучащим в молитвах Мурсилиса, сочетаются отзвуки унаследованных от
более древних времен наивных антропоморфных представлений о богах. Как
и в более ранней среднехеттской молитве во время чумы, Мурсилис пытается
вызвать сочувствие богов, убеждая их: чем меньше останется в живых
людей, тем меньше будет жертвоприношений, и боги станут голодать (с
помощью такого же довода бог Эа в хеттско-хурритском эпосе убеждает
Кумарби, что не надо уничтожать всех людей).
Сам Мурсилис II, как и все другие цари новохеттского времени, был
оплетен сложнейшей сетью архаических обрядов, окружавших священную
личность царя. Каждый шаг царя, мельчайшие бытовые подробности его
жизни подчинялись строжайшим обрядовым предписаниям. Это видно,
например, из рассказа о том, как Мурсилис II вернул себе дар речи (рассказ
представляет интерес как новохеттский образец лаконической
повествовательной прозы). Мурсилис II или писец, сочинявший от его имени,

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 27


развил жанр летописи — анналов, намеченный еще Хаттусилисом I в
древнехеттской литературе и продолжавшийся в среднехеттской (в летописи
Тудхалияса). От имени Мурсилиса II составлены два варианта его
собственной летописи и летописи его отца Суппилулиумаса II. Составитель
летописи Суппилулиумаса II и Мурсилиса II проявил себя как выдающийся
писатель-историк. В ряде случаев он выходит за рамки однообразного
официального перечня военных побед и ритуальных поездок царя и
сообщает поучительные сведения (например, о сватовстве вдовы фараона и
об общественном строе племен каска).
К жанру царских анналов близка автобиография Хаттусилиса III (1282—
1260 гг. до н. э.) — одна из первых автобиографий, известных в литературе
Передней Азии. Из предшествующей традиции, кроме египетских надписей
вельмож, можно указать лишь надпись из Алалаха (Северная Сирия), которая
на 200 лет старше автобиографии Хаттусилиса (часто отмечается сходство
этой последней с библейской историей Иосифа). В ряду тех произведений
хеттской литературы, где внимание сосредоточено на самом авторе,
автобиография Хаттусилиса III выделяется особенно индивидуальным
характером содержания и формы текста, прежде всего рассказа о детстве
царя и о его любви к жене Пудухепе. Язык и стиль автобиографии близок,
по-видимому, к разговорной речи. Но именно на примере этого текста можно
видеть, в какой степени писцы новохеттского времени были во власти
литературных штампов, унаследованных от далеких времен хеттской
истории. Целью автобиографии было прославление хурритской богини
Иштар-Шаушки. Культ этой богини был нововведением Хаттусилиса III и
его жены — царицы Пудухепы. По мысли автора, вмешательство Иштар все
время помогало Хаттусилису III и оправдывало его действия, достаточно
сомнительные и с точки зрения обычной нравственности, и с позиций
хеттского правосознания. Но эта мысль о покровительстве новой богини
изложена дословно в тех же самых выражениях, в каких за 400 лет до того
составитель летописи Хаттусилиса I описывал, как ему покровительствовала

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 28


«его госпожа» — хаттская (и древнехеттская) Богиня Солнца священного
города Аринны (отождествление хурритской богини с древнехеттской
отчетливо проводится и в молитве жены Хаттусилиса III — Пудухепы):
богиня так же «держала его за руку» и устремлялась перед ним в битве.
Особенно любопытно, что автобиография начинается формулой славословия
богини, выделяемой среди других богов. Эта формула воспроизводит
древнехеттскую передачу соответствующих обрядовых выражений
ритуальной поэзии хатти.

Некоторые из самых поздних хеттских исторических текстов, например


рассказ о морском сражении за Кипр, производят впечатление стилизации
под древний текст. Возможно, что такие тексты переведены на клинописный
хеттский язык с иероглифического лувийского. Проблематично, в какой
степени новохеттский язык (уже сильно изменившийся по сравнению с
древнехеттским) оставался обиходным живым языком Хаттусилиса III, не
говоря уже о периферийных областях империи.
После гибели столицы хеттов Хаттусаса (ок. 1200 г. до н. э.) прежние
вассальные области с лувийским населением на юге Малой Азии и севере
Сирии превратились в небольшие самостоятельные государства, которые
иногда не без оснований называют «позднехеттскими». В их искусстве
продолжаются традиции лувийско-хурритского монументального стиля,
важную часть которого составляли иероглифические лувийские надписи. В
этих надписях местные царьки, носящие громкие имена древнехеттских и
новохеттских царей (Суппилулиумас, Хаттусилис), иногда используют
стандартные формулы, напоминающие о старых штампах хеттской
литературы (в частности, здесь снова упоминается божество-покровитель,
берущее царя за руку, как в летописи Хаттусилиса I и в автобиографии
Хаттусилиса III). Самая обширная лувийская иероглифическая надпись этого
рода, найденная в Каратепе в сопровождении параллельной финикийской,
носит следы воздействия стиля семитской поэтической прозы с

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 29


характерными для нее фигурами повторений. Около 700 г. до н. э. такие
надписи прекращаются, хотя отдельные иероглифические знаки встречаются
и позднее в качестве священных символов.
Уже после того как на иероглифическом лувийском языке перестают
писать, память о хеттах в Сирии и даже Палестине еще сохраняется. Это
видно из нескольких упоминаний хеттов (скорее всего, лувийцев) в Ветхом
Завете; встречающееся в «Книге Бытия» выражение «сыновья Хета»,
вероятно, представляет собой видоизменение старинного оборота «сыновья
страны Хатти», которым сами хетты (и все жители Хетского царства, в том
числе лувийцы) себя обозначали; после гибели страны Хатти это выражение
потеряло прежний смысл.
Языки, являющиеся продолжением лувийского (ликийский) и хеттского
(лидийский), на западе Малой Азии существовали вплоть до античного
времени, когда на них были сделаны немногочисленные надписи буквенным
письмом типа древнейшего греческого. Среди надписей на этих языках есть
поэтические, видимо сохраняющие некоторые следы традиции, связанной с
хеттской и лувийской литературами.
Найденная во время раскопок 1973 г. трехъязычная надпись IV в. до н. э.
на ликийском, арамейском и греческом языках в ликийской части содержит
обороты, точно соответствующие хеттским формулам времени Древнего
царства. Такая устойчивость традиции делает вероятным предположение, что
и лидийские жрецы (kave, родственно древнеиндийскому kavi — поэт-жрец)
в своих стихотворениях использовали размеры, в конечном счете восходящие
к хеттским.
Историю Лидии подробно изложил Геродот, вероятно опиравшийся на не
дошедшие до нас туземные повествовательные источники. Из. его рассказа
видно, что и лидийские цари (как раз не хеттские — лувийские) носили такие
традиционные хеттские имена, как Мурсилис. Можно думать, что благодаря
лидийской традиции наследие хеттского царства еще раз дошло до античной
Греции, хотя теперь его воздействие не было столь заметным.
Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 30
Вероятно, с лидийской и ликийской культурной традицией связана и
этрусская (предание о малоазиатском происхождении этрусков отражено в
«Энеиде»). Этим можно объяснить такие культурные связи между древней
Малой Азией и Италией, как, например, сходство переданного греческим
поэтом-лидийцем Гиппонактом мифа о Кандавле — герое (боге), убившем
пса (подобно ирландскому Кухулину), с аналогичным мотивом в мифологии
этрусков и римлян.
Исследование хеттской и в особенности хурритской литератур позволяет
установить тесные связи литературного творчества на протяжении III—I тыс.
до н. э. во всем Восточном Средиземноморье и выявить звенья, соединяющие
общеевропейский мифологический фон литературы, унаследованный от
Греции, с месопотамской литературной традицией.

Мультиязыковой проект Ильи Франка www.franklang.ru 31

Вам также может понравиться