Вы находитесь на странице: 1из 69

28. Залог и актантная деривация.

Что говорит по этому поводу Плунгян? Общее представление о залоге. Есть два
следующих предложения:
а) Большинство теоретиков отвергло этот аргумент.
б) Этот аргумент был отвергнут большинством теоретиков.
Во всех описаниях предложение а) будет названо активным, а предложение б) —
пассивным; соответственно, будет говориться о форме активного и пассивного залога
глагола отвергнуть.
На первый взгляд, это различие представляется понятным и не вызывающим особых
трудностей, хотя можно заметить, что в отличие от многих других грамматических
категорий глагола залог касается не только глагола, но и, так сказать, предложения в
целом: употребление глагола отвергнуть в «пассивной» конструкции (состоящей из
особой формы причастия и вспомогательного глагола быть) имеет далеко идущие
последствия для других членов предложения. Ничего подобного обычно не происходит,
когда в глагольных формах, например, меняется показатель времени или наклонения.
Залог в целом является одной из самых сложных глагольных категорий:
• Во-первых, сами эти значения, относимые к сфере залога, оказываются необычайно
разнообразны; явления, называемые залогом в таких, например, языках, как
древнегреческий, корейский и тагальский, на первый взгляд кажутся не имеющими друг
с другом почти ничего общего. Более того, и внутри одного языка разные граммемы,
относимые в лингвистических описаниях к категории залога, могут отличаться очень
заметно; так, в современном испанском языке насчитывается по меньшей мере четыре
весьма несходных конструкции, обозначаемых как «пассивные», ср.: Дверь была сломана
(детьми), Дверь была сломанная, Дверь сломалась, Двери ломаются.
• Во-вторых, говорить о «семантике залога» оказывается гораздо труднее, чем,
например, о семантике числа, времени или даже наклонения. Более того, многие
лингвисты как раз и исходили из того, что у залога никакой семантики нет, функция этой
категории — в простом преобразовании синтаксической структуры предложения:
подлежащее и дополнение как бы меняются местами, и этот факт отражается в
глагольной форме. Залог тем самым сближался с наиболее «синтаксическими»
употреблениями граммем падежа или согласовательного класса. Между разными
залоговыми конструкциями не усматривалось разницы в значении точно так же, как не
усматривалось этой разницы между формами оркестром, оркестру и оркестр в
конструкциях типа управлять оркестром, приказывать оркестру и возглавлять
оркестр.
Однако это не совсем так, потому что та семантика, которая связана с залогом, имеет
особую природу: выбор одной граммемы залога вместо другой отражает не столько
изменения реального мира (как это имеет место при выборе, например, одной граммемы
числа или времени вместо другой), сколько изменения в отношении того, как говорящий
хочет представить соответствующую ситуацию и ее участников. Ситуация остается той же
самой (например, в предложениях из примера выше эта ситуация может быть
одинаковым образом названа: «неприятие аргумента большинством теоретиков»).
136
Семантические элементы такого рода считаются особенно трудными для описания; они
носят названия коммуникативной или прагматической информации. Таким образом,
можно сказать, что категория залога предполагает использование морфологических
средств языка (как правило, в сочетании с синтаксическими) для выражения
коммуникативных и/или прагматических противопоставлений.
Классификация залогов. Еще раз более подробно рассмотрим
противопоставление активного и классического пассивного залога,
представленное в примере выше. В чем отличие второго предложения от первого? Мы
уже знаем, что эти предложения обозначают одну и ту же ситуацию (и, следовательно, в
обоих случаях количество участников ситуации и их семантические роли одинаковы) и
отличаются друг от друга только точкой зрения говорящего на эту ситуацию. Более
конкретно, отличие это состоит в том, что в варианте а) говорящему, скорее всего, нужно
сделать некоторое утверждение про теоретиков, тогда как в варианте б) — утверждение
про аргумент.
У этого прагматического отличия есть и соответствующий формальный коррелят: в
предложениях а) и б) разные подлежащие. Можно сказать, что именные группы в
предложениях а) и б) меняют свой коммуникативный ранг (topicality). Подлежащее в
а), имевшее самый высокий коммуникативный ранг, понижается в ранге и становится в
силу этого косвенным дополнением в б); с другой стороны, бывшее прямое дополнение в
б) повышает свой коммуникативный ранг и становится подлежащим. Граммемы залога
маркируют переключение внимание говорящего, тот «кадр», в фокус которого
поочередно попадают разные участники ситуации.
Но в русском языке существует и много других способов описать ситуацию с иным
соотношением коммуникативных рангов, например, изменением порядка слов:
с) Этот аргумент отвергло большинство теоретиков.
Тем не менее, мы не говорим, что предложения а) и с) с формальной точки зрения
отличаются друг от друга залогом: они отличаются друг от друга только порядком слов,
т.е. только синтаксически, но не морфологически. Залоговые противопоставления
возникают тогда, когда изменения коммуникативной структуры отражаются
не только в синтаксисе, но и в морфологии, причем в морфологии глагола
(поэтому залог и считается глагольной категорией).
Итак, в самом общем виде мы можем определить залог как такую глагольную
категорию, граммемы которой указывают на определенное изменение коммуникативного
ранга участников ситуации. «Активный», или «нулевой», залог свидетельствует о
сохранении некоторой исходной ранговой структуры, тогда как «косвенные», или
«производные», залоги указывают на передачу статуса участника с наиболее высоким
рангом от одного глагольного аргумента к другому.
Понятие залога определяетя через понятие диатезы – соответствия партиципантов
лексемы членам предложения, которыми они выражаются. ПО-ДРУГОМУ: Диатеза -
расположение, соответствие между ролями глагольной лексемы - субъектом, объектом,
адресатом и выражающими их членами предложения. Еще по диатезе: Диатеза -
синтаксическая категория предиката, отражающая определенное соответствие между

137
участниками обозначаемой предикатом ситуации («семантическими актантами»,
выполняющими те или иные семантические роли) и именными членами предложения,
заполняющими валентности данного предикат. Субъект может быть подлежащим,
косвенным дополнением в творительном или родительном падеже, объект может быть в
винительном падеже, именительном падеже.
Исходная диатеза - в ней с помощью актантов выражаются все участники ситуации,
обозначенные глаголом. Вася режет хлеб ножом. Все валентности здесь заполнены. А
неисходная: собака кусается - неизвестно, кого кусает. В исходной диатезе каждый
партиципант соответствует отдельному референту. Вася одевается - объект и субъект
соответствует одному референту.
Необходимо установить иерархию синтаксических ролей - агенс, пациенс,
бенефактив/адресат, что соответствует иерархии членов предложения: подлежащее,
прямое дополнение, косвенное дополнение, прочие.
I. Пассивные конструкции с нулевым агенсом. Глагол может принимать
показатель пассивного залога и в таких конструкциях, в которых подлежащее исходной
структуры (семантический агенс) никак не выражено. Более того, такого рода
«безагентивный» пассив вообще является гораздо более распространенным в языках
мира, чем агентивный; иначе говоря, предложения вида Разговор был прерван более
типичны.
Легко видеть, что они полностью удовлетворяют определению пассива, однако
коммуникативный ранг исходного подлежащего настолько мал, что оно даже не
выражено в тексте. Вместе с тем, это не значит, что в исходной структуре подлежащего не
было, агенсом в таких ситуациях является неопределенное лицо.
Таким образом, исходными для предложения будет структуры типа Разговор
прервали, где на синтаксическом уровне материально выраженное подлежащее уже
отсутствует1.
Вот почему пассивные конструкции с нулевым агенсом наиболее частотны в языках
мира: понижать коммуникативный статус наиболее естественно у того участника, у
которого он уже достаточно низкий, в ситуациях с неопределенным агенсом говорящего
гораздо больше интересуют другие участники.
Часто для пассивизации выбираются ситуации, в которых агенс, напротив, хорошо
известен, но именно в силу этого не является темой сообщения, ср.:
а) В следующем параграфе будет рассмотрена вторая особенность пассивных
конструкций. (кем рассмотрена? –очевидно же, автором! –а зачем нам эта информация,
особенно в научной литературе?)
б) После того, как Овидий был сослан в Томы, меняется самый характер его
творчества. (кем сослан? –императором! – а какая разница, ведь главное – поэт и его
творчетсво!)

1
Но языки различаются в отношении того, в каких случаях агенс «с низкой коммуникативной
значимостью» допускает нулевое выражение. В русском языке нулевой агенс возможен и в активной
(Разговор прервали), и в пассивной конструкции (Разговор был прерван); вторая является полным
семантическим коррелятом первой. В других языках нулевой агенс встречается только в пассивной
конструкции, поскольку такие языки не допускают нулевого подлежащего.
138
II. Пассивные конструкции без повышения статуса пациенса. Другим
свидетельством в пользу того, что главное для пассива — это лишение подлежащего
статуса участника с наиболее высоким рангом, являются конструкции, в которых
пассивная морфология глагола коррелирует только с «понижением»
исходного подлежащего; никакого «повышения» исходного дополнения в
освободившуюся позицию подлежащего не происходит. Такого рода
конструкции известны под названием «неполного», или «ленивого» пассива. В русском
языке такие конструкции почти не встречаются, но все же следующее предложение
может служить неплохим примером: 1) В инструкции сообщалось о правилах обращения
с пейджерами. Это предложение отличается от похожего на него предложения 2) В
инструкции сообщались правила обращения с пейджерами тем, что преобразования его
исходной структуры (а она должна иметь вид В инструкции сообщали о правилах...)
касаются только подлежащего: нулевое подлежащее становится нулевым агентивным
дополнением (что отражается и в глагольном согласовании), а с (косвенным)
дополнением ничего не происходит. Прагматически это соответствует ситуации с двумя
аргументами пониженного коммуникативного ранга: ни агенс, ни второй аргумент не
рассматриваются говорящим как центральные. В русском языке «ленивый» пассив (и сам
по себе редкий) возможен, кроме того, только с нулевым агенсом; однако примеры таких
конструкций с ненулевым агентивным дополнением существуют в северных русских
диалектах и во многих других языках; таковы, в частности, украинский, немецкий,
валлийский языки.
Итак, пассивный залог — это прежде всего понижение коммуникативного
ранга агенса; поэтому пассивные конструкции чаще всего встречаются с нулевым
агенсом и, кроме того, второму аргументу исходной ситуации статус участника с наиболее
высоким рангом может и не передаваться (случаи «ленивого пассива»).
III. Другие типы залогов.
1. «Синтаксический залог», отличный от пассива. Классический пассив
относится к тому типу залоговых преобразований, которые предполагают обязательные
изменения синтаксических ролей у аргументов глагола (условно его можно называть
«синтаксический залог»). В случае пассива эти изменения затрагивают прежде всего
подлежащее исходной структуры, но можно представить себе и такое перераспределение
ролей, которое затрагивает только дополнения глагола: например, косвенное дополнение
становится прямым или, напротив, прямое дополнение «понижается» до статуса
косвенного. Происходит это, конечно, в силу того же перераспределения
коммуникативного ранга. Поскольку, однако, коммуникативный ранг дополнений в
целом ниже, чем у подлежащего, грамматикализация таких преобразований в глагольной
морфологии встречается гораздо реже. Некоторое представление об этом типе
синтаксического залога могут дать следующие пары русских предложений:
1а) Царь подарил ему шубу. 1b) Царь одарил его шубой.
2а) Вдоль дорожек посадили цветы. 2b) Дорожки обсадили цветами.
В 1б) происходит повышение непрямого объекта (он) в позицию прямого и
одновременное понижение исходного прямого объекта (шуба) в позицию косвенного;

139
соответственно, происходит и перераспределение прагматических интересов говорящего.
Похожие отношения связывают и предложения 2а) и 2b). В лингвистической литературе
нет устоявшегося термина для такого типа синтаксического залога; в ряде работ (в том
числе и у И. А. Мельчука) предлагалось называть его пермутативом. Регулярный
морфологически выраженный пермутатив имеется, например, в чукотском языке.
Пермутатив является синтаксическим залогом, не затрагивающим статус
подлежащего, а перераспределяющий статус дополнений. Так же точно, как возможен
неполный пассив, который, понижая подлежащее, не повышает дополнения, возможен и
неполный пермутатив, который лишь повышает (единственное) косвенное дополнения до
прямого (так называемый транзитиватив) либо, наоборот, понижает (единственное)
прямое дополнение до косвенного (детранзитиватив). Русские примеры обоих
преобразований (хотя, так же как и в предыдущем случае, нерегулярные и семантически
не вполне «чистые»):
1а) Мухи сели на абажур (со всех сторон). 1b) Мухи обсели абажур (со всех
сторон).
2а) Ветер швырял песок (во все стороны). 2b) Ветер швырялся песком (во все
стороны).
Наконец, интересной комбинацией пассива и пермутатива является такое
преобразование, которое, в отличие от пассива, направлено в первую очередь на
понижение коммуникативного статуса пациенса, но это понижение сопровождается и
изменением синтаксического статуса агенса. Такое преобразование возможно прежде
всего в эргативных языках, в которых агенс — при наличии пациенса — обычно
маркируется косвенным падежом. Преобразование, при котором пациенс получает
показатель косвенного падежа, а агенс — показатель номинатива, часто
грамматикализуется в глагольных системах эргатив-ных языков; оно носит название
антипассива. (Похожая мена глагольного управления возникает, например, в русской
паре предложений Мне достался нож ~ Я обзавелся ножом, связанных друг с другом,
правда, не грамматически, а лексически).
2. Несинтаксические залоги. В тех языках, для которых понятия подлежащего и
дополнения нерелевантны, тоже возможны залоговые преобразования. В этом случае
необходимо, чтобы в языке имелись особые механизмы морфологического маркирования
в глаголе коммуникативного ранга участников ситуации; в случае перераспределения
статуса участника с наиболее высоким рангом по сравнению с исходной структурой в
глаголе может появляться показатель соответствующего преобразования.
Приблизительно так, по-видимому, устроено большинство филиппинских языков.
При перемещении показателя наиболее высокого коммуникативного ранга (в этих
языках, по-видимому, тождественного показателю темы) от одного существительного в
предложении к другому, глагол также меняет морфологические показатели. Характерной
особенностью таких систем (их можно было бы назвать «прагматическим» залогом, в
отличие от «синтаксического») является большое число разрешенных залоговых
преобразований, что нетипично для синтаксического залога с его каноническим
бинарным противопоставлением актива и пассива. Прагматическая структура, в отличие

140
от синтаксической, является гораздо более гибкой; темой может являться любой аргумент
глагола (инструмент, место, причина и т.д., и т.п.). Поэтому, когда коммуникативная
выделенность в языке изначально не связана со статусом подлежащего, число граммем
прагматического залога может быть достаточно большим.
Если «прагматический» залог филиппинского типа во многих от- ношениях все же
напоминает канонический синтаксический залог, то об «инверсивных» системах
этого, пожалуй, сказать нельзя. Именно так принято называть глагольные показатели,
маркирующие перераспределение коммуникативного ранга, которое вообще никак не
отражается на синтаксическом статусе имени; иначе говоря, в инверсивных системах
залоговые показатели глагола и показатели синтаксической роли имени никак не
связаны друг с другом. Вместе с тем, функция граммем инверсивного залога в принципе
такая же, как и в других случаях: происходит изменение коммуникативного статуса
участников ситуации.
Инверсивные системы распространены, главным образом, в алгонкинских языках
Северной Америки (хотя встречаются и в других ареалах). Отличительная черта
алгонкинских языков состоит в том, что в них каждый участник ситуации маркируется
особым образом с точки зрения его коммуникативной значимости; эти показатели
составляют грамматическую категорию обвиативности2. Более выделенный участник
называется проксимативным; менее выделенный обвиативным. Как правило, для
каждого глагола лексикографически задано, участник с какой ролью является
проксимативным (например, агенс); если говорящий хочет иначе распределить
показатели обвиативности в ситуации, он обязан употребить при глаголе показатель
инверсивного залога.

Актантная деривация. Между залогом и актантной деривацией нет жесткой


границы, но разница есть. Основное различие между залогом и актантной деривацией
состоит в том, что залоговые преобразования изменяют прагматическую интерпретацию
ситуации, но никогда не затрагивают ее собственно семантическую интерпретацию.
Состав участников ситуации и их семантические роли при переходе от активного к
любому другому производному залогу остаются неизменными, причем это верно для
залоговой системы любого типа. Напротив, именно изменения в составе и/или
референциальных свойствах участников ситуации, т. е. семантические
преобразования исходной структуры, являются определяющим признаком
актантной деривации (откуда и ее название). При этом перераспределение
коммуникативного ранга, составляющее основное содержание залоговых
преобразований, как правило, имеет место и при актантной деривации, но оно уже не
является единственным изменением, а лишь изменением сопутствующим.
Семантические преобразования, составляющие содержание актантной деривации,
удобно разделить на три следующих типа:

2
Обвиатив (от англ. obviate «избегать, устранять») — показатель 3-го лица, маркирующий коммуникативно
менее выделенного участника ситуации. Иногда такой показатель также называют «4-м лицом». Наиболее
известен обвиатив в алгонкинских языках, где каждый участник ситуации маркируется особым образом с
точки зрения его коммуникативной значимости.
141
Повышающая деривация. При повышающей деривации у исходной ситуации
появляется новый (обязательный) участник, и это изменение ситуации отражается в
морфологическом оформлении. Один из самых распространенных случаев — это
добавление участника с ролью агенса (и/или причины). Возможно также добавление
участника с ролью бенефактива/адресата, инструмента и места и некоторых других;
такого
Понижающая деривация связана с исключением из ситуации одного из ее
актантов.
Интерпретирующая деривация. Количество участников ситуации может не
меняться, однако на их, так сказать, референциальную природу могут накладываться
некоторые ограничения. Собственно, и лексическая семантика почти любого глагола
такие ограничения тоже предполагает (глагол лаять должен иметь в качестве агенса
животное, прежде всего собаку; глагол шить в качестве пациенса — одежду или другое
изделие из ткани и т.д., и т. п.); но появление некоторых типов ограничений оказывается
регулярным для целых классов глаголов и может получать морфологическое выражение.
а) рефлексивы. Связаны с отношениями кореферентности, которые предполагает,
что какие-то два участника ситуации соотносятся с одним и тем же объектом (т.е. имеют
один и тот же референт). Например, в ситуации Иван увидел себя в зеркале
кореферентны экспериенцер (тот, кто видит) и стимул (тот, кто виден). В приведенном
предложении это отношение кореферентности выражено с помощью особой лексемы
себя, но не выражено никаким показателем в составе глагола. Напротив, в предложении
Иван посмотрелся в зеркало именно глагол берет на себя выражение кореферентности
двух участников ситуации. Примеры:
прямообъектный рефлексив - Иван одевается.
косвеннообъектный рефлексив - Иван строится [« 'строит себе дом*], а также Иван
запасается товаром/задается вопросом).
б) реципрок: Пока Женя и Настя целуются и обнимаются, а Катя и Сережа
ругаются, где-то далеко-далеко бараны бодаются. В случае реципрокных ситуаций
число участников физически не редуцируется до одного (в отличие от рефлексивных
ситуаций, которые требуют ролевого раздвоения физически единого участника). Однако
каждый участник при этом берет на себя роль другого участника, причем выполняет свою
и чужую роль одновременно; так, глагол целоваться описывает ситуацию, в которой
(выражаясь сухо и технически) агенс и пациенс поцелуя является одним и тем же лицом;
а поскольку это так, то в данной ситуации, как легко понять, возникают как бы два агенса
и два пациенса одновременно. Особые показатели реципрока типичны, например, для
тюркских языков и языков банту.
в) имперсонал - разновидность интерпретирующей актантной деривации, которая
выражает неопределенность актанта. Действительно, говорящим на естественных языках
часто бывает важно ничего не сообщать о том, кем конкретно является некоторый
участник ситуации (т. е. каков его референт): это может быть неизвестно, несущественно
или, напротив, слишком явно подразумеваться контекстом.

142
Так же, как и в случае с рефлексивами и реципроками, в языке может быть много
способов выразить неопределенность актанта, не отражающихся непосредственно в
глагольной морфологии. Так, в следующих двух русских примерах применяется
простейшая стратегия «нулевого актанта»: отсутствие актанта при глаголах, которые его
нормально предполагают:
Он много читает (неопределенность объекта: « 'читает все, что пригодно для
чтения').
Ваш роман прочли (неопределенность субъекта: 'прочло лицо или лица, называть
которых не входит в намерения говорящего').
Существуют, однако, языки, в которых наличие неопределенного актанта (субъекта
или объекта) систематически маркируется в составе глагольной словоформы; в этом
случае перед нами еще одна разновидность актантной деривации — субъектный или
объектный имперсонал. В русском языке (для которого морфологический имперсонал не
вполне типичен) он, тем не менее, может быть представлен следующими примерами:
объектный имперсонал: Отец бранится (» 'бранит окружающих'), Собака кусается
(« 'имеет свойство кусать людей').
Болгарский пример субъектного имперсонала: Тук не се пуши 'Здесь не курят' (букв.
'Здесь не курится').
Имперсонал, как и другие виды актантной деривации, не является залогом, поскольку
его значение явным образом не сводится к прагматическому перераспределению
коммуникативного ранга, а касается природы ситуации в целом; вместе с тем, при
переходе от исходной конструкции к им персональной такое перераспределение, в силу
понятных причин, обязательно происходит.

143
29. Синтаксический анализ. Анализ по НС, трансформационный анализ.
Синтаксический анализ - выделение элементарных значимых элементов, был
разработан соответствующий метод, который называется методом анализа по НС
(непосредственным составляющим; Immediate Constituent analysis). Он был
предложен Блумфилдом, широко использовался американскими структуралистами. Суть
в том, что вводится понятие конструкции, конструкция понимается как любая значащая
группа слов или морфем, а составляющими называют слова или конструкции, которые
входят в какую-либо более крупную конструкцию. Непосредственная составляющая – это
одно, два или несколько составляющих, из которых непосредственно образована та или
иная конструкция. В принципе, при анализе по НС выдерживается строго бинарный
принцип.
Метод НС основан на следующих простых содержательных допущениях:
1) существенную роль в синтаксической структуре предложения играет отношение
подчинения
2) предложение не собирается непосредственно из словоформ, но строится
последовательно иерархически: его элементарные части соединяются в простые
«строительные блоки», из этих блоков составляются более крупные блоки, пока все
предложение не будет представлено в виде единого блока; поскольку отношение
подчинения бинарно, каждый блок состоит не более чем из двух частей
3) вершиной иерархии является сказуемое или группа подлежащего и сказуемого.
Итак, предложение делится на две части, группу подлежащего и группу сказуемого.
Дальше внутри каждой из групп опять происходит деление на две части, пока мы не
доходим до языковых, базисных единиц. Например, зеленый автомобиль быстро катил
по шоссе. А) Зеленый автомобиль и Б) быстро катил по шоссе. Затем внутри первой
группы мы производим членение: 1) зеленый 2) автомобиль; а во второй: 1) быстро 2)
катил по шоссе. Последнее членение: 1) катил 2) по шоссе. Таким образом, мы получим
связанные между собой конечные элементы, которые предполагают каждый раз
бинарное членение. Можно произвести и обратную процедуру, можно свернуть
полученные составляющие в предложение. При свертывании следует соблюдать целый
ряд правил:
1) Нельзя свертывать более двух элементов (нельзя одновременно свертывать
«ехать», «быстро» и «по шоссе»)
2) Нельзя переставлять элементы (нельзя соотносить «зеленый» и «быстро», они
слишком разделены)
3) Сам порядок применения правил анализа бывает всегда строго фиксированным.
Невозможно для одного предложения использовать один порядок анализа, а для другого
– другой, он должен быть одинаков для всех предложений данного языка.
Может показаться, что анализ по НС очень близок к анализу по членам предложения.
Но это не совсем так, потому что метод анализа по НС предполагает однозначный
объективный результат. Например, сумка с картошкой свалилась с вешалки. С точки
анализа по членам предложения «сумка с картошкой» можно анализировать двояко: 1)

144
Можно считать «с картошкой» определением. Какая? 2) А можно считать косвенным
дополнением. С чем? Вместо такой двусмысленности, анализ по НС даст единую
структуру с одним отношением – отношением подчинения.
В принципе этот метод довольно широко применялся в 60-е годы, но очень скоро
выявились его недостатки:
1) Он не позволяет различать синтаксические структуры предложений, которые
различны по смыслу («книга читается вечерком», «он возвращается героем», «он
умывается мылом Дав» - вроде бы это совершенно сходные структуры. С точки зрения
анализа по НС мы получим одинаковую картину. При свертывании то же самое. «Он
причесывается гребешком» можем соотнести с «гребешок причесывает его», но вряд ли
можно «он занимается вечерком» свернуть в «вечерок занимает его».) Таким образом,
разные сема-синтаксические структуры дают нам одинаковую картинку при анализе по
НС. А метод различения не помогает. В одном случае событие является объектом
действия, в другом – субъектом, в третьем – практически и тем, и другим.
2) Метод не давал никакой возможности установить связи, вполне очевидные, между
активными и пассивными конструкциями, между утвердительными и отрицательными,
между утвердительными и вопросительными конструкциями. Реально он был применим
только в рамках простых предложений, и то не всех.
3) Метод анализа по НС не позволял ответить на вопрос «Что же является единицей
языка на синтаксическом уровне?»
Пытаясь исправить эту ситуацию, сначала Харрис, а затем Хомский предложили
дополнения, новый метод анализа, который был назван «трансформационным».
Трансформационный метод основывается на том, что синтаксическая система
любого языка может быть представлена в виде элементарного набора элементарных
предложений (это, прежде всего, простые нераспространенные утвердительные
предложения в активном залоге – Хомский назвал их «ядерными» предложениями).
Ядерные предложения образуют каркас, фундамент синтаксической системы языка. Они
весьма устойчивы, наиболее древни с точки зрения языковой истории; и с точки зрения
лингвопсихологии именно такие предложения усваивают дети в возрасте от 2 до 5 лет,
когда усваивают взрослую речь. Ребенок усваивает утвердительные двусоставные
предложения, а уже потом, на их базе, вопросительные, восклицательные, повелительные
и прочие. Подсчитано, что предложения с дополнениями возникают в речи детей на 3
месяца раньше, чем предложения с определениями. Так что, на уровне анализа детской
речи было объективно подтверждено существование ядерных предложений. А из этих
элементарных ядерных предложений путем стандартного набора стандартных
преобразований можно построить разнообразные предложения неограниченной длины.
Они будут являться трансформами (производными) соответствующих ядерных
предложений. Это тот же принцип, как в системе Менделеева, когда большое число
молекул может быть описано с помощью небольшого числа первичных элементов.
Можно взять какое-нибудь предложение «студент читает книгу» и получить «читает ли
студент книгу?», «книга читается студентом», «студент в вузе читает книгу».
Преобразования ядерных предложений производятся по определенным правилам,

145
которые предполагают и перестройку структуры предложения, и соединение
предложений между собой. В дальнейшем ряд лингвистов (у нас это работающий в
Петербурге Краковский) предложили различать трансформацию и деривацию.
Трансформация – этот тот случай, когда все лексические единицы сохраняются, а
деривация – когда они тоже могут подвергаться изменению.
Если говорить о сути трансформационных правил, то они предполагают следующие
операции, очень простые:
 перестановки элементов (Маша пришла --- Пришла Маша)
 субституции/замена одного элемента другим (Я знаю, что он хочет --- Я знаю это);
 добавление/адъюнкция (Ты знаешь это? --- Ты знаешь ЛИ это?);
 эллипсис/опуск элемента (Они говорят, что там темно --- Говорят, там темно)
(достаточно большое число элементов можно опустить).
 интересная штука – номинализация (The enemy destroyed the city -> the city's
destruction by the enemy)
Тоже может показаться, что эти трансформации не сильно отличаются от известных
по школьной грамматике преобразований. На самом деле это совершенно не так: анализ
с помощью трансформационного метода позволяет выделить различие элементов в,
казалось бы, одинаковых синтаксических конструкциях (см. пример выше). Могут быть
цепочки «порождений»: «кто-то предвидел препятствие» --- «препятствия
предвиделись» --- «препятствия не предвиделись». То есть, единство безличных
предложений в трансформационной грамматике исчезает, потому они входят по своей
структуре в разные типы предложений. Это позволяет достаточно подробно и по-разному
описывать разные синтаксические типы.
Трансформации делятся на продуктивные и непродуктивные. Часто в случае
непродуктивных трансформаций нужно оговорить, к каким конструкциям применима
она. Например, продуктивная - пассив в переходных глаголах в русском. Или царь
пожаловал ему шубу/царь пожаловал его шубой - отнюдь не для всех глаголов.
А еще они бывают симметричные/несимметричные. Симметричные - треугольник
равен по площади квадрату и квадрат равен треугольнику.

146
30. Стратегии синтаксического кодирования в языках мира: эргативная,
аккузативная, активная, контрастивная, нейтральная. + 48. Контенсивная типология Г.А.
Климова.
Эта штука в первую очередь связана с именем Кибрика. А.Е. Кибрик исходит из того,
что «все элементы языковой структуры адаптированы к их использованию в речи», и
структура языка в конечном счете обусловлена целями и условиями его употребления. В
компетенцию лингвистики входит «все, что имеет отношение к существованию и
функционированию языка». «Как содержательные, так и формальные свойства
синтаксиса в значительной степени предопределены семантическим уровнем». Область
семантики понимается широко
Одно из наиболее значительных достижений Кибрика — построенное им исчисление
базовых конструкций предложения и объяснение реально наблюдаемого в языках
распределения теоретически возможных типов. Используя аппарат семантических ролей,
Кибрик рассмотрел возможные способы одинакового или различного выражения
(падежным оформлением, согласованием с глаголом-сказуемым или порядком слов)
агенса и пациенса при непереходном и переходном глаголе. Установив четыре
возможные вида валентности:
1) агенс при переходном глаголе (Мальчик бьет собаку) - А
2) пациенс при переходном глаголе (Мальчик бьет собаку) - Р
3) агенс при непереходном глаголе (Мальчик бежит) - Sag
4) пациенс при непереходном глаголе (Мальчик падает3) - Spat,
Кибрик обнаружил, что из 15 теоретически возможных комбинаций совпадения и
несовпадения форм выражения этих валентностей в языках реально наблюдается
ограниченное множество типов4:
I. (Номинативно-)аккузативный тип:

P
A

К этому типу относится, например, русский и большинство индоевропейских языков:


А и S выражаются номинативом и согласуются с глаголом; Р выражается аккузативом и с
глаголом не согласуется.
II. Эргативный тип:

3
А так ему и надо, нечего собак бить
4
в тех типах, где актанты непереходного глагола не различены, они обозначены символом S
147
A
P

Эта стратегия Она представлена, в частности, в шумерском, баскском, большинстве


кавказских, бурушаски, многих папуасских, австралийских, чукотско-камчатских,
эскимосско-алеутских, индейских языках.
Единственный актант непереходного глагола выражается так же, как и пациенс при
переходном, а агенс переходного глагола — по-другому (например, особым эргативным
падежом). То же противопоставление может выражаться не падежами и не
согласованием, а служебными словами, например эргативным предлогом в языке самоа
(полинезийская группа, австронезийская семья), который маркирует подлежащее при
переходном глаголе; подлежащее при непереходном глаголе и прямое дополнение
немаркированы.
III. Активный тип:

Sag P

A
Spat

Агенс и пациенс различаются независимо от того, являются ли они актантами


переходного или непереходного глаголов. Активная конструкция засвидетельствована в
ряде индейских языков Америки, в бацбийском и табасаранском языках
(восточнокавказская семья) и др.
IV. Трехчастный тип:

A P

Конструкция трехчастного типа преобладает, по-видимому, в генетически


изолированном айнском языке (Япония) и в языке неперсе, относящемся к
североамериканской семье пенути. Как будто приближается к контрастивному типу
конструкция предложения в языке моту (австронезийская семья, Новая Гвинея).
V. Нейтральный тип:

148
A P

Надежных случаев последовательно нейтрального типа, когда все актанты


выражаются одинаково, не засвидетельствовано; возможно, таковы язык лису (сино-
тибетская семья) или один из разговорных вариантов индонезийского.
Остальные 10 логически возможных случаев вовсе не засвидетельствованы. А.Е.
Кибрик выдвигает следующие объяснительные принципы, которые могут лежать в основе
такого явного «перекоса» в доступной для наблюдения выборке языков:
• принцип семантической мотивированности (семантически одинаковое
кодировать одинаково, различное — различно);
• принцип экономичности (не выражать значений, которые могут быть легко
восстановлены по контексту);
• принцип различительности (различать значения, которые трудно восстановить
косвенным путем, например, если у глагола два актанта, то без специальных обозначений
невозможно установить, какой из них какую роль выполняет).
Выясняется, что в языках наиболее распространены те типы конструкций, в которых
оптимальным образом учитываются требования более чем одного принципа
(аккузативный и эргативный тип различительны, потому что различают актанты
двухместных глаголов, и экономичны, потому что ограничиваются минимальным
противопоставлением двух форм, которые различают все 4 случая). Активная стратегия
максимально семантична и различительна, но недостаточно экономична - она проводит
различия между единственными актантами непереходных глаголов, которые могут быть
различены по косвенным данным. Все же прочие стратегии не удовлетворяют, как
минимум, двум принципам и поэтому либо вовсе не засвидетельствованы, либо крайне
редки.
Контенсивная типология Г.А. Климова. В основе контенсивной типологии
языков в ее классификационном аспекте лежало разделение языков на типы по
синтаксическому принципу, проводившееся еще в середине XIX века, когда были
подмечены особенности таких языков, как эргативный баскский. Однако в
интерпретации Г.А. Климова структурная доминанта такой классификации находилась не
на синтаксическом уровне, а в области семантики. Климов постулирует в качестве одной
из особенностей своей концепции прямую связь между содержательными и
формальными аспектами изучения структуры языка. На практике это означает, что
имеется некоторый набор семантических доминант (увязанных с синтаксическими
особенностями данного языка), который определяет функционирование нескольких
разноуровневых структурных характеристик, в том числе морфологических, что и
является формальным компонентам. Более того, возможно найти некоторые импликации
(зависимые характеристики) и на других уровнях, в частности, на уровне фонологической
149
синтагматики, но это скорее исключение. Тем не менее, принципиальная возможность
увязать несколько уровней в пределах одной типологической концепции является одним
из типичных признаков контенсивной классификации Г.А. Климова; такой признак
называется цельносистемностью.
Языковой тип, определяемый Климовым как системная совокупность определенных
структурных признаков языка, в его концепции составляет аналогию понятию
праязыковой модели, то есть языковой тип не призван строго соответствовать
конкретным, реально существующим языкам. Он является скорее архетипом, неким
теоретическим обобщением, в котором суммируются те признаки, которые могут быть (но
не обязательно должны быть) в данном языке. Конкретно же взятый язык является
проявлением данного типа и не обязан содержать все те черты, которые постулируются в
качестве возможных в данном типе.
В качестве доминантной характеристики Климов выбрал достаточно неожиданный
параметр, а именно — принцип организации лексики. Лексика из языковых уровней —
явление, пожалуй, наиболее неупорядоченное, в первую очередь за счет количества
единиц. Тем не менее, оказалось, вполне можно найти принципы, которые являются
характерными для определенного класса языков, и в первую очередь эти принципы
касаются семантической систематизации лексики. Зависимыми же характеристиками, по
Климову, являются свойства на синтаксическом, морфологическом и отчасти
фонологическом (точнее, морфонологическом) уровнях.
В контенсивной типологической классификации Климова 5 языковых типов:
нейтральный, классный, активный, эргативный и номинативный. Все они выделены по
семантическому принципу, а именно — по особенностям внутренней организации
именной и глагольной лексики, находящей внешнее выражение на других уровнях.
Схема Климова подвергалась критике со стороны американцев, но критика не всегда
заслужена. Его импликации весьма полезны - например, сказал, что эргативные языки не
имеют пассива.

150
31. Подлежащее и грамматический приоритет.
Что говорит Тестелец о подлежащем вообще? Он исходит из того, что подлежащее, так
же как и дополнение, является группой, представляющей некоторую фразовую
категорию. В частном случае группа может состоять из одного-единственного слова.
Понятия членов предложения - подлежащего, сказуемого, дополнения, определения,
обстоятельства — содержательно отличаются от фразовых категорий, таких, как именная
группа, предложная группа, предложение и т. п. Тип фразовой категории определяется
по ее собственной внутренней структуре, безотносительно к той более крупной единице, в
состав которой она входит. Например, ИГ сохраняет свою структуру - вершина-
существительное и определения к нему - независимо от того, выступает ли она в роли
подлежащего, дополнения, именной части сказуемого, приложения, употребляется
изолированно и т. д. Можно сказать, что фразовые категории определяются на
основе наблюдающихся в них присловных связей, а не на основе позиции,
которую они занимают в предложении.
Член предложения, напротив, определяется и опознается по той функции,
которую он выполняет в составе включающей синтаксической единицы.
Например, подлежащее - это отношение, которое связывает некоторую группу A и
предложение S, в состав которой входит а. Недостаточно знать внутреннюю структуру A,
чтобы установить, является ли а подлежащим в S; необходимо также исследовать
внутреннюю структуру S.
В самом деле, подлежащими могут быть группы, принадлежащие к самым разным
фразовым категориям:
o именная группа: [Мой сын] болен
o предложная группа: [От Москвы до Тулы] недалеко
o инфинитивный оборот: [Ходить по проезжей части] опасно
o придаточное предложение: [ Что он испугался,] не удивительно; [Придет он
или нет,] зависит от ряда обстоятельств.
o нулевое подлежащее: Улицу засыпали песком. Кто засыпал? – Какие-то люди,
не обозначенные в предложении.
Тестелец в-основном рассматривает подлежащие, выраженные ИГ! 2 признака, на
основе которых мы выделяем ту или иную ИГ в качестве подлежащего:
1) подлежащее оформляется именительным падежом (номинативом);
2) подлежащее контролирует согласование с финитным глаголом по категориям лица,
числа или рода.
Грамматический приоритет – особые грамматические свойства,
отграничивающие данную именную группу от других именных групп в предложении,
причем именная группа с такими свойствами встречается почти в каждом предложении.
Признаки грамматического приоритета на примере 1ого признака выделения ИГ
(оформления номинативом):
1. признак F определяется на множестве про любую ИГ можно сказать, маркирована
ИГ, являющихся зависимыми глаголов. ли она именительным падежом.
151
2. F принимает два взаимоисключающих ИГ оформлена (f1) или не оформлена (f2)
значения — f1 (положительное) и f2 именительным падежом.
(отрицательное), то есть + или -, «да» или
«нет».
3. при явном большинстве финитных при явном большинстве финитных
глагольных предикатов признак F не менее глаголов один актант выражен ИГ в
чем для одного актанта принимает именительном падеже.
значение f1.
4. признак F принимает значение f2 для остальные актанты и сирконстанты редко
всех других актантов глагольных бывают выражены ИГ в именительном
предикатов и для большинства ИГ- падеже.
сирконстантов.
Наличие формы падежа не является признаком грамматического приоритета в
русском языке, так как количество падежных значений больше двух (не удовлетворяет
второму признаку грамматического приоритета). Не является таким признаком и
способность ИГ заменяться на анафорические местоимения, потому что это свойственно
не только актантам, но и многим сирконстантам (не удовлетворяет признаку №4).
Итак, получается, что подлежащим называется та ИГ в составе клаузы, которая
характеризуется положительными значениями всех или большинства признаков
грамматического приоритета.
Однако в силу такого определения может оказаться, что в одной клаузе на основе
приоритетных признаков придется выделять одновременно более одного подлежащего.
Может быть и так, что эти признаки не скоррелированы друг с другом, т. е. разные ИГ в
одном и том же предложении принимают положительные значения для разных
приоритетных признаков. В таком случае окажется, что подлежащее на основе множества
приоритетных признаков в русском языке не выделяется или что на их основе выделяется
нечто совершенно не похожее на традиционное подлежащее. Чтобы проверить, так ли это
на самом деле, рассмотрим некоторые приоритетные грамматические признаки ИГ в
русском языке.
1. Морфологические признаки. Способность выступать в им. п. обычно
характеризует только один из актантов глагольного предиката. Признак контроля
согласования с финитным глаголом также свойстве только одной ИГ в предложении. Эти
признаки скоррелированы: почти всегда, когда в клаузе есть и ИГ в им. п., и финитное
сказуемое, второе согласуется с первым.
Признак им. п. не является достаточным, потому что не всякая ИГ в им. п. является
подлежащим — у этого падежа есть и другие, неактантные, функции: именные
предложения (Автобус!), оформление именной части сказуемого (Ее сестру зовут
Татьяна) и т.д.
Что касается признака контроля глагольного согласования, то некоторых глагольных
сказуемых как будто не обнаруживается никакого контролера (Маши всё не было) или на
роль контролера претендует не ИГ, а инфинитивный оборот или даже придаточное
предложение (Что он меня не узнал, было странно). В некоторых предложениях
сказуемое вообще не способно к согласованию (А царица хохотать и плечами
152
пожимать). Вывод: если признать необходимыми морфологические признаки
подлежащего, в русском языке обнаружится достаточно много клауз, в которых
подлежащего нет. Поэтому ограничиваться ими нельзя, к тому же есть такие языки, где
вообще нет ни именительного падежа, ни согласования (типа африкаанс), но подлежащее
же там должно быть.
2. Контролирующие признаки. Контролирующими называются такие признаки, в
которых выражается способность некоторой ИГ определять форму или позицию других
элементов предложения. Один из контролирующих признаков уже рассмотрен —
согласование с финитным сказуемым. ИГ, определяющая форму или позицию другого
элемента предложения, называется контролером, а этот другой элемент — мишенью.
Пример: Я-контролер показала маме Мишу-мишень на фотографии.
2.1. Контроль сочинительного сокращения канонических подлежащих.
Сокращение совпадающего лексического и грамматического материала по крайней мере
в одной из двух или более сочиненных составляющих называется сочинительным
сокращением. Если в предложении есть каноническое подлежащее 5, то только оно, но не
дополнение и никакая другая ИГ, может подвергаться сочинительному сокращению по
совпадающему с ним каноническому подлежащему. Пример: Мальчик ударил брата и
убежал. Понятно, что убежал мальчик, а не брат.
2.2. Контроль референции рефлексивов. Референция рефлексивных
(возвратных) местоимений свой и себя определяется только каноническим подлежащим,
ежели таковое имеется. Рома дал Маше свою книгу (книга – Ромы!), Миша показал себя
на фотографии (Миша показал Мишу!).
2.3. Контроль референции PRO6 инфинитивных оборотов с союзом
«чтобы». PRO в инфинитивных оборотах с союзом чтобы контролируется каноническим
подлежащим главной клаузы: Писатель пригласил журналистку, чтобы дать ей
интервью.
2.4. Контроль референции PRO в деепричастном обороте. Каноническое
подлежащее контролирует как саму возможность деепричастного, так и референцию PRO
в них: при наличии в предложении канонического подлежащего никакая другая ИГ
контролировать референцию PRO в деепричастном обороте не может. В предложении И
всяк зевает, да живет, / И всех вас гроб, зевая, ждет, «"субъектом" ситуации 'зевать'
являются не подсказываемые здравым смыслом все вы, а не выраженный в
деепричастном обороте и не связанный с деепричастием синтаксически гроб.
3. Трансформационные признаки. Клауза, содержащая финитный глагол,
связана регулярными отношениями с другими конструкциями. Способность либо
неспособность некоторой ИГ соответствовать некоторой другой ИГ в регулярно
соотнесенной конструкции будем называть трансформационным признаком этой ИГ.
5
Под каноническим подлежащим Тестелец подразумевает все ИГ в им.п., которые контролируют
согласование с глаголом. Их всего 4 типа: 1. подлежащее переходного глагола (Мальчик бьет собаку). 2 и 3.
Агенс и пациенс непереходного глагола (Мальчик танцует и Мальчик лежит). 4. подлежащее пассивного
залога (Мальчик был наказан родитеями).
6
PRO – так в порождающей грамматике называется нулевое подлежащее, которое возникает в позиции,
обычно не допускающей фонетически выраженного подлежащего, нулевое подлежащее нефинитной
клаузы. Простейший пример – причастный оборот: [PROi Рассердившись на мать], отецi ушел. ПРО здесь =
отец, так как рассердился на мать, но выразить фонетически мы «отца» мы никак не можем.
153
3.1. Способность к трансформации в родительный падеж при отрицании.
При отрицании возможна трансформация финитной формы сказуемого в безличную
форму; при этом один из актантов переходит в форму род. п. Это может происходить с
каноническим подлежащим — подлежащим непереходного глагола при некоторых
глаголах «бытия, появления, наличия»: Ответ не пришел -> Ответа не пришло.
3.2. Способность к трансформации в PRO при инфинитиве, деепричастии
или причастии. Пример подобной трансформации: Мальчик приведет собаку ->
Мальчикi хочет PROi привести собаку -> PROi приведя собаку, мальчикi привяжет ее ->
PROi приведший собаку мальчикi убежал играть во двор.

154
32. Валентности слова. Актанты и сирконстанты.
Глагольное предложение соответствует некоторой реальной или вымышленной
ситуации — событию, процессу, состоянию и т. д.; в эту ситуацию вовлечены какие-то
«участники» — партиципанты ситуации (лица, предметы и т. д.). Независимо от того,
названы ли в предложении партиципанты ситуации, их наличие предусмотрено самим
значением глагола. Так, глагол писать по своему лексическому значению предполагает:
1) действующее лицо, или агенса,— кто пишет, 2) объект действия, или пациенс,— что
пишут, 3) орудие — чем и 4) материал — на чем пишут, а при значении 'сообщать в
письменной форме' еще 5) тему — о чем и 6) адресата — кому пишут. Каждому
партиципанту может соответствовать актант — член предложения, называющий данного
участника ситуации («Я пишу», «Пишу письмо-» и т. д.), а некоторые партициианты
(разные в зависимости от строя языка и типа предложения, но чаще всего агенс)
получают морфологическое выражение в самой глагольной форме (например, в личном
окончании формы пишу).
Кроме того, описываемая в предложении ситуация обладает множеством
разнообразных признаков (время, место, темп протекания и т. д.), которые, однако, не
обусловлены лексическим значением соответствующего глагола. Признаки, важные для
смысла высказывания, могут быть названы в предложении с помощью разного рода
обстоятельственных слов — сирконстантов («писал вчера, пишу за столом,
старательно» и т. д.), а некоторые признаки (обычно время, часто — характер
протекания) получают грамматическое выражение с помощью форм времени и вида.
Способность глагола сочетаться с актантами, «открывать» для них «места» называется
валентностью глагола. В зависимости от количества этих мест различают
одновалентные глаголы (лежит — кто или что?), двухвалентные (любит — кто? кого или
что?), трехвалентные (дает — кто? что или кого? кому?) и т. д. Есть и нульвалентные
глаголы, обозначающие некую нечленимую ситуацию и потому неспособные иметь хотя
бы один актант (светает).
Валентности бывают:
1) Семантические. В семантике значения слов и морфем описываются стпомощью
неполных выражений (сентенциальных форм), в которых на месте необходимых, но
неопределенных частей толкования используются переменные — X, Y, Z... Например,
значение слова догонять: X догоняет Y-a = 'X и Y перемещаются в одном направлении,
причем Y находится впереди Х-а, и расстояние между Х-ом и Y-ом уменьшается'.
Семантической валентностью, или партиципантом, лексемы L называется
любая переменная X, входящая в толкование (описание значения) L. Всякая
лексема, имеющая один или несколько партиципантов, называется предикатным словом,
или предикатом. Например, партиципанты глагола догонять — переменные X (кто
догоняет) и Y (кого догоняет). Слово имеет столько валентностей, сколько участников
ситуации необходимо упомянуть, чтобы истолковать его исчерпывающим и
неизбыточным образом.

155
Те языковые выражения, которыми заполняются валентности L в предложении, в
которое L входит, называются семантическими актантами L.

Будем говорить в таких случаях, что партиципанты, например, X, Y, Z, соответствуют


семантическим актантам
2) Синтаксические. Селективный признак, который указывает, что лексематL может
иметь в качестве вершины или в качестве зависимого слово W (или составляющую
фразовой категории С), называется синтаксической валентностью L.
Синтаксическая валентность на зависимое называется активной, или внутренней, а
синтаксическая валентность на вершину называется пассивной, или внешней.
Пример: Прилагательное красивый обладает пассивной валентностью на
существительное (красивый конверт) и активной валентностью на наречие (очень
красивый).
Пассивные синтаксические валентности задаются главным образом частью речи, к
которой принадлежит слово, ср. убил, убийство и убитый. Активные синтаксические
валентности или по крайней мере те из них, которые представляют наибольший интерес,
обусловлены лексическим значением слова, ср. различные дополнения, которые могут
или не могут присоединять глаголы умер и убил, повредил и навредил.
Единица, которая заполняет в предложении, содержащем лексему L, активную
синтаксическую валентность L и при этом соответствует некоторой семантической
валентности (партиципанту) L, называется синтаксическим актантом (в дальнейшем
— просто актантом) L; единица, которая заполняет активную синтаксическую
валентность L, не соответстствующую никакой семантической валентности L, называется
сирконстантом L. В предложении Удовлетворенный Остап, хлопая шнурками по ковру,
медленно пошел назад ИГ Удовлетворенный Остап и обстоятельство, выраженное
наречием назад — актанты глагола пошел, а обстоятельства хлопая шнурками по ковру и
медленно — его сирконстанты, так как пошел, как и всякий глагол, обладает
синтаксической валентностью на обстоятельства (которые могут быть выражены
наречиями, деепричастными оборотами, придаточными предложениями...), однако эта
синтаксическая валентность не соответствует никакой семантической валентности
глагола пошел.
Далеко не всегда актанты находятся во взаимно-однозначном соответствии с
партиципантами. Например, глагол промахнуться обычно употребляется без
дополнений: *Он промахнулся в окно бутылкой, *Он промахнулся по зайцу пулей, * Он
промахнулся кулаком мне в лицо. Однако глагол промахнуться обладает тремя или даже
четырьмя партиципантами: промахнуться означает приблизительно 'А каузирует В

156
(возможно, посредством D) двигаться к С, имея целью каузировать контакт В и С, однако
траектория В проходит мимо С. Партиципанты В, С и D обычно не выражаются. В
дальнейшем такие партиципанты мы будем называть нереализуемыми
валентностями.
Еще немного об актантах и сирконстантах. В терминах членов предложения можно
сказать, что актанты выступают обычно как подлежащие, дополнения и редко — как
обстоятельства или определения; сирконстанты почти всегда — обстоятельства либо
определения.
Основные различия:
сирконстанты, в отличие от актантов, необязательны; актанты могут быть
обязательными или факультативными. Обязательность появления языковой единицы X
при единице Y связана обычно с тем, что Y — неполное выражение, которое становится
полным, присоединяя к себе X. Именно таково, в частности, отношение актанта X к
предикату Y, семантическую валентность которого он заполняет. Всякий обязательный
элемент в языке является в каком-то смысле «восполняющим», хотя обратное, как мы
видели, неверно. Сирконстант не является «восполняющим» элементом, следовательно,
можно предположить, что он факультативен. Факультативность — свойство большинства
сирконстантов, хотя есть и исключения: У него *{серые) глаза; гранаты *{не той)
системы.
актант X при предикате Р оформляется ограниченным числом способов (чаще всего —
одним-единственным способом); под «способом оформления» имеется в виду, например,
падеж, предложная конструкция, вид придаточного предложения и т. д. Если бы это было
неверно и актант X при Р выражался большим числом средств, модели управления
выглядели бы гораздо более громоздкими, чем они есть на самом деле; их компактность
обеспечивается именно принципом
выбор способа оформления актанта X при предикате Р зависит не только от значения
X, но и от Р. Если бы этот принцип был неверен, не наблюдалось бы столь
многочисленных фактов различного выражения актантов с общим значением, например,
инструмента: рисовать кисточкой, шить на машинке, поливать из лейки, ходить с
ферзя.

157
33. Структура составляющих и фразовые категории.
Некоторые простые языковые единицы (слова и морфемы), входящие в состав
предложения, связаны друг с другом теснее, чем с другими словами и морфемами,
которые являются частями того же самого предложения. Основываясь на этом, можно
дать следующее определение: структурные единицы или отрезки предложения,
которые целиком состоят из более тесно связанных друг с другом единиц
меньшего размера, называются составляющими.
Используя понятие синтаксической зависимости между словами, можно установить,
что некоторое слово вместе со всеми своими зависимыми (и опосредованными
зависимыми) обычно образует одну составляющую. Например, предложение Эти
школьники скоро будут писать диктант по русскому языку состоит из 9 слов; как они
последовательно объединяются в более крупные единицы — составляющие? Достаточно
очевидно, что зависимое писать вместе со своей вершиной будут образует некоторую
более крупную единицу. Границы составляющих принято отмечать квадратными
скобками: [будут писать]. Вершина школьники образует, по- видимому, целую
составляющую вместе со своим зависимым эти: [эти школьники] и т.д, см. схему.

эти школьники скоро будут писать диктант по русскому языку


Каждая точка, выделенная в дереве кружком, называется узлом, и каждый узел
представляет некоторую составляющую. Составляющие не могут пересекаться, но могут
«вкладываться». Это означает, что если один и тот же материал (например, одно слово
или некоторое множество слов) входит одновременно в две составляющие, то одна из них
целиком входит в другую.
Составляющая, включающая более одного слова, называется группой
(phrase), а слово, соответствующее корневому узлу в дереве зависимостей, описывающем
группу, — вершиной группы.
Классификация групп может основываться на принадлежности их вершин к той или
иной/грамматических свойств фершин. Такие классы называются фразовыми
категориями, или классами групп (phrasal categories), среди которых выделяются:
• именная группа (группа существительного, ИГ; noun phrase, NP) — возглавляется
существительным;
• группа прилагательного (ГПрил; adjectival phrase, AP) — возглавляется
прилагательным;
• наречная группа (НарГ; adverbial phrase, AdvP) — возглавляется наречием;
• предложная группа (ПрГ; prepositional phrase, PP) — возглавляется предлогом;
158
• глагольная группа (ГГ; verb phrase, VP) — возглавляется глаголом;
• предложение (П; sentence, S). Также является категорией, ему соответствует
корневой узел дерева.
Таким образом, фразовыми категориями являются, в частности, и именная группа, и
предложная группа, и группа прилагательного, понимаемые как обозначения
соответствующих классов синтаксических единиц. «Фразовыми категориями» часто
называют также конкретные группы, принадлежащие к той или иной фразовой
категории, и такая двузначность термина, несмотря на ее неудобство, укоренилась в
синтаксической литературе. Этот термин представляет собой неудачный, но, к
сожалению, уже установившийся перевод английского термина phrasal category, от phrase
«группа, грамматическое словосочетание». Беда в том, что по-русски «фраза» — совсем
не то, что phrase, а «категория» редко употребляется в том же основном
(лингвистическом) значении, что и category («часть речи»).
Группа — представитель фразовой категории состоит из вершины, т. е., например,
существительного в ИГ, прилагательного в ГПрил и т. д., и зависимых слов. Свойства
группы часто совпадают со свойствами отдельно стоящей вершины, лишенной зависимых
слов. Например, группа большой дом по грамматическим свойствам очень похожа на
отдельно стоящую вершину дом; группа очень большой — на отдельно стоящую вершину
большой; группа построил очень большой дом — на построил и т. д. Поэтому вершины,
лишенные зависимых слов, будут называться нераспространенными группами.
Критерии выделения фразовых категорий:
I. Несинтаксические.
1) Морфологические. могут обнаружиться, если в языке есть такие морфологические
правила, которые применяются не к морфологическим единицам (словоформам или
морфемам), а к целым синтаксическим группам: например, аффикс некоторой
грамматической категории присоединяется не к основе существительного, а к ИГ. В
русском языке таких правил, по-видимому, не обнаруживается, но, например, в
английском языке имеется одна словоизменительная морфема, которая
присоединяется не к основам отдельных слов, а к целым фразовым категориям. Это
окончание посессивного падежа –s: This crown is [иг the [c king] of England]'s.
2) Семантические. Например, ИГ (38) [иг автор «Войны и мира»] как целое соответствует
своему референту, но ни одна ее часть по отдельности этому референту не
соответствует.
3) Фонетические. Фразовые категории являются в русском языке носителями основных
фразовых тональных ударений (акцентов). Если разовая категория в целом получает
некоторый вид ударения, то слова внутри нее произносятся быстро и слитно
I. Синтаксические.
1) Отделимость. Под отделимостью понимается:
 допустимость топикализации, т.е. вынесения отрезка предложения в его
начало, если информация, заключенная в отрезке, является темой, т. е.
исходной точкой высказывания. Пример: А для Коли почему не взяли?.

159
 допустимость парцелляции, т. е. вынесения отрезка предложения в его
конец, причем отрезок отделяется от остального материала предложения
паузой. Пример: а. Мы увидели дом с высоким крыльцом. Новый, б. Мы
увидели новый дом. С высоким крыльцом.
 допустимость фрагментирования. т. е. употребления отрезка
предложения в качестве отдельного высказывания. Пример: — Куда он
пошел? — На гору.
2) Распределение обстояельств. Особенностью обстоятельст является то, что их может в
себя включать (или не включать) любая фразовая категория. При этом значительно
чаще соблюдается, чем нарушается, следующий принцип: если обстоятельство по
смыслу относится к конкретной фразовой категории, оно должно быть составляющей
этой категории. Например, а. Они заявили о невозможности [работать вместе]; б.
Они вместе заявили о невозможности работать (смысл меняется).
3) Эффект крысолова - способность некоторых синтаксических правил, которые в
соответствии со своей формулировкой должны быть применены к составляющей X,
применяться вместо этого к фразовой категории Y, доминирующей над X. Другими
словами, «эффект крысолова» возникает тогда, когда правило, которое должно было
быть применено к некоторой составляющей X, применяется вместо этого к более
крупной, «объемлющей» составляющей Y. В русском языке «эффект крысолова»
наглядно проявляется в построении придаточных относительных. В соответствии с
общим правилом тот член придаточного предложения, который выражен союзным
словом (относительным местоимением), перемещается на левую периферию
придаточного, пример: а. Я знаю мальчика', б. Мальчик, которого я знаю, но в.
*Мальчик, я знаю которого.
4) Способность замещаться проформами или заместителями. Например, сколь угодно
громоздкая ИГ может целиком замещаться местоимением 3 л.: — Что вы скажете об
[иг этом человеке, который предлагал нашей фирме очень выгодную операцию с
ценными бумагами]? — Я скажу, что он жулик.

160
34. Актуализированные и неактуализированные высказывания. Средства актуального
членения предложения.
Изучение коммуникативных категорий началось в лингвистике примерно со второй
половины 19 в. Идея о том, что в предложении поверх грамматической структуры
наблюдается также членение на психологические единицы, к примеру, на
«психологическое подлежаещее» и «психологическое сказуемое» 7, встречалось уже,
например, у представителей русской формальной школы (Пешковский). Но они не
рассматривали его как лингвистический факт. Первыми, кто признал актуальное
членение предложение лингвистическим фактом, были члены пражского
лингвистического кружка и, в частности, Матезиус. Он сказал, что правила порядка слов
в славянских языках невозможно сформулировать, не обращаясь к категориям
актуального членения (примечание – использовал термины «основа» и «ядро» для темы
и ремы соответственно, но они не прижились).
Итак, речь идет о коммуникативных значениях. Это не описание внеязыковой
ситуации, а инструкции говорящего адресату о том, как и в каком порядке обрабатывать
содержание предложения в процессе его восприятия.
Пример:
1) Сахар мы обнаружили на верхней полке.
2) На верхней полке мы обнаружили сахар.
Эти предложения обозначают одно и то же событие с одинаковым составом
участников; однако в предложении (1) очевидно, что внимание адресата привлечено к
поискам сахара, тогда как в предложении (2) внимание сосредоточено на изучении
содержания полок.
Коммуникативные значение образуют как бы второй слой семантики предложения,
наряду с первым слоем, характеризующим внеязыковую ситуацию. В связи с этим говорят
о двух аспектах предложения: структурном (структура обозначаемой ситуации) и
коммуникативном или прагматическом (отражает способ изложения ситуации, привязка
этого изложения к ситуации акта речи).
Актуальное членение – это членение предложения на тему и рему.
Итак, попробуем разделить предложение на две части. Самое очевидное членение – на
тему и рему. Тема соответствует исходному пункту сообщения, тому, что не составляет для
говорящего главного смысла и не выражает цели, с которой предложение произнесено.
Рема – главный смысл и цель произнесения предложения (предмет предложения).
В письменном повествовательном тексте русского языка рема обычно занимает
позицию в конце предложения.
Тема Рема
а. Иван выступает 'первым.
б. Первым выступает 'Иван.

7
«Ветер дует» и «Дует ветер». Подлежащее и сказуемое представлены одними и теми же словами. А актуальная, или
психологическая структура разная. В первом случае: ветер - псих. подл., дует – псих. сказуемое. Во втором случае:
дует – псих. сказуемое, ветер – псих. подл.
161
Однако, наряду с нейтральным порядком слов, где тема предшествует
акцентированной реме, существует и эмфатический порядок слов, где рема выносится
вперед (инверсия ремы). Экспрессивный эмфатический порядок слов больше характерен
для разговорной речи, так как повышает эмоциональность.
Рема Тема
'Вчера он приехал.
'Иванов фамилия заведующего
'Не получилось у нас разговора.
Между темой и ремой нет функциональной симметрии – предложение может быть без
темы, но не без ремы (иначе потеряет смысл). Можно сказать, что рема конституирует
(т.е. определяет содержание) речевой акт сообщения. А тема – нет. Традиционно говорят
о том, что членение на тему-рему характерно только для повествовательных
предложений, тем не менее в вопросительном предложении также имеется
конституирующий элемент, который соответствует цели вопроса – «неизвестное вопрос»,
и вспомогательный, невопросительный компонент – «известное вопроса».
Неконституирующая часть вопроса Конституирующая часть вопроса
Студентов-китаистов включили в список.
Студентов-китаистов ВКЛЮЧИЛИ в список?
Студентов-китаистов включи в список!
Традиционно на тему-рему поделят только первое предложение, но параллелизм
просматривается.
Сложное предложение может члениться на темы и ремы нескольких иерархических
уровней. Пример: Тонкие стволы берез белели редко и отчетливо. В реме белели редко и
отчетливо выделяем вторичную рему белели.

162
Особый способ выражения темы и ремы – клефт. Это специфическая разновидность
сложноподчиненных предложений, в которых главная часть – рема, а зависимая клауза
(подчинительная часть) – тема. Это частенько встречается в английском в предлах типа It
is John who speaks, где It is John – рема.
Теперь о других членениях. Есть «данное-новое». Данным является нечто, известное
из конситуации, названное в предыдущем контексте или же предопределяемое
конситуацией»; под «конситуацией» имеется в виду та ситуация речи, в которую
помещено предложение. «Новым» называется остальная часть предложения - то, что не
является данным. Например:
Контекст: Михайлов продал Вронскому свою картину и согласился делать
портрет Анны. В назначенный день он пришел и начал работать. Портрет с пятого
сеанса поразил всех. Здесь статусом данного обладает ИГ портрет, а в новое входит
поразил всех.
Данное – то, что, как полагает говорящий, уже известно адресату, новое – то, что не
данное. Данное предположительно активизировано в сознании адресата в момент речи,
новое – нет. Обычно данное совпадает с темой, а новое – с ремой. При этом данное может
быть и частью ремы (Этот человек – его сослуживец, данное «его» входит в рему). А
еще данное может полностью соответствовать реме, например, при ответе на общий
вопрос (– Была ли путаница? ответ - Путаница, оказалось, и была. Ничего нового не
сказано, но рема-то есть) или в ситуации выбора (Мне предложили ручку и карандаш. Я
выбрала карандаш).
«Топик-фокус». В некоторых языках тема выступает как особый член предложения,
наряду с подлежащим, дополнением и сказуемым. Тема как элемент грамматической
структуры клаузы, как член предложения называется топиком. Например, в китайских
предложениях типа 那些树木树身很大. Дословно – Те-деревья-стволы-большие. Топик – те
деревья. Топик выненсен вперед, obviously. Фокус: выбор одного из нескольких типа Ты
хочешь шубу или пальто? Шубу. Шубу – это фокус.
Немного о средствах актуального членения.
Актуальное членение может выражаться следующими способами:
- порядком слов. Если в языке свободный порядок слов, то актуальное членение,
прежде всего, выражается изменением порядка слов.
- интонацией
- неопределенными местоимениями (я иду к одному человеку) – маркирует новое
- личное местоимение может опускаться, если оно является данным – будучи у Иван
Иваныча…
- артикли
- указательные местоимения, частицы - маркируют данное. То, даже – даже он не
пришел.
- изменение залога (характерно для языков с фиксированным порядком слов). Пассив
в английском.
- кластерами – усилительными оборотами (это тот самый клефт, о котором
упоминалось выше): c’est moi, qui; that was he who, there is.
163
35. Понятие слова. “Фонетическое”, “флективное”, “цельное” слово.
На каждом уровне языка мы решаем проблему сегментации и идентификации
единиц. Чем выше уровень, тем сложнее это делать. Единицей языка на лексическом
уровне является слово, следовательно место слова как единицы языка – это место среднее
между морфемами и предложениями.
Определяя эту единицу, мы не можем ограничиться указанием на то, что слово — это
«значащая единица в составе предложения», «звук или комплекс звуков, обладающий
значением» и т. п. Такие формулировки не являются неверными, но они приложимы не
только к словам, но и к другим значащим единицам, меньшим или большим, чем слово.
Очевидно, мы должны найти более узкое определение, которое отграничивало бы слово
как языковую единицу от его ближайших «соседей» в иерархии языковых единиц, и
прежде всего от морфемы, а в потоке речи позволило бы обоснованно отграничить слово
от соседнего слова.
Морфема, как мы уже знаем, есть минимальная (т. е. нечленимая дальше) значащая
единица языка, в которой за определенным экспонентом закреплен тот или иной элемент
содержания. Слово же не обладает признаком структурной и семантической
нечленимости: есть слова, не членимые на меньшие значащие части, т. е. состоящие
каждое из одной морфемы (например, предлоги у, для, союзы и, но, междометие ах,
существительное кенгуру), и такие, которые членятся дальше на значащие части, т. е.
состоят каждое из нескольких морфем (тепл-ая, погод-а, по-вы-брас-ыва~ть и т.д.) а.
Какой же признак объединяет и семантически нечленимые, и членимые слова в общем
понятии слова как языковой единицы и одновременно противопостав- ляет такое слово (в
частности, и одноморфемное слово) морфеме? Очевидно, признак большей
самостоятельности (автономности) по сравнению с морфемой. Эта самостоятельность
может быть позиционной и синтаксической.
Позиционная самостоятельность заключается в отсутствии у слова жесткой
линейной связи со словами, соседними в речевой цепи, в возможности в большинстве
случаев отделить его от «соседей» вставкой другого или других слов, в широкой
подвижности, перемещаемости слова в предложении. Ср. хотя бы следующие простые
примеры: Сегодня теплая погода. Сегодня очень теплая и сухая погода. Погода сегодня
теплая. Теплая сегодня погода! и т. п.
Можно сказать, что слово — минимальная единица, обладающая
позиционной самостоятельностью. Части слова, например морфемы внутри
многоморфемного слова, такой самостоятельностью не обладают. Они как раз связаны
жесткой линейной связью: их нельзя переставлять, между ними либо вовсе нельзя
вставить никаких других морфем
Более высокая ступень самостоятельности слова — синтаксическая
самостоятельность — заключается в его способности получать синтаксическую
функцию, выступая в качестве отдельного однословного предложения или же члена
предложения (подлежащего, сказуемого, дополнения и т. д.). Синтаксическая
самостоятельность свойственна не всем словам. Предлоги, например, не могут быть ни

164
отдельными предложениями, ни сами но себе членами предложения. Все же некоторые
лингвисты кладут в основу общего определения слова как раз критерий синтаксической
самостоятельности, причем обычно даже в более узкой формулировке: слово определяют
как минимальную единицу, способную в соответствующей ситуации выступать
изолированно, в качестве отдельного предложения.
Однако очевидно, что этих критериев явно недостаточно. К понятию «слово» можно
подходить по-разному, в зависимости от цели исследования - например, для
фонетических исследований удобно выделить фонетическое слово. Фонетическое
слово — это отрезок текста, выделяемый по каким-либо фонетическим признакам,
например объединяемый одним ударением и т. п. В качестве одного фонетического слова
могут выступать даже целые предложения, например предложение «Сядь на стул!»
может произноситься с одним ударением, т. е. как одно фонетическое слово. Пример: на
горе́— на́гору. В соответствии с определением, фонетическое слово может не совпадать с
орфографическим словом или словом как единицей в словаре.
Графическое слово — это слово на письме или в печати, определяемое как отрезок
текста от пробела до пробела. Такое выделение слова может быть полезным для
некоторых практических задач, например, для автоматической обработки текста. Нужно,
однако, учитывать, что в ряде восточных языков (а также в древних текстах на
индоевропейских и некоторых других языках) слова не отделяются пробелами, или же
расположение пробелов носит более или менее случайный характер. Например, русское
местоимение никто пишется слитно, однако не в сочетании с предлогом (ни у кого).
Из собственно грамматических критериев стоит выделить критерий
цельнооформленности А.И. Смирницкого. Согласно этому критерию сочетание
морфем признается одним словом, если грамматическое оформление при помощи
соответствующей служебной морфемы получает все сочетание в целом, а не каждый из
его членов. Например, иван-чай — это одно слово, так как при склонении все сочетание в
целом оформляется одной флексией: иван-чая, иван-чаю, а не ивана-чая, ивану-чаю.
Цельное слово - группа морфем, которые не могут быть переставлены или
раздвинуты без явного нарушения их значения или связи между ними. В русском языке
«цельное» слово, как правило, совпадает с флективным (и с графическим); но бывают и
исключения. Речь идет частицах.
Примеры: а) частица ли образует с глаголом цельное слово: а хотел ли ты и ты ли
хотел — это разные вещи, во втором случае ли относится ужо не к хотел, а к ты, частица
-ся (мыться, двигаться и т. п.) не входит в состав глагола как флективного слова — ее
присутствие или отсутствие никак не влияет на образование глагольных форм, -ся
присоединяется к глаголу после окончания; в то же время -ся образует с глаголом единое
«цельное» слово, так как никогда ничем от глагола не отделяется.
б) напротив, глагол с частицей бы не составляет «цельного» слова. Если поменять
местами глагол и бы, связь между ними сохранится: хотел бы ты и ты бы хотел - это
одно и то же.

165
Флективное слово - комплекс, всегда состоящий из двух частей, одна из которых
(основа) имеет вещественное значение, а другая (окончание) указывает на связь данного
слова с другими словами в предложении.
Языковеды, называющие «словом» флективное слово, обычно оговаривают, что такое
понимание слова применимо не ко всем языкам. Например, такую оговорку делает Ф.Ф.
Фортунатов относительно китайского языка. По-видимому, флективное слово без труда
выделяется не во всех языках. Но и в тех, где выделяется, для того чтобы выделение в
речи флективных слов могло быть проведено последовательно, приходится допускать
существование «нулевых окончаний».
Для таких языков, как русский, теория нулевых окончаний оправдана. Здесь нулевые
окончания выражают те же самые грамматические категории, которые в других словах
выражены каким-нибудь положительным окончанием. Например, нулевое окончание в
слове лошадь значит то же, что -а в слове корова - женский род, единственное число,
именительный падеж; таким же образом нулевое окончание в слове коров значит то же,
что -eй в слове лошадей. В других случаях (таких, как стол, дом и т. п.) нулевое окончание
хотя и не синонимично какому-нибудь положительному окончанию, но входит в одну
систему с такими окончаниями и противопоставляется им. Главное же - этот -0 (нуль)
имеет значение, занимающее определенное место в системе значений, выражаемых
реальными окончаниями.
Но в агглютинативных языках трудно применить эту теорию, так как там чистая
основа не имеет постоянного грамматического значения или функции в предложении;
например, существительное в форме основы может быть в предложении подлежащим,
дополнением, определением, прилагательное - определением, сказуемым,
обстоятельством. Поэтому, если бы мы стали утверждать, что в таких случаях при основе
имеется «нулевое окончание»,— нельзя было бы сказать, что значит это окончание,
какую грамматическую категорию оно выражает; форма с нулевым окончанием была бы
формой без значения. Между тем, форм или окончаний без значения в принципе не
существует, это вытекает из самого определения окончания.
Короче говоря, я думаю, что в очень многих языках нельзя обнаружить флективное
слово, не прибегая к натяжкам (хотя в других языках, в том числе русском, именно
флективное слово выделяется особенно четко). Несмотря на это, когда говорят о
морфологической структуре слова, обычно имеют в виду именно флективное слово.
Наконец, еще одним признаком слова является идиоматичность, т.е. несводимость
значения целого к значениям частей. Например, неверно, что любитель – это тот, кто
любит, как это следует из смысла входящих в данное слово частей. Смысл данного слова
включает дополнительные смысловые компоненты, из-за которых нельзя, например,
сказать любитель моей жены, любитель себя.

166
36. Основные компоненты лексического значения слова. Типы референции.
Лексическая семантика - раздел семантики, в котором изучается значение слова.
Понятие «значение» имеет разные аспекты и определяется по-разному, в соответствии с
этим различают несколько видов лексического значения слова:
Сигнификативное значение – значение, раскрывающее существенные признаки
явления действительности, составляющее содержание понятия.
Денотативное значение — понятийное ядро значения, т. е. «объективный»
(«номинативный», «внешнеситуационный», «когнитивный», «репрезентативный»,
«фактический», «предметно-реляционный») компонент смысла, абстрагированный от
стилистических, прагматических, модальных, эмоциональных, субъективных,
коммуникативных и т. п. оттенков.
У слова тополь денотатом является обозначение класса предметов – вид дерева.
Сигнификат обозначает свойства данного класса предметов: вид дерева из семейства
ивовых, отличается большой высотой.
Пример для слова стол: Денотат – обозначение класса конкретных серийных
предметов – «вид мебели». Сигнификат – представляет его свойства: «(вид мебели) в
виде широкой горизонтальной доски на ножках, опорах». Таким образом эти два
компонента никогда не противопоставляются, а тесно взаимодействуют.
Сигнификат всегда фиксирует некоторый комплекс признаков денотата — постоянных
или временных, абсолютных или относительных.
О референции. Референция - отнесённость актуализованных (включённых
в речь) имён, именных выражений (именных групп) или их эквивалентов к
объектам действительности.
Референт – это объект внешнего мира, который соотносится с именем, употребляемым
для его обозначения в языке. Разные имена могут соотноситься с одним и тем же
референтом, например: "Аристотель – воспитатель Александра Македонского, автор
метафизики и т.д.", один и тот же референт (человек) обозначается разными именами. И
наоборот, одно и то же имя может соотносится с разными референтами.
Типы референции:
1) конкретная референция. Например: "Из-за угла показался разбойник"
(конкретный человек)
2) предикатная. Например: "Вася – разбойник" (я характеризую Васю)
3) автонИмная (когда имя отсылается к самому себе). Например: "Стол – это имя
существительное" или "Стол имеет 4 буквы"
Существуют контексты. Они делятся на:
1) прозрачные – это такие контексты, где употребление именных групп допускает
замену на имена с тождественными референтами.
2) непрозрачные – это такие контексты, где употребление именных групп не
допускает замену на имена с тождественными референтами. Например, если мы возьмем
два синонима: бегемот и гиппопотам скажем, что бегемот – слово, состоящее из 7 букв, то
"бегемот" на "гиппопотам" в данном контексте мы заменить не сможем. То есть когда
замена невозможна контекст непрозрачен.
167
Еще в теории референции существуют понятия: экстенсионал и интенсионал.
Экстенсионал – это множество всех потенциальных референтов. То есть, ясно, что любое
слово в языке: человек, доска, сумка - имеет бесчисленное количество референтов в речи.
Что касается имен собственных, то они в языке имеют экстенсионал, а в речи могут
относиться только к конкретному референту. Интенсионал (или десигнАт) – это свойство,
выражаемое данным именем. В разных работах термин «денотат» используется либо как
синоним слову "референт", либо как синоним слову "экстенсионал" (то есть множеству
предметов).
Есть маркеры референции, которые позволяют нам установить является ли
референция конкретной или мы имеем дело с экстенсионалом. Например: "Петя хочет
женится на француженке". Непонятно, хочет он женится на какой-то определенной или
вообще на какой-нибудь француженке. Но есть слова "всякий" и "каждый". Если мы
говорим: "Всякий студент овладеет минималистской программой", то мы имеем дело с
экстенсионалом. Интересно отметить, что оценочные имена редко соотносятся с
конкретным референтом. Например, странно сказать: "К нам в комнату вошел болван".
Но можно из этого слова сделать маркированный референт, добавив местоимение: "Этот
болван меня достал". Есть слова, в значении которых уже заложена склонность к какой-
либо референции. Например, слово "всадник" можно привести в позицию предикатной
референции только добавив определение, типа "хороший всадник". А в случае
конкретной референции ничего добавлять не нужно: "На холме появился всадник"-
звучит нормально.
Эмоционально-стилистическое (прагматическое) значение – связано с
эмоционально-экспрессивным и оценочным отражением предметов и явлений внешнего
мира (положительная или отрицательная оценка). Так говорящий выражает свое
отношение к тому или иному объекту. Также стилистический компонент значения слова
указывает, в каком стиле/контексте следует данное слово.
Пример: между словами ласточка и золото нет ничего общего с точки зрения
денотативного и сигнификативного аспектов, но в стилистическом аспекте (в переносном
значении каждого из этих слов) они являются близкими синонимами.
Структурное значение – указывает на то, как слово связано с другими словами
этого же семантического поля и с какими словами оно может соединяться. Семантическое
поле — самая крупная смысловая парадигма, объединяющая слова различных частей
речи, значения которых имеют один общий семантический признак. Например: СП
"свет" - свет, вспышка, молния, сиять, сверкать, светлый, ярко и др.
Составной частью внутреннего содержания многих слов является так называемая
мотивировка — заключенное в слове и осознаваемое говорящими "обоснование"
звукового облика этого слова, указание на мотив, обусловивший выражение данного
значения именно данным сочетанием звуков, как бы ответ на вопрос "Почему это так
названо?". Например, в русском языке известная птица называется кукушкой потому, что
кричит (приблизительно) "ку-ку!". В противоположность этому орел и множество других
слов русского языка принадлежат к немотивированным, т. е. не имеют живой (= ясной
для носителей языка) мотивировки.

168
37. Метафора и метонимия.
Для подавляющей массы слов языка типична многозначность, или полисемия. В
большинстве случаев у одного слова сосуществует несколько устойчивых значений,
образующих семантические варианты этого слова. А потенциально любое или почти
любое слово способно получать новые значения, когда у пользующихся языком людей
возникает потребность назвать с его помощью новое для них явление, еще не имеющее
обозначения в соответствующем языке.
Примеры: окно — это 'отверстие для света и воздуха в стене здания или стенке
транспортного устройства', но также и 'промежуток между лекциями или уроками
длительностью не меньше академического часа'; зеленый—это название известного
цвета, но также и 'недозрелый', и 'неопытный вследствие молодости' (например, зеленый
юнец); Однако из примеров видно, что представленные в них значения неравноценны.
Некоторые встречаются чаще, они первыми приходят в голову при изолированном
упоминании данного слова. А другие появляются реже, только в особых сочетаниях или в
особой ситуации.
Исследуя переносные значения в общенародном языке и переносное употребление
слов в произведениях художественной литературы, филологи выделили ряд типов
переноса названий. Важнейшими из этих типов можно считать два — метафору и
метонимию.
С метафорой (от др. греч. 'перенос') мы имеем дело там, где перенос названия с
одного предмета на другой осуществляется на основе сходства тех или иных признаков –
символов метафоры. Сходство, лежащее в основе метафорического переноса, может быть
"внутренним", т. е. сходством не внешних признаков, а ощущения, впечатления или
оценки. Так говорят о теплой встрече, о горячей любви или, напротив, о холодном
приеме, о сухом ответе, о кислой мине и горьком упреке.
Во многих языках различие в метафорах, да и в лексике в целом, обусловлено
различием в мышлении. Но существуют так называемые семантические примитивы или
универсалии, т.е. слова, которые существуют во всех языках.
Так, например, боль в разных языках часто передаётся через слова «колоть»,
«раскалывать», «давить», «ломить» и т.д.
Кроме того, существует ряд метафор, схожих в разных языках, которые обозначают
движение в воде:
-плавание как погружение в большое количество чего-либо: утопать в роскоши,
плавать в информационной сфере
-беспрепятственное движение: плыть по жизни
-сравнение с движением жидкости: деньги текут рекой, толпа плывёт
-передвижение по воздуху: облака плывут
-утрата формы: краски расплылись
-нестабильные эмоции: улыбка плавала на губах.
Синкретические метафоры – перенос зрительных, слуховых восприятий на другой
предмет. Объясняется психологической неразборчивостью:

169
• Акустические метафоры (громкое имя, тихая обида)
• Вкусовые (горький упрек, сладкий сон, пресный стиль)
• Обонятельные (аромат новизны, аромат прошлого)
Перенос по функции. Главное отличие от метафоры: общность опирается не на
чисто материальное сходство, а на общность функции. Пример: гусиное перо – стальное
перо.
В основе метонимии (от др. греч. 'переименование') лежат те или иные реальные (а
иногда воображаемые) связи между соответствующими предметами или явлениями:
смежность в пространстве или во времени, причинно-следственные связи и т. д. Пример:
аудитория 'помещение для слушания лекций' и 'состав слушателей'; вечер в смысле
'собрание, концерт' и т. п.; различные случаи, когда название сосуда используется как
мера вещества ("съел целую тарелку", "выпил полстакана"). Случаи употребления:
1. Одно в другом. Класс, аудитория.
2. Одно на другом. Стол, блюдо, бумага.
3. Одно под другим. Бюро.
4. Одно через другое. Фр. Jalousie (жалюзи) от jalousie (ревность). Кстати, очень
интересный перенос. Он пришел во французский язык из арабских колоний, где
занавесками типа «жалюзи» завешивались окна в гаремах, таким образом, женщины
могли видеть, что происходит на улице, а их видеть никто не мог.
5. Одно после другого или одно в результате другого. В этом году удачный прием в
ВУЗе; Он читал перевод, а не подлинник.
6. Отрасль знания - объект знания (результат занятия). Фотография (занятие и
карточка)
7. Материал-изделие. Музей фарфора.
8. Орудие-продукт. Язык.
9. Место-изделие. Мадера, херес, бордо.
10. Место - историческое событие. Бородино, Ватерлоо.
11. Имя - общественное положение. Карл – король, Цезарь – царь.
12. Имя-изделие. Кольт, маузер, браунинг.
Разновидностью метонимии является синекдоха (от др. греч. 'соподразумевание,
выражение намеком') — перенос названия с части на целое, например с предмета одежды
— на человека (он бегал за каждой юбкой), либо с целого класса предметов или явлений
на один из подклассов (так называемое "сужение значения", например машина в
значении 'автомобиль')
В принципе полисемия создается общественной потребностью — либо в подходящем
названии для нового предмета или явления, либо в новом (например, более
экспрессивном) названии для предмета старого, уже как-то обозначавшегося.
Общественная потребность широко использует неограниченную способность слов языка
получать новые значения.

170
38. Регулярная – нерегулярная полисемия и 39. Продуктивная - непродуктивная
полисемия.
Для подавляющей массы слов языка типична многозначность, или полисемия. В
большинстве случаев у одного слова сосуществует несколько устойчивых значений,
образующих семантические варианты этого слова. А потенциально любое или почти
любое слово способно получать новые значения, когда у пользующихся языком людей
возникает потребность назвать с его помощью новое для них явление, еще не имеющее
обозначения в соответствующем языке.
Полисемия слова А со значениями а1 и а2 называется регулярной, если в данном
языке существует по крайней мере еще одно слово В со значениями b1 и b2, семантически
отличающимися друг от друга точно так же, как a1 и а2, при этом слова не синонимы.
Чуть проще: регулярная полисемия – данный перенос значения повторяется в других
словах.
Так, у многих (но не у всех) прилагательных, имеющих значение типа 'являющийся
тем, что обозначено основой', имеется и значение типа 'приводимый в действие тем, что
обозначено основой', например, воздушный (поток — тормоз), паровое (облако -
двигатель).
Полисемия называется нерегулярной, если семантическое различие между a1 и а2
не представлено больше ни в одном слове данного языка или если представлено только в
синонимах; единичный случай. ср. лопатка — «плоская широкая треугольная кость в
верхней части спины» и 'орудие для копания земли с длинной рукояткой и широким
плоским отточенным концом', подножка — 'удар ногой по ноге' и 'ступенька для входа'
Регулярность — отличительная черта метонимических переносов, нерегулярная
полисемия более характерна для метафорических переносов. С другой стороны,
регулярность обычно свойственна непосредственной полисемии 8; опосредствованная
полисемия чаще бывает нерегулярной.
Кроме метонимических переносов регулярную полисемию закономерно порождает:
 семантическая аналогия (ср. взять книгу — схватить книгу, взять кого-л. на
вокзале схватить кого-л. на вокзале)
 компрессия словосочетаний (пишущая машинка — машинка, машинка для
бритья — машинка)
различные словообразовательные процессы (ср. пробежать <проехать, пройти,
пролететь, проползти мимо пограничного столба — пробежать <проехать, пройти, ... 100
километров). Многозначность, возникающая в результате различных
словообразовательных процессов, является побочным продуктом этих процессов и в
качестве вторичного явления не нуждается в самостоятельной характеристике.
Регулярная многозначность подобна словообразованию и в том смысле, что многие ее
типы продуктивны. Тип 'А' — 'В' регулярной полисемии называется продуктивным,
если для любого слова, имеющего значение типа 'А', верно, что оно может быть
употреблено и в значении типа 'В' (если 'А', то 'В'). При этом в обоих случаях может быть
8
При непосредственной многозначности сходство между значениями обнаруживается на первом же шаге
семантического описания, а при опосредствованной многозначности - на втором (третьем и т.д.) шаге
семантического описания
171
необходимо, чтобы слово А обладало определенными формальными (не
семантическими) признаками. Проще: если мы берем весь класс предметов, и полисемия
их охватывает, то это продуктивная полисемия.
Примеры: всякое существительное со значением 'сосуд' может обозначать также
'количество вещества, входящего в сосуд', ср ложка, стакан, чашка, кастрюля, ведро (В
бочке оставалось не больше ложки, стакана, чашки, кастрюли, ведра воды), любое
относительное прилагательное, производное от существительного со значением 'отрезок
времени', может иметь, помимо основного значения 'равный этому отрезку времени', еще
и значение 'созданный за время, обозначенное основой', ср часовой, суточный,
недельный, месячный, годовой интервал — часовая, суточная, недельная, месячная,
годовая > выработка, любой глагол со значением 'воздействовать острым инструментом'
может иметь и значение 'создавать, воздействуя острым инструментом', ср бурить
<копать> землю — бурить <копать> скважину в земле, пилить доску — пилить фигурки из
доски, рубить дерево — рубить избу, сверлить подошву — сверлить отверстие в подошве,
точить дерево — точить ложки из дерева.
Продуктивность определяется, следовательно, только полнотой охвата единиц с
заданной совокупностью свойств, сам класс таких единиц может быть очень невелик.
Напомним, что в русском языке существует родительный [падеж] даты, встречающийся
только в сочетании с названиями месяцев, которых, как известно, всего двенадцать.
Замкнутость этого класса может навести на мысль, что родительный даты непродуктивен,
поскольку предшествующей речевой практикой класс исчерпан и новообразования
невозможны. С точки зрения определения выше родительный даты обладает
стопроцентной продуктивностью, так как полностью охватывает все единицы
соответствующего класса, а именно — названия месяцев. Эта точка зрения находит
неожиданное подтверждение в том факте, что любые другие названия месяцев
(исторические, шуточные или фантастические, ср. десятого термидора, пятнадцатого
нисана, сорок восьмого мартобря) свободно дают родительный даты
Регулярная полисемия, не отвечающая сформулированному условию, называется
непродуктивной.
Примеры:
1. Регулярная непродуктивная полисемия: Дерево-плод: слива, вишня, НО яблоня-
яблоко.
Животное— мех животного: белка, горностай, енот, илька, колонок, котик, кролик,
куница, лиса, норка, песец, соболь. НО овца-каракуль.
Часть тела—часть одежды, которая на ней находится: грудь (ср. Грудь морщит), локоть
(ср. Локти протерлись), пояс, спина, талия. НО голова — шапка, рука — рукав.
Ткань—изделие из этой ткани: бархат, ситец (ср. знаменитые ситцы), шелк (ср. ходить
в бархате <в шелках >). НО: хлопок.
2. Регулярная продуктивная полисемия: Столица-правительство: Москва заявила,
Берлин заявил и т.д.
Сосуд—количество вещества, входящего в сосуд: бочка, ведро, кастрюля, ложка,
стакан, цистерна, чашка.

172
Орган тела—заболевание органа тела: глаза, желудок, легкие, печень, почки, сердце
(ср. У нее почки; Здесь все с желудками), отмечено в работе Мельчука в качестве
продуктивного типа.
Голос—певец с таким голосом: альт, баритон, бас, контральто, меццо-сопрано,
сопрано, тенор. Это был превосходный бас — У него был превосходный бас.

173
40. Классификация омонимов.
Омонимы — это разные слова, имеющие одинаковый звуковой состав. В пределах
омонимии следует различать:
А) Омофоны — слова, звучащие одинаково, но имеющие разный состав фонем, что
можно обнаружить в формах этого слова или его производных. Например, омофоны
пруд-прут, но прудик — прутик (производная), или пруда-прута (форма).
Б) Омоформы — у этих слов совпадают и произношение, и состав фонем, но лишь в
одной или нескольких формах, например «печь (гл.) и печь (сущ.)». Такие омоформы
могут быть и однокорневыми, и иметь разные корни (три (числ.) – три (гл.)
В) Собственно омонимы, которые, в свою очередь распадаются на различные группы:
1. Подлинные омонимы, т. е. слова, звучащие одинаково, имеющие одинаковый
состав фонем и морфологический состав и в словоизменительных формах слова, но
имеющие разное происхождение из двух раннее не совпадавших по звучанию слов.
Например, лук (растение) и лук (оружие), балка (овраг) и балка (палка). Такие омонимы
возникают в языке либо при заимствовании, либо как результат действия фонетических
законов в своем языке.
2. Те случаи, когда от одних и тех же корней или основ, независимо друг от друга,
образованы аналогичные слова. т. е. В той же части речи и тех же совпадениях по
словоизменению. Пример: «Голубец» (голубая краска), «голубец» (блюдо).
3. Бывают и такие случаи, когда одно и то же слово заимствуется в разное время, с
разным значением, например, слово банда, означающее сборище бандитов, и слово
банда, обозначающее «духовой оркестр, играющий на сцене».
4. Особый случай омонимии представляют собой случаи конверсии, когда слово
переходит в другую часть речи без изменения своего морфологического и фонетического
состава. «Зло» - является как существительным, так и наречием и кратким
прилагательным.
5. Самый трудный случай — это те омонимы, где нет ни совпадения разных слов, ни
параллельного образования от того же корня, ни конверсии, ни параллельного или
последовательного заимствования. Это те случаи, когда полисемия настолько расходится,
что становится омонимией. Как правило, в таких случаях различие лексического
значения подкрепляется различием и грамматических связей. Например, слово
«настоять» - добиться исполнения чего-либо, и слово «настоять» - приготовить настойку,
где оба случая — совершенный вид к слову «настаивать», но первое «настоять» не может
иметь прямого дополнения, а второе требует его обязательно, таким образом, это два
разных слова.
Из сказанного ясно, что омонимы – это главным образом результат совпадений,
однако в ликвидации недоразумений, которые могут возникать благодаря омонимам,
прежде всего помогает контекст. Иногда языки стремятся избавиться от омонимов. Это
может быть достигнуто путем замены основы другим ее видом, например, вытеснением
одного из них синонимом или дублетом. Пример: Не брак, а супружество.

174
41. Синонимы и квазисинонимы.
Синонимы – это слова, звучащие по-разному, но имеющие сходное, близкое значение.
Первое условие лексической синонимии: синонимы в узком смысле слова должны
иметь в словаре одно и то же толкование, т. е. переводиться в одно и то же выражение
семантического языка.
Однако одного этого условия недостаточно для признания двух лексических единиц
синонимами. В известном смысле одно и то же лексическое значение имеют пары
глаголов строить и строиться во фразах Рабочие строят дом — Дом строится
рабочими, эти предложения ситуативно и денотативно равнозначны друг другу. Между
тем никому не придет в голову квалифицировать подобные пары слов как лексические
синонимы, в отличие от строить-сооружать. Чтобы исключить строить и строиться
из числа лексических синонимов, достаточно ввести в определение условие, в силу
которого ролевые структуры синонимов должны совпадать. Строить и сооружать
имеют одну и ту же «ролевую» структуру, а строить и строиться — разные; у строить
и сооружать первая валентность — субъектная, а вторая — объектная, а у строиться,
наоборот, первая валентность объектная, а вторая — субъектная.
Кроме того, различие между парами типа строить — сооружать, с одной стороны, и
парами типа строить — строиться, с другой, могут быть описаны как различия в
актантной структуре предикатов. С этой точки зрения второе условие синонимичности
может быть сформулировано как условие совпадения актантных структур двух слов (или
других лексических единиц).
Условию совпадения толкований и тождества валентных структур отвечают не только
слова типа кидать — бросать, но и пары чисто синтаксических производных, ср.
поддерживать — поддержка, равный — равенство, быстрый — быстро и т. п. Кажется
более или менее очевидным, что считать такие производные синонимами
нецелесообразно. Синонимы — нерегулярная, чисто лексическая категория: в
естественном языке они даны в готовом виде и не могут быть образованы по каким-либо
продуктивным моделям. В противоположность этому дериваты — регулярная, в
известном смысле грамматическая категория. Поскольку пары типа равный — равенство
принципиально представимы как регулярные, их и надо описывать таким образом,
несмотря на то, что они отличаются от прочих типов производных тождеством
лексического значения — свойством, которое действительно сближает их с лексическими
синонимами. Требуемый эффект — исключение синтаксических производных из числа
лексических синонимов - достигается введением в определение последних условия, в силу
которого они должны принадлежать к одной и той же части речи.
Источники синонимии:
 Иноязычное слово и свое. Пример: Экспорт-вывоз.
 Диалектное и общелитературное. Пример: зеленя – озимь.
 От жаргона. Пример: жулик-мазурик.

175
В принципе, все синонимы можно разделить на две большие группы: собственно
синонимы и квазисинонимы. Основное их отличие состоит в том, что квазисинонимы
невзаимозаменяемы во всех контекстах. Таким образом, квазисинонимы делятся на:
1. Семантические синонимы - синонимы, различающиеся оттенками в значениях
(молодость - юность, красный - багровый - алый). Язык передает тончайшие нюансы
наблюдаемых фактов, подбирая каждый раз новые слова для адекватного выражения
соответствующих представлений. Так появляются синонимы, имеющие общий
смысловой стержень и позволяющие с предельной ясностью детализировать
описываемые явления действительности.
2. Стилистические синонимы - синонимы, которые имеют одинаковое значение, но
отличаются стилистической окраской. К ним относятся: 1) синонимы, принадлежащие к
различным функциональным стилям речи [ср.: новобрачные (офиц.) - молодые (разг.)];
2) синонимы, принадлежащие к одному и тому же функциональному стилю, но имеющие
различные эмоциональные и экспрессивные оттенки [ср.: (разг.) толковый (с
положительной окраской) - башковитый, головастый (с оттенком грубовато-
фамильярным); сказанул - ляпнул - брякнул - отколол - отмочил - выдал].
Внутристилевая синонимика, особенно развитая в разговорной речи, значительно богаче
и ярче, чем межстилевая. Экспрессивные особенности синонимов позволяют нам каждый
раз выбрать то слово, которое наиболее уместно в конкретной речевой ситуации,
стилистически оправдано в том или ином контексте.
3. Наконец бывают семантико-стилистические синонимы - синонимы, которые
отличаются и по смыслу, и своей стилистической окраской. Например: глаголы блуждать,
шататься, шляться, бродить и т.п. - все эти синонимы имеют общее значение «ходить без
определенной цели», но они отличаются семантическими оттенками: слово блуждать
имеет дополнительное значение «плутать, терять дорогу»; в слове шататься есть оттенок
«ходить без всякого дела»; глагол шляться подчеркивает неповиновение, непослушание.
Кроме того, приведенные синонимы отличаются и стилистической окраской: бродить -
стилистически нейтральное слово, блуждать имеет более книжную окраску, шататься и
шляться - просторечные, причем последнее грубое.

176
42. Антонимы и квазиантонимы.
Антонимы – слова, принадлежащие к одной части речи и имеющие
противоположные, но соотносительные друг с другом значения (молодой – старый). Не
все слова могут иметь антонимы. Для этого в самом значении слова должна быть
заложена возможность значения противоположного. Например, обозначать степень
признака (громкий – тихий). У слов, которые обозначают конкретные предметы (стол,
стул) нет антонимов.

огромный

маленький большой

Полные антонимы – слова на равном расстоянии от основной оси (ось значений).


Антонимы можно поделить на две большие группы:
1) отрицание толкования первого слова приводит ко второму (здоровый - больной,
живой - мертвый, женатый - холостой)
2) отрицание значения первого слова не равно значению второго (север – юг, верх –
низ, вчера - завтра)
Во второй группе можно выделить несколько подгрупп:
антонимы, выражающие качественную противоположность (хороший – плохой)
антонимы, выражающие логическую противоположность (собирать – разбирать)
антонимы, выражающие начальное и конечное состояние какого-то процесса
(испаряться-конденсироваться)
С точки зрения структуры различают:
a) однокоренные антонимы – различаются лишь аффиксальными морфемами
(входить – выходить)
b) разнокоренные антонимы – различаются всей структурой слова (начало -
конец).
Различные примеры антонимов:
• параметрические (высокий/низкий, тяжелый/легкий)
• ориентация (спереди/сзади)
• эмоционально-интеллектуальные (любить/ненавидеть)
• связанные с числом или количеством (густой/редкий, громадина/малютка)
• о времени (старый/новый)

177
Следует иметь в виду, что наряду с точными антонимами в речи широко используются
контекстуальные «приблизительные» антонимы («квазиантонимы»). Это прежде всего
семантически неоднородные противопоставления, в которых слова могут отличаться друг
от друга тем или иным элементом (компонентом) значения, входящим в смысловую
структуру только одного из них. Примеры:
o Различие степени: похудеть–поправиться и исхудать–располнеть – это
антонимы, но исхудать–поправиться и похудеть–располнеть – квазиантонимы.
Сильный мороз–легкий мороз – антонимы, лютый мороз–легкий мороз –
квазиантонимы.
o Эмоциональная окраска: тратить деньги–копить деньги – антонимы, мотать
<транжирить>—копить деньги – это квазиантонимы.
o Повторные действия – антидействия: возвратиться (ср. прийти) — уйти
o Валетивные – инвалетивные действия (сознательный деятель): Идти –
валитивный, падать – невалетивный, но если падать нарочно, то валетивный),
заболеть–выздороветь – валетивные антонимы, заболеть–вылечится –
квазиантонимы.

178
43. Лексические конверсивы и квазиконверсивы.
Определение: лексические единицы R и S суть конверсивы, если они удовлетворяют
следующим условиям: (1) в толкованиях R и S участвуют одни и те же более
элементарные предикаты P1, P2,..., Рn; (2) R и S имеют обращенные ролевые (или
актантные) структуры; (3) R и S относятся к одной и той же (глубинной) части речи.
Проще: лексические конверсивы – пары слов, которые представляют один и тот же смысл
в разных направлениях и разными расстановками акцентов.
Семантическое назначение конверсивов состоит в том, чтобы передавать различия в
логическом ударении (выделении, подчеркивании). Когда мы говорим Перворазрядник
выиграл у чемпиона, мы подчеркиваем в качестве нового тот факт, что перворазрядник
играет или играл очень хорошо (выиграл у самого чемпиона!). Когда мы говорим
Чемпион проиграл перворазряднику, мы, при прочих равных условиях, подчеркиваем в
качестве нового тот факт, что чемпион играет или играл не слишком хорошо (проиграл
какому-то перворазряднику!).
Отличие от синонимов: синонимы должны иметь тождественные ролевые (или
актантные) структуры.
Отличие от антонимов. И конверсивы и антонимы связаны, хотя и по-разному, с
выражением идеи обратности и в этом смысле похожи друг на друга. Однако отношение
валентных структур антонимов ближе к отношению валентных структур синонимов, а не
конверсивов: антонимами, как и синонимами, могут быть одновалентные и безвалентные
слова, а конверсивы, по крайней мере на глубинном уровне, всегда не менее чем
двухвалентны.
Поскольку конверсивами могут быть только слова, имеющие не менее двух глубинных
валентностей каждое, отношения конверсии оказываются характерными прежде всего
для глаголов. Другая часть речи, по самой своей природе обладающая необходимыми
свойствами для развития конверсных отношений,- это союзы, многие из которых имеют
по две активные валентности. Таковы, например, причинные, уступительные и
компаративные союзы, ср. Режиссер заболел, и поэтому премьера не состоялась —
Премьера не состоялась, потому что режиссер заболел. Если существительные и
бывают конверсивами, то это чаще всего отглагольные существительные: выигрыш
Ивана у Петра — проигрыш Петра Ивану. Конверсивами могут быть не только слова, но
и слова и фразеологические единицы или пары фразеологических единиц: Он был на
волосок от смерти — Смерть смотрела ему в лицо.
Источники лексических конверсивов:
1) Страдательный залог: Я ее ненавижу — Она мне ненавистна.
2) Производные отглагольные существительные со значением деятеля, объекта,
инструмента, средства, места, результата действия и т. п. Любые два таких
существительных, соединяясь с глаголом-связкой или другим полувспомогательным
глаголом, в принципе способны образовать конверсную пару, ср. Белл был
изобретателем телефона — Телефон, был изобретением Белла.

179
3) антонимичные качественные прилагательные и наречия со значением размера,
физического свойства, скорости, положения в пространстве и времени и некоторые
другие. Для того чтобы превратить пару таких прилагательных или наречий в
лексические конверсивы, достаточно взять их в сравнительной степени, прибавив к
каждому глагол-связку быть (в случае прилагательных) или, с соблюдением некоторых
условий, самостоятельный глагол (в случае наречий), ср. Стол выше стула — Стул
ниже стола.
4) антонимичные предлоги, обозначающие положение в пространстве или
времени. Они образуют конверсивы в соединении с каким-нибудь глаголом: Он пришел
до меня — Я пришел после него.
Типы конверсивов:
1) Универсальные типы, связанные со структурой языка
• Положение двух в пространстве и во времени. Это событие произошло раньше того.
Это событие произошло перед тем.
• Информационные типы – Он постиг смысл сказанного – До него дошел смысл
сказанного.
• В прямом и переносном значении (давать-брать, одалживать-занимать).
2) Конверсивные пары, характерные для одного языка. Ответственность страшит ее
– Она страшится ответственности (только для русского) Тучи заволокли небо – Небо
заволокло тучами.
Квазиконверсивы: в толкованиях Х-а и Y-a имеется большая общая часть
(совпадающая часть значений не меньше, чем сумма их различий), но они не совпадают
полностью. Пример: Она выросла из платья (платье стало ему мало по той причине, что
он стал больше) — Платье стало ей мало (причина не указана; в частности, платье могло
сесть после стирки, или она поправилась).
Некоторые типы квазиконверсивов:
I. Физическое воздействие с помощью орудия – действие этого орудия: Попадать
пулей – пуля попала
II. Контроль воздействия на часть субъекта – неконтролируемое действие этой
части: Он сжимает зубы – у него сжимаются зубы
III. Каузатив участника ситуации – Результатив: Вернул себе силы – силы
вернулись к нему
IV. Преобразование (изменение готового во что-то другое) – создание:
Переделать патрон в зажигалку – сделать зажигалку из патрона, перелить
колокола в пушки — отлить пушки из колоколов
V. Высокая – невысокая степень свойства: У него волосы встали дыбом – Он
ужасается.

180
44. Клишированные сочетания. Пословицы, поговорки, фразеологические сращения,
единства и сочетания.
Клише - выражение, механически воспроизводимое в типичных речевых контекстах;
шаблонная фраза. В подобного рода устойчивых сочетаниях заранее, до акта речи, задана
не только общая грамматическая модель, но и конкретный лексический состав всего
сочетания. Они существует в готовом, «собранном» виде в памяти носителей языка, и,
подобно словам извлекаются из памяти по мере необходимости. Устойчивые сочетания
характеризуются единичной сочетаемостью (слова обладают очень узкой, избирательной
сочетаемостью с др.словами.(закадычный друг, заклятый враг).
В число таких клишированных идиоматических выражений входят и пословицы,
поговорки, присловья.
Пословицы – это замкнутые, полностью клишированные и неизменяемые в речи
единицы, имеющие образную мотивировку и несущие какой-то
поучительный/дидактический смысл; корова черная, а молоко – белое; не вызнав броду,
не суйся в воду; меньше жмурься – больше увидишь. Своей силой пословица обязана
смысловому эффекту, возникающему в результате особого стяжения синтаксической и
лексической формы, призванного закрепить некое содержание; приемы, с помощью
которых достигается это стяжение:
• краткость предложения и частое сочетание неопределенно-личных форм и глагола
в настоящем времени или повелительном наклонении
• параллелизм
• аллитерация, ассонанс, рифма и иные звуковые механизмы, делающие
высказывание ритмически сжатым.
Поговорка – это не полностью замкнутая, не полностью клишированная,
изменяемая и дополняемая в речи единица, также построенная по образной
мотивировке, но дидактический смысл не несет: толочь воду в ступе; стрелять из пушки
по воробьям; секрет на весь свет.
Присловья имеют прямую мотивировку: умей детей родить – умей научить.
Как отличить пословицу от поговорки?
Пословицы Поговорки

Иносказательное предложение, Незаконченное суждение, иносказательно-


формулирующее законченную мысль: «Воду словесный оборот: «воду в ступе толочь».
в ступе толочь, вода и будет».

Замкнутое. Незамкнутое.

Более обобщенные, закономерные, Частные события, исключительные случаи.


повторяющиеся явления.

Общее суждение, назидательное. Обрывочное суждение, экспрессивное,


условные названия вещей.

181
Фразеологические сращения, единства, сочетания. Слова в языке сочетаются
друг и другом и образуют словосочетания. Есть сочетания слов, которыми интересуется
лексикология, это не свободные сочетания слов (ими занимается синтаксис), а
лексикализованные, т.е. как бы стремящиеся стать одним словом, одной лексемой, хотя и
не потерявшие формы словосочетания. Например, железная дорога – это не дорога,
сделанная из железа, а единое понятие вида транспорта. Поэтому нельзя сказать ни
металлическая дорога, ни железный путь, ни дорога из железа. Железная дорога –
несвободное, лексикализованное сочетание.
В предложении такие сочетания являются одним членом, например: «Они сумели
поговорить с глазу на глаз», «Он работает спустя рукава». Такие лексикализованные
сочетания могут быть субстантивными (существительными): железная дорога,
заработная плата, белый билет, вербальными (глагольными): валять дурака, бить
баклуши, попасть впросак, адвербиальными (наречными): спустя рукава, сломя голову,
на широкую ногу.
Однако не все несвободные сочетания обладают одинаковой степенью
лексикализации и неразложимости. Есть три основных типа (по В.Виноградову):
Фразеологические сращения – максимально застывшие лексикализованные
сочетания, где понимание целого не зависит от непонятных слов (попасть впросак, у
черта на куличиках, точить лясы), от непонятных грамматических форм (ничтоже
сумняшеся, притча во языцех) или же где слова и формы понятны, но смысл отдельных
слов не разъясняет целого (заморить червячка, сидеть на бобах, как пить дать), наконец, в
тех случаях, когда данное сочетание требует особой интонации, передающей особую
экспрессию (Вот тебе раз! Чего доброго! Вот так клюква! Поминай, как звали!)
Фразеологические единства, где имеются слабые признаки смысловой
самостоятельности отдельных слов или наличие зависимости понимания целого от
понимания составных частей (чем черт не шутит, дешево и сердито, ни дна ни покрышки,
переливать из пустого в порожнее, делать из мухи слона, держать камень за пазухой,
выносить сор из избы). В этом случае возможны и частичные замены отдельных слов
(придумать из мухи слона, иметь камень за пазухой).
Фразеологические сочетания – наиболее «свободные» из несвободных сочетаний,
где понимание значения отдельных слов обязательно для понимания целого и, как
правило, возможны замены, но в известных лексических пределах, причем может
меняться и значение целого: потупить взор (взгляд, глаза), нашло раздумье (сомненье,
вдохновенье), ужас берет (страх, тоска, досада).

182
45. Традиционная морфологическая типология: изолирующие, агглютинативные,
флективные, инкорпорирующие языки. Аналитические и синтетические языки.
Типология как отрасль лингвистического знания рождается раньше, чем СИЯ,
последнее появляется в результате знакомства Запада с санскритом. Типология же
родилась гораздо раньше. В самом начале лингвистов привлекала форма выражения,
удивительно, что они прошли мимо фонетики и фонологии, никаких попыток вычленить
их в отдельную дисциплину не было. А вот морфология – устройство слова прежде всего –
с самого начала начала привлекать внимание.
Итак, нужно различать тип языка и тип в языке. Тип языка - наиболее общее понятие,
которое дает наиболее краткую, но адекватную характеристику строя языка, т.е.по сути
дела, тип языка – это строй языка. Таких типов очень немного, менее десятка
(агглютинативный, изолирующий, флективный типы яз.). Тип в языке – это качество
языковой структуры, отмечаемое в данном языке. Абсолютно чистых языков по типу не
бывает (в любом языке есть признаки разных языковых типов, поэтому выявляют
доминирующий). Надо также отличать тип формы и тип отношений. Тип формы – то, что
с самого начала привлекало внимание типологов – сами языковые элементы. Тип
отношений – отношения двойного вида: либо отношения между самими формальными
элементами, либо отношения, связывающие элементы формы с элементами содержания.
Если говорить о типе в языке, то можно выделить массу параметров, относящихся к
разным уровням языковой структуры. Например, список Гринберга: наличие-отсутствие
определенных групп фонем или функциональное поведение фонем (сингармонизм,
например, в одних языках есть (уподобление гласных), а в других нет); структура слога
(какие типы слогов возможны, какие нет); наличие-отсутствие тона; наличие и качество
ударения; соотношение между слогом и морфемой, слогом и словом, морфемой и словом;
степень противопоставленности корневых и служебных морфем; наличие-отстутствие
внутренней флексии; распределение слов по семантическим группировкам (по виду, роду
сущ-х, одушевленности и др); наличие-отсутствие в языке классификаторов (артикли);
наличие-отсутствие согласования, типы согласования; типы конструкций предложения.
Любой язык политипологичен (Гумбольдт: говорил о внутренних противоречиях в
языке, за счет чего язык, собственно, и развивается). Совокупность типологических
характеристик языка, в частности, частных типов, есть общая типологическая
характеристика языка. К определению общего типа можно подходить двояко: либо
суммарно представить все типологическое разнообразие конкретного языка (это будет
довольно громоздкая характеристика, при ее создании возникнут затруднения
теоретического характера). А можно исходить из анализа наиболее типичных для данного
языка свойств. Тут уже подходы различны. Например, представители Копенгагенской
школы (Ельмслев) считал, что любая классификация должна предшествовать собственно
исследованию, прежде чем что-то исследовать, нужно знать, что вы хотите получить, т.е.
им признавался дедуктивный подход. Но он может быть и индуктивный: двигаться от
конкретного языка и затем и потом в сумме представлять все возможные типологические
характеристики.

183
Существование языковых типов - вещь объективная, потому что какое-то типическое
явление необходимо повторяется в разных единицах, разных уровнях языка и в разных
языках. Эта повторяемость – вещь необходимая. Типология как наука, которая
занимается изучением отдельных типов в языке, может определять наиболее
существенные и наиболее специфические свойства естественного языка. Это одно
широкое понимание типологии. Другое понимании типологии просто как строй языка,
тогда говорят о типологии таких-то языковых групп или отдельных уровней (напр,
типология фонологическая, залога и т.д.). Типология может пониматься и как принцип
организации языкового материала, который помогает составить типологическое
описание данного языка. Особенностью истории типологии является то, что
типологические исследования начались не с членения языкового материала, а с другого
конца: с попыток установить некие общие типологические классификации.
Одним из первых тут был старший Шлегель (Фридрих), который в начале 19в задался
целью выявить основные различия строя языков мира, и в итоге предложил следующую
классификацию. Языки делятся на языки с аффиксами (кит.яз, тюркские языки и др) и
языки с флексиями (англ, франц, грузинский, семитские языки). Это весьма
приблизительное разделение языков на две группы практически послужило началом
научной типологии. Нефлектив¬ные языки оценивались им по степени их
«эволюционной близости» к флективным и рассматривались как тот или иной этап на
пути к флективному строю. Послед¬ний тип Ф. Шлегель объявил наиболее совершенным
(идея оценки эстетического со¬вершенства языка занимала в его концеп¬ции
центральное место, что соответствовало и общепринятым филологическим воззрениям
эпохи).
Продолжением стали исследования младшего Шлегеля (Августа), который выделил
кит. яз. (языки Индокитая) как языки без грамматической структуры. Все
морфологические и синтаксические отношения в таких языках передаются порядком
слов. Это было началом последующему противопоставлению синтетизма и аналитизма в
языках.
Дальше можно назвать фон Гумбольдта, которыйй в общем сохранил типы Августа
Шлегеля, добавив к трем уже существовавшим, типам четвертый – инкорпорирующие
языки9. Гумбольдт также признавал относительность различий в языке. Ему
принадлежит первая мысль о том, что чистый тип – это некий идеал, к которому язык
стремится, но никогда не может его достичь. Но так же как и предыдущие лингвисты,
Гумбольдт увязывал тип языка и определенный этап развития данного языка. В
частности, его любимой идеей было, что все языки движутся от аморфного состояния к
флективному, и это флективное состояние считалось вершиной языкового развития.
Несколько иной подход предложил Бопп. Он искал тип языка в свойствах корней.
Изолирующие языки у него – моносиллабические (с одними корнями, без грамматики).
Агглютинирующие языки и часть флектирующих, в частности, индоевропейские, он
определил как языки, корни которых способны к соединению. Отдельно выделил
семитские языки как языки с двуслоговым корнем, в котором обязательно наличествуют

9
Инкорпорации – спайки морфем
184
3 исходных согласных. Эти исследования продолжил Шлейхер (разработавший теорию
родословного древа).
Но он старался максимально привлечь математику в свои языковые исследования. Он
старался определить тип языка по нескольким критериям сразу: по свойствам корней, по
способам выражения грамматического значения и по тому, насколько соотносятся
синтетические и аналитические характеристики внутри языка. В целом, гумбольдтовская
4-членная классификация Шлейхером была сохранена.
Новый шаг был сделан в сер 19в Штейнталем. Штейнталь расширил рамки
типологических исследований, привлек синтаксис, не в полной мере, но все-таки. Он
впервые предложил анализировать связи между словами, а не только между частями
слов. Шлейхер указал, что в любом языке могут быть существенные различия в
структурном устройстве имени с одной стороны и глагола с другой. Тем самым он
положил начало характерологии. Надо упомянуть и классификацию МистЕли (80е гг
19в). Он установил 2 критерия классификации: по месту слова в предложении и по
внутренней структуре слова. Т.о., он закрепил значение синтаксиса для типологии, а его
изыскания были дополнены Фортунатовым, который разграничил типы
словообразования в индоевропейских и семитских языках.
Если подытоживать эволюцию типологических исследований, можно сказать, что их
целью было определение каких-то частных черт языковой структуры и разработка такой
классификации языков, которая не зависит от родственных связей языков. До Гумбольдта
лингвисты наивно предполагали, что такая классификация может иметь абсолютно
четкие границы и можно помещать языки в ту или иную клетку соответствующей
классификации. Гумбольдт показал, что это невозможно, поскольку существует такое
понятие как тип в языке (в любом языке имеется проявление нескольких основных
типов).
Эдвард Сепир предложил свой вариант типологии с точки зрения 3 вещей:
1)отражения в них разного типа понятий
2)технического выражения отношений
3)степени синтезирования в грамматике соответствующих противопоставлений.
До него типология была исключительно морфологической, языки делились на
флективные, агглютинативные, корневые и изолирующие. Сепир посчитал, что более
оправданной была бы классификация на основании формальных процессов, которые
получают развитие в конкретных языках. И, соответственно, можно было бы
классифицировать языковые единицы в зависимости от того, какие типы понятий в них
выражаются (в этом смысле отличны корни и аффиксы), как технически выражаются
соответствующие отношения, как они синтезированы или не синтезированы в
грамматике. Его книга «Язык» почти вся посвящена анализу одного английского
предложения: “The farmer kills the duck” (Фермер убивает утенка). Тщательнейшим
образом, анализируя структуру этого предложения, Сепир показывает, как можно было
бы устанавливать отношения формы и классифицировать языки по наличию или
отсутствию в них определенных классов морфем.

185
Проанализировав несколько десятков языков, Сепир получил классификацию из 21
класса. Она была не вполне лишена противоречий, но позволила Гринбергу разработать в
50е гг прошлого века свою квантитативную типологию (см. след. вопрос).
Итак, 4 типа языков:
1) Аморфный (изолирующий) тип: неизменяемые слова, слаборазвитое
словообразование, грамматически значимый порядок слов, слабое противопоставление
значимых и служебных корней (др-кит, вьетнамский, йоробу).
2-3) Агглютинативные и фузионные:

Русский язык (фузия). Казахский язык (агглютинация).


1. Корень может изменяться в фонемном 1. Корень не меняется в своем составе.
составе: в данном примере изменение
небольшое – то л твердое: пила, пилы,
пилам, то мягкое: пиле; в других случаях
такие изменения состава корня или
основы могут быть значительнее: сон –
сна, день – дня; друг – друзья и т. п.

2. Аффиксы не однозначны, а могут 2. Аффиксы однозначны, т. е. каждый из


одновременно выражать несколько них выражает только одно
грамматических значений ([-ам] грамматическое значение: [-га] –
одновременно обозначает и дательный дательный падеж, [-лар] – множественное
падеж, и множественное число). число; поэтому, чтобы выразить и
дательный падеж, и множественное число,
надо поставить оба аффикса в таком
порядке: [-лар-га].

3. Аффиксы нестандартны, т. е. для 3. Аффиксы стандартны, т. е. для


выражения данного грамматического данного грамматического значения всегда
значения не для всех слов во всех случаях (для всех слов) употребляется один и тот
годится тот же аффикс; так, в данном же аффикс; в данном примере для
примере дательный падеж в единственном выражения дательного падежа аффикс [-
числе выражен аффиксом [-э], а во га] является показателем как в
множественном – аффиксом [-ам]; для единственном., так и во множественном
других слов и в единственном числе может числе; аффикс [-лар] для всех падежей
употребляться иной аффикс: стол-у, пут-и, всех слов является показателем
благодаря чему возможны аффиксы- множественного числа.
синонимы.

186
4. Аффиксы присоединяются к основе, 4. Аффиксы присоединяются к тому,
которая без данных аффиксов обычно не что, помимо данного аффикса, составляет
употребляется (например, [пил'-], отдельное самостоятельное слово.
«вынутая» из формы пилé).

5. Соединение аффиксов с корнями и 5. Соединение аффиксов с корнями и


основами имеет характер тесного основами имеет характер механического
сплетения или сплава, когда конечные приклеивания, когда границы морфем
фонемы корня вступают во четко отграничены друг от друга, остаются
взаимодействие с начальными фонемами в любых сочетаниях значимыми и
суффикса (дет-ск-ий [д'эцкэụ], богат- самостоятельно показывающими свое
ств-о [бΛгáцтвΛ] и т. п.); аффиксы значение.
соединяются не с любым видом корня, а
присоединение аффиксов сопровождается
особым изменением корня, так что один
вид корня соединяется с одними
аффиксами, а другой – с другими (про-
езд-и-ть, но про-езж-а-ть).

4) Инкорпорирующие: кроме самостоятельных слов есть сложные комплексы,


когда в состав глагольной формы включается объект, обстоятельство действия,
различные дополнения, редко – субъект. По характеру объединения морфем в слове они
сближены с агглютинирующими языками, а по наличию внутренней флексии – с
флектирующими.
Аналитические и синтетические языки. Общая степень сложности
морфологической структуры слова может быть выражена количеством морфов,
приходящимся в среднем на одну словоформу. Это так называемый индекс
синтетичности, вычисляемый по формуле , W/M где M — количество морфов в отрезке
текста на данном языке, a W — количество речевых слов (словоупотреблений) в этом же
отрезке. (Примеры индексов: для вьетнамского 1,06 (т.е. на 100 слов 106 морфов), для
английского он получил цифру 1,68, для санскрита—2,59, для одного из эскимосских
языков — 3,72). Языки с величиной индекса ниже 2 называют аналитическими, с
величиной индекса от 2 до 3 — синтетическими и с величиной индекса выше 3 —
полисинтетическими.
С качественной стороны аналитические языки характеризуются тенденцией к
раздельному выражению лексических и грамматических значений: лексические
значения выражаются знаменательными словами, чаще всего не содержащими в себе
никаких грамматических морфем, а грамматические значения — главным образом
служебными словами и порядком слов. В ряде аналитических языков сильно развиты
тоновые противопоставления. Аффиксы используются в малой степени, а в некоторых
аналитических языках, так называемых изолирующих (вьетнамском, кхмерском,
древнекитайском), их почти вовсе нет. Встречающиеся в этих языках неодноморфемные
слова, как правило, являются сложными (обычно двухкорневыми). Поскольку

187
знаменательное слово почти никогда не несет здесь в самом себе никаких показателей
синтаксической связи с другими словами в предложении, оно оказывается как бы
изолированным (откуда название «изолирующие»).
Синтетические языки с качественной стороны характеризуются тенденцией к
синтезированию, объединению в рамках одной словоформы лексической (иногда ряда
лексических) и одной или нескольких грамматических морфем. Эти языки,
следовательно, довольно широко пользуются аффиксами. В еще большей мере
нанизывание в одном слове ряда аффиксов типично для полисинтетических языков.
Общее обозначение для обеих групп — аффиксальные языки. Для всех этих языков
характерно высокое развитие формообразования, наличие богато разветвленных,
сложных формообразовательных парадигм, построенных как ряды синтетических
(иногда отчасти и аналитических) форм.

188
46. Квантитативная типология Дж. Гринберга.
В 50е гг. 20в Гринберг начал работу над созданием квантитативной шкалы. Что он
принял во внимание: 5 основных параметров, на базе которых строились его индексы (их
10). Итак, параметры:
1) учет сложности слова (сколько в слове морфем): тут могут быть крайние случаи (как
во вьетнамском: одно слово – одна морфема) или противоположный случай (яз
эскимосов, в котором из полисинтетических языков наиболее длинные слова-
предложения).
2) установление степени прозрачности слова: насколько легко выявляются
внутрисловные границы (в изолирующих языках нет никаких внутрисловных границ; в
инкорпорирующих и агглютинативных языках выделить эти границы довольно легко, а в
фузионных весьма сложно).
3) учет типов морфем (в основном учитывались 3 класса морфем: корни,
словоизменительные морфемы и словообразовательные (деривационные).
4) критерий порядка единиц по отношению к корню: аффиксы либо предшествуют
корню (префиксы), либо следуют за ним (суффиксы). Но есть и такие аффиксы, которые,
сохраняя свою целостность, внедряются внутрь корня, разрывая его (инфиксы), и есть
аффиксы, которые разрывают корень и разрываются при этом сами (в семито-хамитских
яз) – трансфиксы. Инфиксы и трансфиксы – случай довольно редкий, поэтому Гринберг
не стал их учитывать. Но есть языки, в которых они весьма распространены.
5) учет типов синтаксических связей, которые характеризуют морфему. 3 типа
синтаксических связей: согласование, управление и примыкание.
По этим 5 критериями можно строить соответствующие квантитативные показатели
(индексы). Что при этом берется за основу? Текст на данном языке или тексты. Чтобы
было проще считать, было предложено пользоваться 100-словными отрезками текста. В
рамках первого критерия определялся индекс синтеза. Формула: M (число морфем в
данном тексте) делилось на W (число слов). Получим среднюю насыщенность того или
иного слова морфемами. Варьирование будет идти от 1 и выше. Если показатель будет
меньше 2, то можно говорить о существовании аналитизма в данном языке. От 2 до 3 –
язык синтетический. Больше 3 – полисинтетический (где нередки слова-предложения).
Второй индекс (агглютинации) связан с критерием прозрачности слова. Формула:
А деленное на М минус 1. А – кол-во агглютинативных конструкций, а М (общее кол-во
морфем) минус 1, потому что первая и последняя морфемы не граничат друг с другом.
Результат будет в долях единицы. Для языка типа санскрит, где почти нет
агглютинативных морфем, показатель будет крайне низкий 0,03-0,02. А в языках типа
турецкий будет больше, чем 0,9 (стандартный агглютинативный язык с прозрачностью
границ).
Таким же образом можно подсчитать сааме разнообразные индексы, например:
- показатель словосложение r/w, где w - количество словоформ, а r - количество
корней. Характеризует количество сложных слов или основ. Заведомо превышает
единицу, высокая степень - немецкий.

189
- индекс деривации d/w, где d - количество деривационных морфем, показывает
количество деривационных морфем в тексте. Высокая деривация не связана с типом
языка.
-индекс преобладающего словоизменения. i/w количество флексий на количество
слов.
-индекс префиксации и индекс суффиксации p/w, s/w - префиксы и суффиксы.
Это и есть квантитативная типология (теория, морфология) Гринберга. Преимущество
- позволяет пользоваться методами математики, довольно точна, индексы хорошо
характеризует морфную структуру языка.

48. Типология порядка значимых элементов.


Проблема синтаксической типологии, или типологии порядка. Ввел ее тот же
Гринберг, называл ее типологией порядка составляющих. С этой точки зрения
безразлично: Юноша поцеловал принцессу или Высокий голубоглазый юноша поцеловал
прекрасную принцессу. Структуры совершенно идентичны. Что учитывается: место
расположения глагольного сказуемого (V), прямого дополнения (O), субъекта действия -
подлежащего (S). Если начнем их перебирать, то получим 6 типов комбинаций: SOV, SVO,
VSO, VOS, OVS, OSV. Последний 6й тип достаточно подозрителен, так как пока не
найдены языки, которые бы его иллюстрировали, впрочем последние три типа весьма
нераспространенны. Первые 2 типа покрывают процентов 80 всех существующих в мире
языковых структур.
SOV: языки типа хинди, японского, почти все тюркские.
SVO: русский, англ.яз., франц.яз.
VSO: не очень частый, кельтские языки (напр, валлийский).
VOS: еще более редкий, малагасийский (Мадагаскар).
OVS: совсем уж редкий, один из амазонских языков – хихкарьяна.
Но существует масса проблем при определении порядка составляющих. Применимы
ли параметры к конкретной языковой структуре? Ибо есть языки, в которых практически
невозможно выделить субъект-объект. Есть ли базисный порядок? В русском языке
порядок в общем-то свободный: Катя разбила чашку – Разбила Катя чашку и т.д. Но
нейтральный, немаркированный тип, это, безусловно, тип SVO – Катя разбила чашку. А
есть языки, где этот базисный тип не выделен, например, в австралийских языках.
Английский язый - типичный SVO, но в специальных вопросах, начинающихся с wh, в
качестве стандартного присутствует порядок составляющих OSV: Whom did Peter see?
Такое сосуществование не представляет собой ничего особенного, это вариант строго
ограниченной структуры. Бывают и более сложные случаи. Во французском языке
разный порядок оказывается, когда дополнение представлено местоимением или не
местоимением: Юноша увидел девушку, но: Юноша её увидел. Еще сложнее дело в
немецком, где в повествовательном предложении порядок SVO: Мужчина увидел юношу.
Теперь достаточно это предложение вставить внутрь рамки «я знаю, что», тогда то
исходное предложение окажется в положении изъяснительного придаточного, и порядок
меняется на SOV (Я знаю, что мужчина юношу видел). Тут споры у лингвистов:

190
отталкиваться ли от исходной структуры повествовательного предложения или же
принимать во внимание положение дел в придаточном. Обычно придаточные
предложения более архаичны по своему устройству, с этим мало кто спорит. Но
доминирующим порядком для немецкого, как и для других германских языков, нужно
признать порядок SVO.
Помимо порядка составляющих в предложении учитываются и другие вещи. Прежде
всего, порядок составляющих в определительных конструкциях: либо определение
следует за определяемым словом (как во франц. ковер зеленый), либо когда определение
предшествует определяемому слову (как в русском: зеленый ковер). С исключениями
любопытное противоречие: в языках типа определение плюс определяемое (англ.яз)
исключения крайне редки (военно-полевой суд - court martial). А франц. гораздо более
терпим к нарушению порядка (маленький принц). Итак, языки с постпозицией
определения оказываются более терпимыми к изменению порядка, чем языки с
препозицией.
Можно вычленить отдельно порядок определительных предложений. Девушка,
которую я встретил вчера, по-прежнему стоит на перекрестке: определительное
предложение следует за определяемым. Турок скажет иначе: которую я видел вчера
девушку стоит на перекрестке: определяющее предшествует определяемому. А в хинди
допустимы обе конструкции.
Определение может быть и генитивным, т.е. представлено Р.п. И тут такая же
проблема: либо у нас цепочка GN – отца дом (в препозиции генитивного определения),
либо в постпозиции NG-дом отца. Достаточно любопытно положение в англ.яз.: там есть
старый саксонский генитив на –s Peter’s house или стандартная конструкция с of: house of
Peter. Попытки понять, какое из генитивных определений более распространено и за
каким будущее, пока не имели успеха, так как показатели разные, по разным регионам
британских о-в. Но похоже на то, что конструкции с of все же вытесняют старую
саксонскую конструкцию.
Еще один критерий – наличие приимённых управляющих слов в языке, которые могут
занимать либо препозицию (предлоги), либо постпозицию (послелоги).
Таким образом, можно учесть разные показатели, что и сделал Гринберг, он, в
частности, учел следующие 4 параметра: порядок составляющих внутри предложения,
предлоги и послелоги, генитивное определение, которое предшествует либо следует за
определяемым именем, все другие типы определений, которые тоже либо предшествуют,
либо следуют за. На основе этих 4 критериев Гринберг предложил классификацию,
которая состоит из 24 основных типов языков.
1) VSO+предлоги, генитивные определения в постпозиции (NG) и другие определения
тоже в постпозиции (NA) - кельтские языки (почти все), значительная часть семито-
хамитских: иврит, арамейский, арабский, древнеегипетский, берберский, бОльшая часть
австронезийских языков, часть языков американских индейцев.
2) SVO+предлоги и тоже постпозиции любых определений, генитивных и
негенитивных (NG, NA): романские языки, современный греческий, целая группа языков
Западной Африки: йоруба, бОльшая часть языков банту, вьетнамский, кхмерский, почти

191
все тайские языки, малайский и др. Показательно, что в этот класс не входит, скажем,
русский язык и другие славянские, т.к.несмотря на то что в этих языках генитивное
определение обычно следует за именем, другие типы определений обычно предшествуют
имени (большой дом). Это будет уже особый подвид языков с порядком SVO: с
предлогами, постпозицией генитивных определений и препозицией определений. Сюда
войдет целый ряд германских яз, в том числе немецкий, голландский, исландский; и
славянские яз, включая русский.
3) SOV+послелоги, препозиция генитивного определения (GN) и препозиция любых
других определений (AN). Все индоевропейские языки Индии, кроме кашмири;
армянский; все финноугорские, кроме финской группы; корейский, Айну, японский,
абхазский и многие кавказские языки, дравидийские, невАри и другие китайско-
тибетские языки, языки индейцев Юж.Америки.
24) (по Гринбергу): SOV+послелоги, с препозицией генитивного определения (GN) и
постпозицией других определений (NA). Баскский язык, классический тибетский,
бирманский, язык Новой Гвинеи, большая часть австралийских языков, язык северо-
американских индейцев.
На основании данных о типологии порядка Гринберг выстроил целый ряд
универсалий, в основном это универсалии импликационные, то есть построенные по
принципу «если A, то B» и они потом неоднократно дополнялись другими лингвистами.
Примеры универсалий:
1) в повествовательных предложениях с именным субъектом и объектом почти всегда
преобладает такой порядок слов, при котором субъект предшествует объекту.
3) языки с доминирующим порядком SVO характеризуются наличием предлогов.
4) с вероятностью гораздо больше, чем случайная, языки с порядком SOV имеют
послелоги, но не утверждается обратное.
5) если язык имеет доминирующий порядок SOV и генитив в этом языке следует за
управляющим, то прилагательное тоже обычно следует за существительным.
27) если язык исключительно суффиксальный, то это язык послелогов, а если
префиксальный – то предлогов (обращает наше внимание на односторонность
импликации).
41) если в языке глагол следует за именным субъектом и именным объектом, и такой
порядок слов является доминирующим (SOV), то язык почти всегда имеет подвижную
систему.
То, о чем мы говорили, это была формальная типология, формальная, потому что
любое описание базируется на принципе формы. Функция содержания тоже учитывается,
но во вторую очередь.

192
49. Основные проблемы лексической типологии.10
1. Типология и лексика. В настоящее время типологическое изучение систем языковых
значений понимается в первую очередь как грамматическая типология, т. е. описание
принципов распределения и совмещения в языках мира грамматических значений. О
лексических системах в связи с типологической проблематикой говорить пока, в общем,
не принято, и такая ситуация обусловлена целым комплексом причин.
Во-первых, как отдельные грамматические противопоставления, так и их системы в
языках непосредственно наблюдаемы, потому что обслужены специальными
грамматическими показателями именных и глагольных категорий (таких как число,
падеж, детерминация, аспект, наклонение, эвиденциальность, залог и т. п.). Лексические
же противопоставления (т. е. противопоставления отдельных семантических
компонентов лексического значения) не имеют специальных формальных показателей,
так что обнаружить их в языке, тем более в неизвестном исследователю языке,
значительно труднее.
Вторая причина связана с первой. Поверхностные показатели в грамматике дают
наглядную идею системы, причем системы, сопоставимой с такими же в других языках,
тогда как яркое разнообразие лексических единиц заставляет лексикографов — причем
даже тех, кто безусловно признает системность лексики, — говорить об индивидуальной
«истории» слов или «портретах» отдельных лексических единиц. Что касается
лингвистов, априори не склонных видеть в лексике сколько-нибудь системную или
регулярную область, то они и вовсе часто настаивают на принципиальной
несопоставимости индивидуальных семантических свойств разных лексем; как
утверждалось в книге [Di Sciullo, Williams 1987], посвященной проблемам описания
структуры слова в рамках генеративной модели, словарь — это «вещь чрезвычайно
скучная; 〈…〉 он как тюрьма: в нем только нарушители». Впрочем, для некоторых (очень
ограниченных) групп слов традиционно делается исключение — признанными областями
системных исследований в лексике являются имена родства и местоимения (иногда
также некоторые другие группы «конкретной» лексики: глаголы движения, например).
Но эти исключения только подтверждают общее правило: дело в том, что данные группы
слов представляют собой редкие примеры однотипных регулярных (а часто и формально
выраженных) противопоставлений в лексической зоне, на что и было обращено
внимание Ельмслевым. Неудивительно, что именно эти классы лексики служат
постоянным источником примеров для разделов о «системности лексики» в учебниках
семантики при обсуждении «семантических полей» и метода компонентного анализа.
Вопрос же о системности лексики за пределами этих групп, похоже, до сих пор остается
открытым.
Между тем в последнее время внимание специалистов по конкретным языкам всё
больше привлекает лексика именно как сложно организованная система — в первую
очередь, конечно, в ее взаимодействии с грамматикой, но не только.
10
Для освещения этого вопроса госпожа Людмила Викторовна Хохлова рекомендовала предисловие к Aqua-motion,
его и прилагаю почти целиком, потому что сейчас полчетвертого утра, за окном рассвет, сигареты закончились часа
три назад, чай остыл, нога болит, а завтра вставать рано, чтобы всю эту хуйню весь этот ценный материал напечатать.
193
Прежде всего к этой группе следует отнести многочисленные работы по теории
грамматикализации, одним из ключевых интересов которой, как известно, является
поиск возможных диахронических лексических источников грамматических показателей.
Такая постановка задачи некоторым образом вовлекает лексику в круг явлений,
системная природа которых считается доказанной, но, несмотря на большое количество
интересных фактов, касающихся организации отдельных фрагментов лексических систем
в разных языках и их диахронической эволюции, в работах по теории
грамматикализации опять-таки представлен взгляд на лексику через призму грамматики.
В них отобрана только «интересная» для грамматики лексика (части тела, базовые
глаголы движения, бытия и обладания и т. п.); что касается лексических единиц как
таковых — и тем более системных, типологически релевантных отношений между ними
— то они, как правило, предметом специального рассмотрения не становятся. Не
случайно поэтому в рамках теории грамматикализации достаточно много написано о
самых «абстрактных» глаголах движения типа ‛идти’, ‛приходить’ и ‛уходить’, в массовом
порядке эволюционирующих в разнообразные грамматические показатели; значительно
меньше — о глаголах типа ‛подниматься’ или ‛возвращаться’, грамматикализация которых
засвидетельствована реже; однако более специфические по своей семантике глаголы
перемещения (и, между прочим, в их числе глаголы со значением ‛плыть’!) не будут
представлять интерес для этого направления — просто потому, что такие глаголы никогда
не превращаются в грамматические показатели.
Грамматическая составляющая преобладает и в тех типологических работах, которые
изучают лексические особенности слов, отраженные в их грамматическом поведении. К
их числу относится, например, интересное исследование об аспектуальных свойствах
глаголов со значением ‛умирать’ в разных языках мира. Речь в нем идет не о способе
членения соответствующего семантического поля смерти, т. е., так сказать, не о видах
смерти, которые различает лексически тот или иной язык (ср. в русск. умер, погиб,
утонул, разбился и др.), а о степени стативности / динамичности, которую проявляют в
своем поведении разные представители этой группы глаголов. Нередко исследователей
привлекают синтаксические свойства компактных групп лексики в типологическом
аспекте о глаголах со значением ‛да[ва]ть’. Конечно, синтаксические свойства лексем в
значительной степени обусловлены их семантикой, и для их описания требуется
подробный семантический анализ. Проблема в том, что подход к семантике через
синтаксис применим далеко не ко всем группам лексики; самым «удобным» классом для
этой задачи являются глаголы с почти всегда эксплицитно выраженной валентной
структурой. К описанию предметной или адъективной лексики непосредственно
применить такую стратегию уже труднее. Но и глагольная семантика не полностью
отражается в синтаксисе — поэтому не вся она и вскрывается через анализ
синтаксического поведения лексемы. Например, русские глаголы, описывающие
различные способы движения (летать, плавать, ползать и т. п.), имеют практически
тождественные синтаксические свойства, но семантически различаются очень сильно, а
значит, различаются и с точки зрения лексической типологии. Наконец, сопоставлению
могут подвергаться такие лексические особенности, которые связаны с аффиксальным

194
выражением (т. е. относятся скорее к словообразовательной, чем к лексической
типологии).
К типологическим исследованиям, выполненным в рамках теории
грамматикализации, непосредственно примыкают немногочисленные попытки более
специально описать типологию метафорических переносов для отдельных групп лексики.
Ведь закрепленные в языке метафоры отражают не (или не только) синхронные процессы
и синхронные ассоциативные связи говорящих — они фиксируют предыдущее состояние
языка. В частности, метафоры могут быть, вообще говоря, образованы и от тех значений
слов, которые в современном языке уже утрачены. Примером может служить и русский
глагол плавать: соответствующий эффект, связанный со смещением значения этого
глагола от пассивного к активному, описан в настоящем сборнике. В этом смысле работы,
изучающие типологию метафор — без апелляции к системе прямых значений, — с
некоторой точки зрения можно относить к диахроническим. Конечно, таких работ пока
слишком мало, чтобы оценивать их вклад в типологию, однако с теоретической точки
зрения решаемая в них задача достаточно близка лексико-типологической: она дает
возможность «реконструкции» семантики слова через его метафорику.
Помимо этого, конечно, имеется большая и длительная традиция сравнительной, или
контрастивной, лексикологии — в России она представлена, например, известными
работами В. Г. Гака. Работы этого направления рассматривают лексику языка как часть
его системы в целом. Говорят, например, что лексика одного языка (в исследовании В. Г.
Гака — главным образом французского) является более абстрактной, или, что то же
самое, менее «классифицирующей», чем лексика другого (например, русского). Часто
даются количественные или иные оценки целых пластов лексики: например, в одном
языке оказывается больше элементарных цветообозначений, чем в другом, или все
мореходные термины языка Х оказываются заимствованиями из языка Y. Особым
направлением в сравнительной лексикологии с отчетливо «грамматическим» уклоном
является исследование того, как лексика разных языков распределяется по частям речи
(или «грамматическим классам»). Внешне сравнительная лексикология действительно
ориентирована на типологию (прежде всего квантитативную) — но всё-таки не на задачу
глубокого сопоставительного семантического анализа отдельных групп лексики.
Говоря о контрастивной лексикологии, мы сознательно исключаем из рассмотрения
очень большой массив работ, в которых производится сопоставление одной или
нескольких лексических групп в двух — как родственных, так и неродственных — языках
или в которых анализ группы лексем одного языка содержит спорадические апелляции к
данным какого-то другого языка. Сказанное не означает, что работы такого типа не
интересны для лексико-семантической типологии как она понимается в данной книге:
напротив, в них может содержаться много ценных именно с типологической точки
зрения наблюдений, однако по постановке задачи эти работы далеки от типологии в
собственном смысле. Заметим, что не случайно для лексической типологии зачастую
особенно ценными оказываются именно данные близкородственных языков, дающие
возможность учесть варьирование тонких и многообразных семантических параметров и
применительно к задачам лексической типологии.

195
Вместе с тем считается, что задача типологического описания лексики еще в 1960-е гг.
была совершенно корректно решена по крайней мере для одного компактного
семантического поля — поля цветообозначений. Но проблема заключается в том, что
семантика цвета — пример не вполне показательный. Действительно, если согласиться с
существующей традицией, она устроена иначе, чем семантика любого другого
лексического поля. Традиция, напомним, состоит в том, что каждое цветообозначение
является семантически элементарной единицей, непосредственно входящей в некоторый
универсальный набор лексических значений, подмножеством которого считаются
конкретно-языковые системы цветообозначений, т. е. картина здесь похожа скорее на ту,
которая характерна для грамматических значений и принципиально отличается от той,
которая более естественна для лексических. Невозможно даже представить себе смысл,
напоминающий, например, ‛сомневаться’ или ‛сообщить’ в качестве простейшего
неразложимого параметра, организующего поле в той же степени, как ‛белый’ или
‛черный’ организуют поле цвета. В «обычных» семантических полях отдельные
параметры, как уже было сказано, не имеют прямых лексических соответствий: они
являются частью толкований и сложным образом встраиваются в семантику реальных
лексем.
Как видим, по отношению к задаче лексико-семантической типологии в точном
смысле все имеющиеся исследования пока носят ограниченный характер: нам не
известно ни одного, в котором описание лексических систем разных языков велось бы
под единым углом зрения, по единому плану, с тем чтобы результаты описания
отдельных языков оказались бы сопоставимы в целом и можно было бы делать
обобщения и прогнозы для всего семантического поля. В этом отношении хорошим
методологическим ориентиром могли бы стать грамматические исследования
Петербургской типологической школы — например, работы по типологии каузатива,
результатива, императива и др. Именно таков был замысел настоящего исследования
типологии глаголов способа движения в воде.
Нерешенной, таким образом, оказывается задача, предполагающая значительно более
пристальное изучение семантики отдельных лексических единиц в языках мира и их
семантических противопоставлений — ориентированная на поиск параметров
вариативности языков в самых разных лексических зонах.
Обсудим, какие имеются средства решения этой задачи.
2. Научный инструментарий лексической типологии. Если сравнить лексическую
типологию с наиболее успешным и быстро развивающимся направлением
типологических исследований — типологией грамматических значений, нельзя не
отметить, что яркие достижения грамматической типологии 1980-х гг. были обеспечены
успехами грамматической теории середины XX в. Здесь бесспорна роль
основоположников общей теории грамматики — Р. О. Якобсона, Э. Сепира, Э. Бенвениста,
Дж. Гринберга, но также и грамматистов, оставивших (как, например, О. Есперсен или А.
В. Исаченко) подробные описания отдельных языков, соответствовавшие уровню
передовой лингвистики того времени.

196
Что касается специалистов по лексической типологии, то они, в свою очередь, уже
могут опираться на опыт типологов-грамматистов — например, в области составления
анкет, а возможно, и семантических карт. Другой мощный инструмент развития
лексической типологии появился совсем недавно, и связан с компьютеризацией
лингвистических исследований — это электронные корпуса текстов. Действительно, если
для грамматических исследований языка (в особенности редкого языка в полевых
условиях) может быть на первоначальном этапе достаточно небольшого числа текстов,
собранных вручную, то для изучения сочетаемости лексики любого языка нужны корпуса
текстов в тысячи и даже сотни тысяч раз бóльшие: частотность неслужебных лексем по
понятным причинам много меньше, чем частотность грамматических показателей. Так,
по данным Национального корпуса русского языка (www.ruscorpora.ru), глагол плыть
встречается около 5 тыс. раз приблизительно на 120 млн словоупотреблений; для
сравнения — не самая частотная граммема императива 2 л. множ. числа в тех же текстах
встречается около 200 тыс. раз. Конечно, корпуса текстов пока созданы далеко не для
всех языков мира, но это состояние будет быстро меняться к лучшему; принципиально
важно другое: на сегодняшний день уже есть средства наблюдения над поведением
лексики.
Одни такие средства, без теории значения слова и без опыта его описания, немногого
стоят: нужен не просто корпус текстов, нужно знать, какую информацию о слове и как в
нем искать. Но и опыт описания слов, и опыт создания семантической теории тоже есть: в
распоряжении типологов имеются работы Ч. Филлмора, А. Вежбицкой, Б. Левин, Дж.
Тейлора, Д. Даути и многих других — одновременно теоретиков и практиков лексической
семантики. Наконец, есть Московская семантическая школа, с ее многообразным опытом
практического приложения лингвистической семантики к данным конкретного языка,
вплоть до создания словарей нового типа.
Таким образом, можно считать, что мы умеем описывать семантику лексики
отдельного языка — даже в сопоставлении с другими языками. Но это еще не типология.
Возвращаясь к грамматике, вспомним, что ключевым моментом для осознания
типологической задачи в этой области стало понятие универсального грамматического
набора как набора универсальных грамматических значений, реализацией
определенного подмножества которого является грамматическая система каждого языка.
(В свою очередь, теория грамматики разрабатывала идею универсального на- бора, во
многом опираясь на опыт фонетической типологии.) По-видимому, должен существовать
и универсальный лексический набор, состоящий из универсальных лексических
значений.
Заметим, что в языках довольно много пересечений между лексической и
грамматической зонами: скажем, значение количества представлено в обеих (ср.,
например, показатель единственного числа и числительные со значением ‛один’). Хорошо
известно и то, что эти зоны связаны диахронически: процесс грамматикализации
позволяет лексическим значениям превращаться в грамматические. Однако можно с
уверенностью утверждать, что универсальный грамматический набор не совпадает с
лексическим: есть смыслы, которые всегда выражаются в языке только лексически и

197
никогда не грамматикализуются (в качестве примера обычно приводят
цветообозначения; к ним можно добавить обозначения температуры, обозначения
артефактов и природных объектов и многие другие.
Естественный вопрос, который возникает в связи с проблемой универсального
лексического набора, следующий: как элементы этого набора соотносятся с лексикой
конкретных языков? Иначе говоря, входят ли в этот набор сами слова?
Поскольку современная семантика моложе современной грамматики не менее чем на
полвека, вариантов ответа на этот вопрос не так много; мы предлагаем рассмотреть
следующие три авторитетные точки зрения.
3. Об универсальном лексическом наборе.
3.1. А. Вежбицкая и К. Годдард. Мнение этих исследователей (в качестве последней на
сегодняшний день версии их подхода тем более интересно, что они практически
единственные в мире, кто специально занимается общими вопросами теории лексико-
семантической типологии — причем среди этих вопросов одним из главных они считают
как раз отношение между словами и языковыми значениями. Их точка зрения по этой
проблеме такова: всякое языковое значение во всяком языке может быть описано
средствами самого этого языка, так что более сложные в смысловом отношении языковые
единицы всегда можно перифразировать (т. е. истолковать) с помощью более простых
слов того же языка с точным сохранением смысла. В свою очередь, эти более простые
смыслы можно свести к еще более простым — и так далее. Каждый естественный язык,
считают А. Вежбицкая и К. Годдард, имеет неуменьшаемое лексическое ядро, состоящее
из слов с, так сказать, простейшими значениями (семантических примитивов), с
помощью которого можно выразить любой смысл. В теории А. Вежбицкой и К. Годдарда
это ядро называется NSM — natural semantic metalanguage, в переводе на русский,
естественный семантический метаязык (ЕСМ). Оно, по сути дела, и является в этой
теории искомым универсальным лексическим набором: утверждается, что имеется
значительная общность между лексическим составом ЕСМ разных языков, т. е. что все
или почти все семантические примитивы — слова естественного языка, входящие в ЕСМ,
— универсальны.
Теория А. Вежбицкой и К. Годдарда имеет в виду три важных теоретических
положения, каждое из которых неоднократно оспаривалось и даже опровергалось.
Первое касается принципиальной возможности точного перифразирования. А.
Вежбицкая и К. Годдард исходят из того, что такая возможность существует, поскольку в
их теории смысл слова исчерпывающе и адекватно выражается толкованием этого слова с
помощью других слов из ЕСМ. Как кажется, здесь роль толкования как полезного
рабочего инструмента экспликации лексического значения несколько идеализируется.
Лексикографическая практика заставляет принять более скептическую позицию. В
частности, можно считать, что итогом многолетней работы группы Ю. Д. Апресяна над
синонимическим словарем русского является не только сам словарь, но и демонстрация
того, что в естественном языке по существу нет полных синонимов; значение каждой
языковой единицы — будь то морфема, лексема, конструкция или целое предложение —
настолько индивидуально, что приравнять их друг к другу, как правило, невозможно без

198
какой-то потери в точности. Отсюда следует, что в естественном языке ни одно языковое
выражение в каком-то смысле не проще и не сложнее другого. Конечно, значение
лексемы естественного языка, вообще говоря, можно представить в виде
«расчлененного» текста, но этим текстом будет не точная перифраза, составленная из
других (с точки зрения А. Вежбицкой и К. Годдарда — более элементарных) лексем того
же языка, а пространное описание, отражающее особенности употребления и культурные
ассоциации, связанные с данным словом; при этом лексикограф должен отдавать себе
отчет, что такое описание всё равно не будет исчерпывающим.
Второе спорное положение связано с первым и касается семантической
тождественности лексических единиц, входящих в ЕСМ, в разных языках. Другими
словами, верно ли, что русское слово хотеть и английское слово want, русское часть и
английское part и под. действительно значат одно и то же? Из общих соображений
следует, что ответ на этот вопрос должен быть отрицательным: ведь, по сути дела, русское
хотеть и английское want являются такими же квазисинонимами с сугубо
индивидуальными свойствами, как, например, русские хотеть и желать. Убедительное
доказательство этого представлено в исследовании Ю. Д. Апресяна именно на примере
want и хотеть: показано, что семантически эти слова не тождественны друг другу, а
значит, семантически неэлементарны. Следовательно, в том смысле, в котором
употребляют этот термин А. Вежбицкая и К. Годдард, эти слова не являются
семантическими примитивами.
Наконец, третье положение (может быть, не такое важное на фоне первых двух)
связано с составом ЕСМ (сейчас это около 60 слов). Верно ли, что выбор этих лексем
совершенно оправдан? Сомнения вызывает, в частности, тот факт, что многие примитивы
из английского списка А. Вежбицкой и К. Годдарда не имеют однословных эквивалентов
в других языках или вообще с трудом могут быть переведены (как, например, something,
feel или happen). Создатели ЕСМ отдают себе отчет в этой проблеме и активно обсуждают
ее, но предлагаемые ими решения не всегда кажутся убедительными.
3.2. Ю. Д. Апресян. Точка зрения Ю. Д. Апресяна по этому вопросу родилась в
полемике с А. Вежбицкой и во многом противоположна только что разобранной. Ю. Д.
Апресян считает, что универсальными будут не смыслы целых лексем, а невербализуемые
части смыслов лексем, которые повторяются в языках. Эти элементарные смыслы он
предлагает называть кварками (термин, который используется для обозначения
неделимых элементарных частиц в физике). В споре с А. Вежбицкой Ю. Д. Апресян
опирался на собственный лексикографический опыт, в том числе по описанию
синонимов русского и английского языков. И хотя в каждом случае это был опыт
моноязыкового описания лексики, сама по себе работа над синонимическим словарем
близка по своей сути к семантико-типологическим исследованиям: она тоже нацелена на
поиск параметров лексической вариативности, только не межъязыковых, а действующих
внутри семантического поля одного языка.
Как уже было сказано, материал, представленный Ю. Д. Апресяном, убедительно
свидетельствует, что лексические единицы, претендующие на вхождение в ЕСМ,
семантически членимы и действительно содержат более элементарные (но не

199
выражаемые лексически) смыслы, так что сама по себе идея кварков как элементов
универсального набора для лексико-семантической типологии кажется привлекательной.
К сожалению, имеющиеся примеры кварков (‛стативность’, частеречные характеристики)
пока слишком немногочисленны и поэтому недостаточны, чтобы стать базой для
дальнейших исследований. Это совершенно понятно, потому что обнаружение кварков
является не целью, а, так сказать, побочным теоретическим результатом той
описательной работы, на которую направлена деятельность группы Ю. Д. Апресяна.
Типологические исследования, расширяющие материал сопоставляемой лексики (и
как бы добавляющие новые квазисинонимы в рассматриваемую семантическую группу),
дают больше шансов обнаружить систему параметров, по которым противопоставляются
отдельные лексические группы. С нашей точки зрения, именно такие параметры
вариативности оказываются наиболее близки к понятию кварка.
3.3. Ч. Филлмор. Отдельный вопрос — действительно ли именно кварки составляют
универсальный лексический набор. Пока это вопрос почти риторический, потому что нет
или практически нет конкретных типологических описаний, на которые можно опереться
при его решении. Тем не менее ясно, что на начальном этапе лексико-типологического
исследования пользоваться кварками невозможно — они не могут быть, например,
основой типологической анкеты уже потому, что заранее неизвестен их состав. Кварки
выделяются только как результат лингвистического исследования, а не как его база.
Тогда что же может служить базой? И здесь мы предлагаем опираться на идею Ч.
Филлмора о том, что «языковое сознание структурируют простые фреймы, в которых
однозначно и некоторым типичным образом распределены роли и функции участников
ситуации». Ч. Филлмор называет такие фреймы конструкциями и строит теорию
Грамматики конструкций, ориентированную не только на подробное описание лексики
одного языка, но и на типологические исследования. Этот подход во многом близок тому,
который используется в грамматической типологии для выявления элементов
«универсального грамматического набора».
Фреймы-конструкции хорошо соотносятся с задачей построения лексико-
типологических анкет. Если мы, например, изучаем типологию глаголов вращения, нам
нужно прежде всего выявить типы ситуаций, которые в принципе могли бы различаться в
языках мира. Их поиск предполагает изучение как раз ролей и функций участников в
случае вращения (вращающийся объект, ориентир, ось вращения и под.) Например,
флюгер, карусель, волчок, колесо похожи друг на друга тем, что вращаются вокруг своей
оси — в отличие, например, от Луны, движущейся вокруг Земли, или лодки, огибающей
остров. Водопроводный кран тоже поворачивается вокруг своей оси, но он не способен,
как флюгер или колесо, сделать подряд много оборотов: для него, так же как и для ключа
в замке, более естественно совершать при вращении только часть полного оборота. В
принципе, точно так же движется корпус человека, которого кто-то окликнул
(соответствует русскому обернулся), но движения живых существ, и прежде всего
человека, в антропоцентричной картине мира должны рассматриваться отдельно от
движения предметов: кран или ключ кто-то поворачивает, человек обычно движется сам,

200
причем его движение может быть как контролируемым, так и спонтанным (ср. обернулся
— спонтанно или сознательно; не обернулся — скорее сознательно).
Легко видеть, что такого рода анализ выявляет как раз те самые когнитивно
релевантные простые фреймы, о которых говорил Ч. Филлмор. С другой стороны, они
могут быть противопоставлены в языках лексически (и действительно различаются даже
в близкородственных языках) и должны предъявляться носителям исследуемых языков
как часть лексико-типологической анкеты по глаголам вращения. Такая анкета
обязательно должна различать вращение объектов вокруг своей оси, неполный оборот,
вращение вокруг независимого ориентира, а также вращательные движения человека
разного рода: неполный оборот корпуса (как в обернулся); вращение сидя (вертится на
стуле); вращение лежа (ворочался на кровати), вращение в движении (кружатся
танцующие пары) и некоторые другие типы ситуаций. По-видимому, именно они создают
естественный универсальный набор, востребованный в лексической типологии. Понятно,
что он должен быть уточнен, тщательно выверен по языкам, должны быть выявлены
сложные системы вращения, т. е. системы с максимальным числом противопоставлений,
и простые системы вращения, с минимальным числом противопоставлений, а заодно
определены возможности и границы синкретичного способа выражения (совмещения)
ситуаций одной лексемой.
Одновременно анализ типов ситуаций выявляет параметры варьирования процесса
вращения с точки зрения языковых картин мира разных языков. Например, по нашему
представлению, значимой для лексики окажется скорость вращения, так что найдутся
языки, в которых будут различаться ситуации с очень быстрым, закручивающим
вращательным движением (как в случае с вихрем или воронкой воды) и медленным,
достаточно равномерным, хорошо различимым зрительно — как движение колеса
обозрения. Такие параметры по сути своей очень близки кваркам Ю. Д. Апресяна, но
лишены идеи атомарности, потому что возникают не логически — как (теоретически)
неразложимые части толкований, а, наоборот, как параметры варьирования,
релевантные для лексики одного или группы языков.
Надо сказать, что идея атомарности вообще крайне чужда филлморовской
Грамматике конструкций. Дело в том, что эта теория предлагает отказаться от
автономности компонентов значения: все свойства языковой единицы, как
поверхностные, так и глубинные, связаны друг с другом, потому что они определяются
семантикой одной и той же конструкции. Конструкция в смысле Ч. Филлмора чем-то
похожа в этом отношении на форму для отлива металлических деталей или выпечки
пирогов: всё, что в нее вложено, определяется ею и только ею, а отдельные фрагменты
складываются в единое целое. В частности, и все элементы толкования языковой
единицы, с такой точки зрения, не независимы друг от друга. Тип ситуации или простой
фрейм всегда оказывается «гештальтом», т. е. пучком связанных между собой свойств.
Так, быстрое вращение обязательно означает вращение вокруг своей оси, причем на
много оборотов подряд. Наоборот, вращение вокруг внешнего ориентира будет скорее
медленное — но не наоборот, и т. д. Раз элементы толкования связаны, элементы
универсального набора в принципе не могут быть атомарны. Поэтому типологи,

201
сторонники Грамматики конструкций, прямо говорят о том, что для контрастивных
исследований атомарные семантические примитивы не обязательны; собственно, эта же
концепция лежит в основе контрастивных исследований самого Филлмора.
В целом такая точка зрения на основания лексической типологии кажется очень
привлекательной. Единственным ее недостатком является, пожалуй, недостаток
практического лексико-типологического языкового материала. Поэтому хотелось бы
здесь дополнить изложение двумя примерами из наших исследований.
4. Пример 1: глаголы позиции. В работах Рахилиной был дан анализ семантики
русского позиционного глагола сидеть, из которого следовало, что этот глагол передает
идею закрепленного положения предмета в пространстве. Она проявляется, в частности,
в избирательной сочетаемости этого глагола с одушевленными и в особенности с
неодушевленными субъектами. Так, сидеть применимо только к тем предметам, которые
закреплены в пространстве: пробка в бутылке, топор на топорище, морковка в земле,
гвоздь в стене и проч. Выяснилось, однако, что если рассматривать материал русского
языка не сам по себе, а в типологической перспективе — пусть даже на фоне одного
нидерландского языка — такое описание следует считать не полным и не точным.
Действительно, в нидерландском, как и в русском (в отличие, кстати, от многих других
языков), глагол со значением ‛сидеть’ (zitten), т. е. глагол, описывающий характерное
«сложенное» положение человека в пространстве, применим к неодушевленным
предметам — причем, как и в русском, тоже к таким, которые закреплены в пространстве.
Любопытно, что все перечисленные выше русские контексты «подходят» для
нидерландского zitten. В то же время круг употреблений zitten гораздо шире, чем русского
сидеть; например, этот глагол применим к бородавке (на лбу), часам на запястье, кольцу
на пальце, носку на ноге, ноге в носке, термометру под мышкой и др.
Тщательный анализ этих и других примеров показывает, что zitten может
употребляться в двух типах контекстов. Первый тип подразумевает плотный контакт с
поверхностью (такие случаи, как подкова на копыте, пластырь на руке, пуговицы на
пальто, нос на голове и т. д.); второй тип описывает ситуацию контакта содержимого и
некоторого контейнера. Для русского сидеть приемлем только второй тип контекстов, но
в этом случае контакт должен быть гораздо плотнее: русское сидеть на самом деле
описывает не контакт объекта с контейнером, а непосредственный плотный контакт
объекта с объемлющей его средой. Именно среда, т. е. земля, фиксирует положение
луковицы или морковки; то же происходит с гвоздем в стене (но не винтом, который
обычно вставляется в заранее заготовленное отверстие: ср. ?? винт сидит в стене,
возможное, как и следует ожидать, в нидерландском для глагола zitten). В случае же с
топорищем или пробкой контакт объекта с контейнером настолько плотный, что пробку
приходится вытаскивать штопором, а топор вбивать в топорище — эти случаи
практически неотличимы от тех, где происходит взаимодействие со средой.
Таким образом, выясняется, что идея закрепленного положения в пространстве
релевантна и для русского, и для нидерландского языков. Однако более точная
формулировка семантического правила для русского говорит о том, что закрепленность в
пространстве обеспечивается взаимодействием объекта с плотно объемлющей его средой,

202
тогда как в нидерландском это могут быть отношения содержимого и контейнера или
поверхности и плотно прикрепленного к ней предмета.
Параметр плотного контакта, выделяющий русский на фоне нидерландского,
оказывается очень интересен и в типологической перспективе. Например, он оказывается
релевантным для описания семантической специфики корейского глагола kkita ‛надевать;
вставлять, всовывать’. Этот факт был обнаружен при сопоставлении данного глагола с его
английскими эквивалентами put in / on: так, kkita употребляется для описания ситуаций
типа ‛надеть кольцо на палец / колпачок на ручку’, ‛вдеть пуговицу в петлю’, ‛вставить
кассету в проигрыватель / кусочек мозаики на свое место в картину’, ‛задвинуть ящик в
комод’ и т. п. — но не ситуаций типа ‛положить яблоко в миску / книгу в сумку’ и т. п. Тем
самым употребление kkita возможно только в тех случаях, когда контейнер плотно
охватывает объект; больше всего это напоминает условия употребления нидерландского
zitten (хотя для более точных утверждений требуются, конечно, дальнейшие
исследования).
С другой стороны, параметр плотного контакта оказывается важен и для описания
грамматической семантики ряда показателей. Впервые его важность была отмечена в
исследованиях по падежным системам дагестанских языков. Для этих языков выделяется
особая локализация КОНТ (свойственная прежде всего цезским и лезгинским языкам),
которая выражает разные виды плотного контакта, в том числе и между контейнером и
содержимым. Интересно, что семантически близкий тип взаимодействия можно
усматривать и в русском втором предложном падеже, который в современном русском
языке сохраняется в основном в тех конструкциях, которые описывают, в частности,
«ситуацию плотного, интенсивного контакта при котором 〈…〉 позиция объекта
оказывается жестко детерминирована» [Плунгян]. Это наблюдение свидетельствует о
том, что универсальный грамматический набор и набор универсальных лексических
параметров могут иметь нетривиальные общие семантические элементы.
5. Пример 2: температурные прилагательные. Второй пример касается контрастивного
исследования зоны температурных значений в русском и шведском языках; для простоты
изложения ограничимся здесь значениями высоких температур.
В русском и шведском имеется по два прилагательных, обслуживающих эту часть
температурного спектра: соответственно, теплый и горячий — varm и het. Общее
распределение их кажется, на первый взгляд, совершенно одинаковым, а именно:
прилагательные теплый и varm описывают «нижние» значения высоких температур
(теплая вода в море, теплые батареи, теплая [= нагретая солнцем] скамейка и проч.),
тогда как горячий и het описывают «высокие» значения высоких температур (горячий
утюг, чайник, плита и проч.). В то же время при ближайшем рассмотрении
обнаруживаются значительные расхождения в сочетаемости внутри этих пар. Так, краны
в ванной (и, соответственно, вода, которая из них течет) по-русски называются холодным
и горячим, тогда как по-шведски — холодный противопоставлен varm, а не het, как
ожидалось бы, если бы соблюдалось тождество значений русских и шведских
температурных прилагательных. Аналогично в русском принято говорить (и пить)
горячий чай, а в шведском напиток той же температуры описывается как varm, а не het. С

203
другой стороны, очень часто употребление переводных эквивалентов в русском и
шведском не означает тождества ситуаций: температура батареи, которую в шведском
назвали бы прилагательным varm, гораздо выше той, которая в русском названа теплой.
Причина, как мы уже говорили, не в денотативной сфере (потому что шведскую и
русскую реальность и культурный фон можно считать очень похожими), а в значениях
прилагательных и тех параметров, которые их противопоставляют. Для русского важна
температура человеческого тела: всё, что сопоставимо с температурой человеческого тела,
определяется как теплое, а всё, что выше, — как горячее. Понятно, что параметр
температуры человеческого тела чрезвычайно значим для русской системы — достаточно
сказать, что русское горячий описывает только тактильную температуру, определяемую
на ощупь, кожей (прежде всего рук, ступней, полостью рта); нетактильные значения
высокой температуры, как мы уже говорили, описываются в русском прилагательным
жаркий. Тактильность фактически есть сопоставление температуры предмета с
температурой человеческого тела.
Для шведского важнейшим параметром (тоже, как и в русском, антропоцентричным,
но другим) являются приятные ощущения, которые испытывает человек, воспринимая
данную температуру. Приятные ощущения связываются с прилагательным varm, а всё,
что выше этой температуры, — с прилагательным het. Поэтому чай (не обжигающий),
вода из крана, батарея отопления и т. п. характеризуются в шведском именно как varm, и
только утюг, горячая картошка, раскаленный уголь и прочие действительно горячие вещи
будут описываться как het. Определяя таким образом порог между теплым и горячим,
шведская система устанавливает его значительно выше, чем это делает русское условие
«тактильности».
Понятно, что выделенные в русской и шведской температурных зонах параметры не
удовлетворяют условию атомарности: с логической точки зрения они могут легко быть
расчленены на более дробные единицы — например, легко себе представить толкование
идеи тактильности, предполагающей соприкосновение двух объектов, один из которых —
поверхность человеческого тела. С другой стороны, эти (и другие подобные им)
параметры легко можно положить в основу будущей лексико-типологической анкеты по
температурным значениям, противопоставив разные типы ситуаций — или, как говорит
Филлмор, простейшие фреймы, которые, теоретически, могут в языках выражаться
разными лексемами и разными конструкциями.

204

Вам также может понравиться