Вы находитесь на странице: 1из 268

Константин Александрович Серебров

Мистический андеграунд

Аннотация
В прошедшие несколько лет появилось немало книг, посвященных московскому
андеграунду и его вкладу в современную культуру. Настоящая книга обращается к еще
более таинственному измерению андеграунда, оставшемуся за гранью культуры,
обращенной лишь к проявленному. Это мистериальный импульс, воспринятый наиболее
утонченными душами и преломленный ими в виде странных произведений искусства и
необычного образа жизни, которые были малоизвестны и непонятны не только обычным
людям, но и многим представителям самого андеграунда. Читатель снова встречает
известных ему по книге «Один шаг в Зазеркалье» агностического Мастера Джи и его
учеников Касьяна и Гурия в острых, связанных с риском не только для тела, но и для души,
обстоятельствах. Желающие познакомиться со школой «Атанор» могут воспользоваться
информацией на последней странице. Настоящая электронная версия книги не содержит
гравюр из алхимических трактатов, входящих  в первоисточник.    

КОНСТАНТИН СЕРЕБРОВ
МИСТИЧЕСКИЙ АНДЕГРАУНД
Герметическая Традиция

ПРЕДИСЛОВИЕ

Много лет своей жизни я посвятил поискам Пути, ведущего к Небу, пока не встретил
духовного Мастера – человека, который знал, как достичь Высшего «Я». «Называй меня
просто Джи», – сказал он. После некоторого времени обучения у своего наставника я думал
увенчать себя лаврами победителя и предстать перед своими друзьями как человек более
высокого уровня. Но, к моему удивлению, Джи вызвал меня к себе и сказал:
– Я не могу тебя более ничему научить, потому что ты не готов.
Меня потрясло это сообщение.
– Несмотря на ваше утверждение, – сказал я, – мне все-таки хотелось бы продолжить
обучение.
– Тогда тебе придется отправиться к тем, кто раньше тебя почувствовал ветер
Традиции и впитал его незаметно для себя.
Мне ничего не оставалось делать, как согласиться на его условия. Так началось мое
длительное хождение по статуям бесконечного посвятительного лабиринта. Надо было
собрать по крупице тайное знание, которое в виде зерен было заброшено в их души. Это
называлось: пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что.
Эта книга описывает события, связанные с обучением у старых адептов и
последователей Джи. Хотя он давал учение незаметно, большое количество людей выросло
на его идеях. Он никогда не читал публичных лекций, не провозглашал себя открыто и для
многих всегда оставался философом-одиночкой, который жил непонятной и странной
жизнью. Джи не любил писать книги. Он говорил, что книга – это мертвая вещь и всегда
лучше работать над живыми людьми. Но я все-таки решил частично описать тот Путь, по
которому он проводил тех, кто готов.
В настоящее время готовится к изданию следующая книга из серии «Путь в
Зазеркалье», в которой будет продолжено описание посвятительного лабиринта, поныне
существующего в России и Западной Европе.
В заключение я выражаю благодарность моему другу и помощнику Гурию за его
деятельное участие в работе над этой книгой.

Глава 1. Взлет и падение

Приближался конец 1981 года. Под уютный стук колес ночного поезда я достал из
сумки припасенную копченую курицу и положил на покачивающийся столик.
– Ну, братец, я не ожидал от тебя такой щедрости. Раз так, то я тоже кое-что припас, – и
Джи достал бутылочку молдавской «Лидии» – прекрасного терпкого вина. – Мы можем
отметить окончание визита каравана Брамбиллы в Псков. Несмотря на препятствия, нам
удалось построить мистический оазис. Теперь хотя бы одна благородная душа будет нести
импульс Корабля Аргонавтов в дремучую горизонтальную жизнь.
– Не могли бы вы поведать историю о том, – спросил я, – как в Питере возник
алхимический лабиринт?
Джи отпил небольшой глоток красного вина, внимательно посмотрел мне в глаза и
произнес:
– В один из периодов своей жизни я окончательно разочаровался в московских
философских кругах. Я с горечью убедился в том, что в этой среде невозможно построить
внутреннюю Школу. Слишком много было в душах наигранного ученого скептицизма. И
тогда я решил уйти в жизнь и там искать пути построения мистического лабиринта.
Покинув высокомерных ученых, я обрел полную свободу действий. Для начала своего
нового Пути я решил отправиться на Куршскую косу, расположенную недалеко от
Кенигсберга, и водрузить в ее центре Андреевский флаг – символ духовной свободы. Я
надеялся, что в результате этой акции удастся построить новое мистическое направление. В
это глубоко символическое путешествие я взял с собой двух спутников: Анатолия, который
вызвался быть сталкером по мистическому Петербургу, и Костюню, своего старого ученика.
Анатолий по пути в Питер красочно расписывал скрытые возможности мистического города,
клянясь сразу же ввести нас во все сферы этой таинственной жизни. Но, по приезде в город,
стал вдруг плутовать и морочить нам голову. Он долго водил нас по пыльным улицам,
мудрено почесывая затылок, а когда под вечер мы выдохлись, сделал хитроватое лицо и
произнес:
«Я провел вас возле всех тайных мистических заныров, но ни один из вас не
почувствовал по атмосфере, что здесь обитают люди духа. Поскольку вы не прошли
проверку, то я вас покидаю навсегда», – ехидно улыбнувшись, он исчез в толпе.
Мы с пригорюнившимся Костюней опустились на лавочку и задумались. Тут к нам
подсел дружелюбный пенсионер и, окинув меня проницательным взглядом, произнес:
«Ребята, не хотите ли выпить? А если вам негде ночевать, то в моем доме всегда
найдется для вас место – мне нравится ваше общество».
«Чует мое сердце, – испуганно прошептал Костюня, – что это майор Пронин в
отставке».
«Ну, раз он в отставке, – улыбнулся я, – то тебе, братушка, ничего не грозит».
Так мы получили первую точку опоры для быстрого развертывания в Питере.
Устроившись в квартирке добродушного пенсионера, мы тут же стали осваивать
мистический андеграунд. Через несколько дней мы проникли в эзотерические
художественные круги, а затем вышли на известных мистиков города. В каждом новом
салоне нам попадалось сконфуженное лицо Анатолия, который заискивающе спрашивал:
«Как же вам удалось проникнуть в это законспирированное место?»
«Ты недооценил наше бытие, братец», – отвечал я ему.
«Видеть тебя не хочу, зануда», – отворачивал от него лицо Костюня.
Однажды я со своим учеником зашел в мастерскую известного художника,
расположенную напротив храма Спас-на-Крови. И в этой мастерской, к своему удивлению, я
заметил на стене гигантское полотно, изображавшее Андреевский флаг, которое затмевало
своим сиянием вычурную роскошь гостиной комнаты. Он напомнил мне символ нашей
возрождающейся Вселенной, и я понял, что мои поиски обязательно увенчаются успехом. Я
получил знак, что иду правильным путем. В этот же день я встретился с Кэт, высокой
аристократического вида блондинкой. Мне удалось разговориться с ней и рассказать о цели
нашего путешествия. Она долго всматривалась в мое лицо и, словно что-то вспомнив,
произнесла:
«Сегодня вечером я уезжаю на месяц в Крым, и моя четырехкомнатная квартира
остается свободной. Вы можете жить в ней до моего приезда».
«Все происходит по схеме из романа „Мастер и Маргарита“, – восхищенно прошипел
мне на ухо Костюня, – Степу Лиходеева некие силы тоже отправили в Крым».
Оставив небольшую сумму денег на проживание, Кэт покинула нас.
Я осваивал мистический Петербург с Костюней, знакомился с эзотерическими
группами, соединял разрозненные круги мистического андеграунда. Так постепенно я
создавал алхимический лабиринт, пронизанный влиянием школьного Луча. Это было
золотое время. В одной из художественных мастерских я встретил необычную девушку с
яркими магическими способностями в области любви. Все мужчины были у ее ног. Она
гадала на картах, и все ее предсказания сбывались. Ее звали на французский манер – Натали,
что весьма подходило к ее романтическому и несколько загадочному образу. Мне удалось
близко с ней подружиться и совместно провести массу интереснейших скетчей –
быстротекучих ситуаций.
Через месяц домой вернулась обаятельная Кэт с мужем, атлетического сложения
Николаем, и озорной дочкой Лизонькой. Увидев мужа, Костюня мгновенно стушевался,
побежал на вокзал, купил билет и в тот же вечер уехал.
Николай был лучшим культуристом города. Он неизменно занимал первые места на
конкурсах красоты мужского тела и пользовался необычайным успехом у женщин. Кроме
того, он готовился к досрочной защите кандидатской, учась в аспирантуре. После очередного
романа он писал длинные эротические поэмы, в которых прославлял свой фаллицизм. Кэт
закрывала на это глаза, утверждая, что нашла наилучшего представителя мужского пола для
создания счастливой семьи. После нескольких бесед о Пути Николай решительно записался
в мои ученики. Он бродил за мной по алхимическому лабиринту, таская в кожаном
дипломате джентльменский набор Ваньки Жукова – водку, вино и закуску.
Наполнившись постепенно ветром таинственного Луча, он возомнил себя Иоанном
Крестителем. Выйдя на Невский проспект, он стал молиться и крестить прохожих, которые в
ужасе разбегались в разные стороны.
Окрестив достаточное количество людей, Николай направился к своему профессору и
запер его на ключ в лаборатории, обещая отпустить только при условии немедленного
крещения.
Только после того, как он изрядно подмочил свою безукоризненную репутацию, мне с
большим трудом удалось его успокоить.
Кэт, слегка шокированная поведением своего «идеального» мужа, выпала в глубокий
осадок. Для поднятия ее боевого духа я привез в Питер крупную фигуру из московского
андеграунда – Али, который покорил Кэт великолепными мистическими мифологемами. По
сравнению с Али ее муж никак не смотрелся, и Кэт влюбилась в нового героя. Николай тут
же был вытеснен из квартиры, к одной из своих обожательниц, а Кэт зажила с гениальным
философом. Али, не теряя времени даром, тут же взялся за воспитание Кэт и стал вводить ее
в курс мистической жизни. В процессе обучения Али постоянно упоминал алхимического
Мастера Адмирала, и Кэт заочно была им очарована. Когда воспитанница была готова, Али
решил показать ее Адмиралу для контрольной проверки. Привезя ее в Москву, Али гордо и
величаво отправился на ночное заседание мэтров. Как только Кэт увидела Адмирала, левый
глаз ее необычно заблестел, и она, подойдя к нему, прошептала:
«Как вы можете жить среди этих ублюдков? Давайте я вас заберу к себе в Питер!» –
под милый шепот влюбленная воспитанница Али подливала коньяку в стакан Адмирала, до
тех пор пока он не согласился сесть в такси, чтобы быть доставленным домой к Белому
Тигру, под личной охраной Кэт.
Очнулся Адмирал ранним утром в Ленинграде, на Московском вокзале.
«Куда же это ты меня завезла? – удивился Мэтр Алхимии. – Что я скажу Белому
Тигру?»
«Скажи, что теперь будешь обитать у Королевской Кобры», – усмехнулась Кэт.
Адмирал нехотя отправился осматривать апартаменты восторженной Кэт, да так там и
остался. С этой минуты для Кэт наступили дни жесткого обучения у Адмирала. Он был
гением, который под моим руководством изучил теорию и практику западной Алхимии. Кэт
даже в своих лучших снах не могла мечтать о таком Мастере. На этот раз ей сильно повезло
– она всегда выбирала только самое лучшее, самое дорогое…
– Я мечтаю пройти по алхимическому лабиринту Петербурга! – возбужденно
воскликнул я.
– На это должна быть высшая воля, – задумчиво ответил Джи, и его глаза засветились
потусторонним огнем.

Приехав в Петербург, мы разгрузили аппаратуру «Кадарсиса» в Ленконцерте, а затем


следом за музыкантами отправились в гостиницу «Советская». Директриса джаз-ансамбля,
которую все звали Киса, выдавала номера, а я проскользнул мимо швейцара под видом
носильщика багажа профессора Джи.
Номер выглядел вполне обычно: пружинная кровать с желтым одеялом, темно-
коричневая тумбочка и светлый ковер на полу.
Когда вещи были разложены по полкам, Джи решил отдохнуть. Я нервничал, оттого
что был вынужден сидеть в номере, пока Мастер отдыхал, а за окном гостиницы в
Петербурге пульсировала захватывающая жизнь.
– Раз ты так спешишь в город, то можешь идти, – участливо произнес Джи.
– Если я без вас отправлюсь на ночные улицы, то наверняка пропущу интереснейшую
обучающую ситуацию.
– Твоя физиономия напомнила мне буриданова осла, который умер от голода, – Джи
пристально посмотрел на меня.
– Почему же? – не выдержал я.
– Потому что не сумел сделать правильный выбор.
Я от смущения опустил голову – Джи, как всегда, оказался прав.
– Прежде чем идти в город, – продолжал он, – надо опуститься на глубину себя и
настроиться на волну Луча, иначе город размоет нас и мы превратимся в обычных
обывателей, не несущих в себе высшего импульса. Поскольку наша жизнь проходит на
передней линии невидимого фронта, то мы не имеем права проводить через себя голую
горизонталь.
Духовная жизнь всегда идет вразрез с обычной жизнью. «Не мир принес вам, но меч»,
– говорил Христос. В каждый момент Дух должен превышать жизнь. Ученик слаб, и если он
выпадает из поля Школы, то сразу становится беспомощным. Довольно часто бывает, что
ученик уютно живет при Школе, ожидая, пока его магнитный центр окрепнет для встречи с
реальностью. Все, что связано со Школой, идет против жизни. Если человек в себе
выработал магнитный центр идти всегда против жизни, то он может выстоять. А если он себе
постоянно уступает, жалеет себя – то он не достигнет цели. Например, в монастыре
настоятель следит за монахом, чтобы тот каждый день совершал около пяти тысяч молитв. В
Школе Мастер наблюдает за правильным ростом магнитного центра в душе ученика.
Телевизор, информация – все это дает определенную энергию, но при этом обязательно
должна быть келья в душе, где постоянно творится молитва. Иначе Марфа забивает Марию.
В душевной сфере совершенно бесполезно отыскивать духовный смысл – это ведет к
энергетической потере. Все уходит в борьбу, а глубинные корневые соки у человека
отсутствуют. А корни человека находятся в космической жизни.
Ученик должен воспитать в себе воина, сталкера, научиться владеть любой гаммой
ролей. Но параллельно течению обычной жизни должна присутствовать и его таинственная
внутренняя жизнь.
Это означает, что в любой обычной ситуации он в глубинах своей души подключен к
золотистой вибрации, находящейся в резонансе с духом его учителей. Ученик, который сам
по себе способен находиться в резонансе с любой традицией, встречается крайне редко. Этот
ученик постепенно может стать Мастером и организовать Школу, которая объединит
идущих по Пути. Но такого Мастера можно встретить лишь чудом – это люди с тончайшей
энергией, они приходят с далеких звезд.
В Школе ученик проходит обучение через живую ситуацию, через живое слово. При
этом в герметическом котле перерабатываются все страсти ученика. На уровне сущности
возникает реальная посвятительная жизнь, проходящая в постоянном сверхусилии. Для
ученика начинается время испытаний и неожиданных провокаций…
Я пытался осознать, что именно мне передал Джи, но это оказалось не так легко.
– Я думаю над тем, – сказал загадочно он, – какой маршрут предложит нам мэр
Петербурга. Может быть, удастся провести тебя по алхимическому коридору, который я
построил с помощью Адмирала, но для этого должен возникнуть ряд совпадений.
Джи подошел к телефону и набрал номер, заглядывая в свою крохотную записную
книжку, умещавшуюся на половине ладони.
– Здравствуй, Кэт, дорогая, – сказал он воодушевленно. – Хотелось бы тебе принять
участие в постановке второй части «Le Mystere de Petersbourg»?
В трубке раздался приятный голос легкого металлического тембра:
– Ах, это вы, Джи! И вы осмелились позвонить? Я еще до сих пор не оправилась от
ваших уроков, в моей судьбе произошло столько непоправимых изменений…
– Мы можем изменить ситуацию, – сказал Джи, – сделав ее частью благополучного
сценария.
– Знаю я, как вы можете поправить, – добавила Кэт, – но, впрочем, хуже, чем сейчас,
уже не будет. Так что приходите, любезнейший Мэтр, – в трубке раздались короткие гудки.
– Пока нам везет, – загадочно сообщил он.
Мы вышли в вечерний Ленинград, который ярко блистал огнями. Улицы заполнил
нескончаемый поток людей; они дрожали от мороза и спешили согреться в своих домах.
Внезапно Джи произнес:
– На Корабле есть железное правило: тот, кто хочет попасть в обучающую ситуацию,
должен купить бутылку «Столичной».
– Может быть, лучше что-нибудь из еды? – предложил я.
– В этом доме не поощряется склонность к чревоугодию, а легкая закуска там всегда
найдется.
Мои деньги были на исходе, и я нехотя купил бутылку «Столичной» и, на всякий
случай, «Лидию», положил их в потрепанный портфель, и мы с Джи спустились в метро.
Джи посмотрел на мою хмурую физиономию и заметил:
– Как я вижу, ты всегда хочешь прокатиться на шару, но я добиваюсь от тебя того,
чтобы ты умел быстро зарабатывать деньги и не задумываясь тратить их на ситуацию.
Пока я пытался оценить, сколько еще осталось в моем кошельке, мы оказались на
Благодатной. Мороз крепчал, и холодный ветер насквозь продувал легкое пальто, а осенние
туфли оказались плохой защитой от глубокого снега, который немедленно в них проник.
– Если ты сумеешь вписаться в алхимический лабиринт правильным образом, то в этом
перегонном кубе проплавятся твои сырые места, – сказал Джи. – Если ты, как Иванушка-
дурачок, смело прыгнешь в котел с кипящей водой, то выйдешь добрым молодцем, а если
поступишь как умный старший брат, то пропадешь как кур во щах.
– Я постараюсь быть братцем Иванушкой, – грустно вымолвил я.
– Только не забывай, что мы идем в гости не к сестрице Аленушке, а к Нечто.
Мы вошли в подъезд и, поднявшись на скрипучем лифте на восьмой этаж,
остановились перед массивной деревянной дверью. Джи позвонил: дверь открыла изящная
блондинка, одетая в элегантное черное облегающее платье. Распущенные волосы мягко
струились по полуобнаженным плечам, прямая челка скрывала высокий лоб. Глаза сияли
холодным светом морской глубины, опасно маня и отталкивая.
– Заходи, Джи, заходи… – мелодично произнесла она.
Я неуклюже протиснулся следом.
– А это что за довесочек? – смутилась она, окинув меня недоброжелательным взглядом.
– Да это мой новый оруженосец, – ответил Джи.
– Разве он не может подождать на улице?
На моем лице появилась горестная улыбка. Насладившись действием своих слов, она
язвительно произнесла:
– Ах да, ведь там мороз! Ну ладно, пусть оруженосец греется на кухне.
Тепло домашнего уюта пахнуло в лицо, пока мы шумно снимали запорошенные снегом
пальто.
В гостиной за широким столом, накрытым белой скатертью, сидела томная брюнетка с
интригующим взглядом. Она курила «Беломорканал», закинув ногу на ногу, и, казалось,
безучастно наблюдала за происходящим. Я обратил внимание на ее пленительную фигуру и
изящные, словно точеные, маленькие руки.
– Здравствуй, очаровательная Натали, – улыбнулся Джи. – Я рад, что красная
посвятительная колонна по-прежнему стабильно удерживает вместе с голубой вход в
мистерии Изиды.
– Как вы и предсказывали, Кэт стала моей наилучшей подругой, – отвечала она, – хотя
вначале я была убеждена, что еще не встречала женщины более мне чуждой. Но оказалось,
что в душе мы очень близки.
Я любовался легкого восточного оттенка красотой Натали и собрался сесть рядом, но
насмешливый взгляд хозяйки привел меня в замешательство.
– Ну, что застыл в недоумении? – удивился Джи. – Доставай бутылочку «Лидии»!
Я вытащил вино из портфеля и поставил на стол.
– Открывай же ее! – воскликнула Натали, подставляя голубоватые фужеры.
Я обеспокоенно наполнил их терпким вином по самый край.
– Ну и ученичок у тебя, – язвительно заметила Кэт, и в ее глазах вспыхнул
презрительный огонь.
Я покраснел и неуклюже сел на стул.
– И где же ты подобрал такого неотесанного ординарца? – усмехнулась она. – Он что,
спустился с диких гор?
– С кавказских заснеженных хребтов, – поправил Джи.
– Ну что ж, Витязь в тигровой шкуре, произнеси хотя бы один замечательный тост, –
едко улыбнулась Кэт.
– За прекрасных дам, – пробормотал я.
– Банально, но лучше чем ничего, – заметила Кэт.
– А я хочу выпить за появление в нашем городе каравана принцессы Брамбиллы, –
сказала с улыбкой Натали.
– Надеюсь, этот визит для меня будет более удачным, – произнесла Кэт ледяным тоном.
– Я вас пустила в дом, а когда мой муж превратился в Иоанна Крестителя, вы привезли ко
мне Али.
Этот восточный гений навсегда разрушил мой уютный мир, где было все: любовь,
семья и внутренняя устойчивость.
– Хоть не лицемерь в моем присутствии, дорогая Кэт, – затянулась сигаретой Натали. –
Ведь за твоим мужем стояла нескончаемая очередь поклонниц его великолепной фигуры.
– А тебя никто не просил вмешиваться, – отрезала Кэт.
Джи, как ни в чем не бывало, весело попивал вино, вслушиваясь в напряженные
вибрации дамских голосов.
– А какой образ жизни ведете вы? – продолжала Кэт. – Разве прилично человеку вашего
возраста и положения бродить по городам, таская за собой всяких идиотов, вроде этого? – и
она кивнула в мою сторону.
Я заерзал на стуле от негодования, но все же сдержался.
В это время раздался резкий телефонный звонок, и Кэт вышла из комнаты. Мне сразу
стало легче дышать, словно астральная кобра покинула помещение.
– Я думаю, Кэт скоро потеплеет, она столько о вас рассказывала, – помолчав,
произнесла Натали, отпивая глоток вина. – Мне вот интересно узнать: ученики в вашей
Школе так же быстро меняют внутренний облик, как Кэт под воздействием Адмирала?
– Неужели, дорогая Наташенька, ты стала интересоваться Школой? – удивился Джи.
– Я всегда ею интересовалась, – быстро ответила она. – Только не люблю этого
показывать.
– Если взять Касьяна, то он пришел в Школу полным сырых эмоций, – ответил Джи. –
Все его страсти должны быть укрощены и просветлены. Он не умеет уживаться с учениками,
он постоянно с ними в ссоре, не понимая, что ученики являются для него лишь зеркальным
отражением. Отражаясь в них, Касьян наконец-то встретился с неизвестной частью своей
ложной личности и открыл очень болезненные для самолюбия моменты. Постепенно он
увидит все свои буфера, столкнется, как сегодня, со своей гордыней и обидчивостью. Но все
это можно преодолеть в парниковых условиях Школы, которая стабильно поддерживает
связь с Небом.
– А мне кажется, что условия в вашей Школе далеко не тепличные, – улыбнулась
Натали.
– Ученик в Школе рискует каждый день, – ответил Джи. – Школа-это передняя линия
фронта, и тот, кто испугается пуль и снарядов, может потерять шанс реальной
трансформации.
Неофит, вступивший в Школу, неуязвим для мира, поскольку в ней он обучается
психологическому каратэ. Именно в Школе он получает реальное Посвящение.
Ибо он говорит: «Я хочу изменить себя», – а реально не может. Он говорит: «Я хочу
себя познать», – но не может этого сделать до тех пор, пока навязывает другим свои
представления. Но если он в резонансе с полем Школы, он наполняется ветром Луча,
который определит его суть.
– Я, например, боюсь потерять свою индивидуальность, – заметила Натали.
– Единственное, что ты можешь потерять, – это свою ложную личность. Твоя земная
индивидуальность далека от реальной космической индивидуальности, которую, обучаясь в
Школе, ты можешь открыть…
В этот момент вошла Кэт и молча села за стол. Разговор тут же прервался. Я стал
наблюдать, как ее глаза постепенно превращались в холодную сталь и как в них засветились
зрачки кобры.
– Вы опять что-то задумали сделать со мной, – заговорила она, словно выплескивала яд
из души. – Я не могу простить вам того, что произошло со мной после вашего появления.
– Но ведь ты сама выбирала свою судьбу, – ответил Джи.
– Долгое обучение у Адмирала разрушило мое сердце, испепелило душу, а также
привело квартиру в полную разруху, и теперь необходимо провести дорогой ремонт, а денег
уж нет…
Джи выразительно посмотрел на меня и сказал:
– Мой оруженосец отлично ремонтирует квартиры и мог бы тебе помочь.
– Ваша квартира будет в надежных руках, – заверил я, пытаясь любой ценой остаться у
Кэт, хоть сам не разбирался в ремонте.
– Тогда принеси еще «Столичной», – сказала она.
Выйдя в коридор, я достал припасенную благодаря совету Джи бутылку и аккуратно
разлил водку по рюмкам.
– А теперь садись у моих ног, – повелительно произнесла Кэт и кивком указала мне на
пол у своего кресла.
«Какой позор, – подумал я. – На Кавказе только женщины сидят у ног мужчин!»
– Если тебе слабо, то позволь мне присесть возле прекрасной дамы, – сказал Джи.
– А ты что же не следуешь за своим наставником? – съязвила Кэт, и я, покраснев,
опустился на пол, осторожно всматриваясь в ее глаза.
– Твои неуклюжие попытки проникнуть в мой мир останутся безуспешными, –
усмехнулась Кэт. – Моя гордость не позволит принять твою помощь. Если бы ты немедленно
покинул квартиру, то сделал бы мне великое одолжение.
– Ну что ты на него нападаешь? – вступилась Натали.
– Потому что ненавижу его мизерабельность! – воскликнула Кэт. – Хотя тебе он,
наверное, успел приглянуться.
– Во всяком случае, я не нахожусь в состоянии войны сама с собой, – натянуто
улыбнулась Натали.
– Тебе ли судить об этом, деточка! – вспыхнула Кэт и, переведя взгляд на Джи,
заметила:
– Этого молодого альфонса я бы не пустила дальше прихожей, но я не могу пренебречь
тем, что великий Маэстро оказывает ему личную протекцию… Что ж, мальчик, можешь
жить у меня, но только пореже попадайся мне на глаза.
– Если бы не ваша необычная красота и мое обучение у Джи, – дерзко произнес я, – то
я бы не стал выслушивать ваши дешевые ремарки.
Глаза Кэт широко распахнулись, обдав меня полярным холодом, и она воскликнула:
– Это просто неслыханно! Маэстро, как вы можете водить за собой в приличные дома
такого неотесанного грубияна? Почему бы вам не забыть этого выскочку в глухой
российской деревне, которые вы так любите посещать? Он просто компрометирует вас своей
пошлой убогостью!
– Да, милейшая Кэтрин, вы попали в самую точку, – с выражением полнейшего
согласия произнес Джи. – А можете ли вы себе представить, что именно этот человек просит
меня о Просветлении?
– Такой тип, как он, способен въехать в рай только на вашей шее, – рассмеялась она. –
Надеюсь, дорогой Маэстро, вы прогоните этого пройдоху при первой же возможности.
– Да, – загадочно произнес Джи, – вот я и хочу оставить его у тебя. Я надеюсь, что ты
снимешь с него первую стружку. Без твоей помощи мне не справиться с этим провинциалом,
возомнившим себя Принцем Датским.
Я чувствовал себя как уж на горячей сковородке. Кэт говорила обо мне как о
навязчивом приживале, от которого надо поскорее избавиться! Но, очарованный холодной
красотой Кэт, я готов был терпеть все унижения. Никогда еще дама моей мечты не
проходилась по мне так безжалостно. Большим усилием воли я заставлял себя молчать,
испытывая внутри десятибалльный шторм.
– Ну что же вы, Катенька, превращаетесь в мегеру? Вы даже и слова не даете
вымолвить Витязю в тигровой шкуре, – затягиваясь сигаретой, чувственно произнесла
Натали.
– Тебе не идет роль Офелии, милочка, – отпарировала Кэт. – Предоставь мне
расправиться с гордыней этого молодого человека, пока она не погребла навеки его душу.
– Боишься, что завтра будет поздно? – поинтересовалась Натали.
– Ты лучше бы помогла расщепить его деревянное сознание, – сказала Кэт, – и
отделить тонкое от грубого хаоса, которым набита его душонка. Иначе с него не будет
никакого толку.
– Я это сделаю своим методом, – произнесла Натали.
– Знаю я твои методы, – рассмеялась Кэт, – они только разобьют его сердце.
– Они возродят любовь в его душе, – возразила Натали.
– Из него вначале надо выстругать Буратино и прилепить длинный нос, которым он
сумеет расковырять дырку из этого мира в потусторонний.
– Ты думаешь сделать это за один вечер?
– Я не думаю, а уже делаю, подбавляя алхимического огня в его отсыревшую душу…
Я так вымотался за этот день, что незаметно для себя уснул прямо на стуле под
разговор о моем алхимическом преобразовании.

Подняв голову, тяжело покоившуюся на столе, я огляделся. На улице было еще темно,
только шум троллейбусов возвещал о начале дня. Я постарался вспомнить все, что
произошло ночью, чтобы пополнить умными мыслями дневник, но они путались в голове и
сбивались в беспорядочное месиво. Тогда я стал будить Джи, надеясь отдохнуть в гостинице.
Я успешно просочился мимо швейцара, под предлогом неотложного визита к
профессору Джи, и тут же уснул в его номере на ковре, укрывшись демисезонным пальто.
Проснувшись в два часа дня, мы быстро позавтракали и отправились на концерт Нормана в
заброшенный Дом культуры на окраине Питера.
«В такую дыру вряд ли заглянет приличный любитель джаза», – думал я, глядя на
унылое помещение. Концерт давался для рабочих цементного завода. Угрюмые рожи
обиженных пролетариев озлобленно слушали изысканные джазовые композиции, не
понимая, за какую провинность их загнали в зал на жутко нелепую музыку. А в антракте
гурьбой повалили в буфет пить водку и закусывать солеными огурцами.
– Может быть, из пожарного брандспойта дать струей воды по сцене и смыть это
безобразие с нашего завода? – прогудел маленький озлобленный тип, похожий на грызуна.
– Да будет тебе, Вася, – шепелявил старик с помятым, как сморчок, лицом, – выпей еще
двести грамм, и любая музыка вознесет тебя на небеса.
Мы вернулись в зал. Я сел в углу сцены около Шеу и в полутьме делал записи в
дневнике, пытаясь ничего не упустить из вчерашней алхимической ситуации. Где-то внутри
себя я осознал, что мне гораздо легче воспринять тайное знание из рук благородной дамы, и
обида на Кэт испарилась.
Цементная публика явно не принимала интеллектуального джаза Нормана, но
музыканты продолжали играть, натыкаясь на злобную пустоту. После концерта мы быстро
упаковали ящики и выгрузили их в помещении Ленконцерта, прямо в коридоре. Было уже
поздно, половина первого.
– Теперь мы отпущены на свободу, – произнес Джи и набрал номер телефона Кэт.
Хотя мне ужасно хотелось спать, я с нетерпением ожидал ночного приключения.
– Она принимает нас, – сказал, улыбнувшись, Джи.
В суматохе дня я забыл купить крепких и легких напитков, для продолжения
алхимической проплавки, и только теперь спохватился, но было поздно – на водочных
магазинах красовались амбарные замки.
– Сегодня у тебя есть еще один шанс проникнуть в раскаленное пространство Эмины и
Зибельды, – заметил Джи.
– А что мне это даст? – не понимал я.
– А что может дать деревенскому конюху общение с благородными дамами
королевского двора?
Меня задела его меткая ремарка, и я замолчал.
На этот раз нам открыла обворожительная Натали, в черном шелковом платье,
делавшем ее еще более утонченной.
– Как приятно тебя видеть, моя дорогая, – произнес галантно Джи.
– Не стойте же у двери, заходите, – сказала она, улыбнувшись уголками губ.
На столе в гостиной квартирки-бис стояла бутылка «Столичной» и ветчина, красиво
разложенная на большой тарелке.
– Какое великолепное угощение, – заметил Джи.
– Не надо преувеличенных похвал, – сказала Кэт. – Это я приготовила для вас.
Мы сильно устали, и такая закуска была очень кстати. Кэт молчала, с легким
пренебрежением наблюдая, как быстро исчезает со стола ее угощение.
– Это вы, Маэстро, виновны в моем бедственном положении, – вымолвила она. – Вы
привели в мой цветущий дом своих учеников, а они, вместо того чтобы указать путь к
высшим мирам, исковеркали мою судьбу. Теперь у меня нет ни семьи, ни мужа, ни
душевного покоя.
– У тебя и тогда не было настоящего мужа, – вдруг вспыхнула Натали. – Вся твоя
жизнь была фальшивой и показной. За твоим мужем стояла очередь любовниц, а ты делала
вид, что не видишь этого. А Джи внес в твою насквозь лицемерную жизнь вертикальное
измерение.
– Замолчи, – резко оборвала ее Кэт, – тебе никто не давал права судить меня.
– Я хочу избавить тебя от иллюзорных страданий, но ты не позволяешь мне этого
сделать! – отпарировала Натали.
– Прежде чем попасть в высшие миры, – заметил Джи, – необходимо на Земле пройти
все стадии алхимической трансформации и выплавить в себе Алхимическое Золото. Но ты,
Кэт, в процессе своей трансмутации застыла на стадии Нигредо.
– А что это за стадия? – встрепенулась Натали.
– Это неоднократная встреча со смертью, вследствие которой должны сгореть все
земные страсти и привязанности. В результате прохождения Нигредо в душе зарождается
Лунная Жемчужина.
– Вот почему, Катенька, ты теперь пребываешь в обугленном состоянии, – заметила
Натали. – Ты застряла между небом и землей, и не будет тебе покоя, пока не сделаешь свой
выбор.
– А ты, девочка, неужто вообразила себя выше меня? – сказала Кэт, нервно прикуривая
сигарету.
Джи незаметно выскользнул на кухню, и я последовал за ним.
– Я так и не понимаю, чему можно научиться в этой бестолковой ситуации? –
недоуменно спросил я.
– Ситуация, в которой ты участвуешь, является для тебя бенефакторской, – ответил он.
– Несколько тысячелетий назад Кэт жила в одном из египетских святилищ. Она получила
Посвящение Изиды и достигла высокого уровня. Сейчас же она не помнит об этом, но ее
душа страдает и рвется ввысь, к солнечным мирам. В момент нашей первой встречи она
словно вспомнила меня и оставила жить в своей квартире. Я веду строптивую Кэт по Пути
алхимической трансмутации уже несколько лет. Я устраиваю ей необходимый градус с
помощью своих учеников, которые постепенно проводят ее через алхимический лабиринт.
Чтобы помочь ей вспомнить свое прошлое, я познакомил с ней Али, который расщепил
ее сознание и вывел из горизонтального ступора.
Адмирал обучал ее несколько лет; он отделил в ней грубое от тонкого и довел ее до
стадии Нигредо. Нам же надо помочь ей выйти из него с наименьшими потерями. Но сможет
ли она пройти стадию Альбедо, стадию очищения, – зависит только от ее сверхусилия и
длительной работы над собой.
– Теперь-то мне все понятно, – облегченно вздохнул я.
– Тебе необходим высокий градус, – продолжал Джи, – иначе твой затвердевший
кундабуфер так и останется торчать в душе в виде величественного надгробия. Заодно ты
приобщишься к алхимическому полуфабрикату Адмирала в виде Кэт и проплавишься вместе
с ней.
Видишь ли, Учитель иногда просто вынужден проводить политику войны, а не мира с
горизонтальной жизнью. Ему приходится создавать ситуации, в которых вскрываются
болевые нарывы ученика, и, конечно, отношение ученика к Учителю меняется с
положительного на враждебное. Мастеру трудно одновременно выступать в двух ролях:
благостного Учителя и беспощадного Бенефактора.
Бенефактор работает над слабостями ученика, поэтому ученик его боится. А Учитель
ведет душеспасительные беседы, создает мягкие ситуации. Но довольно часто Учитель все-
таки вынужден выступать также и в роли Бенефактора. Например, Гурджиев всегда
выступал как в роли Учителя, так и в роли Бенефактора. Если взять серию книг Кастанеды,
то Дои Хуан – Бенефактор для одной группы учеников, а для другой – Учитель. Хенаро,
наоборот, являлся Учителем для той группы учеников, для которой Дон Хуан был
Бенефактором, и Бенефактором для той группы, где Дои Хуан выступал как Учитель. Как
только Учитель спускается в работе над неофитом на центр ниже сердца, он превращается в
Бенефактора, потому что от этого ученику становится больно… В комнате наступила
подозрительная тишина, – прислушавшись, заметил Джи. – Не вернуться ли нам к столу?
В два часа ночи Кэт вылила себе в рюмку последние капли водки и бросила на меня
пронизывающий взгляд:
– По-моему, сейчас ты сможешь хоть как-то пригодиться.
Я надеялся, что эта фраза ничего не значит, но Кэт неумолимо продолжала:
– Давай мигом на перекресток – купи водки. Без бутылки можешь не возвращаться.
– Где же купить ее в это время? – растерялся я.
Кэт резко рассмеялась:
– Какая незрелость! У таксистов, естественно!
Джи тоже поднялся, и я понял, что он пойдет вместе со мной. Мы оделись и вышли на
лестничную площадку. В разбитое окно дул ледяной промозглый ветер. Мы спустились
вниз, и я занял пост под уличным фонарем. Началась вьюга, снег бил в лицо. Когда
появилось первое такси, я отчаянно замахал руками. Машина резко остановилась.
– У вас не найдется бутылочки водки? – спросил застенчиво я.
– Проси сразу три, – добавил Джи.
– Да ты, парень, совсем свихнулся! Что я тебе – магазин на колесах? – сердито бросил
шофер, и машина рванула с места.
Мне стало не по себе от этого унижения, но возвращаться без водки было еще более
неприятно. К приходу пятой машины я уже немного пообтесался и перестал обращать
внимание на хамство. Неловкость быстро прошла; я сообразил, что это обычный бизнес
таксистов, торгующих алкоголем втридорога. Водки у них не было лишь потому, что вся она
уже разошлась. Я был голоден и зол, меня унижала обучающая необходимость ночью, в
мороз и вьюгу, покупать у таксистов водку. Джи невозмутимо прохаживался взад и вперед
по тротуару, изредка прихлопывая мерзнущими руками в черных кожаных перчатках.
– Ну как, не остыло ли твое желание обучаться у меня? – вдруг спросил он.
– Никак нет, – отвечал я, бодро подпрыгивая, чтобы согреться.
Внезапно из снежных вихрей появился микроавтобус с крутящейся желтой лампой на
крыше. На его дверце было написано крупными синими буквами: «Аварийная помощь». Я
привычно махнул рукой, машина остановилась. Молодцеватый шофер только заступил на
дежурство, и его секретный запас под сиденьем был полон. Я купил бутылку по тройной
цене, уже с большой радостью, лишь бы вернуться в алхимическую ситуацию к двум
безукоризненно прекрасным леди. Все же, по экономности своего характера, я не стал брать
больше.
– Зря ты пожадничал, – заметил Джи.
У меня внутри все заскрипело и напряглось.
– Я изо всех сил стараюсь растянуть остатки денег как можно на больший срок.
– Гулять так гулять, – произнес Джи, – на всю катушку, включая и почтовые расходы, –
так завещал Гурджиев.
«Я не собираюсь жить по Гурджиеву, – подумал я, – иначе сразу вылечу в трубу».

Промерзшие на холодном ветру, мы быстро вернулись в теплую квартирку, и я, не


снимая покрытого снегом пальто, гордо поставил водку на середину стола.
– Ну, молодцы ребятушки, не зря на морозе простояли, – заметила Кэт, поправляя
челку, упавшую на глаза.
– Ты думаешь, одной хватит? – спросила Натали.
– Еще как, – заверил я.
Не успел я расслабиться и насладиться маленькой победой, как бутылка быстро
опустела, а психологический градус для продолжения алхимического процесса в нашем
атаноре так и не поднялся. Ситуация замерла на полуобороте.
– Что ж, Витязь в тигровой шкуре, – с насмешкой бросила Кэт, – придется тебе опять
отправиться на перекресток. Только не забудь, что жадность фраера сгубила.
Меня передернуло от этой фразы, но протестовать, рискуя быть списанным с палубы, я
не решился. Угрюмо поднявшись, я взял свое еще мокрое от растаявшего снега пальто и,
раздраженно волоча его по блестящему паркету, вышел на лестничную площадку.
«Да, моим денежкам пришел конец, – недовольно подумал я. – А мне так не хочется
возвращаться в Кишинев!»
Я вышел на перекресток, и в ту же минуту появилось такси. Этот шофер держал водку
в своем автопарке, куда мне и пришлось отправиться вместе с ним. Минут за двадцать мы
доехали туда, и таксист, потребовав у меня десять рублей, пошел за водкой. Я остался сидеть
и ждать его, печально размышляя о своей судьбе и жалея, что не запасся напитками днем.
Ветер завывал за окном машины, и вскоре снег совершенно запорошил все окошки.
«Наверное, он уже сбежал с моей десяткой», – злился я, поеживаясь от холода.
Наконец, когда я совсем окоченел, он появился с бутылкой в руке. Я радостно вздохнул. «На
сегодня мои неприятности закончились», – мелькнуло у меня в голове.
Когда я появился в квартирке-бис, Кэт встретила меня неприятной репликой:
– Опять купил одну? Все боишься прогадать, считаешь копейки. Может, сразу
отправишься обратно на перекресток?
Я нервно вздрогнул и собрался было защищаться, но тут раздался голос Натали:
– Оставь его, Кэт, пусть отдохнет. Может быть, на сегодня нам хватит?
– Как ты не понимаешь, – воскликнула Кэт, – это все делается для его проплавки, а без
водки я не могу общаться с этим идиотом!
– Да чем же я так плох? – возмутился я.
– Ты что, думаешь, зашел сюда поразвлекаться с красивыми девочками? Мы работаем
над твоим сэлфом, пытаемся разрушить твой мерзкий кундабуфер.
– Что это еще за кундабуфер вы обнаружили в моем организме?
– Это как раковая опухоль, – заметила Кэт, – с годами растет и пожирает душу. А
впрочем, милочка, лучше ты растолкуй этому простаку, в чем дело.
– Кундабуфер – это некое невидимое устройство внутри тебя, которое не позволяет
столкнуться друг с другом противоречивым «я», – очаровательно произнесла Натали.
– А что будет после его разрушения?
– На какое-то время ты сойдешь с ума, – засмеялась Кэт.
– Но затем, если хорошее в тебе перевесит плохое, то ты сможешь стать целостным
человеком, – добавила Натали.
– Если стремление к вертикали перевесит твою запрограммированную горизонталь, то
ты станешь реальным адептом, – продолжил Джи.
Я понимающе вздохнул и под пристальным взглядом Кэт повесил пальто на вешалку.
– Присаживайся, – сквозь зубы произнесла она. – Надеюсь, ты не будешь вечно искать
защиты у женщин, – и, бросив на меня уничтожающий взгляд, презрительно отвернулась.
– Вторая бутылка пришлась к месту, – заметил Джи, – ситуация вновь стала набирать
градус, достаточный для того, чтобы расплавить твою закристаллизованную структуру.
– Но для этого тебе не мешало бы пройти школу Ваньки Жукова у моей беспощадной
подруги, – добавила Натали.
– То есть делать по дому самую грязную работу, – с надменной улыбочкой произнесла
Кэт.
– Это обязательно? – спросил я, с надеждой поглядывая на Джи.
– Без этого твое обучение выродится в развлекательную прогулку, – серьезно произнес
он.
Два часа подряд Кэт едко разбирала все мои скрытые противоречия, о существовании
которых я даже и не подозревал, – она пыталась расшатать мой «железобетонный», по ее
словам, кундабуфер.
В течение этой долгой ночи я неоднократно засыпал, непроизвольно норовя сползти с
горячего стула, но Кэт твердой рукой усаживала меня обратно. Наконец у нее стали
слипаться глаза, и она, вытащив из темной комнаты два матраца, презрительно бросила их
мне под ноги. Затем достала из шкафа четыре старых полушубка и пальто бывшего мужа.
Дверь в комнату захлопнулась, щелкнул замок. Мы с Джи мгновенно рухнули на матрацы и
забылись глубоким сном.
Я проснулся оттого, что почувствовал сильные удары в бок. Это Лизонька, дочь Кэт лет
десяти, ожесточенно пинала меня ногами. Я бросил взгляд на будильник: было девять утра.
Увидев, что я проснулся, она отпрыгнула и спросила ядовитым писклявым голосом:
– Кто ты такой и кто тебе позволил спать в нашей квартире?
– Твоя мама, – ответил я.
Мой голос, хриплый от водки и ночного мороза, напугал Лизоньку.
– Моя мама никогда такого бродягу не пустила бы в дом, – запинаясь, сказала она и
отступила к двери.
Джи еще спал. Я поискал глазами одежду и не нашел ее там, где, как мне казалось,
оставил ее. На лице Лизоньки появилась широкая улыбка. Я понял, что вредная девчонка
основательно приготовилась к утренней встрече, и, завернувшись в пальто культуриста
Коли, стал искать спрятанные вещи. Через десять минут поисков я занервничал – мы
опаздывали на погрузку аппаратуры. «Кадарсис» должен был давать концерт в Кронштадте.
Лизонька ходила за мной, ехидно посмеиваясь: ей нравилась моя беспомощность.
«Вся в маму», – подумал я мельком. Наконец я нашел одежду, надежно засунутую под
ванну в дальний угол.
«Будь моя воля, надрал бы ей уши», – подумал я.
Приведя в порядок помятую одежду, мы с Джи отправились в Ленконцерт. Лизонька,
выйдя на лестничную площадку, прокричала вдогонку:
– В следующий раз твои штаны полетят с восьмого этажа!
С чувством ужасной неприязни я покидал квартирку-бис.
– Ты, я вижу, не можешь вынести даже такого маленького градуса, который создает
Лизонька, – изумился Джи, заметив мое мрачное лицо. – Во всем виновата твоя гордыня. Ты
думал, что являешься важным человеком, а Лизонька показала тебе, кто ты такой.
Я готов был взорваться, но усталость и бег до метро по Благодатной охладили мой пыл.
К счастью, мы приехали раньше музыкантов и, обрадованные этим, рухнули в кресла и
забылись сладким сном. Я проснулся от резкого крика Петракова:
– Вам что, ночи не хватило? Чего это вы развалились, как господа? А ну, быстро на
погрузку!
После ночной проплавки с меня слетела обычная спесь, и я с радостью начал грузить
аппаратуру. Киса, увидев меня, повела красивыми черными глазами и сказала:
– Тебя, Касьян, мы не можем взять с собой на концерт, ибо сегодня едем в Кронштадт,
закрытое для посторонних место, а на тебя нет пропуска. Тебя на въезде ссадят с автобуса, и
ты на тридцатиградусном морозе тут же замерзнешь в чистом поле.
– Ну что, рискнешь? – спросил Джи, испытующе поглядывая на меня.
– И без него обойдемся, – бросил Петраков, – а то еще перед его мамашей будем
отвечать.
– Рискну, – ответил я. – В крайнем случае, подберете меня на обратном пути.
Петраков скорчил гримасу, означавшую «сам заварил, сам будешь расхлебывать», и я,
забравшись в голубой автобус, с удовольствием устроился рядом с Джи. Автобус тронулся и,
выехав через полчаса из города, быстро понесся вперед, подпрыгивая на дорожных ухабах.
Джи, погрузившись в себя, слегка прикрыл глаза, и я внезапно ощутил таинственный ветер
иных миров. Я вновь почувствовал, что не зря живу на земле, словно осознал скрытый смысл
всего бытия. На душе потеплело, и я стал засыпать, хотя мое тело беспрестанно трясло и
подкидывало на жестком сиденье.
«Главное – не дать ему стукнуться головой о железную ручку, торчащую впереди», –
подумал я и провалился в забытье.
Я очнулся от сильного толчка в бок.
– Эй, просыпайся, сейчас будут проверять, – проворчал Петраков.
Автобус затормозил у шлагбаума с одинокой деревянной будкой, из которой вышел
замерзший морячок в черной шинели с автоматом наперевес. Он подозрительно покосился
на музыкантов.
– Мы джаз-ансамбль, едем давать концерт вашим матросам, – быстро проговорила
Киса, мило улыбнувшись молодому бойцу.
– А, филармония, давненько не бывали в наших краях. Ну, проезжай, – оскалился он.
Так я проник на секретную морскую базу, под видом одного из музыкантов.
Через некоторое время автобус остановился у хорошо сохранившегося огромного
собора, в котором находился концертный зал.
Ровно в 19.00 открылся занавес, и первые аккорды прохладного нормановского джаза
понеслись в зал. Из-за кулис я увидел, что в зале присутствовали одни молодые матросы, для
которых любая музыка – праздник, лишь бы не идти в караул. Наверное, офицеры
недолюбливали джаз.
– Пойдем, прогуляемся по зданию, – вдруг позвал Джи. – Раньше в этом громадном
соборе на воскресные службы собиралось около тысячи моряков. До семнадцатого года
здесь служили молебны перед выходом в море, а теперь устроили концертный зал, лишив
Кронштадт духовной поддержки, идущей от Господа нашего Иисуса Христа.
Джи открыл потайную железную дверь и, в полной темноте, стал подниматься по
винтовой лестнице, ведущей к куполу. Я осторожно последовал за ним. Поднявшись наверх,
мы очутились среди поваленных балок. Сквозь дырки в куполе сверкали жемчужные звезды.
Отворив единственное окошко, я взглянул в морозное ночное небо: надо мной блестел
Орион, переливаясь красно-желтым драгоценным свечением.
– Это наша духовная родина, – печально произнес Джи.
Меня охватило чувство бесконечности, изливавшееся из его сердца. Где-то далеко
внизу «Кадарсис» играл пьесу «Не умеешь – не свингуй».
Постояв несколько минут в полном молчании, я осмелился спросить:
– Каким образом появляются статуи в алхимическом лабиринте Школы?
– В школьном пространстве имеется масса филиалов, святилищ, перегонных
алхимических кубов, которые постепенно проходит неофит. В статуи превращаются те
ученики, которые были в свое время сильно намагничены школьным ветром, но, не
выдержав градуса в одном из перегонных кубов, ушли в жизнь. Но они все же сохраняют в
своей душе сотни осколков знания. Неофит, если он хочет правильным образом развиваться,
должен у этих статуй очень многому научиться и понять, чего статуя достигла и на чем
сломалась. Интерес к галерее статуй у человека, ставшего на Путь, возникает постепенно,
ибо каждая статуя тенью от своей руки указывает на зарытое сокровище, которое скрыто в
степени тонкости самой статуи. Школа же старается, с одной стороны, удержать ученика, а с
другой стороны, поднимая для него градус, создает ситуацию ухода из нее. И только те, кто
прошел очередную проплавку в алхимическом котле, идут дальше. Некоторые ученики
обитают в Школе только для украшения, как красивые виньетки. Для того чтобы ученик мог
продолжать обучение, он должен постоянно настраиваться на школьный ветер, который
часто меняет направление. Те ученики, которые не сориентировались, неожиданно
оказываются вне Школы, вне ее интересов и задач.
Иногда на некоторых учеников ополчается вся Школа, и им надо бороться за свое
место. Пока ты находишься в миру, тебе постоянно угрожает опасность духовно умереть.
Так и в Школе – ученику каждый день угрожает опасность из нее вылететь. Удержаться в
Школе очень сложно, ибо надо научиться ходить по Скользкой Палубе, которой нет.
Каждый человек – это Космос, который себя не осознал. Для того чтобы войти в
резонанс со Вселенной, надо внутренне абсолютно измениться. В пространстве Школы дуют
разные ветры: то северный, то южный, то ветер пустыни Тартари, и в этой сложной ситуации
ученик может уйти с Пути в некое замкнутое пространство. Отошедшие не потеряны для
Школы, они являются статуарной ее частью, и эта часть велика. Но есть еще небольшая
движущаяся школьная группа. И в ней с учениками происходят самые невообразимые вещи,
такие как прозрения о своих воплощениях в других солнечных системах. Тут сам ученик
становится реальным участником чуда.
Бывает, попадет в Школу какой-нибудь идиот, и с ним возятся и возятся, хотя есть
столько достойных адептов. Почему – непонятно. Может быть, он имеет заслуги в прошлом
или будет иметь их в будущем и посрамит всех героев? А может быть, это прихоть Мастера?
И только если неофит искренне задает вопросы, то ответы придут отовсюду.
Те, кто верны идеям Школы, могут стать солью земли, а если они потеряют свое
качество, то все, что есть на Земле, потеряет смысл.
– Я всей душой желаю войти в число верных учеников, – тихо произнес я.
– Дерзай – и тебе откроется Небо, – медленно ответил Джи.
– А теперь нам пора.
Мы стали спускаться по винтовой лестнице, с небесных высот – на землю, к людям.
– Вы опять куда-то исчезли! – закричал Петраков, заметив нас. – Быстро собирайте
аппаратуру, Норман торопится в Питер!
Подойдя к гостинице, я, смешавшись с толпой музыкантов, проскользнул внутрь,
радуясь, что ночлег мне обеспечен. Когда мы зашли в номер, на часах была полночь.
– Сегодня мы не пойдем в гости к Кэт – попробуем устроить в номерах музыкантов
небольшие хэппенинги, – сказал Джи.
Я обрадовался перемене событий, но после двух ярких ночей, проведенных в обществе
Кэт и Натали, где все драконьи головы моего Уробороса основательно подгорели, компания
музыкантов показалась мне довольно пресной.
Это был последний день гастролей. На следующий день «Кадарсис» уезжал выступать
в Петрозаводск. Утром, не успев окончательно проснуться, я услышал голос Джи:
– Я сейчас ухожу в гости к Натали – хочу попрощаться с ней. Она живет на Литовском
проспекте. Если успеешь собраться, можешь пойти вместе со мной.
Я вскочил с матраца и, одевшись за одну минуту, стал ждать Джи у двери.
– А кто соберет твою постель? – удивленно спросил он.
– Но ведь мы очень спешим, – ответил я.
– Если горничная заметит матрац, лежащий на полу, то тебе придется заплатить за
проживание в номере, а также еще и штраф, – ответил он.
После этих слов я бросился тщательно заметать следы.
Через полчаса мы поднялись по мраморной лестнице серого дома начала века, и,
остановившись у дверей, Джи нажал кнопку звонка. Две минуты показались мне вечностью.
Дверь открыла Натали, в розовом шелковом халате. Глаза ее светились глубинной красотой.
– Проходите, вы пришли очень кстати, – пропела она бархатным голоском.
Мы оставили свои пальто в прихожей на стуле и прошли на кухню. Наливая в заварной
чайник крутой кипяток, Натали меланхолично произнесла:
– Мой муж две недели назад ушел из дома, не сообщив, куда. Только что он позвонил и
сказал, что уехал в Среднюю Азию на несколько месяцев. И потому я сейчас живу одна и
исследую ночной Питер…
Мы тихо сидели на кухне, попивая чаек. Натали, держа карты в руках, рассказывала
Джи о своей жизни:
– Если вы помните, несколько лет назад вы посоветовали мне выйти замуж за одного
азиатского суфия, говоря, что он в душе глубокий мистик. Я вас послушалась, и моя
семейная жизнь оказалась довольно странной, совершенно не похожей на совдеповскую. Я
вам благодарна за совет, но с этим суфием я натерпелась неприятностей, как, думаю, и он со
мной. Дело в том, что хотя православный Аллах и дал ему мистический дар прозрения, но
забыл предостеречь от бурной ночной жизни. Его притягивало дно общества, и своей
экстравагантностью он опустошил мое сердце. Я стала уходить из дома, надеясь сохранить
себя. Он постепенно терял человеческий облик, впадая в бешенство, грубость и хамство, так
что наша жизнь превратилась в ад. Ни о каком
Пути к Абсолюту не могло больше идти речи.
– Да, – вымолвил Джи, – как жаль, что Эфенди так и не уберег себя.
Я наслаждался бархатным голосом хозяйки дома, ловя каждый ее взгляд. Через
некоторое время Джи посмотрел на часы и произнес:
– Нам пора уходить – скоро наш поезд.
Затем он окинул меня взглядом и, поняв, что я безнадежно влюбился, неожиданно
спросил:
– Дорогая Натали, сможешь ли ты позаботиться об этом молодом человеке, если я
оставлю его в Питере дней на десять?
У меня перехватило дух. Натали изучающе посмотрела в мою сторону и улыбнулась:
– Я думаю, мне удастся убедить Кэт, что ей необходим помощник в ремонте квартиры.
– Простите, что я не выполнил своего обещания помогать вам, – смущенно сказал я,
обращаясь к Джи.
– Да ладно, я как-нибудь справлюсь и сам, – ответил Джи, – хотя твоя помощь была бы
мне весьма необходима. А через десять дней я заберу тебя в Москву: тебе нельзя зависать
долго на одном месте, иначе ты размагнитишься и превратишься в эдакого обрюзгшего
мещанина.
Я был на седьмом небе от счастья. Мне так было необходимо общество Эмины и
Зибельды, что я благодарил Джи за его благосклонное великодушие. Я тут же позабыл о
своей идее следовать за Мастером на край света до окончательного Просветления. Сияние
души, казалось, находится рядом, и оно мгновенно затмило вечное стремление к небесам.
– Не думай, что ты сошел с Пути, – молвила Натали, когда Джи закрыл за собой дверь.
– Дни, проведенные в нашем обществе, надолго останутся в твоей душе. Я буду
немеркнущим маяком любви на твоем Пути.
Я недоверчиво посмотрел в ее распахнутые глаза и почувствовал необычайное
волнение. Я отвел взгляд в сторону, боясь утонуть в бездне ее души…

Когда я ввалился к Кэт со своим огромным желтым чемоданом, она посмотрела на меня
как на сумасшедшего.
– Натали расписала мне, что ты великолепный мастер, но, глядя на тебя, не могу в это
поверить, – заявила она.
– Я постараюсь сделать все как можно лучше, – ответил я, смутившись.
– Ну ладно, проходи, посмотрим, к чему ты пригоден.
Я сознавал, что разоблачение наступит довольно быстро, но решил держаться до
последнего. Я стал изображать специалиста высокого класса, небрежно осматривая потолки
и делая значительные ремарки. Кэт подозрительно изучала мою физиономию, пытаясь
понять, что скрывается под маской деловитого маляра. Она дала мне двадцать пять рублей и
отправила в магазин купить все необходимое для ремонта. Я долго бродил по задворкам,
пока не нашел рабочих, ремонтирующих дом, и купил у них краски и гипса раза в два
дешевле, чем в магазине. Сэкономленные деньги я вернул Кэт, за что был награжден
улыбкой.
Вечером Кэт отвела мне самую маленькую комнатку в квартире и, не считая меня
достойным общения с ней, удалилась. Я стал было делать записи в дневнике, но тут
появилась Лизонька.
– Предлагаю тебе сыграть партию в шахматы, – заявила она писклявым голоском.
– Да ты еще не умеешь держать фигуры в руках, – буркнул я.
– Не смотри на мой малый рост, – пропищала она. – И запомни, если ты не сыграешь
перед сном со мной в шахматы, то я прикажу маме выставить тебя за дверь, за навязчивое
приставание.
– Раз ты настолько коварна, то расставляй фигуры.
К моему полнейшему удивлению, Лизонька через тринадцать ходов поставила мне мат.
– Я занимаю первые места в нашем шахматном клубе, – хихикнула она и отправилась
спать.
Я вновь взялся за дневник, пытаясь найти оправдание тому, что не сдержал слово,
данное Джи. Я представил себе, что он мог бы сказать:
– Кто-то подложил топор под компас твоего сердца. Твоя рабочая группа потерялась в
хаотическом вихре нижних центров. Где твое желание работать над собой? Ты позабыл о
желании достичь Просветления… – но голос разума уже не мог остановить
разбушевавшихся желаний.
Ночью я попал в зловещее сновидение.
Я, в форме старшего лейтенанта, в сопровождении двух солдат шел по ночному
Петербургу. В одном из темных переулков на пас набросилось девять рыцарей в черных
доспехах, со знаками перевернутой пентаграммы на груди.
«Воины тьмы», – пронеслось в голове. Мне удалось сбить с йог первого рыцаря, но тут,
оглушенный мощным ударом по голове, я потерял сознание. Когда я пришел в себя, то
увидел, что привязан к фонарному столбу. Я попытался освободиться от пут, но руки были
намертво скручены. Оглядевшись вокруг, я заметил, что солдаты также привязаны к
фонарям. Рыцари тьмы сорвали с одного из них военную форму и стали вырезать на его
солнечном сплетении инфернальный знак. Мое сознание вдруг озарила мысль: это
сновидение. Я вспомнил Фею и правило, как перемещаться в пространстве, используя силу
намерения. Быстро повернувшись против часовой стрелки, я мгновенно оказался в долине
среди высоких гор. Я стоял, наблюдая за ярким светом множества костров, горевших у реки.
Я наугад подошел к одному из них и, к великому удивлению, увидел свою мать. Она
печально посмотрела на меня и произнесла:
– Сынок, как можно скорее покинь это адское место.
Я с любопытством всмотрелся в костер и, к своему ужасу, понял, что на нем горит
человеческая плоть.
– Это черные мистерии инфернальных миров, – произнесла она. – Спасайся, или тебя
принесут в жертву Бафомету.
Я бросился бежать из этого проклятого Богом места, поняв, что попал в нижние сферы
потустороннего мира. Утром я встал с тяжелым чувством в груди, жалея о том, что не уехал
с Джи. В мою комнату заглянула Кэт:
– Ты сегодня сделаешь пробную работу. Когда я вернусь, то проверю все до мелочей, –
и неприветливо захлопнула дверь.
Я осмотрел еще раз все потолки и понял, что если я начну их ремонтировать, то они
примут еще более ужасный вид. Впав в отчаяние, я открыл свои записи – мне больше ничего
не оставалось делать, как попробовать осознать себя, – и прочел письмо, которое Джи когда-
то написал Одинокой Птице, летящей за Удодом на гору Каф. Он дал мне изучить эти
письма для большего понимания Луча Школы.

«25 сентября 1980 г . Пятигорск.


Дорогая Белая Птица! Хочу сегодня остановиться на теме гармонии, которая все
противоречия претворяет в красоту. Пусть эта мысль послужит для тебя лейтмотивом твоего
поведения. Постарайся бытийно проникнуть в ее глубину. В этом один из секретов
Магнитного Центра, который делает человека особенным, интересным внутренне, с
благоухающей чистой аурой, магнетически притягивающим к себе информацию,
обстоятельства, каскады совпадений, помощь со стороны Ангелов. Ибо. к такому Человеку
они испытывают интерес, им приятно следить за ним, покровительствовать ему. Он уже не
штампованный биоробот, каких миллионы, а творческая, постоянно экспериментирующая,
изобретающая, стремящаяся к совершенству сущность. Сами люди (полу-спящие и спящие)
инстинктивно стремятся к такому Человеческому Магниту, им интересно возле такого
человека, он для них таинственен, постоянно озарен непостижимым (для них) вдохновением.
У тебя есть Шанс начать культивировать свой Магнитный Центр, но учти, шанс – это еще не
реализация».

Я задумался над тем, что является реализацией в моем случае, но ответа так и не нашел.
Спрятав тетрадку, я решил позвонить Натали.
Она, обрадовавшись моему звонку, пригласила прогуляться по Невскому.
Восприятие города в обществе необычной дамы было обостренным и возвышенным.
Храм Спаса-на-Крови, пруд с лебедями, беседы с кошкой в подворотне – все мне казалось
необыкновенной сказкой. Я, казалось, попал в пространство Весны Боттичелли и
совершенно позабыл о ремонте. В этом сладком забытьи прошло несколько часов, и я вдруг
стал понимать, что оказался в плену магического сна, навеянного Натали. Это осознание
вызвало щемящую боль в сердце.
– Ах, дорогая Натали, – печально произнес я, – как мне жаль, что ты так и не стала на
Путь, ведущий к освобождению от кругов сансары.
– Боже мой, – воскликнула она, – да оглянись ты вокруг! Как можно освобождаться от
этой незабываемой красоты?! Никакая нирвана не сравнится с моей жизнью, полной
романтических приключений и безумной любви. Ты, наверное, просто одинок и поэтому
тоскуешь по несбыточному. Тебе плохо, я вижу. Я возьму тебя в ночной полет над
Петербургом на астральном В-52, и ты позабудешь свои призрачные мечты. Прости за
прямоту, но я думаю, что многие люди стремятся к Просветлению от своей убогости.
– Как жаль, что ты так ничего и не поняла, – сокрушенно ответил я.
– Ты лучше бы проводил меня на улицу Авиационную, – вдруг сказала она. – Там у
меня своя комнатка в квартире отца. Уже более месяца в этой комнате обитает друг моего
мужа, никому не известный поэт Шишкин, приехавший в Питер из Навои писать поэму, как
он говорит, по живым следам, об Иисусе Христе и о том, что Его никогда не существовало.
Он обращается со мной так, как будто бы я должна выполнять все его прихоти. Он говорит,
что на Востоке женщина должна повиноваться мужчине. Он мне так надоел, что я не хочу
одна встречаться с ним.
– Но ведь мне надо делать ремонт, – ответственно заметил я.
– Если ты поможешь мне, то на шаг приблизишься к Просветлению.
Я удивленно посмотрел на нее.
– Если истинный рыцарь помогает даме своего сердца, то он приобретает заслугу на
небесах, – улыбнулась Натали.

Через полчаса мы поднимались по темной лестнице на четвертый этаж кирпичного


дома. Натали, слегка постучав и не дождавшись ответа, достала ключ и открыла запертую
дверь. В углу обставленной странной мебелью комнаты сидел за письменным столом
мужчина лет сорока с бычьим выражением лица. Он пил пиво и что-то писал – по-видимому,
свою поэму.
– Ты зачем пришла? – заявил он. – Мне нужен покой и уединение. Ты разве не знаешь,
что я, по заданию партии, пишу разоблачительную поэму о Христе?
– Ты забываешь, что это моя квартира, – вызывающе ответила Натали.
– Мне разрешил здесь поселиться твой муж, – ответил он. – У нас на Востоке слово
мужа – закон для жены.
– А здесь Питер, где слово женщины – закон для мужчины,
– гордо сказала она. – К тому же я знаю, где мой муж. Он в Азии, в Навои, у своей
давней любовницы.
Я вытащил из сумки бутылку портвейна «Кавказ» и поставил на стол.
– Ты и впрямь чему-то научился, – улыбнулась Натали.
Выпив портвейна, Шишкин захмелел и произнес:
– Я горжусь тем, что мир устроен так, как он есть. Благодаря этому партия надеется,
что, вдохновленный Ленинградом, родиной революции, я докажу, что Христа не
существовало.
– И как ты, Наташа, можешь терпеть в своем доме такого идиота? – возмутился я.
– Это я вас терплю и милую, – вдруг заявил Шишкин. – Ибо я – с партией, а вот вы не
соответствуете ее идеологии, – и допил остатки портвейна прямо из горлышка.
– Выпив лишнего, Шишкин всегда начинает приставать,. – шепнула Натали,
наклонившись ко мне. – Я не знаю, как от него избавиться. Не уходи.
– Я постараюсь что-нибудь придумать, – пообещал я и обратился к Шишкину:
– А почему тебе, товарищ Шишкин, кажется, что Питер вдохновит тебя на поэму об
отсутствии Иисуса Христа?
– Да потому, что это колыбель революции, – выпалил он.
– Ты, как Иуда, продаешь Христа за тридцать сребреников, – презрительно бросила
Натали.
– Вы напрасно меня оскорбляете, – повысил голос Шишкин, – я такие вещи никому не
прощаю.
– Общение с этим хамом закрывает нам зеленую дверь в высшие миры, – сказал я
шепотом Натали.
– У меня не хватает сил от него избавиться, – ответила она.
– К тому же это лучший друг моего мужа.
Вскоре Шишкин, разглагольствуя о великой партии Узбекистана, растянулся на
широкой кровати и захрапел.
Я вдруг осознал, что была уже поздняя ночь. Натали устроилась на матрасе в углу
комнаты, а я прилег на полу, укрывшись пальто ее мужа. Засыпая, я вспомнил о том, что
должен был сегодня начать ремонт.
«Ну и достанется мне от Кэт, – подумал я. – Хотя кое-что я выиграл: момент моего
разоблачения отодвинулся еще на один день».

К вечеру следующего дня я робко позвонил в дверь квартирки на Благодатной.


Открыв дверь, Кэт яростно набросилась на меня:
– Как я могла довериться такому прощелыге, как ты?
– Я спасал Натали от Шишкина, – виновато пролепетал я.
– Нашел кого спасать, – рассмеялась она. – Неужели ты не понимаешь, что сильно
подвел меня? Я взяла отгул, чтобы помочь тебе, и целый день ждала, а ты оказался
необязательным идиотом.
– Простите, мадам, – пролепетал я, дрожа и краснея от стыда.
Кэт хлопнула дверью и ушла учить с Лизонькой уроки, а я, осознав в полной мере свое
ничтожество, отправился скоблить потолок. Вспоминая наставления Джи, я старался читать
про себя молитвы, но отчего-то становилось так тяжело, что я прекратил эти попытки.
К двум часам ночи, закончив работу, я решил прочесть еще несколько писем Удода
Неизвестной Птице.

«26 сентября 1980 г .


Сегодня 26 сентября, завтра я буду в Москве, но, тем не менее, то, что я собираюсь
сказать, может быть сказано только в этом послании и только из этого места и времени, в
котором я сейчас нахожусь.
Тема глубокого творческого размышления (медитации). На открытке с обратной
стороны письма изображен Ритуальный Лик Старца и его Маска, несомая на спине монахом,
одетым в черную рясу. Что это означает и что даст твоей Душе и твоему Пути? Понимаешь
ли ты что-либо?
Вся твоя будущая жизнь – это Маски и Роли, которые ты будешь с большим или
меньшим успехом (скрипом и т.д.) играть на Сцене Жизни. Но что таится под Масками?
Можно ли оторваться от Маскарада и уйти в центр внутренней Глубины, в Море, где плавает
Золотая Рыбка, уйти от разбитого Корыта, от Столбового Дворянства, от Царицы? Для этого
придется отвлечься от вздорности и массы свойств, принадлежащих Старухе, то есть
Личности, перестать быть Мачехой своей Души.

3 октября 1980 г . Нижний Новгород.


Болдинская золотая осень. Хрустальный воздух. Кремль над Волгой, в котором я
сейчас и обосновался.
Сегодняшняя тема: цвет пламени, его желтый спектр, возносящий, через глубинную
медитацию на избранное растение, огненно-крылатую стихию человеческой души в
огненный мир. Тот, кто прикоснется крыльями своей Чайки (символ свободной души) к
тайне золотого сияния, постигнет скрытое измерение бледно-желтого солнца нашей
системы. Он попадет в другую, сверх-человеческую цивилизацию, вестниками которой в
мире людей были святые и герои, озаренные золотым огненным нимбом. Крылья птицы,
уносящие нас через стихию воздуха в провалы огня, где сгорает все тленное, недостойное,
смертное, неблагородное, могут зацепить драгоценную добычу – нашу жизнь, тело нашего
времени. И там, в герметической плавильне солнца, через гибель и смерть наших слабостей
мы возродимся к солнечному бытию, проливая солнечный свет в мир человеческий для тех,
кто готов…»

Эти слова привели меня к осознаванию своей души и придали устойчивость


распредмеченному сознанию.
Перед тем как заснуть, я постарался подсчитать, удалось ли мне за сегодняшний день
хоть на миллиметр продвинуться к Просветлению. «Тихо, улитка, ползи по склону Фудзи,
вверх, до самой вершины», – успокаивал я себя хокку, похожим на коан.
Утром я проснулся оттого, что Кэт ожесточенно ходила вокруг моей кровати.
– Ты обманул меня, негодяй! Я убедилась, что ты не в состоянии сделать приличный
ремонт. И вообще ремонт делать абсурдно, ибо тогда сотрется память об Адмирале, которую
вобрали в себя эти стены. А тебе я советую побыстрее убираться из моего дома.
Ситуация была критической. Я оделся и, быстро побросав вещи в желтый чемодан,
собрался покинуть квартирку-бис.
–Тактебе и надо,–заверещала радостно Лизонька,– поживешь на улице, сразу
поумнеешь.
Уже стоя в дверях, я справился со своей уязвленной гордыней и, натянуто
улыбнувшись, произнес:
–А ведь в туалете и ванной нет атмосферы Адмирала, и значит, их можно
безболезненно для вашей памяти отремонтировать.
–Пожалуй, ты прав,–сменяя гнев намилость, произнесла Кэт. - Я, наверное, разрешу
тебе привести их в порядок. Но делать ты это будешь только под моим строжайшим
контролем. Работать тебе позволяется только в моем присутствии.
–Отлично,–с радостью согласился я.
–В таком случае, ровно в17.00 ты должен быть дома,–сказала она и ушла.
Не успели стихнуть ее шаги на лестничной площадке, как раздался телефонный звонок.
Я осторожно поднял трубку.
–Привет, Касьян, - проворковал тихий голос Натали, - если ты свободен, можешь зайти
в гости.
Размышляя о том, как проскользнуть между Сциллой и Харибдой, я оделся и заспешил
к станции метро по пушистому снегу, обильно выпавшему за ночь. На мой нетерпеливый
звонок дверь тихо отворилась, и я увидел бархатные ресницы Натали, из-под которых
улыбались дорогие мне сияющие глаза. Мое сердце учащенно забилось. Я прошел на кухню,
надеясь уютно посидеть за чайком вместе с Натали, и увидел у стола здоровенного парня,
который сжимал рукой, сплошь покрытой татуировкой, бутылку вина. Он окинул меня
безучастным взглядом любителя потасовок и основательно приложился к горлышку.
«С этим парнем никогда не просветлеешь»,–подумал я.
–Это Боцман, мой старый приятель. Он только что вернулся из плавания и тут же
забежал ко мне.
–Ну ладно,–сказал Боцман, подозрительно оглядывая меня,–мне пора идти к жене и
детям,–он натянул потертую рыжую ушанку, допил одним глотком вино из бутылки и с
грохотом захлопнул за собой дверь.
Я облегченно вздохнул, ибо мне не понравилась его нагловатая физиономия.
«Слава Богу, что у меня иная судьба,–подумал я.–Мне надо как можно скорее
подняться к небесам, а Боцману –забраться в уютную клетку родового древа».
–Присаживайся,–чарующим голосом произнесла Наталии, налив чаю в изящную
чашку, подала ее мне. - Отчего это тыходишь за Джи, как нитка за иголкой? — вдруг с
любопытствомспросила она.
- Видишь ли, - отпив чаю, произнес я, - я не готов к разговору на эту тему.
–Нет уж, ответь на мой вопрос, - упрямо нахмурилась она.
Мне не хотелось так быстро раскрывать свои карты этойсимпатичной молодой
леди;смущенно поглядывая по сторонам, я не знал с чего начать.
–Может, тебе для храбрости налить стаканчик «Агдама»? - полюбопытствовала она.
Я пригубил портвейна и нехотя сказал:
–Я избрал Джи своим наставником на великом Пути Освобождения и поэтому следую
за ним по таинственному лабиринту человеческих судеб.
–И чего же ты достиг?
–Рано об этом говорить. Вначале у меня возникла странная идея: построить каменный
дом, где-нибудь в лесу, и дать Дживозможность жить в нем тихо и одиноко, как жили
пустынники в древности. Затем постепенно начать приводить к нему искателей духовного со
всей страны как к новому русскому Мастеру. Мнепо наивности казалось, что мистики
обрадуются, что нашелся русский Мастер, и толпой повалят к нему на поклон, и
заживеммытогда хорошо. Но Джи почему-то сразу не понравилась эта идея, и он отверг мою
мечту.
«Если ты надумал идти за мной по Пути, то тебе придется пройти по опасному–для
твоего эго - алхимическому лабиринту,–строго сказал он, - найти то–не знаю что и вернуться
целым и невредимым».
«Согласен, раз некуда деваться»,–ответил я, скрывая разочарование. Тогда он
продолжил:
«Я смогу передать тебе учение только в пути, на реальном опыте, в странствиях по
разным городам и неведомым обстоятельствам, а не читая лекции в тишине кабинета. Это
путешествие будет называться плаванием за Золотым Руном к берегам таинственной
Колхиды».
Я ему полностью доверился и с тех пор странствую с ним, присоединившись к джаз-
ансамблю.
- Ты не ошибся,–произнесла Натали, и ее лицо стало вдруг серьезным,–Джи
действительно настоящий Мастер.
–А откуда ты можешь знать это?–удивился я.
– Однажды, поздно вечером, выйдя из своей квартиры, я поспешно  спускалась по
лестнице и вдруг увидела необычного человека в черной монашеской рясе. Я удивилась:
никогда в своем подъезде я не встречала монахов. Он легко и быстро поднимался мне
навстречу, наклонив голову. Но, когда он приблизился, мне удалось разглядеть его лицо. От
неожиданности я вскрикнула: это оказался Джи. Его взгляд излучал такую мощь и силу, что
у меня от страха онемело все тело. Я попыталась до него дотронуться, но мои руки прошли
сквозь пустоту. Тут я не на шутку испугалась, даже волосы встали дыбом. А он вдруг
растворился в темноте верхней площадки.
– Ну и встреча, – тихо произнес я и ощутил, как легкий морозец пробежал по спине.
Мы так разговорились, что весь день пролетел как одно мгновенье. И только когда
стемнело, я вспомнил о том, что уже давно должен быть у Кэт.
– Я опять опоздал! – с ужасом воскликнул я.
– Да ладно тебе, – лениво потягиваясь, промолвила Натали.
– Кэт уже целый год пытается сделать ремонт. Ничего страшного не случится, если она
подождет еще немного. Я пойду с тобой – мне надо повидать мою бесценную подругу, – и,
нырнув в норковую шубку, она набросила на голову пуховый платок.
Когда мы добрались до Благодатной улицы, Натали решительно позвонила в квартиру
Кэт. Дверь приоткрылась: навстречу нам высунулась любопытная Лизонька.
– Ну, теперь мама тебя точно выгонит, – в восторге пропищала она.
– Не мешай, – ответила Натали и, отодвинув ее от двери, прошла внутрь.
– А, объявился! – гневно воскликнула Кэт. – Ты второй раз посмел подвести меня.
Теперь я понимаю, что связалась с необязательным человеком, на которого нельзя
положиться.
– Это я его задержала, – произнесла примирительно Натали.
– Так ты, милочка, решила поучаствовать в моем ремонте? Спасибо, не ожидала… А
впрочем, это в твоем духе – все сводить к бесконечным романам.
– Не сердись, я ведь тебя очень люблю, – сверкнула глазами Натали, снимая шубку. – У
меня к тебе дельце: только ты можешь помочь мне избавиться от этого чертова писателя
Шишкина. Я уже месяц пытаюсь выставить его из своей комнаты, но он так туп, что не
понимает моих намеков.
– Да он просто водит тебя за нос! – возмутилась Кэт. – Я быстро помогу тебе
избавиться от этого графомана. Он немедленно отправится к себе в Навои марать бумагу.
– Я буду вечно тебе благодарна, – вздохнула Натали.
– Для начала его надо заманить в мое пространство. Здесь я мгновенно с ним
расправлюсь: атмосфера моей квартиры специально предназначена для расщепления такого
рода идиотов.
«Как замечательно, – обрадовался я. – Теперь весь гнев Кэт с меня переместится на
Шишкина!»
Вызвав по телефону такси, мы втроем отправились к писателю. Когда Натали открыла
дверь, я увидел мрачного Шишкина, который по-прежнему писал за столом в углу и пил. На
столе горела свеча, освещая стопки исчерканной бумаги, на полу валялись измятые листы.
– Почему без звонка? – недовольно пробасил он, косясь на незваных гостей.
– Ведь это моя комната, – смущенно пролепетала Натали.
– Ну ладно, проходите, рассаживайтесь, – и Шишкин хозяйским жестом пригласил нас
в комнату
– Я, собственно говоря, – ласково произнесла Кэт, – приехала послушать вашу поэму.
Не могли бы вы прочитать прямо сейчас несколько избранных строф?
– Простите, я не совсем готов к этому, – заподозрив неладное, отвечал Шишкин.
– Отчего же? – удивилась Натали.
– Мещанская атмосфера этого дома не располагает к чтению моего произведения.
– Тогда я вас приглашаю к себе в гости. Вы сможете отлично провести время, – хищная
улыбка озарила лицо Кэт.
– Нет, благодарю вас, – испуганно ответил он, – я, пожалуй, останусь здесь.
– Неужели вы способны отказать даме?
– Быстро за такси, – шепнула мне Натали. – Азиатский поэт не сможет устоять перед
такси.
– Нет-нет, я не поеду… – упрямился Шишкин.
Через пять минут я появился в дверях и торжественно произнес:
– Господин поэт, у подъезда вас ожидает такси.
Глаза Шишкина потеплели. Он быстро оделся и, когда мы спустились к заснеженной
машине, с видом значительной персоны сел на переднее сиденье. Когда мы появились в
квартире Кэт, на часах была полночь.
– А ты можешь не раздеваться, – бросила мне Кэт. – Мигом на водочный перекресток!
– У меня нет денег, – смущенно произнес я.
– Я могу дать тебе взаймы двадцать рублей, – с насмешкой произнесла она,
наслаждаясь моим замешательством.
«Чего не сделаешь ради того, чтобы посмотреть, как будет уничтожена гордыня
зарвавшегося графомана», – утешал я себя, выходя на обледенелую дорогу. Этот водочный
перекресток всегда охлаждал мой пыл, напоминая о несгибаемом намерении достичь
Абсолюта еще в этой жизни. Стоя на ночном морозе, я ясно понимал, что моя цель –
обучение у Джи, а не безумная погоня за дамой сердца.

Когда я поставил на стол две запотевшие от холода бутылки «Столичной», Шишкин


приятно улыбнулся и тут же с большим удовольствием разлил водочку по хрустальным
рюмкам. Кислая атмосфера сменилась на некое восторженное ожидание. Кэт, поставив
кассету с записями алхимических песен Адмирала, болезненно вспоминала томительные
минуты своего неземного счастья.
Когда же кассета доходила до того места, где Адмирал начинал петь пьяным голосом,
она резко вскакивала и перематывала ее на начало. Натали томилась, выжидая удобного
момента, чтобы начать расщепление Шишкина. Наконец глаза Кэт засверкали яростными
огоньками королевской кобры.
– Что же вы так напряженно молчите, милейший автор, – задушевным голосом
обратилась она к Шишкину. – Может быть, вам не нравятся песни?
– Это буржуазно-упаднический дух, – заявил Шишкин, выпив рюмку одним махом. –
Настоящее искусство должно быть полезным партии и обществу.
– И что же вы знаете о настоящем искусстве? Знакомы ли вы с Достоевским, Толстым,
читали ли вы Гоголя, Лермонтова, господин Шишкин? – поинтересовалась она, едва
сдерживая охотничий блеск в глазах.
– Это вчерашний день, – ответил Шишкин, горделиво оглядывая слушателей.
– Ну, с тобой все ясно, лапчик, – холодно бросила Кэт, туша сигарету дрожащими
пальцами. – Я вижу по вашему лицу, что вы не поэт, а идиот. Кто будет читать вашу
графоманию!? Обществу, о котором вы так заботитесь, будет полезней, если вы будете где-
либо в Питере выгребать мусор. А еще лучше – возвращайтесь в Азию к жене и детям,
займитесь домашним хозяйством, но, мать вашу, не беритесь за перо, не позорьте слово
«поэт»!
Шишкин от неожиданности побледнел, открыл рот и стал судорожно хватать воздух. В
наступившей тишине я разлил водку, на сей раз довольный тем, что благодаря ей ситуация с
тала остро разворачиваться.
– Кстати, почему вы думаете, что Иисус Христос не существовал? – произнесла Кэт,
прикуривая сигарету.
– Партия сообщила, – неуверенно произнес Шишкин.
– Но партии во времена Христа, как вы понимаете, еще не было! – воскликнула Натали.
– Неважно, – заметил Шишкин, жадно глотнув водки, – партия знает все.
– Откуда же она знает?
– А вы разве не в курсе, что у нее везде свои люди?
– И кто же, по-твоему, выступал от лица партии две тысячи лет назад?
– Фарисеи, конечно, – ответил Шишкин, победоносно оглядывая всех присутствующих.
– Ну, ты до умиления сумасшедший или плохо притворяешься, – дико расхохоталась
Кэт.
– Да нет, – возмутился Шишкин, – когда я закрываю глаза, то передо мной ясно
возникает картина распятия Христа.
– Так значит, Он все-таки был.
Тут Шишкин неожиданно обмяк и сник, вжал голову в плечи, а на лбу выступила
холодная испарина. Его мания величия разрушалась и таяла прямо на глазах.
– Я сдаюсь, – вдруг произнес он глухим голосом, – и полностью признаю свое
ничтожество.
Он резко встал, снял с вешалки в коридоре полушубок и шляпу и взялся за ручку двери.
– Ты куда это собрался, лапчик? – резко остановила его Кэт.
– На Авиационную, – выпалил он.
– Нет, ты давай убирайся отсюда прямо на вокзал – и сразу же в Навои, – холодно
произнесла Натали. – Не могу больше тебя видеть!
– А как же вещи? – озлобился Шишкин.
– А вещи вышлем по почте, – промолвила с наслаждением Кэт.
У Шишкина лицо мгновенно вытянулось в подобие кренделя.
– Позвольте остаться хотя бы до утра, – взмолился он.
– Ладно, одну ночь можешь переночевать на кухне, – презрительно улыбнулась Кэт.
Шишкин, совершенно-разбитый и опустошенный, смирно поплелся на кухню.
Начинало светать. Кэт бросила мне на пол матрац и шубу и ушла спать. Перед тем как
уснуть, я решил заглянуть в свой дневник и прочел очередное послание молодой ученице.

«Дорогая Птица, одиноко летящая на север! В этой сказке (как и в любой сказке, если
суметь увидеть ее глубину) изложено известное тебе психологическое учение о Сущности
(индивидуальности) и Личности, которое мы с тобой проходили в начале этой весны. Ключ
вроде бы простой, но владеть своей личностью, укрощать, обуздывать, перерабатывать ее
неукротимую сырую алчную энергию, как ты уже прекрасно знаешь, не так просто. В
эзотерических школах наша неразвитая Сущность может вырасти, но только в том случае,
если ученик выдерживает нагрузку обучения, усваивает идеологию и разносторонне
психологически развивается. Часто бывает так, что Личность в человеке дремлет, не
проявляя себя заметно. Но стоит попасть в провокационную обстановку – и то, что в
человеке дремало, вылетает как змий о двенадцати головах (в Алхимии его называют Уро-
боросом). Причем даже если их рубить, они вырастают вновь, поэтому приходится быть
изобретательным, пробовать разные методы, постоянно и внимательно наблюдать за собой.
Не бояться экспериментировать, преднамеренно создавая провокационные нагрузки разной
степени и интенсивности. Пытаться увидеть в себе множество самых невероятных существ,
хороших и плохих, имеющих свое собственное мнение, свою жизнь, интересы; видеть, как
они всплывают и затем неизвестно куда проваливаются; проследить, куда они скрываются,
где живут…»

Дочитав последнюю строку, я вновь стал высчитывать, на сколько миллиметров я за


сегодня продвинулся к Абсолюту.
На следующий день Шишкин, помятый, но слегка освобожденный от вечного хамства,
выполз из кухни, тихонько надел ботинки и собрался как можно скорее бежать. Но Кэт,
словно почуяв, что добыча пытается ускользнуть, появилась внезапно перед ним.
– Ты куда это собрался, братец? – спросила она с любопытством.
– Прогуляться по свежему воздуху, – ответил он, переминаясь с ноги на ногу.
– Тогда купи, пожалуйста, две бутылочки шампанского для дам.
– А где же я их достану в столь раннее время?
– Мне ли тебя учить, дорогой!
Развенчанный и покорный писатель смиренно поехал искать шампанское, а квартирка
вновь погрузилась в сон. Через пару часов всех в доме разбудил резкий телефонный звонок.
– Это я, Шишкин. Пустите ради Бога, я уже полчаса стою под дверью, но мне никто не
открывает.
– Ну, раз вспомнил о Боге, то заходи, – ответила Кэт и ушла на кухню ставить чайник.
Прошло пять минут – Шишкин ввалился в дверь, горделиво поставил две бутылки
шампанского на середину стола и недовольно произнес:
– Еще немного – и я бы разбил от злости это шампанское об вашу дверь.
– Ты лучше побыстрей открывай бутылку, – холодно остановила его Кэт, – я не терплю
мужчин, жалеющих себя.
Глаза Натали были особенно прекрасны в лучах зимнего солнца, пробивавшегося
сквозь заиндевевшее окно.
– А теперь отправляйся на кухню готовить яичницу с луком! – приказала Кэт
самозваному поэту.
– Вот теперь ты на своем месте и даже неплохо смотришься у плиты, – с восторгом
отметила Натали.
Яичница и шампанское быстро исчезли. Я почувствовал себя весело, и даже гора
грязных тарелок под столом и разбросанные окурки не мешали моему приподнятому
настроению. Кэт специально запрещала убирать мусор, для нагнетания мрачной атмосферы:
она хотела притянуть в ситуацию люциферические силы. Стол был покрыт табачным пеплом
и заставлен пустыми бутылками. Через несколько часов наша бэд компани вновь
проголодалась.
– Кош бы нам пригласить в гости, чтобы принес водки и закуски? – произнесла
задумчиво Кэт.
Натали позвонила Боцману на работу – ответили, что он дома. Позвонила домой – жена
сказала, что он с утра на работе.
– Может, вызвонить Мертвого Глаза? – подсказала Кэт, пуская прозрачное колечко
дыма.
Натали быстро набрала номер, и на другом конце провода холодный мужской баритон
произнес:
– Не волнуйтесь, приеду с цыплятами табака и бутылкой «Столичной».
– Что за отталкивающая кличка у этого парня, – заметил я.
– Этот странный молодой человек из приличной семьи, – ответила Натали своим
мягким голосом, – но он уже несколько раз пытался покончить с собой. Правда, всегда
неудачно: его обязательно кто-нибудь спасал. После этих попыток он перестал чувствовать и
реагировать на жизнь, глаза его словно омертвели, стали холодными и пустыми, а улыбка
напоминает оскал трупа. Пять лет назад он решил повеситься в парке, у памятника Пушкину.
Дрожащей рукой он неуверенно накинул петлю на шею и повис на цветущей яблоне. Но, на
его несчастье, по парку прогуливался генерал в отставке. Он снял дергающегося в судорогах
молодого человека с яблони и надавал ему пощечин по полумертвой физиономии,
приговаривая:
«Как ты посмел повесить свое холопское тело рядом с великим поэтом? В следующий
раз вешайся у туалета», – а затем поколотил его так, что тот три года жил хорошо, ни разу не
вспомнив о самоубийстве, но потом вдруг опять решил покончить с собой.
На этот раз он, закрывшись дома, наглотался снотворных таблеток, но, как назло, мать
раньше времени вернулась с работы и вызвала скорую. Его опять насилу откачали. Вот так
он и познал нечто о потусторонних мирах. Теперь же он неистово изучает все, что имеет
отношение к Зазеркалью. Но самым надежным методом проникновения в неведомое
пространство он считает встречу со смертью.

Незаметно пролетело два часа, а Мертвый Глаз с цыплятами табака так и не появился.
«Что он, под землю провалился? – возмутилась Кэт. – Я тебе могу одолжить еще
двадцать рублей – пойди купи водочки, а то что-то на душе неприятно. Отдашь потом, когда
заработаешь.
– Я пойду с тобой, – сказала вдруг Натали, и, когда мы вышли из подъезда на вечерний
мороз, она мило шепнула мне:
– Тебя любить – естественней, чем жить! Без тебя не могу быть ни одной минуты.
Только ты да я, да только мы с тобой…
– Ах, Натали, – печально ответил я, – человек я неискушенный и боюсь, что ваши
шутки могут разбить мое сердце.
– Ты просто боишься поверить мне. Ты боишься сладостного чувства любви – оно
может опалить твои крылья, и ты не долетишь до высших миров.
– Нет, наши романтические встречи навсегда останутся в моем сердце, – прошептал я.
Мы гуляли по обледенелым питерским улицам; наши обнаженные сердца тревожно
бились рядом, боясь спугнуть тонкое невыразимое чувство.
Купив четыре бутылки „Изабеллы“, мы, замерзшие, но счастливые, возвратились в
квартирку-бис. Лизонька сидела за фортепьяно и вредоносно тыкала пальцем по клавишам,
разучивая „Собачий вальс“. Поскольку Шишкин быстро вошел в роль Ваньки Жукова, то
Кэт послала его проводить Лизоньку на день рождения подруги.
– Ну и дочка у тебя, – сказал он, вернувшись. – Я по дороге расчувствовался и купил ей
кубик-рубик. „Такую дрянь может подарить только идиот вроде тебя!“ – завопила Лизонька
и запустила кубиком в ворону. Когда я возвращался домой, на моих глазах машина сбила
молодого парня, выскочившего из трамвая. А у самого дома я наткнулся на лежащего в снегу
мужчину средних лет – его откачивали санитары.
– Тебя преследуют странные знаки, – растерянно прошептала Натали.
– Питер явно на что-то намекает, – таинственно произнесла Кэт.
– Можно, я пойду собирать вещи? – взмолился побледневший Шишкин.
– Собирай, только не забудь приобрести билет в Навои.
Как только затихли шаги развенчанного поэта, на пороге возник Мертвый Глаз.
– Где же твои цыплята табака? – удивленно спросила Кэт.
– Я просто поддержал твой шутливый тон.
– Я не шутила. А ну-ка, мигом в магазин.
Через полчаса Мертвый Глаз принес две огромных курицы и, приготовив их в духовке,
накрыл на стол. Я разлил вино по бокалам и, отпив глоток, сказал:
– Я тщательно изучаю Зазеркалье и весьма наслышан о тебе. Не мог бы ты, братушка,
рассказать о том, что видел в потустороннем мире?
– Когда я умирал, – начал Мертвый Глаз, отпив глоток терпкого вина, – моя душа
стремительно уносилась вверх по светящемуся туннелю, к сияющему солнцу, я чувствовал
себя бесконечно счастливым и легким как воздух. Но, к сожалению, врачи всегда успешно
возвращали меня обратно в этот проклятый мир. Не могу более переносить эти убогие серые
лица, напоминающие брейгелевских персонажей.
– А ты знаешь, что самоубийц не отпевают в церкви и хоронят за пределами кладбища?
– заметила Кэт.
– Да вся моя жизнь и так напоминает инфернальный безумный коктейль, – сокрушенно
произнес Мертвый Глаз. – Я чувствую себя заживо похороненным в адских пространствах.
– И ты думаешь, что смерть избавит от этого? – удивился я.
– Я давно уже не думаю, – со страданием произнес он, – хочу побыстрей выбраться из
кошмара этой жизни.
– Если ты хочешь избавиться от страданий и выйти из колеса сансары, то отправляйся
на поиски Абсолюта, – предложил я.
– В этом деле я обязательно тебе помогу.
– Гораздо проще повеситься, – заявил Мертвый Глаз, с сомнением глянув на меня. –
Нет человека – нет и проблемы.
Кэт поставила кассету с песнями Адмирала и повелительным жестом прекрасной руки
приказала мне сесть у ее ног. Я неохотно подчинился.
Она окинула взглядом Мертвого Глаза, который, в черном костюме, сидел на стуле и
без всяких эмоций смотрел поверх дам, и обратилась к Натали:
– Я наслышана о твоих многочисленных победах, но это умершее сердце тебе, милочка,
никогда не удастся вернуть к жизни.
Натали выпустила в потолок струйку табачного дыма и, подойдя к Мертвому Глазу,
присела к нему на колени, томно водя нежным пальчиком по его лицу. Не найдя в его глазах
отклика, она стала медленно расстегивать на нем белую рубашку, затем сняла галстук и
бросила на пол. Она изо всех сил пыталась пробудить в его душе робкое застенчивое
чувство^ но он равнодушно смотрел вверх.
– Ну, что я тебе говорила? – рассмеялась Кэт.
– К тебе, видно, душа так и не вернулась, раз ты такой бесчувственный чурбан, –
недовольно произнесла Натали, вставая с его колен. – Ты бы лучше привел Лизоньку со дня
рожденья, чем смотреть в пустой потолок.
Мертвый Глаз, подняв рубашку с пола, оделся, молча поклонился и вышел. Кэт вдруг
стала ласково теребить мои волосы, и я, совершенно разомлев, положил голову на ее колени.
– Ты, как я вижу, совершенно не умеешь вести себя с женщинами, – воскликнула она, –
а еще хочешь добраться до Абсолюта! Ты глупо и быстро западаешь на красотках, теряя
разум, если он у тебя вообще есть, и сразу становишься рабом инстинктов. Так ты далеко не
уйдешь, Витязь в тигровой шкуре. Стоит симпатичной дуре показать тебе ножку, как, забыв
о духовном Пути, ты приземлишься на ее мягких перинах. С женщинами надо уметь быть
холодным и не залипать на их прелесть. А на себя надо наплевать и не проявлять к себе ни
любви, ни жалости.
Тебя нужно еще очень долго расщеплять, закаляя низы, но только не так, как ты
можешь подумать. Тебе надо пройти испытание ревностью и перешагнуть через Маньку
Величкину, которой у тебя хватит на десятерых. И не прыгай на женщин, как молодой
бычок, не допускай к ним в себе мужланского чувства.
– Я хотела бы выпить чашечку зеленого чаю, – неожиданно заявила Натали, пристально
глядя на меня.
– Не могла бы ты, милочка, сама его приготовить? – ответила с усмешкой Кэт.
– Сколько ты можешь слушать эти безумные пьяные песни Адмирала? – холодно
спросила Натали.
– Если бы ты не потеряла по своему идиотизму своего любимого, Кита, то твоя жизнь
была бы намного счастливее, – еще более холодно ответила Кэт.
– Как это произошло? – спросил я у Кэт.
– Кит был известным рок-музыкантом; они с Натали каждый день ходили по рок-
тусовкам и концертам. Однажды, счастливые и вдохновенные, они возвращались домой по
ночному Петербургу, обсуждая планы дальнейшей жизни, как вдруг к ним подошел крепко
сбитый мужчина и потребовал деньги. Денег у Кита было мало, и бандит, выхватив нож,
ударил Кита и тут же скрылся. Удар пришелся по крупной вене на ноге, и кровь хлынула
ручьем. Натали вызвала скорую. Кит потерял много крови и просил Натали дать ему свою
кровь. У них взяли пробу. Медсестра сказала, что у Кита первая группа, а у Натали
четвертая. Кит умолял Натали дать ему свою кровь, но медсестра влила в Кита чужую, и Кит
на глазах у Натали стал умирать. Оказалось, что медсестра ошиблась: на самом деле у Кита
была та же группа, что и у Натали, и в тот момент только она могла его спасти. Теперь она
чувствует вечную вину перед Китом.
– Он часто повторял, – расплакалась Натали, – „Я знаю, что в моей жизни настанет
момент, коща помочь мне сможешь только ты, иначе я умру“. Так и вышло!
– Ты не спасла его, а могла бы!
– Не смей так говорить! – крикнула Натали и залилась слезами.
Кэт стала бить ее по щекам, чтобы привести в чувство.
– А ты что стоишь? – глянув на мою растерянность, возмутилась она. – Принеси хотя
бы воды!
Кэт заботливо подала подруге чашку, подождала, пока она немного успокоится, и
заявила:
– Поздно лить слезы, тогда надо было спасать любимого.
Натали снова зарыдала. Кэт опустилась перед ней на колени.
– Прости меня, моя милая девочка, ведь я тебя так люблю, – тихо шептала она. Но тут
ее взгляд упал на меня, и она почувствовала себя оскорбленной.
– Вон из моей квартиры! – закричала она.
Я стал дрожащими руками бросать свои вещи в чемодан, затем схватил в охапку пальто
и выскочил на лестничную площадку. Только там я решился надеть ботинки. Внезапно дверь
отворилась. Натали бросилась вниз по лестнице, я побежал за ней. Когда я выскочил на
улицу, она, в слезах, стояла у двери. Я поймал такси, и мы через десять минут оказались на
Авиационной. Открыв дверь в свою комнату, Натали устало упала на кровать, я с трудом
снял с нее шубу. Шишкин быстро поднялся и удалился в кухню. Разговаривать не хотелось.
Чтобы найти островок спокойствия в кипевшем вокруг меня безумии, я открыл дневник и
прочел еще несколько писем Удода к Неизвестной Птице.

„26 февраля 1980 г . Владивосток.


Приветствую Одинокую Птицу. В этот раз мне хотелось бы остановиться на состоянии
тонкой восприимчивости, позволяющей увидеть существ тонких миров, стихиалей, духов
природы, гениев времен года и даже вступить с ними в разговор. Все они живут в инобытии
по отношению к неразвитой человеческой жизни, где вся энергия обычно уходит на свары,
страхи, треволнения, суету, где нет направленного, углубленного, нерасплескан-ного
созерцательного состояния, позволяющего нашей Сущности свободно почувствовать вещи,
невероятные для не-ясновидящего человека.
Второе, что можно отметить здесь, так это дружелюбное покровительственное
отношение всех этих существ к добрым, кротким, трудолюбивым (мотив Золушки и Феи)
человеческим Сущностям. Они одаривают их сказочными дарами, увеличивающими степень
воли и свободы. Но в то же время, если ясновидение наступило преждевременно, если
Сущность еще не проработала свои внутренние стихии, еще дика, неразвита и все еще
находится под большим влиянием Личности (мотив Мачехи), то контакт с этими существами
просто-напросто грозит гибелью или безумием.

8 октября 1980 г . Ярославль.


Дорогая Птица! Некоторые люди могут вырастить в своих Садах (внутренних и
внешних) плантацию Фиалок. Пора и тебе заняться Садоводством – дока имеет смысл
выращивать цветы, но вырастить плодовое дерево не так-то просто. Как бы мне хотелось
увидеть в твоих Садах разные Цветы, которые уже могут прорастать, ибо за последний год
были посеяны в твою почву самые невероятные и роскошные сорта. Семена уже кое-где
прорастают, но за ними нужен регулярный уход во избежание свалки или пустыря. Смысл и
предназначение Женщины – воспринимать в себя семена*чудесных импульсов и выращивать
их…“

Вдруг раздался резкий звонок в дверь. Я открыл: на пороге стояла запорошенная


снегом Кэт, а из-за ее спины безразлично выглядывал Мертвый Глаз.
Кэт презрительно отстранила меня и бросилась к Натали:
– Милая моя девочка! Прости мне мою резкость. Вернись ко мне, и я буду лишь любить
и баловать тебя!
– Нет, моя дорогая Кэт. Хоть я и люблю тебя, но больше никогда не появлюсь в твоем
доме. Я более не хочу пытаться растопить твое оледеневшее сердце. Оставайся в своем
Нигредо – мне тебя оттуда не вытащить.
– Спасибо, милочка, что заботишься обо мне, но я не нуждаюсь в помощи. А ты,
Шишкин, чего тупо уставился на меня? Ты, я вижу, так и не поверил в существование
Христа, – сверкнув холодным взором, произнесла Кэт. – Немедленно несись за водкой, да не
скупись.
– Да я ведь через минуту уезжаю, – взмолился он.
– Ну, так тем более, – вдруг ожил Мертвый Глаз, – мы тебя проводим по-человечески, с
отпускной молитвой.
Шишкин побагровел и, выходя, произнес:
– А где же ваше христианское милосердие?
– Оно предназначено для благородных людей, – отпарировала Кэт.
– Ну и сволочь же этот графоман, – прошипел Мертвый Глаз.
– Не верит ни в Бога, ни в черта, а лишь в одну узбекскую партию.
Шишкин вернулся на удивление смирный и покорный, с литровой бутылкой водки,
разлил ее по рюмкам и присел в уголок, больше не претендуя на роль основного.
– За твой немедленный отъезд, – произнесла Натали.
– Чтобы ты никогда не закончил свой бездарный пасквиль, – вымолвила Кэти,
пригубив водки, закашлялась. – Водка-то твоя премерзкая, и от нее лишь становится дурно.
Видно, заразил ты ее своей флюидацией. Сколько тебе, иудушка, узбеки пообещали
заплатить за нападки на христианство?
Шишкин побагровел, неистово вскочил, схватил сумку и, выходя, изо всей силы
хлопнул дверью. С потолка на паркетный пол белой пылью посыпалась известка.
– А теперь можно ехать ко мне, – объявила Кэт. – Я вызвала такси.
Через полчаса мы уже сидели в гостиной Кэт за огромным столом. Дамы попивали
водочку.
– Спасибо тебе, дорогая Катенька! – вздохнула облегченно Натали, – помогла ты мне
избавиться от приземленного графомана. Как жаль, что нет рядом алхимического поэта –
твоего Адмирала!
– Ты знаешь, милочка, что эта тема является запрещенной в моем доме, – резко
произнесла Кэт, сверкнув зеленоватыми глазами.
– Если бы не твоя бабская вредность да мелочная жадность, ты могла бы не только до
сих пор быть счастливой, но и трансмутировать в себе королевское начало, – продолжала
Натали, покачиваясь на стуле. – Ведь он посвятил тебя в таинства Алхимического Делания, а
ты разменяла его на медяки.
– Ты же знаешь, милочка, что это самое больное место в моем сердце! Замолчи
немедленно, – холодные огоньки королевской кобры вновь мелькнули в ее глазах.
– Если бы ты была немного поженственнее да соблюдала бы пиетет к Маэстро
Алхимического Королевства, то твой ненаглядный Адмирал был бы рядом.
Заметив на моем лице удовлетворение, Кэт запустила бутылкой в мою голову. Я ловко
увернулся, и бутылка с грохотом разбилась о стену.
– Что, опять выгуливаешь своих драконов? – презрительно усмехнулась Натали, и в ее
глазах заплясали мстительные огоньки.
Кэт вскочила и наотмашь ударила ее по щеке.
– Как ты не понимаешь, что не имеешь права даже говорить об Адмирале, ибо на твоей
совести лежит смерть любимого человека?! – закричала она.
– Хорошо! – истерично всхлипнула Натали. – Я искуплю свою вину, если ты на этом
настаиваешь! – и, резко открыв окно, она села на обледенелый подоконник, свесив ноги с
восьмого этажа.
– Оставь свои дурацкие фокусы, – бросила холодно Кэт.
Натали медленно обернулась и, глядя вызывающе ей в глаза, потихоньку стала
сползать за окно. Я попытался остановить ее, но Кэт крикнула:
– Не трогай, не то она назло нам сорвется вниз!
Ситуация накалилась. Натали раскачивалась на подоконнике, уже наполовину
свесившись наружу. Я замер в ужасе, боясь пошевелиться. Трудно было понять: то ли
Натали берет нас на слабо, то ли все это серьезно. Так прошло пятнадцать напряженных
минут, в течение которых в моей голове разыгрались ужасные картины. „Вот, видимо, и
окончилось мое обучение у Джи, а все из-за женских истерик“, – думал я. Я снова пожалел о
том, что не уехал с ним, а остался с прекрасными дамами. Внезапно Натали прекратила свой
смертельный трюк и хладнокровно села за стол. Я облегченно разлил водку по рюмкам, и мы
выпили в полном молчании.
– Тебя бы за такие шуточки фэйсом об тэйбл, – раздраженно произнесла Кэт. Было
заметно, как в ее руке подрагивает сигарета. – Или просто захотелось шикануть перед
Витязем в тигровой шкуре? – она посмотрела на мою чересчур напряженную физиономию и
добавила:
– Всегда относись к себе с иронией, мальчик.
Я вышел на кухню за чаем, а когда вернулся, то увидел, как обе дамы обнимаются,
прося друг у друга прощения. Эта сцена вызвала во мне странную грусть. Я вспомнил о
бесконечной Вселенной, раскинувшейся над нами, и великом Духе, к которому мы когда-
нибудь устремимся. Я внезапно затосковал по обществу Джи. Мне не хватало его жаркого
сердца. Мне показалось, что я знаю его очень давно по своим прошлым жизням и теперь
встретил снова, чтобы никогда больше не потерять.
Пробило три часа ночи.
– Нам пора прощаться, – заметила Кэт и, проводив нас до двери, отправилась спать.
Мы долго стояли на перекрестке, пытаясь поймать такси, но улица была пустынна –
только холодный ветер нес снежную пыль нам в лицо. Внезапно возле нас остановилась
темная карета, запряженная тройкой лошадей.
– До Лиговского довезете? – спросила Натали у ямщика, завернутого в овчинный
тулуп.
– Садитесь, – глуховато ответил он.
Натали недоверчиво поднялась в темную карету, и мы под звон колокольчиков
понеслись вперед. Казалось, я на секунду задремал, а когда открыл глаза, увидел, что карета
едет по запорошенной дороге в темном лесу. Сквозь тучи едва пробивалась луна, слабо
освещая заиндевевшие ветви деревьев. Где-то вдали послышался протяжный вой. Ямщик
хлестнул лошадей, и они, раздувая ноздри, пугливо побежали по дороге.
– Мне страшно, – произнесла Натали, судорожно прижавшись ко мне.
Вдруг кони резко остановились, встав на дыбы. Я всмотрелся в темноту и увидел, что
прямо перед нами на ветви старого дуба качается на ветру человек, подвешенный за ноги. Я
спрыгнул на снег и подошел к нему.
– Жаль, что мне не удалось вас убить, – прохрипел он, яростно сверкая глазами, и тут
же испустил дух.
– Просыпайся, Витязь в тигровой шкуре, – раздался насмешливый голос Кэт. – Мне
рано утром идти на работу, – и, проводив нас с Натали до двери, она отправилась спать.

На следующий день я навестил своих родственников, старых революционеров, – их


квартира в период революции была тайной явкой Ленина. Теперь же их восьмикомнатное
жилище было заставлено музейными экспонатами, а они сами напоминали запыленные
восковые фигуры, застывшие в бессмысленном ожидании коммунизма.
„Эти люди были причастны к пролетарской революции, – размышлял я, – и на их лицах
навеки осталась печать воинствующего материализма. Как жаль, что они никогда не смогут
помыслить о Духовном Пути“.
Отобедав у них, я отправился на Невский, с грустью отметив: „Напрасно, в погоне за
мировой революцией, они потеряли острие духа“, – и поспешил в храм, чтобы очистить
лепестки своей души от налипшей серости и бессмысленности борцов за революцию.
„Теперь они не могут дождаться своей смерти“, – думал я, любуясь великолепием
собора Спас-на-Крови. Здесь на меня нахлынула странная ностальгия, яркое воспоминание о
своей духовной родине. Изрядно замерзнув, я зашел в ближайшее кафе и заказал чашку кофе
с коньяком. Согревшись, я открыл свои записи и с интересом прочел следующие письма
Неизвестной Птице.
„25 мая 1980 г . Варшава.
Итак, дорогая Птица, похожая на Эналлагму, если хочешь летать так же свободно, как
эта красавица, изображенная на открытке, надо будет внутренне приобрести такие же
благородные очертания, выявить из сырого хаоса своих эмоций нежный полет души, и
первым условием для этого является антидырявость. Много существует дыр в человеческой
психее, но самая главная дыра, куда уходит почти вся эмоциональная одаренность нашей
сущности, – это ложный мир всего негативного, мрачное царство обид, раздражительности,
страха, недовольства собой, или своим положением, или своим ближним. И даже если
человек догадывается обо всем этом – у него нет конкретных, четких линий работы над
собой в этом направлении, а также нет живого импульса солнца и звезд небесных, горящих в
микрокосмосе тех, кто вступил на Путь. У тебя же есть и то и другое, то есть бесценные
дары первоначального пламенеющего знания (которые могут пропасть, улететь, если ты не
начнешь воплощать их в своей личной жизни), а также дан импульс такой силы и красоты,
такой вольной крылатости, от которого может ожить даже камень. Будет жаль, если ты
навсегда останешься маленьким флаконом, пузырьком, и в тебя не сможет войти не то что
океан новых стихий и новой жизни, но даже ведро. Откажись от пузырьковости, расстанься с
ней…

15 ноября 1980 г . Мурманск.


Дорогая Птица! Иногда мне кажется, что тебе хочется нырнуть обратно в уютную
жизнь обычного человека, который беспрерывно жалеет себя и постоянно себя оправдывает,
тащится кое-как, переваливаясь изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, без особых
изменений. Разве только внешне в его жизни будет что-то происходить, и потому он будет
постоянно ориентироваться лишь на внешние ситуации. Он не в силах использовать шансы,
связанные с героической внутренней жизнью, омываемой кровью непрерывных
герметических боев с бандами батьки Махно. Вступив на Путь, уже невозможно сохранить
прежний комфорт, привычки, прежние глупости. Путник движется, он находится в Пути, он
вышел из самого себя старого и постоянно обновляется, поднимаясь все выше и выше к
звездам, выдерживая любые житейские бури. Чего же ты хочешь: утешения или поддержки в
Пути?“

Я посмотрел на часы и увидел, что уже 18.30 и мне пора на Московский вокзал. Через
час прибывал поезд, на котором должен был приехать Джи, и я с легким чувством поспешил
его встречать.
– Ну что, братушка, не потерял ли ты последние остатки инициативы в столкновении с
алхимическими фигурами? – спросил он, когда мы встретились на перроне.
– Вы вовремя появились, – ответил я. – Еще один день – и я бы уснул в уютном чреве
Петербурга, забыв о вечном стремлении к Абсолюту.
– Как говаривал Святой Йорген, „главное в нашем деле – это вовремя смыться“, –
рассмеялся он.
Я подхватил его дорожную сумку, и мы отправились на Благодатную.
– Дорогой Джи, я так рада вас видеть, – всплеснув руками, произнесла Кэт. – Сегодня
вечером должен был приехать из Москвы Адмирал, но вместо этого он позвонил и сообщил,
что не приедет ко мне, – глаза ее стали грустны, на губах отразилась плохо скрываемая боль.
– Наконец-то вы вернулись, – воскликнула Натали, обнимая Джи. – Без вашего
звездного импульса моя душа стала задыхаться!
– Моя милая девочка, – произнес Джи, нежно поглаживая ее по голове, – ты надолго
останешься в моем сердце. Мне жаль недосказанных слов и убегающего времени, но мы
вновь должны уезжать.
Я загрустил: мне не хотелось покидать таинственных дам. Кэт, заметив это, засмеялась:
– Как бы ни было тебе тяжело, улыбайся и относись к себе с легкой иронией. Легко
смотри на великолепную игру жизни, не привязываясь даже к самой прекрасной юбке. А как
только земная плесень осядет на твоих плечах – приезжай без стеснения, мы ее снимем. И не
разглядывай так пристально меня, Витязь в тигровой шкуре… Ну ладно, докурю последнюю
сигарету – и разбежимся, – добавила Кэт, посмотрев на часы.
Я сделал над собой усилие и улыбнулся.
– Быстро все схватывает мальчик, – сквозь сигаретный дым обратилась Кэт к
печальной Натали, – молодежь-то пошла способная.
Через полчаса мы стояли на железнодорожном перроне. Натали, прижавшись ко мне,
прошептала:
– Я поняла, что люблю тебя, и всегда буду ждать твоего приезда. Если бы я только дала
волю своему сердцу, ты бы никуда не уехал. Я могла бы прямо сейчас упасть к твоим ногам
и зарыдать во весь голос, умоляя остаться… У тебя доброе сердце, ты бы меня не бросил. Но
я не буду этого делать. Тебе ведь все нипочем – ты паришь в небесной вышине, стремясь к
Просветлению, – а что мне делать на грешной земле без тебя?
– Мы обязательно вернемся, дорогая Наташенька, – улыбнулся Джи, поцеловав
протянутую руку.
Я вошел в тамбур; мое сердце сжималось от ее слов. У глаз Натали появились слезы,
прочертив две влажные дорожки на её прекрасном лице. Она запахнула шубку и оправила
белоснежной рукой пуховый платок. Ее беззвучное рыдание разрывало мое сердце. Поезд
тронулся; она медленно повернулась и одиноко побрела в ночь. Ее слезы вызвали у меня
глубокую тоску по духовной родине. Как мне хотелось ее достичь! Я готов был все отдать,
лишь бы оказаться там хоть на мгновение!

Глава 2. Путь Разбойника

Не успел питерский вокзал скрыться вдали, как Джи, забросив сумку на верхнюю
полку, с интересом спросил:
– Не хочешь ли ты, братушка, поведать мне о своих похождениях у Эмины и Зибельды?
– Какой смысл вы вкладываете в эти два имени? – спросил я, присаживаясь к столику у
окна поезда.
– Разве ты не читал роман Яна Потоцкого "Рукопись, найденная в Сарагосе"?
– Впервые слышу.
– Как обременительно иметь дело с необразованными учениками, – покачал головой
Джи. – Не стыдно ли тебе не знать основного в Школе посвятительного романа?
– Прощу прощения, – произнес я, разливая вино по маленьким граненым стаканчикам,
которые стал носить в своей сумке, рядом с дневником. – В ближайшее время я исправлю эту
ошибку.
– Ну так вот, Эмина и Зибельда – две прекрасные таинственные дамы, которых главный
герой романа, юный офицер Альфонс ван Ворден, встречает на своем посвятительном Пути
через горы Сьерра-Морена. Они являют собой шестой Аркан – выбор между Женщиной в
Красном и Девой в Белом, выбор между земной любовью и Божественной. И только тогда,
когда ван Ворден проходит весь лабиринт Посвящения, ему открывается мистическая тайна,
которой владеют Эмина и Зибельда – властительницы шестого Аркана, называемые "Femina
Rubra et Virgo Alba".
– Хочу выпить за то, чтобы и мне утонченные дамы помогали познавать тайны
алхимического искусства, – произнес я.
– За то, чтобы они не накрыли тебя своим шлейфом, – добавил Джи, попивая
прозрачное токайское.
– В каком смысле?
– Видишь ли, почти за каждой прекрасной дамой тянется тяжелый кармический шлейф
ее кавалеров, которые отнюдь не обязаны стремиться к совершенству. И вот если ты
попадаешь в этот огромный круг сообщающихся сосудов, то можешь навсегда потерять
всякий интерес к Духу.
– Вот это да, – медленно произнес я. – Так что же – позволено влюбляться только в
ужасных женщин?
– Кто предупрежден, тот вооружен.
Рассказав о приключениях в салоне Эмины и Зибельды, я выжидающе посмотрел на
Джи.
– Ну, раз тебя не поглотили питерские кариатиды, то ты готов к следующим
испытаниям. Эмина и Зибельда успели снять с тебя первый слой провинциальной грубости…
– Джи внимательно осмотрел меня и добавил:
– Но все равно ты еще дремуч. Твоя душа напоминает непроходимое болото. Мне жаль,
что в это болото проваливается даже моя пассионарность. Напрасно я вливаю вино эфирного
Посвящения в ветхие мехи.
– Вы несправедливы ко мне! – возмутился я.
– Ты сейчас напоминаешь дыру в Космос хаоса, – поморщился Джи. – Тебе нужно
настроиться на тонкую волну Луча, чтобы, общаясь с Феей, ты мог проявить себя как
джентльмен.
Поезд прибыл в Москву ранним утром; по улицам стелился морозный туман, и мутное
небо едва начинало светлеть.
– Как мне не хватало тебя! – улыбнулась Фея, когда Джи открыл дверь квартиры на
Авиамоторной. Ее глаза засветились прохладным потусторонним сиянием. – Я чувствовала,
что сегодня ты приедешь, – мягко произнесла она. – Чай уже на столе.
Я проскользнул в комнату вслед за Джи, незаметно пристроил в углу свою сумку и
тоже присел у стола с чашкой чая. Выбрав момент, я сказал:
– Я так давно мечтаю проникнуть в московский алхимический лабиринт, что готов
многим пожертвовать.
– А что у тебя есть? – заинтересовалась Фея.
– Желание, время и остатки денег.
– Твое время ничего не стоит, – усмехнулась она. – Что оно есть, что его нет. А твое
желание повиснуть на шее у Джи и на шару прокатиться по московскому андеграунду
вызывает у меня одни подозрения.
– А что же мне теперь делать? – вздохнул печально я.
– Решить свой материальный вопрос и найти место в Москве, где могло бы
расположиться твое беспокойное тело.
Я приуныл.
– Напрасно ты считаешь себя бесценным подарком, – усмехнулась Фея. – "Вот, я
пришел, радуйтесь мне, дорогие люди, носите на руках, кормите и поите, пока я с вами". Это
Джи заслужил такое отношение к себе, а у тебя нет причины зазнаваться.
– Не думал, что так вы меня встретите, – произнес я.
– А ты заслужи, чтобы тебя встречали с оркестром.
– Ну ладно, дорогая Фея, ты ему достаточно хорошо объяснила ситуацию, –
миролюбиво произнес Джи. – Я думаю, что постепенно он прорастет и вернет все с лихвой.
Но, как говорится, используй то, что под рукой, и не ищи себе другого, – и продолжил,
обращаясь уже ко мне:
– Я все-таки введу тебя, брат Касьян, в мистический андеграунд, но для этого должны
совпасть три измерения: Время, Место и Люди. Видишь ли, Петрович более удачлив, чем ты,
поэтому он и попал в роскошную алхимическую ситуацию, хотя, к сожалению, так и не
извлек из нее пользы. На этот раз события будут разворачиваться спонтанно и потребуют от
тебя импровизации и легкости. Но только не надейся, что здесь тебя будут окружать
утонченные мистические дамы, с которыми ты так и мечтаешь завести роман. Сегодня
вечером мы с Феей идем к Казьмину, мистически одаренному ученику известного
художника Василия Ситникова. Я могу взять тебя с собой, но там не будет летучих девушек,
которых ты бы мог поедать глазами. Наоборот – тебе придется вдохновлять утомившихся
эзотериков живее ползти к небу.
– Я на все согласен, – сказал я, – только не бросайте меня. Я обещаю, что при первой
же возможности заработаю денег не только на себя, но и для всех.
– Чем больше ученик обещает, тем он меньше делает, – усмехнулась Фея.

В восемь вечера мы приблизились к банальной серой пятиэтажке.


– Художнику, к которому мы идем, – говорил Джи, – удается поддерживать
постоянную связь с тонким планом.
На долгий звонок Джи дверь открыл человек с правильными чертами лица, умным
взглядом, весь распрямленный и, как мне показалось, манерный. В аристократической руке
он держал тонкую кисть.
– Заходите, заходите – улыбнулся он, – я вас давно жду.
Он горячо пожал руку Джи и нежно прикоснулся губами к щеке Феи.
– Хоть бы раз увидеть тебя без кисти, – певуче сказала Фея.
– Будь неладен тот день, когда я решил стать художником, – ответил он.
"В этом мистике не хватает внутренней силы и устремления к Абсолюту, – определил
я. – Напрасно Джи мне его так расхваливал – он не пойдет за нами".
– Эх ты, бестолковая голова, – прочел мои мысли Джи. – Мы, подобно пчелам,
опыляем разные растения, стремящиеся к Небу. Позаботился бы о том, чтобы передать ему
огонь своего сердца, – а ты хочешь, чтобы все пламенели, как ты.
Я стал ходить по огромной мастерской, переделанной из обычной квартиры. Она была
пуста – только рояль и мольберт. Я долго рассматривал картины, на которых были
изображены тонко выписанные кресты. Каждый из них состоял из мельчайших цветных
точек, и ни один не был похож на другой.
– Эта манера письма называется пуантилизм. Казьмин работает в технике "сухой
кисти", которую передал ему Ситников, – заметила Фея.
Картины производили ошеломляющее впечатление – у меня сразу сместилось
восприятие, и я перенесся в неведомое мистическое пространство. Когда я очнулся от мира
волшебных крестов, в квартире уже собралось много незнакомых людей. Я присмотрелся к
их озабоченным лицам – таким же, как у людей на улице – и сразу спустился с небес на
землю.
"Господи, и это московские эзотерики! – пронеслось у меня голове. – Ведь с этими
полумертвыми людьми не то что к Богу, но даже в соседнюю пивную глупо направляться".
– Как вы можете отдавать огонь своего сердца этим аморфным душам? – спросил я у
Джи. – Это так же безнадежно, как работа по озеленению Луны.
– Я вижу, ты хочешь поедать только вкусные части школьного пирога. Ты любишь
брать, но в этот раз тебе придется отдать искру своего сердца. Многие из этих людей долгие
годы посвятили изучению книг Штейнера и Гурджиева. Я обещал в этот вечер ответить на
все их вопросы. Сможешь ли ты передать им свои мистические переживания?
– Эту серость уже ничем не вдохновишь, – вздохнул я.
– Ты ведь знаешь: в Тибете адепт, по заданию Учителя, должен был огнем своей души
отогреть мертвеца. Если тот оживал – то ученик был готов идти по Пути с горячим сердцем.
Гости расположились прямо на полу. Я задумался и занял место в их кругу.
– Зажги сандаловые благовония, – попросила Фея.
– Не могли бы вы объяснить, почему даже сверхусилия не всегда приводят к
желаемому результату? – спросила худощавая женщина с пристальным птичьим взглядом.
Когда Джи посмотрел на ее аскетическую фигуру, он тут же попросил бокал красного
вина. Я поставил в центр круга горящую белую свечу. "Ее огонь хоть немного поддержит это
искривленное пространство", – подумал я.
– Вы совершенно правы. Решетом воды не наносишь даже и на сверхусилии, – ответил
Джи. – Чтобы труд ваш не был напрасным, ваша душа должна быть герметическим сосудом.
– Что же такое герметический сосуд?
– Герметический сосуд – это сосуд без дыр, – произнес Джи, отпивая глоток вина. – А
если душа имеет даже небольшую трещину, то в ней никогда не удастся накопить
космическое золото. И сколько бы вы ни наполняли ее мистическими драгоценностями – они
там долго не удержатся.
– И что же может быть такой трещиной в моей душе? – раздраженно осведомился
некто в сером костюме.
– Вашей основной дырой, как я вижу, являются негативные эмоции. И пока вы не
научитесь радоваться, никаких изменений с вами не произойдет.
– Меня интересует очень важный вопрос, – спросил молодой человек с беспокойными
глазами. – Как можно трансформировать сексуальную энергию?
– Сексуальная энергия является творческой энергией уровня Си-12, то есть солнечного
уровня. Все пассионарии работают на этой энергии. Но в человеке много дыр, и солнечная
энергия Си-12 попадает то на садизм, то в искаженный эмоциональный центр, то в
засушенный интеллектуальный. Постепенно человек растрачивает все запасы тонкой
энергии на негативы и бушующие страсти, и тогда его душа постепенно умирает. Такой
человек может быть внешне активен, но душа его мертва. И выходит, что миром правят
мертвые люди, которые, добираясь до пульта управления, растратили весь золотой запас
души.
– Но я не понял, как все-таки трансформировать сексуальную энергию.
– Изучайте даосскую Алхимию и специальные техники – ответил Джи.
– Не могли бы вы объяснить, как пополнить запас солнечной энергии, если он уже
растрачен? – спросил мужчина с квадратным лицом.
– Я советую вам активизировать октаву впечатлений, – ответил Джи.
– Я объездил чуть не весь земной шар, но моя душа еще более опустошилась.
– Восстановить растраченную тонкую энергию возможно, если вы путешествуете в
составе Герметической Школы, – добавил Джи. – Но если вы, накопив золотистое сияние, не
будете следить за собой и позволите ему вытекать через негатив и сексуальную активность,
то с вами опять не произойдет никакой алхимической трансформации.
Если вы не актеры и гнев ваш не розыгрыш, то советую вам не злиться. Иначе из вашей
души вытечет вся ценная эфирная субстанция, а без нее вы не в состоянии измениться. И вы
постепенно станете мертвыми людьми.
– А если я хочу восстановить личную силу?
– Тогда изучайте Карлоса Кастанеду – в его книгах есть одна практика, которая вам
поможет.
– А если мой гнев справедлив?
– Это ничего не меняет, – ответил Джи. – Даже если все вокруг вас провалится в
тартарары, вы не должны гневаться, иначе потеряете свою золотистую энергию Си-12. А
когда это произойдет, вы навсегда останетесь на своем собственном дне, ибо вся
космическая валюта потрачена на негатив.
– Как вы думаете, почему чувство страха гасит свет души? – поинтересовалась
единственная симпатичная мне девушка.
– Страх и депрессия быстро лишают человека тонкой энергии, – ответил Джи. – Это –
одна из форм негатива. Хочу отметить, что сразу после сброса Си-12 кажется, что жизнь
стала легче. Но через некоторое время наступает полная апатия, весь творческий потенциал
оказывается растраченным. Человек превращается в биологического робота и уже не
способен к восприятию тонких вещей. Если вы умеете наблюдать, то можете легко заметить,
что у многих людей давно уже нет космической валюты, нет душевных жизненных соков…
В этот момент я почувствовал, что Джи удалось пробить брешь в вязкой атмосфере
вечера, и пространство зажурчало множеством весенних ручейков, а на эфирном плане
засветило ясное солнышко. Время полетело быстро и незаметно, как в прекрасном
волшебном сне. Я, преодолевая легкое смущение, спросил:
– Посоветуйте, как мне сражаться с волной темного бунта, которая поднимается
внутри?
– Это в тебе просыпается твой любимый Уроборос.
– Что это еще за родственник? – удивился молодой человек, интересующийся
применением Си-12.
– Твой темно-зеленый внутренний дракон, – засмеялся Джи.
– Как с ним бороться?
– Согласно древней алхимической традиции, дракона поме – , щают в герметический
сосуд и постепенно поднимают градус, до тех пор пока из него не выплавится чистое
мужское и чистое женское начало. И только потом можно продолжить алхимическую
трансмутацию. Если ты набрался храбрости прыгнуть в кипящую воду Школы – это значит,
ты достиг уровня доброго молодца. И пройдя систему атаноров – алхимических
трансмутационных печей, – ты можешь стать Принцем крови. Но для этого тебе не раз
придется сразиться со своим Уроборосом.
– Красиво звучит, – заметила симпатичная брюнетка, смахнув со лба растрепавшиеся
легкие кудри, – но как это происходит в реальной Школе?
– При любом мистическом дворе существует свой кайфмей-стер, – продолжал Джи,
отпив еще вина. – Он создает тонкую изысканную атмосферу, ублажает слух красивыми
историями о Просветлении. Но есть также и Бенефактор, который обязан провести вас
между Сциллой и Харибдой. И в самый непредсказуемый момент трансмутации вы можете
внезапно взвиться от боли, как черный фонтан. На самом деле это вас кусает дракон,
сопротивляясь алхимической проплавке. И каждый из нас может на чем-нибудь попасться.
– Я думаю, чтобы победить дракона, нужна незапятнанная совесть, – сказала девушка
голосом отличницы.
– Совесть – это космический элемент, это тайный эмиссар Бога – отвечал Джи. – И если
слушать голос истинной совести, а не светской морали, то можно добраться до самого
Господа. Если вы не прислушиваетесь к голосу совести, то ее шепот постепенно затухает.
Все чаще и чаще вы попадаете в сложные ситуации, в которых он перестает давать
коррекцию, и потихоньку падаете вниз.
– Я постоянно испытываю внешнее давление, – пожаловалась солидная дама с
канделябром на голове вместо прически. – Но каждый раз, когда я пытаюсь рассказать об
этом, мой муж меня останавливает…
– А я провожу большую часть времени в одиночестве, занимаясь самонаблюдением, –
перебил ее тощий мужчина с землистым цветом лица, – но не вижу в себе никаких
положительных изменений. Почему это так?
– Дело в том, что на всех нас неимоверно давит пресс жизни, выдавливая из души
страсти и расплавленные эмоции. И если человек не выговаривается, то он начинает закисать
и покрываться плесенью. А его Уроборос при этом неумолимо возрастает – для него наши
страсти являются наилучшей пищей. Но мало кто знает, что основная часть айсберга наших
душ находится под водой, на внутренней глубине…
Постепенно заплесневелые мистики словно проснулись от полуобморочного состояния,
их глаза заблестели внутренним огнем, их души проснулись и защебетали, как весенние
птицы. Но ни один из них не заметил, что именно Джи разбудил их от сна Майи, – они
приписали все себе.
Это напомнило мне старую сказку о том, как однажды странствующий волшебник
попал в мертвое королевство. Он увидел на улицах города жителей, застывших в странных
позах. Кто-то остолбенел на ходу, другой замер, наклонившись к земле, а третьи стояли с
открытыми ртами, собравшись произнести речь.
Могущественный дракон захватил все царство и с помощью магического заклинания
вынул из его обитателей души. Тела жителей превратились в соляные куклы, застывшие там,
где проклятье застигло их. Теперь по ночным улицам скользили одни ужасающие тени. Они
подчинялись дракону, выполняя его повеления. Лишь великий волшебник знал, как
освободить страну от власти темных сил. Глубокой ночью он тайно пробрался к городской
площади. Затем поднялся на высокую каменную башню и, дождавшись боя часов, ровно в
полночь, произнес спасительное заклинание. В тот же миг люди королевства ожили и, даже
не заметив ужасного колдовства, продолжили свою обычную жизнь, как ни в чем не
бывало…
То же самое произошло и в мастерской: ожившие от мертвой спячки мистики даже не
поняли того, что их души спали беспробудным сном, навеянным гипнозом Майи, и
волшебник также остался для них незамеченным.
"Нелепые эзотерики, – подумал я. – Как они слепы в своем неведении!" Было уже
одиннадцать вечера, и Джи собрался уходить. Казьмин на прощанье поцеловал Фею более
страстно, чем следовало.
– Что он себе позволяет, – шепнул я раздраженно Джи. – Ведь Фея – королева нашего
мистического двора, и отношение к ней должно быть возвышенным.
– Это говорит твоя разыгравшаяся ревность, – ответил он. – Ты, со своими сельскими
представлениями о культуре, в любой момент можешь оказать мне медвежью услугу. Тебе
следует пообтесаться, посетив как можно больше культурных людей. Сегодня ночью ты и
можешь приступить к выполнению этой задачи.
– Что вы имеете в виду? – спросил я, не готовый к такой неожиданности.
– У тебя в Москве появилось много интересных знакомых. Попытайся заночевать у
кого-нибудь из них и заодно поведай им об идеях Корабля Аргонавтов.
– Это проверка на прочность, – сказала Фея.
Я проводил печальным взглядом Джи, а когда они с Феей исчезли в метро, неуверенно
направился на поиски ночлега. Было полдвенадцатого ночи, на улице свистела вьюга. Я
лихорадочно подбежал к телефонному автомату, открыл пухлую записную книжку и стал
звонить всем подряд.
– Извини, сегодня мы не можем тебя принять… – раздавался в трубке один и тот же
ответ.
К полуночи я запаниковал, а в ноль тридцать принял решение уехать в Питер к
любящей меня Натали. Эта мысль согрела мое сердце, но напоследок я набрал номер
добродушного саксофониста Жоржа и, к моему удивлению, смешанному с легким
разочарованием, он радостно пригласил меня к себе. Я вбежал в метро и поехал через всю
Москву на Юго-Западную.
– Ну, заходи, – сказал дружелюбно Жорж, открыв дверь на мой звонок. – Ты так долго
добирался, и я уж подумал, что тебя занесло снегом…
– На твоем доме отсутствует номер, – отвечал я, снимая заснеженное пальто.
На столе в кухне стояла легкая закуска и бутылка красного вина. Две очаровательные
брюнетки мило улыбнулись мне, и я понял, что сегодня судьба меня балует.
Не успел я пригубить вино, как Жорж поднялся и сказал:
– Время уже позднее, мы с женой идем спать. Оставляю тебя наедине с Мариной: она
прекрасная собеседница.
Темноглазая жена саксофониста глянула на меня с интересом и даже с сожалением, но
Жорж увел ее в спальню, а мы с Мариной остались за столом.
– Вы, видимо, голодны? – вдруг спросила она.
– Ужин – это то, чего мне более всего не хватает, – честно ответил я.
– Как я вас понимаю, – отозвалась она, заботливо поджаривая яичницу на сале.
Только теперь я рассмотрел ее стройные ноги, слегка прикрытые ситцевым халатиком.
Я почувствовал непреодолимое желание пригласить ее на Корабль Аргонавтов: она бы
вдохновляла нас на победоносное шествие к Абсолюту.
"Если бы не мудрость Джи, то я бы никогда не встретил эту сероглазую девчонку с
легкими веснушками на прелестном личике", – промелькнуло в моей голове.
– Отчего так печальны ваши глаза? – поинтересовался я, с удовольствием поедая
яичницу.
– Видите ли, – грустно отвечала она, – год назад я приехала из глухой провинции
полюбоваться златоглавой Москвой. Я так влюбилась в этот город, что решила любой ценой
остаться здесь и вышла замуж за первого попавшегося москвича. Но он дурно со мной
обращался и наотрез отказал в прописке. Тогда я ушла от ненавистного мне человека. Первое
время жила на чердаке многоэтажного дома, с ужасом засыпая на картонных ящиках. Денег
у меня не было, мне приходилось жить на пять рублей в месяц. Чтобы выжить, я научилась
играть. Когда надо было попасть в метро, я разыгрывала у входа эксцентрическую сценку с
потерей кошелька, и кто-нибудь из прохожих обязательно давал мне немного мелочи.
– Я восхищаюсь силой твоего намерения! – воскликнул я.
– Только не смотри на меня такими влюбленными глазами,
– улыбнулась она. – Сейчас я устроилась в мастерскую по ремонту сумок и обитаю в
Москве нелегально. Я совершенно не представляю, как мне жить дальше.
– Если бы ты стремилась к внутреннему развитию, я бы с удовольствием пригласил
тебя на наш Корабль Аргонавтов.
– Чем вы занимаетесь на своем Корабле?
– Мы плывем к берегам мифической Колхиды, за Золотым Руном – символом духовной
вести.
– Моя Колхида – это богатая Москва, и я ни на что ее не променяю.
– Жаль, что ты не охотишься за космическим золотом. Хотя я чувствую, что у тебя
нежная, романтическая душа, – заметил я, и Марина более доверчиво посмотрела на меня:
– Моя душа, словно птица, бьется в клетке, она трепещет и летит в лунном свете, но
только кому нужна моя тонкая натура, если нет у меня ни квартиры, ни денег, ни связей?
– Ах, дорогая Марина, как вы ошибаетесь! – воскликнул я.
– Меня очень привлекает ваше внутреннее богатство.
– Ну нет уж, мой наивный друг! Ты, видно, как и я, болтаешься по Москве без
квартиры и денег. Уж лучше плыви ты сам за мифической сказкой о Золотом Руне. Я же
поищу земного счастья.
– Напрасно ты отказываешься от кубического сантиметра шанса, – с сожалением
произнес я.
– А меня в мастерской хотят выдать замуж за одного алкоголика, – печально
прошептала она. – Говорят, что он уж точно пропишет, ему все равно терять нечего, – и
слезы навернулись на ее прекрасные глаза.
– Девушки с непреклонным духом необходимы нашему Кораблю, – сказал я. – Они
вдохновляют сердца идущих к Абсолюту.
Я хотел утешить ее, обнять за плечи, но она вдруг встала и одернула приоткрывшийся
халатик.
– Ты мне не можешь помочь, – резко сказала она и тут же скрылась за дверью.
Всю ночь мне грезились ее прекрасные черты и легкое дыхание. В этот миг я готов был
многое отдать за то, чтобы сделать ее счастливой. На следующий день я из любопытства
заглянул в ее мастерскую и не узнал свою волшебницу: у стола сидела ординарная девушка в
грязном халате, зашивая длинной иглой порванную сумку.
Когда я рассказал Джи о своем приключении, он с легкой иронией взглянул на меня:
– Ты все пытаешься пристроить на Корабль, в виде бесценного груза, одну из ночных
красавиц. А ведь еще Одиссей велел привязать себя к мачте корабля, когда Аргонавты
проплывали мимо острова сладкозвучных сирен.
Научись созерцать красоту женщины издали – тогда ты познаешь небесное
вдохновение. Как только ты попытаешься овладеть ею, то тут же превратишься в жалкого
раба.
– Но я был вполне искренен в своих намерениях! – воскликнул я, поднявшись со стула.
– У нас на Корабле под искренностью понимается нечто другое, – ответил Джи. – Мы
пытаемся быть искренними друг с другом, для того чтобы достичь общей цели – Золотого
Руна. Без искренности наша команда не доплывет до берегов мифической Колхиды. А если
ты, ради своего удовольствия, искренне возьмешь в плавание красивую сирену, то вся
команда может взбунтоваться.
– Что же такое искренность?
– Попробуй сам найти ответ на этот вопрос. Поддерживать и усиливать атмосферу
искренности в команде Корабля – это самое сложное. Мы, в нашем командном тигле,
постоянно пытаемся увеличивать процент искренности. И тогда открывается парадоксальная
вещь: если мы не имеем золотого запаса в своей душе, нам нечем быть искренними.
– Разве злость не бывает искренней? – спросил я.
– Это искренность не твоего сердца, а Уробороса – он быстро растет на дрожжах
недовольства. Любое человеческое существо, родившееся в Солнечной Системе, не знает,
что такое негатив, но общество, в котором мы обитаем, навязывает нам свое раздражение
ошибочным воспитанием. Команда Корабля может накапливать тонкую энергетику Си-12
через впечатления, получаемые в путешествии, и затем использовать ее для увеличения
процента искренности. Для того чтобы еще что-то сделать в этом направлении, мы должны
вернуться к состоянию детской искренности. В Евангелии сказано: "Будьте как дети". Что бы
ни произошло рядом с тобой, пусть даже разорвалась бомба или граната, постарайся не
злиться. Постоянный внутренний негатив – это закристаллизованные горы отрицательных
эмоций. Ты можешь легко отследить в себе такие обычные негативы, как мелкая
раздражительность. ..
– Я ее не замечаю, – недовольно прервал я объяснения Джи.
– Ты не замечаешь и своей извечной угрюмости, которая является следствием
подспудного негатива. Я помню, что у тебя была темная мечта – освободить свой дух,
умерев на уровне высших тонких тел, и навечно исчезнуть из этой Вселенной. Эта идея не
твоя – она поддерживается инфернальными центрами, которые на людей не обращают
никакого внимания. В этом смысле человечество идет на колбасу, которой закусывают некие
темные существа. Вот сейчас тебе передали напильник в булке хлеба и лестницу для побега,
а у тебя нет ни сил, ни желания, потому что твоя тонкая энергия Си-12 вытекла через гнев и
угрюмость. А для побега из тюрьмы этого мира нужна объединенная группа людей, и с
каждым из них тебе предстоит найти обратную связь. Для этого в группе надо всегда иметь в
достаточном количестве тонкую энергию Си-12, и только тогда, объединившись, мы сможем
совершить совместный побег.
– Стоит ли передавать знание скептикам и враждебно настроенным элементам? –
спросил осторожно я.
– Метать бисер перед свиньями – это преступление перед Традицией. Школа дает
энергетическую подпитку Си-12, пробуждая в ученике стремление работать над собой. Эту
драгоценную энергию нельзя растрачивать на тех, кто упорствует в невежестве. Она
предназначена для жаждущих.
Но сейчас перед нами стоит иная задача. Внутренний круг Школы постоянно копается
в одних и тех же ошибках, и поэтому с ним ничего не происходит. Преодолейте обиды,
вспыхивающие в вас по отношению друг к другу, ибо девяносто процентов вашего золотого
запаса вытекает через это. Оправдайте оказанное вам доверие. Ведь, когда вы засыпаете, над
вами продолжают работу светлые силы.
– Я постараюсь оправдать ваше доверие, но как же мне побороть вечные обиды и
жалость к себе?
– Жалость к себе – это одна из форм пассивного негатива, – продолжал Джи, – это
опять потеря энергии Си-12. Любой негатив – это раковая опухоль. Если ты провел через
себя негатив, пусть даже очень справедливый, – значит, ты провел через себя инфернальный
ток. Я говорил уже, что инфернальный ток заинтересован в отсутствии у нас тонкой энергии.
А ты по-прежнему не можешь переносить тот алхимический градус, который необходим для
проплавки слабых мест в душе, и постоянно обижаешься на меня. Раковую опухоль обиды и
жалости к себе, которая постоянно разъедает наш внутренний круг, надо выбросить из сферы
нашего общения. Все вокруг грызутся и по любому поводу теряют обратную связь, а нам
надо взрастить бытие, которое называется любовью. Любовь – это новое небо, это новая
земля, понятие об этом дается в Новом Завете… – Джи озабоченно посмотрел на часы и
сказал:
– Сейчас нам пора двигаться на нашу базу в Общество слепых. Рано утром позвонил
Норман и сообщил, что джаз-ансамбль "Кадарсис" через несколько часов вылетает во
Владивосток, билеты уже куплены.
– А как же я?
– На эту поездку у тебя не хватит денег, – ответил Джи и с сожалением посмотрел на
меня.
Я почувствовал, как твердая почва ускользает из-под ног.
– Как же мне без вас продолжать обучение? – спросил я, и обида снова остро кольнула
в сердце.
– Об этом поговорим по дороге, а сейчас срочно надо выходить, иначе опоздаем на
загрузку фургона, – сказав это, Джи взялся за дорожную сумку.
– Мне так не хочется возвращаться в Кишинев… – говорил я, догоняя Джи, сбегавшего
по ступенькам лестницы.
А на улице сквозь морозный туман просвечивало золотистое солнце. Блаженные
улыбки сияли на лицах спешащих школьниц.
– Если ты готов, – сказал Джи, посмотрев мне в глаза, – я могу направить тебя на
дальнейшее прохождение алхимического лабиринта, но уже без моей постоянной
поддержки.
– Можете за меня не волноваться, – радостно заверил я, – только предоставьте шанс.
– Но без опытного проводника – сталкера в этом лабиринте
– ты, скорее всего, заблудишься и сгинешь. Доставай свою записную книжку и
записывай телефон Джона Сильвера. Когда будешь готов, позвони ему и скажи, что ты от
меня. Этого будет достаточно – Сильвер знает, что ему надо делать.
Через час мы подошли к зданию Общества слепых, где размещалась аппаратура
ансамбля. Петраков уже прохаживался у двери с важным видом. Завидев нас, он ехидно
заявил:
– Если бы вы опоздали хоть на минуту, я вычел бы треть из зарплаты Джи.
Быстро загрузив аппаратуру в фургон, мы забрались в кабину, где как раз было два
свободных места.
– Эй, загнивающая интеллигенция, – вдруг вмешался Петраков. – Живо переселяйтесь в
фургон, на ящики, – сейчас в почете рабочий класс. А я как честный работяга поеду в теплой
кабине, – кривая улыбочка появилась на наглой физиономии.
Я покраснел от злости, но Джи спокойно сказал:
– Наш удел – смирение и только смирение: оно обеспечивает полную незаметность.
Дверь фургона захлопнулась, мы оказались в полной темноте.
– Ну, Петраков, погоди, – пробормотал я сквозь зубы, подскакивая на ухабах на
заледеневшем дюралевом ящике, который на крутых поворотах скользил из стороны в
сторону.
– Как жаль, что ты не понимаешь роскоши жизни на обочине дороги, – произнес
задумчиво Джи.
– В вашем обществе мне хорошо и уютно даже внутри ледяного фургона, а без вас
самая роскошная квартира становится золотой клеткой, – возгласил я.
– Это потому, что огонь Луча согревает твое сердце, – ответил он. – Рядом со мною, на
обочине жизни, тебе гораздо легче сохранять верность орденскому Лучу, чем в какой-нибудь
комфортной ситуации истэблишмента, где тебя могут преследовать сотни соблазнов и
искушений. Ты ведь даже не представляешь, как легко потерять веру среди роскоши и
наслаждений. Так легко кто-то может подложить топор под компас твоей души. И тогда ты
вдруг потеряешь интерес к поискам Духа и все твои надежды превратятся в обветшалую
труху. К таким испытаниям ты пока еще не готов. А на обочине жизни ты сможешь
подготовиться к тому, чтобы стать Кшатрием и оставаться верным этой высокой касте, не
испытывая никакой жалости к себе.
Если ты не сможешь этого сделать, то о дальнейшем обучении не может быть и речи.
Но как только ты достигнешь уровня Кшатры, сразу будут решены многие наши проблемы.
Ты, наверное, помнишь Танского монаха, который нес тайную небесную весть на Запад, в
сопровождении Сунь У-куна и Чжу Ба-цзе. Сунь У-кун был Кшатрием, а Чжу Ба-цзе –
оруженосцем. Все их действия были согласованы с небесными стражами Танского монаха.
Ты можешь стать своеобразным Сунь У-куном, а Петрович – Чжу Ба-цзе, если будете верны
законам Кшатры.
– Удастся ли мне достигнуть Просветления в награду за верную службу Танскому
монаху? – задал я терзавший меня вопрос.
– Я покажу тебе небеса, но удержаться там может только чистая душа, – отвечал он. –
Это закон небожителей.
– Чем ближе я подхожу к Абсолюту, тем более он отдаляется, – сокрушенно произнес
я.
– Будь наоборот, ты давно уж сидел бы в раю, – усмехнулся Джи. – Космический Луч
коснулся Земли, но мало кто может узреть эту великую тайну. Только дуриком ты смог
просочиться в эту ситуацию. Если бы ты мог узнать, куда ты попал, то каждый день смеялся
бы от радости. Такое бывает только раз в тысячу инкарнаций… – в темноте фургона Джи не
заметил, как удивили меня его слова, и продолжал:
– Многие эзотерические школы интересовались Танским монахом, но так и ушли ни с
чем. Роберт Грэйвз, Идрис Шах, последователи Мориса Николла – все они посылали своих
учеников, но те так и не смогли ничего взять. Танскому монаху не раз предлагали
переселиться в страну с лучшими условиями жизни, обещая комфорт, славу и деньги, но он
остался верен своей миссии, избрав девизом коан: "Пикник на обочине".
Таинственный космический Луч начал свое действие в 1962 году. Желательно, чтобы
ты собрал всю информацию об его истоках и о том, как он проявлялся в людях с самого
начала.
– Я исполню ваше пожелание, – после долгого молчания заверил я.
– Для этого тебе придется пройти путем, указанным в русской сказке: "Пойди туда – не
знаю куда, принеси то – не знаю что".
В этот момент фургон резко затормозил, и через минуту дверь распахнулась.
– Ну что, философы, – оскалился Петраков, – можете вытряхиваться, пора загружать
аппаратуру в самолет.
Я спрыгнул на бетонную площадку и огляделся. Вокруг было пустынное заснеженное
поле аэродрома, вдали виднелись серебристые ангары. Мы стояли в аэропорту Домодедово.
Мела метель, холод забирался под демисезонное пальто. Показался тягач с огромным
самолетом на прицепе.
– Если ты пройдешь московский алхимический лабиринт, – произнес Джи под легкий
свист ветра, – то слабые места твоей души постепенно проплавятся. Не забывай, что ты пока
являешься необработанной рудой. Из нее предстоит выплавить Серу
– сухой и чистый мужской принцип, стабильно устремленный к Духу, а также Ртуть –
летучий женский принцип, влажный и нестабильный, стремящийся испариться.
– А мне казалось, что я исполняю все ваши коррекции, – с обидой в голосе ответил я.
– Ты просто не видишь себя со стороны и не можешь верно оценить свои качества.
Около четырех пополудни я распрощался с Джи у зала контроля и, слегка
опечаленный, вернулся в Москву, по дороге обдумывая свое незавидное положение. Я нашел
в кармане лишь тринадцать копеек, на которые мне и предстояло развернуться в столице.
Бросив две копейки в телефонный автомат, я позвонил Джону Сильверу.
– Откуда у тебя мой телефон? – подозрительно спросил низкий хрипловатый голос.
– Я обращаюсь к вам по рекомендации Джи, – осторожно произнес я. – Он сказал, что
вы являетесь сталкером по московскому андеграунду.
– Вначале я должен взглянуть на тебя, – строго ответил он.
– Я к вашим услугам, сэр.
– Через час жди меня в центре зала станции метро "Кузнецкий мост".
– А как я вас отыщу в людской толпе?
– Если ты читал "Остров Сокровищ" Стивенсона, то легко узнаешь меня, вспомнив
старого пирата Джона Сильвера, – в трубке раздались короткие гудки.
Добравшись до Кузнецкого моста, я остановился в центре зала и стал глазами искать
человека с черной повязкой на голове. Чтобы не терять времени, я достал свой уже
потрепанный дневник и продолжил чтение писем Одинокой Птице.

"16 ноября 1980 г . Мурманск, Баренцево море.


Дорогая Птица, утешение и Путь – это разные вещи. Первое дается лишь очень слабым,
обездоленным существам, которых жизнь сломала, раздавила. Это их, в далеком прошлом
заслуженная, благодать, да и она посылается им незримо, чтобы не зазнавались. ^Второе –
дается редчайшим людям, и то только как шанс, который они могут утратить в своей тоске
по прежнему комфорту, в жалости к себе, в привычном психологическом хаосе и
эгоцентризме, в стремлении обслужить только себя и более никого. Громадному же
большинству человечества не дается ни утешения, ни Пути, ибо оно спит и ничего не хочет
слышать или воспринимать. Конечно, я могу ждать десятилетиями и даже столетиями твоего
изменения, прорастания, и я дождусь, но, пойми, у тебя есть шанс все сделать быстро, в
сжатые сроки, если ты перестанешь жалеть себя и возьмешься за работу. Тогда все твои
трудности превратятся в пушинку, они просто исчезнут, а вместо них возникнет живая
реальная жизнь: горы, пустыни, взлеты и падения, а главное – Путь как возможность выхода
из беличьего колеса прежних, изживших себя миражей.

20 ноября 1980 г . Архангельск.


Дорогая Птица! Сегодня затронем важнейшую тему Герметизма, на которой базируется
одна из тайн Дао. Есть два Пути получения энергии, тепла, утешения и света. Первый –
искать это все вовне. Это общение с людьми, с книгами, с природой; питание разными
Тонкими Впечатлениями (Внешними) своих Тонких Тел. Имеется в виду питание
информацией, событиями, встречами и т.д. Второй – пробить артезианскую Скважину
внутри самого Себя, расщепить свое атомное ядро и получить источник бесконечной
Энергии. Этот Путь в миллиард раз труднее первого. Есть еще и третий – уметь правильно
сочетать (в соответствии со своим внутренним Ритмом и Способностями) первые два Пути,
оплодотворяя внешний Путь внутренним и внося богатство внешнего Пути во внутренний.
Помни: "Я есмь Путь…"

"Я бы выбрал третий Путь, – подумал я. – Хотелось бы поймать двух зайцев:


насладиться жизнью и обрести Просветление".
Внезапно я увидел одноногого человека в ватнике. Опираясь на костыли, он быстро
двигался в толпе, легко скользя между прохожими. "Это, наверное, сталкер, Джон Сильвер",
– подумал я и направился к нему. Сталкер заметил меня и остановился. Он был похож на
опытного человека, много повидавшего на своем веку, и я с уважением пожал его
мозолистую руку. Подняв голову, Сильвер посмотрел в мои глаза, и от его проницательного
взгляда по телу пробежала легкая дрожь.
– Ты не сломаешься – я редко ошибаюсь, – изрек он после тщательного изучения моей
физиономии. – Но для начала тебе надо пройти стихию смерти.
– Что же мы стоим? – спросил я.
– Это ты стоишь, а я давно иду по Пути, – резко заявил он и развернулся ко мне
спиной.
Он стал так быстро удаляться на своих костылях, что я едва не потерял его в толпе. На
все мои расспросы он однозначно отвечал:
– Тебе надо самому это увидеть.
После долгих странствий по переходам метро и московским дворам мы подошли к
двенадцатиэтажному дому, китайской стеной протянувшемуся вдоль парка. Мы поднялись
на дребезжащем лифте на девятый этаж, и мой проводник позвонил в угловую квартиру.
Дверь открыла суровая полная женщина с белесыми бровями и острым как бритва взглядом.
Кутаясь в пуховый серый платок, она спросила глуховатым голосом:
– А это еще что за фрукт?
– Да вот, еще один ученичок Джи, – произнес Сильвер, протискиваясь в тесную
прихожую.
– Опять он прислал нам своего шпиона! Ну что же, все понятно, – резко отвечала она.
– Не мешало бы парню показать, что такое Нигредо, – процедил Сильвер.
– А деньги у тебя есть? – спросила хозяйка, испытующе оглядывая меня. – А то мои
дети с утра еще ничего не ели.
– Только шесть копеек, – смутился я.
– Да что ты заладил приводить к нам нищих идиотов? – взорвалась хозяйка. – Пусть
вначале достанет деньги, а потом приходит.
– Да угомонись ты, Стеклорез! Он, может, и вовсе не будет
есть.
– Ну ладно уж, проходите. И откуда вы только беретесь на мою голову?
Двухкомнатная квартира выглядела скучно и совершенно бестолково. Стол, диван и
старые стулья в гостиной имели такой вид, как будто их принесли с помойки. В соседней
комнате надрывно орал ребенок.
"Ничего эзотерического, – подумал я, – все напоминает запущенную московскую
коммуналку. Не пахнет тут Просветлением, а даже наоборот".
– Наших нет, – сообщила Стеклорез, подозрительно осматривая меня, – Мещер где-то
бродит, видимо, на промыслах. Скоро вернется.
– Я знаю, где его искать, – ответил Сильвер и, закуривая "Беломорканал", повернул к
двери.
Мы спустились с девятого этажа и направились в парк. Навстречу нам размашисто
шагал нелепый человек с красным и подозрительным лицом. Его желтоватые глаза хищной
птицы остро пронизывали окружающий мир, словно пористую субстанцию. По мягко-
угрожающей атмосфере, исходящей от него, я сразу догадался, что это Мещер.
Приблизившись, он значительно пожал Сильверу руку и, обратившись ко мне, доверительно
произнес:
– Не могу тебе дать много – сегодня неудачный день, – и вытащил из кармана
пригоршню медных монет.
Я ожидал чего угодно, только не этого.
– Бери, не бойся, хулы не будет, – протянул он, стараясь дружелюбно улыбнуться.
Его неожиданная доброта сняла мое внутреннее напряжение. Он высыпал монеты на
протянутую ладонь, внимательно наблюдая за моей реакцией.
– Вы угадали тайное желание, – сказал я, с удовольствием высыпая мелочь в карман. –
По Москве о вас гуляют ужасные слухи.
– О тебе тоже скоро поползут ужасные слухи, – сказал он, как-то странно улыбаясь.
По моему телу пробежал легкий холодок, но я постарался не придавать этому значения.
– Ну что ж, пошли ко мне, – сказал он и молча зашагал впереди.
Когда мы вернулись в квартиру, я выгреб всю мелочь на стол
перед Стеклорезом.
– Это, небось, Мещер успел подсыпать тебе монеты, – усмехнулась она. – Но все равно
видно, что сердце в тебе еще не погибло.
Она налила нам спитого чаю и недовольно заворчала:
– Еще вчера все деньги закончились. Хоть бы пряников соизволили принести деткам,
совести никакой нету…
"Какая тут мистика, – с сожалением думал я. – И куда это Сильвер меня привел?"
Мещер, не обращая внимания на сварливую голодную хозяйку, дружелюбно
расспрашивал Сильвера о жизни. Я откровенно заскучал и, если бы не пустота карманов,
наверное, ушел бы из этой квартиры, покрытой невидимой плесенью.

Ближе к вечеру в дом стали подтягиваться странные личности. Первой в дверях


проявилась интересная белокурая дама. Сказав, что ее зовут Еленой, она стала увлеченно
беседовать с Сильвером о духовном Пути, изредка бросая на меня любопытные взгляды.
Мне показалось, что у нее в прошлом были более близкие отношения с Сильвером. У Елены
из-под расстегнутой на груди кофточки поблескивал золотой крестик необычной формы.
Мне стало немного интересней. Вдруг раздался длинный звонок в дверь, и на пороге
возникла компания молодых людей.
– Вот и наша магическая группа потихоньку собирается, – поблескивая глазами,
произнес Мещер.
На кухонном столе появились три бутылки "Столичной" и огромный вяленый лещ.
– Это – для глубокого душевного разговора, – пояснил Сильвер, ловко откупоривая
первую бутылку.
– Без крепкого градуса наш люд никогда не расколется. Будет нести всякую чепуху,
которая не относится к духовному Пути, а вот когда выпьет, полностью обнажит свое
сердце. Так что без нее, родимой, – никак, – заметил Мещер, разливая водку по граненым
стаканам.
С каждой минутой ситуация становилась все более и более интересной. Молодые люди
собрались на кухне и встали в круг. В атмосфере возникло гнетущее напряжение. Глаза
учеников запылали огнем, но они лишь настороженно продолжали наблюдать за
происходящим. Мещер, выпив полный стакан водки, обвел присутствующих сверкающим
взглядом и, подойдя к самому молодому неофиту, строго спросил:
– Ты готов умереть за Христа, прямо здесь и прямо сейчас?
Не отводи глаз, отвечай.
Я увидел, как в глазах неофита заметался страх. Мещер схватил его за грудки и
вытащил на середину круга.
– Ты не достоин быть распятым рядом со Христом! – яростно закричал он. – Ты – не
раскаявшийся разбойник. Вон отсюда, турыст-тыптымат.
– Это проверка на вшивость, – тихо пояснил Сильвер. – Мещер великолепно
разыгрывает самые невероятные роли, подводя каждого к ощущению смерти. Только смерть
дает реальный толчок к осмысленной жизни. Но не подумай, что Мещер здесь главный.
Главный здесь – Боря Кладбищенский, а Мещер лишь его ученик. Но Боря сейчас пребывает
в тихом просветлении, а Мещер совсем распоясался. Меня сам Джи приставил
контролировать эту группу и особо просил присматривать за Мещером, чтобы был полный
порядок.
– Не видно здесь влияния Неба, – шепотом сказал я.
– Не спеши с выводами, – сурово остановил меня Сильвер.
Мещер постепенно повышал градус, атмосфера кухни становилась все более
угрожающей; он, как коршун, хищно поглядывал на учеников. Заметив высокомерного
неофита, сидящего в непочтительной позе, он схватил его за рубашку и, сверкая глазами,
спросил:
– Ты что это здесь нагло расселся? Ты не у себя дома, ты ко мне пришел.
Неофит осунулся и присмирел.
– Я тебя быстро научу, как от гордыни избавляться, – прошипел Мещер.
– Мещер ловко расправляется с Манькой Величкиной, – тихо пояснил Сильвер.
Я с удовольствием наблюдал за тем, как Мещер безжалостно расщеплял своих
учеников. Вдруг он резко развернулся и направился в мою сторону. Подвинув свой нос к
моему лицу, Мещер резко рванул на мне рубашку, белые пуговицы мгновенно разлетелись
по полу.
– А это – чтобы ты не наслаждался страданиями других, – процедил он сквозь зубы. – И
запомни, это тебе не дурдом, ты попал в правильное место. Я веду людей Путем разбойника.
Они все дойдут куда надо.
Вдруг его пылающий гневом взгляд остановился на золотой цепочке с гранатовым
кулоном.
– Ты разве не знаешь, что на груди надо носить только крест? – зло выдавил он и, с
ненавистью сорвав цепочку с моей шеи, бросил в угол кухни.
Я собрался было поднять цепочку, но чья-то изящная женская рука проворно засунула
ее в лифчик. Мещер победоносно оглядел бледные лица, со страхом и любопытством
наблюдающие за ним, и, выхватив огромный кухонный нож, истерически прокричал:
– Теперь я здесь основной вместо Бори Кладбищенского!
Все мгновенно притихли. Леночка, со слезами на глазах, робко сняла со своей груди
золотой крестик и надела мне на шею. Я был тронут ее жертвенной любовью и с нежностью
посмотрел на нее.
– Ты не заслуживаешь такой награды, подлый шпион, – с ненавистью крикнула
Стеклорез и, сорвав золотой крестик, спрятала его в тайное место на груди.
Атмосфера накалилась так сильно, что стеклянная ваза, стоящая на холодильнике,
вдруг с треском раскололась. Букет сухих роз рассыпался по полу, перемешавшись с
осколками стекла. В этот момент раздался надрывный звонок в дверь, и через минуту на
кухне появилась живописная парочка. Симпатичная дама в песцовой шубе и черной шапочке
цепко держала за руку небольшого роста мужчину с серым лицом уголовника. Он был одет в
дорогую дубленку и держался слегка развязно. Круг ученичков у стола мгновенно
потеснился. Дама сбросила шубу и, подобрав длинное черное платье, осторожно присела у
стола.
– Здравствуй, дорогая Марго… – приветствовала ее Стеклорез.
"Ведь это та самая Маргарита, – догадался я, – у которой Гурий проходил обучение, но
сбежал на второй же день". Ее спутник, казалось, не знал куда себя деть.
– Привет, Рыба, – язвительно произнесла Стеклорез. – Наконец-то ты объявился!
Отчего это ты полгода скрывался у Маргариты под юбкой? Ты что, позабыл, как валялся у
меня в ногах на этой кухне, умоляя, чтобы мы взяли тебя в свою магическую группу? Ты
позабыл, как клялся мне, что будешь идти к Богу, через любые страдания, Путем
раскаявшегося разбойника? А когда пристроился у Маргариты, тут же предал всех. Эх и
подлая же у тебя душонка!
Рыба скромно присел за столом в углу кухни напротив Марго, тазами ища у нее
защиты.
– Она богатая художница, – уважительно шепнул Сильвер мне на ухо.
Все внимание с Мещера переключилось на вновь пришедших, и я облегченно перевел
дух. Стеклорез, меча молнии из голубоватых глаз, быстро открыла бутылку и разлила по
граненым стаканам водку.
– Выпей, Рыба. Пусть твоя кровь зашелестит по остывшим венам!
Но не успел Рыба притронуться к стакану, как она схватила его за узкие плечи и стала
изо всей силы трясти, приговаривая:
– Почему ты, тюремная сволочь, увел от нас лучшую даму? Ты ее, гад, заманил своими
пошленькими стихами. Не ты ли, обливаясь слезами, клялся в верности, каждый день умолял
меня передавать Маргарите дурацкие стишки, пока она не взяла тебя в свой дом? Чем же ты
отблагодарил нас? Взял, подлец, да и оболгал всех перед Маргаритой. Сейчас ты нам
ответишь за свое вранье!
Рыба попытался улыбнуться, но Стеклорез занесла острый нож над ет головой. Рыба
побелел, судорожно схватил стакан водки и поднес ко рту. Не успел он сделать и полглотка,
как побледневшая Маргарита с криком ненависти:
– Ты обещал мне больше не пить, негодяй! – выхватила стакан из его пальцев и
выплеснула водку в оторопелые глаза своего подопечного.
Рыба заорал от боли и, перепрыгнув через стол, бросился в одних носках на улицу,
оставив дубленку и ботинки в прихожей. А на дворе мела вьюга, приближался Новый Год…
– Лови эту сволочь! – крикнула Стеклорез, и все ученички поспешно бросились
вылавливать Рыбу. Марго схватила его вещи и, небрежно накинув шубу, выбежала на мороз,
обронив в суматохе толстый черный кошелек. Кошелек раскрылся от удара, и я увидел, что
он набит крупными купюрами. Я завороженно уставился на него.
– Не пялься на чужое, – прошипела Стеклорез и носком тапочка запихнула его под
стойку с обувью.
"С этими ребятами я вряд ли доберусь до Абсолюта", – горестно подумал я. Оставшись
один, я тихонько забился в ванную и, открыв свой дневник, вновь углубился в чтение писем
Одинокой Птице.

"10 августа 1980 года.


Дорогая Птица, пытающаяся лететь за Удодом на гору Каф. Решил поделиться
последними медитативными темами. Дела наши развернулись таким образом, что мы
задерживаемся – надо исследовать эзо-измерения жизни в Молдавии. Через неделю-две мы
встретимся в Москве, обменяемся впечатлениями. Сейчас работаем над материалами Дао, с
которыми вкратце тебя ознакомлю.
На Пути Дао ученик изучает, как трансформировать свою сексуальную энергию в
алхимический агент и как, очистив от мирского налета, накопить его в одном из
алхимических котлов внутри тела.
В связи с этим работаю над темами:
1. Очищение восьми психических каналов
2. Микрокосмический котел и печь
3. Собирание внешнего алхимического агента
4. Быстрые и медленные огни
5. Собирание внутреннего алхимического агента
6. Бессмертное дыхание
7. Приготовление эликсира бессмертия
8. Накопление эликсира бессмертия в драгоценном котле.
Все эти традиционные темы отображены в зашифрованном
виде на рисунках из китайских свитков, а также на вазах и блюдах.
Я знаю, ты любишь все, что связано с Китаем. Не забрасывай тему Востока, чаще
окунайся в атмосферу Дао. Материалов у тебя достаточно. Внимательно изучай их,
постепенно углубляя спектр эфирных переживаний, которые связаны с твоей восходящей
судьбой и в то же время – с Даосским Гнозисом. Он содержится не только в Литературе
(хотя это очень важная опорная Точка), но также проявляется через вертикальные поступки,
через организацию медитативного пространства, ритма и времени. Если будет трудно, сразу
окунайся в материалы Чжуан-Цзы".

Я обнаружил среди писем яркую почтовую открытку, перевернул ее и прочитал:


"Дорогая Птица! На открытке, которую ты держишь в руках, изображен молодой
пастух Лель (элемент Янь), который ранней весной безумно влюбился в Снегурочку. Он и не
подозревает, что она может в любое мгновенье растаять от ярких лучей солнца. Ибо
температурный режим Снегурочки (элемент Инь) весьма ограничен. И, хотя она неудержимо
любит Леля и не хочет с ним расставаться, ее жизнь определена холодным диапазоном. Она
не может наслаждаться весной, ей нельзя прыгать через костер, ей неведомо волшебство
осени. Всякий огонь для нее – смерть, она может жить только во дворцах Снежной
Королевы. А влюбленный Лель, если последует за ней, превратится в мальчика Кая.
Хочу дать тебе небольшое задание: найди в себе мотивы Снегурочки, прочувствуй их,
определи их внутренний режим, пойми, что угрожает ее существованию, при каких условиях
возможна ее любовь с Лелем. А также обрати внимание на то, что является осенью и зимой
внутри человека…"

Едва я успел дочитать последнюю фразу, как вся компания, погнавшаяся за Рыбой,
недовольно вернулась с пустыми руками.
– Как вы могли упустить Рыбу, удравшего в одних носках, – дрожащим от возмущения
голосом произнесла Стеклорез. – Я должна была его обязательно наказать!
Ученики Бори Кладбищенского сгрудились на кухне, виновато переминаясь с ноги на
ногу. Мещер обвел присутствующих безжалостным взглядом и вновь угрожающе спросил:
– Почему это на столе нет водки?
Ловкая рука быстро поставила на середину три запотевшие бутылки.
– Так-то будет лучше, – сквозь зубы произнес он. – Теперь я тут у вас за главного.
Теперь я буду повышать алхимический градус и проводить всех через испепеляющее
Нигредо.
– Да кто ты такой? – возмутилась Стеклорез. – Ты нашему Бореньке и в подметки не
годишься!
Мещер побледнел, выпил одним махом полный стакан водки и, открыв окно, шагнул,
пошатываясь, на обледенелый карниз.
– Когда уже только ты перестанешь перед народом выделываться, – холодно
произнесла Стеклорез.
Безумно вращая черными глазами, Мещер закрыл за собой створку окна и, стоя на
высоте девятого этажа, истошно прокричал:
– Если ты не признаешь меня Мастером, я тут же отпущу руки.
– Перестань выламываться за окном, – крикнула она.
– Я не собираюсь шутить, – грозно добавил Мещер, покачиваясь на карнизе. – Через
минуту я отпущу руки, и тебе одной придется кормить моих детей.
– Отпускай руки и лети ко всем чертям, – зло сказала она. – Одним мерзавцем будет
меньше.
Тут на кухню, расталкивая столпившихся учеников, влетела выглядевшая безумной
худенькая женщина. Она упала на колени и запричитала:
– Не губи меня, родимая, да как же я останусь одна, я же люблю этого идиота, пожалей
его…
– Ну ладно, – смягчившись, произнесла Стеклорез, – пока Боря отдыхает, будешь
вместо него.
Мещер победоносно слез с окна и выпил еще стакан водки. Горделивый и довольный
собой, он по-хозяйски осмотрелся вокруг и вдруг наткнулся на презрительный взгляд
Сильвера.
– А ты что нагло уставился, одноногий? – яростно прошептал он. – Теперь я здесь за
главного!
– Повидал я таких "главных" на своем веку, – глядя исподлобья, произнес Сильвер. – Я
тебе советую присесть и успокоиться: главный тут я, меня сам Джи приставил
присматривать за вами.
– Не тянешь ты на одноногого пирата Джона Сильвера, – демонически расхохотался
Мещер и, выхватив огромный нож, яростно рассек его белоснежную рубашку.
– А теперь, – хладнокровно произнес Сильвер, – я с чистой совестью раскрою твою
поганую башку, – и, схватив костыль, резко замахнулся.
– Кончай базар, – властно вмешалась Стеклорез. – Христос Свою кровь проливал за
людей, а ты нам ножом грозишь.
– Я докажу, что крови мне на вас не жалко, – Мещер помрачнел и, бешено обведя
глазами испуганных адептов, резанул острым лезвием по своей ладони. Горячие капли
брызнули во все стороны.
– Примите мою жертву, – кричал он, брызгая кровью на пол, стены и людей, – теперь
вы будете принадлежать мне до конца жизни!
Кухня мгновенно опустела.
– Твоя жертва, как и ты сам, никому не нужна, – гневно повторяла Стеклорез, смывая
половой тряпкой капли крови со стен.
Настенные часы пробили полночь. Сильвер встал и направился к двери. Я быстро
схватил сумку и поспешил за ним.
– А тебе положено оставаться здесь до конца, – заявил он. – Ты должен полностью
пройти ситуацию тринадцатого Аркана, – устало опираясь на костыли, он многозначительно
направился к двери. – Тут тебе не здесь, – сказал он, обернувшись, – они тебя быстро
отвыкнут.
– А то, – кивнул я. – Мне тут, дык, мало не покажется.

В час ночи раздался длинный звонок и в дверь с трудом протиснулся огромный детина.
На его голове красовалась небрежно нахлобученная рыжая шапка-ушанка. В правой руке
была авоська с водкой, в левой – с курами, которые волочились по полу.
– Ура! Валек объявился! – закричала Стеклорез и бросилась ему на шею.
Валек сгреб ее в объятия и бережно расцеловал. Куры тут же оказались в кастрюле, а
водка с закуской – на столе. Валек снял пальто, шапку и сел, задумчиво положив пудовые
кулаки на стол. На голове сквозь волосы проступала запекшаяся кровь.
– Откуда это у тебя, кормилец ты наш? – забеспокоилась Стеклорез.
Валек вздохнул, выпил залпом стакан водки и заговорил:
– Работаю я себе безмятежно на поезде директором ресторана, сижу попиваю
армянский коньячок, и все у меня идет тик-так. Пассажиры пьют и гуляют в ресторане, а я
себе поджариваю шашлычок на кухне. Так мы в расслабленном удовольствии и доехали до
Питера, а затем нас загнали на ночь в Камышевку, где-то на болотах под городом. Стоим, все
тихо, спокойно, и решил я прилечь в два ночи отдохнуть. Тут, гляжу, – дым за окном.
Выглядываю – а там какая-то сволота обливает керосином и поджигает прямо подо мной
вагон-ресторан! Я, надев ушанку и фуфайку, выскакиваю из двери – а там высокий мужик, с
фашистской рожей, орудует с канистрой. Я к нему подбегаю и кричу:
"Ты что это, сволочь, тут затеял?"
"Молчи отсюдова", – злобно проорал он – и шарахнул лопатой по голове. Я
пошатнулся и чуть было не потерял сознание, да шапка родная спасла. В диком гневе я
схватил его за горло и потащил к проруби на болото, чтобы немедленно утопить. А он
дергается, кричит и матерится на немецком. Дотащил я его до гиблого места и стал не спеша
душить над прорубью. Уже лицо его посинело и глаза стали выкатываться из орбит. Но тут
откуда-то налетела на меня его молодая, да к тому же красивая, баба, упала в ноги, и ну
реветь да сапоги целовать:
"Пощади моего мужика, родненький, не убивай, дети у нас, как я буду жить без
кормильца…"
"И откуда у такой сволоты писаные красавицы берутся?" – удивился я.
Эх, разжалобила она меня до самой сердечной теплоты, и тогда бросил я старого
фашиста с горечью на лсд, плюнул на него в сердцах и сказал:
"Еще раз дотронешься до поезда – убью", – а потом, стиснув зубы, вернулся к себе в
вагон…
Молодые ученики Кладбищенского с уважительным трепетом взирали на Валька. Он
победоносно осмотрел их и грозно произнес:
– Кто обреет мою голову и обнажит рану – того я непременно награжу. Но кто сделает
мне больно – того сразу прибью.
Ученики боязливо отводили глаза и потихоньку выскальзывали из кухни. Они знали
крутизну Валька: сказал – сделал. Я никогда не пользовался опасной бритвой, но мне было
необходимо завоевать его доверие. И я вызвался побрить громилу.
Все с напряжением следили, как я ловко водил по его голове острой бритвой. Моя рука
ни разу не дрогнула, и через пятнадцать минут блестящая голова Валька засияла на всю
кухню.
– Ну, молодец, – благодушно изрек он. – Раз ты прошел первое испытание, беру тебя в
ординарцы. Будешь отныне везде бродить со мной. Научу тебя верно жить и идти ко Христу
Путем разбойника. Когда Христа распинали, то справа от Него был распят разбойник,
который тут же раскаялся перед Господом нашим и был взят на небеса. А распятый слева так
и погиб, без покаяния сгинув в аду. Так вот, лично мы идем к Богу Путем раскаявшегося
разбойника, ты это учти.
К четырем часам ночи квартирка-бис почти опустела. Ученики разбрелись по своим
норам. Стеклорез бросила мне на пол в коридоре старое пальто, и я устроился на половичке в
углу, радуясь, что не выпроводили на улицу.
От большого количества энергии, скопившейся во мне, спать не хотелось, и я решил
прочитать одну из бесед с Джи, о работе над собой, чтобы немного прийти в себя и не
слишком быть захваченным бурными событиями.

"Работа над собой – это создание внутри себя мистического кристалла, светящегося
ядра, способного к саморазвитию. У нас Школа самореализации. Например, Гурию трудно
удержаться в Школе, поскольку у него очень мало личного желания расти. Но нам и такой
человек от мира тоже нужен. Но как только Гурий перестает писать дневник, он уже не в
силах переварить плотность школьных событий. К тому же он навалил на себя тупую и
вялую карму тех женщин, которые разделяли с ним ложе, и под давлением этой тяжести в
нем затих родник интереса к побегу с планеты Земля, интереса к Звездной Традиции. Зачем
ему куда-то бежать, когда и здесь хорошо? Для того чтобы вновь пробудиться, ему
необходимо сделать сверхусилие по преодолению этого кармического свинца и пройти
стадию Альбедо, то есть очистить душу. В принципе, не так уж много в Школе работы, и
если отстраниться от своего эго, то можно успеть все сделать. А если тебя начинает
одолевать интерес к жизни, то тут же все становится очень трудным и тяжелым. Интерес к
горизонтальной жизни убивает желание побега в гиперфизические миры.
Научись видеть себя с точки зрения нескольких тысячелетий, а не с точки зрения одной
инкарнации или одного дня. Это и будет отличным упражнением по самовоспоминанию.
Только тогда ты сможешь сформировать свой магнит и поддерживать его в правильной
вибрации по отношению к Лучу. Неважно, где ты находишься, в пустыне или в городе, – ты
должен смотреть на эту жизнь с точки зрения истории, с точки зрения веков. Это видение
необходимо в себе развивать. Иначе трудно быть отстраненным от проблем внешней жизни,
трудно суметь не быть втянутым в ее поверхностный вихрь".

Прочтя эти строки, я задумался над тем, как именно я провожу свой день – в
соответствии со Звездной Традицией или чисто горизонтально, прикрываясь мнимой
работой над собой, как фиговым листком. К великому сожалению, я обнаружил, что
довольно часто не слышу и не чувствую ветер Школы. Поклявшись себе, что с завтрашнего
дня начну новую жизнь, я стал читать дальше.
"Активная позиция, – говорит Джи, – когда один самурай побеждает семерых бандитов.
А пассивная позиция – когда десять человек позволяют одному бандиту полностью их
уничтожить. Это опять к той же теме, что принцип Иод всегда побеждает принцип Хе".
И тут я серьезно задумался над тем, что может являться для меня активной позицией в
группе, идущей по Пути разбойника. Побрить раненого громилу, прописаться в группе
Кладбищенского и успеть стать ординарцем – это ли не прикосновение к активному
принципу Йод? С этими мыслями я сладко заснул под тиканье будильника.

– Вставай, соня, – раздался надо мной бас Валька. – Ты забыл, что ли, что сегодня вся
страна празднует Новый Год? Поехали со мной – будем выбирать лучшую в городе
новогоднюю елку.
Я быстро собрался и выскочил на улицу вслед за Вальком. Он остановил такси, и белая
"Волга" помчалась по предновогодней Москве. Выбрав пушистую высокую елку иа базаре у
метро,
Валек назвал таксисту другой адрес.
– Поедем ко мне домой, – сказал он. – Жена, может, ждет.
Жилище Валька представляло собой огромную пустую комнату. Только посреди нее
одиноко стояла разбитая раскладушка, прикрытая рваным зеленым одеялом. С потолка
свисала голая электрическая лампочка. Весь пол был застелен газетами, в углу стоял вместо
стула деревянный ящик из-под водки.
– Ты ведь говорил, что живешь с женой, – заметил я, дивясь дикому холостяцкому
запустенью.
– Да вот, – опечалился Валек, – попалась мне баба – недобитая атеистка, ушлая
безбожница. Умаялся я с ней, увещевая Богу молиться, а она никак – все кланяется и дрожит
перед портретом Ильича. Видит Бог, все силы приложил, чтобы уразумить безбожную. Но
однажды не вынес я непочтительного отношения к Творцу и в сердцах сказал:
"Пока не поверишь в Господа нашего Иисуса Христа, будешь спать на голой
раскладушке, пить сырую воду и, как мышь, грызть по ночам сухари".
– Похоже, она так и не уверовала – заключил я.
– Да Бог с ней, – вздохнул Валек. – Не нужна мне неверующая. Еще в Библии сказано:
"Да убоится жена мужа своего".
– Правильно делаешь, – восхитился я. – Бог важнее мирского довольства.
– Ну, раз этой безбожницы нет, то повезем елку к нашим – там ей наверняка
обрадуются, – почесав пятерней затылок, заявил Валек.

На квартирке-бис мне было поручено украшать елку красными яблоками и


мандаринами.
– Ну что, Валек, жена-то сбежала от тебя или еще ютится на дырявой раскладушке? –
поинтересовалась Стеклорез.
– Баба с возу – кобыле легче, – равнодушно ответил он.
– Почему не кормил жену? – возмутилась она.
– Коль не верит в Бога, так пусть кесарь ее и кормит, – назидательно изрек он.
– Ну и изверг ты, при чем тут Бог?
– Я даю деньги только идущим ко Христу, – грозно ответил Валек.
– Пожалел бы жену.
– Не всякая жалость ведет к добру. Не помогаю женщинам, не радеющим о спасении
души, пусть кесарь о них заботится.
– На новогоднюю ночь должны объявиться все наши ученички, – перебил Мещер. – Я
вот думаю: а не проверить ли их на вшивость еще разок?
– Да, небось зажрались и позабыли о Боге, – глубокомысленно произнес Валек. – Надо
с каждого особым образом снять мирскую плесень и проверить на верность нашему ордену.
– Мужчин будем проверять на страх смерти, а женщин – на послушание, – добавил
Мещер, сверкнув красными глазами.
Квартирка постепенно заполнялась народом. Когда пробило десять часов вечера,
Мещер схватил большой кухонный нож и, слегка помахивая им, стал обходить собравшихся
учеников. Тех, в чьих глазах начинал метаться страх, он вытаскивал за грудки на середину
кухни и подносил нож к горлу.
– Ну что, не страшно ли тебе ради Христа пожертвовать своей жалкой никчемной
жизнью?
Если лицо ученика бледнело и тело обмякало, то Мещер немедленно указывал ему на
дверь, а если лицо краснело и мышцы невольно напрягались, то он произносил:
– Этот пусть остается – его сердце не дрогнет в смертный
час.
Удалив трех неверных, он устремил взгляд на учениц.
– Кому не слабо раздеться наголо за веру и исполнить любое желание основного? –
воскликнул он, обведя алчными глазами затихших учениц.
– Мне, – гордо заявила дама очень солидного возраста и вышла на середину круга.
– И ты туда же, – сплюнул Валек.
– Да я могу утереть нос любой соплячке, – возмутилась она, но Мещер не стал ее
слушать.
– А ну-ка ты, Нори, выйди на середину, – вкрадчиво произнес он и поманил пальцем
симпатичную девушку с тонкой талией и красивыми миндалевидными тазами, которой,
наверное, едва исполнилось восемнадцать лет.
К моему удивлению она, надменно окинув взглядом окружающих, вышла на середину
кухни и легким движением сбросила белую шелковую кофточку Перед моими тазами
предстала высокая девичья грудь, излучающая тонкую эротическую атмосферу, словно алая
роза.
– Тебе что-нибудь еще надо? – спросила она, вызывающе глядя в глаза Мещеру.
– Это точно наша, – воскликнул восхищенный Валек. – Ты ее сейчас не тронь, я с ней
сам разберусь.
– Если ты сейчас же не прекратишь издеваться над женщинами, – заявила вдруг
Стеклорез, – то я тебя в один миг вышвырну из своей квартиры, старый пакостник.
– Ну ладно, женщина, мы ведь чуть-чуть пошутили, – пряча недовольство, лицемерно
заявил Мещер. – Прошедшие испытание остаются на новогоднюю ночь гулять и веселиться в
орденском пространстве, – продолжил он, – остальных прошу удалиться.
После набата кремлевских курантов Валек величественно встал во весь огромный рост
и заявил:
– Настоящие мужчины должны раздеться до пояса и сесть на кухне вокруг стола, чтобы
по-орденски войти в следующий год. А лучшие женщины будут приносить водку и вовремя
ставить закуску. Остальные пусть веселятся в комнатах, не мешая ходу основной мистерии.
Когда приказ был исполнен, Валек посмотрел мне в глаза и произнес:
– А ты как мой ординарец следи за тем, чтобы в стаканах всегда была водка, и учись
правильному ритуалу у настоящих мужчин.
Они громко чокнулись полными стаканами и опрокинули их в разгоряченные глотки.
Мещер со всего размаха хлопнул кулаком по столу и, прокричав:
– А теперь все повторяют за нами! – стал ожесточенно разгрызать стакан на части,
разжевывая и проглатывая осколки.
Валек последовал за ним. Я с восхищением и ужасом наблюдал за ними, непрестанно
подливая водку, которой они запивали осколки разжеванного стекла. По их подбородкам из
порезанных десен стекали струйки крови. Валек, взглянув мне в глаза, произнес:
– Мой ординарец должен уметь делать все, что делаю я. А ну-ка, налейте ему стакан
водки – пусть он сначала выпьет, а потом съест стакан.
Услужливые ученики, ухмыляясь, подали полный стакан. Я, зажмурив глаза, выпил
одним духом. Перед моими глазами поплыли улыбающиеся физиономии, а над самым ухом
раздался холодный голос Мещера:
– А теперь посмотрим, настоящий он ученик Джи или липовый. Ну, что уставился на
стакан? Закусывай им, и чтобы с наслаждением.
Я ожесточенно стиснул стекло зубами. Один зуб треснул, и я взвыл от боли.
– Слабак, – презрительно хмыкнул Мещер. – Ни на что не годное существо, я таких не
беру на воспитание.
– Не годишься в капитаны, а звание ординарца еще должен доказать, – пробасил Валек.
– Ив наказание за несоответствие своему месту ты должен съесть до утра всю новогоднюю
елку.
– А если останется хоть одна веточка, то выбросим тебя в окошко, – ухмыльнулся
злорадно Мещер.
– А ты не лезь не в свое дело, – повысил голос Валек. – Это мой человек, что хочу, то и
творю.
Я пододвинулся к разукрашенной мандаринами елке и стал осторожно жевать длинную
колючую ветку, надеясь, что до утра Мещер не доживет и не приведет в исполнение свою
угрозу. Я старательно жевал елку и закусывал яблоками и мандаринами, если они
попадались на пути.
– Распятый Христос взял раскаявшегося разбойника на небеса, а другого забрали в ад.
Так что ты смотри, твори разное, но успей перед смертью раскаяться, – учил Мещер.
Я ел елку, ветку за веткой, в ожидании, что два главных разбойника помрут от
проглоченных стекол и, раскаявшись, попадут на небо. Но они оказались более чем живучи:
стекло не брало их стальные желудки. Они бурно обсуждали дела ордена, а ученички
подливали водку в стаканы, настороженно наблюдая за происходящим. Вдруг Валек
отодвинул в сторону бутылку и сурово произнес:
– Ты это брось, браток, я здесь за главного, меня Боря Кладбищенский назначил
следить за порядком.
– Да как ты смеешь со мной так нагло распускаться? – возмутился Мещер,
замахнувшись ножом на оторопевшего Валька.
– Ты что, забыл, как я подобрал тебя на лесоповале, в тайге, забыл, как ты землю грыз,
клянясь в верности? Ты всего-навсего мой ученик, выполняющий приказы. Ты чего это тут
расселся, бурдюк со щами, я увольняю тебя с офицеров, будешь шестеркой
– Ванькой Жуковым. А ну-ка, хватай швабру и начинай драить палубу.
– Да ты, браток, совсем перегнул, – вскипел Валек и, вырвав нож у Мещера, схватил
его громадной рукой за глотку и легко поднял над столом.
– Если ты посмеешь меня задушить, то тебе никогда не попасть в Царство Небесное, –
заорал из последних сил трепыхающийся Мещер.
– А ты не волнуйся за меня, братушка: я перед смертью аккуратно покаюсь, –
осклабился Валек.
С этими словами он положил Мещера на пол и приставил
нож к его горлу.
– Ты, браток, совсем зарвался. Запомни, тут я отдаю приказы, – приговаривал он.
Я бросил жевать опостылевшую новогоднюю елку и уставился с уважением на Валька.
– Ты не думай, что это дурдом, – патетически произнес он, сидя верхом на Мещере. –
Ты попал на орденскую мистерию.
Вдруг я ощутил серую волну потустороннего ветра, которая вязким туманом наполнила
мою душу. Я увидел колонны черных рыцарей, движущихся на север в поисках
мистического царства Туле.
"Вот это настоящая посвятительная ситуация, хоть она и скрывается за ужасающими
проявлениями", – мелькнуло у меня в голове.
Наконец пробило пять утра.
– Всем спать, – приказал Валек. – А я отправляюсь сторожить астрал, чтобы ни один
бес не нарушил пространство этого дома. А ты, – сказал он, глядя на меня, – доешь свою
елку в следующий раз.
Я налил себе полстакана водки и облегченно выпил. Спать мне не хотелось, я открыл
дневник и наткнулся на наставление Джи:
"Чтобы достичь Просветления, тебе надо все время сражаться на передней линии
фронта своего сознания, выступать против внутренних врагов, которые кажутся тебе
близкими родственниками. Ты должен подражать Арджуне – Кришна учил его сражаться не
на жизнь, а на смерть с его мнимыми родственниками, которые принадлежали дому Луны и
отстаивали законы горизонтального мира. А ты похож на человека, который объелся
горизонтальной белены, утратил понимание и перестал действовать на передней линии
фронта. Ты превратился в тыловую крысу Шушеру, которая преследует каждого Буратино в
школьном театре как своего потенциального соперника. Ты думаешь, Школа существует для
тебя и во имя тебя? Школа предназначена передавать инспирацию Луча, инспирацию Духа
времени всему человечеству. Если сказать яснее, то инспирация существует даже для
инфузорий, плавающих во всех лужах земли, – а ты стараешься узурпировать мое
пространство и время. Даже маленького и жалкого Петровича ты умудряешься
терроризировать угрозами. Нельзя ходить в маске дутого пуделя Артемона: мол, со мной
люди должны заигрывать, нянчиться и развлекать, как китайского болванчика.
Ты, как грубый зверь, матер и необходителен с дамами нашего королевства. У тебя,
видимо, никогда не было приличных женщин? На всех барышень ты смотришь глазами
нижнего центра, словно волк на овец. Наше пространство Посвящения требует инициативы
во всем, а ты сводишь ее к стрельбе куропаток; если же их нет, ты начинаешь нудить и
маяться от скуки. В нашей Школе твоя инициатива должна проявляться в вертикальном
стремлении к Духу. Инициатива и еще раз инициатива. Нельзя забывать, что мы работаем
над всей Россией, несем в страну, которая во многих смыслах просто спит, импульс Звездной
Традиции, неразрывно связанный с Духом времени. Пространство твоей инициативы
засорено объедками со стола наших ситуаций, и если ты не вернешься к первоначальной
цели обучения, то не будет смысла продолжать наше зашедшее в тупик общение".
Это наставление подействовало на меня как ушат холодной воды.
"Если я не трансформирую в себе грубое начало, то Джи рано или поздно выгонит меня
из Школы, – подумал я. – Но как это сделать? Я никак не могу этого понять. Когда Джи
говорит мне об утончении, приводит примеры, то я легко его понимаю. Но в его отсутствие у
меня наступает внутренний ступор". Так я и уснул, думая об этом, а также еще и о том, что
Мещер с Вальком помрут от дырок в желудках, проделанных разжеванным стеклом. Но
поутру они, как ни в чем не бывало, поднялись с пола, прополоскав водкой горло. "Крутые
ребята, – подумал я, – но подражать им не буду – с ними только отдалишься от Абсолюта".
Днем атмосфера в доме была тихой: народ приходил в себя и готовился к следующей
ночи. После полудня Валек взял меня на прогулку, с двумя огромными сетками бутылок,
чтобы, сдав их в ближайшей подворотне, вновь затариться водкой. Увидев, что я прячусь от
милиции за его широченной спиной, он не на шутку возмутился.
– По Москве надо ходить широкой грудью, нагло глядя в глаза ментам, – заявил он. –
Смотри на меня, – и он зашагал прямо на двух приближавшихся милиционеров.
Я сжался в комок и пошел за ним. Но милиционеры неожиданно расступились, и я,
зацепив их бутылками, пошел дальше не оборачиваясь. Купив девять бутылок водки, мы с
Вальком вернулись в квартирку-бис.
– За что уважаю тебя, Валек, – говорил Мещер, разливая горькую по стаканам, – что ты
всегда вовремя появляешься с сеткой водки. А после вчерашнего срочно надо опохмелиться.
Я вот вместо водки в своей деревне стал выращивать на огороде коноплю, прямо на глазах у
ментов, а они смотрели на нее, и им казалось, что это японский салат. Но когда я встретил
Борю, то сразу понял, что у этого сына земли есть чему поучиться. Боря уже в то время был
на кладбище самым уважаемым человеком. Он обучал меня мастерски хоронить мертвецов.
"Для того чтобы попасть на пир к Богу, надо пройти стадию Нигредо и не дрогнуть при
встречах со смертью, – учил он, – но это лишь первое посвящение. Выкопаешь свежую
могилку, выпьешь бутылочку водки и мирно похоронишь человека, проводив его в
последний путь. Смерти надо смотреть в лицо, – напоминал Боря. – Но чтобы кое-что понять
про смерть, надо с годик поработать на кладбище. Смерть на самом деле несет добро людям:
она избавляет их от страданий и бесполезных мучений. Глядя на мертвых, быстро
понимаешь, что никто долго на земле не задерживается, всякого смертушка прибирает: и
бедного, и богатого. И тогда возникает неумолимое желание направиться к Богу".
– Ну вот ты – кто такой? – вызывающе спросил Мещер, пронзительно глядя в мои
глаза. – Душа, заключенная в тюрьму своего тела. И снится тебе сон, что ты тот, который
носит штаны. На самом же деле ты себя совершенно не помнишь, а значит, так и не знаешь.
Ты ведь болтаешься в своем окаянном теле уже столько лет, а толку от тебя никакого,
потому что забыл о главном. К Богу надо стремиться, как тот разбойник, и тогда заслужишь
честь быть распятым вместе со Христом, – а так помрешь под забором, без всякой славы.
Мир мертвых очень близок нам. Бывало, умрут зимой десять человек в один день, и
надо им всем по могиле выкопать в мерзлой земле. А мороз – минус тридцать, земля словно
камень, но хоронить надо, только водка и спасает. Мертвые любят лежать в земле, и работы
у нас всегда хватает… – он помолчал и добавил:
– Все то, что ты видел, бывает не каждый день – это сила призвала группу в связи с
тобой. Так-то мы тихо живем.
В полночь дверь неожиданно отворилась и в квартирке-бис возник сам Боря
Кладбищенский. Это был крепко сбитый человек с жестким лицом и теплыми глазами.
– Наконец ты объявился, родимый, – воскликнула Стеклорез, – спустился с небсс на
нашу грешную землю. Тут без тебя Мещер такого успел наворотить…
Боря молча прошел на кухню, налил себе водки и, глянув испытующе в глаза Мещеру,
задумчиво произнес:
– Если ты настоящий мой ученик, то немедленно достань мне писаную красавицу.
– Да где ж я ее в такой поздний час отыщу? – взмолился Мещер.
– Да хоть под землей, а если нет, то твоя жена пойдет в ход.
Мещер задрожал как осиновый лист и стал немедленно выполнять приказ.
Он сел за телефон, открыл засаленную записную книжку и целый час звонил по всем
имеющимся в ней номерам, но так и не смог выписать молодую красотку на квартирку-бис.
– Веди свою жену, – приказал Боря, с наслаждением попивая водочку.
Мещер, чуя беду, дрожащей рукой привел невзрачную жену из соседней комнаты.
– Раздевайся, – холодно приказал Боря.
Женщина, боязливо поглядывая на мужа, смущенно снимала помятую черную юбку.
Мещер побледнел.
– Может быть, ей выпадет великая честь, – осклабился Валек, – а ты, дурень, дрожишь
как банный лист.
Глаза Мещера налились кровью и, сжав с ненавистью кулаки, он выскочил на балкон.
– Вот так, – назидательно произнес Боря, – теперь будешь знать, как измываться над
женщинами… А ты одевайся, – миролюбиво заметил он, повернувшись к жене Мещера. –
Это я так, слегка пошутил.
– А жаль, – произнесла она с нервной усмешкой.
– Ты лучше водочки выпей, – посоветовал Боря.
В этот момент с улицы послышался сильный шум и треск веток. Жена Мещера выпила
глоток водки и, всхлипнув, ушла в другую комнату. Час спустя раздался длинный
пронзительный звонок в дверь. Стеклорез отворила и ахнула: между двух выбритых
лощеных милиционеров стоял помятый и исцарапанный Мещер.
– Этот человек утверждает, что, как птенец из гнезда, вывалился из вашей квартиры, –
оскалился один из милиционеров. – Только кто ж ему поверит?
– Я только что спрыгнул с этого балкона, – возмутился Мещер.
– С парашютом, – усмехнулся белобрысый сержант.
– Да я свалился на дерево и, падая с ветки на ветку, угодил в сугроб.
– Кончай врать, бандюга. Жильцы второго этажа доложили, что ты пытался обчистить
их квартиру, но, наступив на ледяные перила, поскользнулся и грохнулся наземь.
– Оставьте в покое моего мужа, – вдруг завопила жена Мещера, упав перед
милиционерами на колени. – Я клянусь своей головой, что он только что сидел здесь.
– Давай-ка мы всех доставим в милицию, – разозлился белобрысый сержант.
– Да, здесь что-то нечисто, – процедил сквозь зубы второй.
– Следователь разберется, кто из вас врет, – нахально улыбнулся белобрысый и
расстегнул кобуру, небрежно болтающуюся на поясе.
При виде блестящей рукояти пистолета бэд компани мгновенно притихла.
Пока патруль разбирался с подвыпившей компанией, мне удалось тихонько
проскользнуть в дверь и незаметно покинуть посвятительное место. Я был счастлив, что
отделался так легко и ушел даже с червонцем в кармане. Забравшись на последний этаж
соседнего подъезда, я прислонился к горячей батарее и сладко задремал, дожидаясь
открытия метро.

Глава 3. Мать культурной революции

Отыскав телефонную будку, я набрал номер Сильвера. После двадцати гудков в трубке
раздался недовольный голос:
– Кого это принесло в такую рань?
– Это я, Касьян…
– Не мог позвонить попозже?
– Валек взял меня ординарцем, и теперь я могу жить на квар-тирке-бис сколько угодно.
– Ну и сидел бы там, а то звонишь ни свет ни заря.
– Не нравится мне атмосфера их тайных встреч – они никогда не достигнут
Просветления.
– До Просветления им, конечно, далеко, – пробурчал Сильвер, – но я знаю верный
Путь.
– Не мог бы ты провести меня по следующему витку посвятительного лабиринта?
– Ты поверхностно прошел тринадцатый Аркан, – недовольно произнес Сильвер. – Это
– Аркан смерти, он является входом в лабиринт. Даже и не знаю, что с тобой делать.
– Но я ведь получил посвящение на Путь разбойника и могу входить в эту
потустороннюю волну.
– Нигредо предполагает работу с темным аспектом подсознания. Ты должен выйти из
него черным, как голова Ибиса, а в твоем сердце будет гореть тайный огонь. Но тебе еще
далеко до этого.
– Джи обещал, что ты проведешь меня по лабиринту, – не отступал я.
– Не будем нарушать слово Мастера, – холодно ответил Сталкер. – Встречаемся в три
часа в центре зала метро "Университет".
Я был рад вырваться на свободу и с наслаждением пройтись по заснеженным
московским улицам, один, без сопровождения эзотерических разбойников.
Метро, как всегда, было наполнено спешащими москвичами: кто-то читал газету,
миловидные девушки готовились к экзаменам, штурмуя физику, историю и философию. В
ожидании Сильвера я стоял в центре зала, ностальгически поглядывая на студентов. Я
завидовал их молодости и беспечности, а с другой стороны, был счастлив, что уже не
штудирую книжное знание, а обучаюсь у Джи, как следовать велениям Духа. Джон Сильвер
появился внезапно, словно вырос из-под земли; его костыли отбивали быстрый шаг по
мраморному полу, глаза горели любопытством.
– Ну, как прошло посвящение? – спросил он напряженно.
– Как видишь, все в порядке.
– Было бы в порядке, если бы ты поработал месячишко на кладбище, – недружелюбно
ответил он. – А так – ты остался недоделанным полуфабрикатом.
– Трудно быть идеалом в чужих глазах, – ответил я.
– Следуй за мной, умник, – недовольно произнес Сильвер.
Несмотря на костыли, Сильвер бойко передвигался по Москве, легко заныривая в
трамваи и троллейбусы, так что я все время отставал от него. Увидев винный магазин,
Сильвер заметил:
– Для грамотного вхождения Иванушки-дурачка к следующей бабе-яге ему надо купить
шампанское. Тогда он может быть принят в более высоком обществе, где царствует Лорик.
Она посмотрит и скажет, что с Иванушкой делать.
– Мудрено говоришь, – не удержался я.
Через некоторое время мы остановились у кирпичного пятиэтажного дома. Сильвер не
торопясь вошел в обшарпанный подъезд и нажал кнопку звонка. Дверь открыла дама в
больших строгих очках, с очень короткими темными волосами. Одета она была по-мужски
непритязательно, но весь ее облик излучал оригинальность, жизненную силу и еще какую-то,
непреклонную и в то же время теплую вибрацию.
– Какого интересного мамасика ты ко мне привел, – произнесла она, глядя на меня
взглядом следователя.
– Это подарочек тебе от Джи, прямо к Новому Году, – широко улыбнулся Сильвер.
Сняв пальто в полутемной прихожей, я прошел в небольшую комнату. Лорик, несмотря
на свое высокое положение в художественном андеграунде, жила крайне бедно. Вместо
шикарной мебели, которую я ожидал увидеть, в комнате стояли старенький диван,
шатающиеся угрюмые стулья и детский голубой стульчик.
Крохотный стол, больше похожий на табуретку, покосился на гнутых ножках и,
казалось, в любой момент готов был развалиться, а в углу красовалась неуклюжая
новогодняя елка. На стенах с зелеными в цветочек обоями висело несколько картин,
изображавших, как мне показалось, сцены из жизни клошаров.
– Я из высоких принципов не забочусь о мещанской обстановке, – сказала она. – Меня
более интересуют тайны человеческой души. А квартиру использую лишь для ночевки.
Самую интересную часть жизни я провожу вне ее.
Я поставил бутылку шампанского на шаткий столик.
– О, умный мамасик, – произнесла она, – знает, как Лорику угодить.
– Это Джи приучил, – сказал я. – "Не веди себя в гостях так, будто ты самый
прекрасный подарок в мире, – говорил он, – лучше поставь на стол шампанское – и твой
визит даст желаемый результат".
– Смотри, он уже и Папу нашего цитирует! А вот сам-то ты чего хочешь? Зачем к
Лорику пожаловал?
– Ищу Путь к Просветлению, – гордо заявил я.
– Зачем ты привел ко мне этого идиота, подпольщик Сильвер? – возмутилась она. – Ну
ладно, мамасик, открывай шампанское, потом разберемся.
– Извините, – засуетился вдруг Сильвер, – я спешу в элитарные эзотерические круги
читать доктора Штейнера.
– Бедный Сильвер, – сочувственно произнесла Лорик, – и ты туда же! И что тебе,
Христа мало? Шел бы ты лучше в монастырь да Богу жизнь посвятил. А то мотает тебя
нелегкая по всяким там заграничным докторам Штейнерам.
– Эти высокие пространства для тебя пока недоступны, – прошептал он мне и рванулся
к выходу.
– Да брось ты! – придержал я его. – Общество Джи – вот самое недоступное
пространство. Доктор Штейнер давно умер, а по книгам к Абсолюту не допустят.
Сильвер открыл дверь и застучал костылями по ступенькам.
– Да читает он Штейнера, небось, в кругу изысканных московских барышень, пудрит
им мозги, а они за это его любят. Как же ему теперь доктора не уважать-то? – подметила
Лорик, пока я разливал шампанское. – А это вот сынулька мой, Юрасик, – добавила она,
мотнув подбородком в сторону мальчика лет пяти, – крепко саблю держит в руке. Он своего
не упустит, учись у него.
– Сейчас порублю тебя на мелкие кусочки, – заорал сынулька и принялся колотить
меня пластмассовой саблей, а минуту спустя схватил ломаный будильник и нацелился мне в
голову.
– Это мой страж порога проверяет тебя на вшивость, – тепло улыбнулась Лорик,
наблюдая за моей реакцией.
Но после посвящения на Путь разбойника это были для меня пустяки.
– Пусть дитя играет, а мамасик пусть расскажет, откуда он такой взялся, –
повелительно сказала Лорик.
– Я учусь у профессора Джи, – начал я несмело. – Но поскольку он уехал недели на три
в район Камчатки, то поручил меня Джону Сильверу. Сильвер обязался провести меня по
московскому эзотерическому андеграунду, для приобретения алхимической устойчивости…
– Во как загнул, – заметила Лорик. – Не мог бы попроще объяснить, чего тебе надо?
– А почему у вас я оказался, так это только Сильверу известно, – сконфузился я. –
Перед этим я прошел посвящение у Мещера, в группе, идущей по Пути разбойника.
Наверное, так надо для моей алхимической трансформации?
– Так он, значит, вначале отвел тебя в Сокольники, на скотный двор, а потом, в виде
повышения, ко мне?
– Стало быть, так.
– Ничего не пойму – дурдом какой-то! А мне-то что с тобой делать? – воскликнула она.
– Я, конечно, понимаю, что ты тут ни при чем. Но что это за подлая манера у разбойника
Сильвера: привел человека, бросил его, а сам, как заяц, сбежал! Видите ли, ему надо
благородных девиц обслуживать, страничку из Штейнера им некому прочитать! Я здесь
культурную революцию делаю, художников поднимаю на великое дело – а гут партизан
Сильвер со своим мамасиком как снег на голову. Видишь ли, ему Просветления от Лорика
получить надо… Да ты не стой по стойке "смирно", выпей шампанского, а то все бульки
повылетают… Вот так. А теперь что-нибудь скажи, теперь Лорик тебя послушает.
– Сильвер обещал, что вы на меня поглядите и скажете, что со мной надо делать.
– Ну погоди, подпольщик Сильвер, я тебе покажу, как голову Лори ку морочить…
– Профессор Джи мне сказал: "Пока ты не пройдешь обучение у московских мэтров –
чтобы мне на глаза не попадался".
– Слишком мала у тебя душонка, чтобы узреть се величину, – заметила Лорик. – А
чтобы ты вместил каплю от океана его мудрости, тебя надо целый месяц рихтовать и
нивелировать. Я вижу, ты даже не знаешь, что он является одним из главных мэтров
московского андеграунда. Обучаться у него для тебя гораздо почетнее, чем однажды
скурвиться под очередной женской юбкой. Мне все с тобой ясно. А теперь ступай домой –
мне надо встретиться с важным человеком, – а завтра приходи опять.
На этом мое первое посещение Лорика закончилось. Выйдя на улицу, я попытался
настроиться на одну волну с Джи и вдруг ясно, как будто он был рядом, вспомнил его слова:
"Тебе необходимо следить за тем, что ощущают люди, которые общаются с тобой, – это
даст твоей душе тонкую энергетику для сновидения. Научись делать маленькие подарки
своим знакомым – и ты заметишь, насколько улучшатся твои отношения с ними. Позволь
людям, окружающим тебя, делать то, что им хочется, – и ты увидишь, как расцветут их
души.
Тебе надо научиться инициативно развертываться в различных городах. Это тебя
быстро разовьет. Никогда не жди, чтобы кто-то тебе что-то сделал. Ты сам должен наполнять
людей своей инициативой и внимательностью. На твоей ответственности лежит проблема –
придумать, каким образом в данный момент жить лучше, чем уже есть. Нельзя быть
нахлебником, пусть лучше другие ими будут. Не ищи почета, иначе ты никогда не проявишь
свой внутренний театр на сцене жизни. Чем больше ты даешь людям и ученикам, тем больше
получишь от них. Ты подключен к Лучу Солнечного Тока, поэтому можешь давать людям
свое тепло, свое знание, не считая душевных затрат. Жизнь в сплошных инстинктах ни к
чему хорошему не приводит, а в Школе ты можешь быстро закристаллизоваться в этом. Но
замечательным человеком является тот, кто всякому прохожему может дать что-либо из
своей души".

На следующий день, когда я подходил к дому Лорика, около меня вдруг резко
затормозило такси.
– А, мамасик! Ну, раз ты успел, то забирайся на заднее сиденье, – торопливо сказала
Лорик. – Поедешь со мной на кладбище – хочу навестить могилу своего брата Георгия.
Я запрыгнул в такси, радуясь везению – иначе пришлось бы целый день болтаться по
морозной Москве.
На кладбище повсюду лежал пушистый снег. Дул холодный пронизывающий ветер.
Лорик положила красные розы на запорошенную снегом могилу и сказала:
– Вот он был настоящим адептом! Он объездил весь земной шар в поисках своего
Мастера, посетил тайные школы Индии, проник в закрытые духовные общины, и везде его
отлично принимали. Однажды Георгий посетил Турцию, где встретился с самим султаном.
Султан души не чаял в Георгии и настолько ему доверял, что делил с ним любимую
наложницу Нару. Султан предложил ему остаться навсегда в своем дворце, но Георгий
отказался и отправился на Тибет, надеясь там отыскать своего Учителя…
Холодный порыв ветра сбил с дерева пушистый снег, и он упал на могилу искрящейся
пылью.
– Пошли, а то таксист заждался, – сказала она, и я вслед за ней заспешил по еле
заметной тропинке.
Я оглядел длинный ряд могил, однообразно протянувшийся до темнеющей вдали
полосы леса, и отчаянно взмолился:
– Господи, настави меня на путь истинный, дабы жизнь моя не закончилась так же
бессмысленно, как жизнь этих людей, бесславно лежащих под землей. Укажи Господи, Путь
в высшие миры!
– Только смерть и может остудить наши буйные головушки, – заметила Лорик. – Твори
добро, пока живешь на свете, а то поздно будет в грехах раскаиваться.
Я почувствовал легкое касание смерти. Мне захотелось как можно быстрее покинуть
место захоронения изношенных тел.
"В следующем воплощении эти люди наверняка повторят свои ошибки, – подумал я. –
Смерть их ничему не научит".
Через час мы вошли в квартиру Лорика, и я достал из сумки бутылку дешевого вермута
– денег, выданных Вальком, не хватало на шампанское.
– Ты за кого меня принимаешь? – возмутилась Лорик. – Только бомжи да алкаши
распивают эту бормотуху в московских подворотнях. Можешь отнести эту дрянь на помойку
– там кто-нибудь подберет.
Я с сожалением развернулся на пороге и собрался отнести свой презент к мусорному
бачку.
– Нет, стой, – вдруг скомандовала она. – Сегодня ко мне заявится спивающийся
молодой человек. Он, небось, будет счастлив этой сивухе.
Не успел я снять пальто, как пришлось открывать дверь на чей-то звонок. На пороге
возник развязный молодой человек, а из-за его спины выглядывала девушка – ее черные
волосы и колдовские глаза напоминали гоголевскую панночку. У меня сразу забилось сердце
при виде ее очаровательной улыбки. Пока милая парочка обживалась в комнате, Лорик
позвала меня на кухню.
– Ты, я вижу, сразу запал на Танечку? – недовольно сказала она. – Не лезь к ним – это
лимита, желающая всеми путями остаться в Москве.
– Да я только немного полюбовался, – покраснел я.
– Так вот, этот грубоватый красавец Миша прибыл из Казани, – продолжала Лорик. –
Он пристроился монтажником и живет в рабочей общаге, где вскоре стал известен как
сексуальный гангстер. За короткое время он перетрахал все этажи, начиная с первого, где
ютились азербайджанки, и постепенно добрался до шестого, а там наткнулся на Танечку с
Верочкой и образовал с ними любовный треугольник. Миша, как прирожденный балбес,
топит жизнь в водке и женщинах. Ему рано стремиться к Богу – он еще не дотянул до звания
человека. Я-то сразу его раскусила… – Иди-ка сюда, Мишунька, – позвала Лорик, – буду на
путь истинный наставлять, вот для тебя вермут мамасик приготовил. А ты, – приказала она
мне, – покажи Юрашке мультфильм "Принцесса на горошине" и развлеки бандеровскую
гуцулку.

Пока Юрашка был отвлечен мультфильмом, Танечка, сверкая в полутьме зеленоватыми


глазами, шепотом призналась мне:
– Я так по-глупому привязалась к этому идиоту, что почти потеряла себя, а моя душа
стонет и плачет.
– Ему не раскрыть алой розы в твоем трепетном сердце, – сказал я, любуясь ее весенней
свежестью.
– Да, теперь я понимаю, что он безнадежно груб, – улыбнулась она и влюбленно
посмотрела на меня.
Взяв ее руку и испытывая глубокое волнение, я стал гадать по тонким линиям,
разбросанным по ее очаровательной ладони.
– Лорик для меня столько сделала, – произнесла она, – нашла талантливого художника,
который готовит меня к поступлению в Суриковское. А до встречи с Лориком я беспечно
увлекалась легкими романами, пока однажды резкая встреча со смертью не остановила мой
беспредел. Я словно очнулась от долгого сна и устремила глаза к Небу.
Меня охватило острое романтическое чувство.
– Хочешь, я заберу тебя с собой? – прошептал я, но в этот момент из кухни донесся
голос Мишуни:
– Я умоляю тебя, Лорик, возьми меня на воспитание, я тебе всю жизнь ноги буду
целовать…
– Еще чего вздумал – ноги Лорику целовать! Передо мной на коленях лучшие мужчины
Москвы стояли, а ты кто?
– Лорик, если ты не возьмешь меня, я погибну…
– Если будешь так бездарно прожигать жизнь, – брезгливо произнесла Лорик, –
отправлю тебя для исправления на войну в Афганистан, убивать душманов. Либо на остров
Шпицберген, на полярную зимовку, где ты сможешь послужить матушке-России. А когда
вернешься и дорастешь до звания человека, тогда в храме на колени перед Господом
станешь. Покрещу тебя в Новодевичьем монастыре и в мир отпущу – будешь добро творить.
Иначе к тридцати годам ты превратишься в потрепанного альфонса и окончишь бесславно
жизнь под чьей-нибудь юбкой… Забирай, гуцулочка, своего идиота, – громко сказала Лорик,
– он уже нахлебался и потерял человеческий вид.
Гуцулочка нехотя встала и, бросив на меня печальный взшяд, взяла Мишуню под руки
и надела на него пальто:
– Лорик, прости меня за то, что я показала его тебе…
– Ну ладно, уходи, надоела ты мне со своей глупостью. Я-то надеялась, что ты хоть в
мужиках разбираешься, а ты спишь со всякой дрянью и сама такой скоро станешь.
Воспитанница Лорика поспешно покинула комнату, а я вышел вслед за ними –
прогуляться по свежему воздуху и морозному снегу. Весна Боттичелли, едва успев
распуститься в моей душе, тут же увяла, и я почувствовал в груди острое одиночество.

Тогда я снова решил настроиться на одну волну с Джи, открыл свои записи и прочитал:
"Свинг – это джазовый ритмический прием, с помощью которого можно объединять
музыкальные партии. Этот образ может помочь тебе увидеть пересечение в одной точке
разных времен и обстоятельств, которые связаны с совместными прошлыми воплощениями.
Если, к примеру, взять нашу ситуацию, то в отдаленном прошлом мы пересекались, для
выполнения сложных заданий нашего Ордена на Земле. В последующих инкарнациях мы не
виделись, а теперь по совместной договоренности вновь произошла встреча. И вот мы опять
вместе. Такого рода встречи узнаются по свингу. Каждому из нас дается тема для
импровизации, но в определенные моменты инкарнационного времени свингующий ритм
мелодий нашего творчества должен совпасть, а затем мы расстаемся. Потом – новая точка
совпадения разных времен и ритмов.
С помощью свинга мы способны, оставаясь в разных временных пространствах,
находить точки соприкосновения друг с другом для подведения итогов, получения
коррекции, обсуждения дальнейшего курса. Если кто-то из нас потеряет ощущение свинга,
то не будет совместного творчества, пропадет командный дух.
Свинговать с Мастером – это достойный вызов для тебя до конца жизни".

– Ну что, мамасик, выгулял на морозе своих внутренних существ, одуревших от


безделья? – спросила Лорик, когда я показался на пороге.
Я застал ее за мольбертом, на котором она пастелью рисовала портрет гуцулочки, но
черты были более тонкими и одухотворенными.
– Я творю Божье подобие из человеческого материала. Когда я пишу идеальный
портрет, он начинает работать над исходным образом, и какая-нибудь дурнушка, глядишь,
неожиданно расцветает. Теперь, надеюсь, твоя нестриженая голова сможет поразмышлять о
том, кто ты есть и зачем пришел в этот идиотический мир. А может, Лорик тебя возьмет в
помощь делу культурной революции.
– На все готов, – отвечал я, снимая пальто, покрытое мелким снегом.
– Ни на что ты еще не готов, – резко ответила она. – Лорик, в отличие от вялотекущего
мамасика, был и в молодости очень деятельным. Для меня жизнь была нескончаемой
борьбой на баррикадах, за дело культурной революции в прагматичном Совке, за что и
прозвали меня Гаврошем.
Я присел у стола, стараясь ничего не упустить из рассказа Лорика.
– Моя революция началась, когда мне было шестнадцать лет. От политики я быстро
отошла – мне чужда жажда власти. Мне всегда была ближе культура, потому что культура
беззащитна перед совковым бульдозером, но в то же время является великой силой.
Да, Лорик был красивой бестией. Я умела проникать через закрытые двери и
знакомиться с теми, кто мне нравился, невзирая на их высокое положение; видела людей
насквозь, быстро вычисляла их нутро и всегда боролась за справедливость.
Я была вхожа во все литературные салоны Москвы. В одном из них я встретила
надменного Евтушенко, который нагло хамил женщинам, пользуясь своей безнаказанностью.
Возмутившись, я отхлестала его по щекам, чем завоевала своеобразную известность. Лорик
любил эпатажно общаться со знаменитостями, находя в этом особый шарм и волну
захватывающего интереса.
Когда в одной из компаний я повстречала Высоцкого, то мгновенно вычислила его.
"Ты никогда не сможешь разменять пятака на полушки, – сказала я ему, – не сможешь
увидеть, сколько и чего надо дать каждому, – ты даешь слишком много. Но ты можешь
вдохновить толпу на дело культурной революции, за тобой пойдут".
Высоцкий по этому поводу написал три известные баллады.
Лорик любил внезапно появиться в элитарной компании и, наделав много шуму, так же
быстро исчезнуть, ничего не взяв и ни от кого не завися. Я вела жизнь, полную путешествий
и острых приключений…
– Как жаль, что я раньше тебя не встретил, – заметил я.
– Раньше Лорик безликих мамасиков в упор не замечал – его тянуло к ярким
творческим натурам. А сейчас попытаюсь что-либо из тебя сотворить. Учись у Лорика – раз
уж ты сюда попал.
Когда Лорик путешествовал по родному Совку, он носил универсальную куртку, в
которой днем ходил по городу, а ночью спал на кладбищах. Приезжая в новый город,
служивший объектом моего изучения, я вместо гостиницы сразу отправлялась на кладбище.
Там подыскивала хорошо сохранившийся склеп и в нем останавливалась. Проблем с
ночлегом у Лорика никогда не возникало.
Кладбище, да будет тебе известно, – это лицо города. Мертвецы обычно говорят
правду, живые же всегда выпендриваются и носят маски. Когда я ночевала в склепах, ко мне
иногда захаживали мертвяки, ища интимной близости. Они хотели, чтобы я им помогла
решить их проблемы. Один раз под утро в склеп вошел огромный мужчина, одетый в черный
костюм и белую рубашку с галстуком. Он осторожно подошел ко мне и, упав на колени,
произнес:
"Умоляю, отдай мне свое тело, худо тебе не будет. Ты такая живая, что если ты
подаришь мне любовь, то я вновь войду в жизнь".
У мертвяка руки были холодны, а глаза сверкали таким лю-циферическим блеском, что
меня пробрал адский холод. Но, к счастью, стало светать, послышался лай собак, и по
дорожке к склепу направлялась бабка с метлой. И я облегченно сказала:
"Поздно уже, петухи прокричали, приходи завтра".
"Ты меня не подведи, – ледяным голосом заявил мертвяк, – я ведь тебя давно ищу".
"Как уж получится", – ответила я и выскочила на улицу.
Еще не хватало Лорику с мертвецами возиться – надо было совершать мировую
культурную революцию, спасать мир от нашествия варваров.
Когда Лорику было негде жить, он устроился на даче у пожилого иудея, который всю
жизнь провел дома, в крохотном уголке, и дальше Москвы никуда не выезжал. Он боялся,
что его могут убить или что-либо с ним случится.
"У меня нет ничего, – возмущался он, – но почему-то все думают, что у меня что-то
есть. Я бедный человек, а за мной охотятся как за богатым…"
"Не годишься ты для мировой революции", – с сожалением сказала я и через неделю
покинула его конуру.
Однажды у меня закончились деньги, и я пошла в синагогу
– Богу помолиться. Молилась до тех пор, пока синагога не опустела, а потом
маникюрной пилочкой стала открывать ящик для сбора милостыни. Согбенный раввин,
одиноко сидевший в углу синагоги, подошел и сказал:
"Брось это дело, там ничего нет. Сколько тебе надо? Пятьдесят рублей хватит? На,
возьми. Ты умная девочка, приходи сюда, когда тебе надо будет".
Я, полная счастья, пошла на эти деньги поддерживать культурную революцию, спасать
художников, у которых не было ни гроша. Когда деньги на революционные нужды
заканчивались, я вновь приходила молиться в синагогу. В общей сумме раввин мне выдал
четыреста рублей, пытаясь привлечь в свою общину, но Лорик неподкупен.
Благодаря моей доброте и полной отдаче я имела большие связи во всех кругах Москвы
и всех вдохновляла на дело мировой культурной революции…
Ну все, на сегодня хватит, – сказала Лорик, оглядев меня с ног до головы. – Нельзя тебе
давать все и сразу, а то еще подавишься, потом отвечай за тебя. Я тебе не просто байки
рассказываю, для развлечения, а посвятительные истории, чтобы ты учился парадоксальной
жизни. А то ты прокис в своем болоте – пора тебя оттуда извлечь на свет Божий.

Я попрощался и вышел на улицу. Шел небольшой снег, было приятно пробежаться по


легкому морозу после маленькой комнатки и беспокойного Юрашки.
В метро, сев в вагон, я достал дневник и прочел о молодом Рыцаре Парсифале, который
совершил великий подвиг – нашел Святой Грааль. Меня восхищало, как неподготовленный
новичок мог сделать это. Ведь даже заслуженные рыцари Короля Артура, искавшие Святой
Грааль, нашли только свою гибель.
"Дело в том, что подвиг может совершить, – говорил Джи, – неприглядный на вид
новичок, который в далеком прошлом прошел длительный Путь тайных Посвящений. И в
новом воплощении он быстро выполняет сложную задачу. С точки зрения рыцарей Круглого
Стола, он совершенно неподготовлен, и этому не стоит удивляться, ибо он готовился
раньше, в другом времени в ином пространстве, которое обладало силой, ниспровергающей
все препятствия данного временного промежутка.
– Не могу понять, почему горизонтальные люди так не любят нас, – спросил я.
– Если злой визирь Королевства Кривых Зеркал, который читает эзотерическую
литературу в отхожем месте, распространяет про людей внутреннего круга нелепые сплетни,
то для них даже самая неприличная сплетня является знаком Пути, по которому они
следуют.
Если падший человек кого-то ругает – то это является перстом, указующим на Путь.
Этот закон парадоксально вытекает из ситуации, в которой человек хвалит тех, кто ему
подобен, и ненавидит тех, кто противоположен ему.
Наш Корабль придерживается таинственного направления, на котором блажен человек,
побиваемый камнями, ибо он на пути к Царству Небесному. Бояться своих преследователей
глупо, это не наш удел".

На следующий день я пришел к Лорику без хлеба и вина.


– Ну что, мамасик, небось пообнищал? – покачала она головой. – Так-то таскаться по
Москве в поисках чуда.
– Если позволите, я бы продолжил у вас обучение, – предложил я. – Делать могу все.
– Мне трудно понять, на что такой фрукт, как ты, может сгодиться, – озабоченно
нахмурилась Лорик. – Могу взять тебя на испытательный срок, на должность Ваньки
Жукова: будешь с Юрашкой гонять кошек по помойкам, убирать квартиру и ходить по
магазинам. Но запомни, ненавижу шаровиков и мужиков, болтающихся без дела.
– Я все сделаю для великой культурной революции! – воскликнул я.
– Для начала я тебя ознакомлю с короткой историей, из которой тебе надобно извлечь
правильный урок.
Однажды Адмирал привел ко мне своего знакомого – Кошку. Кошка был
соблазнительным молодым человеком и пользовался особым успехом у одиноких женщин с
артистической натурой. У меня с Кошкой завязался роман, и я тут же уединилась с ним в
комнате. Адмирал проплакал в ванной всю ночь, так как он любил меня и не понимал, как
это небо и грязь могут быть рядом. Через некоторое время я познакомила Кошку с отрядом
передовых Амазонок, стоящих в центре культурной революции, – это сто лучших художниц
Москвы.
Так вот, в их салонах Кошка очень удачно пристроился, ибо кошки любят не хозяев, а
закоулки, где можно жить. Я предупреждала мадам, влюбившуюся в него, что Кошка на все
способен, но она не прислушалась к совету. Вскоре мадам уехала отдыхать в Крым, а Кошка
ограбил ее квартиру и слинял с какой-то смазливой медсестрой в неизвестном направлении.
С тех пор я употребляю имя "Кошка" как нарицательное, – продолжала Лорик. – Это
может быть молодой человек с кошачьим стилем поведения и с такой же сексуальной
неразборчивостью, как у котов. На внутреннем Пути любовь не возбраняется, но прежде
всего – дело и упорная работа над собой. Иначе можно превратиться в постельного
мальчика, слизняка, вечного альфонса, который пытается устроиться в жизни за счет той
женщины, с которой спит
Ты смотри, не превратись в эдакого Кошку, таскающегося из одной постели в другую.
Тебе надо еще много лет работать над собой, прежде чем начать обращать внимание на
обольстительных женщин.
– Это что ж – только к старости я получу разрешение на пылкую любовь? –
разочаровался я.
– К старости ты должен стать мудрым даосом, писать толстые книги и любоваться
неувядаемой красотой небожительниц. А сейчас запомни, что в Москве нельзя
безответственно бросать молодых девочек в салоны, иначе они могут пойти по рукам и
пропасть. В Москве достаточно мест, в которых можно навсегда сгинуть или растлиться…
В это время зазвонил в коридоре телефон. Вернувшись, Лорик сообщила:
– Это позвонила молодая гуцулочка – она гуляла всю ночь, а теперь вот жалуется, что
надо махать щеткой на тридцатиметровых лесах. Она сейчас работает маляром, умоляет
позаботиться о ней, а то, говорит, пропадет…
– Может ли она пригодиться в борьбе за культурную революцию? – с надеждой
спросил я.
– Рано ей на баррикады с Лориком становиться – пусть на лесах еще поработает.
– А может, она создана для того, чтобы шагать рядом со мной к Абсолюту?
– Она предназначена для любви, но не Божественной, а земной. Тебе нужна женщина,
которая вдохновляла бы тебя следовать за великими мира сего, а не забрасывала пеленками и
кастрюлями.
В этот момент Юрасик подскочил ко мне и ловко вытащил из моего кармана значок с
длинноносым Буратино. Он гордо нацепил его на джемпер Лорика и выразительно
посмотрел на меня.
– Ну вот, – сказала она, – теперь ты в виде значка приколот ко мне до тех пор, пока не
будешь готов для великого дела культурной революции.
Зазвонил телефон; Лорик деловито взяла трубку. Я прислушался.
– Куда пропал Адмирал? – донесся из трубки женский возбужденный голос. – Он ушел
из дома неделю назад отмечать день рожденья к своему ученику Александру и с тех пор не
вернулся. Я тебя умоляю, Лорик, найди его! Он твой лучший друг и вдохновитель, только ты
можешь его разыскать в андеграундной Москве.
– Да ты не расстраивайся, – отвечала Лорик, – остался твой Адмирал у своих
ученичков, учит их уму-разуму, помогает от земли оторваться. Найду я тебе его через свои
особые каналы, потерпи немного, – и повесила трубку. – Это звонила Белый Тигр, личная
дама Адмирала, – пояснила Лорик. – Она так названа за когтистую манеру поведения. У
Белого Тигра сложились тонкие и гармоничные отношения с Адмиралом: она создает ему
рабочую атмосферу, в которой он может творить завораживающие алхимические поэмы.
У Адмирала существует особый насмешливый прикол к розенкрейцерам: он всегда
иронизирует над ними, от тоски по непризнанной своей гениальности. Когда он напивается,
от него исходит сильная волна инфернальности. Ему давно осточертели старые рожи его
друзей, но иногда они собираются вместе – погудеть, погрузиться в особые тайные
измерения потусторонних глубин.
– Причастен ли Адмирал к культурной революции? – спросил я, заинтригованный
алхимической фигурой.
– Адмирал – мой близкий друг. Эта дружба питает мою душу высоким духовным
импульсом, – ответила она. – А теперь пойди и приготовь ужин, только при этом обязательно
читай "Отче наш". От тебя в пищу изливается такая тяжелая флюидация, что я была
вынуждена выбросить в помойку приготовленный тобою обед. Ты должен всегда читать про
себя молитвы, пока готовишь еду, чтобы не портить мои продукты.
Я отправился на кухню чистить лук и молиться Богу, в надежде на скорое
Просветление.

Когда ужин был почти готов, я спросил:


– Почему андеграунд так тяготеет к экстравагантному и даже безобразному?
– Я сама в юности безумно восторгалась безобразными физиономиями, – ответила
Лорик. – Все виды мрачных личностей, с которых рисовались картины Босха и Гойи, я
стремилась отыскать в жизни, а когда находила, то торчала на этих нелюдях. Так, однажды я
набрела на настоящего недочеловека по имени Измаил. Он был главарем банды, состоявшей
из тридцати человек. Я прижилась при шайке и была для Измаила своеобразным
талисманом. Он говорил: "Пока ты со мной, с нами ничего не случится, а как уйдешь –
погибнем".
Измаил с детства рос на улице, родители рано умерли. В детдомах он не уживался и
всегда убегал в темные места. С детства любил душить уток и кур голыми руками, получая
от этого мрачное удовольствие. Ночевал где придется, ел, что украл или что дали. А когда
подрос, то стал особенно лют и зол. Он убивал всех собак, которые посмели на него залаять.
Измаил уничтожал всех, кто ему не угождал, даже сам не зная отчего, так уж у него с юности
повелось. Повзрослев, он собрал вокруг себя шайку бандитов, которая держала большую
часть Москвы в страхе и повиновении. Деньги ему были не нужны, потому что в рестораны
ходил он редко, все боялся засветиться. Он убивал для удовольствия и к тому времени успел
замочить более двадцати человек.
В то время мне очень нравилось изучать мир недочеловеков, и поэтому я сильно
увлеклась Измаилом. Но однажды на моих глазах убили двадцатилетнего бандита за то, что
он заложил двух товарищей. Убивали жестоко – каждый из членов банды имел право на удар
ножом, но убить должен был Измаил. Остальные подходили к извивавшемуся парнишке и
протыкали его ножом, наслаждаясь кровью и местью в пьяном угаре. После этого я решила
навсегда исчезнуть из этой шайки. Измаила вскоре подрезали в одном темном месте, а затем
и всех членов банды пересажали или поубивали… Молодец, что усердно записываешь
истории, глядишь, из тебя выйдет настоящий летописец, – заметила она. – Пока общаешься с
великими – пиши, хоть что-то останется. Если будешь записывать, что говорю, – цены тебе
не будет. А теперь иди и выгуляй Юрченка.
На прогулке, пока Юрашка крутил хвосты местным кошкам, гоняясь за ними по
помойкам, я снова достал записи бесед с Джи, пытаясь понять, кем я должен стать в
результате Алхимического Делания.
"Твоей задачей является выплавить в себе благородный алхимический сплав, – говорил
Джи. – Сплав – это внутреннее единство, которое достигается через преодоление сильного
душевного трения, в постоянной борьбе между "да" и "нет". Если ты живешь без внутренней
битвы, если с тобой все случается – то ты остаешься механическим.
Если ты не преодолеваешь внутреннего давления, не оказываешь сопротивления
поверхностным желаниям – то ты остаешься механическим. Если ты легко влечешься туда,
куда подует ветер, или туда, куда затянет горизонталь, то ты останешься без изменений.
Но если в тебе начинается ожесточенная битва с самим собой, борьба между "да" и
"нет", невероятное трение между различными "я" – тогда в тебе проступает стремление к
совершенству, стремление к побегу из материального космоса. В тебе начинает созревать
кристалл, ведущий к освобождению от гипноза Майи. Но твоему личному бытию это пока не
под силу.
Однако твоя кристаллизация может произойти и на ложной основе, если ты не будешь
прислушиваться к моим коррекциям. Здесь сокрыта идея борьбы света и тьмы. Если ты
закристаллизуешься на неправильном основании, то потеряешь всякую возможность
дальнейшего развития. Тебе ошибочно будет казаться, что чем больше ты будешь
манипулировать людьми, тем быстрее будешь развиваться. Неправильную кристаллизацию
можно исправить, но только пройдя сильное страдание.
Ты спрашиваешь, каким образом можно вызвать в себе битву между "да" и "нет". Ответ
простой: для этого нужна жертва. Надо принести в жертву внутренние горизонтальные
установки. Если ты ничем не будешь жертвовать, то у тебя ничего не получится. И всегда
необходимо жертвовать чем-то драгоценным в данный момент времени, жертвовать из
жизни – для школьной работы. Жертвовать надо в течение долгого времени и жертвовать
много. Но все же не навеки, это следует понять. Жертва необходима лишь тогда, когда
запущен и осуществляется процесс кристаллизации. Когда кристаллизация достигнута, то
отречения, лишения и жертвы больше не нужны. Тогда ты сможешь иметь все, что захочешь.
Тогда внешние законы не будут иметь над тобой власти – ты сам будешь законом для себя,
гораздо более строгим, чем все существующие. Такой ученик настолько сливается с
Эгрегором, что между ним и Эгрегором нет трения. В этом случае закон Эгрегора
проявляется через него в полной чистоте".

– Пора домой, – вдруг закричал Юрашка, – я совсем замерз и хочу есть.


Лорик вернулась к восьми вечера, и я старательно накрыл на стол.
– Какую это молитовку мамасик прочитал, что ужин у него получился хороший? –
спросила Лорик.
– Пресвятой Богородице, – отвечал я.
– Ну вот, теперь всегда ее и читай, раз она к тебе благосклонна.
– Как ты думаешь, долго ли мне еще идти к Просветлению? – спросил озабоченно я.
– Скорее всего, всю жизнь, – отвечала Лорик, отпивая терпкое красное вино, – да и то,
видимо, мало будет. Придется тебе прихватить еще следующее воплощение, а то и
несколько. Сейчас у тебя более-менее гармонично развиты низы – до солнечного сплетения,
но на уровне сердца идет большой разрыв. Далее следует темное пятно у горла и, ко всему
этому, пульсирующая голова. Голова должна быть не пульсирующей, а корректирующей.
Поскольку твое сердце закрыто, ты совсем одинок, нелюбим и беззащитен. Ты уже не демон,
но еще не человек; любая рвань может раздавить тебя как блоху. Вот поживешь у меня –
может быть, удастся что-либо из тебя сотворить. Вот только мне непонятно: кем ты хочешь
стать? – спросила она так сурово, что мне стало не по себе.
– Как минимум – просветленным человеком, – отвечал я, сжавшись в комок.
– А максимум – идиотом, – засмеялась она. – Ладно, так и быть, что-нибудь из тебя
сделаю, только больше не повторяй как попугай о Просветлении – ты создан для другого.
Для начала ты должен выразить самого себя, ощутить свое "Я"; почувствовать, кто ты есть,
для чего тебя Творец создал, понять свою задачу в мире. Выразить себя можно только через
творчество. Надо учиться свободно творить.
Пока себя не выразишь, не вывернешь наизнанку, ничего с тобой не произойдет и ты не
сможешь через себя пропустить высший опыт. Нужно сначала заслужить высшее, и оно само
придет. Нужно научиться отдавать все, что у тебя есть, отдавать всего себя, а не брать
постоянно у людей, у Бога. Отдавай, и тебе придет еще больше. Только через самоотдачу ты
сможешь достичь того, чего ты хочешь.
На следующее утро я вышел на улицу прогуляться и осмыслить новое знание. Первый
раз вошел бесплатно в метро – никто не остановил. Вгляделся в недобрые лица людей: они
выглядели мрачными и задавленными, и не было у них в сердце Бога. Вложили в них
горизонтальную программу, отштамповали и выпустили на свет Божий. Несутся они теперь
по своей колее, боясь с нее соскочить, думая, что вне колеи смерть нравственная и духовная.
Бедные они, бедные, ничего не знают о реальной космической жизни! Дом, работа,
колбаса – все их заботы. Хорошо, что Господь хоть иногда посылает просветленных даосов –
они несут благую весть Небес в никелированный мир.
Я смотрел на мир глазами Лорика и гордился тем, что стал обучаться у московских
мэтров великому искусству Алхимии. Я все-таки добился своего!
Я не поленился и насобирал по помойкам пустых бутылок и, сдав их, купил в ГУМе
конструктор для Юрашки, в надежде занять его и освободить время для размышлений об
Абсолюте. Затем зашел в модную парикмахерскую. Симпатичная девушка в голубом
халатике, облегающем тонкую фигуру, строго осмотрела мою лохматую голову и принялась
беспощадно обрезать густые волосы.
– Сколько у вас стоит стрижка? – полюбопытствовал я через несколько минут.
– Пять рублей, – ответила парикмахерша, покосившись на меня.
– Какие у вас высокие цены! – изумился я. – У меня в кармане рубль двадцать.
– Безмозглый идиот, – заорала девушка, в которую я чуть не влюбился, – вали отсюда,
– она ловко стащила меня с кресла и вытолкнула на улицу.

– Где это тебе, как бездомному псу, выдрали клок волос? – поинтересовалась Лорик,
когда я отдавал конструктор Юрашке.
– В парикмахерской не расплатился.
– Каким же надо быть идиотом, чтобы садиться под бритву без копейки денег, –
возмутилась она. – Столько времени проторчал у меня, а так ничему и не научился.
Я тут же исчез на кухню готовить обед, твердя праведную молитву. Обед удался;
Лорик сменила гнев на милость, и я услышал от нее еще одну посвятительную историю.
– В молодости я училась в театральном институте и никогда не водилась с такими
растяпами, как ты. Летом я ездила на Черное море и купалась рядом с лучшим на побережье
пляжем космонавтов. Я была эксцентричной личностью, и меня знал весь пляж. Я сшила
себе экстравагантные плавки из советского красного флага: на заднице – серп и молот, а
спереди – пятиконечная звезда. В то время это было слишком вызывающе.
Однажды из озорства я заглянула за ограду и неожиданно увидела Юрочку Гагарина.
Обрадовавшись, я громко крикнула:
"Юревич, иди сюда".
Юрочка заулыбался и подошел.
"Ну что, ты видел демонов в космосе?"
"Видел", – улыбнулся он.
"Тогда перелезай ко мне, поговорим".
И Юрочка пошел со мной на камушек. С тех пор мы часто беседовали на этом
камушке. Юрочка рассказал, что когда он проходил верхний слой атмосферы, в
иллюминаторе возникли два жутких глаза, и тогда он стал креститься и молиться Христу,
как мать учила в детстве. Он попытался заснять эти глаза фотоаппаратом, но на пленке
ничего не оказалось. Многие космонавты до него погибли в этом слое. Как выяснилось,
Земля опоясана инфернальным слоем, который сложно преодолеть.
Как-то раз я с космонавтом попала в гостиницу, где жили артисты кино. Одна
грудастая актриса хотела провести ночь любви с покорителем космоса. Тогда это было
престижно, но он все не давался. На ночь в номере с ним остались две дамы и известный
актер – там затевалась некая любовная история. Тут посреди ночи раздался настойчивый
стук в дверь. Космонавт сорвался с постели, со второго этажа спрыгнул в клумбу и вывихнул
колено. Я прыгнула за ним и потом на себе насилу дотащила до такси. В медпункте вправили
ногу, я посадила космонавта в такси и отвезла домой. Затем я узнала, что в ту ночь
известный актер заказал корзину шампанского, и гарсон, принеся его, ломился в дверь.
– Вся ваша жизнь наполнена великолепными приключениями, – восторженно сказал я.
– А твоя настолько ординарна, что тебе стыдно сидеть рядом с такой знаменитостью, –
улыбнулась она. – Тебе нельзя жить как раньше, надо срочно измениться. Окунись в мир
людей, прояви себя. Только не стань шакалом. Шакал бегает за всеми, торчит, кайфует,
собирает материал, пишет, издается, но никому ничего не дает. Ты вот все пытаешься
воспитывать кого-либо, а чтобы воспитывать людей, надо иметь благословение Божие. Ты –
Лев, а Львы не могут миссионерствовать, они для других дел. Львы – царственные звери, но
они слегка туповаты и не всегда чуют опасность. Они не могут вести – их ведут.
А к людям нужен особый подход – их надо любить и уважать, тогда все будет хорошо.
Более всего на свете человек любит себя и с удовольствием будет общаться со своим
зеркальным отражением. Если ты будешь человеку во всем потакать и подыгрывать, то ему
будет хорошо и приятно с тобой. Ибо нет ничего интересней для него, чем его собственная
личность… Ну ладно, на сегодня хватит поучений, займись чем-нибудь, а меня ждут дела
культурной революции.

Постепенно я прижился у Лорика – или она смирилась с моим присутствием. Мне был
отведен небольшой уголок в комнате на раскладном кресле, где я и спал, грезя о
Просветлении.
Однажды рано утром отчаянно зазвонил телефон.
– Это твой Папочка, – сообщила Лорик, – хочет с тобой побеседовать. Он уже вернулся
из поездки, но я сказала, что не хочу тебя отпускать в город, пока ты не закончишь у меня
обучение, иначе все, что я в тебя вкладываю, выветрится в один миг. Поэтому он решил
навестить меня сегодня вечером.
Я горел нестерпимым желанием увидеться с Джи, ибо не мог долго обходиться без
небесного импульса.
Джи пришел вечером, а за его спиной стояла целая гвардия мистиков. Я удивился,
увидев Фею: она редко выходила в свет и почти всегда молчаливо отсиживалась в углу.
Я быстро накрыл на стол и стал ждать, когда разгорятся споры о шествии к Абсолюту.
Но эзотерики все съели и выпили, не вспомнив ни о Боге, ни об отечестве. Тогда Джи
незаметно стал поднимать алхимический градус.
Грянула музыка, и очаровательные эзотерические дамы, вместо того чтобы рассуждать
о трудностях духовного Пути, пустились выплясывать в коротеньких мини-юбках
соблазнительно-замысловатые узоры.
– Пойдем на кухню, Болотная Русалка, – позвала Фею Лорик, – мне надо с тобой
поговорить о тайной красоте женского мистического Пути.
– А мы с тобой, – подозвал меня Джи, – выйдем на лестницу
– нам надо обсудить дальнейшие планы твоего обучения.
Чтобы нам никто не помешал, мы поднялись на четвертый этаж.
– Я не могу долго находиться в этом месте, – пожаловался я.
– Если вы позволите, я бы сегодня же слинял от Лорика, ибо она уже успела
расплющить мою душу.
– Нет, – возразил Джи, – тебе придется учиться у Лорика до тех пор, пока она сама не
выгонит тебя, и только после этого попытаться найти работу в Москве. А если нет – то
поезжай в город Дураков. Там ты подготовишь почву для построения эзотерической Школы.
Тебе надо обеспечить квартиры для будущего приезда Школы и найти интересных людей,
среди которых она будет разворачиваться. Учение будет даваться по мере прохождения
разнообразных обучающих ситуаций, на массе живых примеров. Учение невозможно дать,
находясь в аудитории, оно дается в путешествии по разным городам, при участии различных
мистиков и необычных обстоятельств. Учение не является буквой или книгой, оно живет
каждую секунду своей уникальной жизнью, и в этот момент можно передать ту или иную его
грань. Поэтому надо подготовить живое пространство для развертывания Луча.
– Всегда готов, – заявил я.

Мы спустились в уютную квартиру, где эзотерики гуляли и веселились так, что весь
дом ходил ходуном. Джи сел рядом с Лориком и спросил:
– Как ты думаешь, выйдет ли из брата Касьяна что-либо путное? Есть ли смысл его
дальше вести?
Я замер в ожидании.
– Твой мамасик довольно наглый, – отвечала Лорик. – Другие побольше его, но
поскромнее, а этот все время просит: научи, дай, подключи к Лучу. Вот и решила для начала
научить его все записывать, чтобы стал летописцем – хоть какой-то толк от него будет. А
теперь пусть просит все, что хочет.
Я упорно молчал.
– Один раз в десятки тысяч лет тебе выпала такая возможность – просить у Лорика все,
что хочешь, – учтиво произнес Джи, – а ты словно воды в рот набрал.
– Твой мамасик является знаком того, что новые ученики требуют нового подхода, –
произнесла Лорик, – и время уже пришло работать с ними в другом ключе. Может быть,
твоего мамасика отправить в созвездие Гончих Псов? Но для улета туда нужна
основательная бытийная база, а базы-то у него и нет, и все равно туда же рвется… Ты,
мамасик, – обратилась она ко мне, – как я вижу, лишь из гордыни рвешься учить юнцов, но
не знаешь, как это делать. Не нужно ничего своего вставлять в ученика, как это делаешь ты.
Надо увидеть его "Я" и его творческие грани, развить и укрепить их, а затем отправить по
индивидуальному пути. Ты же не интересуешься творческими гранями ученика, а пытаешься
вставить в него свой непереваренный конгломерат жизненных эрзацев. Нельзя ограничивать
личность ученика – всегда должна быть свобода и возможность для его собственных
изысканий в области духа. Ты все просишь, чтобы я тебя подключила к Лучу. Я могу, но
смотри – а то ведь и сгоришь сразу. Ты хочешь только иметь, но если имеешь – то надо
учиться и отдавать, чтобы был обмен энергиями: ты – мамасикам, а они – тебе. Нельзя
только давать, не беря у них ничего взамен. И наоборот: нельзя только брать, ничего не давая
взамен. Должен быть перелив и обмен энергией в свободной ситуации. Сможешь ли ты это
делать – не знаю, для этого надо уметь любить людей.
– Как же мне научиться их любить? – спросил я.
– Этому нельзя научиться, дурачок. Можно только молить Творца: "Господи, дай мне
любви, наполни мое сердце любовью к людям и милосердием".
– Не могла бы ты, Лорик, отправить нетерпеливого мамасика в волшебную страну грез,
да так далеко, чтобы он вернулся, изрядно помудревшим, лишь к следующей инкарнации? –
спросил Джи.
– Каким же надо быть твердолобым, чтобы утомить самого Мэтра, – возмутилась
Лорик. – Отправлю-ка я его на Альдебаран, – после недолгого раздумья ответила она, –
оттуда он не скоро вернется.
Мне стало не по себе,
– А что мамасик будет там делать? – спросила вкрадчиво Лорик, глядя на мое
вытянувшееся лицо. – Неужели опять совершенствоваться?
– А есть там кто-нибудь? – напряженно спросил я.
– Нет, мамасик, там никого нет, будешь только с духами общаться. А хочешь, отправлю
тебя – вот так, каков ты есть, целехоньким, не вытаскивая тебя из тела, а прямо вместе с
ним?
– Не хочу на Альдебаран, – заявил я, – там нет Пути к Абсолюту.
– А если я все-таки отправлю мамасика, – продолжала Лорик, – то знаю, что скажет
Папочка: "Ну что ж теперь сделаешь?" – и погрустнеет.
На мое счастье, один высокий молодой человек галантно пригласил Лорика на танец, и
вопрос об отправке на Альдебаран был отложен на неопределенное время.
– Наш Мэтр плохо выглядит, – тревожно заметила Лорик, когда все разошлись, – не
знала я об этом. Надо ему чем-то помочь, что-то для него сделать. Постарел, поседел, стал
совсем дедушкой, наверное, и в метро теперь ему место уступают. Хватит ему жить с
Болотной Русалкой в крохотной комнатушке. Надо ему подыскать приличную даму с
огромной квартирой и отдельным кабинетом. Хватит бродить ему по России с такими
идиотами, как вы с Петровичем. Пора ему книгу писать.
Лорик подошла к зеркалу и оглядела свое лицо.
– Да, – с сожалением сказала она, – внешностью я теперь больше похожу на торговку и
скандалистку. Но даже с такой безобразной рожей мне надо двигать вперед культурную
революцию. Да и мамасики уже привыкли к такому Лорику. Раньше у Лорика была клёвая
мордашка, и народ шел к нему в гости без передышки. Но затем возникла необходимость
изменения мордашки в морду. После произведения особой трансформации получилось то,
что ты сейчас видишь перед собой. Хотя можно, конечно, на время вернуть прелестный вид
для нежной любви, а потом вновь теперешний – для борьбы с московской бюрократией. Но
зачем это Лорику делать?
Под предлогом поиска работы в Москве мне удалось вырваться на волю, и я сразу
позвонил Джи.
– Приезжай, – сказал он своим мягким баритоном, – сегодня хочу тебя ввести еще в
один мистический салон Москвы, который держит чета Жигаловых. Они играют в
московском алхимическом лабиринте немаловажную роль и воспитали не одного адепта.
Если тебе удастся войти в их внутренний мир, то ты получишь доступ в мистический оазис,
где подтянешь свое бытие.

– В мистическом салоне нас ждут вечером, – сказал Джи, когда мы встретились. – А
сейчас предлагаю отправиться в кинотеатр – посмотреть фильм "Грек Зорбе"
Я смотрел фильм без особого интереса. Некий инженер из Америки решил построить
лесообрабатывающий завод. Помогать ему вызвался грек по имени Зорбе. Он честно внес
свой капитал и стал компаньоном. Инженер был серьезен, а Зорбе – подозрителен. Все
деньги были затрачены на постройку завода, но в последнюю минуту он стал разваливаться
на глазах подавленных хозяев.
Грек Зорбе вначале застыл от ужаса, а потом, неожиданно, – дико расхохотался и стал
танцевать сиртаки.
– Я понял, что наша жизнь – это всего лишь странный сон! – неистово закричал он.
– Потрясающе, – тихо сказал мне Джи. – Мы живем в иллюзии великого Брамы,
бесконечный сон Майи окружает нас…
– Ты разорил меня! – пришел в ужас инженер. Но вдруг он внезапно проник в
пространство видения Зорбе и так же безумно расхохотался.
– Они потерпели полное крушение на внешнем плане, – комментировал Джи, – но
через это смогли ощутить иллюзорность всей своей жизни. В душе инженера что-то
изменилось. Произошла передача внутреннего состояния от Зорбе к инженеру, по закону
сцепления зубчатых колес. Его восприятие сместилось, и он вдруг увидел, что его жизнь
является сном, – и расхохотался. Здесь Зорбе выступил в роли Мастера.
Когда мы вышли на улицу, Джи сказал:
– Метод социальных провалов – дзенский способ Просветления. Он мгновенно
смещает восприятие, обнажая искрящуюся монаду в ее первозданном сиянии. В фильме
прекрасно показано, что надо не только строить домик на земле, но и помнить о стремлении
к Абсолюту.
Для некоторых учеников вертикаль может открыться только через полное разрушение
построенных горизонтальных надежд. В древних посвятительных мистериях это достигалось
через прохождение учеником коридора смерти, в котором земные ценности теряли всякое
значение. Ученик должен понять тщету горизонтальной жизни, и только после этого он
способен направить все свои усилия на поиски Божественной сущности. Но, чтобы
произошло переключение, он должен находиться в поле влияния своего Мастера.
В наше время проход в Зазеркалье легче осуществить единой группой, ибо на нее
может быть подана энергия Луча из Космоса.
Через два часа мы подходили к небольшому бревенчатому домику, симпатично
стоявшему на лесной лужайке среди голубых сугробов и заснеженных деревьев.
Жигалов был высоким молодым человеком в клетчатой фланелевой рубахе с
закатанными рукавами и джинсах, заправленных в обрезанные валенки. Он, напоминая мне
отважного сельдерея, деловито растапливал печь сосновыми щепками. Его жена похожа
была на увядающую мимозу, в которую Создатель не успел вдохнуть жизнь. Она выглядела
надменной и холодноватой; из-под ее опущенных ресниц струилась явная неприязнь к моему
появлению.
– Это мой новый денщик, – сообщил Джи, в ответ на вопросительные взгляды,
брошенные в мою сторону.
– Ну, присаживайтесь попить чайку. В такой холод приятно посидеть у горячей печи. А
чем занимается ваш денщик? – спросил хозяин дома, внимательно рассматривая мое
неприступное лицо.
– Я направляюсь к Абсолюту, – многозначительно заявил я.
– И ты уверен, что достигнешь Его? – усмехнулся он.
– А мне неважно, достигну или нет, главное – что я иду в Его сторону.
– А ты уверен, что идешь? – надменно спросила жена, похожая на мимозу.
– Идет Мастер, а я лишь следую за ним.
– И ты ему еще доверяешь? – коварно спросила она.
– Намного больше, чем вам, – парировал я.
– Моя жена освоила новое ремесло, – примирительно сказал Жигалов, – она ткет
мистические гобелены на темы своих видений.
– Очень интересно, – сказал Джи, – не покажете ли вы нам эти работы?
Жигалов поднялся и жестом пригласил нас в соседнюю комнату.
Огромный гобелен был натянут на старинный станок. Переливающийся красками орел
парил в небесной вышине, указывая магу Путь к абсолютной свободе. Я был настолько
покорен силой этого образа, что застыл от изумления.
– Изготовление гобеленов в средние века считалось королевским искусством, –
пояснил Жигалов. – В России ему обучали девушек из царской семьи. С мистической точки
зрения, постоянное пересечение двух нитей, вертикали и горизонтали, несет в себе глубокий
сакральный смысл.

– Твое поведение весьма вызывающе, – сказал Джи, когда мы на минуту остались одни.
– Ты недооцениваешь скрытую утонченность этого дома, – в его тоне звучало недовольство,
– не дозируешь свое присутствие, насильно навязываешь себя хозяевам. С людьми надо
работать тонко и филигранно. Придется тебя учить настраиваться на основные алхимические
фигуры лабиринта, иначе тебя примут за дурачка. Нельзя просто ловить кайф на Луче. Надо
пропускать его через себя для филигранной работы с учениками, а не использовать для
собственного кайфа и надменной гордыни. Если ты найдешь сердечный контакт с этой
необычной парой, то они многое смогут тебе передать.
Но эти слова еще больше усилили во мне чувство отчуждения, и, пока Джи
расспрашивал Жигаловых о тонкостях их ремесла, я молча пил чай.
– Ну что ж, поскольку тебе слабо взять этот барьер, – с сожалением сказал мне Джи, – я
закрываю тебе вход в эту ситуацию.
Он тепло распрощался с Жигаловами, и мы ушли.

По узкой тропинке, вьющейся среди сосен, мы отправились на электричку.


– Жаль, – произнес Джи, – что ты не смог проникнуть в завуалированное под простоту
мистическое пространство этого алхимического перегонного куба.
– Холодное отношение ко мне хозяйки дома сразу подорвало мой интерес.
– Это разгулялась твоя Манька Величкина, – подметил Джи.
– Поучился немного у Лорика – и сразу зазнался. И к тому же ты совсем забыл о
тибетской практике оживления мертвецов. Если бы ты согрел огнем своего сердца
охладившуюся душу хозяйки, то получил бы от нее в тысячу раз больше.
– Что-то не лежит моя душа к этому дому, – ответил я.
– В этом-то и заключается твоя ошибка. Кстати, в их пространстве долгое время
возрастал известный тебе Али.
Адмирал, Мамлеев, Лорик и Али – это четыре апостола московского мистического
андеграунда, – добавил Джи. – Тебе желательно перенять у них хоть малую часть их опыта.
Адмирал – таинственная фигура, его душа живет в ином пространстве.
У Адмирала существует несколько противоречивых лиц.
Первое лицо – стиль пьяного, полное социальное падение и инфернальность. Он
настолько вживается в роль, что даже может спать в грязной канаве. К его неординарной
внешности постоянно цепляется всякая пьянь и милиция.
Второе его лицо – это полный уход в Зазеркалье, абсолютное одиночество,
непонятность, тончайшая высота души. Тебе нечем воспринять его тонкую структуру. В нем
воспитана тонкая эротическая культура на уровне высших чакр, что людям еще вообще не
снилось. Есть всего несколько адептов, которые его по-своему любят и поддерживают, –
среди них питерская Кэт и Белый Тигр. Адмирал всегда может уйти в свое Зазеркалье. Для
людей он непонятен, и делать на земле ему уже нечего.
Тем временем, шипя и издавая гудящий звук, к платформе подъехала электричка. Мы
торопливо вошли, и она, постукивая колесами, повезла нас по направлению к Москве.
– Мне очень хочется встретиться с Адмиралом, – воскликнул я.
– Только со своей грубой напористостью ты далеко не продвинешься по Пути, –
заметил Джи. – Тебе надо вначале трансформировать свою грубую часть.
– Я постараюсь, – сказал неопределенно я, не понимая, что он имеет в виду.

Как только я появился у Лорика, она подозрительно спросила:


– Когда ты последний раз причащался в церкви?
– Год назад, – сконфузился я.
– Завтра срочно отправляйся в Божий храм, а то на тебе толстым слоем осела мирская
плесень и лицо слегка покривело.
– Но Джи мне никогда не говорил об этом, – смутился я.
– Он высокий Мастер и к тому же является эзотерическим Папулей, заботящимся обо
всех мамасиках мира. Ему не хватает времени все тебе объяснять. А вот похождения по
московскому алхимическому андеграунду расплавили остатки твоих мозгов, и теперь ты
похож на идиота с пустыми глазами и отвисшей челюстью. Постоянные разговоры об
инферне и посещение группы, идущей Путем разбойника, привели многих мамасиков к
распаду, и мне бы не хотелось, чтобы ты пополнил их ряды. Я не собираюсь делать из тебя
еще одного беса. Ибо в этом случае причастие будет насмешкой над священником. Если
браться за дело как следует, то не стоит тебе шляться по дурацким кино и посещать таких же
идиотов, как и ты сам.
Для меня это было самым большим наказанием, но возражать я не посмел.
– Ну, а какие у тебя успехи в поиске работы? – грозно спросила Лорик.
– Сегодня день был неудачным, с работой не повезло, – сообщил я, – но зато Джи
познакомил меня с четой Жигаловых.
– Жигалов снаружи похож на герань, растущую на грядке, – заметила Лорик. – А
внутри он напоминает древовидный папоротник, которому не нужен ни Бог, ни космическое
сознание. Он удачно устроился в своем уголке и глядит оттуда глазами красивого цветка.
А ты, вместо того чтобы продолжать шляться по чужим квартирам, обязан был найти
работу. Иначе отправишься к молдаванам, выплескивать непереваренное знание, которого
ты здесь поднабрался. Будешь удобрять отрыжкой свой юг.
На следующее утро я отправился каяться в несметных грехах и причащаться в
Новодевичий монастырь. Но священник, выслушав мою исповедь, не допустил меня к
причастию, а наложил на меня строгую епитимью – отбить тысячу земных поклонов перед
иконой Святого Николая – и с покаянной молитвой отправил домой.
Подойдя к метро, я позвонил Джи и сообщил:
– Я не смогу прийти к вам, ибо по приказу Лорика должен готовиться к причастию:
очищаться и читать до утра молитвы.
– Вот Лорик, молодец! Наконец-то ты вернешься в лоно христианской церкви, а то ни о
чем не можешь думать, кроме медитации и Просветления.

Вечером на кухне у Лорика, под насмешливые крики Юрашки, я отбивал челом земные
поклоны, читая покаянную молитву перед иконой Николая-Угодника. А все мои мысли были
направлены на обдумывание плана побега от Лорика. Через два часа на лбу от чрезмерного
усердия образовалась бордовая шишка, и мне показалось, что Святой Николай теперь-то уж
точно допустит к причастию.
– Вот теперь ты можешь меня о чем-либо спросить, – сказала Лорик, одобрительно
осматривая мою шишку
– Я никак не могу понять, – робко начал я, – почему мои лучшие девушки начинали с
разговоров о Просветлении, а заканчивали попыткой создать семью и нарожать детей…
– Вы, мужчины, доверчивые простофили, – снисходительно улыбнулась Лорик. – Вы
полностью раскрываетесь в сексе. Перед оргазмом вы становитесь беззащитными, как дети,
и вас можно брать голенькими. В этот момент очень хорошо просвечивается структура
мужской души. Можно увидеть всю грязь и всю его красоту, и то, что надо изменить,
переделать в его внутреннем мире, а что надо наладить и развить.
Обычные девицы пытаются в этот момент мужчину вычислить, узнать, когда сказать
"женись", или "купи золота, шмоток". Вагинат стремится подмять под себя и свои юбки все
лучшие устремления мужчины, если они у него, конечно, есть. По правде сказать, среди
мужиков тоже много дряни, но попадаются интересные личности с высокими помыслами. А
среди баб – довольно редко встречается творческий экземпляр. Женщина – это земля, и она
всегда стремится к ней; мужчина же стремится к Небу.
Женщина сотворена из ребра мужчины и поэтому должна помогать ему достичь Неба, а
она вместо этого накрывает его юбкой и затрахивает своими кастрюлями и прочей ерундой.
Женщина должна служить мужчине, давая ему возможность оторваться от земли…
Лорик пронзительно взглянула на меня и произнесла:
– А тебя я попробую собрать в единую отлаженную схему, ибо ты состоишь из
различных частей, и только малая крупица тебя хороша и пригодна для развития, остальные
же куски как хлам придется выбросить на помойку.
– Я буду вам премного благодарен, – заверил я, – если вы сделаете из меня человека.
– У тебя существует не ахиллесова пята, а целый ахиллесов живот, – продолжала она. –
Когда ты видишь юбку, то тут же отвисает челюсть, а душа расползается желтой жижей.
Вибрации похоти отвратительны. Это свойство присуще низшим расам.
Высшие расы – арийцы – при виде прекрасной женщины вдохновляются любовью и
устремляются к солнцу и звездам – тогда возможна и близость.
Низшие расы при виде красоты сразу пытаются залезть под юбку, а затем улизнуть к
следующей.
Ариец при виде красоты весь собирается внутренне, подтягивается и расцветает.
У низшего примата отвисает челюсть, и он начинает плыть в желтой похоти.
Чтобы тебе остаться нормальным человеком среди серой массы людей, надо вначале
окрепнуть, а затем полностью овладеть материалом своей души, но для этого у тебя должны
быть всегда экстремальные условия. Тебе надо пройти джеклондоновский вариант – север,
ледокол, ситуацию на грани выживания. Если у тебя не будет экстремальных условий, то вся
возрожденная мной схема твоей души заржавеет и перестанет работать. А кто ее будет
чинить?
Ты должен быть всегда очень крепок, собран и боеспособен. А если ты превратишься в
постельную кошку, то очень скоро тебя можно будет выбросить на помойку. Женщины
своей красотой должны вести к звездам, а не под юбку. Женщина по природе великий
провокатор Вселенной. Через нее проходят два пути: один ведет к Небу, другой – в ад.
Лорик бросила на меня строгий взгляд и ответственно заявила:
– С завтрашнего дня ты должен научиться зарабатывать деньги в Москве без моей
помощи. Пока ты только и можешь, что бомжевать на сдаче бутылок. А теперь отправляйся
спать, на сегодня хватит – из твоих ушей дым повалил, ненароком перегреешься, еще надо
будет откачивать.

Чтобы настроиться на волну Луча, я прочитал недавнюю беседу с Джи о стратегии


Кшатрия.
"Центр тяжести твоих поступков должен исходить из рабочих "я", из группы Арджуны,
– говорил он. – К ней можно подключиться только на сверхусилии. Группа рабочих "я" в
твоем горизонтальном составе является островом Робинзона. Только эта маленькая
сплоченная когорта может противостоять натиску хаоса, и, может быть, не только
противостоять, но и повести решительную борьбу со всем твоим устаревшим составом,
проводящим волны хаоса, мрака, разрушения, анархии. Это и есть стратегия Воина,
искусство Кшатрия. Воин в тебе принимает вызов и приступает к подготовке великого
сражения – не на жизнь, а на смерть. Твоя первая задача – преобразовать весь свой состав.
Это преображение достигается только через огонь беспощадной битвы, через страдание и
жертвенность, непрерывные и разнообразные по своему спектру. Жертва и сознательное
страдание – это метод. Преображенный состав или малые фрагменты его рождают волны
Гармонии, Красоты, Сострадания, Любви и Абсолютного Мужества, Волны Великих
Замыслов.
Списки отрицательной и положительной стороны сэлфа нужно углубить. Затем начать
кровопролитные боевые действия группы Арджуны под водительством Учителя Кришны.
Алхимия – переплавка отрицательных свинцовых залежей в благородные светлые
субстанции, которые формируют черты рыцарского характера. На стороне Арджуны –
группы саморазвития – гигантский потенциал твоей сущности, ожидающей развития. И, хотя
эта группа мала, она обладает невероятной инициативой, предприимчивостью,
неутомимостью, мужеством. В нее входят Воины-профессионалы, Воины без страха и
упрека. В этой битве осуществляется рост сущности, высвобождение ее сокровенных,
неисчерпаемых творческих богатств, расцвет ее микрокосмоса и даже расцвет – Весна
Боттичелли – твоих друзей, близких к Ордену.
– Но процесс переплавки является невероятно болезненным, – сказал я тогда,
вспоминая свои неудачные попытки.
– Когда льву попадает в лапу заноза, то процесс избавления от застрявшей колючки
также крайне болезнен для царя зверей. Но если ты хочешь стать быстрым, то надо
пожертвовать комфортом и потерпеть боль".

На следующий день я отправился на Белорусский вокзал в надежде заработать на


жизнь. Подойдя к трем подозрительного вида носильщикам, я спросил:
– Не знаете ли вы, как здесь можно подработать?
Коротышка в рваной фуфайке, сплюнув мне на башмак, процедил:
– Катился бы ты отсюда.
"Чего ожидать от отпетого пролетария", – подумал я, зашагав прочь, но напарник,
выглядевший более прилично, бросил вдогонку:
– Походи, поспрашивай у поездов, не нужно ли чемодан поднести. Может, что-нибудь
и дадут.
Первый поезд прибыл из Брянска. Я ходил среди вываливающихся из вагона
пассажиров, учтиво предлагая свои услуги, но озлобленные россияне сами перетаскивали
невероятно тяжелые тюки, с опаской поглядывая на меня.
– Российская беднота умрет под своим багажом, но сбережет копейку, – раздался
дребезжащий голос коротышки. – Жди богатого поезда.
Богатый поезд из Германии приезжал только через час, и я отправился бродить под
снежинками, падающими с неба, по московским улицам. Когда на перрон высыпали
прилично одетые пассажиры, я уже более уверенно врезался в спешащую толпу
Мне повезло – две дамы почтенного возраста, возвратившиеся из Берлина, выдали
рубль за переноску громадных чемоданов.
"Нет, это не для меня, – размышлял я. – Мне больше по душе заниматься великими
делами, помогать Танскому монаху в выполнении космической задачи, а таскать вещи – это
не для героев". Осознав тщету мелких заработков, я с надеждой набрал номер Джи.
– Спасите меня от кармы носильщика, – взмолился я. – Толку от меня на вокзале
никакого.
– Ну ладно, – произнес он, – вещи таскать не столь уж важно. Приглашаю тебя на
встречу с замечательным мистиком – Александром. Он должен появиться в центре зала
станции "Киевская" ровно в 16.00.
Я с легким сердцем покинул Белорусский вокзал и направился в очередное обучающее
приключение.

Александр, известный мне по рассказу Гурия, выглядел истинным арийцем, строгим и


подтянутым. Он принадлежал к московской золотой молодежи, от которой ожидалось
многое. Я шел слева от Джи и с интересом наблюдал, как он чеканит шаг. Ариец небрежно
рассказывал о том, как праздновал свой день рождения с Адмиралом, несколько дней гуляя
по всей Москве.
– Я был настолько восхищен Адмиралом, – говорил он, – что решил посетить вместе с
ним всех своих друзей. Но на поверку они оказались мелкими крысами и не оценили
люциферического великолепия моего кумира. Испытывая страх перед потусторонним
холодом Мэтра, они закрыли передо мной двери в свои мышиные норы. Ну и Бог с ними:
даже все вместе они не стоят общества Адмирала.
Джи стал подниматься по лестнице к переходу на другую станцию.
– Кстати, куда мы сегодня направляемся? – спросил Александр.
– Приглашаю тебя к Лорику, – ответил Джи с легкой улыбкой.
На лице Александра отразился восторг. Он выхватил из своей сумки бутылку
портвейна и швырнул ее вниз на перрон.
– Зиг хайль! – громко прокричал он. – Это мой дар богу Дионису! – и экзальтированно
выбросил вперед правую руку.
Бутылка разбилась о гранитный пол прямо перед элегантной парочкой, обдав их
дорогие меха алой волной портвейна. В моей груди похолодело, восторг исчез ~ не хотелось
оказаться в милиции. Джи, не оборачиваясь, слегка ускорил шаг. Среди поднявшейся
суматохи и гневных криков никто на нас не обратил внимания.

– Господи, сколько же сегодня гостей! – воскликнула Лорик, открыв дверь на мой


звонок, и я увидел, что в ее квартире уже собралась большая и шумная компания.
– Вам, дорогой Мэтр, я очень рада, – улыбнулась она Джи, – мне как раз хотелось вас
увидеть… А ты, небось, опять слинял с поисков работы и побежал к своему любимому
Мастеру спасаться? – недовольно обратилась она ко мне.
Я достал из кармана рубль:
– Сегодня на Белорусском вокзале я честным образом его заработал.
– Ну, брат, это не заработок – я в твои годы раскручивалась на несколько порядков
быстрее. Но раз ты не выполнил задания, то я не буду больше продвигать тебя по
христианской линии, посылать в церковь проходить очищение.
– Слушаю и повинуюсь, – обрадовался я, так как всеми путями избегал прохождения
Работы в Белом – алхимической стадии Альбедо.
Мы с трудом уместились за стареньким шатающимся столиком, который Лорик
поставила посреди комнаты, и, достав водку – морской чай, – стали беседовать о путях,
ведущих к Господу Внезапно Юрашка загадочно поманил меня в коридор.
– Посмотри на мою добычу, – помахивая саблей, заявил он, – я тщательно проверил все
сумки и карманы. Здесь паспорта и кошельки всех мелких эзотериков.
Я отобрал у него трофеи поголовного обыска и вернул обрадованным хозяевам.
Тем временем Лорик рассказывала о судьбе русских эмигрантов:
– Часть московских художников уехала из России, ибо здесь их не ценили
официальные круги, не давали выставляться и не платили деньги. А за рубежом их
выставляли, говоря, что они гении, высокие люди, не понятые в России, но признанные на
Диком Западе. Правда, у каждого художника была в Москве мастерская, масса поклонников
и учеников, в общем – жили они неплохо. Попав в цивилизованную Европу, они сразу
обратились к владельцам галерей и выставочных залов и прочим почитателям, потребовав
бабок и признания. Но им ответили: "Дорогие ребятки, у нас художники пишут картины
после работы, а деньги делают на другом. Идите и продайте картины сами, если сумеете". И
с тех пор московские художники сидят в луже. Один спился, другой сширялся, третий попал
в Гарлем, а кого просто подожгли, но кому-то и повезло. А в основном это неудачники,
которые, напившись, затягивают одну и ту же песню:
"А я в Россию домой хочу, я так давно не видел маму".
Доктора химических наук теперь моют окна американских небоскребов и рады, что
еще хорошо устроились. Только теперь они поняли, что Россия – самое благоприятное место
для духовного роста на Земле. А на Западе ценятся только денежки. Пока нет у тебя деньжат,
ну, скажем, сотни тысяч долларов, ты не войдешь в интересные круги, а будешь заседать в
Гарлеме среди черных – либо чуть-чуть повыше. А на твою хорошую душу обратят
внимание, если из кармана пиджака будут вываливаться пачки долларов. И остались
наивные мамасики у разбитого корыта, и каждое утро приходят к морю и зовут золотую
рыбку… Говорила я им: "Напрасно вы бежите на Запад, надо в России совершать
культурную революцию".
Я сходил в магазин и купил несколько бутылок "Лидии", приятного молдавского вина,
чтобы поддержать огонь в глазах присутствующих.
– Не могла бы ты, Лорик, рассказать поучительную историю из твоей юности, как
образец талантливого сталкинга? – попросил Джи.
– В молодости меня за революционный дух прозвали Гаврошем, – начала она. – В
восемнадцать лет я случайно познакомилась с французским представителем крупной
телевизионной фирмы. Француз был без пяти минут миллионером, ему шел шестидесятый
год. Он без ума влюбился в меня и захотел взять в жены, чтобы увезти во Францию и
устроить красивую жизнь. Я наплела ему, что родителей у меня нет, ибо они расстреляны в
тридцать седьмом году, что росла я в детдоме, поэтому бумаг, удостоверяющих личность, у
меня не имеется, и власти вряд ли их выдадут. Но француз распадался от любви и хотел
добиться своего. Когда он обратился к нашим властям по поводу женитьбы, то менты
вызвали меня и говорят:
"Тебе что, наших мужиков мало, и ты теперь на французских бросаешься? Сиди в
России и не рыпайся, а то мы тебя посадим".
Мне пришлось скрыться на три месяца во французском посольстве, где я воспитывала
двух девочек-близнят у супругов-дипломатов.
Французу я сказала, что быть его женой боюсь, так как в Европе человек считается
совершеннолетним с двадцати одного года, и что он еще вдобавок может продать меня
своему начальнику. У француза были две дочери постарше меня, и я предложила ему
удочерить меня в качестве третьей. Дурак француз согласился и стал носиться с этой идеей
по Москве, консультироваться у юристов. Вскоре его вызвали во Францию – там он
собирался уладить дела по удочерению невесты.
А я тем временем познакомилась с молодым обаятельным дипломатом из Греции. Во
французское посольство менты войти не могли, а тех, что стоят у входа, подкупили, и я
могла спокойно с французами выезжать в город на прогулки. Однажды гречонок предложил
мне уехать в Пицунду на дипломатической машине. Я, недолго думая, согласилась. Провела
с ним на море медовый месяц и осталась отдыхать дальше, проводив дипломата в Грецию.
А вы, нынешние эзотерики, – сказала она, внимательно обведя нас глазами, – даже в
магазин боитесь сгонять за водкой.
Истории Лорика вводили меня в шок: я восхищался ее стал-кингом, но этот уровень
был для меня недоступен.

Джи вышел прогуляться на улицу, а я увязался за ним.


– Ну, братушка, как ты поживаешь? – поинтересовался он.
– Нелегко мне обучаться у Лорика, – признался я. – Из души иногда поднимается такая
тяжесть, что и жить неохота.
– Это испарения твоих собственных авгиевых конюшен, – заметил Джи. – Дело в том,
что в тебе есть атмосферически плотные места, мешающие идти к Просветлению, и именно
над этими тугоплавкими частями и надо работать. Я надеюсь, что по мере возрастания твоя
рабочая группа постепенно завоюет эти хаотические пространства, увеличив за их счет свою
мощь. Проблема в том, каким образом включить в эту работу весь твой состав. Хотя у тебя,
как и у каждого человека, есть свой индивидуальный Путь.
В фильме "Горец" ясно показано, как каждая победа над демоническим существом
продлевает жизнь. Побежденный отдает свою силу победителю, делая его неуязвимым.
В этом состоит секрет получения дополнительных энергетических возможностей на
Пути. Ибо хилые интеллигентные "я" не в состоянии долго продержаться на Корабле
Дураков – они начинают выдыхаться, терять смысл и умирать. Такие адепты быстро сбегают
на сушу копаться в свалке интеллектуальных отбросов, тщательно оберегая свое сэлф-пити
от агностического разрушения…
Мы шли неторопливо, снег поскрипывал под ногами.
– В Ордене человек учится владеть своей грубой и тонкой энергией, – продолжал Джи.
– Эта ситуация прекрасно показана на картине одиннадцатого Аркана силы: изящная дама на
тонком поводке прогуливает доисторического ящера, в котором сосредоточена вся ее
пробивная мощь. Дама несет в себе герметическую тонкость восприятия тайных
космических знаний. В этой символической картине отображено Алхимическое Делание –
отделение в своей душе тонкого духовного начала от грубой звериной силы, которая, тем не
менее, тоже присутствует. Необходимо всю свою темную силу поставить под полный
контроль высшего "Я". Но секрет в том, что тонкая дама неотделима от своего ящера,
который является ее энергетическим запасом. Он позволяет изысканной даме добиться
поставленной цели и выполнить свою миссию. Если тонкую даму изолировать от ее
энергетического источника, то она тут же погибнет в пылу битвы – ее растопчут на поле
брани солдаты инферны.
На уровне подсознания люди часто обмениваются своими демоническими существами.
Зная об этом, каждый день следует очищать душу от отрицательных влияний. Это лучше
делать с молитвой в уединенном месте силы, прибегая к помощи кропотливой дневниковой
работы.

Когда мы вернулись к Лорику, я с порога услышал ее голос:


– В московском андеграунде четыре апостола: Адмирал, Джи, Мамлеев и Лорик.
– А что вы можете сказать об Али, одном из моих учителей?
– холодно спросил Александр.
– Эх, Али… Был хорошим мальчиком, пока не повзрослел, – вздохнула Лорик. – Затем
пришлось ему вырасти в нечто трудноопределимое. Кровей у него понамешано немало:
татарская, персидская, азербайджанская. Мамочка его любила, а папочка всегда сторонился.
Но Али уважал папочку и ценил больше всего на свете. Чуть подрастя, Али воспитывался у
бабушки в Москве, и она наставляла его на путь истинный. Мамочка его была цирковой
артисткой, дрессировщицей тигров, а папочка – художником. В восемнадцать лет Али в виде
прапорщика, щелкающего каблуками, появился у Лорика и прошел месячную школу
перевоспитания, после которой вышел в жизнь слегка налаженным.
Затем он встретился с мэтрами – Джи и Адмиралом. Он ходил в адъютантах Адмирала
долгое время, многое у того переняв. А теперь он входит в новые круги психоделизма и
инфернальности. У Али отличная память и способности к языкам: он их к тридцати годам
выучил больше десятка.
В молодости Али работал сторожем: он охранял железобетонные плиты, изучая
французский и Ницше. Однажды у него на работе неожиданно появился мамасик по кличке
Достоевский – этого новоиспеченного неофита Лорик отмыл, привел в порядок и отослал к
Али на дальнейшее обучение.
"Если пробьешься к нему в ученики, – напутствовала я его, – то из тебя выйдет
эзотерик, а если нет – ставлю на тебе крест".
Достоевский пришел за полночь к Али и с порога экзальтированно воскликнул:
"Будь моим учителем!"
"Не хочу быть ничьим учителем, – разгневался Али, – пошел бы ты куда подальше".
"Если ты не примешь меня в ученики, – истерически прокричал Достоевский, – то я
повешусь на твоих глазах".
Он как пиявка пристал к Али, прижился у него дома, где торчал с утра до вечера и
нахватался инфернальности. Он бычился на его учеников, постепенно вытесняя их из дому.
Али в молодости увлекался всеми видами кайфа, а на жизнь зарабатывал тем, что брал
деньги взаймы у тех, у кого их слишком много, и никогда не возвращал. Однажды, собрав
вокруг себя истинных арийцев, он направился на Памир в поисках мифического города Туле.
Закон был жесток: если кто-то ломает ногу, его сбрасывают в пропасть, помогая героически
умереть и попасть в страну героев-викингов – Небесную Валгаллу.
Однажды с Мэтром Джи Али появился в Питере, в доме нордической дамы Кэт, и,
естественно, прибрал ее к рукам. За свои особые качества Кэт получила кличку Мата Хари.
Али провел у нее полтора года, обучая потустороннему и наставляя Мата Хари на Путь. Как-
то раз Мата Хари вернулась домой и почувствовала в своей квартире постороннюю женскую
флюидацию.
"Я никогда не ожидала от тебя такой подлости, – возмущенно заявила она. – Я
поклоняюсь тебе как Мастеру, но как мужчину – изгоняю из своего дома".
Али гордо встал, быстро собрал вещи и подошел к двери.
"Как мужчина я покидаю твой дом, – с достоинством произнес он, – но как Мастер –
остаюсь".
Однако Мата Хари узнала, каким способом Али зарабатывал деньги, и навсегда ушла
от него, ибо это не совпадало с ее внутренней аксиоматикой. А сама влюбилась в Адмирала –
учителя Али, которого вывезла к себе в Питер. Адмирал провел у нее несколько лет, бегал по
городу, разнося заказанные билеты, зарабатывая по пятьдесят рублей в день. Он тщательно
обучал Мата Хари тайнам Алхимии. Теперь она может любому зазнавшемуся интеллигенту
вправить мозги в течение одной пьянки и раздолбать его в пух и прах.
В молодости Али женился на красивой девочке по прозвищу Соляная Кислота. Жил он
с ней в Очаково, где они держали эзотерический салон. Затем у Соляной Кислоты прижился
его ученичок Достоевский. Али обычно содержал некий гарем из девиц, каждой из которых
нравился Достоевский, что-то перенявший от Али, но ставший развиваться самостоятельно.
Как только Али приобрел отдельную квартиру, у него появилась эзотерическая дура
Любаша, простая совдеповская баба, решившая стать на Путь. Она исполняла роль Ваньки
Жукова, обслуживала и обстригала своего наставника. Она настолько смирилась с гаремом
Али, что не хотела уходить от него, как бы он ее ни выгонял.
Однажды Али появился в Сокольниках, у Мещера, известного еще по кличке
Мефистофель, и заявил:
"Я – Имам, самый главный человек в исламе".
"А я, в таком случае, повелитель Вселенной", – рассмеялся Мефистофель.
Али сразу стушевался и с тех пор в Сокольниках не бывал.
Али имеет глубокую связь с космическим инферналитетом и весьма гордится этим.
Однажды Али, на одной из эзотерических гулянок, преподнес в подарок Адмиралу азиатский
нож. Адмирал протянул руки, и Али полоснул по утонченным рукам поэта острым лезвием.
Кровь брызнула на пол.
"Это тебе за то, что ты увел Мата Хари", – расхохотался
Али.
Через несколько часов Али, стоя на коленях перед Адмиралом, просил у него
прощения.
– Каждый из этой истории может извлечь свою мудрость, – заметил Джи.

На следующий день я появился у Лорика, надеясь еще послушать ее поучительные


рассказы, но Лорик, посадив меня на стул и строго глядя в глаза, произнесла:
– Как я вижу, хождение по московскому андеграунду свинчивает тебе последние мозги.
Как только я привожу тебя в порядок, ты бежишь с Мэтром в ситуацию и возвращаешься
опять с отвисшей челюстью. Дать бы тебе по фэйсу, чтобы ты знал, как растекаться серой
жижей. Я требую, чтобы ты временно перестал общаться с алхимическим андеграундом, а то
Бог знает что из тебя выйдет. Я хочу, чтобы ты вышел на самостоятельный путь личного
творчества, а не остался бы Труффальдино при мэтрах: "Фигаро тут, Фигаро там". Тебе
тридцать с лишним – а ты пока еще даже не полуфабрикат. Подожди – скоро сделаю тебя
нормальным, укреплю твою психику, вставлю перышко для легкости, да еще бак запасного
горючего, и лети тогда на все четыре стороны.
Я, – продолжала Лорик, – являюсь агентом потусторонней разведки. Беру и делаю из
всякого дрянного человека конфетку, улучшаю навигацию и отпускаю в жизнь. Мэтр же не
всякому дает что-либо и не берет к себе, но вы, идиоты, сами лезете к нему. Он за вас не
отвечает: как у вас сложится судьба, так и будет. Если ты после наладки внутренней схемы
пойдешь опять в Труффальдино к мэтрам, то через год-два попадешь в дурдом.
Вот сейчас у тебя хоть какие-то мысли появились в голове, думать стал, а то совсем
ничего не думал, мозг работал импульсивно, как маяк в море… Ну все, на сегодня хватит, –
строго произнесла она, – а теперь, мамасик, отправляйся в город на поиски работы.
– Слушаю и повинуюсь, – ответил я, надевая пальто и направляясь к выходу.
"Серьезно взялась она за мое воспитание, – с сожалением подумал я, – пора бы
прислушаться к совету Святого Йоргена" Но уж очень заманчиво было заполучить у нее
отрихтованную схему своего кундабуфера.

Наконец я очутился на свободе. Прохожие бодро спешили по делам, а я любовался


падающим снегом. Я решил не тратить времени в поисках жалкого рубля, а хоть ненадолго
зайти к Джи, чтобы укрепить свой дух.

В глазах Джи сиял небесный огонь утешения, но выглядел он строже обычного.


– Наша ситуация несколько напоминает гурджиевскую, – серьезно сказал он, – но вам с
Гурием неизмеримо легче, чем ученикам Гурджиева, потому что он предъявлял к ним более
строгие требования. Вас он бы давно выгнал из своей Школы, а я пока терплю.
– Не могли бы рассказать о его Школе? – попросил я.
– Гурджиев появился в России в 1913 году во время сильного исторического
катаклизма, – сказал Джи. – Его маршрут проходил по пути Радищева: Петербург – Москва.
В то время на Россию из высших миров была подана колоссальная энергетика – это были
годы расцвета русской нации, годы русского ренессанса. Но Сатанаэль сделал ставку на
Россию, и все было разметено безвозвратно.
Все, что связано с Гурджиевым, являлось действием Луча. Все те места, где Гурджиев
основывал школы, пронизаны силой высокого порядка. На Земле же почти все
существующие ордена пронизаны демиургическим током и служат князю мира сего.
В 1917 году маленькая группа учеников последовала за Гурджиевым на Кавказ, в
Ессентуки. Учеников было двенадцать, но потом, в результате повышенного
психологического градуса, осталось пять. Среди них был композитор Томас де Гартман.
С 1917 по 1921 де Гартман жил подле Гурджиева, видя его ежедневно, но затем их пути
разошлись.
Георгий Иванович старался вызвать в ученике нечто такое, о чем тот даже не
подозревал. Гурджиева можно понять по рассказам тех, кто учился в его Школе. Читая их,
ты сможешь заново осмыслить свое обучение, что является работой со временем. Но если
идеи Гурджиева рассматривать чисто теоретически, без активного действия, то они
бесполезны. "Вера без дел мертва", – слова Христа.
В твоем случае дело – это активная, направленная к развитию работа над собой.
– Я не совсем понимаю, в чем она состоит, – ответил я.
– Только через сорок лет де Гартман стал понимать, как работать над собой, –
улыбнулся Джи. – Гурджиев любил повторять своим ученикам: "Помните, зачем вы здесь".
Я, так же как и Гурджиев, говорю вам: "Помните, почему вы явились сюда".
Я был очень заинтригован этой фразой и, выйдя на улицу, беспрестанно стал повторять
про себя:
"Вспомни, для чего ты явился сюда".
Первое время эта фраза казалась бессмысленной, но через час упрямого повторения я
вдруг осознал, что появился здесь для того, чтобы достичь высшего "Я".
Пятого января 1982 года я зашел к Лорику в надежде услышать следующую
поучительную историю. Чтобы честно заслужить ее, я стал исполнять обязанности Ваньки
Жукова. Лорик в это время беседовала по телефону с кем-то из московских мэтров. Я
оставил работу на кухне и прислушался.
– Ты чего это подслушиваешь мои разговоры? – возмутилась она. – Я тебя быстро
отучу от этого! Иди готовь ужин!
Я смиренно занялся чисткой картошки, размышляя о таинственном окружении Лорика.
– Звонил Адмирал, – сообщила Лорик. – Он очень просил, чтобы я встретилась с Мата
Хари и посмотрела на результат его воспитания. Договорились, что смотрины состоятся на
Рождество, у одной из моих Амазонок. Твой Мэтр тоже придет туда со своими мамасиками.
Мое сердце забилось от радости: Рождество обещало быть бурным.
На следующий день Лорик торжественно одела и причесала нас с Юрашкой, поймала
такси, и мы поехали в Елисеевский гастроном. К Амазонке – элегантной аристократке в
черном бархатном платье – мы прибыли первыми. Я нес авоськи, наполненные курами,
овощами и марочными винами.
– Стереги Юрашку, – приказала Лорик, – а я буду готовить праздничный стол.

Ровно в 18.00 в дверях появилась вся эзотерическая компания: Джи, Фея, уже знакомая
мне очаровательная ученица по прозвищу Молодой Дракон, с распущенными волосами,
эксцентричный Александр. Последним вошел Адмирал со своей воспитанницей Кэт,
которую теперь называли Мата Хари – это имя она получила за особую работу над мужским
космосом. Несколько позже подтянулись менее значительные лица.
Джи сел между Феей и Драконом, Адмирал – с Мата Хари, я – с Лориком, остальные –
как придется.
– Первый тост, – поднялась Лорик, – я произношу за Рождество, за Христа.
Мистики торжественно выпили, а затем набросились на еду.
– Второй тост, – сказала Лорик, – я произношу за победу мировой культурной
революции.
Я только собрался выпить, как в соседней комнате раздался безумный крик Юрашки.
– Ступай на пост, – скомандовала Лорик. – Видишь, малыш требует внимания.
Расскажи ему сказку из "Тысячи и одной ночи", он их страсть как обожает.
Я был жутко недоволен, но роль Ваньки Жукова играл до конца. Только через полчаса
я смог выйти. Джи весело беседовал с красавицей Мата Хари, и она то и дело смеялась. В
длинном белом платье Мата Хари выглядела романтично, как невеста. Фея посматривала на
нее с иронической улыбкой, курила одну сигарету за другой, пила портвейн и мерцала
зеленоватыми глазами.
Пожилой друг Феи модельер Денисов, которого все звали Саня, в элегантном смокинге
с розой в петлице, подошел к ней, держа в одной руке бокал вина, а в другой – гитару:
– Фея, дорогая, не спеть ли вам белогвардейский романс?
– Не понимаю, – выпуская дым в потолок, произнесла Фея, – почему Джи так весело с
Мата Харей? Меня еще не успел осчастливить, а уже за питерскую Харю взялся.
– Оставь его, – сказал Саня, – и я буду вечно любить тебя.
Он, подав ей бокал, перехватил гитару и запел задушевным тенором:
Другая же, белая-белая,
Была как попытка несмелая…
Я перевел взгляд в другой угол. Художник с лицом сатира, на котором выделялся
перебитый нос, обнял за талию хозяйку салона – высокую Амазонку в черном платье,
оставлявшем открытыми ее красивые плечи. Он что-то прошептал ей, и Амазонка, наступив
острым каблуком на его башмак, презрительно отвернулась. Лицо сатира на мгновение
искривилось от боли, но он тут же подошел к Лорику и обнял ее за талию.
– Да уйди же ты отсюда, – возмутилась она, – нашел к кому приставать! Что тебе,
молодых девчонок мало?
Сатир послушался, подсел к Молодому Дракону, который грустил над чашкой кофе, и
стал поглаживать ее пушистые длинные волосы подрагивающими от вожделения руками.
Молодой Дракон нервно ежилась, потом, взяв кофе, пересела на другой конец стола. Сатир,
поджав хвост, через минуту снова подсел к ней и стал нетерпеливо ощупывать бархатное
платье.
– Седина в бороду – бес в ребро, – громко сказала она и подошла ко мне:
– А ты хоть и оказался в самом центре алхимического лабиринта, но так и не избавился
от жалости к себе.
– Я требую сказку! – вдруг завопил Юрашка.
– Ну что сидишь? – добавила она. – Хозяйский сынок требует Ваньку Жукова.
Проглотив колкость, я отправился в "детскую" – рассказывать мелкому тиранчику
сказку о золотой рыбке. Неожиданно дверь открылась, и в мое заточение вошел Адмирал, с
двумя бокалами токайского вина.
– Твои глаза довольно холодны, – мягко произнес он, протянув мне бокал. – Вижу, что
Юрашка тебя поддостал. Смотри, чтобы Лорик не сломал твой дух.
– Я прошу вас посвятить меня в рыцари Алхимического королевства! – воскликнул я.
– Это невозможно сделать сейчас, – холодно улыбнулся Адмирал и, допив вино,
удалился.
Окрыленный этой встречей, я продолжил сказку. На строке: "И осталась старуха у
разбитого корыта…" в детскую влетела улыбающаяся Мата Хари. Окинув беглым взглядом
комнату, она подошла к зеркалу, висевшему на стене. Посмотрев на себя около минуты, она
достала из сумочки косметику и стала неторопливо подводить глаза, а также попыталась
жесткую линию губ превратить в нежный овал.
– Ты много потерял, уехав тогда из Питера, – не глядя на меня, бросила она. – Ты ведь
не достоин такой дамы, как Натали, – тебе до нее расти и расти.
– У меня своя цель, – ответил я, – я ищу Просветления.
– Не под юбкой ли у Лорика? – презрительно рассмеялась она.
Я вспыхнул от негодования, но тут Юрашка гневно заорал:
– Убирайся отсюда, купеческая дочка! Ты что, не видишь – я сказки слушаю?
Кэт метнула на него ненавидящий взгляд и молча удалилась. Я снова взялся за сказки, а
когда Юрик заснул, вышел к мэтрам.
– Я уже говорил тебе, – потихоньку сказал Джи, когда я сел рядом с ним, – что для Феи
достаточно просто жить на Земле среди нас. Она проводит сюда нечто из глубин Вселенной.
Наша задача – сохранить жизнь Фее как можно дольше. Фея – живая жемчужина. Она
совмещает в себе разные традиции: Египта, Атлантиды, ацтеков, тольтеков, она несет в себе
великий ужас, и вечную красоту, и нечто более высокое. Это один из лучей Девы Мира, и
поэтому она должна быть нами защищена и сбережена. Фея – древняя статуя, несущая в себе
тайное знание. Эту статую сохранить нелегко – она всегда стремится разбиться или
затеряться…
Ибо загадка Феи настолько велика, настолько неожиданна, что она скрыта, может быть,
даже и от самой Феи. Мы можем приобщиться к ней только через невероятную
внимательность и куртуазию. Мы должны стать настоящими придворными, если мы хотим
действительно создать новое Средневековье…
– Не находишь ли ты, – обратилась Фея к Кэт, – что Джи сильно изменился с момента
вашей встречи?
– Я изменилась больше, – равнодушно отвечала Кэт.
– Неужели? Ведь вы виделись не так давно, когда он был в Питере на гастролях…
– Я вижу, что тебя, милочка, до сих пор мучает ревность! – победоносно воскликнула
Кэт и, нежно обняв Джи, присела к нему на колени.
Джи, под ледяным взглядом Феи, осторожно взял Кэт за талию и пересадил на прежнее
место.
– Что-то вы все погрустнели, – заметила Лорик. – Видать, вино закончилось, а без вина
эзотерику – что растению без воды. Бабки на стол! – властно произнесла она.
Тут же в центре стола, посреди пустых бутылок и обильной закуски, выросла горка
червонцев.
Когда вино появилось на столе, алхимический градус стал с новой силой накатывать на
лихие головы учеников. Кэт успела, с присущим ей холодом, разгромить несколько
горделивых мистиков, и они сбежали на кухню.
– Не считаете ли вы, дорогая Кэт, – тихо произнес Александр, подсев к ней поближе, –
что теперь настал мой черед поселиться на Благодатной, у вас в Питере?
– Никогда на любила нагловатых юнцов. Вы, Сашенька, научитесь хотя бы правильно
кричать "Зиг хайль". А потом, Сашуня, – с издевкой произнесла она, – вам еще рано
ухаживать за дамами своих учителей. А то можете получить фэйсом об тэйбл.
Еще сгорит под вашим мавзолеем
Земля от наших огненных знамен,
– перефразировал Александр поэтические строки Адмирала. Через минуту он вскочил
и, резко выбросив руку вверх, экзальтированно выкрикнул:
– Зиг хайль!
Кэт артистично подняла руку вверх и с ядовитой улыбочкой опустила.
– Придет время – и мы наденем каски, – глядя в глаза Кэт, гордо произнес Александр.
Вдруг ее лицо покрылось неровным, ярким румянцем: она наконец-то заметила
Адмирала, который посадил Лорика на колени и страстно целовался с ней.
Кэт, забыв об Александре, резко поднялась.
– Лорик, не забирай у меня Адмирала, – униженно вымолвила она, – он единственная
любовь в моей жизни.
Но сладкая парочка не разжимала объятий. Кэт вернулась к столу и, налив себе
портвейна, сделала изрядный глоток. Я слышал легкий стук ее зубов о стекло бокала. На ее
глазах показались слезы, но вдруг она с криком выскочила из-за стола. Я нагнулся и увидел
под столом довольного Юрашку – он был вооружен длинной вилкой и уже нацеливался на
соблазнительные ножки гордой Амазонки.
– Юрасик, дорогой, поехали со мной в Питер, – вдруг запричитала Кэт. – Там можно
делать все что угодно: жечь квартиру, бить тарелки, выбрасывать вещи с восьмого этажа…
– Ладно, не подлизывайся, – сказала Лорик, не выпуская Адмирала из своих объятий, –
я все равно заберу его у тебя.
Кэт вдруг села мне на колени и нежно обняла за шею. Горячая волна страстных
желаний зашелестела по моему телу Я затрепетал от волнения и забеспокоился, не зная, чем
для меня обернется ее вольность.
– Я прямо здесь соблазню твоего воспитанника! – крикнула Кэт.
– Нашла чем напугать, – рассмеялась Лорик. – Адмирал, а теперь мы срочно едем ко
мне!
– Ну хорошо, моя дорогая Изабэль, – шептал Адмирал, – тебе опять удалось меня
отобрать у Кэт…
– Мамасик, – крикнула мне Лорик, – лови такси – мы увозим Адмирала от вульгарной
купчихи.
Кэт сорвалась с моих колен и стала яростно отдирать Лорика от Адмирала.
– Ты чего обижаешь мою маму?! – гневно закричал вдруг Юрашка и, схватив бутылку,
прицелился в голову бушующей Кэт. В зеленых глазах Кэт засверкал яростный и холодный
огонь и, не найдя выхода, обрушился на меня.
– Ты, сволочь, немедленно успокой ребенка, – с ненавистью проговорила она, – а то я
принесу тебя в жертву Бафомету.
– Лорик, забирай своих сумасшедших эзотериков, – нервно выкрикнула Амазонка. – Я
больше не могу видеть бабской истерики!
– Мы немедленно уезжаем, – холодно произнесла Лорик, – мне надоел этот бардак. А
со своей дурой Катькой ты, Адмирал, больше здесь не показывайся, – бросила она, открывая
дверь.
Я заночевал у Лорика на старом раскладном кресле. В десять утра раздался телефонный
звонок. Лорик подняла трубку и, заметив, как я с напряжением прислушался, сказала:
– Чтобы тебе неповадно было меня подслушивать, отправляйся в магазин, за молоком
для Юрасика.
Подозревая, что это был Джи, я, выйдя на улицу, сразу позвонил ему.
– Сегодня идем на важное дело, – загадочно сказал он, – встречаемся в ДК
"Москворечье".
Я удивился такой дальней встрече, но все равно поехал на другой конец города. Я
ходил по пустому залу в Москворечье в нетерпеливом ожидании. Чтобы унять волненье и
настроиться на Луч, я прочел старые записи.
"В архитектуре собора Парижской Богоматери, – говорил Джи, – заложена западная
алхимическая Традиция. Традиция существует всегда, на каждой планете нашей Солнечной
Системы. Чтобы войти в контакт с Традицией, надо полезть в печку, себя расплавить и
создать заново. Традиция древней, чем время, но вместе с этим она свежа и нова. Это альфа и
омега всего тайного учения. Аггарта – это предание, но, вступая во взаимодействие с
преданием, человек поступает творчески. Он учится комбинационному мастерству, он
творит сам в ее духе. Жизнь реальна тогда, когда "Я есмь" Аз есмь творчество, и входящий
сюда может здесь находиться, если он творец.
Слепым автоматическим передатчиком Традиции являются статуи храма. Они играют
роль В-влияния – помогают обычному человечеству накопить В-влияние, сформировать
магнитный центр. Вы можете стать частью Традиции, если будете работать в унисон с ней.
Соломон в диалогах с Богом настолько с Ним сливался, что, несмотря на идиотическое
поведение, он всегда выигрывал все битвы с врагами, так как он был в духе с Традицией.
Нужно не бояться, не гордиться, а передавать Традицию через себя, передавать ее на Земле и
на том свете. Передавать Традицию с большим чувством гармонии, будучи бытийно
проработанным.
– Что это значит? – спросил я.
– Бытийная работа – это работа по устранению влияния кундабуфера. Кундабуфер – это
очень сложная канцелярская структура, которая расположена перед сущностью. Все тонкие
имагинации, исходящие из высших миров, кундабуфер не пропускает, и сущность человека
задыхается без кислорода тонких эманаций. Кундабуфер играет роль мачехи, ложной
личности, а сущность – роль Золушки. Мачеха не способна духовно развиваться. Только
Золушка может расти из самой себя, ибо она сотворена по образу Божию, у нее есть
космическое будущее.
Традиция помогает человеку, преодолевая крики души, увидеть себя без прикрас и
пристрастий. Кундабуфер закристаллизовался в человеке, и освободиться от него можно,
только находясь в духе Традиции. Но это героический труд – постоянно видеть свою фальшь
и прислушиваться к коррекции. Хочется быть представителем Традиции механически. Для
того чтобы Традиция лилась в мир, надо каждый день работать над собой.
Андреевский флаг – символ постоянного движения. Человек должен быть постоянно в
движении. И через тебя какие-то зайцы получат ветер Традиции, но для этого надо знать
четвертое измерение.
Пространство истории. Чувство истории позволяет выйти на какие-то иные поступки.
Интересоваться телом времени всей планеты – это открывать дверь в неведомое. Такого
человека отличает особая глубина".

Поразмыслив над прочитанным, я посмотрел на часы: прошло два часа, а Джи все не
было. Я, досадуя об ошибке, поехал обратно к Лорику, вспоминая слова Джи:
"Лорик в твоей жизни играет роль бенефактора. Не пройдя обучения у нее, ты ничему
не сможешь у меня научиться. Держись у нее до последнего момента, если хочешь хоть что-
то понять в московском андеграунде".
Когда я вошел к Лорику, она посмотрела на меня уничтожающим взором.
– А где молоко для Юрашки? – гневно спросила она. – Ты что, опять сбежал к своему
Мэтру без разрешения? И как только Папуля терпит такую бестолочь!
Я виновато отправился на кухню чистить картошку.
– Звонил Папочка, – сказала она. – Передал, что они сидят у Саши-гитариста в центре
Москвы, но я тебя теперь никуда не пущу, ты наказан. Будешь читать молитвы, стоя на
коленях перед иконой Николая-Угодника.
От досады я чуть было не сбежал, плюнув на обучение.
– Звонила Мата Хари, – продолжала Лорик. – Вчера, когда она садилась в такси,
дверцей ей выбило зуб.
"Если ты будешь и дальше издеваться над мамасиками, – отвечала я ей, – то поломаешь
еще и ногу".
Вместо того чтобы создавать прекрасную атмосферу для их внутреннего роста, она над
ними измывается, теша свою гордыню. В этом она проявляется как обыкновенная
совдеповская коза, каких в Москве много, особенно во Внешторге и других подобных
заведениях. Впечатление о Мата Хари у меня осталось неважное, – с сожалением сказала
Лорик, – я ожидала большего. Хотела встретить ученицу гениального Адмирала, но увидела
озлобленную купчиху, в подметки не годящуюся обычной московской гетере.
– Не понимаю, чем вам так не понравилась Кэт?
– Я ценю в женщине, – продолжала Лорик, – мягкость и доброту, способность создать
атмосферу духовного роста для мамасиков. А уничтожить мамасика может любая торговка-
вон их сколько.
– Кто же такая гетера? – с любопытством спросил я.
– Гетера – это образованная свободная женщина, которая в совершенстве знает
искусство любви, поэзию, философию, хорошо поет и танцует. Гетера – это земное
воплощение самого прекрасного для мужчины. Это его воплощенная мечта о Небе, о
прекрасном. Гетера создает мужчине возможность приблизиться к волшебному миру грез о
вечном Эдеме.
В это время опять зазвонил телефон.
– А, это ты, Александр, – недовольно сказала Лорик. – И чего тебе еще от меня
надобно? Нет, в гости – с Адмиральской купчихой – я вас не пущу… Я сегодня не
расположена выступать в роли матери русской демократии. И своего мамасика я вам не
отдам, хватит ему разлагаться в вашей компании.
Ну что, Мальчик-Электроник, – заметила Лорик, поймав мой затравленный взгляд, – ты
ведь настоящий астральчик, медиумический полупроводничок. Вообще-то Джи тебя
правильно использует.
Я не поверил своим ушам, а Лорик невозмутимо добавила:
– Астральчик – это тот, который оттуда, из астрала. Обычно они там и живут.
– Но при чем здесь я?
– Я это узнала в ночь перед Рождеством. Тебя можно послать кое-куда с информацией,
и ты все передашь как положено.
_ Что-то я не припомню ни одного из своих сновидческих путешествий.
– Еще чего, не хватало тебе помнить! – проворчала она. – Если бы астральчики
помнили то, что им велено передать, то они бы перемешали все нам здесь, на Земле, в одну
невообразимую кучу.
– А где я был рождественской ночью?
– Ты лучше не любопытствуй, не лезь куда не положено, – отвечала Лорик. – Чем
больше скромности, тем быстрее получишь то, что хочешь. И передай своему Мэтру, что
Лорик назвала тебя астральчиком, Мальчиком-Электроником.
– Хоть сейчас передам, – обрадовался я.
– Я даю все авансом, вперед, – продолжала Лорик. – Кто хорош – тот идет дальше, а
кто плох – тот свинчивает совсем. Я хочу, чтобы ты был свободен, не зависел ни от кого, и
от меня тоже. Когда будешь готов, тогда привязанность ко мне надо будет убрать. Я-то
всегда свободна и ни к чему не привязываюсь.
Тебя пока еще тут на Земле нет, вот потому и грустно тебе среди людей. Вот появится у
тебя свое "Я", тогда поймешь, как прекрасен мир, а пока сам не знаешь, что тут делаешь и
чего от тебя все хотят. Ты уже почти готов, осталось только подключить головушку. Она у
тебя заработала, но еще не подключена к телу.
– Можно ли мне позвонить Джи по вашему телефону? – встревоженно спросил я у
Лорика.
– Зачем тебе звонить? У него свои дела, а у тебя свои, да и слаб ты еще. Никуда вы друг
от друга не денетесь. А теперь отправляйся читать молитвы
Я опустился на кухне на колени перед старинной иконой Николая-Угодника и стал
читать покаянный канон. Через полчаса вошла Лорик, взглянула на меня, как художник – на
свое творение, и сказала:
– Когда ты будешь окончательно готов, к тебе все начнут прикалываться, как и ко мне.
Смотри, не истрахайся, а то пойдешь по постелям.
– За юбками не гоняюсь, – гордо ответил я.
– Кошка тоже не гонялся, но бабы сами тянули его в постель, вот он и истрахался, и
больше ничего уж не хотел. Противно видеть его разлагающуюся личность. Таких надо
убивать.
– Моя цель – достичь Просветления.
– Я тебя предупреждала не бросаться при мне этими словами, – грозно сказала Лорик. –
Иди чистить картошку. Да не забудь про молитвы, а то опять придется ужин выбросить.
Два дня я старательно, с правильной молитвой, выполнял работу Ваньки Жукова,
пытаясь осознать, что же со мной происходит. Но это оказалось непосильной задачей – мой
ум скользил по поверхности событий, не имея возможности коснуться глубинных процессов,
происходящих в моей душе.
На третий день Лорик, окончательно устав от меня, заявила:
– Я пришла к заключению, что пора тебя выводить в люди. Сейчас же иди в бюро по
трудоустройству. Там тебе обязательно дадут работу, – заверила она, прохаживаясь по
комнате.
Я тут же отправился по свежему морозу и пушистому снегу на разведку.
– Без прописки, молодой человек, – слышал я один и тот же ответ, – вас никто не
возьмет на работу. Женитесь, а потом приходите.
Избавившись от груза иллюзий, я появился у Джи.
– Привет, братушка, – улыбнулся он, и в его глазах отразилась необъятная
бесконечность.
Я с невероятным блаженством прикоснулся к бездонному небу, которое всегда сияло
над головой Джи.
– Я не могу понять, в чем была польза последний встречи? – спросил я у него. – Ведь
там и словом никто не обмолвился о духовном Пути.
– Как я устал, – вздохнул Джи, – от необходимости все объяснять твоей крайне
любопытной голове. Прежде чем отправиться на поиски Абсолюта, тебе надо пройти ряд
перегонных алхимических кубов, в которых весь твой свинец должен быть трансформирован
в чистую энергию Янь и чистую энергию Инь. А ты пока очень далек от этого.
– Понятно, – ничего не понимая, произнес я. – А не могли бы вы сказать, как скоро я
достигну Высшего "Я"?
– Ловкий Сунь У-кун и храбрый Чжу Ба-цзе заменили Танскому монаху целую армию.
И вы с Петровичем тоже можете помочь Танскому монаху донести эфирную весть на Запад.
Но вы должны при этом неустанно работать над собой, и тогда в конце жизни, на грани
эпохи Параклета, вы достигнете желанного Просветления.
– Что это за эпоха? – заинтересовался я.
– Эпоха Параклета – это эпоха людей; наделенных невероятным творческим порывом.
Этим людям суждено созидать прекрасные соборы – новые твердыни света. Узникам,
сидящим в тюрьме материального мира, должен быть тайно передан напильник в булке
хлеба, чтобы они смогли выйти из заключения. Наша Школа играет роль этого самого
напильника, но пилить они должны сами. И это лишь первый шаг в борьбе за духовную
эволюцию, за выживание в свободном Космосе.
Учителя, такие как Гурджиев или Мастер Челионати, являются Школой в себе. В наше
время идеи сущностного роста заменены идеями роста личностного. Твой творческий талант
– самый ценный дар, данный Господом.
– В чем может проявиться мое творчество? – спросил я.
– Слова и поступки – это и есть твое творчество. В нашем деле основное – поиск
быстрых способов прохождения Пути при активном участии в современной жизни. Арджуна,
как и ты, не знал своего Пути. Он, как и ты, для ориентации искал водительства высших сил.
Но не мечите бисер перед свиньями, ибо они обратятся против вас.
– Теперь мне почти все понятно, – заявил я, хотя опять ничего не понял.
– Прекрасно, – сказал Джи, – я беру тебя в следующую ситуацию для проплавки твоего
кундабуфера.

Пока я осознавал слова Учителя, мы подошли к знакомому мне дому Шеу.


В его комнате было тепло и уютно. На столе из длинных досок, уложенных на
автомобильные шины, стояло бутылок двадцать пива и блюдо с красными раками.
На белой стене все так же красовался портрет Шеу, нарисованный губной помадой, с
подписью: "Великий Учитель куль-тур-мультур". За столом заседали сам Шеу и Джон
Сильвер.
– Присаживайтесь, дорогие гости, – пивным басом сказал Шеу, поглаживая литровую
кружку
Я откупорил бутылку пива и стал трудиться над толстой клешней, пытаясь достать
сладкое розовое мясо.
– Вот мы соображаем, – пробасил Шеу, – как в моем доме создать группу девушек с
хорошим тоналем.
– Для достижения галактического Просветления, – серьезно добавил Джон Сильвер.
– Это очень хорошо, – похвалил Джи.
– Для этого два раза в неделю я буду читать доктора Штейнера: "Как достичь познания
высших миров", – сообщил Сильвер.
– Это крайне интересно, – сказал Джи и открыл бутылку пива.
– Чем больше будет таких кружков, – радостно подхватил Шеу, – тем быстрее мы
достигнем желаемого результата.
– А когда соберутся одаренные девушки, неукоснительно стремящиеся к высшим
мирам… – начал говорить Сильвер.
– И что тогда? – мгновенно ожил я.
– Тогда мы, братец, тебя сюда точно не пустим, – рассмеялся Шеу.
– Ну возможно ли с вами выплавить из свинцовой руды золото чистого Янь? – с
сожалением сказал я, попивая горьковатое пиво.
– На чужой каравай – рот не разевай, – ехидно ответил он.
Поздно вечером я возвратился к Лорику.
– Ну что? – подозрительно спросила она. – Где же ты весь день проболтался?
– Безуспешно обошел всю Москву в поисках работы.
– Сдается мне, что ты опять побывал в московском андеграунде и посему не выполнил
моего задания.
– Да нет же! – дивясь ее проницательности, оправдывался я, – только вечером я на
минутку встретился с Джоном Сильвером.
– В таком случае, ты должен немедленно покинуть Москву, – заявила она. – Собирай
вещи!
– Зачем? – удивился я.
– Будешь выходить в люди на периферии, раз не смог этого сделать в центре. Я хочу
проверить то, что в тебя вложила.
– Я обязательно исправлюсь…
– Тебе не удастся устроиться у Лорика, под видом обучения, а самому, как
Труффальдино, исподтишка шататься с Папочкой по андеграунду. Запомни, с Лориком это
не пройдет.
Я собрался смыться от разборок на кухню, но Лорик приказала:
– Сиди здесь.
У тебя есть задатки Кшатрия, – произнесла она, расхаживая по комнате. – Кшатрий
имеет свой самостоятельный выход в Небо. Но вначале надо себя создать, нарисовать свой
собственный рисунок здесь, на Земле, и только тогда ты можешь быть кем-то там. Иначе –
кто ты? – Горсть космической пыли.
Умей вести с мамасиками филигранную работу. В работе должны учитываться
следующие факторы: Время, Место, Люди. Попробуй себя в общении с простыми людьми, а
не с закрученными и задолбанными интеллектуалами и мозгляками, которые сидят и бубнят
по углам, да сосут творческую энергию. Поговори с душевными людьми от природы,
которые тоже что-то могут тебе дать.
Вот если выполнишь эту задачу, то у тебя будет возможность стать творцом и здесь, и
там. А если не захочешь – возвращайся в свой угол, сиди и мечтай, проецируй свои
фантазии.
В Питере тебе была предложена ситуация седьмого Аркана: овладеть двумя дикими
сфинксами – Мата Хари и Натали. Это две яркие противоположности. Когда сможешь
удержать их в одной упряжке – тогда хоть что-то поймешь в эзотеризме. А если нет –
разорвут они тебя на части, как паршивого раба.
Кшатрий не должен торговаться, ему не надо искать выгоды для себя. У тебя сейчас
самая выигрышная ситуация – по сравнению с остальными – быть миссионером. Эта честь
выпадает единицам. Хотя есть более достойные, чем ты, но они сидят по углам, а их
внутренние ростки поедают свиньи да клюют вороны.
Поезжай, подумай, попробуй то, что в тебя заложено, в личном действии. Мне самой
будет интересно посмотреть на результат.
Но чтобы ты стал человеком, почувствовал самого себя, тебя надо отключить от
астральчика. У тебя есть большая возможность превратиться в Цркадло – бессознательного
медиума – и потерять себя, став проводником разных сущностей. Хотя это тоже нужно для
чего-то на Земле. Но через тебя могут проявляться совершенно разные сущности. Проводник
не выбирает себе хозяина, кто может – тот и проведет через него нужную информацию в
некие сферы.
Также в тебе нужно уменьшить импульсы еды, сна и женщин: они мешают в здоровом
теле поселиться духу. Напрасно ты живешь жизнью чужих людей, надо жить своей жизнью.
То, что было с тобой раньше, забудь – это ты жил без самого себя. Теперь пройди через
работу, но только не в молдавской провинции.
– Слушаю и повинуюсь, – ответил я.
– Тебе не удастся запарить Лорику мозги, хитрый мамасик.

На следующий день Лорик посмотрела на меня и недовольно произнесла:


– Тебе надо срочно работать, а то лень прет из всех ушей. Если нет мужицкой работы,
то происходит застой и твоя морда деревенеет от тупости и безделья. Пойди на улицу и где-
нибудь найди доски. Сделаешь несколько полок в доме – и, может быть, твоя физиономия
приобретет осмысленное выражение.
– Дай мне трешку, и я в магазине куплю отличные деревянные полки, – сказал я
Лорику. – У меня давно денег нет.
– В магазине может купить и каждый дурак, – рассвирепела Лорик, – а вот ты попробуй
найди их. Для чего я тебя обучала? – и выпроводила меня за дверь.
Я обрадовался, оказавшись на морозной улице: энергетика, исходящая от Лорика, была
жесткой и беспощадной. У меня внутри все трещало и рассыпалось, было безысходно
неуютно на сердце, и тут я понял, отчего сгорали мамасики в атмосфере Лорика.
Я бродил по дворам и помойкам в поисках материала несколько часов. Наконец я
нашел на заброшенной стройке пять длинных досок. Полдня я пилил и строгал их, сооружая
полки.
– Ну ладно, мамасик, за хорошую работу разрешаю еще на два дня остаться в Москве, –
одобрительно сказала Лорик. – А потом – на юг!
У тебя есть задатки к рыцарству, – продолжала она. – Вообще все мамасики с Кавказа
склонны к рыцарству. Они обычно растут в чистоте, на воле, на природе, у них раньше были
обряды посвящения в рыцарство, джигитовка, сражения на саблях. Из тебя может
получиться хороший Кшатрий, только надо отключить тебя от астральчика, чтобы все было
нормально.
"Как бы смыться от нее, до момента отключения", – раздумывал я, не желая
подвергаться этой мистической операции.

Следующее утро началось с тотальной промывки моих мозгов, а когда у меня в голове
все поплыло и завертелось, Лорик сказала:
– Я знаю, что с тобой делать. Вечером отправлю тебя на мясокомбинат.
– Как вам будет угодно, – вздохнул я.
– В 19.00 у проходной начинается набор на ночную смену. Хватит лень разводить в
моем доме. А сейчас пойдешь к настоящему мужчине, охотнику. Он полтора сезона в
одиночку жил в тайге, заработал много денег и теперь занимается делом – пишет книгу.
Пойди, поучись у него, тогда отправим тебя в Сибирь – бить зверя.
Я пулей вылетел от Лорика и через час уже звонил в дверь настоящему мужчине из
тайги.
На пороге появился бородатый детина двухметрового роста. В комнате был полный
беспорядок: повсюду валялись носки, свитера, болотные сапоги, необработанные шкурки, а
сверху лежали пачки патронов. Остро пахло махоркой. Охотник писал книгу жизни, и гора
скомканной бумаги росла в углу комнаты. От писательского напряжения из его глаз и ушей
валил сизый астральный дым, как от таежного костра. Охотник тут же достал литровую
бутылку самогона, разлил по стаканам и стал учить, как надо жить и писать.
Когда я заснул, он разбудил меня и отослал обратно к Лорику.
"С этим парнем никогда не добраться до Абсолюта, – подумал я, – разве что одичать
окончательно".
В метро я вновь достал свои записи, ибо крыша у меня давно съехала набекрень от
такого интенсивного обучения, и мне надо было хоть как-то восстановиться, настроившись
на волну Джи.
"Мы несем в мир фрагменты неизвестного учения, – прочитал я, – которое никогда не
будет открыто профанам. Наше положение сродни положению Дон-Кихота, который один
восстал против всего горизонтального мира, ибо он был тайным магистром рыцарского
Ордена.
Вы с Петровичем удерживаетесь подле меня потому, что до рождения на Земле вы
обучались в высшей Школе, расположенной на другой планете. Этим и объясняется ваша
внутренняя стабильность при всей внешней нестабильности. Подготовка в иной Солнечной
Системе позволяет вам не предать Танского Монаха.
Школа – это мало учеников, но много бисера и драгоценных пространств. В ваших
сердцах обязательно должен гореть вопрос: как помочь Танскому Монаху донести на Запад
благую весть из высших миров? Но этот вопрос – о развертывании Луча и собственном
саморазвитии – у вас почти не возникает, вы просто греетесь в лучах запредельного Солнца.
Вы должны сделать максимум в этой инкарнации, иначе мы более не встретимся. Если
мы здесь не закрепим наши отношения орденской работой, то ни о каком будущем не может
быть и речи – зачем нам встречаться вновь? Желающих просто кайфовать в лучах
метафизического Солнца и без вас предостаточно. Но при помощи определенной работы над
собой можно создать бессмертную душу".

Я ощутил свежий прилив сил, словно отыскал в пустыне родник воды живой, и вновь
обрел утерянный смысл жизни.
Вернувшись к Лорику, я встретил ее подозрительный взгляд.
– Ну что ж, – сказала она, – раз ты обучался у настоящего человека, будем отправлять
тебя в зимнюю тайгу, ловить тигров.
Я сморщился от такой перспективы.
– Ввиду нового направления твоей деятельности, я не буду посылать тебя в ночную
смену на мясокомбинат.
– Спасибо, – радостно произнес я.
– Бери трешку и быстро в магазин за шампанским. Мы проводим старый год, а заодно я
продолжу чистку твоих мозгов.
Когда от потока новых нравоучений у меня съехала крыша, Лорик торжественно
произнесла:
– Я тебя готовлю по особой ускоренной программе, так что терпи. А теперь пора тебе
ехать в тайгу, – серьезно заключила она. – Я в тебя и так много вложила.
– А какие же программы ты вложила в меня? – живо поинтересовался я.
– Будешь жить, узнаешь, – ответила она, грозно сверкнув глазами.
Я свернулся в комок на своем кресле, надеясь побыстрее уснуть, чтобы избавиться от
мысли о ловле тигров в Уссурийском крае.
Утром Лорик, считав за ночь все мои мысли, гневно сообщила:
– Если ты не способен ничему научиться у меня, то не лучше ли тебя сдать сегодня же
в дурдом? – и, хлопнув дверью, ушла по делам, оставив меня воспитывать Юрашку.
Я хотел было смыться к Джи, но он уехал на гастроли с "Кадарсисом". Я пытался
утешить себя мыслью, что все равно не смог бы его сопровождать, ибо сидел без денег.

Лорик пришла поздно вечером. Она поглядела на меня очень недобрыми глазами. Я тут
же вспомнил благодетельный совет Святого Иоргена странствующему пилигриму:
"Главное в нашем деле – это вовремя смыться", – и тихонечко направился к двери.
– Ты ведь знаешь, – грозно сказала она, – что я не могу вот так выгнать тебя на улицу, в
ночь и мороз. От тебя идет непонятно что, и это меня давит, уже сил нет терпеть все это.
Будто ты чей-то соглядатай. И кто тебя прислал ко мне, и зачем ты здесь находишься –
понятия не имею.
Хотела тебя отправить на путину, ловить рыбу в Северном Ледовитом океане, на
ледоколе, но ты не прошел бы по состоянию здоровья. Никчемный ты человек. Работать
надо, смотри, чтобы не вышел из тебя второй Али. Это жирный теленок, у него на морде
всегда написано жрать и гоняться за юбками. Он даже гвоздя в стену не может вбить.
Он лежит пятном на моей совести. Вот что значит – взять человека и бросить на
полпути. Для чего я его познакомила с Мамлеевым? Я боюсь, чтобы из тебя не получился
второй Али либо постельная Кошка.
– Я не стану ни тем, ни другим, – возразил я.
– Да я вас с Джи очень люблю, а то стала бы я так беспокоиться! Знаешь, поезжай
завтра же домой – будешь плести молдавские кружева.
– Не радует меня такая перспектива.
– А можем тебя в дурдом устроить – если нет у тебя желания работать, а только
болтаться с Джи. Получай пенсию в шестьдесят рублей и шляйся, где тебе угодно. Будешь
как Али.
– Не хочу я в дурдом, – твердо ответил я.
Лорик прошлась по комнате, посмотрела на меня, считала мысли и заявила:
– Но я тебе не позволю более таскать ящики у Джи. Стыдно такому здоровенному
мужику работать на подхвате.
Я не мог объяснить Лорику, что обучение у Джи и являлось моей основной целью.
Именно для этого я бросил работу в Кишиневе и приехал в Москву. Теперь же она пыталась
вернуть меня туда, откуда я изошел! Но это было невозможно – я сжег за собой все мосты.
Ночь я провел в ужасных снах, от которых так извертелся на старом кресле, что оно
едва не развалилось.
Утром, едва я протер глаза, как Лорик заявила:
– Я прямо не знаю, что мне с тобой делать. Нет у тебя своей жизни. Ходишь, смотришь
на жизнь других людей. Зачем тебе жить? Кому нужно такое бездарное существование?
Может быть, тебя отдать на заклание Бафомету?
– Не делай этого, – умоляюще произнес я.
– Да это для того, чтоб хоть какая-то польза была от тебя, а то ходишь с тупой мордой и
смотришь – куда тебя поведут и к кому. А когда спросят, кто пришел и зачем, непонятно, что
отвечать, – Лорик полоснула взглядом по моему растерянному лицу и сказала:
– Ну ладно, не будем тебя кончать. Устраивай дела с обменом на Москву, я тебе
помогу. Будем делать из тебя человека. Да почитай Достоевского – язык у тебя деревенский.

После такого напутствия я собрал свою котомку и позвонил Сильверу. На душе у меня
было радостно – я закончил обучение и вышел на долгожданную свободу! Поскольку
встреча с Сильвером была назначена после обеда, я отправился на Главпочтамт – это было
место, где я мог привести свои записки в порядок, делая вид, что пишу письма. Я сел и
увидел, что возле меня лежит красивая черная мужская шляпа. Пока я писал дневник, к
шляпе никто не подошел. Поскольку идти к Сильверу с пустыми руками не годилось, я
прихватил шляпу с собой.
Сильвер ждал меня на кухне, листая толстую книгу доктора Штейнера. Он глянул на
меня исподлобья и спросил:
– Ну как, хлебнул посвящения Лорика?
– Намного больше, чем необходимо, – мрачно сказал я. – Психологический градус
такой, что душа растрескалась.
Сильвер налил мне вина для успокоения чувств и глубокомысленно произнес:
– Лорик – Великий Провокатор душ человеческих.
– Что ты имеешь в виду? – встревоженно спросил я.
– Провокатор – тот, кто подыгрывает другому человеку, тем самым заставляя его
полностью раскрыться, а потом раздолбает в пух и прах или поможет избавиться от
недостатков.
– Что ж ты раньше мне не сообщил об этом? – возмутился я.
– Ведь я попадался на эту удочку Лорика много раз!
– Ну, брат, – удивился Сильвер, – разве сразу обо всем расскажешь? Поначалу надо это
испытать на своей шкуре, а потом и наставление впрок пойдет.
Я вытащил из сумки роскошную черную шляпу и протянул Сильверу;
– Дарю тебе как своему сталкеру, в знак благодарности за водительство по Зоне
московского андеграунда.
Сильвер примерил ее и сказал:
– Аналогично начинается роман Майринка "Голем": главный герой Атанасиус Пернат
находит шляпу великого мага и, не подозревая об этом, надевает ее на голову. С ним
начинают происходить странные вещи, и его жизнь резко меняется… А я свою шляпу
потерял, когда возникли разборки в моей пивной при выборе районного основного.
Я уважительно посмотрел на Сильвера.
– Это новый сленг, – пояснил он. – Основной – это самый главный, который имеет
право дать по фэйсу любому рванью, – с этими словами он достал из нагрудного кармана
тайный опознавательный знак Ордена Иезуитов.
На одной стороне был изображен основатель Ордена – Игнатий Лойола, а с другой –
начертан магический девиз:
"Из пролитой крови – рождаются фиалки".
Мое сердце откликнулось и затрепетало, как крылья бабочки на ветру. Я был глубоко
потрясен этим девизом. Он оказался ключом к тайне, спрятанной на глубине моей души.
– Следующей фигурой, которую надо будет тебе пройти, – вывел меня из задумчивости
Сильвер, – является Адмирал. Правда, есть одна опасность для тебя: попасть в холодный ток.
Ибо поговаривают, что Адмирал ходит под ручку с самим Люцифером. Это его тайный
любимец.
– Объясни, мне ничего не понятно! – с жаром воскликнул я.
– К примеру, доктор Штейнер трактует это так:
Человек является плоскостью между Люцифером и Ариманом. А Христос находится
посредине. Необходимо соблюдать это равновесие.
Ариман пытается притянуть человека к земной жизни, дабы он забыл о духовных
мирах.
Люцифер – тянет человека в холодные миры Снежной Королевы, повелевая забыть о
земле.
Знай, что высшие силы сделали ставку на Россию. Именно эта страна должна стать
оплотом Духа на Земле. Если Россия не воспримет духовные наследия Востока, Запада, Юга
и Севера, то высшие силы покинут ее, и она распадется на мелкие части и исчезнет в
неумолимом потоке времени. А вместе с ней и вся Земля будет отброшена назад в своем
эволюционном витке.
Чтобы проникнуть в духовные миры, надо еще при жизни на Земле создать основу
внутри себя, фундамент любви и добра. Иначе – кто ты такой? Кому ты нужен в светлых
духовных мирах? Туда без паспорта не принимают. Пропуск в те светлые сферы надо
получать здесь, при жизни, проходя посвятительные ситуации. А это надо заслужить делом и
чистым рыцарским сердцем.
– Меня глубоко интересует тема рыцарства, – сказал я. – Не мог бы ты рассказать мне
что-либо об этом?
– Мэллори написал первоклассный рыцарский роман "Смерть Короля Артура", потому
что он сам был посвященным рыцарем. Однажды он что-то натворил и был заключен на
долгие годы в тюрьму, где и написал книгу, чтобы скоротать дни полного одиночества. Но
чтобы понимать рыцарские романы, надо знать тайные ключи. Вот один из них:
Поединок рыцаря происходит не на поле сражения, а внутри него. В душе рыцаря
разворачивается жестокая длительная борьба между благородством, мужеством,
стремлением к свету – и драконом страсти, который сидит в нем самом. Этого дракона
рыцарь должен победить и подчинить себе.
Второй ключ – когда рыцарь побеждает врага, то он его не убивает, а отправляет
служить своей прекрасной даме. А прекрасной дамой является тонкое благородное начало в
его душе.
Я был заворожен этим сообщением – теперь у меня было два важнейших ключа к
расшифровке рыцарских романов. Я прочел их немало, но без внутренних ключей было
непонятно, как извлечь из них скрытую мудрость и взрастить в себе хоть одно рыцарское
качество.
Джон Сильвер разрешил остаться у него на одну ночь. А утром я уехал на почтамт –
работать над своими записями, никому не мешая.

Как радостно и легко на душе, когда в сердце просыпается любовь к людям и Божьему
миру! Я сидел на втором этаже почтамта и с удовольствием наблюдал за москвичами, чинно
прогуливающимися по бульвару. Великое дело – хоть на мгновенье открыть для любви свое
сердце, на миг забыть о печали. Только тихая радость уносит в поднебесье…
Приведя в порядок свои мысли, я дозвонился молдавскому мистику, музыканту Юрию,
который смело шел по Пути, являясь собственным наставником и учеником. Он обрадовался
звонку и пригласил меня. Помня первое правило – "никогда не являйся в гости с пустыми
руками", – я нашел шесть бутылок у пивного ларька и, сдав их в приемном пункте, купил
пачку дорогих сигарет.
На мой долгий звонок дверь открыла черноволосая красавица лет двадцати.
– Извините, – смутился я. – Видимо, ошибся – ищу Юрия.
– Нет, вы не ошиблись, – мило улыбнулась она, – он живет у меня. Да проходите же, я
вас не съем.
"Как быстро он успел свить гнездо у такой красотки, – мелькнуло в моей голове. – Вот
мне бы научиться так!" Я положил пачку сигарет "Мальборо" на стол и пожал тонкую руку
Юрия. Он был строен, хорошо сложен, темные волосы обрамляли его красивое лицо.
– Вот только сейчас пришел в себя после вчерашнего выступления в ресторане – играл
на гитаре, – вымолвил он.
– Ты отлично устроился, – заметил я.
– Можешь остаться у нас на несколько дней. Познакомься с моей ученицей –
пианисткой Наталией, – горделиво произнес он.
– Ты не думай, что я променял духовный Путь на мягкую постель и нежные объятья. Я
иду оригинальным путем. А вот ты, на мой взгляд, пал жертвой очередной иллюзии. Я видел
твоего Мастера – ничего особенного. Умный человек, но к Духу он не имеет отношения. И
чему только ты у него учишься?
– Ты замахнулся на высокий авторитет, – заявил я. – Если для тебя он обычный
человек, то для меня он настоящий Мастер.
– Да откуда ты знаешь, что он, а не я являюсь твоим наставником?
– Вот в этом я абсолютно уверен, – засмеялся я.
– Ну и напрасно.

Затем мы долго обсуждали вопросы Пути, попивая горячий душистый чай, настоянный
на листьях мелиссы. Наташа тоже пыталась вслушаться в разговор, но, как я заметил, она
была далека от поисков Просветления. Она была просто обаятельной студенткой
консерватории и украшала нашу беседу, подобно весеннему цветку на пустынных скалах. На
улице стемнело, разыгралась настоящая зимняя вьюга. На столе горела одинокая свеча,
отблески пламени играли на бледном лице изнеженной Наташи.
– Недавно я обнаружил, – произнес я, любуясь тонким обликом музыкальной девушки,
– что мне предстоит серьезная борьба с ревностью и привязанностью к женщинам.
– А вот я уже поборол эти отрицательные качества и не привязываюсь к Наташеньке, и
тем более не ревную ее, – победоносно произнес Юрий.
– Ты отвечаешь за свои слова? – сверкнув глазами, поинтересовалась она.
– Еще бы, детка, – сказал снисходительно он. – Ревность к моим прелестным ученицам
– это твоя нерешенная проблема.
Наташа вспыхнула и, легким движением поднявшись со старинного кресла, села мне на
колени. Слегка краснея, она тревожно обняла меня. Я почувствовал горячий трепет ее
легкого тела и понял, насколько мне она была симпатична. Воодушевленный ее
призывающим взглядом, я флиртовал с ней на глазах у Юрия, но он только улыбался, пуская
сизые кольца сигаретного дыма.
– Моя дорогая, ты напрасно пытаешься сыграть на моих нервах, – заметил равнодушно
он.
Тогда она, глядя в его голубые холодноватые глаза, стала ласкать подрагивающими
пальцами мое лицо, шею, нежно прикасаясь горячими губами к кончикам моих ресниц. Я тут
же позабыл об осторожности и стал неуверенно отвечать ей тем же.
Эта эротическая игра оказалась столь увлекательной и так захватила нас, что мы совсем
забыли о присутствии заинтересованного наблюдателя. Мы очнулись, когда он попытался
разъединить наши объятия и пересадить красавицу на свои колени, что удалось ему с
немалым трудом.
"Жаль, что его побежденная ревность проснулась раньше, чем разгорелась наша
страсть", – подумал я.
После этих событий разговор о духовном Пути сам собой иссяк. Юрий увел
разгоряченную девушку в свою комнатку, и только томные вздохи доносились оттуда, пока
не наступил рассвет.
Я решил прийти в себя, и самым лучшим в этой ситуации было прочесть одну из бесед
с Джи.
"Весь наш человеческий путь должен превратиться в житие, а не в дорогу, облеванную
нашими незадачливыми учениками. Твои мучения не являются платой за обучение в Ордене.
Если ты за эту инкарнацию сформируешь в себе магический кристалл, то в следующих
воплощениях мы сможем продлить наши встречи. Отрекись от себя и не спекулируй
прежними заслугами. На своей энергии ты должен именно сейчас работать в полную силу.
Мы – потерпевшие кораблекрушение, и пока ты сам не реорганизуешься, ты не выберешься
из низов падшего мира, из-под его обломков. Нельзя метать бисер перед свиньями. То
золото, которое сияет в нас, должно быть направлено внутрь Школы. Иначе все будет
пожрано свиньями, и они обратятся против тебя".
Было три часа ночи. Я поднял телефонную трубку и позвонил в город Дураков – Нике.
Когда я услышал ее нежный голосок, мое сердце защемило от тоски.
– Ты не представляешь, насколько ты вовремя позвонил, – восхищенно произнесла она.
– Я собиралась завтра послать тебе телеграмму и сообщить, что прилетаю в Москву, но ты
каким-то чудом услышал мое намерение.
– Я чувствую тебя сердцем, – ответил я.
– Можешь ли ты меня встретить в аэропорту? – спросила Ника.
– И не только. Я прошел тайные алхимические коридоры московского лабиринта и
могу посвятить тебя в их скрытые измерения.
– Зачем это мне? – кокетливо спросила Ника.
– Для интенсивной проплавки твоего кундабуфера.
– Только не перестарайся, – засмеялась она. – Я ведь еще молода и не так безумна, как
ты. До завтра. Я прилетаю в 15.00, встречаемся у выхода.
После разговора с Никой я мгновенно уснул.
На следующее утро Юрий разбудил меня и сказал:
– Я с Наташей еду за город, поэтому ты поищи себе другое место.
– Вчерашняя ситуация охладила нашу дружбу, – вздохнул я.
– Только не преувеличивай свои донжуанские способности, – натянуто рассмеялся он.

Возможностей остаться в Москве у меня становилось все меньше.


"К кому бы пойти?" – раздумывал я, листая записную книжку, и вдруг меня осенило –
позвонить Чере.
"Джи говорил, – вспомнил я, – что Чера – глубокий мистик и что он родился в один год
и в один день со мной". И, почти уверенный в удаче, я позвонил.
– Кто это? – раздался скрипучий голос бабушки.
– Это я, брат Касьян…
– Так вот, Чера повелел передать вам, что его нет дома.
– Передайте ему, что я его понял, – ответил я и повесил трубку.
Попрощавшись с Юрием, я отправился к Лорику – получать последнее напутствие
перед отъездом.
– А, выгнанный мамасик вернулся, – обрадовалась она.
– Вот, я уезжаю и пришел за последним советом.
– Ну, что тебе еще надо? Спрашивай, Лорик тебе ответит. Но только после этого –
чтобы духу твоего здесь не было!
– Я не знаю, как мне овладеть эротической энергией, которая возникает при виде
тонких и обаятельных дам.
– Первое правило, – серьезно ответила Лорик, – сексуальная энергия должна тобой
перерабатываться в творчество. Ее реально можно трансформировать в духовную энергию,
занимаясь утонченной поэзией, высокохудожественной литературой. Тебе надо осваивать
Градацию Искусства.
Вот твой основной девиз:
Когда хочется тебе заниматься любовью с прекрасной барышней – садись за стол и
твори. Не трахайся, а созидай. Творчество – это лучший способ секса.
Второе правило: когда тебя одолеют сексуальные импульсы, молись Господу нашему и
проси у Него любви к людям, которая должна родиться в сердце духовном и физическом.
И еще раз напоминаю тебе: истинного арийца изысканная дама вдохновляет
устремляться к звездам, и он при виде ее красоты становится более четким и собранным.
Низшие расы утонченную женскую красоту немедленно пытаются извалять в своей
постели, после чего вдохновение навсегда покидает их.
И запомни – тонкие Лани должны бродить только в королевском парке, иначе другие
звери их загрызут… Ты получил ответ на свой вопрос? – строго спросила она.
– Да, – ответил я и собрался попрощаться.
– Нет, слушай дальше. Тебе не стоит играть с другими людьми и пробовать из них
сотворить нечто. Тебе дана светлая энергия для тебя самого, а иначе она растратится, и ты не
успеешь созреть. Не привязывай к себе никого, ибо у тебя есть кошачьи наклонности. Надо
будет убрать из тебя постельную кошку, постепенно ее из тебя вытащить. Ты ведь не
можешь долго находиться с женщинами – они тебе не нужны. Ты не понимаешь их
ассоциаций и не можешь владеть ими. Тебе противопоказано вступать с ними в брачные
авантюры.
Ты как кот – пришел, полежал и ушел, а они привыкают и притарчиваются – нельзя
этого делать. Ты не владеешь женским материалом и своим тоже. Поэтому тебе
противопоказано делать различные опыты с людьми. Никого не пускай в свое пространство,
а то раздавят. Ты звереныш от природы, идти тебе надо к Господу нашему через природу.
Многие святые пришли к Богу через природу. У тебя есть неплохие способности к
приспособлению и выживанию, как у природы. Но так называемые люди могут тебя
изломать. Сейчас мало людей. В основном воплощены лярвы – злые, эгоистичные. Приходит
их последний час, вот они и мечутся, желая все вкусить и испробовать.
Тебе надо быть осторожным. Ни с кем не конфликтуй – ни на улице, ни дома, ни на
работе. А то привяжутся лярвы и будут разрушать.
Вообще над тобой интересно работать, ставить опыты разного рода. Тебе нельзя
связываться с простыми бабами. У них ты вызываешь дикую агрессию, и они попытаются
тебя уничтожить. Тебе можно быть рядом только с великими – они тебя поймут. А когда
надоешь им, они от тебя легко могут отколоться, а потом опять позвать к себе.
Очень интересно проверить, будет ли мне не хватать тебя, не прикололась ли я к тебе, –
задумчиво добавила Лорик и, помолчав, продолжала:
Ты сейчас нормально собран по схеме, и из тебя надо иногда пить солнечную энергию,
чтобы не застаивалась. Многие захотят проникнуть в твою светлую ауру, но никого не
впускай к себе в душу.
Если выпадет хоть один винтик из твоей схемы, то неизвестно, что будет, так как не
знаешь, откуда он выпал.
Петровичу не говори, что узнал, ибо он все, что возьмет у тебя, использует против тебя
же. У него нет ничего, живет чужими пятаками.
Конечно, ты не удержишься, чтобы не побродить по бабам.
В тебе есть какой-то особый кайф. Теневые стороны твоей природы затягивают, они
настолько кайфичны, что хочется иногда окунуться в них. Еще только Адмирал не прикрыл
тебя своим шлейфом. Береги свою нежность и бархатность: если потеряешь ее – ничего уже
не останется.
– Спасибо тебе, Лорик, за высокоградусное обучение, – поклонился я и, закрыв за
собой еще одну страницу своей жизни, поехал в аэропорт Внуково – встречать Нику.
Глава 4. Пират Сильвер

Я занял наблюдательный пост у выхода из зала и стал искать глазами лучшую адептку
из города Дураков. Но вместо нее я увидел Голден-Блу, в норковой шубе и черных сапожках.
Она рассеянно посматривала вокруг, у ее ног стоял большой черный чемодан. Когда она
заметила меня, на лице ее засияла золотистая улыбка.
– Ты как будто не рад моему приезду, – сказала Голден-Блу нежным голосом, в
котором звучало нечто похожее на любовное чувство, – а ведь я так стремилась тебя
увидеть…
Я опешил еще больше, не зная что и думать, – события развивались неожиданным
образом.
Тут из-за колонны вышла хохочущая Ника.
– А хорошо мы тебя разыграли? – выпалила она, пленительно улыбаясь.
– Какое счастье, что вы приехали! – воскликнул я.
– То ли еще будет, – рассмеялась она.
Голден-Блу повела нас к своей сестре, стюардессе зарубежных авиарейсов. В ее
квартире, уставленной дорогой мебелью красного дерева, нас ждал вкусный ужин.
– Как идут дела на эзотерическом фронте города Дураков? – спросил я, утолив голод,
но снедаемый любопытством.
Голден-Блу, изящно держа бокал в тонких пальцах, начала свой рассказ:
– Джон – ученик Джи – за слишком активную эзотерическую деятельность был схвачен
милицией и отправлен для усмирения в дурдом. Целый месяц врачи тщательно обследовали
его мозг, но ничего подозрительного для государства не обнаружили. Джон был выпущен на
свободу со справкой о непригодности к войне.
– На чем же он попался? – с интересом спросил я.
– Началось с того, что Джи постоянно играл с Джоном в шахматы, говоря при этом, что
в них древнеегипетские жрецы вложили тайное знание. Джон как верный ученик решил
извлечь тайное знание из шахмат любой ценой и устроился директором шахматного клуба.
Вскоре он стал главнокомандующим шахматных войск всего города, но тайна
древнеегипетских жрецов так и оставалась сокрытой от его взора.
Тогда он сказал, что будет приобщать жителей города, утонувших в горизонтали, к
импульсу таинственного Луча. Он стал устраивать встречи с лучшими людьми города из
разных социальных кругов, пытаясь передать им тот внутренний импульс, который получил
от Джи. Но этого ему показалось мало – он решил стать настоящим пассионарием.
Джи часто рассказывал ему о караване принцессы Брамбиллы, вносящем в город
мистическую волну, а также об эзотерическом театре Гурджиева, который выступал с пьесой
о борьбе белых и черных магов. Джон решил воплотить эту идею в жизнь и создал странный
театр из мистически настроенных актеров, но под конец и сам забыл, зачем его организовал.
Тогда он поручил актерам разучить пьесу "Пир во время чумы", а затем театр стал с ней
выступать в городе. Успех был невероятный. Но в это время скончался Брежнев, глава
государства, и вышел указ: неделю носить траур и прекратить всякую театральную
деятельность. Но театр Джона все же дал еще один спектакль. Власти города нашли эту
акцию антисоветской, тем более что Брежнев был родом из наших краев.
Всех актеров немедленно вызвали на допрос, пытаясь узнать, что за этим стоит, но не
узнали, ибо никто ничего не понимал в происходящем. Тогда власти на всякий случай
припугнули репрессиями всех, кто был к этому делу причастен, а Джона взяли как главного,
и даже выпустив, стали наблюдать за ним, пытаясь выследить всех странных людей города,
живущих не по-их-нему времени, а по-нашему, по времени Корабля Аргонавтов, который
плывет за Золотым Руном, неся благую весть эфирного Посвящения…
– Никогда бы не подумал, что Джон на это способен, – удивленно заметил я и
посмотрел на Нику, которая от нетерпенья не могла усидеть на стуле.
Рассказ Голден-Блу произвел на меня впечатление цепной реакции событий, которые,
как я уже заметил, всегда возникали после очередного импульса Джи. Я бросил взгляд на
Нику, которая с недовольной миной терзала вилкой красную рыбу. Она поймала мой взгляд
и сухо спросила:
– Какие планы у нас на вечер?
– Я хотел бы рассказать о лабиринте Москвы и возможностях алхимической
трансформации, – отвечал я.
– А я надеялась, что ты поведешь нас к интересным людям, – вспыхнула Ника. – Мне
надоело слушать твои сказочки об Алхимии – это такая скука. Я разочарована встречей,
поэтому ухожу к своим друзьям.
– Меня поражает твое экзальтированное поведение, – покачал я головой. – Не прошло и
трех часов, как ты в Москве, а у тебя уже напрочь снесло крышу. У тебя включилась
программа мирской барышни – кавалеры, кино, музеи. А может, тебе хочется ночью на
кладбище к Мещеру заглянуть? Так я тебе прямо сейчас могу это устроить! Ты, конечно,
пока еще в Школе, но если не хочешь разгребать свои авгиевы конюшни – ты свободна!
– Да как ты смеешь так со мной говорить? – вспыхнула Ника; ее прелестные губы
задрожали от обиды и возмущения.
Я посмотрел ей в глаза – она действительно ничего не понимала: мирская жизнь
полностью распылила ее крохотный магнитный центр.
– Да оставь ты ее в покое, – заступилась Голден-Блу. – Видишь, девочка только что
спрыгнула с самолета и еще не пришла в себя, а ты ей сразу про алхимическую Школу, про
серьезное.
– Какая я тебе девочка? – еще больше возмутилась Ника. – Не успела я приехать, а он
уже наговорил массу грубостей!
– С точки зрения мирского человека, – значительно заметил я, – всякая коррекция со
стороны Мастера выглядит как грубость или занудное нравоучение.
– Это себя ты считаешь Мастером? Ты извини, – недовольно произнесла Ника, – но ты
не Джи, и тебе до него далеко.
Быстро одевшись, она выпорхнула в дверь.
– Ну вот, обидел девочку, – заметила сестра Голден-Блу, сверкнув умными глазами.
"Что же я сделал не так?" – подумал я и, чтобы настроиться на волну Луча, вышел в
соседнюю комнату, открыл дневник и прочел:
"Что такое искусство верховой езды.
Освоить верховую езду – это значит овладеть своим эмоциональным спектром: быть
всегда учтивым, тактичным и тонким. Заниматься укомплектовкой твоей личности я сейчас
не буду – это слишком долгий процесс. Но могу помочь исследовать, что такое терпение,
тонкость и благородство. Для начала научись каждый день находиться в состоянии
деликатности, добродушия и постоянной изобретательности. Если ты научишься владеть
своим голосом и интонацией, ты сможешь спокойно перемещаться в человеческой колонне.
Чтобы ослабить высокое внутреннее давление, надо найти гармоничное сочетание между
различными "я" внутри себя.
Тебе обязательно надо научиться легкому общению в компании незнакомых людей.
Обычно, если ты входишь куда-либо, то тоскливо молчишь. Ты не несешь радости людям, не
знаешь, что их интересует, не веселишь людей.
Ты спрашиваешь, как это сделать? Для этого надо возжечь и развеселить свой
эмоциональный центр. Попробуй подумать над тем, как порадовать человека, как сделать
ему приятно. От людей должна быть хорошо скрыта твоя меланхоличность и угрюмость –
это твоя тайна. Ни одна капля брызг твоих расплавленных состояний не должна упасть на
людей. Внешне должен быть позитив, но только не бодренький пошлячок. Внешне надо быть
очень привлекательным для каждого человека. Подумай: какой цветок своей души я могу
подарить? За каждым человеком, за каждым существом скрываются тонкие силы. Ты должен
сам себя воспитывать и доводить до нормы".

Восстановив себя, я уверенно набрал номер подпольщика Сильвера.


– Куда ты запропастился? – воскликнул он.
– Да вот, готовлю для тебя двойной сюрприз…
– Небось, какую-нибудь подставу хочешь подсунуть, – после некоторого молчания
ответил он.
– Это как судьба распорядится, – усмехнулся я. – Две юные ученицы Джи прибыли из
города Дураков и жаждут познакомиться с группой Штейнера.
– Ну, тогда веди их ко мне завтра на досмотр, – серьезно сказал он. – Хочу проверить
степень их готовности. Я ведь в Москве выступаю как страж порога доктора Штейнера.
– Жди нас в 14.00, – ответил я и повесил трубку.
Поздно вечером вернулась Ника в расстроенных чувствах.
– Никого я не встретила, – сказала она раздосадованно, – мой друг даже не дождался
меня и один ушел в театр. Больше я с ним не собираюсь встречаться.
– И чтобы в этом убедиться, тебе надо было объездить пол-Москвы, – заметила Голден-
Блу.
Теперь Ника более заинтересованно смотрела мне в глаза, ибо я остался последней
нитью, ведущей к интересным, и к тому же алхимическим, ситуациям.

На следующий день я с двумя эзотерическими барышнями и тремя бутылками "Лидии"


прибыл к пирату Сильверу Он, к моему удивлению, был чисто выбрит. На столе стояла
трехлитровая банка с пивом и портвейн.
– Сильвер! Эти напитки сгодятся только для глоток крутых мистиков, – с упреком
сказал я. – А для кисейных барышень у нас есть легкое вино.
Как только Сильвер увидел двух очаровательных учениц, глаза его вдохновенно
заблестели. Он был неожиданно услужлив, как истинный джентльмен. Пирата Сильвера я
представил дамам как сталкера по эзотерическому московскому андеграунду Мы сели за
кухонный стол, и Сильвер откупорил бутылки.
Ника, широко раскрыв глаза, рассматривала полки, уставленные томами доктора
Штейнера и Блаватской, большими старинными Библиями и морскими раковинами. В углу
покачивался, в клубах дыма от трубки Сильвера, пиратский двухмачтовый бриг.
– Как у тебя замечательно! – восхищенно произнесла Ника.
– Ты похож на героя моих детских снов.
– Ты права, девочка, – улыбнулся он. – Я тебе все проясню о том мире, в котором мы
живем. Самым великим учителем является доктор Штейнер, – продолжал он, – и если ты
последуешь его учению, то тебе откроется последняя истина…
Он говорил и говорил на антропософские темы, попивая портвейн, в течение трех
часов. Я стал замечать, что Ника как-то обмякла, и вдруг она расплакалась.
– Мне так жалко тебя, дорогой Сильвер, – сквозь слезы прошептала она, – ты такой
незыблемо отрешенный! Я восхищаюсь твоей стойкостью.
К моему удивлению, атмосфера вдруг приобрела явственно эротический оттенок, и я
понял, что Сильвер, несмотря на костыли, мог нравиться женщинам.
– Перед отъездом в Москву я пошла в магазин, – произнесла Голден-Блу, – и
неожиданно возле его ступеней наткнулась на умершего человека. Покупатели спешили по
своим делам, равнодушно перешагивая через труп. Я пришла в неописуемый ужас и
позабыла, что хотела купить. Развернувшись, я побежала домой.
– Это знак, – произнес Сильвер, затягиваясь "Беломором" – Твоя прошлая жизнь
безвозвратно умерла, и с этой поездки начинается новая, таинственная и неведомая.
– Ах, как все странно! – завороженно воскликнула Голден-Блу.
– Когда я уезжал из Кишинева, – сказал я, – то также наткнулся на мертвеца, лежащего
возле продуктового магазина: он был накрыт газетами, а рядом на урне сидела жена,
безудержно плача и горько причитая.
– Что все это значит? – насторожилась Голден-Блу.
– Для тех, кто идет по Пути, – отвечал я, подкрепившись терпким вином, – встреча со
смертью является знаком того, что все прошлое должно умереть. Я вступил на дорогу,
ведущую в Небесную Валгаллу, и со мной стали происходить события, подобные тем,
которые происходили с героем "Рукописи, найденной в Сарагосе". Это посвятительный
роман, написанный Яном Потоцким, членом одного из тайных мистических Орденов. Но
знаковая система действует только для тех, кто включен в посвятительный Луч.
– Не надо нас запугивать, – вдруг вмешалась Ника, вытирая слезы.
– Тут никто никого не пугает, – произнес Сильвер. – Это реальная жизнь Ордена.
– А что происходит с Вальком и группой, идущей по Пути разбойника? – спросил я,
чтобы сменить тему разговора.
– Через группу Бори Кладбищенского в Сокольниках я провел многих учеников Джи, –
значительно произнес Сильвер. – Но после твоего появления Сокольники почему-то
закрываются и в марте прекратят свое существование. Сейчас за основного у них Валек. Он
никому не дает там ночевать, выпроваживает всех и сам уходит последним. Мне очень жаль,
что этот алхимический котел закрывается, – сказал грустно Сильвер. – Над этими ребятами
работали двенадцать лет. Их чему-то научили; сохранить бы это для некоторых мистерий.
Там у ребят была отлажена четкая и филигранная работа над теми, кто желает вступить на
Путь Сарагосы. Они стараются выявить все отрицательные черты неофита и дать им
возможность прогореть. Они устраивают настоящую мистерию, которая имеет отношение к
жизни и смерти. И хотя ситуация всегда критическая, они никогда никого не тронули: Боря
Кладбищенский хорошо держит пространство мистерии.
– Кто такой Боря Кладбищенский? – спросила Голден-Блу.
Сильвер выпил целый стакан портвейна и начал свой рассказ:
– Я познакомился с Борей много лет назад на украинской киностудии у Зубкова. Там
проводили разные опыты с хатха-йогой. В то время йога тоже была запрещена как
буржуазное наваждение Боренька делал перед камерой позу скорпиона для фильма "Йоги –
кто они?" А я в это время писал поэму о посвятительном Пути и показал ее Боре.
"Хорошо пишешь, – меланхолично процедил Боря, – смотри", – и с расстояния
пятьдесят метров попал резиновым мячом в красную точку на столбе, три раза подряд.
"Я так не могу!" – удивился я.
"Надо только сконцентрироваться на эту точку и не думать ни о чем – рука сама
попадет", – улыбнувшись, произнес Боря.
С тех пор я стал дружить с Борей и перенимать у него науку самопогружения и
концентрации.
Однажды я поссорился со своей женой Леночкой – трепетной адепткой московского
андеграунда, – и она, уезжая на дачу, гневно прокричала:
"Я вернусь через два дня, и чтобы ты к этому времени не только убрался из моего дома,
но и увез всю свою рухлядь. А что останется – немедленно полетит в мусоропровод".
Я знал, что Леночка не бросает слов на ветер, поэтому сразу позвонил Боре и попросил
помочь перевезти вещи.
"Но только без выпивки", – строго добавил я.
Боря, конечно, пришел со своим учеником, сразу выставил на стол отвратительнейший
портвейн и отечески сказал:
"Пей, Сильвер, – это такой волшебный напиток, что из тебя все дерьмо выйдет".
Голден-Блу и Ника переглянулись.
– Я после недолгих уговоров выпил, – продолжал Сильвер, – а затем появилась еще
дюжина бутылок, и мы загудели как положено. А когда я выпил столько, сколько надо, то
стал бросать в стенку тарелки, приговаривая:
"Это так, для порядка, чтобы Леночка знала наших".
Осколки сыпались на Бореньку, который лежал на диване. Вдруг он встал и сказал:
"Хватит!" – но очередная тарелка уже полетела, угодив Боре в переносицу. Кровь
ручьями потекла на ковер. Его ученик в гневе схватил бутылку и хотел уже разбить ее о мою
голову, но Боря примирительно сказал:
"Не надо, он не виноват", – и ушел домой.
Утром я проснулся с больной головой, лежа на битых стеклах, на залитом кровью
диване. Долго не мог вспомнить, как я оказался среди битой посуды и крови. Вспомнил и
поехал извиняться к Бореньке домой.
"Ну, ничего, Сильвер, не расстраивайся. Хоть ты и прилично врезал вчера мне тарелкой
по переносице, но все уже зажило", – произнес Боря, затягиваясь сигаретой.
И действительно, на его носу была видна лишь маленькая царапина. Он прекрасно
владел своим биополем.
В глазах Ники и Голден-Блу я заметил восхищение и любопытство.
Сильвер вышел на балкон покурить, а я спустился на улицу – прогуляться и собраться с
мыслями, – открыл дневник и прочитал одну из бесед с Джи.
"Гурджиев любил устраивать пирушки, балаганы, но он сам всегда соблюдал порядок,
что являлось для него базальтом восхождения в высшие миры. Пока человек не создаст в
себе правильный кристалл духовной стабильности – он не войдет в Звездное Рыцарство. Но
если ученик вошел в магическую цепь высшего адептата, то через него будет проходить
высшая мистическая волна, которую он может передать в мир горизонтали. Магическая цепь
создается за счет спаянности магнитных центров всего высшего адептата. Стрелка их поиска
всегда указывает на север, на трудности, на внутреннюю работу, а не на юг – на полное
расслабление. В своих усилиях посвященный доходит до поиска высших родственных душ.
Школа постепенно поднимает ученика до трансцендентальных посвятительных высот.
Но как ее узнать, каковы ее правила? Как не пройти мимо Школы, если в тебе существует
скептический кундабуфер и ты не можешь через него ее увидеть? Школа – это пространство,
где все законы действуют совсем иначе. Попасть в Школу-значит попасть в таинственный
готический храм, который может находиться где угодно – и в воде, и в огне, и в воздухе. И
если ученик находится в храме, который называется Школа, ему ничего не страшно. Но, для
того чтобы поддерживать огонь, горящий в храме, необходимо постоянно вкладывать в него
свои усилия и жертвовать, а для этого надо быть достойной магической фигурой. Надо
ставить на кон каждый день. А ставить на кон человек может, ибо энергии у него бесконечно
много. На одном только упрямстве можно несколько дней продержать всю Солнечную
Систему.
Школа принимает только свежее пожертвование. Жить имеет смысл только ради этого
– иное ведет к кристаллизации автоматических схем кундабуфера. Если не будете работать
над собой, то вы быстро отрицательно закристаллизуетесь. В Школе переплавка ученика
идет на всех уровнях: сексуальном, моторном, эмоциональном и интеллектуальном. Без
Мастера, который знает тайну трансмутации, ничего нельзя сделать. Одни люди накопили
книги по Гурджиеву, другие по христианству, но реально они не являются тем, на что
претендуют, и приписывают себе качества, которыми не обладают.
Необходимо тонкое различение между горизонтальным и вертикальным образом
жизни, нужна способность к внутренним археологическим раскопкам, а также умение вести
экспедиционный образ жизни".

Когда я, вновь набравшись сил, вернулся в квартиру, то застал всю компанию по-
прежнему за столом. Сильвер попивал терпкое винцо и продолжал рассказывать о своем
обучении у Кладбищенского:
– Как-то раз, в жаркий полдень, Боря пригласил меня на кладбище, в прохладу старых
могил – обсудить один важный эзотерический вопрос. Найдя приличную тенистую могилку,
мы уселись на нее. Я разложил небольшой дастархан и, прикуривая сигарету, спросил:
"Почему моя жена Леночка иногда так разрушительно влияет на мое стремление к
духовному поиску?"
"В каждой женщине ость Белая и Черная Венера, – произнес Боря, изрядно глотнув
портвейна. – Черная Венера может запросто расплавить бессмертную сущность мужчины, а
Белая – вознести его в небесные сферы. Но сегодняшний мир полон вагината, с которым
надо постоянно бороться".
Я рассказываю вам культурно, милые дамы, но Боря, объясняя доктрину Черной
Венеры, через каждое слово в качестве связки употреблял такие вульгарные слова, что даже
цветы на могилках приувяли. А в это время меж могил пробирался здоровенный мужик, и в
его оттопыренных карманах торчали две бутылки бормотухи. Он оторопело вышел на нас,
попав на отборнейшую ругань, и разъяренно завопил:
"Это я-то – сука московская?" – и, багровея от возмущения, со всей силы ударил Борю
бутылкой по голове.
Боря отряхнул с головы осколки стекла, отер платочком лицо от разлившегося по нему
портвейна и, как ни в чем не бывало, спросил:
"Ну, так о чем мы говорили?" – и мирно продолжал беседу.
Мужик слегка офигел и свалился в близлежащие кусты.
Дело в том, – продолжал Сильвер, – что Боря на московском кладбище организовал
начальное отделение алхимической Школы. В этом пространстве ученики посвящались в
Работу в Черном, встречались со смертью, проходя под Бориным руководством стадию
Нигредо…
Я заметил, что атмосфера после рассказа Сильвера наполнилась холодом и
отчуждением.
– Вы слегка шокированы повествованием, – заметил Сильвер, посмотрев на притихших
учениц, – но это полезно для внутренней трансмутации.
– Если вы не против, я мог бы прочесть вам для разрядки, – предложил я, –
интереснейшие письма Джи к некой Неизвестной Птице.
– Мне интересно все, что связано с Джи, – оживилась Ника.
Я достал дневник и начал читать.
"23 октября 1979 года. Хабаровск, Амур – река любви.
Дорогая Птица!
Верх Янь всегда тантрически борется с низом Инь. Во внутренней Алхимии, в недрах
нашего бытия, сознание – орел – тантрически взаимодействует с подсознанием – драконом.
Янь, небесный мужской принцип, вонзил свой клюв в Мальвину – Йня, орел треплет дракона
за холку.
От этого свадебного поединка исходят токи и невероятные импульсы. Их можно
ощутить и пережить через внешнее и внутреннее взаимодействие, если только Монада
замыкает этот круговорот в себе самой.
… Помнишь ли ты, что уже было две попытки отсоединить тебя от Нового Импульса,
входящего в твою жизнь? Я имею в виду силы Хаоса и Безликости, пытавшиеся отобрать
у тебя греческую монету с бессмертным герметическим символом. Теперь он
постоянно сопровождает твою школьную сумку, твою способность учиться, то есть
меняться, расти. Ты помнишь иконку с Мадонной от ключей, которые всегда раньше
терялись, и которые теперь никогда не теряются? Только благодаря этому ты постепенно
начинаешь обретать свой дом. Если человек стабилизировался и стал устойчивым, то со
временем его пускают в Алхимический Дом. Символически это выражается земными
ключами и ответственным к ним отношением…
…Любимого человека надо почувствовать и понять. Легко и ненавязчиво узнать, в чем
он нуждается, что ему будет в радость. Уметь дозировать общение с ним, не требовать
только для себя – прямо или косвенно – внимания, впечатлений. Как монах или монахиня в
монастыре выполняет труднейший объем работы, как обет послушания перед своей
совестью, надо научиться давать любимому человеку на самых разных уровнях. Не ругая его
и не красуясь своим даванием – пусть это давание будет безвестное и неприметное, но
постоянное, как родник чистой ключевой воды. Именно это создает прекрасную ауру и
привлекает Ангелов к ученику. Разучиться, пусть постепенно и с трудом, брать и требовать
чего-либо для себя. На это способна только героическая натура, идущая против
механических, сонных штампов жизни. Такой человек нигде не пропадет и везде будет
Человеком с большой буквы.
А стремление получить что-либо для себя получше и играть красивую роль в маскараде
жизни приводит к зависимости, рабству и разбитому корыту.
Поэтому, моя дорогая Птица, лучше начни делать из себя истинную красавицу. А для
этого, кроме твоих хороших внешних данных, необходимы прекрасные внутренние
характеристики. Их можно приобрести только упорным творческим трудом, изобретая саму
себя заново. В этом разница между Красавицей с волшебным зеркалом, которой ты легко
можешь стать, – и Красавицей, подругой семи Богатырей – семь чакр, – невестой королевича
Елисея, заснувшей от отравленного яблока…"

– Спасибо за мягкую волну, – сказала Ника, – она меня привела в себя.


– Нам пора уходить, – произнесла, вставая, Голден-Блу. – Уже десять вечера.
– Вы идите, – задумчиво сказала Ника, – а мне надо стражу Сильверу задать несколько
вопросов о докторе Штейнере.
– Непонятны мне твои настроения, – сказал недовольно я.
– Да ты не волнуйся, братушка, она попозже подъедет, – честно заверил меня пират
Сильвер.
Мы с Голден-Блу вышли на заснеженную улицу, в зимнюю ночь.
– Не пойму я этого Сильвера, – произнесла она, любуясь летящими снежинками в свете
желтого фонаря, одиноко заснувшего на остановке.
– Джи дал мне задание, – сказал я, – построить в городе Дураков серию театральных
площадок, чтобы можно было каравану принцессы Брамбиллы широко развернуться в
городе, поработать над его атмосферой. А также мне нужно заработать деньги на следующий
год обучения.
– Ну что ж, приезжай, я тебе помогу, – мягко улыбнулась Голден-Блу.

Глава 5. Назад пути нет

На следующее утро я выехал в Кишинев, который покинул несколько месяцев назад,


отправившись вместе с Джи натри дня в город Дураков.
В поезде я снова открыл записи бесед с Джи и прочел:

"Верховая езда – умение одеваться, быть опрятным, умение фехтовать, всех смешить и
радовать. Надо владеть живой творческой жилкой, чтобы, например, смехом умыть человека.
Если подумаешь про человека плохо, то сам становишься грязным. Если ты не будешь
саморазвиваться, то останешься роботом.
Твоя сила – это тайна. Ты должен ее проявлять только в рыцарских поединках. Когда
ты выйдешь на тропу войны, там надо демонстрировать свое рыцарское искусство, а в
мирной ситуации надо быть простым человеком. Ржавый замок своего горла надо смазывать
маслом. Грубо говоря, тебе из угрюмого человека надо становиться веселым и легким. Умей
играть несколько ролей – это поле для творчества, для самых мощных медитаций.
Наш кундабуфер замкнут на боль, и посему трудно подойти к своим красным флажкам.
Почему многие люди нас грабят? Потому что виноваты мы сами. В нас есть что-то
такое, что притягивает эти обстоятельства. В каждого из нас вмонтирован агент черного
двойника, и он всегда будет притягивать к нам отрицательные ситуации, он ими питается,
они продлевают его жизнь в нас, дают ему пищу, дополнительный толчок.
Ходит по берегу черный двойник,
Свистит над плечами шелковый кнут.
Он живет годы, я живу – миг.
Робинзон Крузо на двадцать секунд.

Ни в коем случае нельзя влиять на центр воли человека в момент принятия им важного
решения, иначе берешь на себя колоссальный обратный удар.
Работа со страхом. Если сознательно вызвать состояние сильного страха, то с тонкого
плана появится особое существо, которое тут же вырастет на твоем страхе и скроет тебя от
врагов. Надо быть мастером страха. Дон Хуан и Дон Хенаро вызывали потустороннее
существо Олли посредством контролируемого страха. Когда они убирали страх, Олли
уходило. А когда им надо было показать Олли Кастанеде, они путем нагнетания своего
страха вызывали его – оно пугало Кастанеду и их самих. Но надо уметь владеть своими
чувствами, чтобы не допускать развития страха и появления существ Олли возле тебя".

Я с большой неохотой вернулся в Кишинев, который, как и прежде, жил


горизонтальной жизнью. После Москвы особенно было тяжело вписываться в его
однообразие, как будто я попал в плотную среду с огромным земным притяжением.
Мои друзья по внутреннему поиску все так же читали мистическую литературу, в
надежде встретить такого Мастера, который описан в книгах. Но от реального Мастера они
отгородились жалостью к себе. Я вдруг увидел, насколько они безнадежно застыли на месте.
Я убедился в правоте слов Джи, что без реальной Школы никто не может измениться.
В Герметической Школе надо ежедневно совершать сверхусилия, расти из самого себя,
преодолевать сеть красных флажков, идти против течения – а почитывать книжечки о
Просветлении и называть себя идущим по Пути сможет каждый Балбес Иваныч. Нет вне
Школы также и того, кто может сказать, что ты не прав. Ты сам себе мастер и сам
посвящаешь себя в миры собственных фантазий, от которых Манька Величкина разрастается
до невероятных размеров.
Первым делом я позвонил Петровичу – но он все еще путешествовал с Джи и
ансамблем "Кадарсис". Тогда я отправился на скульптурный комбинат – спасать трудовую
книжку, без которой я не мог никуда устроиться на работу. Миновав открытые железные
ворота комбината, я вошел в приемную, подарив симпатичной секретарше добрую улыбку, и
осторожно открыл дверь в кабинет директора. Он удивленно оторвался от стола и долго
смотрел на меня сквозь мутные очки.
– Вернулся, негодяй! – заорал он, наконец узнав мою физиономию. – Да я бы такого
прохвоста, как ты, три дня плетками стегал, прежде чем отпустить на свободу!
Я от неожиданности остолбенел, а потом быстро скрылся за дверью. Секретарша
сочувственно покачала головой. "Надо купить бутылочку коньяку, – подумал я, – это
смягчит его холодное сердце", – и отправился в магазин покупать армянский коньяк со
звездочками. Когда я во второй раз вошел в кабинет, директор в гневе подскочил на стуле.
– Так ты еще хочешь меня купить, а потом подставить! – разозлился он. – Да я тебя
уволю с волчьим билетом, – кричал он, выталкивая меня в коридор, – чтобы никто не взял
тебя на работу! Ты навсегда запомнишь, как меня надувать!
Не успел я прийти в себя, как в приемной появился парторг.
– А я на тебя уже дело завел, – ласково сказал он, потирая руки.
– Какое еще дело? – испугался я, сжавшись в комок.
– Да вот лепной мастер донес, что ты давал ему читать книгу по магии.
"Вот сволочь, – подумал я, – а еще умолял: дай почитать, никто не узнает".
Секретарша смотрела на меня большими от любопытства серыми глазами.
– Пошли в первый отдел, – грозно произнес парторг, – сейчас мы с тобой разберемся.
"Ну, попался как кур во щи", – крутилось в моей голове, пока я шагал за ним по
длинным обшарпанным коридорам.
– А ты знаешь, что за магию тебя можно посадить на два года в тюрьму? – с
инквизиторским удовольствием говорил парторг. – Вот такие, как ты, виноваты в том, что и
мой сын увлекся мистикой. Всех вас пересажать пора!
Я стал горячо молиться Святому Йоргену, прося о немедленной помощи.
Первый отдел был заперт, и это обломало парторгу кайф.
– Да что они там, все померли, что ли? – разозлился он, устав барабанить в дверь.
– А книжка не моя, я ее на свалке нашел, – тихо сказал я.
– Знаем мы, что это за свалка, – огрызнулся член партии. – Чтоб стереть позор с нашего
предприятия, я должен немедленно сдать тебя в милицию. Но если ты исчезнешь с
комбината навсегда, то я могу закрыть глаза на твой проступок, – закончил он смягчившимся
голосом.
– Я у вас никогда больше не появлюсь, – честно заверил я, с легким сердцем выпорхнул
из этого мрачного места и побежал в отдел кадров, не переставая молиться Святому Йоргену.
Милая интеллигентная заведующая, изнывая от канцелярской духоты, читала Эдмона
Ростана. Я поведал ей свою печальную историю.
– Ладно, я помогу тебе, – сказала она, ласково глядя в глаза, – но только никому не
проговорись, – и поставила штамп в трудовую: "Уволен по собственному желанию". От
счастья я, галантно поклонившись, поцеловал ее мягкую изящную руку.
– Как трогательно, – смутившись, сказала она. – Лучше побыстрей уходи отсюда.
"Прав был Джи, когда говорил, что женская колонна всегда поддерживает наше
направление", – отметил я.
Я радостный выскочил из отдела кадров, как вдруг наткнулся на старшего бухгалтера.
– Попался, голубчик, – объявил он, – мы тут тебя обыскались!
– А вам что от меня надо? – приготовился я к защите.
– Выдать тебе зарплату за полмесяца, прогульщик, – сухо усмехнулся он.
– Всегда готов, – бодро заявил я и отправился за ним в бухгалтерию.

Прошло некоторое время, и Петрович сам позвонил мне. Я договорился с ним


встретиться в молодежном кафе "Улыбка" в центре города. Через час я сидел в "Улыбке",
потягивая пиво и любуясь неотразимой красотой молодых девушек.
– Извини, что опоздал, – произнес за моей спиной Петрович – похудевший и еще
больше похожий на веселою итальянца. – Сел, как обычно, в троллейбус, а он на полпути
вдруг загорелся – пришлось выкручиваться.
– Это знак приближения к Лучу, – заметил я и заказал еще кружку пива для Петровича.
Пока он покупал себе сигареты и бросал томные взоры на девушек, я быстренько
подлил в его пиво водки и поставил кружку на прежнее место. Петрович вернулся и
безмятежно взялся за кружку.
– А теперь расскажи, брат Санчо, – попросил я, – о своей последней поездке с Джи по
Кавказу.
Петрович многозначительно посмотрел на меня и залпом выпил свое пиво. Через
несколько секунд в его глазах отразилось непредвиденное восхищение. Он тихо крякнул,
вытер с блаженной улыбкой губы и начал рассказ:
– Оставшись в Кишиневе один, после твоего отъезда, я первое время пытался помнить
о работе над собой и внутренней трансформации, но мой роман с Наденькой разгорелся с
новой силой. Я так увлекся окаянной любовью, что вскоре стал похож на Кощея
Бессмертного. Мой изможденный вид, синяки под глазами и отсутствующий взгляд
удивляли родителей и сокурсников, но я забыл обо всем, и о высших мирах – тоже.
Наслаждаясь с Наденькой паточным раем, мы шептали друг другу подозрительно сладкие
слова. Иногда я чувствовал, что хожу по краю пропасти, но не углублялся в причины этого.
Но однажды в сновидении мне явился Джи и произнес:
– Если ты, свинья эдакая, не прекратишь бессмысленно растрачивать драгоценнейшую
тонкую энергию Луча – я уволю тебя с должности юнги Корабля.
– Простите, – вскричал я, упав на колени, – я искуплю свою вину.
– Тебе предоставляется последний шанс, – строго произнес он. – Немедленно позвони
мне.
Осторожно выбравшись из постели, я пошел в гостиную, где стоял телефон, и набрал
московский номер. Было около пяти утра, но Джи взял трубку уже через три звонка и
бодрым голосом сказал:
– Слушаю.
– Это я, Петрович, – вы просили позвонить…
– Ну, раз ты успел проснуться вовремя, – сказал Джи, – то у тебя есть шанс сегодня
увидеть меня. Я вместе с ансамблем в девять утра вылетаю в Белореченск. Это маленький
городок недалеко от Армавира, на Кубани. Найдешь меня, как обычно, через филармонию.
– Я оправдаю ваше доверие, Капитан, – прослезился я, – раз Луч не оставил меня…
Но Джи уже положил трубку.
Я вернулся в спальню, полюбовался сонной мягонькой Надей и растолкал ее.
– Ну что еще? – недовольно протянула она. – Дай поспать, наконец.
– Я получил приказ от Капитана: сегодня же явиться на шхуну
– Очнись, Гураша! Какая шхуна в такую рань? Иди-ка лучше в постельку, – она изящно
выскользнула из-под одеяла и пошла на кухню за коньяком.
Выпив рюмочку, я отстраненно посмотрел в ее любящие глаза и весомо заявил:
– Ты, дорогая, недооцениваешь серьезность ситуации. Сегодня утром я обязан вылететь
в Армавир.
– Что, опять за старое? Господи, и когда же ты станешь нормальным человеком?
– Не плачь, подруга, – ответил я, поспешно одеваясь, – я все равно уезжаю.
Я попытался поцеловать ес на прощанье и получил оплеуху.
– Совести у тебя нету, – крикнула она мне вслед, но я уже выскользнул на лестничную
площадку.
Через полчаса я тихо, чтобы не разбудить родителей, открыл дверь своей квартиры и
бесшумно прошел к себе. Включив настольную лампу, я стал нервно искать отложенные на
непредвиденный случай деньги. Их оказалось в общей сложности триста рублей. Быстро
побросав вещи в рюкзак, я на цыпочках пробрался к двери – и неожиданно столкнулся с
матерью.
– Ты куда это, голубчик, собрался? – воскликнула она, всплеснув руками.
– Мамочка, выручай, – сказал я, припав к ее руке. – Мне нужно еще сто рублей, для
очень важного дела.
– Господи, опять мальчик попал в дурную компанию, – прошептала она, доставая
деньги из сумочки.
– Только не говори отцу. Вернусь через недельку, – заверил я, выскользнув из ее
объятий и скрываясь за дверью.
– А как же университет? – запричитала она. – Подожди, я тебе покушать соберу на
дорогу… – но я уже не оглядывался.
Добравшись до аэропорта, я обнаружил, что рейс на Армавир отправляется лишь
вечером. Целый день я писал дневник, пытаясь осознать пагубное воздействие Наденьки на
мое стремление к Небу.
Вечером в Армавире я сел на автобус, направляющий в сторону Белореченска. В
автобусе было тепло и уютно, и я стал клевать носом переднее сиденье, которое занимала
симпатичная брюнетка. Она оглянулась и недовольно отодвинулась подальше от моего носа.
Добравшись до Белореченска, я отыскал Джи в дорогой гостинице. Он стоял на террасе
в потоке света, среди ярко-оранжевых цветов и внимательно следил за полетом золотисто-
голубого махаона.
– А, Петрович, здравствуй! – воскликнул он, не спуская взгляда с махаона, порхающего
вокруг розовой гортензии. – Ты, Петрович, по своей структуре вестник, гонец, поэтому
смирись с тем, что тебе всегда придется следовать за Кораблем. Ты не можешь
разрабатывать правильную стратегию своего поведения, тебе легче следовать тому
направлению, которое указываю я или блуждающий Касьян…
От возмущения я проснулся: за окном было темно, только множество звезд сияло на
темно-синем небе. Я пробрался по заваленному сумками проходу к шоферу и спросил его,
когда же будет Белореченск.
– Какой Белореченск? – ответил шофер. – Уже два часа в Краснодар едем!
– Останови машину! – истерически закричал я.
Автобус с визгом затормозил.
– Ты чо, напился, шоферюга? – раздался голос пьяного на заднем сиденье. – Людей,
чай, везешь, не дрова!
Я схватил сумку и, наступая в спешке на ноги пассажирам, выскочил из автобуса.
– Спасибо большое! – закричал я шоферу.
– Да ладно, не за что, – ответил он, и автобус уехал.
Тут я осмотрелся и сообразил, что стою на обочине в ночной степи, и нет вокруг ни
жилья, ни даже деревьев. На ледяном ветру я мгновенно продрог до костей. Было около
полуночи. Нелепость и даже опасность моей ситуации стала вполне ясной. Ночевать в степи
я не умел.
Я решил стоять, пока совсем не устану, на обочине, и голосовать. Прошел час. Я
натянул на себя все теплые вещи, какие были в сумке, но это не спасало. Наконец мне
повезло: появился большой бензовоз и довез меня до Белореченска.
Около трех ночи я был уже в гостинице, но о музыкантах там никто даже и не слыхал.
Я снова впал в панику, но дежурная через некоторое время сказала, что, может быть, они
выступают в Майкопе. Я успокоился: Майкоп был совсем недалеко. Место мне дали в общем
номере, среди цыган. Я надежно спрятал деньги и документы, ремень сумки намотал на руку
и все равно долго не мог заснуть. Наконец-то я стал понимать, что обычная жизнь, где я мог
проявляться идиотическим образом, тут заканчивалась. Школьные стражи порога стали
пристально следить за моими действиями, и если я совершал ошибку, то попадал в
угрожающие обстоятельства.

На следующее утро я уже был в Майкопе. Я направился к гостинице – трехэтажному


розовому зданию, – надеясь поскорее увидеть Джи.
– Куда торопитесь, матрос Морковкин? – окликнул чей-то знакомый голос.
Я обернулся, но никого не заметил.
– Эй, турыст-тыптымат! Тут тебе не здесь! Мы тебя быстро отвыкнем! – этот голос был
мне незнаком.
Я осмотрелся и заметил под навесом пивной палатки Джи, Шеу и крепкого сложения
человека лет сорока, с кудрявой бородкой. Они мирно выпивали утреннюю кружку
прохладного золотистого пива, отщипывая кусочки вяленой рыбы, лежавшей перед ними на
белом столике.
Мы все расхохотались. Я подошел к ним, сбросил сумку и, заказав кружку пива,
принялся за рыбу, которая таяла во рту, наполняя живот невероятным удовольствием.
– Ну что, жив братушка? – улыбнулся Джи. – Познакомься со Стасом, моим давним
приятелем, новым барабанщиком "Кадарсиса".
– Добрался, но с такими приключениями, – сказал я, – что мало не покажется.
– А это для оттенения радости встречи, – бросил Стас, потягивая пенящееся пиво.
– Приехал просветляться? – усмехнулся Шеу и оторвал от рыбы аппетитный бок.
– Зачем смеяться над бедным Петруччо, – заступился Стас,
– он и так настрадался.
– Недавно Росконцерт посылал Нормана в Гаагу, представлять Россию на джазовом
фестивале Северного моря, – произнес Джи, – а сегодня, из особого чувства равновесия, – в
казачью станицу Венцы.
– Соблюдение законов абсурда – великое искусство, – засмеялся Шеу.
– Кстати, об абсурде, – добавил Стас. – Петраков получил повышение – теперь он еще
и костюмер "Кадарсиса".
Попив пивка, я забросил вещи в номер Джи и направился загружать аппаратуру Джи
носил ящики с новым рабочим "Кадарсиса", фамилия которого была Бредихин, а мне
предложил поработать с Петраковым.
Петраков был тих как овечка. Он подозрительно цепко ухватился за ящик и, заметно
пошатываясь, понес его со мной к автобусу
– Не думайте, господа, что я пьян, – недовольно пробормотал он, зацепившись ногой о
трещину в асфальте.
По дороге в казачью станицу он еще держался, но при расстановке сцены вдруг упал
навзничь и намертво отключился.
– Ну и напился, собака, – ворчал Шеу, оттаскивая его за кулисы и маскируя фанерным
плакатом с намалеванным Ильичом.
– Где моя черная концертная бабочка? – возмущался Норман, бегая по убогому зданию
клуба. – Гурий, – приказал он, увидев меня, – немедленно разыскать Петракова и узнать,
куда он спрятал мою бабочку Иначе вы будете отвечать за срыв концерта.
Перепугавшись, я ринулся расталкивать пьяного в стельку Петракова.
– Отстань, бродяга, – вяло отмахивался Петраков, – я тебе покажу, кто тут главный. Я –
бывший матрос речного флота, а ты кто?
– Да вот она! – закричал Шеу, доставая бабочку из лакированного ботинка Нормана.
Норман брезгливо сморщился, но все-таки прицепил ее к белому воротничку рубашки.
– В следующий раз я ее так упрячу, что она никому не достанется, – прохрипел
костюмер Петраков и мудро отключился.
Норман, отрепетировав партитуру на скорую руку, начал концерт, и мы спокойно
смогли устроиться в пустой комнатке за сценой. Я отслеживал себя, описывал события, а
Джи потягивал пиво из темной бутылки, сидя в черном кожаном кресле. Зашел рабочий
сцены Дима Бредихин, с блестящим бутербродом в руке, и, сев напротив Джи, ехидно
произнес:
– Если ты, как я слыхал, мудрый человек, то скажи, как мне разбогатеть?
– Для начала тебе нужно обрести внутреннее богатство, чтобы ты, даже сидя в глухом
углу своей тюрьмы, мог истинно творить.
– Спасибо, – обиделся Дима и вскочил со стула.
Бутерброд вырвался из рук и прочно приклеился маслом к его новым джинсам.
Бредихин мгновенно позеленел и вылетел из гримерной.
– Страж порога не дремлет, – произнес Джи и углубился в "Философию свободы"
господина Бердяева.
В очищенном от простонародья пространстве мне стало легче дышать, и я спросил
Джи:
– Как мне стать более духовным?
– Если ты зажжен каким-то идеалом, ты должен видеть его везде.
– Как – везде?
– Как Дон-Кихот, оторванный от этой реальности и творящий другую, глубинную и
проникающую в самую сердцевину духа. Это роза, распятая на кресте твоего тела. Но тебе
нужны для этого благородные субстанции, которые ты не должен расплескивать по всяким
выгребным ямам. Эти субстанции образуются лишь в результате усилий осознать, вспомнить
себя, Петровича. Ты должен не отождествляться с игрой своего внутреннего и внешнего
театра, а наблюдать ее, и затем – наблюдать наблюдателя.
Мне нравилась энергия, которая чувствовалась за этими словами, но я совершенно не
мог уловить смысла того, что он говорил. Я углубился в записи, пытаясь упорядочить свой
хаотический поток сознания.
Когда концерт для казаков закончился и мы оказались в городе, в гостинице, я собрался
расстелить дастархан и прилично закусить котлетами с пивом. Но Джи вдруг произнес:
– Предлагаю тебе заглянуть к Петракову и Бредихину и в виде обучающей ситуации
поговорить с ними.
– Какое обучение может получиться из разговора с такими простолюдинами? –
возмутился я, с сожалением глядя на расставленную закуску.
– Если хочешь развиваться, ты должен почувствовать человека, суметь заглянуть в
корень его "таковости" и понять, что Мировой Логос хочет выразить через него. А научиться
этому ты можешь только практически, участвуя в ситуациях.
– Теперь все ясно, – пробормотал я и поплелся за Джи – учиться общению с
тоскливыми пролетариями.
Петраков спал одетым, его грязные башмаки хорошо устроились на белой простыне. На
полу валялись бутылки из-под пива и водки. Ошалевший Бредихин ожесточенно теребил
гитару, наигрывая блатную песню "Вор в законе". Я занял свободный стул, а Джи присел на
кровать.
Я ждал окончания песни, чтобы завести разговор о Просветлении, но урловая баллада
лилась, как вода из крана, действуя на меня наихудшим образом. Постепенно черный
романтизм полностью захватил меня, я позабыл о своем стремлении к Небу и замолчал как
рыба. Повисла каменная тишина, и я нетерпеливо ерзал на старом потертом стуле. Джи
взглянул на меня с некой безнадежностью и предложил отправиться к Шеу.
Шеу как раз накрывал на стол, аккуратно застланный газетой, выставляя на него темно-
коричневые бутылки пива и выкладывая гору пирожков и очищенных луковиц. Стас, сидя на
подоконнике, отбивал ладонями на барабане замысловатое соло.
Усевшись за стол и ухватившись за аппетитный пирожок, я решил во что бы то ни
стало выполнить задание Джи.
– Ну рассказывай, брат Гурий, что тебя сюда привело, – дружелюбно сказал Стас.
– Год назад я встретил человека, который указал мне дорогу, ведущую к Небу, и с тех
пор я иду по ней денно и нощно, – бодро выпалил я.
– С большим пирожком в руке, – многозначительно добавил Шеу.
– К сожалению, не всегда, – нашелся я.
– И тебе не скучно уже много месяцев тащиться по этой дороге? – продолжал Шеу,
откупоривая бутылку с пивом.
– Так я же не один.
Стас, оживившись, сыграл лезгинку.
– И кто же идет с вами? – не отставал Шеу.
– Да ты, например!
– Ну и загнул же ты, брат, – ухмыльнулся Шеу. – Это я иду по широкой дороге жизни, а
ты рядом пристроился.
– Неважно, кто к кому пристроился, главное – что идем, – не желая сдаваться, возразил
я и отхлебнул золотистого пива прямо из бутылки.
Барабан Стаса выдал пионерскую дробь.
– Не идем, а закусываем, – уточнил Шеу и, достав из кармана коричневую трубочку,
любовно забил ее махоркой.
Тут дверь отворилась, и в нее просунулась пьяная голова Петракова.
– Пивком не угостите? Голова раскалывается с похмелья, – жалким голосом произнес
он.
– Ну, заходи, – сказал Шеу, слегка поморщившись.
– Вот спасибо, ребятки, – и он тут же вылил бутылку пива в бездонную глотку. – Я
вижу, вы тут изрядно скучаете, – и рассказал гнусный анекдот.
В комнате повисла гнетущая атмосфера.
– Тебе, Петраков, всегда удается вовремя очернить все самое прекрасное, – брезгливо
произнес Стас.
– Для того и живем, – хмыкнул Петраков и, прихватив бутылку пива, покачиваясь,
удалился.
Мое прекрасное настроение совсем испортилось: анекдот Петракова незаметно
разъедал душу. Мы вернулись в свой номер.
– Вы обещали мне, что писание дневника изменит меня, – с легкой обидой произнес я и
посмотрел в сторону Джи. – Я пишу его уже полгода, а изменений так и не наступило.
– Ты находишься в неправильном состоянии, и мой ответ не принесет тебе пользы.
– В чем же неправильность моего состояния? – спросил я запальчиво.
– Ты предъявляешь претензии, – ответил Джи. – А человек, который претендует на то,
чтобы быть юнгой, может предъявлять претензии только к самому себе. Сейчас были слегка
задеты лишь некоторые из твоих инстинктивных "я". Количество претензий у этих "я"
бесконечно, ибо они подключены к хаотической жизни. Если ты задашь вопрос из сущности,
то я отвечу, но пререкаться с троглодитами я не собираюсь. Пойди, погуляй, переключись, а
потом мы продолжим.
Когда я вернулся, Джи читал зелененькую книжку доктора Штейнера и не обращал на
меня внимания. Я встал рядом и три раза громко прокашлял, чтобы обнаружить свое
присутствие.
– Я вновь обрел благодушное настроение. Не могли бы вы ответить на мой вопрос? –
как можно скромнее произнес я.
– Пока ты не подключишь к написанию дневника эмоции – главный источник энергии
– ты будешь уныло и скучно марякать абракадабру. Вся энергетика находится в руках
"батьков" – существ из твоих низов, которые делают что-либо только ради удовольствия.
Петрович, который является сущностью, пока еще очень мал и не в силах переключить на
себя их аккумуляторы. Чтобы это могло произойти, нужно заняться Алхимией, принести
жертву. Конечно, все нужное для твоей сущности будет казаться Гурию – ложной личности –
унылым и скучным.
У тебя пока нет энергии. Энергия – это эмоции. А эмоции возникают только в
результате борьбы: эмоциональный центр построен по Кшатрийскому принципу. Откуда же
взяться борьбе, если "батьки" твои по-прежнему на воле, их ничто не обуздывает и не
останавливает. Поэтому твоя внутренняя рабочая группа, поймав лихого "батька" в тот
момент, когда он предается свинству, должна огласить приказ высших инстанций:
"Отныне и вовеки ты, Свин Бурдюков, приговариваешься к медленному
поджариванию".
И тут-то у тебя появится огромная энергия. В этом процессе трансформации грубого в
тонкое и заключается Алхимия.
– Как же мне отделить Петровича от Гурия? И как огличить "батьков" от самого себя? –
спросил я.
Джи, не отрываясь от любимого Штейнера, произнес:
– Опиши свои грубые и тонкие проявления в школьном пространстве, и ты увидишь,
кто в тебе за этим стоит.
В этот момент в номер постучал Шеу. На нем уже был его черный кожаный пиджак, а в
зубах – беломорина с мундштуком в гармошку.
– Господин Джи! Позвольте вас пригласить на прогулку по вечернему городу и тайную
приватную беседу! – произнес он и выпустил изо рта три дымных кольца.
– Ну что ж, Петрович, – улыбнулся Джи, выходя из номера,
– наконец-то у тебя появилось время для тонкой кабинетной работы. Бери тетрадь и
описывай.
Я с досады пнул ногой сумку, а затем все-таки достал ненавистную тетрадь и написал:
"По приказу Джи выполняю непосильный труд. Меня посадили на гауптвахту и
заставили писать о том, чего в данный момент во мне нету…"
Вдруг мой взгляд упал на листок бумаги, лежащий на краю стола. Из вспыхнувшего
любопытства я прочитал:
Правила поведения на Корабле Аргонавтов.

Юнга на Корабле обязан:


– иметь несгибаемое намерение достигнуть высших миров,
– соблюдать преданность Капитану, вплоть до оказания материальной помощи,
– таскать ящики и капитанские сумки с приятной улыбкой на лице.
Юнге на Корабле Аргонавтов запрещено:
– испытывать эгоизм и тяготеть к личному комфорту,
– проявлять нетерпимость к любого рода коррекциям,
– таить обиду и нагнетать агрессию,
– питать страсть к алкоголю, табаку и женщинам.
Не одобряется:
– жить на шару,
– грубить, хитрить и оставаться равнодушным. Рекомендуется:
– брать ответственность не только за себя, но и за весь экипаж.

"Как все продумано", – отметил я и тут же погрузился в медитацию. Через полтора часа
вернулся Джи.
– Как всегда, пришлось разгребать завалы обид Шеу на Нормана и музыкантов, –
устало произнес он. – А как ты? Продвинулся в выполнении задания?
– Прошу прощения, но я ничего не сделал – застрял на правилах.
– Не растрачивай энергию на жалость к себе, – заметил он.
– Ты только начал наблюдать за собой – то ли еще будет.
– Что ж мне теперь делать? – напряженно спросил я.
– Изо всех сил удерживаться в Луче нулевого Аркана на
Палубе нашего Корабля и выполнять поставленные задачи. Это обязательно
трансформирует твой неблагородный состав.
Но есть еще одна тема, над которой тебе нужно поработать – это твое отношение к
женщинам. Инфрасексуальное отношение к даме может разрушить твою тонкую
алхимическую лабораторию. Дело в том, что эфирное тело мужчины – это женщина.
Поэтому каждая женщина является для мужчины приглашением в некое удивительное
эфирное путешествие. Говоря языком Алхимии, чтобы делать золото, нужно его иметь. И
для построения развитого эфирного тела мужчине нужен уже оформившийся на всех планах
эфир, в виде благородной дамы, который может ему помочь избавиться от гипноза тусклого
материального существования.
"Все понятно, – подумал я. – Нужно найти тонкую благородную даму – и это решит все
мои проблемы". Я собрался задать следующий важный вопрос, но тут в номер ввалился
неотесанный Бредихин.
– Петраков приказал немедленно отправиться в Дом культуры – расставлять
аппаратуру на сцене, – сказал он и нагло уставился на меня.
– Так поздно? Да у него крыша съехала с перепою! – возмутился я, но Джи сделал знак,
чтобы я замолчал.
Он стал неспешно одеваться, а Бредихин – от скуки изучать свою физиономию в
зеркале.
– Сколько тебе уже стукнуло? – поинтересовался я.
– Двадцать один год промаялся и еще осталось столько же, – хмуро ответил он.
– Так сколько тебе еще осталось жить? – вдруг переспросил Джи, разыскивая ботинки.
– Ну и вопросы ты задаешь, – оскалился Бредихин.
– А сколько бы ты хотел прожить? – не унимался Джи. – Годочков десять? двадцать?
Сколько тебе нужно?
– Да не знаю, – затрясся вдруг Бредихин, – сколько надо, столько проживу.
– Твои ответы на сей серьезнейший вопрос не отличаются точностью, – невозмутимо
заметил Джи, надевая куртку.
Бредихин внезапно побледнел и выскочил на улицу.
– Он ощутил дыхание смерти, – произнес Джи. – Смерть – наилучший советчик на
Пути к Абсолютному, – добавил он, и легкий озноб пронесся по моему телу.
На следующий день мы переехали в город Кропоткин.
– А ты знаешь, – заметил Джи, – этот город назван в честь знаменитого теоретика
анархизма. Тебе это может быть близко. Ты по натуре настолько идиотичен, что мне иногда
кажется, будто ты – незаконный сынок батьки Махно.
– Неужели я так безнадежен? – воскликнул сокрушенно я.
– Не настолько, чтобы так бестолково жалеть себя, – улыбнулся Джи. – А до
революции это поселение называлось хутор Романовский – в честь династии Романовых.
Первый концерт Норман должен был дать в станице Отрадная. В громадный клуб
пришло всего лишь восемь зрителей. Они бесцеремонно уселись на последнем ряду, лузгая
семечки, а из их карманов торчало по бутылке водки. Не успел Норман поднести к губам
флюгель-горн, как из всех щелей в полу сцены стали пробиваться струйки дыма.
– Это мелочи, котельная загорелась, – успокоила нас администрация. – Не волнуйтесь,
пожарные уже тушат огонь, а на дым не обращайте внимания.
Восемь слушателей пили водку из горла, спасаясь от углекислого газа. Норман честно
отыграл первое отделение, после чего музыканты так отравились, что едва стояли на ногах.
Пьяные сельчане рванули домой, а сторож, плюнув на сцену, заявил:
– Всех вас перестрелять надо. Воете как волки на луну.
– Ты, батя, в своей глуши одурел от студеного ветра, – заметил подошедший Шеу. –
Верх джазовой культуры – а ты не понимаешь.
– Да я тебе сейчас голову прострелю! – завопил дед и наставил на Шеу здоровенную
двустволку.

А на следующий день я проснулся от приступа жалости к себе, больным и


отравленным. Из носа текло, глаза болели, все тело ломило и корежило.
– Ты непригоден к плаванию на Корабле Аргонавтов, – сказал мне внутренний голос, и
я собрался снова заснуть.
– Нам пора отправляться на освоение города, – сказал Джи, надевая зеленую куртку. –
А также необходимо послать телеграмму молодой эфирной сущности из города Дураков,
которая выразила желание сопровождать нас.
– У меня высокая температура, – жалостливо произнес я.
– Тебе нужно заботиться, – ответил Джи, – не о хорошем или плохом состоянии, а о
боевом духе Кшатрия. Надо уметь алхимически подходить к собственному ничтожеству и с
умом использовать тотальную убогость. Слабость побеждает силу. Для размыва бетонных
личностных структур учись плавать не только под парусом Мажора, но и совершенного
Минора.
Впрыгнув в брюки, я рванул на почту. Теперь Джи едва поспевал за мной, оживленно
комментируя возможный приезд загадочной сущности:
– Это приглашение к эфирному танцу, которого заждался бедный истощенный
"Кадарсис". Личность "Кадарсиса" уже поджаривается на огне событий – а теперь это
позволит сущности вырваться из клетки. Норману, у которого украли в поезде индийский
чемодан на колесиках, уже нечем чваниться. Подумать только: он единственный пал жертвой
железнодорожного вора! А ты, совершив прорыв в тонкие миры, расплачиваешься теперь
сопливостью и общим оцепенением. Молодцеватое жеребячество уже не бурлит в твоей
груди. Там образовалась пустота, которую можно заполнить более тонкими субстанциями…
На пороге почтамта я столкнулся со смиренной рожей Петракова.
– Какие люди! – воскликнул он и, сняв фуражку, склонился в поклоне.
– Что это с тобой? – удивился я.
– Это порыв трепетной души, – произнес он и скрылся за углом.
– Будь осторожен, – произнес Джи, – наступает время интриг бывшего матроса речного
флота. Он пытается восстановить свой статус в ансамбле, после отчаянного запоя.
Отправив телеграмму Джи улыбнулся печальной девушке за стеклянной перегородкой
– и ее бирюзовые глаза засияли.
– Теперь мы отправимся на рынок, – добавил Джи, поглядывая на меня. – Там можно
исследовать всех жителей ближайших деревень.
– И зачем они вам нужны? – удивился я.
– Гарун Аль-Рашид, великий правитель Азии, переодевшись простолюдином, так же
исследовал свою империю.
Не успели мы пересечь неширокую улицу, как к нам подошла пугающая троица:
громила с сизым лицом и кулаками-кувалдами, а с ним свита: большой калека, который
припадал на обе ноги, и маленький невзрачный человек в мохнатой кепке.
– Александр, – представился громила и протянул мозолистую руку
– Владимир, – произнес Джи и пожал широкую ладонь.
– Гурий, – пролепетал я дрожащим от страха голосом.
– Отец Владимир, – пробасил громила, – ты же духовное
лицо! Так подай нам хоть на водочку – выпить хочется.
– Мы можем и вместе выпить, если знаешь, где купить, – сказал, к моему ужасу, Джи.
– Я все тут знаю, – широко ухмыльнулся Александр, – топайте за нами.
Я от страха хотел сбежать, но вспомнил последнее Правило Юнги: "Бери
ответственность за весь экипаж, даже в тех случаях, когда сам за себя не отвечаешь", – и
остался.
Александр повел нас на рынок, где сам выбрал и сторговал по низкой цене вяленой
рыбы, сала и луку. Я расплатился. Затем подошел к какой-то старушке, я снова заплатил, и
она вытащила из кустов возле прилавка бутыль самогона. После этого отправились в
рыночную пивнушку. Мы с Джи купили пива на всех, Александр долил под столом в кружки
самогону, и мы выпили.
– Хочу, – сказал Александр, глядя на Джи, – рассказать тебе свою жизнь. Есть в тебе
что-то такое, чувствую, что тебе можно все рассказать, без утайки.
Родители у меня были люди известные на заводе. Отец был знаменитый токарь, для
космоса втулки точил, сам директор с ним за руку и по имени-отчеству. А мать в
бухгалтерии деньги считала. Я у них единственный был, и хотели они меня, дитя свое
кровное, тоже, значит, к заводскому делу пристроить. Возвращаясь домой из армии, я увидел
на улице своего города узкобедрую блондиночку, которая чулочек поправляла. И так меня
это забрало, что я остолбенел от изумления. "Ну чего, солдатик, рот раскрыл, – усмехнулась
она, – пойдем, отметим твой приезд". И загудели мы надолго у нее на квартире. Но
квартирка была непростая – гуляла там вовсю местная малина. Я с ними быстро закорешился
и тоже вором стал. Ходили часто мы на дело, и долго мне везло, но однажды предали меня
братки, и попал я в тюрьму. Отбили мне там легкие и голову повредили, так что соображаю
плохо, работать не могу и воровать тоже. Подают мне добрые люди, и мать из пенсии своей
вдовьей помогает… – из красного опухшего глаза Александра скатилась большая слеза.
Джи внимательно слушал его рассказ, а потом серьезно сказал:
– У тебя, Александр, хорошие актерские способности и талант рассказчика. Тебе бы
начать учиться – и ты мог бы тогда на вполне приличный уровень выйти.
Александру замечание Джи очень понравилось – он даже просветлел лицом на
мгновение и сказал:
– Отец Владимир, хочу к тебе в ученики податься. Сердце у тебя широкое, чувствую,
что ты даже ко мне по-доброму относишься.
От пива с водкой и прочувствованного рассказа Александра я забыл о своих страхах.
Вдруг я заметил краем глаза, что маленький алкаш пробует осторожно открыть молнию моей
сумки, а калека пристраивается поближе к сумке Джи.
Физиономия же Александра вдруг снова изменила цвет, став темно-коричневой и
мрачной.
– Да что это я перед тобой душу свою раскрываю?! А может, ты вовсе не тот, за кого
себя выдаешь!? Ты, может, надо мной издеваешься?! – вдруг сказал он.
Я оцепенел от страха, поняв, что сейчас у нас все отберут под каким-нибудь
придуманным предлогом, да еще и поколотить могут, если будем сопротивляться. Но Джи
остался невозмутим и весело обратился ко мне:
– Петрович, ты эгоистичен и невнимателен к желаниям своих собеседников. Почему бы
тебе не предложить сигарету Александру?
"Джи слишком благодушно настроен", – подумал я, но, автоматически послушавшись,
предложил Александру сигарету. Тот так же автоматически ее взял и закурил, выпустив
большой клуб дыма в лицо недоброго вида парню за соседним столиком.
Парень закашлялся, а потом мгновенно – мы даже не успели заметить, как – взял
Александра за грудки и грозно спросил:
– Ты что, шутки со мной шутишь?
Размером он был даже больше Александра, и тот, как ни старался, не мог вырваться.
Свита бросилась на помощь своему предводителю, и о нас забыли на мгновение. Мы мигом
оказались на улице, у троллейбусной остановки. Тут же подъехал троллейбус, и мы
впрыгнули в него. Троллейбус поехал, и я в заднее стекло увидел, что наша троица уже
выбежала за ограду рынка, оглядываясь по сторонам.
– Вот, – сказал Джи, – это была демонстрация доктрины о положении "В", которое
разработано в московских эзотерических кругах. Оно определяется так:
"Зашить карманы и не лажать жеста".
– Что значит "не лажать жеста"? – спросил я.
– Это непростой тезис, – ответил Джи, – над которым нужно долго медитировать. Один
из смыслов его в том, что любой жест, который внешний мир делает в твою сторону, нужно
принимать, от него нельзя отказываться. Но нужно делать это не механически, а обыгрывать
в театральном ключе, превращая его в посвятительную ситуацию. Ведь можно ситуацию
воспринимать убого, двумерно – а можно воспринимать ее как послание определенных сил, с
которыми Мастер Джокерского Луча ведет свою игру.
Сейчас невидимый мэр города, который существует на тонком плане любого места,
послал к нам принца кропоткинского андеграунда со свитой. Когда его программы
переключились с плюса на минус, мы тут же последовали совету Святого Иоргена.
– А что это за святой с таким странным именем? – спросил я.
– Ты еще не готов к настоящему знакомству с ним, – ответил Джи. – Могу только
намекнуть, что он имеет отношение к работе со временем. У тебя мало энергии из-за многих
энергетических проколов. Чтобы ты мог начать эти проколы штопать, я рекомендую тебе
следующее упражнение: ты всегда должен знать, сколько мелочи у тебя в кармане, с
точностью до одной копейки. Также ты должен подбирать все монетки, которые видишь на
улице.
Я взглянул на часы и присвистнул от удивления:
– Уже четыре часа! Мы опоздали на расстановку аппаратуры, и теперь нам не миновать
расправы Петракова.
Когда мы вошли на сцену кропоткинского Дворца культуры, Петраков с Бредихиным
уже распаковали и расставили аппаратуру на сцене.
– Явились не запылились, – заявил зло Петраков. – Может, на вас подать рапорт с
предложением об отставке?
– Да оставь их в покое, – проворчал Бредихин, – дольше проживешь.
– Если ты, о Петрович, научишься у Петракова так же быстро расставлять сцену и
освоишь работу монтировщика сцены, – произнес Джи, – то будешь пропущен в более
тонкие сферы.
– Не собираюсь учиться у этого наглеца чему бы то ни было, – заявил раздраженно я.
– Иногда ты бываешь еще более невыносимым, – сказал Джи.
– Но я-то принял тебя полностью, таким, какой ты есть, без всяких прикрас, и
терпеливо переношу все твои жутковатые проявления.
С этого момента я старался запоминать все, что делалось на сцене.
На следующее утро, как только я протер глаза, Джи заявил:
– Сегодня мы построим свой день по-новому. Довольно уж тратить деньги, пора и
заработать их, – с этими словами Джи достал из своей сумки аккуратно сложенный рюкзак.
– А ну-ка, Петрович, сложи в него все пустые бутылки из-под пива, собравшиеся в
нашем номере.
Я наклонился и, кряхтя, стал укладывать в рюкзак пустую тару.
– Я вожу с собой этот рюкзак специально для такого случая, – пояснил Джи. – На
палубе Корабля Дураков сдача бутылок является алхимической акцией. Мы обмениваем на
деньги тяжелый психический осадок, который скапливается на бутылках, трансформируя,
таким образом, свинец во внешнее золото. А заодно – очищаем свое внешнее и внутреннее
пространство. Но это непростая акция, поэтому будь готов к неожиданностям.
Я взвалил на себя неудобный рюкзак и подумал: "Джи склонен преуменьшать
трудности и усложнять ситуации". Джи отправился искать приемный пункт, по узким и
кривым улочкам города Кропоткина, а я поплелся за ним с навязчивым бутылочным
громыханьем.
– Какие замечательные, уютные домики! – восхищался Джи.
– Они живут тихой созерцательной жизнью.
– Вы не знаете, как пройти к приемному пункту? – озабоченно спрашивал я прохожих,
сгибаясь под тяжестью рюкзака.
Все четыре приемных пункта, которые я нашел, оказались закрыты. С меня сошло семь
потов, и я готов был забыть проклятый рюкзак у первого же забора.
– Смотри! – вдруг дернул меня за рукав Джи. – Не упусти свой шанс!
Из калитки приземистого домика с зелеными ставнями выходил мальчик в школьной
форме, с таким же, как и у меня, громыхающим рюкзаком.
– Вы не знаете, как пройти к приемному пункту? – бросился я к нему
– Нет, не знаю, – испуганно ответил он. ~ А если тебе бутылки сдать надо, так их в
любом магазине берут.
Через пять минут я с огромной радостью избавился от своей ноши, получив взамен
шесть рублей.
По дороге я вспомнил, что Шеу просил меня купить кипятильник, взамен того, который
я включил в пустом стакане. Мы зашли в хозяйственный магазин и увидели нашего
школьника, стоящего последним в огромной очереди. Мы встали за ним. Очередь двигалась
быстро: кропоткинцы раскупали велосипедные насосы, беря по несколько штук.
– Отчего это спрос на насосы так велик? – обратился Джи к оробевшему пионеру
– Да вот уже три года, как они исчезли с прилавков, – зардевшись от смущения, ответил
пионер.
Тут подошла его очередь.
– Насосов больше нет, – грозно ответила толстая продавщица.
– Не может быть, – произнес горестно мальчик, – мне так хотелось прокатиться на
велосипеде, – и печально вышел из магазина.
Джи внимательно посмотрел на продавщицу и с вежливой силой произнес:
– Я нуждаюсь в велосипедном насосе. Не будете ли вы так добры, что поищете где-
либо случайно завалявшийся, последний насос?
– Подождите, милый человек, – ответила, улыбаясь, продавщица. – Лично для вас я
найду все, что угодно.
Она долго искала под прилавком, затем за стеллажами и, наконец, победоносно достала
насос.
– Заплати, – обратился ко мне Джи.
Я с большой неохотой заплатил 12 рублей 75 копеек. Когда мы отошли от прилавка,
Джи вдруг произнес:
– А теперь найди мальчика и подари ему этот насос.
Во мне вспыхнуло небывалое возмущение и жалость к себе, вернее, к напрасно
потраченным деньгам. Недовольный дурацкой ситуацией, я все же выскочил из магазина. На
улице мальчика уже не было, и я стал гадать, в какую сторону мне бежать. Чутье
подсказывало, что в левую. Но, пробежав метров пятьдесят и завернув за угол, я никого не
увидел.
Возмущение закипело с еще большей силой: возвращаться с насосом к Джи нельзя, и
выбросить его жалко – все-таки заплатил свои деньги. Поэтому я решил бежать дальше.
Пробежав два квартала, я наудачу снова свернул налево – и тут увидел пионера, шагавшего
мне навстречу с мороженым в руке. Я подошел к нему, держа в руке завернутый в
замасленную газету насос, и увидел в его глазах легкий испуг.
– Возьми, это тебе, – натянуто произнес я.
Пионер от неожиданности выронил мороженое и, схватив насос, быстро скрылся за
углом дома.
Джи ждал меня возле магазина.
– Ну как? – спросил он. – Запомнил чувство, которое пришло к тебе, когда ты подарил
насос?
– Да, – смутился я.
– Посмотри, – продолжал Джи, – этот мальчик так робок, что, ходи он в магазин
каждый день, тетка не продала бы ему ни одного насоса. Безвыходная ситуация для него.
Своими силами он сделать ничего не может. И тут какой-то парень, с небритой рожей
уголовника, выполняет его сокровенное желание. То же самое может случиться и с тобой.
Ведь ты сам, своими силами, никогда не сможешь добраться до небожителей. Но однажды
один из ангелов вспомнит твое доброе дело и поднимет тебя на небеса, следуя закону
аналогии.
Ты по своей природе – аравийский джинн, исполнитель желаний. Даже лицо твое и
строение тела соответствуют этому образу.
"Лучше слушаться Джи", – притих я и смиренно зашагал за ним во Дворец культуры
расставлять сцену.

Норман пришел на репетицию веселый и возбужденный и с порога громко прочитал


новое хокку:

Красавица,
Как быстро ты стареешь
На моих руках!

Это был наш последний концерт в Кропоткине. Мы загрузили фургон и отправили его
в Таганрог – следующий город по гастрольному маршруту, – а сами добрались туда только
ночью.
На следующее утро в дверь номера кто-то осторожно постучал. Я открыл: на пороге
стояла высокая, необычайно элегантная девушка, с лучезарными изумрудно-зелеными
глазами.
Она приветливо улыбнулась:
– Я – Ника.
Я тут же сообразил, что это и была та самая "эфиризированная молодая сущность",
которой Джи ходил посылать телеграмму в Кропоткине. От нее и в самом деле исходило
ощущение необычной легкости и сияния. Джи сидел за письменным столом, делая записи в
своей книжке. Он улыбнулся, увидев Нику:
– Здравствуйте, дорогая принцесса. Как изволили доехать?
– Без трудностей на Корабль Аргонавтов не удавалось проникнуть еще ни одному
человеку.
Джи обнял ее и усадил на диван.
– А это что за молодой человек с южными глазами? – тихонько спросила его Ника.
– Познакомься – это Петрович, мой новый оруженосец, – сказал Джи.
Я пожал ее узкую ладонь с длинными артистическими пальцами, чуть дольше, чем
следовало, задержав их в своей руке.
– Я знаю – он исправно таскает за вами сетку с бутылками и откупоривает их в нужный
момент, – усмехнулась Ника, недовольно освобождая ладошку.
– Вы, наверное, путаете оруженосца – с лакеем, – запальчиво произнес я.
– Говорит как сынок отставного генерала!
– Мой отец имеет честь занимать должность замминистра,
– возмутился я.
– А вы явно претендуете на роль сынка лейтенанта Шмидта!
– Да как вы смеете так говорить со мной?!
– Нет, он явно похож на Паниковского, – заключила Ника и отвернулась.
– А ты, Петрович, не дуйся – сходи-ка лучше в магазин и добудь нам всем чего-нибудь
перекусить. Судьба послала тебе в подарок прекрасного бенефактора, который, надеюсь,
обтешет твою мужицкую сиволапость, – обратился ко мне Джи.
Я, едва сдерживая гнев, схватил сумку и выскочил на улицу в поисках магазина.
"Унизили, оскорбили и выгнали, – негодовал я, подойдя к прилавку – Я же ничего такого не
делал!"
Когда я вернулся, в номере сидел Шеу Он не сводил с Ники восхищенных глаз, и я
понял, что его не так просто будет выкурить отсюда.
Я выложил из сумки на стол лук, холодец и соленую кильку
– Ты что, решил мне отомстить? – заметила Ника. – Если бы ты был настоящим
Паниковским, то принес бы жареного гуся.
– Что-о-о! – театрально воскликнул Шеу – Прекрасную даму кормить этим? Она
заслуживает искристого шампанского! Немедленно идем в ресторан – я угощаю!
– Вот это истинный рыцарь большого круглого стола, – улыбнулась Ника.
– Вашу руку, мадам, – галантно произнес Шеу и гордо зашагал рядом с ней, слегка
подпрыгивая, поскольку был на полголовы ниже.
Джи с интересом наблюдал за ними. Ника сохраняла свой задумчивый, углубленно-
отстраненный вид, а Шеу оживленно рассказывал ей о том, как он лихо кутил в ресторанах
когда-то, с шампанским и икрой. Его было не узнать – обычное состояние умудренного
жизнью гнома сменилось умильной игривостью.
Мы уселись за столик в центре пустого беломраморного зала. Шеу с видом завсегдатая
взял у подошедшей официантки меню:
– Для начала – шампанского, а на закуску – икру.
– Икры нет, – сказала официантка.
– Тогда, – сказал Шеу, – вот эти бифштексы, для четверых.
– Бифштексов нет.
– Тогда эскалопы, – сказал Шеу.
– Эскалопов тоже нет.
– А что же у вас есть? – спросил Шеу
– Есть щи.
– Ну, давайте щи, – сказал Шеу, – наша дама голодна.
Брови официантки уехали высоко на лоб, и она медленно удалилась. Шеу смущенно
закурил "Беломор", а Ника мило улыбнулась:
– Не переживайте, Шеу Я очень люблю и щи, и шампанское, и меня ваш выбор вполне
устраивает.
Шеу заулыбался, как ребенок.
– Эти провинциальные нравы могут испортить самое возвышенное настроение, –
заметил он. – То ли дело – веселая московская жизнь. Однажды я ехал по ночной Москве,
сидя в открытом багажнике легковой машины, с целым ящиком шампанского, и на каждом
резком повороте откупоривал новую бутылку…
Официантка, напряженно стараясь не смеяться, поставила на белую скатерть бутылку
шампанского и четыре огромные тарелки щей. Шеу расплатился.
– За неожиданную галантность, – подняла бокал Ника.
– За мотыльковость, которую Ника вносит в аляповатую атмосферу "Кадарсиса", –
произнес Джи. – За принцип школьной Шакти – игривой, недоступной и романтичной.
– За прекрасного бенефактора, – сказал Шеу.
– За щи с шампанским, – съязвил я.
Распив шампанское и закусив щами, мы покинули ресторан.
– Мне нужно идти во Дворец культуры – налаживать аппаратуру, звук и свет, –
огорченно сказал Шеу.
А мы снова поднялись в наш номер.
– Ну что ж, – похвалил Джи Нику, – можно сказать, что сегодня ты сделала сущности
Шеу великолепный подарок.
– Что нельзя сказать о бедном Паниковском, – добавила Ника.
– Прошу вас, – недовольно воскликнул я, – никогда не называть меня Паниковским! – и
нервно стал накрывать на стол, быстро раскладывая на разостланной газете холодец, лук,
хлеб и сало.
– Ты что же, Петрович, – воскликнул Джи, – остался голоден после ресторана?
– Никогда нельзя лажать жеста, – усмехнулась Ника.
И я вдруг понял, что она – не просто красивая дама, и с ней надо быть поосторожнее.
"Небось, многое переняла у брата Касьяна, – подумал я, – овладела корабельным сленгом, и
теперь к ней не подступишься".
Я серьезно подналег на холодец. Ника отщипнула кусочек и сморщилась:
– Хорошая пища для солдата, но дамы предпочитают более эфирное питание.
– Не уберешь ли ты со стола, любезная Ника? – напомнил я, чтобы Ника тоже
привыкала к обязанностям юнги.
– Нет, Братец Кролик, – снисходительно улыбнулась она, – ты уж сам прибери за
собой, а я прогуляюсь с Джи по городу.
Я стал остервенело мыть посуду, пока не разбил два стакана. Злость сменилась
расстройством, что опять придется потратить деньги.
Джи и Ника вернулись веселые после прогулки. Я увлеченно строчил в дневнике и
обдумывал вторым планом, как бы выстроить такой сталкинг, чтобы Ника тоже работала по
хозяйству.
– Петрович, – сказал Джи, – отложи-ка свои записи, ненадолго. Нам предстоит сейчас
важный визит к Норману. Дело в том, что пока у него нет администратора, и я хочу
предложить ему воспользоваться помощью Ники. Таким образом, она будет с нами
путешествовать на Корабле, сочетая приятное с полезным.
– Как! – возмутился я. – Ника только что появилась здесь, а уже собирается занять
такую важную позицию в ансамбле? А я все буду продолжать таскать ящики да сумки и
убирать со стола?
– Успокойтесь, товарищ Паниковский, – засмеялась Ника, – обаятельная девушка
гораздо лучше смотрится в роли администратора, чем квадратноногий джинн.
– Это мое решение, – заметил Джи.
– Но она же ничего не знает! – продолжал я.
– Вот, – сказал Джи, – ты и введи ее в курс дела, а навыки она приобретет в процессе
работы.
Джи вытянулся на своей кровати, глаза его закрылись, и дыхание стало почти
неслышным. Ника с любопытством смотрела на меня, ожидая детальных объяснений. Я
начал сумрачно объяснять, как администратор должен заботиться об ансамбле, гостиницах,
площадках для выступлений, машинах для транспортировки и прочем. К моему удивлению,
Ника прилежно записывала все, что я рассказывал. Ее теплая улыбка растопила мою досаду.
Когда я закончил свое объяснение, Джи тут же открыл глаза.
– Как только Ника наденет на себя что-либо женственное, – произнес он, – мы сразу
отправимся к Норману
Ника переоделась в ванной и предстала перед нами в короткой черной юбке и зеленом,
как весна, свитере, облегающем ее тонкую фигуру. Мы зашли к Норману: он сидел за роялем
и записывал ноты новой пьесы.
– Это моя прелестная ученица, – представил Нику Джи, – она приехала на зимнюю
стажировку.
– Хорошо, хорошо, – согласился Норман, с восхищением рассматривая Нику, – а чем
вы занимаетесь в жизни?
– Я учусь на филологическом факультете, – ответила Ника, – романо-германское
отделение.
– Ну-ну, – сказал Норман, – а зачем вам путешествовать с джазовым ансамблем? Какое
отношение имеет это к романо-германскому отделению, если не считать ассоциации с моим
романо-германским именем?
– Я поклонница джаза – ответила Ника, – и особенно интеллектуального. Я считаю
вашу музыку лучшей в этом стиле и хотела бы почувствовать ее еще глубже.
– Раз так, – расцвел очарованный Норман, – то можете путешествовать с нами, если
будете помогать. Нам не дали администратора на эти гастроли.
– Я за нее ручаюсь, – добавил Джи.
– Я об этом могла только мечтать, – блеснула счастливыми глазами Ника, – и даже
могу прочесть по этому случаю хокку:

Вот выплыла луна


И каждый мелкий кустик
На праздник приглашен.

Норман и Джи сели играть в шахматы.


Я заметил уже, что когда Норман играл с Джи в шахматы, он превращался из
холодного, как Гренландия, джазмена в веселого мальчишку. Его сердце оттаивало от
подводного теплого Гольфстрима, который Джи проводил через себя на тонком плане. Джи
объяснил мне как-то, что в человеческом подсознании живут дельфины, которые говорят
между собой на неслышимом языке. И если дельфинам дать возможность свободно
поплавать, то человек чувствует себя необычайно счастливым. Обычно они как бы
вморожены в толстые пласты льда внутри нашей психики, и лед этот необходимо
растапливать.
Джи умел делать это через игру в шахматы, и Норман настолько привязался к этому
теплу, что стал охотиться за любой возможностью сыграть с Джи. Но на уровне сознания
Норман считал, что это шахматы так согревают его сердце.
Через час мы отправились в магазин.
– На этот раз я тебе, милая Ника, предлагаю выбрать продукты для сегодняшнего
ужина, – сказал Джи.
Ника набрала морковки, красной капусты, зеленого салата, мандаринов и яблок.
– Все, – сказала она Джи. – Я думаю, этого для нас достаточно.
– Для тебя, но не для нас, – улыбнулся Джи. – Только зайчики и воздушные девушки
могут довольствоваться твоими покупками.
– Неужели вы до сих пор едите мясо? – удивилась Ника.
– Мы едим даже ужасный холодец, – и, забрав у нее корзину, я выложил мандарины и
салат, заменив их пивом, а на закуску взял колбасы и буханку черного хлеба.
У кассы стояла длинная очередь, и Ника со скукою в глазах наблюдала за мной.
– Ты вполне могла бы, – заметил Джи, – заранее занять очередь.
– Подумаешь, потеряли две минуты, – вспыхнула Ника и, обидевшись, отошла в
сторону.
– Не можешь ты переносить коррекции Капитана, – обрадовался я, – даже самые
незначительные.
– Молчи, Паниковский, тебе до меня расти не одну инкарнацию!
Когда кассир выбила окончательную сумму, Джи вдруг сказал:
– Мне кажется, что этот подсчет неверен. Ника, не могла бы проверить?
Щеки Ники обиженно порозовели.
– Ну, какая разница, – сказала она, – это ведь такая мелочь!
– На Палубе, – заметил Джи, – мелочей нет. Это обучающая ситуация, и если бы ты
могла наблюдать за собой, то увидела бы свои буфера.
– Ничего обучающего я не вижу, – возразила она, – разве что вашу мелочность.
– Как я помню, ты хотела взять на себя обязанности администратора – вот я и проверяю
твои слабые места. Там психологический градус будет намного выше, чем здесь.
Ника тут же притихла, а я не смог сдержать улыбки удовольствия. Она заметила и
посмотрела на меня так холодно, что я слегка отшатнулся.
– А что такое буфера? – спросила Ника, когда мы вышли из магазина.
– Это то, что у тебя прекрасно работает, – хихикнул я, таща на себе тяжелые сумки.
– Человек обычно не замечает своих внутренних противоречий, – невозмутимо ответил
Джи. – Это состояние поддерживается особыми механизмами, встроенными в психику,
которые называются буферами. Если буфера убрать, хотя бы частично, то человек сразу
наталкивается на свои противоречия, ощущая сильнейший дискомфорт. Это и происходит в
обучающей ситуации, а внешние формы могут быть разными.
– В том числе и подсчеты у кассы, – добавил я тоном бывалого ученика.
– Мне показалось, – сказала Ника, – что все люди посмеиваются над моей мелочностью
– что я из-за каких-то копеек задерживаю очередь.
– Гнев и есть один из твоих буферов, который не позволил тебе пронаблюдать за собой.
Другой буфер, свойственный тебе,
– это самооправдание. В тебе есть очень неприятные для твоего самолюбия качества,
пронаблюдать которые ты можешь только в ситуациях с высокой температурой, а затем
начать над ними работать. А ты постоянно позволяешь буферам переключать всю энергию
на себя.
– Наконец-то, Ника, Джи расщепил твою непроницаемую гордыню! – ликуя и
подпрыгивая от восторга, вставил я.
– Не будь злобным карликом, – вспыхнула Ника.
– Может быть, Петрович, все сказанное предназначалось тебе, но посредством анализа
ошибок Ники, – с укором произнес Джи.
Я тут же отстал на шаг от этой распрекрасной Ники, которая так испортила мне жизнь.
Оставив продукты в номере, мы отправились во Дворец культуры, где должен был
состояться концерт. Ника устроилась в кресле возле кулисы и стала с умным видом
описывать в дневнике свои проколы.
– Старик, посмотри, вот это красавица! – взволнованно шепнул трубач Ханыч
барабанщику Стасу.
– А что вы делаете на нашей сцене? – восхищенно спросил Стас.
– Я приехала встретиться с Джи и попутешествовать в его обществе пару недель.
– Да? – удивился Ханыч. – А что у вас общего?
– Я его лучшая ученица, – сказала Ника снисходительно, как бы прощая нелепый
вопрос.
– Тогда я тоже записываюсь к нему в ученики! – поспешно ответил Стас.
– Ты что, старик, красивых девушек мало? – бросил ошеломленный Ханыч и пошел в
гримерную.
– Интересно наблюдать, – сказал Джи, – как музыканты, представляющие разные
планетарные влияния, реагируют на Нику. Это просто демонстрация по практической
астрологии!
– А как в этом разобраться? – поинтересовался я.
– Только через длительное наблюдение ты сможешь развить в себе видение
планетарных влияний.
После концерта, когда мы с Никой ужинали у себя в номере, раздался стук.
– Привет, – сказал Шеу, протискивая в дверь свое неуклюжее тело.
Он развалился в кресле, выпустил дым из сигареты и бросил на Нику откровенно
чувственный взгляд. Джи посмотрел на влюбленного сатира и произнес:
– Вот, Петрович, теперь ты видишь, зачем весь Космос существует, на что он работает.
Космос делает кресло, в котором должен сидеть Шеу. Сидеть и излучать. Запомни это.
– Как холодно в этой гостинице, – сказала Ника, зябко поеживаясь.
– Могу предложить тебе закутаться в одеяло, – сказал я.
– Нет уж, спасибо, – отказалась Ника, боясь, наверное, потерять свой элегантный вид.
– Я приглашаю тебя к себе в номер, – выпалил Шеу. – У меня стоит жара!
Ника вопросительно посмотрела на Джи.
– А я знаю один старый трюк, который поправит ситуацию, – произнес Джи,
многозначительно глядя на Шеу.
Он пошел в ванную и включил на полную мощность горячую воду. Вскоре из ванной
повалили клубы пара и заполнили всю комнату. Через несколько минут мы перестали видеть
друг друга, зато стало тепло. Где-то в горячем тумане хлопнула дверь: это Шеу, не
выдержав, выкатился из номера.
– Вы его лишили возможности любоваться прекрасной дамой, – сказал я Джи.
– Не любоваться, а вожделеть, – поправила Ника.
Некоторое время мы сидели в молчании.
– Что может заинтересовать в этой жизни такую прекрасную леди? – обратился я к
Нике.
– Сновидения, уводящие в Зазеркалье.
– А я вот пытаюсь добраться до небожителей, – грустно произнес я.
– И какая по счету попытка? – снисходительно засмеялась она.
– Путь на небеса начинается со школы Ваньки Жукова, – произнес Джи, – который
учится ухаживать за людьми, как вселенская мать – за голодным ребенком.
– Значит, мы идем параллельными путями, – задумчиво ответила Ника. – А я в своих
сновидениях охочусь за человеком, который проведет меня к внутренней свободе, между
северным и южным ветром.
Мы стали устраиваться на ночь. Ника получила мою постель, а я улегся на полу,
подальше от нее.
"Эгх, – подумал я, – сколько еще инкарнаций придется спать на полу, прежде чем
попаду к небожителям".
В сновидении я оказался на просторной опушке леса. Спускались сумерки, и я
поеживался от холода и от неприятного предчувствия. Вдруг из леса вышла молодая
амазонка. На ней была только короткая туника, в руке лук, а за спиной колчан со стрелами.
На широком кожаном ремне, опоясывающем тонкую талию, висел короткий меч. Ее
сопровождали две борзые собаки. Я загляделся на ее красивое тело, которое было едва
прикрыто развевающейся на ветру туникой, и вдруг осознал, что амазонка холодно
наблюдает за мной, положив правую руку на стрелы. Я быстро скрылся в кустарнике.
Амазонка свистнула, раздалось рычание и мягкие собачьи прыжки, над головой просвистело
несколько стрел. Мне стало трудно бежать, ноги стали тяжелыми, словно прилипли к земле.
Я упал на колени перед громадным дубом и взмолился о спасении. Передо мною
появилась призрачная девушка в изумрудном одеянии. Она обняла меня и быстро шагнула в
ствол дерева. Я почувствовал себя парящим в энергетическом пространстве, которое
пронизывали вихри изумрудной теплой энергии. Собаки завыли, подняв морды вверх.
– Выходи, Паниковский! – звонко кричала красивая амазонка, удивленно разыскивая
меня.

От страха я открыл глаза. Было уже утро, Джи, сидя за столом, читал "Философию
свободы" Бердяева, а Ника принимала ванну. Я поспешно рассказал Джи о своем
сновидении.
– Ника великолепно сновидит, – заметил он. – Она вошла в твой сон как женщина-
воин, а не в виде гетеры, о чем ты, вероятно, мечтал.
Я быстро оделся и замел следы своего ночлега. Из ванной вышла Ника, и я понял по ее
взгляду, что она помнит о нашей встрече в сновидении. В дверь постучал Норман:
– Ника, через пять минут жду тебя внизу: пойдем в филармонию, получать
информацию о дальнейшем маршруте.
Ника ушла.
– В чем же, собственно, состоит обучение Ники на Палубе? – спросил я.
Джи внимательно посмотрел на меня:
– Ты слегка завидуешь ей, не так ли?
– Вовсе нет, – горячо ответил я.
– Попробую ответить твоим уязвленным "я", – сказал он. – Моя идея состоит в том,
чтобы собрать хорошую команду, умеющую выполнять все необходимые функции в
ансамбле. Тогда мы можем спокойно разъезжать по всей стране, не вызывая вопросов у
властей и милиции по поводу целей наших странствий. Касьян готовится на роль бригадира,
ты – рабочего, а Ника является кандидатом в администраторы. Есть в ансамбле еще одно
место, которое занимает по совместительству Петраков – место костюмера. На эту
должность сейчас подготавливается другой кандидат, который заставит "Кадарсис"
вздрогнуть. Но все должно произойти в должный момент, когда Иншалла соблаговолит этого
захотеть. А сейчас я предлагаю пойти на службу в собор – приобщиться к местной святыне.
Большой собор был наполнен людьми, в основном старушками в глухих платках. Джи
купил несколько свечей и предложил мне сделать то же самое. Я, зажав свечи в кулаке,
подошел к первой иконе, на которую обратил внимание, и поставил все свечи там. Я страшно
смущался – мне казалось, что все люди насмешливо или осуждающе смотрят на меня.
Я с интересом смотрел, как старушки со скрещенными на груди руками подходили к
священнику для совершения таинства Святого Причастия. Вдруг мне захотелось как можно
скорее выйти на улицу. Тело заныло от непонятной усталости.
– Это злые демоны изнутри читают по тебе отходную, ~ сказал Джи, – но ты им не
поддавайся.
После службы, вернувшись в гостиницу, мы нашли на дверях номера записку:
"Переехала в 402. Пожалуйста, принесите мою сумку".
– Вот, – сказал Джи, – события уже начали разворачиваться.
У двери в четыреста второй я насторожился: из номера доносилась приглушенная
музыка и странные звуки.
Я открыл дверь: в номере были Ника, Стас и Ханыч. Ника сидела в короткой юбочке,
из-под которой выглядывали изящные колени, а се глаза откровенно флиртовали с
музыкантами.
– Так кем же все-таки, Ника, ты приходишься Джи? – спрашивал Ханыч.
– Я учусь проникать в чужие сны, создавая загадочные узоры на лепестках душ…
Мне вдруг стало понятно, что мы для нее перестали существовать. Джи сел в углу,
подальше от нас, и словно погрузился в свои мысли.
Я смотрел, как прожженный Ханыч пожирает глазами невинную фигурку Ники, а Стас
подливает ей шампанского. "Я здесь лишний", – понял я и вышел в коридор. Тут я вспомнил,
что ключ от нашего номера остался у Джи. "Сейчас он сам выйдет", – подумал я, но он не
появлялся.
Прошло полтора часа. Я сидел в холодном вестибюле, под мигающей неоновой лампой,
и размышлял о том, что одним позволено развиваться, флиртуя и попивая шампанское, а
другим приходится драить вечно грязную палубу. К концу второго часа своей вахты я
принял решение собрать вещи и уехать.
– Тихо, улитка, ползи по склону Фудзи, вверх до самой вершины, – шепнул мне на ухо
паучок, свесившись на тонкой ниточке с потолка.
Наконец вышел Джи.
– Путь на небеса начинается со школы Ваньки Жукова, – сказал он, заметив мое
пасмурное лицо. – Искусный игрок наблюдает, сидя за сценой, но формы его намерения
воплощаются в игре опереточных фигур на залитой огнями площадке жизни.
После Таганрога "Кадарсис" переехал на черноморское побережье. Сочи показался нам
тропическим раем.
Было тепло, сияло солнце, и ажурным веером покачивались вечнозеленые пальмы. Мы
ходили на море, купались и собирали красивые камни и ракушки. Ника, к моему удивлению,
бесшумно плавала в холодной воде, а потом подолгу беседовала о чем-то с Джи.
– Дорогая Ника, не могла бы ты рассказать о том, как ты решила встать на Путь? – как-
то раз спросил Джи, когда мы поздно вечером прогуливались по набережной.
– Однажды в сновидении, в дни полной луны, я обнаружила знак Ом, начертанный
струями ветра на небесах. Он дал мне понять, что пришло время искать человека, который
укажет Путь, ведущий к мгновенному озарению. Одно дыхание направлено внутрь, а другое
– вовне. Я искала проход между мирами, желая проскользнуть между видимым и невидимым
горизонтом. А Корабль плыл в этом же направлении. Так я и осталась на нем.
На моем факультете есть замечательная девушка, которой я рассказала о Школе, и
теперь она мечтает с вами познакомиться. Но дело в том, что у нее слегка омертвелая душа.
– По мне, чем мертвее, тем лучше, – подумав, ответил Джи.~ Это значит, что есть
работа и трудности, которые необходимо творчески преодолевать. В некоторых тайных
тибетских школах была практика: неофиту предлагалось пойти на кладбище и дождаться ,
когда привезут хоронить недавно умершего покойника. Он должен был этого покойника
отрыть, обнять труп и пролежать с ним несколько дней, читая определенные мантры, пока
труп не оживет и не уйдет, сказав "спасибо". И только тогда неофит мог переходить к
выполнению следующих заданий.
– Для меня это слишком круто, – заметила Ника.
– Но, с другой стороны, личность может ошизеть среди мертвецов, – продолжал Джи.
– Я бы мог взяться за эту девушку, – вызывающе сказал я, – если, конечно, она
симпатична.
– Ищешь красивых мертвецов? – усмехнулась Ника. – Чтобы вытащить эту девушку из
ее состояния, тебе придется прилично потрудиться.
– Предпочитаю стиль Обломова, – ответил я.
– Не переусердствуй в этом, – заметил Джи. – Надо суметь найти гармоничное
сочетание труда и безделья, ибо трудолюбие и лень – одного порядка человеческие глупости.
И, кстати, не вздумайте ничего завершать, ибо, завершив, человек терпит фиаско.
– Отлично! Это в моем вкусе – я как раз никогда ничего не завершаю, – заверил я.
– И когда же ты, о Петрович, сошьешь себе сапоги из моих поучений?! " сокрушенно
сказал Джи. – Говорится одному человеку, а предназначается для того, кто стоит рядом.
Чтобы такое сообщение уловить, нужно иметь хорошо развитое ухо – но не обычный слух, а
то ухо, о котором говорится в Евангелии: "Имеющий уши да слышит".
– Да, я забыла сообщить, – произнесла Ника, – что завтра на пару дней прилетает
Голден-Блу.
– Отлично, – обрадовался Джи, поглядывая на меня, – у нас появится сущность, в ауре
которой присутствует благородное голубовато-золотистое свечение.
Засыпая, я желал, чтобы как можно скорее наступило завтра.
На следующее утро, когда Норман чинил расправу над музыкантами за халтуру на
сцене, из-за кулис вышла леди с золотистыми волосами, в длинном модном пальто, и
спросила, где найти странствующую школу Мастера Джи. Я не мог отвести взгляда от нее,
Норман и музыканты – тоже. Ее красота была другой, чем у Ники: присутствие Ники делало
все вокруг легким и четким, а Голден-Блу словно уводила в золотисто-сияющий мир
эйфории. Я понял, почему у нее такое имя.
Джи предложил пойти погулять на дикий пляж возле города. Я шел впереди, а Джи с
дамами и примкнувший к нам Шеу чуть отстали. В какой-то момент я обернулся, но они
словно сквозь землю провалились. Пустынный берег, серебристо-серое море, полоса гальки
и одинокая сосна. Я испугался и стал звать Джи, но никого не было. Через пять минут, когда
я все облазил вокруг в поисках пропавших, Джи с компанией внезапно возникли передо
мной, появившись из тени сосны.
– Это техника шапки-невидимки: учись быть совершенно незаметным и не привлекать
к себе внимания.
Я был не на шутку поражен.
– Но эта тема имеет еще другое измерение, – продолжал Джи.
– Это тема Робинзона Крузо: как уйти из этого мира. Когда ты уходишь в пустыню от
своей внутренней толпы, ты становишься Робинзоном на двадцать секунд. Ты можешь таким
же образом уйти из мира людей.
Эдгар По написал рассказ о поисках важного письма у одного министра. Это рассказ из
серии о сыщике Дюпене. Письмо, за которым охотились, было намеренно оставлено на
видном месте, вложенное в старый конверт… Не могла бы ты, Ника, как студентка филфака,
продолжить эту историю? – прервал повествование Джи.
– Извините, но я думаю о своем.
– Да, – сказал Джи, – и это студентка романо-германского отделения! Не может
пересказать простую историю…
Ника молчала, упрямо поджав губы.
– Смотрите, как Ника упорно увиливает от участия в ситуации, занимая позицию
стороннего наблюдателя. Поэтому она до сих пор ничего не понимает в посвятительных
мистериях, которые организуются каждый день под видом прогулок, купаний в холодном
море, вечерних визитов к музыкантам. Поставь хоть что-нибудь на кон, Ника, хоть пятачок!
Только тогда ты сможешь проникнуть в глубину ситуации.
– Разве это мистерии? Просто прогулки или посиделки в номере. Скука!
– Только потусторонний ветер может невидимо унести за горизонт, – ответил Джи. –
Скука? – повторил он. – Мы опять видим проблему Фауста и его скудную картину мира.
Путь человека – это движение от богатой ботвы, которой является наша личность, к
развитию сущности. И если хотя бы одно маленькое "я" личности начинает стремиться к
развитию, то это уже много. А если оно, как Робинзон, найдет и воспитает Пятницу –
сущность, – то шансы еще более увеличатся.
– А как развить сущность? – вдруг спросила Голден-Блу.
– Ответ на твой вопрос содержится в одной суфийской притче.
Попугай, пойманный в далекой стране, много лет жил в клетке у богатого купца.
Однажды купец собрался в Индию, на родину попугая, по своим неотложным делам.
Попугай настоятельно попросил его передать привет своим далеким сородичам. Купец
отправился в долгое путешествие и, встретив сородичей своего попугая, передал от него
привет Но в этот момент он увидел нечто особенное, что сильно поразило его. Вернувшись,
купец рассказал попугаю, что, когда он передал привет его сородичам, то они все замертво
попадали с деревьев! Попугай сухо сказал "спасибо" и с этого дня начал хиреть. Вскоре он
умер. Купец, испытывая большое горе, вынес его в сад и стал рыть ему могилу. Но попугай
тут же расправил крылья и улетел, крикнув на прощанье: "Спасибо за своевременный привет
от моих родственников!"
– Мне не нравится эта глупая притча, – сказал разочарованно Шеу.
– А я в ней увидела способ избавления из тюрьмы нашего тела, – вспыхнула Голден-
Блу.
В эту ночь я попал в яркое сновидение. Я гулял с Джи и Никой по ночному городу.
Вдруг подул сильный ветер – и я вспомнил, что это сон. Вихрь, вырвавшись из-за горизонта,
принес багровые клубы дыма, образовавшие огромное темное облако, которое подхватило
Нику и унесло в темноту. С разрядом грома сверкнула ослепительная молния, прорезав весь
небосвод. В ее отблесках я увидел Нику, уходящую от нас в серое пространство, к безликим
человекоподобным существам.
– Не уходи туда, – в отчаянии прокричал я, – твоя душа умрет и оледенеет!
– Угомонись, Паниковский, – произнесла она, обернувшись, – и холодно усмехнулась.
Проснувшись, я рассказал Джи о сновидении.
– Это знак, что наша любимая Ника тяготеет к холодным люциферическим
пространствам великого Космоса и в будущем может покинуть нас.
– Мне так не хочется расставаться с ней, – опечалился я.
– Тогда отогрей ее прохладное сердце.
На следующий день мы тем же составом отправились прогуляться на пляж. Голден-Блу
шла вдоль водной кромки, в стороне от нас, о чем-то печально размышляя.
– Посмотрите – на песке лежит умирающая чайка! – вдруг воскликнула она. – Я
чувствую, что это знак для меня.
Она наклонилась и дотронулась до растерзанных крыльев. Чайка вздрогнула под ее
рукой и навсегда замерла.
– Если ты завтра вернешься в город Дураков, – задумчиво произнесла Ника, – то твоя
душа может умереть.
– Я бы не хотела возвращаться, но я обещала друзьям.
– Если ты хозяйка своего слова, то возьми его обратно! – недоуменно произнес Шеу
Голден-Блу посмотрела на Джи, как бы спрашивая взглядом его совета, но Джи ничего
не ответил.
Мы купили пива и вина, чтобы устроить хорошие проводы Голден-Блу. С каждым
бокалом я чувствовал, как сердце наполняется приятным теплом, и готов был щедро
делиться им с окружающими.
Голден-Блу беседовала с Шеу о каких-то мелочах, и я вмешался в их разговор:
– Советую тебе, Голден-Блу, не зацикливаться на личных проблемах. Ты бы вполне
могла попутешествовать с нами еще несколько дней.
Я взял ее за руку и стал медленно гладить, пытаясь впитать все эротические флюиды,
но Голден-Блу холодно посмотрела на меня. Я решил не отчаиваться и отогреть ее
замерзшую в горизонтали душу "Будь что будет", – подумал я, прижавшись к ее
восхитительным коленкам. Меня охватила волна кайфа, и я, совсем забыв об осторожности,
пытался придумать ход, как бы случайно коснуться ее сладостной груди.
– Гурий, ты совсем осовел! Дама разговаривает со мной! – вскричал Шеу, оттаскивая
меня в сторону.
– А ты, безнадежно влюбленный сатир, опять пришел ловить рыбу в нашем пруду! –
засмеялся я, но, увидев его мрачную физиономию, осекся.
Через некоторое время я осознал, что сижу на диване рядом с Никой.
– Какая ты соблазнительная женщина, – заплетающимся языком произнес я, обнимая ее
тонкую талию. – Я всю жизнь мечтал о такой!
– Паниковский, – воскликнула Ника, – я не для тебя предназначена! – и отсела от меня
подальше.
Но я сделал сверхусилие, чтобы не упасть, и еще крепче прижался к ее трепещущему
телу.
– Ну и нахал же ты! – разозлилась она, вырываясь из моих рук.
– Ты глупая курица! – рассердился я. – Ты теряешь шанс получить от меня бараку.
– Передавай ее женщинам своей касты, пьяная свинья! – воскликнула она.
– Не ломай из себя недотрогу!
Шеу взял меня за шиворот и выкинул в коридор.

Когда я проснулся на следующее утро, любое движение головы причиняло боль. Джи
посмотрел на меня и произнес:
– Своим диким обезьяньим флиртом ты вчера всем испортил ажурный вечер. А сейчас
приглашаю тебя прогуляться: надо бы обсудить деликатные вопросы.
Я с тяжелым сердцем пошел за ним. Мы вышли на дорогу, ведущую к морю, и тут Джи
прервал молчание:
– Ты, Петрович, совсем уже зарвался и охамел. На словах ты соблюдаешь некую
иерархию, но все твои проявления меж двух посвятительных колонн – Ники и Голден-Блу –
основаны на чувстве плебейского равенства или даже превосходства. Тебе кажется, что они –
такие же инстинктивные существа, как и ты. А ведь все очень просто: тебе достаточно
следить за двумя основными центрами твоей бессознательности – это вино и муладха-ра.
Пора бы уже научиться приносить в жертву свои одичалые инстинкты. Помнишь
умирающую птицу на пляже? В некотором смысле это был знак не только для Голден-Блу,
но и для тебя. Прими во внимание этот знак, иначе тебе не пройти во врата астральной
Школы.
От интонации Джи дикая боль в затылке только усилилась.
– Вы все позволяете красивым женщинам, – возмутился я, – а мне, заслуженному юнге,
достаются только пинки и обьедки с вашего стола!
– Ты не можешь по-рыцарски относиться к прекрасной даме, – холодно сказал Джи. –
Ты ведешь себя как дешевый холоп. Твое место в этом случае – на скотном дворе. Алкоголь
и курение однажды превратят тебя в жалкое подобие человека.
В этот день я решил начать новую жизнь, но не удержался и на нервной почве выкурил
две пачки.
После концерта мы вчетвером пошли прогуляться на пляж. По сторонам гавани
вспыхивали и гасли два маяка – зеленый и красный.
– Попробуйте созерцать эти вспышки, не фокусируя взгляда, – произнес Джи. – Это
глубокий знак: мы видим взаимодействие изумрудного и рубинового лучей – семнадцатого и
пятнадцатого Арканов, рождающих Дух Параклета, Дух нашего времени.
Я попытался недолго созерцать, но отметил только возросшее чувство тяжести и
печали.
На следующий день мы проводили Голден-Блу в аэропорт, а сами, вместе с
"Кадарсисом", переехали в Пятигорск. Я был рад оказаться подальше от черноморского
побережья, атмосфера которого ввела меня постепенно в состояние депрессии. Как только я
увидел величественные горы, уныние мгновенно покинуло мою душу.
– Заметил ли ты перемену своего состояния? – спросил Джи, разглядывая меня.
– Как же не заметить!
– Атмосферические поля одного места отличаются по воздействию от полей другого.
Поэтому в древних традициях и говорится: Время, Место, Люди. Правильное их сочетание
дает особую силу передаваемым доктринам. А Черное море – особое место. В глубокой
древности именно здесь располагались святилища Черной расы.
Нынешние черные – это просто выродившиеся остатки некогда могущественной расы.
Белая раса была в рабстве у них, пока не появился Великий Посвятитель Рама и не разбил
войска Черной расы, предводителем которой был Равана. Поэтому и море называется
Черным, и черной также называется магия, которая им принадлежала. Возле Красного моря
располагалась Красная раса, и возле Желтого – Желтая. Родина же нашего Посвящения – это
Белое море.
В Пятигорске мы оживленно разгружали фургон с аппаратурой "Кадарсиса", любуясь
золотым закатом над голубыми вершинами гор.
– Да, – сказал Джи, в своей забавной манере подражания простонародному выговору, –
море, конечно, хорошо, но горы – они поглавнее будут.
– Как прекрасно! – воскликнула ожившая Ника. – Мое глупое уныние исчезло – я
остаюсь с вами и никуда не уезжаю.
– Прошу у тебя прощения, – радостно произнес я. – Теперь я даже не знаю, почему был
так зол на тебя.
Странная атмосфера, сеявшая между нами раздоры, исчезла. Мы отправились погулять
по городу, и внезапно Джи остановился у киноафиши: "Полеты во сне и наяву".
– Господа, – сказал Джи, – мэр города сделал нам подарок. Как раз сегодня у нас
единственный свободный вечер, а это фильм режиссера Балаяна, которого я хорошо знаю.
Он делает фильмы инспиративно, на арканологические темы, совершенно не подозревая об
этом. Но так даже к лучшему, потому что, узнай бы он об этом, его эго тут же перехватило
бы контроль.
– Что тут происходит? – вдруг прозвучал голос Нормана, появившегося в окружении
музыкантов.
– Готовимся к интересному фильму – произнесла Ника. – Может, пойдете с нами?
– Если вы будете сидеть рядом со мной, то, пожалуй, да, – нахмурился Норман.
Весь ансамбль уселся посреди пустого зала в ожидании чуда.
Когда свет погас, неожиданно я услыхал дружеский шепот Шеу:
– Братан, этот фильм без глотка армянского коньячку не будет столь приятным.
Я отпил приличный глоток – и на сердце мгновенно повеселело.
В главных ролях были мои любимые актеры – Янковский и Табаков. Табаков играл
положительного героя, преуспевающего в обществе, Янковский – свободного несоциального
человека, который чувствовал себя чужим на псевдо-празднике жизни. В какой бы ситуации
он ни оказался, он говорил то, что чувствовал, не считая нужным лицемерить. Табаков его
резко осуждал. Постепенно от Янковского отказалась любимая женщина и лучшие друзья. В
конце фильма он одиноко идет по осеннему полю, меж стогов, и вдруг начинается сильный
дождь. Он забирается в копну, скрываясь от ливня. В последнем кадре видна только его рука,
торчащая из копны, с пучком травы в кулаке…
– Я восхищен этим фильмом, – сказал Джи после окончания сеанса. – Режиссер
инспиративно передал состояние Джокера из двадцать первого Аркана. Пока человек не
останется один, не уйдет из теплого греющего мира людей, от женского тепла – он не станет
кем-то. Человек должен быть извергнутым из родового гнезда-этой копилки дурных
бесконечностей. Вот он забрался в копну, и вот ею уже не видно – и жив ли он, и там ли он
на самом деле – уже никто не скажет. Но он ушел в себя – и вышел из игры других карт с
четко определенными ролями.

Где он живет – не знает никто,


Куда он идет – не знает никто,
Если спросят его – он ответит: "Не знаю",

– прочитал вдруг хокку Джи. – А тебе понравился этот фильм? – спросил он Нику.
– По-моему – сказала Ника, – Янковский – человек эгоистичный и гордый. Он не может
жить без женщин, но не хочет себе в этом признаться и открыться женщине на уровне
сердца. Поэтому он и попадает во все эти неприятности.
– Ты видишь только поверхностный слой, – ответил Джи. – Надо смотреть фильм
глу