Вы находитесь на странице: 1из 485

Николай 

Васильевич Гоголь
Петербургские
повести (сборник)
Серия «Русская классика (АСТ)»
 
 
Текст предоставлен издательством
http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=25739925
Петербургские повести: АСТ; Москва; 2017
ISBN 978-5-17-105567-7
 

Аннотация
«Шинель», «Нос», «Невский проспект» и  другие
«Петербургские повести» Гоголя до сих пор поражают читателя
своим смысловым разнообразием. Реализм в них тесно
переплетается с фантастикой, трагизм  – с озорным юмором.
Эти повести по сей день читаются с неизменным интересом.
Также в сборник вошли непревзойденные шедевры мировой
драматургии – комедии «Ревизор» и «Женитьба». В них Гоголь
заставил современников смеяться над тем, к чему привыкли и что
перестали замечать.
Содержание
Повести 9
Невский проспект 9
Нос 61
I 61
II 66
III 94
Портрет 99
Часть I 99
Часть II 150
Шинель 180
Записки сумасшедшего 226
Коляска 258
Пьесы 276
Ревизор 276
Действующие лица 276
Характеры и костюмы 277
Действие первое 280
Явление I 280
Явление II 287
Явление III 290
Явление IV 296
Явление V 297
Явление VI 299
 
 
 
Действие второе 301
Явление I 301
Явление II 303
Явление III 305
Явление IV 305
Явление V 307
Явление VI 307
Явление VII 310
Явление VIII 311
Явление IX 318
Явление Х 318
Действие третье 321
Явление I 321
Явление II 322
Явление III 325
Явление IV 327
Явление V 328
Явление VI 331
Явление VII 337
Явление VIII 338
Явление IX 339
Явление Х 341
Явление XI 344
Действие четвертое 345
Явление I 345
Явление II 347
 
 
 
Явление III 348
Явление IV 350
Явление V 352
Явление VI 354
Явление VII 357
Явление VIII 360
Явление IX 361
Явление Х 364
Явление XI 367
Явление XII 369
Явление XIII 372
Явление XIV 374
Явление XV 375
Явление XVI 377
Действие пятое 380
Явление I 380
Явление II 383
Явление III 386
Явление IV 386
Явление V 387
Явление VI 388
Явление VII 389
Явление VIII 393
Явление последнее 402
Немая сцена 402
Женитьба 404
 
 
 
Действующие лица 404
Действие первое 404
Явление I 404
Явление II 405
Явление III 407
Явление IV 407
Явление V 408
Явление VI 408
Явление VII 409
Явление VIII 409
Явление IX 413
Явление Х 413
Явление XI 415
Явление XII 420
Явление XIII 422
Явление XIV 429
Явление XV 430
Явление XVI 431
Явление XVII 436
Явление XVIII 437
Явление XIX 440
Явление XX 442
Явление XXI 445
Действие второе 447
Явление I 447
Явление II 452
 
 
 
Явление III 452
Явление IV 453
Явление V 454
Явление VI 457
Явление VII 459
Явление VIII 459
Явление IX 462
Явление Х 464
Явление XI 464
Явление XII 465
Явление XIII 466
Явление XIV 467
Явление XV 470
Явление XVI 470
Явление XVII 474
Явление XVIII 475
Явление XIX 476
Явление XX 479
Явление XXI 480
Явление XXII 481
Явление XXIII 482
Явление XXIV 483
Явление XXV 484

 
 
 
Николай Гоголь
Петербургские повести
© ООО «Издательство АСТ», 2017

 
 
 
 
Повести
 
 
Невский проспект
 
Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере
в Петербурге; для него он составляет все. Чем не блестит эта
улица – красавица нашей столицы! Я знаю, что ни один из
бледных и чиновных ее жителей не променяет на все блага
Невского проспекта. Не только кто имеет двадцать пять лет
от роду, прекрасные усы и удивительно сшитый сюртук, но
даже тот, у кого на подбородке выскакивают белые волоса
и голова гладка, как серебряное блюдо, и тот в восторге от
Невского проспекта. А дамы! О, дамам еще больше приятен
Невский проспект. Да и кому же он не приятен? Едва только
взойдешь на Невский проспект, как уже пахнет одним гуля-
ньем. Хотя бы имел какое-нибудь нужное, необходимое де-
ло, но, взошедши на него, верно, позабудешь о всяком де-
ле. Здесь единственное место, где показываются люди не по
необходимости, куда не загнала их надобность и меркантиль-
ный интерес, объемлющий весь Петербург. Кажется, чело-
век, встреченный на Невском проспекте, менее эгоист, неже-
ли в Морской, Гороховой, Литейной, Мещанской и других
улицах, где жадность и корысть, и надобность выражаются
на идущих и летящих в каретах и на дрожках. Невский про-
 
 
 
спект есть всеобщая коммуникация Петербурга. Здесь жи-
тель Петербургской или Выборгской части, несколько лет не
бывавший у своего приятеля на Песках или у Московской
заставы, может быть уверен, что встретится с ним непремен-
но. Никакой адрес-календарь и справочное место не доста-
вят такого верного известия, как Невский проспект. Всемо-
гущий Невский проспект! Единственное развлечение бедно-
го на гулянье Петербурга! Как чисто подметены его тротуа-
ры, и, Боже, сколько ног оставило на нем следы свои! И неук-
люжий грязный сапог отставного солдата, под тяжестию ко-
торого, кажется, трескается самый гранит, и миниатюрный,
легкий, как дым, башмачок молоденькой дамы, оборачива-
ющей свою головку к блестящим окнам магазина, как под-
солнечник к солнцу, и гремящая сабля исполненного надежд
прапорщика, проводящая по нем резкую царапину, – все вы-
мещает на нем могущество силы или могущество слабости.
Какая быстрая совершается на нем фантасмагория в течение
одного только дня! Сколько вытерпит он перемен в течение
одних суток! Начнем с самого раннего утра, когда весь Пе-
тербург пахнет горячими, только что выпеченными хлеба-
ми и наполнен старухами в изодранных платьях и салопах,
совершающими свои наезды на церкви и на сострадатель-
ных прохожих. Тогда Невский проспект пуст: плотные со-
держатели магазинов и их комми еще спят в своих голланд-
ских рубашках или мылят свою благородную щеку и пьют
кофий; нищие собираются у дверей кондитерских, где сон-
 
 
 
ный ганимед, летавши вчера, как муха, с шоколадом, вылеза-
ет, с метлой в руке, без галстука, и швыряет им черствые пи-
роги и объедки. По улицам плетется нужный народ: иногда
переходят ее русские мужики, спешащие на работу, в сапо-
гах, запачканных известью, которых и Екатерининский ка-
нал, известный своею чистотою, не в состоянии бы был об-
мыть. В это время обыкновенно неприлично ходить дамам,
потому что русский народ любит изъясняться такими резки-
ми выражениями, каких они, верно, не услышат даже в теат-
ре. Иногда сонный чиновник проплетется с портфелем под
мышкою, если через Невский проспект лежит ему дорога в
департамент. Можно сказать решительно, что в это время,
то есть до двенадцати часов, Невский проспект не составля-
ет ни для кого цели, он служит только средством: он посте-
пенно наполняется лицами, имеющими свои занятия, свои
заботы, свои досады, но вовсе не думающими о нем. Русский
мужик говорит о гривне или о семи грошах меди, старики и
старухи размахивают руками или говорят сами с собою, ино-
гда с довольно разительными жестами, но никто их не слу-
шает и не смеется над ними, выключая только разве маль-
чишек в пестрядевых халатах, с пустыми штофами или го-
товыми сапогами в руках, бегущих молниями по Невскому
проспекту. В это время, что бы вы на себя ни надели, хотя бы
даже вместо шляпы картуз был у вас на голове, хотя бы во-
ротнички слишком далеко высунулись из вашего галстука, –
никто этого не заметит.
 
 
 
В двенадцать часов на Невский проспект делают набеги
гувернеры всех наций с своими питомцами в батистовых во-
ротничках. Английские Джонсы и французские Коки идут
под руку с вверенными их родительскому попечению питом-
цами и с приличною солидностию изъясняют им, что вывес-
ки над магазинами делаются для того, чтобы можно было
посредством их узнать, что находится в самых магазинах.
Гувернантки, бледные миссы и розовые славянки, идут ве-
личаво позади своих легеньких, вертлявых девчонок, при-
казывая им поднимать несколько выше плечо и держаться
прямее; короче сказать, в это время Невский проспект – пе-
дагогический Невский проспект. Но чем ближе к двум ча-
сам, тем уменьшается число гувернеров, педагогов и детей:
они наконец вытесняются нежными их родителями, идущи-
ми под руку с своими пестрыми, разноцветными, слабонерв-
ными подругами. Мало-помалу присоединяются к их обще-
ству все, окончившие довольно важные домашние занятия,
как-то: поговорившие с своим доктором о погоде и о неболь-
шом прыщике, вскочившем на носу, узнавшие о здоровье
лошадей и детей своих, впрочем показывающих большие да-
рования, прочитавшие афишу и важную статью в газетах
о приезжающих и отъезжающих, наконец выпивших чашку
кофию и чаю; к ним присоединяются и те, которых завид-
ная судьба наделила благословенным званием чиновников
по особенным поручениям. К ним присоединяются и те, ко-
торые служат в иностранной коллегии и отличаются благо-
 
 
 
родством своих занятий и привычек. Боже, какие есть пре-
красные должности и службы! как они возвышают и услаж-
дают душу! но, увы! я не служу и лишен удовольствия ви-
деть тонкое обращение с собою начальников. Все, что вы
ни встретите на Невском проспекте, все исполнено прили-
чия: мужчины в длинных сюртуках, с заложенными в кар-
маны руками, дамы в розовых, белых и бледно-голубых ат-
ласных рединготах и шляпках. Вы здесь встретите бакенбар-
ды единственные, пропущенные с необыкновенным и изу-
мительным искусством под галстук, бакенбарды бархатные,
атласные, черные, как соболь или уголь, но, увы, принад-
лежащие только одной иностранной коллегии. Служащим в
других департаментах Провидение отказало в черных бакен-
бардах, они должны, к величайшей неприятности своей, но-
сить рыжие. Здесь вы встретите усы чудные, никаким пером,
никакою кистью не изобразимые; усы, которым посвящена
лучшая половина жизни, – предмет долгих бдений во вре-
мя дня и ночи, усы, на которые излились восхитительней-
шие духи и ароматы и которых умастили все драгоценней-
шие и редчайшие сорты помад, усы, которые заворачивают-
ся на ночь тонкою веленевою бумагою, усы, к которым ды-
шит самая трогательная привязанность их посессоров и ко-
торым завидуют проходящие. Тысячи сортов шляпок, пла-
тьев, платков, – пестрых, легких, к которым иногда в течение
целых двух дней сохраняется привязанность их владетель-
ниц, ослепят хоть кого на Невском проспекте. Кажется, как
 
 
 
будто целое море мотыльков поднялось вдруг со стеблей и
волнуется блестящею тучею над черными жуками мужеско-
го пола. Здесь вы встретите такие талии, какие даже вам не
снились никогда: тоненькие, узенькие талии, никак не тол-
ще бутылочной шейки, встретясь с которыми вы почтитель-
но отойдете к сторонке, чтобы как-нибудь неосторожно не
толкнуть невежливым локтем; сердцем вашим овладеет ро-
бость и страх, чтобы как-нибудь от неосторожного даже ды-
хания вашего не переломилось прелестнейшее произведение
природы и искусства. А какие встретите вы дамские рука-
ва на Невском проспекте! Ах, какая прелесть! Они несколь-
ко похожи на два воздухоплавательные шара, так что дама
вдруг бы поднялась на воздух, если бы не поддерживал ее
мужчина; потому что даму так же легко и приятно поднять
на воздух, как подносимый ко рту бокал, наполненный шам-
панским. Нигде при взаимной встрече не раскланиваются
так благородно и непринужденно, как на Невском проспекте.
Здесь вы встретите улыбку единственную, улыбку верх ис-
кусства, иногда такую, что можно растаять от удовольствия,
иногда такую, что увидите себя вдруг ниже травы и потупите
голову, иногда такую, что почувствуете себя выше адмирал-
тейского шпица и поднимете ее вверх. Здесь вы встретите
разговаривающих о концерте или о погоде с необыкновен-
ным благородством и чувством собственного достоинства.
Тут вы встретите тысячу непостижимых характеров и явле-
ний. Создатель! какие странные характеры встречаются на
 
 
 
Невском проспекте! Есть множество таких людей, которые,
встретившись с вами, непременно посмотрят на сапоги ва-
ши, и, если вы пройдете, они оборотятся назад, чтобы по-
смотреть на ваши фалды. Я до сих пор не могу понять, отчего
это бывает. Сначала я думал, что они сапожники, но, однако
же, ничуть не бывало: они большею частию служат в разных
департаментах, многие из них превосходным образом могут
написать отношение из одного казенного места в другое; или
же люди, занимающиеся прогулками, чтением газет по кон-
дитерским, – словом, большею частию всё порядочные лю-
ди. В это благословенное время от двух до трех часов попо-
лудни, которое может назваться движущеюся столицею Нев-
ского проспекта, происходит главная выставка всех лучших
произведений человека. Один показывает щегольской сюр-
тук с лучшим бобром, другой – греческий прекрасный нос,
третий несет превосходные бакенбарды, четвертая – пару хо-
рошеньких глазок и удивительную шляпку, пятый – перстень
с талисманом на щегольском мизинце, шестая – ножку в оча-
ровательном башмачке, седьмой  – галстук, возбуждающий
удивление, осьмой – усы, повергающие в изумление. Но бьет
три часа, и выставка оканчивается, толпа редеет… В три ча-
са  – новая перемена. На Невском проспекте вдруг настает
весна: он покрывается весь чиновниками в зеленых вицмун-
дирах. Голодные титулярные, надворные и прочие советни-
ки стараются всеми силами ускорить свой ход. Молодые кол-
лежские регистраторы, губернские и коллежские секретари
 
 
 
спешат еще воспользоваться временем и пройтиться по Нев-
скому проспекту с осанкою, показывающею, что они вовсе
не сидели шесть часов в присутствии. Но старые коллежские
секретари, титулярные и надворные советники идут скоро,
потупивши голову: им не до того, чтобы заниматься рассмат-
риванием прохожих; они еще не вполне оторвались от забот
своих; в их голове ералаш и целый архив начатых и неокон-
ченных дел; им долго вместо вывески показывается картон-
ка с бумагами или полное лицо правителя канцелярии.
С четырех часов Невский проспект пуст, и вряд ли вы
встретите на нем хотя одного чиновника. Какая-нибудь швея
из магазина перебежит через Невский проспект с коробкою
в руках, какая-нибудь жалкая добыча человеколюбивого по-
вытчика, пущенная по миру во фризовой шинели, какой-ни-
будь заезжий чудак, которому все часы равны, какая-нибудь
длинная высокая англичанка с ридикюлем и книжкою в ру-
ках, какой-нибудь артельщик, русский человек в демикото-
новом сюртуке с талией на спине, с узенькою бородою, жи-
вущий всю жизнь на живую нитку, в котором все шевелится:
спина, и руки, и ноги, и голова, когда он учтиво проходит
по тротуару, иногда низкий ремесленник; больше никого не
встретите вы на Невском проспекте.
Но как только сумерки упадут на домы и улицы и бу-
дочник, накрывшись рогожею, вскарабкается на лестницу
зажигать фонарь, а из низеньких окошек магазинов выгля-
нут те эстампы, которые не смеют показаться среди дня, то-
 
 
 
гда Невский проспект опять оживает и начинает шевелить-
ся. Тогда настает то таинственное время, когда лампы да-
ют всему какой-то заманчивый, чудесный свет. Вы встрети-
те очень много молодых людей, большею частию холостых,
в теплых сюртуках и шинелях. В это время чувствуется ка-
кая-то цель, или, лучше, что-то похожее на цель, что-то чрез-
вычайно безотчетное; шаги всех ускоряются и становятся во-
обще очень неровны. Длинные тени мелькают по стенам и
мостовой и чуть не достигают головами Полицейского мо-
ста. Молодые коллежские регистраторы, губернские и кол-
лежские секретари очень долго прохаживаются; но старые
коллежские регистраторы, титулярные и надворные советни-
ки большею частию сидят дома, или потому, что это народ
женатый, или потому, что им очень хорошо готовят кушанье
живущие у них в домах кухарки-немки. Здесь вы встрети-
те почтенных стариков, которые с такою важностью и с та-
ким удивительным благородством прогуливались в два часа
по Невскому проспекту. Вы их увидите бегущими так же,
как молодые коллежские регистраторы, с тем, чтобы загля-
нуть под шляпку издали завиденной дамы, которой толстые
губы и щеки, нащекатуренные румянами, так нравятся мно-
гим гуляющим, а более всего сидельцам, артельщикам, куп-
цам, всегда в немецких сюртуках гуляющим целою толпою и
обыкновенно под руку.
– Стой! – закричал в это время поручик Пирогов, дернув
шедшего с ним молодого человека во фраке и плаще. – Ви-
 
 
 
дел?
– Видел, чудная, совершенно Перуджинова Бианка.
– Да ты о ком говоришь?
– Об ней, о той, что с темными волосами. И какие глаза!
Боже, какие глаза! Все положение, и контура, и оклад лица –
чудеса!
– Я говорю тебе о блондинке, что прошла за ней в ту сто-
рону. Что ж ты не идешь за брюнеткою, когда она так тебе
понравилась?
– О, как можно! – воскликнул, закрасневшись, молодой
человек во фраке. – Как будто она из тех, которые ходят вве-
черу по Невскому проспекту; это должна быть очень знатная
дама, – продолжал он, вздохнувши, – один плащ на ней стоит
рублей восемьдесят!
– Простак! – закричал Пирогов, насильно толкнувши его
в ту сторону, где развевался яркий плащ ее. – Ступай, про-
стофиля, прозеваешь! а я пойду за блондинкою.
Оба приятеля разошлись.
«Знаем мы вас всех», – думал про себя с самодовольною и
самонадеянною улыбкою Пирогов, уверенный, что нет кра-
соты, могшей бы ему противиться.
Молодой человек во фраке и плаще робким и трепетным
шагом пошел в ту сторону, где развевался вдали пестрый
плащ, то окидывавшийся ярким блеском по мере приближе-
ния к свету фонаря, то мгновенно покрывавшийся тьмою по
удалении от него. Сердце его билось, и он невольно ускорял
 
 
 
шаг свой. Он не смел и думать о том, чтобы получить ка-
кое-нибудь право на внимание улетавшей вдали красавицы,
тем более допустить такую черную мысль, о какой намекал
ему поручик Пирогов; но ему хотелось только видеть дом,
заметить, где имеет жилище это прелестное существо, ко-
торое, казалось, слетело с неба прямо на Невский проспект
и, верно, улетит неизвестно куда. Он летел так скоро, что
сталкивал беспрестанно с тротуара солидных господ с седы-
ми бакенбардами. Этот молодой человек принадлежал к то-
му классу, который составляет у нас довольно странное яв-
ление и столько же принадлежит к гражданам Петербурга,
сколько лицо, являющееся нам в сновидении, принадлежит
к существенному миру. Это исключительное сословие очень
необыкновенно в том городе, где всё или чиновники, или
купцы, или мастеровые немцы. Это был художник. Не прав-
да ли, странное явление? Художник петербургский! худож-
ник в земле снегов, художник в стране финнов, где все мок-
ро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно. Эти художники во-
все не похожи на художников итальянских, гордых, горячих,
как Италия и ее небо; напротив того, это большею частию
добрый, кроткий народ, застенчивый, беспечный, любящий
тихо свое искусство, пьющий чай с двумя приятелями сво-
ими в маленькой комнате, скромно толкующий о любимом
предмете и вовсе небрегущий об излишнем. Он вечно зазо-
вет к себе какую-нибудь нищую старуху и заставит ее про-
сидеть битых часов шесть, с тем, чтобы перевести на полот-
 
 
 
но ее жалкую, бесчувственную мину. Он рисует перспекти-
ву своей комнаты, в которой является всякий художествен-
ный вздор: гипсовые руки и ноги, сделавшиеся кофейными
от времени и пыли, изломанные живописные станки, опро-
кинутая палитра, приятель, играющий на гитаре, стены, за-
пачканные красками, с растворенным окном, сквозь которое
мелькает бледная Нева и бедные рыбаки в красных рубаш-
ках. У них всегда почти на всем серенький мутный колорит –
неизгладимая печать севера. При всем том они с истинным
наслаждением трудятся над своею работою. Они часто пита-
ют в себе истинный талант, и если бы только дунул на них
свежий воздух Италии, он бы, верно, развился так же вольно,
широко и ярко, как растение, которое выносят наконец из
комнаты на чистый воздух. Они вообще очень робки: звез-
да и толстый эполет приводят их в такое замешательство,
что они невольно понижают цену своих произведений. Они
любят иногда пощеголять, но щегольство это всегда кажет-
ся на них слишком резким и несколько походит на запла-
ту. На них встретите вы иногда отличный фрак и запачкан-
ный плащ, дорогой бархатный жилет и сюртук весь в крас-
ках. Таким же самым образом, как на неоконченном их пей-
заже увидите вы иногда нарисованную вниз головою нимфу,
которую он, не найдя другого места, набросал на запачкан-
ном грунте прежнего своего произведения, когда-то писан-
ного им с наслаждением. Он никогда не глядит вам прямо в
глаза; если же глядит, то как-то мутно, неопределенно; он не
 
 
 
вонзает в вас ястребиного взора наблюдателя или соколино-
го взгляда кавалерийского офицера. Это происходит оттого,
что он в одно и то же время видит и ваши черты, и черты
какого-нибудь гипсового Геркулеса, стоящего в его комна-
те, или ему представляется его же собственная картина, ко-
торую он еще думает произвесть. От этого он отвечает ча-
сто несвязно, иногда невпопад, и мешающиеся в его голове
предметы еще более увеличивают его робость. К такому роду
принадлежал описанный нами молодой человек, художник
Пискарев, застенчивый, робкий, но в душе своей носивший
искры чувства, готовые при удобном случае превратиться в
пламя. С тайным трепетом спешил он за своим предметом,
так сильно его поразившим, и, казалось, дивился сам сво-
ей дерзости. Незнакомое существо, к которому так прильну-
ли его глаза, мысли и чувства, вдруг поворотило голову и
взглянуло на него. Боже, какие божественные черты! Осле-
пительной белизны прелестнейший лоб осенен был прекрас-
ными, как агат, волосами. Они вились, эти чудные локоны,
и часть их, падая из-под шляпки, касалась щеки, тронутой
тонким свежим румянцем, проступившим от вечернего хо-
лода. Уста были замкнуты целым роем прелестнейших грез.
Все, что остается от воспоминания о детстве, что дает меч-
тание и тихое вдохновение при светящейся лампаде, – все
это, казалось, совокупилось, слилось и отразилось в ее гар-
монических устах. Она взглянула на Пискарева, и при этом
взгляде затрепетало его сердце; она взглянула сурово, чув-
 
 
 
ство негодования проступило у ней на лице при виде тако-
го наглого преследования; но на этом прекрасном лице и са-
мый гнев был обворожителен. Постигнутый стыдом и робо-
стью, он остановился, потупив глаза; но как утерять это бо-
жество и не узнать даже той святыни, где оно опустилось го-
стить? Такие мысли пришли в голову молодому мечтателю,
и он решился преследовать. Но, чтобы не дать этого заме-
тить, он отдалился на дальнее расстояние, беспечно глядел
по сторонам и рассматривал вывески, а между тем не упус-
кал из виду ни одного шага незнакомки. Проходящие реже
начали мелькать, улица становилась тише; красавица огля-
нулась, и ему показалось, как будто легкая улыбка сверкну-
ла на губах ее. Он весь задрожал и не верил своим глазам.
Нет, это фонарь обманчивым светом своим выразил на ли-
це ее подобие улыбки; нет, это собственные мечты смеются
над ним. Но дыхание занялось в его груди, все в нем обрати-
лось в неопределенный трепет, все чувства его горели, и все
перед ним окинулось каким-то туманом. Тротуар несся под
ним, кареты со скачущими лошадьми казались недвижимы,
мост растягивался и ломался на своей арке, дом стоял кры-
шею вниз, будка валилась к нему навстречу, и алебарда ча-
сового вместе с золотыми словами вывески и нарисованны-
ми ножницами блестела, казалось, на самой реснице его глаз.
И все это произвел один взгляд, один поворот хорошенькой
головки. Не слыша, не видя, не внимая, он несся по легким
следам прекрасных ножек, стараясь сам умерить быстроту
 
 
 
своего шага, летевшего под такт сердца. Иногда овладевало
им сомнение: точно ли выражение лица ее было так благо-
склонно, – и тогда он на минуту останавливался, но сердеч-
ное биение, непреодолимая сила и тревога всех чувств стре-
мила его вперед. Он даже не заметил, как вдруг возвысился
перед ним четырехэтажный дом, все четыре ряда окон, све-
тившиеся огнем, глянули на него разом, и перилы у подъез-
да противопоставили ему железный толчок свой. Он видел,
как незнакомка летела по лестнице, оглянулась, положила на
губы палец и дала знак следовать за собой. Колени его дро-
жали; чувства, мысли горели; молния радости нестерпимым
острием вонзилась в его сердце. Нет, это уже не мечта! Бо-
же! столько счастия в один миг! такая чудесная жизнь в двух
минутах!
Но не во сне ли это все? ужели та, за один небесный взгляд
которой он готов бы был отдать всю жизнь, приблизиться к
жилищу которой уже он почитал за неизъяснимое блажен-
ство, ужели та была сейчас так благосклонна и внимательна
к нему? Он взлетел на лестницу. Он не чувствовал никакой
земной мысли; он не был разогрет пламенем земной страсти,
нет, он был в эту минуту чист и непорочен, как девственный
юноша, еще дышащий неопределенною духовною потребно-
стью любви. И то, что возбудило бы в развратном человеке
дерзкие помышления, то самое, напротив, еще более освяти-
ло их. Это доверие, которое оказало ему слабое прекрасное
существо, это доверие наложило на него обет строгости ры-
 
 
 
царской, обет рабски исполнять все повеления ее. Он толь-
ко желал, чтоб эти веления были как можно более трудны
и неудобоисполняемы, чтобы с большим напряжением сил
лететь преодолевать их. Он не сомневался, что какое-нибудь
тайное и вместе важное происшествие заставило незнаком-
ку ему ввериться; что от него, верно, будут требоваться зна-
чительные услуги, и он чувствовал уже в себе силу и реши-
мость на все.
Лестница вилась, и вместе с нею вились его быстрые меч-
ты. «Идите осторожнее!» – зазвучал, как арфа, голос и на-
полнил все жилы его новым трепетом. В темной вышине чет-
вертого этажа незнакомка постучала в дверь, – она отвори-
лась, и они вошли вместе. Женщина довольно недурной на-
ружности встретила их со свечою в руке, но так странно и
нагло посмотрела на Пискарева, что он опустил невольно
свои глаза. Они вошли в комнату. Три женские фигуры в
разных углах представились его глазам. Одна раскладывала
карты; другая сидела за фортепианом и играла двумя паль-
цами какое-то жалкое подобие старинного полонеза; третья
сидела перед зеркалом, расчесывая гребнем свои длинные
волосы, и вовсе не думала оставить туалета своего при входе
незнакомого лица. Какой-то неприятный беспорядок, кото-
рый можно встретить только в беспечной комнате холостя-
ка, царствовал во всем. Мебели довольно хорошие были по-
крыты пылью; паук застилал своею паутиною лепной карниз;
сквозь непритворенную дверь другой комнаты блестел сапог
 
 
 
со шпорой и краснела выпушка мундира; громкий мужской
голос и женский смех раздавались без всякого принуждения.
Боже, куда зашел он! Сначала он не хотел верить и начал
пристальнее всматриваться в предметы, наполнявшие ком-
нату; но голые стены и окна без занавес не показывали ни-
какого присутствия заботливой хозяйки; изношенные лица
этих жалких созданий, из которых одна села почти перед его
носом и так же спокойно его рассматривала, как пятно на
чужом платье, – все это уверило его, что он зашел в тот от-
вратительный приют, где основал свое жилище жалкий раз-
врат, порожденный мишурною образованностию и страш-
ным многолюдством столицы. Тот приют, где человек свято-
татственно подавил и посмеялся над всем чистым и святым,
украшающим жизнь, где женщина, эта красавица мира, ве-
нец творения, обратилась в какое-то странное, двусмыслен-
ное существо, где она вместе с чистотою души лишилась все-
го женского и отвратительно присвоила себе ухватки и наг-
лости мужчины и уже перестала быть тем слабым, тем пре-
красным и так отличным от нас существом. Пискарев мерил
ее с ног до головы изумленными глазами, как бы еще желая
увериться, та ли это, которая так околдовала и унесла его на
Невском проспекте. Но она стояла перед ним так же хороша;
волосы ее были так же прекрасны; глаза ее казались все еще
небесными. Она была свежа; ей было только семнадцать лет;
видно было, что еще недавно настигнул ее ужасный разврат;
он еще не смел коснуться к ее щекам, они были свежи и лег-
 
 
 
ко оттенены тонким румянцем, – она была прекрасна.
Он неподвижно стоял перед нею и уже готов был так же
простодушно позабыться, как позабылся прежде. Но кра-
савица наскучила таким долгим молчанием и значительно
улыбнулась, глядя ему прямо в глаза. Но эта улыбка была
исполнена какой-то жалкой наглости; она так была странна и
так же шла к ее лицу, как идет выражение набожности роже
взяточника или бухгалтерская книга поэту. Он содрогнулся.
Она раскрыла свои хорошенькие уста и стала говорить что-
то, но все это было так глупо, так пошло… Как будто вместе
с непорочностию оставляет и ум человека. Он уже ничего не
хотел слышать. Он был чрезвычайно смешон и прост, как ди-
тя. Вместо того чтобы воспользоваться такою благосклонно-
стью, вместо того чтобы обрадоваться такому случаю, како-
му, без сомнения, обрадовался бы на его месте всякий дру-
гой, он бросился со всех ног, как дикая коза, и выбежал на
улицу.
Повесивши голову и опустивши руки, сидел он в своей
комнате, как бедняк, нашедший бесценную жемчужину и тут
же выронивший ее в море. «Такая красавица, такие боже-
ственные черты – и где же? в каком месте!..» Вот все, что он
мог выговорить.
В самом деле, никогда жалость так сильно не овладева-
ет нами, как при виде красоты, тронутой тлетворным дыха-
нием разврата. Пусть бы еще безобразие дружилось с ним,
но красота, красота нежная… она только с одной непороч-
 
 
 
ностью и чистотой сливается в наших мыслях. Красавица,
так околдовавшая бедного Пискарева, была действительно
чудесное, необыкновенное явление. Ее пребывание в этом
презренном кругу еще более казалось необыкновенным. Все
черты ее были так чисто образованы, все выражение пре-
красного лица ее было означено таким благородством, что
никак бы нельзя было думать, чтобы разврат распустил над
нею страшные свои когти. Она бы составила неоцененный
перл, весь мир, весь рай, все богатство страстного супруга;
она была бы прекрасной тихой звездой в незаметном семей-
ном кругу и одним движением прекрасных уст своих давала
бы сладкие приказания. Она бы составила божество в мно-
голюдном зале, на светлом паркете, при блеске свечей, при
безмолвном благоговении толпы поверженных у ног ее по-
клонников; но, увы! она была какою-то ужасною волею ад-
ского духа, жаждущего разрушить гармонию жизни, броше-
на с хохотом в его пучину.
Проникнутый разрывающею жалостью, сидел он перед на-
горевшею свечою. Уже и полночь давно минула, колокол
башни бил половину первого, а он сидел неподвижный, без
сна, без деятельного бдения. Дремота, воспользовавшись его
неподвижностью, уже было начала тихонько одолевать его,
уже комната начала исчезать, один только огонь свечи про-
свечивал сквозь одолевавшие его грезы, как вдруг стук у две-
рей заставил его вздрогнуть и очнуться. Дверь отворилась,
и вошел лакей в богатой ливрее. В его уединенную комна-
 
 
 
ту никогда не заглядывала богатая ливрея, притом в такое
необыкновенное время… Он недоумевал и с нетерпеливым
любопытством смотрел на пришедшего лакея.
– Та барыня, – произнес с учтивым поклоном лакей, – у
которой вы изволили за несколько часов пред сим быть, при-
казала просить вас к себе и прислала за вами карету.
Пискарев стоял в безмолвном удивлении: «Карету, лакей
в ливрее!.. Нет, здесь, верно, есть какая-нибудь ошибка…»
– Послушайте, любезный, – произнес он с робостью, – вы,
верно, не туда изволили зайти. Вас барыня, без сомнения,
прислала за кем-нибудь другим, а не за мною.
– Нет, сударь, я не ошибся. Ведь вы изволили проводить
барыню пешком к дому, что в Литейной, в комнату четвер-
того этажа?
– Я.
– Ну, так пожалуйте поскорее, барыня непременно желает
видеть вас и просит вас уже пожаловать прямо к ним на дом.
Пискарев сбежал с лестницы. На дворе точно стояла ка-
рета. Он сел в нее, дверцы хлопнули, камни мостовой загре-
мели под колесами и копытами – и освещенная перспектива
домов с яркими вывесками понеслась мимо каретных окон.
Пискарев думал во всю дорогу и не знал, как разрешить это
приключение. Собственный дом, карета, лакей в богатой ли-
врее… – все это он никак не мог согласить с комнатою в чет-
вертом этаже, пыльными окнами и расстроенным фортепи-
аном.
 
 
 
Карета остановилась перед ярко освещенным подъездом,
и его разом поразили: ряд экипажей, говор кучеров, ярко
освещенные окна и звуки музыки. Лакей в богатой ливрее
высадил его из кареты и почтительно проводил в сени с мра-
морными колоннами, с облитым золотом швейцаром, с раз-
бросанными плащами и шубами, с яркою лампою. Воздуш-
ная лестница с блестящими перилами, надушенная аромата-
ми, неслась вверх. Он уже был на ней, уже взошел в первую
залу, испугавшись и попятившись с первым шагом от ужас-
ного многолюдства. Необыкновенная пестрота лиц приве-
ла его в совершенное замешательство; ему казалось, что ка-
кой-то демон искрошил весь мир на множество разных кус-
ков и все эти куски без смысла, без толку смешал вместе.
Сверкающие дамские плечи и черные фраки, люстры, лам-
пы, воздушные летящие газы, эфирные ленты и толстый кон-
трабас, выглядывавший из-за перил великолепных хоров, –
все было для него блистательно. Он увидел за одним ра-
зом столько почтенных стариков и полустариков с звездами
на фраках, дам, так легко, гордо и грациозно выступавших
по паркету или сидевших рядами, он услышал столько слов
французских и английских, к тому же молодые люди в чер-
ных фраках были исполнены такого благородства, с таким
достоинством говорили и молчали, так не умели сказать ни-
чего лишнего, так величаво шутили, так почтительно улы-
бались, такие превосходные носили бакенбарды, так искус-
но умели показывать отличные руки, поправляя галстук, да-
 
 
 
мы так были воздушны, так погружены в совершенное само-
довольство и упоение, так очаровательно потупляли глаза,
что… но один уже смиренный вид Пискарева, прислонивше-
гося с боязнию к колонне, показывал, что он растерялся во-
все. В это время толпа обступила танцующую группу. Они
неслись, увитые прозрачным созданием Парижа, в платьях,
сотканных из самого воздуха; небрежно касались они бле-
стящими ножками паркета и были более эфирны, нежели ес-
ли бы вовсе его не касались. Но одна между ими всех лучше,
всех роскошнее и блистательнее одета. Невыразимое, самое
тонкое сочетание вкуса разлилось во всем ее уборе, и при
всем том она, казалось, вовсе о нем не заботилась и оно вы-
лилось невольно, само собою. Она и глядела и не глядела на
обступившую толпу зрителей, прекрасные длинные ресницы
опустились равнодушно, и сверкающая белизна лица ее еще
ослепительнее бросилась в глаза, когда легкая тень осенила
при наклоне головы очаровательный лоб ее.
Пискарев употребил все усилия, чтобы раздвинуть толпу
и рассмотреть ее; но, к величайшей досаде, какая-то огром-
ная голова с темными курчавыми волосами заслоняла ее бес-
престанно; притом толпа его притиснула так, что он не смел
податься вперед, не смел попятиться назад, опасаясь толк-
нуть каким-нибудь образом какого-нибудь тайного советни-
ка. Но вот он продрался-таки вперед и взглянул на свое пла-
тье, желая прилично оправиться. Творец небесный, что это!
На нем был сюртук и весь запачканный красками: спеша
 
 
 
ехать, он позабыл даже переодеться в пристойное платье. Он
покраснел до ушей и, потупив голову, хотел провалиться, но
провалиться решительно было некуда: камер-юнкеры в бле-
стящем костюме сдвинулись позади его совершенною сте-
ною. Он уже желал быть как можно подалее от красавицы с
прекрасным лбом и ресницами. Со страхом поднял он глаза
посмотреть, не глядит ли она на него: Боже! она стоит перед
ним… Но что это? что это? «Это она!» – вскрикнул он почти
во весь голос. В самом деле, это была она, та самая, которую
встретил он на Невском и которую проводил к ее жилищу.
Она подняла между тем свои ресницы и глянула на всех
своим ясным взглядом. «Ай, ай, ай, как хороша!..»  – мог
только выговорить он с захватившимся дыханием. Она обве-
ла своими глазами весь круг, наперерыв жаждавший остано-
вить ее внимание, но с каким-то утомлением и невнимани-
ем она скоро отвратила их и встретилась с глазами Пискаре-
ва. О, какое небо! какой рай! дай силы, Создатель, перене-
сти это! жизнь не вместит его, он разрушит и унесет душу!
Она подала знак, но не рукою, не наклонением головы, нет,
в ее сокрушительных глазах выразился этот знак таким тон-
ким незаметным выражением, что никто не мог его видеть,
но он видел, он понял его. Танец длился долго; утомленная
музыка, казалось, вовсе погасала и замирала, и опять выры-
валась, визжала и гремела; наконец – конец! Она села, грудь
ее воздымалась под тонким дымом газа; рука ее (Создатель,
какая чудесная рука!) упала на колени, сжала под собою ее
 
 
 
воздушное платье, и платье под нею, казалось, стало дышать
музыкою, и тонкий сиреневый цвет его еще виднее означил
яркую белизну этой прекрасной руки. Коснуться бы только
ее – и ничего больше! Никаких других желаний – они все
дерзки… Он стоял у ней за стулом, не смея говорить, не смея
дышать.
– Вам было скучно? – произнесла она. – Я также скучала.
Я замечаю, что вы меня ненавидите… – прибавила она, по-
тупив свои длинные ресницы…
– Вас ненавидеть! мне? я… – хотел было произнесть со-
вершенно потерявшийся Пискарев и наговорил бы, верно,
кучу самых несвязных слов, но в это время подошел камер-
гер с острыми и приятными замечаниями, с прекрасным за-
витым на голове хохлом. Он довольно приятно показывал
ряд довольно недурных зубов и каждою остротою своею вби-
вал острый гвоздь в его сердце. Наконец кто-то из посторон-
них, к счастию, обратился к камергеру с каким-то вопросом.
– Как это несносно! – сказала она, подняв на него свои
небесные глаза. – Я сяду на другом конце зала; будьте там!
Она проскользнула между толпою и исчезла. Он как по-
мешанный растолкал толпу и был уже там.
Так, это она! она сидела, как царица, всех лучше, всех пре-
краснее, и искала его глазами.
– Вы здесь, – произнесла она тихо. – Я буду откровенна
перед вами: вам, верно, странными показались обстоятель-
ства нашей встречи. Неужели вы думаете, что я могу при-
 
 
 
надлежать к тому презренному классу творений, в котором
вы встретили меня? Вам кажутся странными мои поступки,
но я вам открою тайну: будете ли вы в состоянии, – произ-
несла она, устремив пристально на его глаза свои, – никогда
не изменить ей?
– О, буду! буду! буду!..
Но в это время подошел довольно пожилой человек, за-
говорил с ней на каком-то непонятном для Пискарева язы-
ке и подал ей руку. Она умоляющим взглядом посмотрела
на Пискарева и дала знак остаться на своем месте и ожи-
дать ее прихода, но в припадке нетерпения он не в силах был
слушать никаких приказаний даже из ее уст. Он отправился
вслед за нею; но толпа разделила их. Он уже не видел сире-
невого платья; с беспокойством проходил он из комнаты в
комнату и толкал без милосердия всех встречных, но во всех
комнатах всё сидели тузы за вистом, погруженные в мертвое
молчание. В одном углу комнаты спорило несколько пожи-
лых людей о преимуществе военной службы перед статскою;
в  другом люди в превосходных фраках бросали легкие за-
мечания о многотомных трудах поэта-труженика. Пискарев
чувствовал, что один пожилой человек с почтенною наруж-
ностью схватил за пуговицу его фрака и представлял на его
суждение одно весьма справедливое свое замечание, но он
грубо оттолкнул его, даже не заметивши, что у него на шее
был довольно значительный орден. Он перебежал в другую
комнату – и там нет ее. В третью – тоже нет. «Где же она?
 
 
 
дайте ее мне! о, я не могу жить, не взглянувши на нее! мне
хочется выслушать, что она хотела сказать», – но все поис-
ки его оставались тщетными. Беспокойный, утомленный, он
прижался к углу и смотрел на толпу; но напряженные глаза
его начали ему представлять все в каком-то неясном виде.
Наконец ему начали явственно показываться стены его ком-
наты. Он поднял глаза; перед ним стоял подсвечник с огнем,
почти потухавшим в глубине его; вся свеча истаяла; сало бы-
ло налито на столе его.
Так это он спал! Боже, какой сон! И зачем было просы-
паться? зачем было одной минуты не подождать: она бы, вер-
но, опять явилась! Досадный свет неприятным своим туск-
лым сиянием глядел в его окна. Комната в таком сером,
таком мутном беспорядке… О, как отвратительна действи-
тельность! Что она против мечты? Он разделся наскоро и лег
в постель, закутавшись одеялом, желая на миг призвать уле-
тевшее сновидение. Сон, точно, не замедлил к нему явиться,
но представлял ему вовсе не то, что бы желал он видеть: то
поручик Пирогов являлся с трубкою, то академический сто-
рож, то действительный статский советник, то голова чухон-
ки, с которой он когда-то рисовал портрет, и тому подобная
чепуха.
До самого полудня пролежал он в постели, желая заснуть;
но она не являлась. Хотя бы на минуту показала прекрасные
черты свои, хотя бы на минуту зашумела ее легкая поход-
ка, хотя бы ее обнаженная, яркая, как заоблачный снег, рука
 
 
 
мелькнула перед ним.
Все откинувши, все позабывши, сидел он с сокрушенным,
с безнадежным видом, полный только одного сновидения.
Ни к чему не думал он притронуться; глаза его без всяко-
го участия, без всякой жизни глядели в окно, обращенное в
двор, где грязный водовоз лил воду, мерзнувшую на возду-
хе, и козлиный голос разносчика дребезжал: «Старого пла-
тья продать». Вседневное и действительное странно пора-
жало его слух. Так просидел он до самого вечера и с жадно-
стию бросился в постель. Долго боролся он с бессонницею,
наконец пересилил ее. Опять какой-то сон, какой-то пош-
лый, гадкий сон. «Боже, умилосердись: хотя на минуту, хотя
на одну минуту покажи ее!» Он опять ожидал вечера, опять
заснул, опять снился какой-то чиновник, который был вме-
сте и чиновник и фагот; о, это нестерпимо! Наконец она яви-
лась! ее головка и локоны… она глядит… О, как ненадолго!
опять туман, опять какое-то глупое сновидение.
Наконец сновидения сделались его жизнию, и с этого вре-
мени вся жизнь его приняла странный оборот: он, можно
сказать, спал наяву и бодрствовал во сне. Если бы его кто-
нибудь видел сидящим безмолвно перед пустым столом или
шедшим по улице, то, верно бы, принял его за лунатика или
разрушенного крепкими напитками; взгляд его был вовсе
без всякого значения, природная рассеянность наконец раз-
вилась и властительно изгоняла на лице его все чувства, все
движения. Он оживлялся только при наступлении ночи.
 
 
 
Такое состояние расстроило его силы, и самым ужасным
мучением было для него то, что наконец сон начал его остав-
лять вовсе. Желая спасти это единственное свое богатство,
он употреблял все средства восстановить его. Он слышал,
что есть средство восстановить сон – для этого нужно при-
нять только опиум. Но где достать этого опиума? Он вспом-
нил про одного персиянина, содержавшего магазин шалей,
который всегда почти, когда ни встречал его, просил нарисо-
вать ему красавицу. Он решился отправиться к нему, пред-
полагая, что у него, без сомнения, есть этот опиум. Персия-
нин принял его сидя на диване и поджавши под себя ноги.
– На что тебе опиум? – спросил он его.
Пискарев рассказал ему про свою бессонницу.
– Хорошо, я дам тебе опиуму, только нарисуй мне кра-
савицу. Чтоб хорошая была красавица! чтобы брови были
черные и очи большие, как маслины; а я сама чтобы лежала
возле нее и курила трубку! слышишь? чтобы хорошая была!
чтобы была красавица!
Пискарев обещал все. Персиянин на минуту вышел и воз-
вратился с баночкою, наполненною темною жидкостью, бе-
режно отлил часть ее в другую баночку и дал Пискареву с
наставлением употреблять не больше как по семи капель в
воде. С жадностию схватил он эту драгоценную баночку, ко-
торую не отдал бы за груду золота, и опрометью побежал до-
мой.
Пришедши домой, он отлил несколько капель в стакан с
 
 
 
водою и, проглотив, завалился спать.
Боже, какая радость! Она! опять она! но уже совершенно
в другом виде. О, как хорошо сидит она у окна деревенского
светлого домика! наряд ее дышит такою простотою, в какую
только облекается мысль поэта. Прическа на голове ее… Со-
здатель, как проста эта прическа и как она идет к ней! Коро-
тенькая косынка была слегка накинута на стройной ее шей-
ке; все в ней скромно, все в ней – тайное, неизъяснимое чув-
ство вкуса. Как мила ее грациозная походка! как музыкален
шум ее шагов и простенького платья! как хороша рука ее,
стиснутая волосяным браслетом! Она говорит ему со слезою
на глазах: «Не презирайте меня: я вовсе не та, за которую вы
принимаете меня. Взгляните на меня, взгляните присталь-
нее и скажите: разве я способна к тому, что вы думаете?» –
«О! нет, нет! пусть тот, кто осмелится подумать, пусть тот…»
Но он проснулся, растроганный, растерзанный, с слезами на
глазах. «Лучше бы ты вовсе не существовала! не жила в ми-
ре, а была бы создание вдохновенного художника! Я бы не
отходил от холста, я бы вечно глядел на тебя и целовал бы
тебя. Я бы жил и дышал тобою, как прекраснейшею мечтою,
и я бы был тогда счастлив. Никаких бы желаний не прости-
рал далее. Я бы призывал тебя, как ангела-хранителя, пред
сном и бдением, и тебя бы ждал я, когда бы случилось изоб-
разить божественное и святое. Но теперь… какая ужасная
жизнь! Что пользы в том, что она живет? Разве жизнь сума-
сшедшего приятна его родственникам и друзьям, некогда его
 
 
 
любившим? Боже, что за жизнь наша! вечный раздор мечты
с существенностью!» Почти такие мысли занимали его бес-
престанно. Ни о чем он не думал, даже почти ничего не ел и
с нетерпением, со страстию любовника ожидал вечера и же-
ланного видения. Беспрестанное устремление мыслей к од-
ному наконец взяло такую власть над всем бытием его и во-
ображением, что желанный образ являлся ему почти каждый
день, всегда в положении противуположном действительно-
сти, потому что мысли его были совершенно чисты, как мыс-
ли ребенка. Чрез эти сновидения самый предмет как-то бо-
лее делался чистым и вовсе преображался.
Приемы опиума еще более раскалили его мысли, и ес-
ли был когда-нибудь влюбленный до последнего градуса
безумия, стремительно, ужасно, разрушительно, мятежно,
то этот несчастный был он.
Из всех сновидений одно было радостнее для него всех:
ему представилась его мастерская, он так был весел, с таким
наслаждением сидел с палитрою в руках! И она тут же. Она
была уже его женою. Она сидела возле него, облокотившись
прелестным локотком своим на спинку его стула, и смотрела
на его работу. В ее глазах, томных, усталых, написано было
бремя блаженства; все в комнате его дышало раем; было так
светло, так убрано. Создатель! она склонила к нему на грудь
прелестную свою головку… Лучшего сна он еще никогда не
видывал. Он встал после него как-то свежее и менее рассеян-
ный, нежели прежде. В голове его родились странные мыс-
 
 
 
ли. «Может быть, – думал он, – она вовлечена каким-нибудь
невольным ужасным случаем в разврат; может быть, движе-
ния души ее склонны к раскаянию; может быть, она желала
бы сама вырваться из ужасного состояния своего. И неуже-
ли равнодушно допустить ее гибель, и притом тогда, когда
только стоит подать руку, чтобы спасти ее от потопления?»
Мысли его простирались еще далее. «Меня никто не знает, –
говорил он сам себе, – да и кому какое до меня дело, да и мне
тоже нет до них дела. Если она изъявит чистое раскаяние и
переменит жизнь свою, я женюсь тогда на ней. Я должен на
ней жениться и, верно, сделаю гораздо лучше, нежели мно-
гие, которые женятся на своих ключницах и даже часто на
самых презренных тварях. Но мой подвиг будет бескорыстен
и может быть даже великим. Я возвращу миру прекрасней-
шее его украшение».
Составивши такой легкомысленный план, он почувство-
вал краску, вспыхнувшую на его лице; он подошел к зеркалу
и испугался сам впалых щек и бледности своего лица. Тща-
тельно начал он принаряжаться; приумылся, пригладил во-
лоса, надел новый фрак, щегольской жилет, набросил плащ
и вышел на улицу. Он дохнул свежим воздухом и почув-
ствовал свежесть на сердце, как выздоравливающий, решив-
шийся выйти в первый раз после продолжительной болезни.
Сердце его билось, когда он подходил к той улице, на кото-
рой нога его не была со времени роковой встречи.
Долго он искал дома; казалось, память ему изменила. Он
 
 
 
два раза прошел улицу и не знал, перед которым остановить-
ся. Наконец один показался ему похожим. Он быстро взбе-
жал на лестницу, постучал в дверь: дверь отворилась, и кто
же вышел к нему навстречу? Его идеал, его таинственный
образ, оригинал мечтательных картин, та, которою он жил,
так ужасно, так страдательно, так сладко жил. Она сама сто-
яла перед ним: он затрепетал; он едва мог удержаться на но-
гах от слабости, обхваченный порывом радости. Она стояла
перед ним так же прекрасна, хотя глаза ее были заспаны, хо-
тя бледность кралась на лице ее, уже не так свежем, но она
все была прекрасна.
– A! – вскрикнула она, увидевши Пискарева и протирая
глаза свои (тогда было уже два часа). – Зачем вы убежали
тогда от нас?
Он в изнеможении сел на стул и глядел на нее.
– А я только что теперь проснулась; меня привезли в семь
часов утра. Я была совсем пьяна, – прибавила она с улыбкою.
О, лучше бы ты была нема и лишена вовсе языка, чем про-
износить такие речи! Она вдруг показала ему, как в панора-
ме, всю жизнь ее. Однако ж, несмотря на это, скрепившись
сердцем, решился попробовать он, не будут ли иметь над нею
действия его увещания. Собравшись с духом, он дрожащим
и вместе пламенным голосом начал представлять ей ужасное
ее положение. Она слушала его с внимательным видом и с
тем чувством удивления, которое мы изъявляем при виде че-
го-нибудь неожиданного и странного. Она взглянула, легко
 
 
 
улыбнувшись, на сидевшую в углу свою приятельницу, кото-
рая, оставивши вычищать гребешок, тоже слушала со вни-
манием нового проповедника.
– Правда, я беден, – сказал наконец после долгого и по-
учительного увещания Пискарев, – но мы станем трудиться;
мы постараемся наперерыв, один перед другим, улучшить
нашу жизнь. Нет ничего приятнее, как быть обязану во всем
самому себе. Я буду сидеть за картинами, ты будешь, сидя
возле меня, одушевлять мои труды, вышивать или занимать-
ся другим рукоделием, и мы ни в чем не будем иметь недо-
статка.
– Как можно! – прервала она речь с выражением какого-то
презрения. – Я не прачка и не швея, чтобы стала заниматься
работою.
Боже! в этих словах выразилась вся низкая, вся презрен-
ная жизнь, – жизнь, исполненная пустоты и праздности, вер-
ных спутников разврата.
– Женитесь на мне! – подхватила с наглым видом молчав-
шая дотоле в углу ее приятельница. – Если я буду женою, я
буду сидеть вот как!
При этом она сделала какую-то глупую мину на жалком
лице своем, которою чрезвычайно рассмешила красавицу.
О, это уже слишком! этого нет сил перенести. Он бросил-
ся вон, потерявши чувства и мысли. Ум его помутился: глу-
по, без цели, не видя ничего, не слыша, не чувствуя, бродил
он весь день. Никто не мог знать, ночевал он где-нибудь или
 
 
 
нет; на другой только день каким-то глупым инстинктом за-
шел он на свою квартиру, бледный, с ужасным видом, с рас-
трепанными волосами, с признаками безумия на лице. Он
заперся в свою комнату и никого не впускал, ничего не тре-
бовал. Протекли четыре дня, и его запертая комната ни разу
не отворялась; наконец прошла неделя, и комната все так же
была заперта. Бросились к дверям, начали звать его, но ника-
кого не было ответа; наконец выломали дверь и нашли без-
дыханный труп его с перерезанным горлом. Окровавленная
бритва валялась на полу. По судорожно раскинутым рукам и
по страшно искаженному виду можно было заключить, что
рука его была неверна и что он долго еще мучился, прежде
нежели грешная душа его оставила тело.
Так погиб, жертва безумной страсти, бедный Пискарев,
тихий, робкий, скромный, детски простодушный, носивший
в себе искру таланта, быть может со временем бы вспыхнув-
шего широко и ярко. Никто не поплакал над ним; никого не
видно было возле его бездушного трупа, кроме обыкновен-
ной фигуры квартального надзирателя и равнодушной ми-
ны городового лекаря. Гроб его тихо, даже без обрядов ре-
лигии, повезли на Охту; за ним идучи, плакал один только
солдат-сторож, и то потому, что выпил лишний штоф вод-
ки. Даже поручик Пирогов не пришел посмотреть на труп
несчастного бедняка, которому он при жизни оказывал свое
высокое покровительство. Впрочем, ему было вовсе не до
того: он был занят чрезвычайным происшествием. Но обра-
 
 
 
тимся к нему.
Я не люблю трупов и покойников, и мне всегда неприят-
но, когда переходит мою дорогу длинная погребальная про-
цессия и инвалидный солдат, одетый каким-то капуцином,
нюхает левою рукою табак, потому что правая занята факе-
лом. Я всегда чувствую на душе досаду при виде богатого
катафалка и бархатного гроба; но досада моя смешивается с
грустью, когда я вижу, как ломовой извозчик тащит красный,
ничем не покрытый гроб бедняка и только одна какая-ни-
будь нищая, встретившись на перекрестке, плетется за ним,
не имея другого дела.
Мы, кажется, оставили поручика Пирогова на том, как он
расстался с бедным Пискаревым и устремился за блондин-
кою. Эта блондинка была легенькое, довольно интересное
созданьице. Она останавливалась перед каждым магазином
и заглядывалась на выставленные в окнах кушаки, косынки,
серьги, перчатки и другие безделушки, беспрестанно верте-
лась, глазела во все стороны и оглядывалась назад. «Ты, голу-
бушка, моя!» – говорил с самоуверенностию Пирогов, про-
должая свое преследование и закутавши лицо свое воротни-
ком шинели, чтобы не встретить кого-нибудь из знакомых.
Но не мешает известить читателей, кто таков был поручик
Пирогов.
Но прежде нежели мы скажем, кто таков был поручик Пи-
рогов, не мешает кое-что рассказать о том обществе, к кото-
рому принадлежал Пирогов. Есть офицеры, составляющие в
 
 
 
Петербурге какой-то средний класс общества. На вечере, на
обеде у статского советника или у действительного статско-
го, который выслужил этот чин сорокалетними трудами, вы
всегда найдете одного из них. Несколько бледных, совершен-
но бесцветных, как Петербург, дочерей, из которых иные пе-
резрели, чайный столик, фортепиано, домашние танцы – все
это бывает нераздельно с светлым эполетом, который бле-
щет при лампе, между благонравной блондинкой и черным
фраком братца или домашнего знакомого. Этих хладнокров-
ных девиц чрезвычайно трудно расшевелить и заставить сме-
яться; для этого нужно большое искусство или, лучше ска-
зать, совсем не иметь никакого искусства. Нужно говорить
так, чтобы не было ни слишком умно, ни слишком смешно,
чтобы во всем была та мелочь, которую любят женщины. В
этом надобно отдать справедливость означенным господам.
Они имеют особенный дар заставлять смеяться и слушать
этих бесцветных красавиц. Восклицания, задушаемые сме-
хом: «Ах, перестаньте! не стыдно ли вам так смешить!»  –
бывают им часто лучшею наградою. В высшем классе они
попадаются очень редко или, лучше сказать, никогда. Оттуда
они совершенно вытеснены тем, что называют в этом обще-
стве аристократами; впрочем, они считаются учеными и вос-
питанными людьми. Они любят потолковать об литературе;
хвалят Булгарина, Пушкина и Греча и говорят с презрением
и остроумными колкостями об А. А. Орлове. Они не про-
пускают ни одной публичной лекции, будь она о бухгалтерии
 
 
 
или даже о лесоводстве. В театре, какая бы ни была пьеса, вы
всегда найдете одного из них, выключая разве если уже иг-
раются какие-нибудь «Филатки», которыми очень оскорбля-
ется их разборчивый вкус. В театре они бессменно. Это са-
мые выгодные люди для театральной дирекции. Они особен-
но любят в пьесе хорошие стихи, также очень любят громко
вызывать актеров; многие из них, преподавая в казенных за-
ведениях или приготовляя к казенным заведениям, заводят-
ся наконец кабриолетом и парою лошадей. Тогда круг их ста-
новится обширнее; они достигают наконец до того, что же-
нятся на купеческой дочери, умеющей играть на фортепиа-
но, с сотнею тысяч или около того наличных и кучею брада-
той родни. Однако ж этой чести они не прежде могут достиг-
нуть, как выслуживши, по крайней мере, до полковничьего
чина. Потому что русские бородки, несмотря на то что от них
еще несколько отзывается капустою, никаким образом не хо-
тят видеть дочерей своих ни за кем, кроме генералов или,
по крайней мере, полковников. Таковы главные черты этого
сорта молодых людей. Но поручик Пирогов имел множество
талантов, собственно ему принадлежавших. Он превосход-
но декламировал стихи из «Димитрия Донского» и «Горе от
ума», имел особенное искусство пускать из трубки дым коль-
цами так удачно, что вдруг мог нанизать их около десяти од-
но на другое. Умел очень приятно рассказать анекдот о том,
что пушка сама по себе, а единорог сам по себе. Впрочем,
оно несколько трудно перечесть все таланты, которыми судь-
 
 
 
ба наградила Пирогова. Он любил поговорить об актрисе и
танцовщице, но уже не так резко, как обыкновенно изъясня-
ется об этом предмете молодой прапорщик. Он был очень
доволен своим чином, в который был произведен недавно, и
хотя иногда, ложась на диван, он говорил: «Ox, ox! суета, все
суета! что из этого, что я поручик?» – но втайне его очень
льстило это новое достоинство; он в разговоре часто старал-
ся намекнуть о нем обиняком, и один раз, когда попался ему
на улице какой-то писарь, показавшийся ему невежливым,
он немедленно остановил его и в немногих, но резких словах
дал заметить ему, что перед ним стоял поручик, а не другой
какой офицер. Тем более старался он изложить это красно-
речивее, что тогда проходили мимо его две весьма недурные
дамы. Пирогов вообще показывал страсть ко всему изящно-
му и поощрял художника Пискарева; впрочем, это происхо-
дило, может быть, оттого, что ему весьма желалось видеть
мужественную физиономию свою на портрете. Но довольно
о качествах Пирогова. Человек такое дивное существо, что
никогда не можно исчислить вдруг всех его достоинств, и
чем более в него всматриваешься, тем более является новых
особенностей, и описание их было бы бесконечно.
Итак, Пирогов не переставал преследовать незнакомку, от
времени до времени занимая ее вопросами, на которые она
отвечала резко, отрывисто и какими-то неясными звуками.
Они вошли темными Казанскими воротами в Мещанскую
улицу, улицу табачных и мелочных лавок, немцев-ремеслен-
 
 
 
ников и чухонских нимф. Блондинка бежала скорее и впорх-
нула в ворота одного довольно запачканного дома. Пирогов –
за нею. Она взбежала по узенькой темной лестнице и вошла в
дверь, в которую тоже смело пробрался Пирогов. Он увидел
себя в большой комнате с черными стенами, с закопченным
потолком. Куча железных винтов, слесарных инструментов,
блестящих кофейников и подсвечников была на столе; пол
был засорен медными и железными опилками. Пирогов тот-
час смекнул, что это была квартира мастерового. Незнаком-
ка порхнула далее в боковую дверь. Он было на минуту за-
думался, но, следуя русскому правилу, решился идти вперед.
Он вошел в комнату, вовсе не похожую на первую, убран-
ную очень опрятно, показывавшую, что хозяин был немец.
Он был поражен необыкновенно странным видом.
Перед ним сидел Шиллер,  – не тот Шиллер, который
написал «Вильгельма Телля» и «Историю Тридцатилетней
войны», но известный Шиллер, жестяных дел мастер в Ме-
щанской улице. Возле Шиллера стоял Гофман, – не писатель
Гофман, но довольно хороший сапожник с Офицерской ули-
цы, большой приятель Шиллера. Шиллер был пьян и сидел
на стуле, топая ногою и говоря что-то с жаром. Все это еще
бы не удивило Пирогова, но удивило его чрезвычайно стран-
ное положение фигур. Шиллер сидел, выставив свой доволь-
но толстый нос и поднявши вверх голову; а Гофман держал
его за этот нос двумя пальцами и вертел лезвием своего са-
пожнического ножа на самой его поверхности. Обе особы го-
 
 
 
ворили на немецком языке, и потому поручик Пирогов, ко-
торый знал по-немецки только «гут морген», ничего не мог
понять из всей этой истории. Впрочем, слова Шиллера за-
ключались вот в чем.
«Я не хочу, мне не нужен нос! – говорил он, размахивая
руками. – У меня на один нос выходит три фунта табаку в
месяц. И я плачу в русский скверный магазин, потому что
немецкий магазин не держит русского табаку, я плачу в рус-
ский скверный магазин за каждый фунт по сорок копеек; это
будет рубль двадцать копеек; двенадцать раз рубль двадцать
копеек – это будет четырнадцать рублей сорок копеек. Слы-
шишь, друг мой Гофман? на один нос четырнадцать рублей
сорок копеек! Да по праздникам я нюхаю рапе, потому что
я не хочу нюхать по праздникам русский скверный табак. В
год я нюхал два фунта рапе, по два рубля фунт. Шесть да
четырнадцать  – двадцать рублей сорок копеек на один та-
бак. Это разбой! Я спрашиваю тебя, мой друг Гофман, не
так ли? – Гофман, который сам был пьян, отвечал утверди-
тельно. – Двадцать рублей сорок копеек! Я швабский немец;
у меня есть король в Германии. Я не хочу носа! режь мне
нос! вот мой нос!»
И если бы не внезапное появление поручика Пирогова,
то, без всякого сомнения, Гофман отрезал бы ни за что ни
про что Шиллеру нос, потому что он уже привел нож свой в
такое положение, как бы хотел кроить подошву.
Шиллеру показалось очень досадно, что вдруг незнако-
 
 
 
мое, непрошеное лицо так некстати ему помешало. Он,
несмотря на то что был в упоительном чаду пива и вина, чув-
ствовал, что несколько неприлично в таком виде и при таком
действии находиться в присутствии постороннего свидете-
ля. Между тем Пирогов слегка наклонился и с свойственною
ему приятностию сказал:
– Вы извините меня…
– Пошел вон! – отвечал протяжно Шиллер.
Это озадачило поручика Пирогова. Такое обращение ему
было совершенно ново. Улыбка, слегка было показавшаяся
на его лице, вдруг пропала. С чувством огорченного досто-
инства он сказал:
– Мне странно, милостивый государь… вы, верно, не за-
метили… я офицер…
– Что такое офицер! Я – швабский немец. Мой сам (при
этом Шиллер ударил кулаком по столу) будет офицер: пол-
тора года юнкер, два года поручик, и я завтра сейчас офицер.
Но я не хочу служить. Я с офицером сделает этак: фу! – при
этом Шиллер подставил ладонь и фукнул на нее.
Поручик Пирогов увидел, что ему больше ничего не оста-
валось, как только удалиться; однако ж такое обхождение,
вовсе не приличное его званию, ему было неприятно. Он
несколько раз останавливался на лестнице, как бы желая со-
браться с духом и подумать о том, каким бы образом дать
почувствовать Шиллеру его дерзость. Наконец рассудил, что
Шиллера можно извинить, потому что голова его была на-
 
 
 
полнена пивом; к тому же представилась ему хорошенькая
блондинка, и он решился предать это забвению. На другой
день поручик Пирогов рано поутру явился в мастерской же-
стяных дел мастера. В передней комнате встретила его хоро-
шенькая блондинка и довольно суровым голосом, который
очень шел к ее личику, спросила:
– Что вам угодно?
–  А, здравствуйте, моя миленькая! вы меня не узнали?
плутовочка, какие хорошенькие глазки! – при этом поручик
Пирогов хотел очень мило поднять пальцем ее подбородок.
Но блондинка произнесла пугливое восклицание и с тою
же суровостию спросила:
– Что вам угодно?
–  Вас видеть, больше ничего мне не угодно,  – произ-
нес поручик Пирогов, довольно приятно улыбаясь и подсту-
пая ближе; но, заметив, что пугливая блондинка хотела про-
скользнуть в дверь, прибавил: – Мне нужно, моя миленькая,
заказать шпоры. Вы можете мне сделать шпоры? хотя для
того, чтобы любить вас, вовсе не нужно шпор, а скорее бы
уздечку. Какие миленькие ручки!
Поручик Пирогов всегда бывал очень любезен в изъясне-
ниях подобного рода.
–  Я сейчас позову моего мужа,  – вскрикнула немка и
ушла, и через несколько минут Пирогов увидел Шиллера,
выходившего с заспанными глазами, едва очнувшегося от
вчерашнего похмелья. Взглянувши на офицера, он припом-
 
 
 
нил, как в смутном сне, происшествие вчерашнего дня. Он
ничего не помнил в таком виде, в каком было, но чувствовал,
что сделал какую-то глупость, и потому принял офицера с
очень суровым видом.
– Я за шпоры не могу взять меньше пятнадцати рублей, –
произнес он, желая отделаться от Пирогова, потому что ему,
как честному немцу, очень совестно было смотреть на то-
го, кто видел его в неприличном положении. Шиллер любил
пить совершенно без свидетелей, с двумя, тремя приятеля-
ми, и запирался на это время даже от своих работников.
– Зачем же так дорого? – ласково сказал Пирогов.
–  Немецкая работа,  – хладнокровно произнес Шиллер,
поглаживая подбородок. – Русский возьмется сделать за два
рубля.
– Извольте, чтобы доказать, что я вас люблю и желаю с
вами познакомиться, я плачу пятнадцать рублей.
Шиллер минуту оставался в размышлении: ему, как чест-
ному немцу, сделалось немного совестно. Желая сам откло-
нить его от заказывания, он объявил, что раньше двух недель
не может сделать. Но Пирогов без всякого прекословия изъ-
явил совершенное согласие.
Немец задумался и стал размышлять о том, как бы лучше
сделать свою работу, чтобы она действительно стоила пятна-
дцать рублей. В это время блондинка вошла в мастерскую
и начала рыться на столе, уставленном кофейниками. Пору-
чик воспользовался задумчивостью Шиллера, подступил к
 
 
 
ней и пожал ручку, обнаженную до самого плеча. Это Шил-
леру очень не понравилось.
– Мейн фрау! – закричал он.
– Вас волен зи дох? – отвечала блондинка.
– Гензи на кухня!
Блондинка удалилась.
– Так через две недели? – сказал Пирогов.
– Да, через две недели, – отвечал в размышлении Шил-
лер, – у меня теперь очень много работы.
– До свидания! я к вам зайду.
– До свидания, – отвечал Шиллер, запирая за ним дверь.
Поручик Пирогов решился не оставлять своих исканий,
несмотря на то что немка оказала явный отпор. Он не мог по-
нять, чтобы можно было ему противиться, тем более что лю-
безность его и блестящий чин давали полное право на вни-
мание. Надобно, однако же, сказать и то, что жена Шиллера,
при всей миловидности своей, была очень глупа.
Впрочем, глупость составляет особенную прелесть в хоро-
шенькой жене. По крайней мере, я знал много мужей, кото-
рые в восторге от глупости своих жен и видят в ней все при-
знаки младенческой невинности. Красота производит совер-
шенные чудеса. Все душевные недостатки в красавице, вме-
сто того чтобы произвести отвращение, становятся как-то
необыкновенно привлекательны; самый порок дышит в них
миловидностью; но исчезни она – и женщине нужно быть в
двадцать раз умнее мужчины, чтобы внушить к себе если не
 
 
 
любовь, то, по крайней мере, уважение. Впрочем, жена Шил-
лера, при всей глупости, была всегда верна своей обязанно-
сти, и потому Пирогову довольно трудно было успеть в сме-
лом своем предприятии; но с победою препятствий всегда
соединяется наслаждение, и блондинка становилась для него
интереснее день ото дня. Он начал довольно часто осведом-
ляться о шпорах, так что Шиллеру это наконец наскучило.
Он употреблял все усилия, чтобы окончить скорее начатые
шпоры; наконец шпоры были готовы.
– Ах, какая отличная работа! – закричал поручик Пиро-
гов, увидевши шпоры. – Господи, как это хорошо сделано! У
нашего генерала нет этаких шпор.
Чувство самодовольствия распустилось по душе Шилле-
ра. Глаза его начали глядеть довольно весело, и он совершен-
но примирился с Пироговым. «Русский офицер – умный че-
ловек», – думал он сам про себя.
– Так вы, стало быть, можете сделать и оправу, например,
к кинжалу или другим вещам?
– О, очень могу, – сказал Шиллер с улыбкою.
–  Так сделайте мне оправу к кинжалу. Я вам принесу;
у меня очень хороший турецкий кинжал, но мне бы хотелось
оправу к нему сделать другую.
Шиллера это как бомбою хватило. Лоб его вдруг намор-
щился. «Вот тебе на!» – подумал он про себя, внутренне ру-
гая себя за то, что накликал сам работу. Отказаться он по-
читал уже бесчестным, притом же русский офицер похвалил
 
 
 
его работу. Он, несколько покачавши головою, изъявил свое
согласие; но поцелуй, который, уходя, Пирогов влепил на-
хально в самые губки хорошенькой блондинки, поверг его в
совершенное недоумение.
Я почитаю не излишним познакомить читателя несколь-
ко покороче с Шиллером. Шиллер был совершенный немец,
в полном смысле всего этого слова. Еще с двадцатилетнего
возраста, с того счастливого времени, в которое русский жи-
вет на фу-фу, уже Шиллер размерил всю свою жизнь и ника-
кого, ни в каком случае, не делал исключения. Он положил
вставать в семь часов, обедать в два, быть точным во всем и
быть пьяным каждое воскресенье. Он положил себе в тече-
ние десяти лет составить капитал из пятидесяти тысяч, и уже
это было так верно и неотразимо, как судьба, потому что ско-
рее чиновник позабудет заглянуть в швейцарскую своего на-
чальника, нежели немец решится переменить свое слово. Ни
в каком случае не увеличивал он своих издержек, и если це-
на на картофель слишком поднималась против обыкновен-
ного, он не прибавлял ни одной копейки, но уменьшал толь-
ко количество, и хотя оставался иногда несколько голодным,
но, однако же, привыкал к этому. Аккуратность его прости-
ралась до того, что он положил целовать жену свою в сутки
не более двух раз, а чтобы как-нибудь не поцеловать лишний
раз, он никогда не клал перцу более одной ложечки в свой
суп; впрочем, в воскресный день это правило не так стро-
го исполнялось, потому что Шиллер выпивал тогда две бу-
 
 
 
тылки пива и одну бутылку тминной водки, которую, одна-
ко же, он всегда бранил. Пил он вовсе не так, как англича-
нин, который тотчас после обеда запирает дверь на крючок
и нарезывается один. Напротив, он, как немец, пил всегда
вдохновенно, или с сапожником Гофманом, или с столяром
Кунцом, тоже немцем и большим пьяницею. Таков был ха-
рактер благородного Шиллера, который наконец был приве-
ден в чрезвычайно затруднительное положение. Хотя он был
флегматик и немец, однако ж поступки Пирогова возбудили
в нем что-то похожее на ревность. Он ломал голову и не мог
придумать, каким образом ему избавиться от этого русско-
го офицера. Между тем Пирогов, куря трубку в кругу своих
товарищей, – потому что уже так Провидение устроило, что
где офицеры, там и трубки, – куря трубку в кругу своих то-
варищей, намекал значительно и с приятною улыбкою об ин-
трижке с хорошенькою немкою, с которою, по словам его, он
уже совершенно был накоротке и которую он на самом деле
едва ли не терял уже надежды преклонить на свою сторону.
В один день прохаживался он по Мещанской, поглядывая
на дом, на котором красовалась вывеска Шиллера с кофей-
никами и самоварами; к величайшей радости своей, увидел
он головку блондинки, свесившуюся в окошко и разгляды-
вавшую прохожих. Он остановился, сделал ей ручкою и ска-
зал: «Гут морген!» Блондинка поклонилась ему как знако-
мому.
– Что, ваш муж дома?
 
 
 
– Дома, – отвечала блондинка.
– А когда он не бывает дома?
– Он по воскресеньям не бывает дома, – сказала глупень-
кая блондинка.
«Это недурно, – подумал про себя Пирогов, – этим нужно
воспользоваться».
И в следующее воскресенье как снег на голову явился
пред блондинкою. Шиллера действительно не было дома.
Хорошенькая хозяйка испугалась; но Пирогов поступил на
этот раз довольно осторожно, обошелся очень почтительно
и, раскланявшись, показал всю красоту своего гибкого пере-
тянутого стана. Он очень приятно и учтиво шутил, но глу-
пенькая немка отвечала на все односложными словами. На-
конец, заходивши со всех сторон и видя, что ничто не может
занять ее, он предложил ей танцевать. Немка согласилась в
одну минут у, потому что немки всегда охотницы до танцев.
На этом Пирогов очень много основывал свою надежду: во-
первых, это уже доставляло ей удовольствие, во-вторых, это
могло показать его торнюру и ловкость, в-третьих, в танцах
ближе всего можно сойтись, обнять хорошенькую немку и
проложить начало всему; короче, он выводил из этого со-
вершенный успех. Он начал какой-то гавот, зная, что нем-
кам нужна постепенность. Хорошенькая немка выступила на
средину комнаты и подняла прекрасную ножку. Это положе-
ние так восхитило Пирогова, что он бросился ее целовать.
Немка начала кричать и этим еще более увеличила свою пре-
 
 
 
лесть в глазах Пирогова; он ее засыпал поцелуями. Как вдруг
дверь отворилась, и вошел Шиллер с Гофманом и столяром
Кунцом. Все эти достойные ремесленники были пьяны как
сапожники.
Но я предоставляю самим читателям судить о гневе и
негодовании Шиллера.
– Грубиян! – закричал он в величайшем негодовании, –
как ты смеешь целовать мою жену? Ты подлец, а не русский
офицер. Черт побери, мой друг Гофман, я немец, а не рус-
ская свинья!
Гофман отвечал утвердительно.
–  О, я не хочу иметь роги! бери его, мой друг Гофман,
за воротник, я не хочу, – продолжал он, сильно размахивая
руками, причем лицо его было похоже на красное сукно его
жилета. – Я восемь лет живу в Петербурге, у меня в Швабии
мать моя, и дядя мой в Нюренберге; я немец, а не рогатая
говядина! прочь с него всё, мой друг Гофман! держи его за
рука и нога, камрат мой Кунц!
И немцы схватили за руки и ноги Пирогова.
Напрасно силился он отбиваться; эти три ремесленника
были самый дюжий народ из всех петербургских немцев и
поступили с ним так грубо и невежливо, что, признаюсь, я
никак не нахожу слов к изображению этого печального со-
бытия.
Я уверен, что Шиллер на другой день был в сильной ли-
хорадке, что он дрожал как лист, ожидая с минуты на мину-
 
 
 
ту прихода полиции, что он Бог знает чего бы не дал, чтобы
все происходившее вчера было во сне. Но что уже было, то-
го нельзя переменить. Ничто не могло сравниться с гневом
и негодованием Пирогова. Одна мысль об таком ужасном
оскорблении приводила его в бешенство. Сибирь и плети он
почитал самым малым наказанием для Шиллера. Он летел
домой, чтобы, одевшись, оттуда идти прямо к генералу, опи-
сать ему самыми разительными красками буйство немецких
ремесленников. Он разом хотел подать и письменную прось-
бу в Главный штаб. Если же Главный штаб определит недо-
статочным наказание, тогда прямо в Государственный совет,
а не то самому государю.
Но все это как-то странно кончилось: по дороге он зашел в
кондитерскую, съел два слоеных пирожка, прочитал кое-что
из «Северной пчелы» и вышел уже не в столь гневном поло-
жении. Притом довольно приятный прохладный вечер заста-
вил его несколько пройтись по Невскому проспекту; к девя-
ти часам он успокоился и нашел, что в воскресенье нехоро-
шо беспокоить генерала, притом он, без сомнения, куда-ни-
будь отозван, и потому он отправился на вечер к одному пра-
вителю Контрольной коллегии, где было очень приятное со-
брание чиновников и офицеров. Там с удовольствием про-
вел вечер и так отличился в мазурке, что привел в восторг
не только дам, но даже и кавалеров.
«Дивно устроен свет наш! – думал я, идя третьего дня по
Невскому проспекту и приводя на память эти два происше-
 
 
 
ствия. – Как странно, как непостижимо играет нами судьба
наша! Получаем ли мы когда-нибудь то, чего желаем? До-
стигаем ли мы того, к чему, кажется, нарочно приготовле-
ны наши силы? Все происходит наоборот. Тому судьба дала
прекраснейших лошадей, и он равнодушно катается на них,
вовсе не замечая их красоты, – тогда как другой, которого
сердце горит лошадиною страстью, идет пешком и доволь-
ствуется только тем, что пощелкивает языком, когда мимо
его проводят рысака. Тот имеет отличного повара, но, к со-
жалению, такой маленький рот, что больше двух кусочков
никак не может пропустить; другой имеет рот величиною в
арку Главного штаба, но, увы! должен довольствоваться ка-
ким-нибудь немецким обедом из картофеля. Как странно иг-
рает нами судьба наша!»
Но страннее всего происшествия, случающиеся на Нев-
ском проспекте. О, не верьте этому Невскому проспекту! Я
всегда закутываюсь покрепче плащом своим, когда иду по
нем, и стараюсь вовсе не глядеть на встречающиеся пред-
меты. Всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется! Вы ду-
маете, что этот господин, который гуляет в отлично сшитом
сюртучке, очень богат? Ничуть не бывало: он весь состоит
из своего сюртучка. Вы воображаете, что эти два толстяка,
остановившиеся перед строящеюся церковью, судят об архи-
тектуре ее? Совсем нет: они говорят о том, как странно сели
две вороны одна против другой. Вы думаете, что этот энту-
зиаст, размахивающий руками, говорит о том, как жена его
 
 
 
бросила из окна шариком в незнакомого ему вовсе офицера?
Совсем нет, он говорит о Лафайете. Вы думаете, что эти да-
мы… но дамам меньше всего верьте. Менее заглядывайте в
окна магазинов: безделушки, в них выставленные, прекрас-
ны, но пахнут страшным количеством ассигнаций. Но Боже
вас сохрани заглядывать дамам под шляпки! Как ни разве-
вайся вдали плащ красавицы, я ни за что не пойду за нею лю-
бопытствовать. Далее, ради Бога, далее от фонаря! и скорее,
сколько можно скорее, проходите мимо. Это счастие еще, ес-
ли отделаетесь тем, что он зальет щегольской сюртук ваш
вонючим своим маслом. Но и кроме фонаря, все дышит об-
маном. Он лжет во всякое время, этот Невский проспект, но
более всего тогда, когда ночь сгущенною массою наляжет на
него и отделит белые и палевые стены домов, когда весь го-
род превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мо-
стов, форейторы кричат и прыгают на лошадях и когда сам
демон зажигает лампы для того только, чтобы показать все
не в настоящем виде.

 
 
 
 
Нос
 
 
I
 
Марта 25 числа случилось в Петербурге необыкновенно
странное происшествие. Цирюльник Иван Яковлевич, живу-
щий на Вознесенском проспекте (фамилия его утрачена, и
даже на вывеске его – где изображен господин с намылен-
ною щекою и надписью: «И кровь отворяют»  – не выстав-
лено ничего более), цирюльник Иван Яковлевич проснулся
довольно рано и услышал запах горячего хлеба. Приподняв-
шись немного на кровати, он увидел, что супруга его, доволь-
но почтенная дама, очень любившая пить кофий, вынимала
из печи только что испеченные хлебы.
– Сегодня я, Прасковья Осиповна, не буду пить кофию, –
сказал Иван Яковлевич, – а вместо того хочется мне съесть
горячего хлебца с луком.
(То есть Иван Яковлевич хотел бы и того и другого, но
знал, что было совершенно невозможно требовать двух ве-
щей разом, ибо Прасковья Осиповна очень не любила таких
прихотей.) «Пусть дурак ест хлеб; мне же лучше, – подума-
ла про себя супруга, – останется кофию лишняя порция». И
бросила один хлеб на стол.
Иван Яковлевич для приличия надел сверх рубашки фрак
 
 
 
и, усевшись перед столом, насыпал соль, приготовил две го-
ловки луку, взял в руки нож и, сделавши значительную ми-
ну, принялся резать хлеб. Разрезавши хлеб на две половины,
он поглядел в середину и, к удивлению своему, увидел что-
то белевшееся. Иван Яковлевич ковырнул осторожно ножом
и пощупал пальцем. «Плотное! – сказал он сам про себя, –
что бы это такое было?»
Он засунул пальцы и вытащил  – нос!.. Иван Яковлевич
и руки опустил; стал протирать глаза и щупать: нос, точно
нос! и еще, казалось, как будто чей-то знакомый. Ужас изоб-
разился в лице Ивана Яковлевича. Но этот ужас был ничто
против негодования, которое овладело его супругою.
– Где это ты, зверь, отрезал нос? – закричала она с гне-
вом. – Мошенник! пьяница! Я сама на тебя донесу полиции.
Разбойник какой! Вот уж я от трех человек слышала, что ты
во время бритья так теребишь за носы, что еле держатся.
Но Иван Яковлевич был ни жив ни мертв. Он узнал, что
этот нос был не чей другой, как коллежского асессора Кова-
лева, которого он брил каждую середу и воскресенье.
– Стой, Прасковья Осиповна! Я положу его, завернувши в
тряпку, в уголок; пусть там маленечко полежит, а после его
вынесу.
– И слушать не хочу! Чтобы я позволила у себя в комнате
лежать отрезанному носу?.. Сухарь поджаристый! Знай уме-
ет только бритвой возить по ремню, а долга своего скоро со-
всем не в состоянии будет исполнять, потаскушка, негодяй!
 
 
 
Чтобы я стала за тебя отвечать полиции?.. Ах ты, пачкун,
бревно глупое! Вон его! вон! неси куда хочешь! чтобы я духу
его не слыхала!
Иван Яковлевич стоял совершенно как убитый. Он думал,
думал – и не знал, что подумать.
– Черт его знает, как это сделалось, – сказал он наконец,
почесав рукою за ухом. – Пьян ли я вчера возвратился или
нет, уж наверное сказать не могу. А по всем приметам долж-
но быть происшествие несбыточное: ибо хлеб – дело пече-
ное, а нос совсем не то. Ничего не разберу!..
Иван Яковлевич замолчал. Мысль о том, что полицейские
отыщут у него нос и обвинят его, привела его в совершенное
беспамятство. Уже ему мерещился алый воротник, красиво
вышитый серебром, шпага… и он дрожал всем телом. Нако-
нец достал он свое исподнее платье и сапоги, натащил на се-
бя всю эту дрянь и, сопровождаемый нелегкими увещания-
ми Прасковьи Осиповны, завернул нос в тряпку и вышел на
улицу.
Он хотел его куда-нибудь подсунуть: или в тумбу под во-
ротами, или так как-нибудь нечаянно выронить, да и повер-
нуть в переулок. Но, на беду, ему попадался какой-нибудь
знакомый человек, который начинал тотчас запросом: «Ку-
да идешь?», или: «Кого так рано собрался брить?» – так что
Иван Яковлевич никак не мог улучить минуты. В другой раз
он уже совсем уронил его, но будочник еще издали указал
ему алебардою, примолвив: «Подыми! вон ты что-то уро-
 
 
 
нил!» И Иван Яковлевич должен был поднять нос и спрятать
его в карман. Отчаяние овладело им, тем более что народ
беспрестанно умножался на улице, по мере того так начали
отпираться магазины и лавочки.
Он решился идти к Исакиевскому мосту: не удастся ли
как-нибудь швырнуть его в Неву?.. Но я несколько виноват,
что до сих пор не сказал ничего об Иване Яковлевиче, чело-
веке почтенном во многих отношениях.

Иван Яковлевич, как всякий порядочный русский масте-


ровой, был пьяница страшный. И хотя каждый день брил
чужие подбородки, но его собственный был у него вечно
небрит. Фрак у Ивана Яковлевича (Иван Яковлевич никогда
не ходил в сюртуке) был пегий; то есть он был черный, но
весь в коричнево-желтых и серых яблоках; воротник лоснил-
ся, а вместо трех пуговиц висели одни только ниточки. Иван
Яковлевич был большой циник, и когда коллежский асессор
Ковалев обыкновенно говорил ему во время бритья: «У тебя,
Иван Яковлевич, вечно воняют руки!» – то Иван Яковлевич
отвечал на это вопросом: «Отчего ж бы им вонять?» – «Не
знаю, братец, только воняют», – говорил коллежский асес-
сор, и Иван Яковлевич, понюхавши табаку, мылил ему за это
и на щеке, и под носом, и за ухом, и под бородою – одним
словом, где только ему была охота.
Этот почтенный гражданин находился уже на Исакиев-
ском мосту. Он прежде всего осмотрелся; потом нагнулся на
 
 
 
перила, будто бы посмотреть под мост: много ли рыбы бега-
ет, и швырнул потихоньку тряпку с носом. Он почувствовал,
как будто бы с него разом свалилось десять пуд; Иван Яко-
влевич даже усмехнулся. Вместо того чтобы идти брить чи-
новничьи подбородки, он отправился в заведение с надпи-
сью «Кушанье и чай» спросить стакан пуншу, как вдруг за-
метил в конце моста квартального надзирателя благородной
наружности, с широкими бакенбардами, в треугольной шля-
пе, со шпагою. Он обмер; а между тем квартальный кивал
ему пальцем и говорил:
– А подойди сюда, любезный!
Иван Яковлевич, зная форму, снял издали еще картуз и,
подошедши проворно, сказал:
– Желаю здравия вашему благородию!
– Нет, нет, братец, не благородию; скажи-ка, что ты там
делал, стоя на мосту?
– Ей-Богу, сударь, ходил брить, да посмотрел только, шиб-
ко ли река идет.
–  Врешь, врешь! Этим не отделаешься. Изволь-ка отве-
чать!
– Я вашу милость два раза в неделю, или даже три, готов
брить без всякого прекословия, – отвечал Иван Яковлевич.
– Нет, приятель, это пустяки! Меня три цирюльника бре-
ют, да еще и за большую честь почитают. А вот изволь-ка
рассказать, что ты там делал?
Иван Яковлевич побледнел… Но здесь происшествие со-
 
 
 
вершенно закрывается туманом, и что далее произошло, ре-
шительно ничего не известно.
 
II
 
Коллежский асессор Ковалев проснулся довольно рано и
сделал губами: «брр…» – что всегда он делал, когда просы-
пался, хотя сам не мог растолковать, по какой причине. Ко-
валев потянулся, приказал себе подать небольшое стоявшее
на столе зеркало. Он хотел взглянуть на прыщик, который
вчерашнего вечера вскочил у него на носу; но, к величай-
шему изумлению, увидел, что у него вместо носа совершен-
но гладкое место! Испугавшись, Ковалев велел подать воды
и протер полотенцем глаза: точно, нет носа! Он начал щу-
пать рукою, чтобы узнать: не спит ли он? кажется, не спит.
Коллежский асессор Ковалев вскочил с кровати, встряхнул-
ся: нет носа!.. Он велел тотчас подать себе одеться и полетел
прямо к обер-полицмейстеру.
Но между тем необходимо сказать что-нибудь о Ковалеве,
чтобы читатель мог видеть, какого рода был этот коллежский
асессор. Коллежских асессоров, которые получают это зва-
ние с помощию ученых аттестатов, никак нельзя сравнивать
с теми коллежскими асессорами, которые делались на Кавка-
зе. Это два совершенно особенные рода. Ученые коллежские
асессоры… Но Россия такая чудная земля, что если скажешь
об одном коллежском асессоре, то все коллежские асессоры,
 
 
 
от Риги до Камчатки, непременно примут на свой счет. То
же разумей и о всех званиях и чинах. Ковалев был кавказ-
ский коллежский асессор. Он два года только еще состоял
в этом звании и потому ни на минуту не мог его позабыть;
а чтобы более придать себе благородства и веса, он никогда
не называл себя коллежским асессором, но всегда майором.
«Послушай, голубушка,  – говорил он обыкновенно, встре-
тивши на улице бабу, продававшую манишки, – ты приходи
ко мне на дом; квартира моя в Садовой; спроси только: здесь
ли живет майор Ковалев? – тебе всякий покажет». Если же
встречал какую-нибудь смазливенькую, то давал ей сверх то-
го секретное приказание, прибавляя: «Ты спроси, душенька,
квартиру майора Ковалева». По этому-то самому и мы будем
вперед этого коллежского асессора называть майором.
Майор Ковалев имел обыкновение каждый день проха-
живаться по Невскому проспекту. Воротничок его манишки
был всегда чрезвычайно чист и накрахмален. Бакенбарды у
него были такого рода, какие и теперь еще можно видеть у
губернских и уездных землемеров, у архитекторов и полко-
вых докторов, также у отправляющих разные полицейские
обязанности и вообще у всех тех мужей, которые имеют пол-
ные, румяные щеки и очень хорошо играют в бостон: эти ба-
кенбарды идут по самой средине щеки и прямехонько дохо-
дят до носа. Майор Ковалев носил множество печаток сер-
доликовых и с гербами, и таких, на которых было вырезано:
середа, четверг, понедельник и проч. Майор Ковалев прие-
 
 
 
хал в Петербург по надобности, а именно искать приличного
своему званию места: если удастся, то вице-губернаторско-
го, а не то – экзекуторского в каком-нибудь видном депар-
таменте. Майор Ковалев был не прочь и жениться, но толь-
ко в таком случае, когда за невестою случится двести тысяч
капиталу. И потому читатель теперь может судить сам, ка-
ково было положение этого майора, когда он увидел вместо
довольно недурного и умеренного носа преглупое, ровное и
гладкое место.
Как на беду, ни один извозчик не показывался на улице,
и он должен был идти пешком, закутавшись в свой плащ и
закрывши платком лицо, показывая вид, как будто у него
шла кровь. «Но авось-либо мне так представилось: не может
быть, чтобы нос пропал сдуру», – подумал он и зашел в кон-
дитерскую нарочно с тем, чтобы посмотреться в зеркало. К
счастию, в кондитерской никого не было; мальчишки мели
комнаты и расставляли стулья; некоторые с сонными глаза-
ми выносили на подносах горячие пирожки; на столах и сту-
льях валялись залитые кофием вчерашние газеты. «Ну, сла-
ва Богу, никого нет, – произнес он, – теперь можно погля-
деть». Он робко подошел к зеркалу и взглянул. «Черт знает
что, какая дрянь! – произнес он, плюнувши. – Хотя бы уже
что-нибудь было вместо носа, а то ничего!..»
С досадою закусив губы, вышел он из кондитерской и ре-
шился, против своего обыкновения, не глядеть ни на кого
и никому не улыбаться. Вдруг он стал как вкопанный у две-
 
 
 
рей одного дома; в глазах его произошло явление неизъяс-
нимое: перед подъездом остановилась карета; дверцы отво-
рились; выпрыгнул, согнувшись, господин в мундире и по-
бежал вверх по лестнице. Каков же был ужас и вместе изум-
ление Ковалева, когда он узнал, что это был собственный его
нос! При этом необыкновенном зрелище, казалось ему, все
переворотилось у него в глазах; он чувствовал, что едва мог
стоять; но решился во что бы то ни стало ожидать его воз-
вращения в карету, весь дрожа, как в лихорадке. Чрез две
минуты нос действительно вышел. Он был в мундире, шитом
золотом, с большим стоячим воротником; на нем были зам-
шевые панталоны; при боку шпага. По шляпе с плюмажем
можно было заключить, что он считался в ранге статского
советника. По всему заметно было, что он ехал куда-нибудь
с визитом. Он поглядел на обе стороны, закричал кучеру:
«Подавай!» – сел и уехал.
Бедный Ковалев чуть не сошел с ума. Он не знал, как и
подумать о таком странном происшествии. Как же можно, в
самом деле, чтобы нос, который еще вчера был у него на ли-
це, не мог ездить и ходить, – был в мундире! Он побежал за
каретою, которая, к счастию, проехала недалеко и останови-
лась перед Казанским собором.
Он поспешил в собор, пробрался сквозь ряд нищих ста-
рух с завязанными лицами и двумя отверстиями для глаз,
над которыми он прежде так смеялся, и вошел в церковь.
Молельщиков внутри церкви было немного; они все стояли
 
 
 
только при входе в двери. Ковалев чувствовал себя в таком
расстроенном состоянии, что никак не в силах был молить-
ся, и искал глазами этого господина по всем углам. Наконец
увидел его стоявшего в стороне. Нос спрятал совершенно ли-
цо свое в большой стоячий воротник и с выражением вели-
чайшей набожности молился.
«Как подойти к нему? – думал Ковалев. – По всему, по
мундиру, по шляпе видно, что он статский советник. Черт
его знает, как это сделать!»
Он начал около него покашливать; но нос ни на минуту не
оставлял набожного своего положения и отвешивал покло-
ны.
–  Милостивый государь…  – сказал Ковалев, внутренне
принуждая себя ободриться, – милостивый государь…
– Что вам угодно? – отвечал нос, оборотившись.
– Мне странно, милостивый государь… мне кажется… вы
должны знать свое место. И вдруг я вас нахожу, и где же? –
в церкви. Согласитесь…
– Извините меня, я не могу взять в толк, о чем вы изволите
говорить… Объяснитесь…
«Как мне ему объяснить?» – подумал Ковалев и, собрав-
шись с духом, начал:
– Конечно, я… впрочем, я майор. Мне ходить без носа,
согласитесь, это неприлично. Какой-нибудь торговке, кото-
рая продает на Воскресенском мосту очищенные апельсины,
можно сидеть без носа; но, имея в виду получить… притом
 
 
 
будучи во многих домах знаком с дамами: Чехтарева, стат-
ская советница, и другие… Вы посудите сами… я не знаю,
милостивый государь. (При этом майор Ковалев пожал пле-
чами.) Извините… если на это смотреть сообразно с прави-
лами долга и чести… вы сами можете понять…
– Ничего решительно не понимаю, – отвечал нос. – Изъ-
яснитесь удовлетворительнее.
–  Милостивый государь…  – сказал Ковалев с чувством
собственного достоинства,  – я не знаю, как понимать сло-
ва ваши… Здесь все дело, кажется, совершенно очевидно…
Или вы хотите… Ведь вы мой собственный нос!
Нос посмотрел на майора, и брови его несколько нахму-
рились.
–  Вы ошибаетесь, милостивый государь. Я сам по себе.
Притом между нами не может быть никаких тесных отно-
шений. Судя по пуговицам вашего вицмундира, вы должны
служить по другому ведомству.
Сказавши это, нос отвернулся и продолжал молиться.
Ковалев совершенно смешался, не зная, что делать и что
даже подумать. В это время послышался приятный шум дам-
ского платья; подошла пожилая дама, вся убранная круже-
вами, и с нею тоненькая, в белом платье, очень мило рисо-
вавшемся на ее стройной талии, в палевой шляпке, легкой,
как пирожное. За ними остановился и открыл табакерку вы-
сокий гайдук с большими бакенбардами и целой дюжиной
воротников.
 
 
 
Ковалев подступил поближе, высунул батистовый ворот-
ничок манишки, поправил висевшие на золотой цепочке
свои печатки и, улыбаясь по сторонам, обратил внимание на
легонькую даму, которая, как весенний цветочек, слегка на-
клонялась и подносила ко лбу свою беленькую ручку с по-
лупрозрачными пальцами. Улыбка на лице Ковалева раздви-
нулась еще далее, когда он увидел из-под шляпки ее круг-
ленький, яркой белизны подбородок и часть щеки, осенен-
ной цветом первой весенней розы. Но вдруг он отскочил, как
будто бы обжегшись. Он вспомнил, что у него вместо носа
совершенно нет ничего, и слезы выдавились из глаз его. Он
оборотился с тем, чтобы напрямик сказать господину в мун-
дире, что он только прикинулся статским советником, что он
плут и подлец и что он больше ничего, как только его соб-
ственный нос… Но носа уже не было; он успел ускакать, ве-
роятно опять к кому-нибудь с визитом.
Это повергло Ковалева в отчаяние. Он пошел назад и
остановился с минуту под колоннадою, тщательно смотря во
все стороны, не попадется ли где нос. Он очень хорошо пом-
нил, что шляпа на нем была с плюмажем и мундир с золо-
тым шитьем; но шинель не заметил, ни цвета его кареты, ни
лошадей, ни даже того, был ли у него сзади какой-нибудь ла-
кей и в какой ливрее. Притом карет неслось такое множество
взад и вперед и с такою быстротою, что трудно было даже
приметить; но если бы и приметил он какую-нибудь из них,
то не имел бы никаких средств остановить. День был пре-
 
 
 
красный и солнечный. На Невском народу была тьма; дам це-
лый цветочный водопад сыпался по всему тротуару, начиная
от Полицейского до Аничкина моста. Вон и знакомый ему
надворный советник идет, которого он называл подполков-
ником, особливо ежели то случалось при посторонних. Вон
и Ярыгин, столоначальник в сенате, большой приятель, ко-
торый вечно в бостоне обремизивался, когда играл восемь.
Вон и другой майор, получивший на Кавказе асессорство,
махает рукой, чтобы шел к нему…
– А, черт возьми! – сказал Ковалев. – Эй, извозчик, вези
прямо к обер-полицмейстеру!
Ковалев сел в дрожки и только покрикивал извозчику:
«Валяй во всю ивановскую!»
– У себя обер-полицмейстер? – вскричал он, зашедши в
сени.
– Никак нет, – отвечал привратник, – только что уехал.
– Вот тебе раз!
–  Да,  – прибавил привратник,  – оно и не так давно, но
уехал. Минуточкой бы пришли раньше, то, может, застали
бы дома.
Ковалев, не отнимая платка от лица, сел на извозчика и
закричал отчаянным голосом:
– Пошел!
– Куда? – сказал извозчик.
– Пошел прямо!
– Как прямо? тут поворот: направо или налево?
 
 
 
Этот вопрос остановил Ковалева и заставил его опять по-
думать. В его положении следовало ему прежде всего отне-
стись в Управу благочиния, не потому, что оно имело пря-
мое отношение к полиции, но потому, что ее распоряжения
могли быть гораздо быстрее, чем в других местах; искать же
удовлетворения по начальству того места, при котором нос
объявил себя служащим, было бы безрассудно, потому что из
собственных ответов носа уже можно было видеть, что для
этого человека ничего не было священного и он мог так же
солгать и в этом случае, как солгал, уверяя, что он никогда
не видался с ним. Итак, Ковалев уже хотел было приказать
ехать в Управу благочиния, как опять пришла мысль ему,
что этот плут и мошенник, который поступил уже при пер-
вой встрече таким бессовестным образом, мог опять удобно,
пользуясь временем, как-нибудь улизнуть из города, – и то-
гда все искания будут тщетны или могут продолжиться, че-
го Боже сохрани, на целый месяц. Наконец, казалось, само
Небо вразумило его. Он решился отнестись прямо в газет-
ную экспедицию и заблаговременно сделать публикацию с
обстоятельным описанием всех качеств, дабы всякий, встре-
тивший его, мог в ту же минуту его представить к нему или,
по крайней мере, дать знать о месте пребывания. Итак, он,
решив на этом, велел извозчику ехать в газетную экспеди-
цию и во всю дорогу не переставал его тузить кулаком в спи-
ну, приговаривая: «Скорей, подлец! скорей, мошенник!» –
«Эх, барин!» – говорил извозчик, потряхивая головой и сте-
 
 
 
гая вожжой свою лошадь, на которой шерсть была длинная,
как на болонке. Дрожки наконец остановились, и Ковалев,
запыхавшись, вбежал в небольшую приемную комнату, где
седой чиновник, в старом фраке и очках, сидел за столом и,
взявши в зубы перо, считал принесенные медные деньги.
– Кто здесь принимает объявления? – закричал Ковалев. –
А, здравствуйте!
– Мое почтение, – сказал седой чиновник, поднявши на
минуту глаза и опустивши их снова на разложенные кучи де-
нег.
– Я желаю припечатать…
– Позвольте. Прошу немножко повременить, – произнес
чиновник, ставя одною рукою цифру на бумаге и передвигая
пальцами левой руки два очка на счетах.
Лакей с галунами и наружностию, показывавшею пребы-
вание его в аристократическом доме, стоял возле стола, с за-
пискою в руках, и почел приличным показать свою общежи-
тельность:
– Поверите ли, сударь, что собачонка не стоит восьми гри-
вен, то есть я не дал бы за нее и восьми грошей; а графиня
любит, ей-Богу, любит, – и вот тому, кто ее отыщет, сто руб-
лей! Если сказать по приличию, то вот так, как мы теперь с
вами, вкусы людей совсем не совместны: уж когда охотник,
то держи легавую собаку или пуделя; не пожалей пятисот,
тысячу дай, но зато уж чтоб была собака хорошая.
Почтенный чиновник слушал это с значительною миною
 
 
 
и в то же время занимался сметою: сколько букв в принесен-
ной записке. По сторонам стояло множество старух, купе-
ческих сидельцев и дворников с записками. В одной значи-
лось, что отпускается в услужение кучер трезвого поведения;
в другой – малоподержанная коляска, вывезенная в 1814 го-
ду из Парижа; там отпускалась дворовая девка девятнадцати
лет, упражнявшаяся в прачечном деле, годная и для других
работ; прочные дрожки без одной рессоры; молодая горячая
лошадь в серых яблоках, семнадцати лет от роду; новые, по-
лученные из Лондона, семена репы и редиса; дача со всеми
угодьями: двумя стойлами для лошадей и местом, на кото-
ром можно развести превосходный березовый или еловый
сад; там же находился вызов желающих купить старые по-
дошвы, с приглашением явиться к переторжке каждый день
от восьми до трех часов утра. Комната, в которой местилось
все это общество, была маленькая, и воздух в ней был чрез-
вычайно густ; но коллежский асессор Ковалев не мог слы-
шать запаха, потому что закрылся платком и потому что са-
мый нос его находился Бог знает в каких местах.
– Милостивый государь, позвольте вас попросить… Мне
очень нужно, – сказал он наконец с нетерпением.
– Сейчас, сейчас! Два рубля сорок три копейки! Сию ми-
нуту! Рубль шестьдесят четыре копейки! – говорил седовла-
сый господин, бросая старухам и дворникам записки в гла-
за. – Вам что угодно? – наконец сказал он, обратившись к
Ковалеву.
 
 
 
– Я прошу… – сказал Ковалев, – случилось мошенниче-
ство или плутовство, я до сих пор не могу никак узнать. Я
прошу только припечатать, что тот, кто ко мне этого подлеца
представит, получит достаточное вознаграждение.
– Позвольте узнать, как ваша фамилия?
– Нет, зачем же фамилию? Мне нельзя сказать ее. У ме-
ня много знакомых: Чехтарева, статская советница, Пала-
гея Григорьевна Подточина, штаб-офицерша… Вдруг узна-
ют, Боже сохрани! Вы можете просто написать: коллежский
асессор, или, еще лучше, состоящий в майорском чине.
– А сбежавший был ваш дворовый человек?
– Какое дворовый человек? Это бы еще не такое большое
мошенничество! Сбежал от меня… нос…
– Гм! какая странная фамилия! И на большую сумму этот
господин Носов обокрал вас?
–  Нос то есть… вы не то думаете! Нос, мой собствен-
ный нос пропал неизвестно куда. Черт хотел подшутить надо
мною!
– Да каким же образом пропал? Я что-то не могу хоро-
шенько понять.
– Да я не могу вам сказать, каким образом; но главное то,
что он разъезжает теперь по городу и называет себя статским
советником. И потому я вас прошу объявить, чтобы поймав-
ший представил его немедленно ко мне в самом скорейшем
времени. Вы посудите, в самом деле, как же мне быть без
такой заметной части тела? Это не то, что какой-нибудь ми-
 
 
 
зинный палец на ноге, которую я в сапог – и никто не уви-
дит, если его нет. Я бываю по четвергам у статской советни-
цы Чехтаревой; Подточина Палагея Григорьевна, штаб-офи-
церша, и у ней дочка очень хорошенькая, тоже очень хоро-
шие знакомые, и вы посудите сами, как же мне теперь… Мне
теперь к ним нельзя явиться.
Чиновник задумался, что означали крепко сжавшиеся его
губы.
– Нет, я не могу поместить такого объявления в газетах, –
сказал он наконец после долгого молчания.
– Как? отчего?
–  Так. Газета может потерять репутацию. Если всякий
начнет писать, что у него сбежал нос, то… И так уже говорят,
что печатается много несообразностей и ложных слухов.
– Да чем же это дело несообразное? Тут, кажется, ничего
нет такого.
– Это вам так кажется, что нет. А вот на прошлой неде-
ле такой же был случай. Пришел чиновник таким же обра-
зом, как вы теперь пришли, принес записку, денег по расче-
ту пришлось два рубля семьдесят три копейки, и все объяв-
ление состояло в том, что сбежал пудель черной шерсти. Ка-
жется, что бы тут такое? А вышел пасквиль: пудель-то этот
был казначей, не помню какого-то заведения.
– Да ведь я вам не о пуделе делаю объявление, а о соб-
ственном моем носе: стало быть, почти то же, что о самом
себе.
 
 
 
– Нет, такого объявления я никак не могу поместить.
– Да когда у меня точно пропал нос!
– Если пропал, то это дело медика. Говорят, что есть та-
кие люди, которые могут приставить какой угодно нос. Но,
впрочем, я замечаю, что вы должны быть человек веселого
нрава и любите в обществе пошутить.
– Клянусь вам, вот как Бог свят! Пожалуй, уж если до того
дошло, то я покажу вам.
– Зачем беспокоиться! – продолжал чиновник, нюхая та-
бак. – Впрочем, если не в беспокойство, – прибавил он с дви-
жением любопытства, – то желательно бы взглянуть.
Коллежский асессор отнял от лица платок.
–  В самом деле, чрезвычайно странно!  – сказал чинов-
ник, – место совершенно гладкое, как будто бы только что
выпеченный блин. Да, до невероятности ровное!
–  Ну, вы и теперь будете спорить? Вы видите сами,
что нельзя не напечатать. Я вам буду особенно благодарен;
и очень рад, что этот случай доставил мне удовольствие с ва-
ми познакомиться…
Майор, как видно из этого, решился на сей раз немного
поподличать.
– Напечатать-то, конечно, дело небольшое, – сказал чи-
новник, – только я не предвижу в этом никакой для вас вы-
годы. Если уже хотите, то отдайте тому, кто имеет искусное
перо, описать это как редкое произведение натуры и напеча-
тать эту статейку в «Северной пчеле» (тут он понюхал еще
 
 
 
раз табаку) для пользы юношества (тут он утер нос) или так,
для общего любопытства.
Коллежский асессор был совершенно обезнадежен. Он
опустил глаза в низ газеты, где было извещение о спектак-
лях; уже лицо его было готово улыбнуться, встретив имя ак-
трисы, хорошенькой собою, и рука взялась за карман: есть
ли при нем синяя ассигнация, потому что штаб-офицеры, по
мнению Ковалева, должны сидеть в креслах, – но мысль о
носе все испортила!
Сам чиновник, казалось, был тронут затруднительным по-
ложением Ковалева. Желая сколько-нибудь облегчить его го-
ресть, он почел приличным выразить участие свое в несколь-
ких словах:
– Мне, право, очень прискорбно, что с вами случился та-
кой анекдот. Не угодно ли вам понюхать табачку? это разби-
вает головные боли и печальные расположения; даже в отно-
шении к геморроидам это хорошо.
Говоря это, чиновник поднес Ковалеву табакерку, доволь-
но ловко повернув под нее крышку с портретом какой-то да-
мы в шляпке.
Этот неумышленный поступок вывел из терпения Кова-
лева.
– Я не понимаю, как вы находите место шуткам, – сказал
он с сердцем, – разве вы не видите, что у меня именно нет
того, чем бы я мог понюхать? Чтоб черт побрал ваш табак!
Я теперь не могу смотреть на него, и не только на скверный
 
 
 
ваш березинский, но хоть бы вы поднесли мне самого рапе.
Сказавши это, он вышел, глубоко раздосадованный, из га-
зетной экспедиции и отправился к частному приставу, чрез-
вычайному охотнику до сахару. На дому его вся передняя,
она же и столовая, была установлена сахарными головами,
которые нанесли к нему из дружбы купцы. Кухарка в это вре-
мя скидала с частного пристава казенные ботфорты; шпага
и все военные доспехи уже мирно развесились по углам, и
грозную треугольную шляпу уже затрогивал трехлетний сы-
нок его; и он, после боевой, бранной жизни готовился вку-
сить удовольствия мира.
Ковалев вошел к нему в то время, когда он потянулся,
крякнул и сказал: «Эх, славно засну два часика!» И потому
можно было предвидеть, что приход коллежского асессора
был совершенно не вовремя; и не знаю, хотя бы он даже при-
нес ему в то время несколько фунтов чаю или сукна, он бы не
был принят слишком радушно. Частный был большой поощ-
ритель всех искусств и мануфактурностей, но государствен-
ную ассигнацию предпочитал всему. «Это вещь, – обыкно-
венно говорил он, – уж нет ничего лучше этой вещи: есть не
просит, места займет немного, в кармане всегда поместится,
уронишь – не расшибется».
Частный принял довольно сухо Ковалева и сказал, что по-
сле обеда не то время, чтобы производить следствие, что са-
ма натура назначила, чтобы, наевшись, немного отдохнуть
(из этого коллежский асессор мог видеть, что частному при-
 
 
 
ставу были небезызвестны изречения древних мудрецов),
что у порядочного человека не оторвут носа и что много есть
на свете всяких майоров, которые не имеют даже и испод-
него в приличном состоянии и таскаются по всяким непри-
стойным местам.
То есть не в бровь, а прямо в глаз! Нужно заметить, что
Ковалев был чрезвычайно обидчивый человек. Он мог про-
стить все, что ни говорили о нем самом, но никак не изви-
нял, если это относилось к чину или званию. Он даже по-
лагал, что в театральных пьесах можно пропускать все, что
относится к обер-офицерам, но на штаб-офицеров никак не
должно нападать. Прием частного так его сконфузил, что он
тряхнул головою и сказал с чувством достоинства, немного
расставив свои руки: «Признаюсь, после этаких обидных с
вашей стороны замечаний я ничего не могу прибавить…» –
и вышел.
Он приехал домой, едва слыша под собою ноги. Были
уже сумерки. Печальною или чрезвычайно гадкою показа-
лась ему квартира после всех этих неудачных исканий. Взо-
шедши в переднюю, увидел он на кожаном запачканном ди-
ване лакея своего Ивана, который, лежа на спине, плевал в
потолок и попадал довольно удачно в одно и то же место. Та-
кое равнодушие человека взбесило его; он ударил его шля-
пою по лбу, примолвив: «Ты, свинья, всегда глупостями за-
нимаешься!»
Иван вскочил вдруг с своего места и бросился со всех ног
 
 
 
снимать с него плащ.
Вошедши в свою комнату, майор, усталый и печальный,
бросился в кресла и наконец после нескольких вздохов ска-
зал:
– Боже мой! Боже мой! За что это такое несчастие? Будь
я без руки или без ноги  – все бы это лучше; будь я без
ушей – скверно, однако ж все сноснее; но без носа человек –
черт знает что: птица не птица, гражданин не гражданин, –
просто возьми да и вышвырни за окошко! И пусть бы уже
на войне отрубили или на дуэли, или я сам был причиною;
но ведь пропал ни за что ни про что, пропал даром, ни за
грош!.. Только нет, не может быть, – прибавил он, немного
подумав. – Невероятно, чтобы нос пропал; никаким образом
невероятно. Это, верно, или во сне снится, или просто гре-
зится; может быть, я как-нибудь ошибкою выпил вместо во-
ды водку, которою вытираю после бритья себе бороду. Иван,
дурак, не принял, и я, верно, хватил ее.
Чтобы действительно увериться, что он не пьян, майор
ущипнул себя так больно, что сам вскрикнул. Эта боль со-
вершенно уверила его, что он действует и живет наяву. Он
потихоньку приблизился к зеркалу и сначала зажмурил глаза
с тою мыслию, что авось-либо нос покажется на своем месте;
но в ту же минуту отскочил назад, сказавши:
– Экой пасквильный вид!
Это было, точно, непонятно. Если бы пропала пугови-
ца, серебряная ложка, часы или что-нибудь подобное; но
 
 
 
пропасть, и кому же пропасть? и притом еще на собствен-
ной квартире!.. Майор Ковалев, сообразя все обстоятель-
ства, предполагал едва ли не ближе всего к истине, что ви-
ною этого должен быть не кто другой, как штаб-офицерша
Подточина, которая желала, чтобы он женился на ее дочери.
Он и сам любил за нею приволокнуться, но избегал оконча-
тельной разделки. Когда же штаб-офицерша объявила ему
напрямик, что она хочет выдать ее за него, он потихоньку
отчалил с своими комплиментами, сказавши, что еще молод,
что нужно ему прослужить лет пяток, чтобы уже ровно бы-
ло сорок два года. И потому штаб-офицерша, верно из мще-
ния, решилась его испортить и наняла для этого каких-ни-
будь колдовок-баб, потому что никаким образом нельзя бы-
ло предположить, чтобы нос был отрезан: никто не входил к
нему в комнату; цирюльник же Иван Яковлевич брил его еще
в среду, а в продолжение всей среды и даже во весь четвер-
ток нос у него был цел – это он помнил и знал очень хорошо;
притом была бы им чувствуема боль, и, без сомнения, рана
не могла бы так скоро зажить и быть гладкою, как блин. Он
строил в голове планы: звать ли штаб-офицершу формаль-
ным порядком в суд или явиться к ней самому и уличить
ее. Размышления его прерваны были светом, блеснувшим
сквозь все скважины дверей, который дал знать, что свеча в
передней уже зажжена Иваном. Скоро показался и сам Иван,
неся ее перед собою и озаряя ярко всю комнату. Первым дви-
жением Ковалева было схватить платок и закрыть то место,
 
 
 
где вчера еще был нос, чтобы в самом деле глупый человек
не зазевался, увидя у барина такую странность.
Не успел Иван уйти в конуру свою, как послышался в пе-
редней незнакомый голос, произнесший:
– Здесь ли живет коллежский асессор Ковалев?
– Войдите. Майор Ковалев здесь, – сказал Ковалев, вско-
чивши поспешно и отворяя дверь.
Вошел полицейский чиновник красивой наружности, с
бакенбардами не слишком светлыми и не темными, с доволь-
но полными щеками, тот самый, который в начале повести
стоял в конце Исакиевского моста.
– Вы изволили затерять нос свой?
– Так точно.
– Он теперь найден.
–  Что вы говорите?  – закричал майор Ковалев. Радость
отняла у него язык. Он глядел в оба на стоявшего перед ним
квартального, на полных губах и щеках которого ярко мель-
кал трепетный свет свечи. – Каким образом?
–  Странным случаем: его перехватили почти на дороге.
Он уже садился в дилижанс и хотел уехать в Ригу. И пашпорт
давно был написан на имя одного чиновника. И странно то,
что я сам принял его сначала за господина. Но, к счастию,
были со мной очки, и я тот же час увидел, что это был нос.
Ведь я близорук, и если вы станете передо мною, то я вижу
только, что у вас лицо, но ни носа, ни бороды, ничего не за-
мечу. Моя теща, то есть мать жены моей, тоже ничего не ви-
 
 
 
дит.
Ковалев был вне себя.
– Где же он? Где? Я сейчас побегу.
– Не беспокойтесь. Я, зная, что он вам нужен, принес его с
собою. И странно то, что главный участник в этом деле есть
мошенник цирюльник на Вознесенской улице, который си-
дит теперь на съезжей. Я давно подозревал его в пьянстве
и воровстве, и еще третьего дня стащил он в одной лавочке
бортище пуговиц. Нос ваш совершенно таков, как был.
При этом квартальный полез в карман и вытащил оттуда
завернутый в бумажке нос.
– Так, он! – закричал Ковалев. – Точно, он! Выкушайте
сегодня со мною чашечку чаю.
– Почел бы за большую приятность, но никак не могу: мне
нужно заехать отсюда в смирительный дом… Очень боль-
шая поднялась дороговизна на все припасы… У меня в до-
ме живет и теща, то есть мать моей жены, и дети; старший
особенно подает большие надежды: очень умный мальчиш-
ка, но средств для воспитания совершенно нет никаких…
Ковалев догадался и, схватив со стола красную ассигна-
цию, сунул в руки надзирателю, который, расшаркавшись,
вышел за дверь, и в ту же почти минуту Ковалев слышал уже
голос его на улице, где он увещевал по зубам одного глупого
мужика, наехавшего с своею телегою как раз на бульвар.
Коллежский асессор по уходе квартального несколько ми-
нут оставался в каком-то неопределенном состоянии и ед-
 
 
 
ва через несколько минут пришел в возможность видеть и
чувствовать: в  такое беспамятство повергла его неожидан-
ная радость. Он взял бережливо найденный нос в обе руки,
сложенные горстью, и еще раз рассмотрел его внимательно.
–  Так, он, точно он!  – говорил майор Ковалев.  – Вот и
прыщик на левой стороне, вскочивший вчерашнего дня.
Майор чуть не засмеялся от радости.
Но на свете нет ничего долговременного, а потому и ра-
дость в следующую минуту за первою уже не так жива; в тре-
тью минуту она становится еще слабее и наконец незамет-
но сливается с обыкновенным положением души, как на во-
де круг, рожденный падением камешка, наконец сливается с
гладкою поверхностью. Ковалев начал размышлять и смек-
нул, что дело еще не кончено: нос найден, но ведь нужно же
его приставить, поместить на свое место.
– А что, если он не пристанет?
При таком вопросе, сделанном самому себе, майор по-
бледнел.
С чувством неизъяснимого страха бросился он к столу,
придвинул зеркало, чтобы как-нибудь не поставить нос кри-
во. Руки его дрожали. Осторожно и осмотрительно наложил
он его на прежнее место. О ужас! Нос не приклеивался!.. Он
поднес его ко рту, нагрел его слегка своим дыханием и опять
поднес к гладкому месту, находившемуся между двух щек;
но нос никаким образом не держался.
– Ну! ну же! полезай, дурак! – говорил он ему. Но нос был
 
 
 
как деревянный и падал на стол с таким странным звуком,
как будто бы пробка. Лицо майора судорожно скривилось. –
Неужели он не прирастет? – говорил он в испуге. Но сколько
раз ни подносил он его на его же собственное место, старание
было по-прежнему неуспешно.
Он кликнул Ивана и послал его за доктором, который за-
нимал в том же самом доме лучшую квартиру в бельэтаже.
Доктор этот был видный из себя мужчина, имел прекрасные
смолистые бакенбарды, свежую, здоровую докторшу, ел по-
утру свежие яблоки и держал рот в необыкновенной чисто-
те, полоща его каждое утро почти три четверти часа и шли-
фуя зубы пятью разных родов щеточками. Доктор явился в
ту же минуту. Спросивши, как давно случилось несчастие,
он поднял майора Ковалева за подбородок и дал ему боль-
шим пальцем щелчка в то самое место, где прежде был нос,
так что майор должен был откинуть свою голову назад с та-
кою силою, что ударился затылком в стену. Медик сказал,
что это ничего, и, посоветовавши отодвинуться немного от
стены, велел ему перегнуть голову сначала на правую сторо-
ну и, пощупавши то место, где прежде был нос, сказал: «Гм!»
Потом велел ему перегнуть голову на левую сторону и ска-
зал: «Гм!» – и в заключение дал опять ему большим пальцем
щелчка, так что майор Ковалев дернул головою, как конь,
которому смотрят в зубы. Сделавши такую пробу, медик по-
качал головою и сказал:
– Нет, нельзя. Вы уж лучше так оставайтесь, потому что
 
 
 
можно сделать еще хуже. Оно, конечно, приставить можно;
я бы, пожалуй, вам сейчас приставил его; но я вас уверяю,
что это для вас хуже.
– Вот хорошо! как же мне оставаться без носа? – сказал
Ковалев. – Уж хуже не может быть, как теперь. Это просто
черт знает что! Куда же я с этакою пасквильностию пока-
жуся? Я имею хорошее знакомство; вот и сегодня мне нуж-
но быть на вечере в двух домах. Я со многими знаком: стат-
ская советница Чехтарева, Подточина – штаб-офицерша…
хоть после теперешнего поступка ее я не имею с ней друго-
го дела, как только чрез полицию. Сделайте милость, – про-
изнес Ковалев умоляющим голосом, – нет ли средства? как-
нибудь приставьте; хоть не хорошо, лишь бы только держал-
ся; я даже могу его слегка подпирать рукою в опасных случа-
ях. Я же притом и не танцую, чтобы мог вредить каким-ни-
будь неосторожным движением. Все, что относится насчет
благодарности за визиты, уж будьте уверены, сколько дозво-
лят мои средства…
– Верите ли, – сказал доктор ни громким, ни тихим голо-
сом, но чрезвычайно уветливым и магнетическим, – что я
никогда из корысти не лечу. Это противно моим правилам и
моему искусству. Правда, я беру за визиты, но единственно
с тем только, чтобы не обидеть моим отказом. Конечно, я бы
приставил ваш нос; но я вас уверяю честью, если уже вы не
верите моему слову, что это будет гораздо хуже. Предоставь-
те лучше действию самой натуры. Мойте чаще холодною во-
 
 
 
дою, и я вас уверяю, что вы, не имея носа, будете так же здо-
ровы, как если бы имели его. А нос я вам советую положить
в банку со спиртом или, еще лучше, влить туда две столо-
вые ложки острой водки и подогретого уксуса, – и тогда вы
можете взять за него порядочные деньги. Я даже сам возьму
его, если вы только не подорожитесь.
– Нет, нет! ни за что не продам! – вскричал отчаянный
майор Ковалев, – лучше пусть он пропадет!
– Извините! – сказал доктор, откланиваясь, – я хотел быть
вам полезным… Что ж делать! По крайней мере, вы видели
мое старание.
Сказавши это, доктор с благородною осанкою вышел из
комнаты. Ковалев не заметил даже лица его и в глубокой бес-
чувственности видел только выглядывавшие из рукавов его
черного фрака рукавчики белой и чистой, как снег, рубашки.
Он решился на другой же день, прежде представления жа-
лобы, писать к штаб-офицерше, не согласится ли она без бою
возвратить ему то, что следует. Письмо было такого содер-
жания:
«Милостивая государыня Александра Григорьевна!
Не могу понять странного со стороны вашей
действия. Будьте уверены, что, поступая таким образом,
ничего вы не выиграете и ничуть не принудите меня
жениться на вашей дочери. Поверьте, что история
насчет моего носа мне совершенно известна, равно
как то, что в этом вы есть главные участницы, а не
 
 
 
кто другой. Внезапное его отделение с своего места,
побег и маскирование, то под видом одного чиновника,
то, наконец, в собственном виде, есть больше ничего,
кроме следствие волхвований, произведенных вами
или теми, которые упражняются в подобных вам
благородных занятиях. Я с своей стороны почитаю
долгом вас предуведомить: если упоминаемый мною
нос не будет сегодня же на своем месте, то я принужден
буду прибегнуть к защите и покровительству законов.
Впрочем, с совершенным почтением к вам имею
честь быть.
Ваш покорный слуга Платон Ковалев».

«Милостивый государь Платон Кузьмич!


Чрезвычайно удивило меня письмо ваше. Я,
признаюсь вам по откровенности, никак не ожидала,
а тем более относительно несправедливых укоризн со
стороны вашей. Предуведомляю вас, что я чиновника,
о котором упоминаете вы, никогда не принимала у себя
в доме, ни замаскированного, ни в настоящем виде.
Бывал у меня, правда, Филипп Иванович Потачников.
И хотя он, точно, искал руки моей дочери, будучи
сам хорошего, трезвого поведения и великой учености,
но я никогда не подавала ему никакой надежды. Вы
упоминаете еще о носе. Если вы разумеете под сим, что
будто бы я хотела оставить вас с носом, то есть дать
вам формальный отказ, то меня удивляет, что вы сами
об этом говорите, тогда как я, сколько вам известно,
была совершенно противного мнения, и если вы теперь
же посватаетесь на моей дочери законным образом, я
 
 
 
готова сей же час удовлетворить вас, ибо это составляло
всегда предмет моего живейшего желания, в надежде
чего остаюсь всегда готовою к услугам вашим
Александра Подточина».
«Нет, – говорил Ковалев, прочитавший письмо. – Она точ-
но не виновата. Не может быть! Письмо так написано, как не
может написать человек, виноватый в преступлении. – Кол-
лежский асессор был в этом сведущ потому, что был посылан
несколько раз на следствие еще в Кавказской области. – Ка-
ким же образом, какими судьбами это приключилось? Толь-
ко черт разберет это!» – сказал он наконец, опустив руки.
Между тем слухи об этом необыкновенном происшествии
распространились по всей столице, и, как водится, не без
особенных прибавлений. Тогда умы всех именно настроены
были к чрезвычайному: недавно только что занимали публи-
ку опыты действия магнетизма. Притом история о танцую-
щих стульях в Конюшенной улице была еще свежа, и пото-
му нечего удивляться, что скоро начали говорить, будто нос
коллежского асессора Ковалева ровно в три часа прогули-
вается по Невскому проспекту. Любопытных стекалось каж-
дый день множество. Сказал кто-то, что нос будто бы нахо-
дился в магазине Юнкера – и возле Юнкера такая сделалась
толпа и давка, что должна была даже полиция вступиться.
Один спекулятор почтенной наружности, с бакенбардами,
продававший при входе в театр разные сухие кондитерские
пирожки, нарочно поделал прекрасные деревянные прочные
 
 
 
скамьи, на которые приглашал любопытных становиться за
восемьдесят копеек от каждого посетителя. Один заслужен-
ный полковник нарочно для этого вышел раньше из дому
и с большим трудом пробрался сквозь толпу; но, к большо-
му негодованию своему, увидел в окне магазина вместо носа
обыкновенную шерстяную фуфайку и литографированную
картинку с изображением девушки, поправлявшей чулок, и
глядевшего на нее из-за дерева франта с откидным жилетом
и небольшою бородкою,  – картинку, уже более десяти лет
висящую все на одном месте. Отошед, он сказал с досадою:
«Как можно этакими глупыми и неправдоподобными слуха-
ми смущать народ?»
Потом пронесся слух, что не на Невском проспекте, а в
Таврическом саду прогуливается нос майора Ковалева, что
будто бы он давно уже там; что когда еще проживал там
Хозрев-Мирза, то очень удивлялся этой странной игре при-
роды. Некоторые из студентов Хирургической академии от-
правились туда. Одна знатная, почтенная дама просила осо-
бенным письмом смотрителя за садом показать детям ее этот
редкий феномен и, если можно, с объяснением наставитель-
ным и назидательным для юношей.
Всем этим происшествиям были чрезвычайно рады все
светские, необходимые посетители раутов, любившие сме-
шить дам, у которых запас в то время совершенно исто-
щился. Небольшая часть почтенных и благонамеренных лю-
дей была чрезвычайно недовольна. Один господин говорил
 
 
 
с негодованием, что он не понимает, как в нынешний про-
свещенный век могут распространяться нелепые выдумки,
и что он удивляется, как не обратит на это внимание пра-
вительство. Господин этот, как видно, принадлежал к чис-
лу тех господ, которые желали бы впутать правительство во
всё, даже в свои ежедневные ссоры с женою. Вслед за этим…
но здесь вновь все происшествие скрывается туманом, и что
было потом, решительно неизвестно.
 
III
 
Чепуха совершенная делается на свете. Иногда вовсе нет
никакого правдоподобия: вдруг тот самый нос, который
разъезжал в чине статского советника и наделал столько шу-
му в городе, очутился как ни в чем не бывало вновь на своем
месте, то есть именно между двух щек майора Ковалева. Это
случилось уже апреля седьмого числа. Проснувшись и неча-
янно взглянув в зеркало, видит он: нос! – хвать рукою – точ-
но нос! «Эге!» – сказал Ковалев и в радости чуть не дернул
по всей комнате босиком тропака, но вошедший Иван поме-
шал. Он приказал тот же час дать себе умыться и, умываясь,
взглянул еще раз в зеркало: нос! Вытираясь утиральником,
он опять взглянул в зеркало: нос!
– А посмотри, Иван, кажется, у меня на носу как будто
прыщик, – сказал он и между тем думал: «Вот беда, как Иван
скажет: да нет, сударь, не только прыщика, и самого носа
 
 
 
нет!»
Но Иван сказал:
– Ничего-с, никакого прыщика: нос чистый!
«Хорошо, черт побери!» – сказал сам себе майор и щелк-
нул пальцами. В это время выглянул в дверь цирюльник
Иван Яковлевич, но так боязливо, как кошка, которую толь-
ко что высекли за кражу сала.
– Говори вперед: чисты руки? – кричал еще издали ему
Ковалев.
– Чисты.
– Врешь!
– Ей-Богу-с, чисты, сударь.
– Ну, смотри же.
Ковалев сел. Иван Яковлевич закрыл его салфеткою и в
одно мгновенье с помощью кисточки превратил всю бороду
его и часть щеки в крем, какой подают на купеческих име-
нинах.
«Вишь ты! – сказал сам себе Иван Яковлевич, взглянув-
ши на нос, и потом перегнул голову на другую сторону и по-
смотрел на него сбоку.  – Вона! эк его, право, как подума-
ешь», – продолжал он и долго смотрел на нос. Наконец ле-
гонько, с бережливостью, какую только можно себе вообра-
зить, он приподнял два пальца, с тем чтобы поймать его за
кончик. Такова уж была система Ивана Яковлевича.
– Ну, ну, ну, смотри! – закричал Ковалев.
Иван Яковлевич и руки опустил, оторопел и смутился, как
 
 
 
никогда не смущался. Наконец осторожно стал он щекотать
бритвой у него под бородою; и хотя ему было совсем неспод-
ручно и трудно брить без придержки за нюхательную часть
тела, однако же, кое-как упираясь своим шероховатым боль-
шим пальцем ему в щеку и в нижнюю десну, наконец одолел
все препятствия и выбрил.
Когда все было готово, Ковалев поспешил тот же час
одеться, взял извозчика и поехал прямо в кондитерскую.
Входя, закричал он еще издали: «Мальчик, чашку шокола-
ду!»  – а сам в ту же минуту к зеркалу: есть нос! Он ве-
село оборотился назад и с сатирическим видом посмотрел,
несколько прищуря глаз, на двух военных, у одного из ко-
торых был нос никак не больше жилетной пуговицы. По-
сле того отправился он в канцелярию того департамента, где
хлопотал об вице-губернаторском месте, а в случае неудачи
об экзекуторском. Проходя чрез приемную, он взглянул в
зеркало: есть нос! Потом поехал он к другому коллежскому
асессору, или майору, большому насмешнику, которому он
часто говорил в ответ на разные занозистые заметки: «Ну,
уж ты, я тебя знаю, ты шпилька!» Дорогою он подумал: «Ес-
ли и майор не треснет со смеху, увидевши меня, тогда уж
верный знак, что все, что ни есть, сидит на своем месте».
Но коллежский асессор ничего. «Хорошо, хорошо, черт по-
бери!» – подумал про себя Ковалев. На дороге встретил он
штаб-офицершу Подточину вместе с дочерью, раскланялся
с ними и был встречен с радостными восклицаньями: стало
 
 
 
быть, ничего, в нем нет никакого ущерба. Он разговаривал
с ними очень долго и, нарочно вынувши табакерку, набивал
пред ними весьма долго свой нос с обоих подъездов, приго-
варивая про себя: «Вот, мол, вам, бабьё, куриный народ! а на
дочке все-таки не женюсь. Так просто, par amour, – изволь!»
И майор Ковалев с тех пор прогуливался как ни в чем не
бывало и на Невском проспекте, и в театрах, и везде. И нос
тоже как ни в чем не бывало сидел на его лице, не показывая
даже вида, чтобы отлучался по сторонам. И после того майо-
ра Ковалева видели вечно в хорошем юморе, улыбающегося,
преследующего решительно всех хорошеньких дам и даже
остановившегося один раз перед лавочкой в Гостином дво-
ре и покупавшего какую-то орденскую ленточку, неизвестно
для каких причин, потому что он сам не был кавалером ни-
какого ордена.
Вот какая история случилась в северной столице нашего
обширного государства! Теперь только, по соображении все-
го, видим, что в ней есть много неправдоподобного. Не го-
воря уже о том, что точно странно сверхъестественное отде-
ление носа и появленье его в разных местах в виде статского
советника, – как Ковалев не смекнул, что нельзя чрез газет-
ную экспедицию объявлять о носе? Я здесь не в том смысле
говорю, чтобы мне казалось дорого заплатить за объявление:
это вздор, и я совсем не из числа корыстолюбивых людей.
Но неприлично, неловко, нехорошо! И опять тоже – как нос
очутился в печеном хлебе и как сам Иван Яковлевич?.. нет,
 
 
 
этого я никак не понимаю, решительно не понимаю! Но что
страннее, что непонятнее всего, – это то, как авторы могут
брать подобные сюжеты. Признаюсь, это уж совсем непости-
жимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю. Во-первых,
пользы отечеству решительно никакой; во-вторых… но и во-
вторых тоже нет пользы. Просто я не знаю, что это…
А, однако же, при всем том, хотя, конечно, можно допу-
стить и то, и другое, и третье, может даже… ну да и где ж не
бывает несообразностей?.. А все, однако же, как поразмыс-
лишь, во всем этом, право, есть что-то. Кто что ни говори,
а подобные происшествия бывают на свете, – редко, но бы-
вают.

 
 
 
 
Портрет
 
 
Часть I
 
Нигде не останавливалось столько народа, как перед кар-
тинною лавочкою на Щукином дворе. Эта лавочка представ-
ляла, точно, самое разнородное собрание диковинок: кар-
тины большею частью были писаны масляными красками,
покрыты темно-зеленым лаком, в темно-желтых мишурных
рамах. Зима с белыми деревьями, совершенно красный ве-
чер, похожий на зарево пожара, фламандский мужик с труб-
кою и выломанною рукою, похожий более на индейского пе-
туха в манжетах, нежели на человека, – вот их обыкновен-
ные сюжеты. К этому нужно присовокупить несколько грави-
рованных изображений: портрет Хозрева-Мирзы в бараньей
шапке, портреты каких-то генералов в треугольных шляпах,
с кривыми носами. Сверх того, двери такой лавочки обык-
новенно бывают увешаны связками произведений, отпеча-
танных лубками на больших листах, которые свидетельству-
ют самородное дарованье русского человека. На одном бы-
ла царевна Миликтриса Кирбитьевна, на другом город Иеру-
салим, по домам и церквам которого без церемонии прока-
тилась красная краска, захватившая часть земли и двух мо-
лящихся русских мужиков в рукавицах. Покупателей этих
 
 
 
произведений обыкновенно немного, но зато зрителей – ку-
ча. Какой-нибудь забулдыга лакей уже, верно, зевает перед
ними, держа в руке судки с обедом из трактира для своего
барина, который, без сомнения, будет хлебать суп не слиш-
ком горячий. Перед ним уже, верно, стоит в шинели солдат,
этот кавалер толкучего рынка, продающий два перочинные
ножика; торговка-охтенка с коробкою, наполненною башма-
ками. Всякий восхищается по-своему: мужики обыкновен-
но тыкают пальцами; кавалеры рассматривают серьезно; ла-
кеи-мальчики и мальчишки-мастеровые смеются и дразнят
друг друга нарисованными карикатурами; старые лакеи во
фризовых шинелях смотрят потому только, чтобы где-ни-
будь позевать; а торговки, молодые русские бабы, спешат по
инстинкту, чтобы послушать, о чем калякает народ, и по-
смотреть, на что он смотрит.
В это время невольно остановился перед лавкою прохо-
дивший мимо молодой художник Чартков. Старая шинель
и нещегольское платье показывали в нем того человека, ко-
торый с самоотвержением предан был своему труду и не
имел времени заботиться о своем наряде, всегда имеющем
таинственную привлекательность для молодости. Он оста-
новился перед лавкою и сперва внутренне смеялся над эти-
ми уродливыми картинами. Наконец овладело им невольное
размышление: он стал думать о том, кому бы нужны были
эти произведения. Что русский народ заглядывается на Ерус-
ланов Лазаревичей, на объедал и обпивал, на Фому и Ерему,
 
 
 
это не казалось ему удивительным: изображенные предметы
были очень доступны и понятны народу; но где покупатели
этих пестрых, грязных масляных малеваний? кому нужны
эти фламандские мужики, эти красные и голубые пейзажи,
которые показывают какое-то притязание на несколько уже
высший шаг искусства, но в котором выразилось все глубо-
кое его унижение? Это, казалось, не были вовсе труды ре-
бенка-самоучки. Иначе в них бы, при всей бесчувственной
карикатурности целого, вырывался острый порыв. Но здесь
было видно просто тупоумие, бессильная, дряхлая бездар-
ность, которая самоуправно стала в ряды искусств, тогда как
ей место было среди низких ремесл, бездарность, которая
была верна, однако ж, своему призванию и внесла в самое
искусство свое ремесло. Те же краски, та же манера, та же на-
бившаяся, приобыкшая рука, принадлежавшая скорее гру-
бо сделанному автомату, нежели человеку!.. Долго стоял он
пред этими грязными картинами, уже наконец не думая во-
все о них, а между тем хозяин лавки, серенький человечек
во фризовой шинели, с бородой, не бритой с самого воскре-
сенья, толковал ему уже давно, торговался и условливался в
цене, еще не узнав, что ему понравилось и что нужно.
– Вот за этих мужичков и за ландшафтик возьму белень-
кую. Живопись-то какая! Просто глаз прошибет; только что
получены с биржи; еще лак не высох. Или вот зима, возьмите
зиму! Пятнадцать рублей! Одна рамка чего стоит. Вон она
какая зима! – Тут купец дал легкого щелчка в полотно, веро-
 
 
 
ятно чтобы показать всю доброту зимы. – Прикажете связать
их вместе и снести за вами? Где изволите жить? Эй, малый,
подай веревочку.
– Постой, брат, не так скоро, – сказал очнувшийся худож-
ник, видя, что уж проворный купец принялся не в шутку
их связывать вместе. Ему сделалось несколько совестно не
взять ничего, застоявшись так долго в лавке, и он сказал:
–  А вот постой, я посмотрю, нет ли для меня чего-ни-
будь здесь, – и, наклонившись, стал доставать с полу нава-
ленные громоздко, истертые, запыленные старые малеванья,
не пользовавшиеся, как видно, никаким почетом. Тут бы-
ли старинные фамильные портреты, которых потомков, мо-
жет быть, и на свете нельзя было отыскать, совершенно неиз-
вестные изображения с прорванным холстом, рамки, лишен-
ные позолоты,  – словом, всякий ветхий сор. Но художник
принялся рассматривать, думая втайне: «Авось что-нибудь
и отыщется». Он слышал не раз рассказы о том, как иногда у
лубочных продавцов были отыскиваемы в copy картины ве-
ликих мастеров.
Хозяин, увидев, куда полез он, оставил свою суетливость
и, принявши обыкновенное положение и надлежащий вес,
поместился сызнова у дверей, зазывая прохожих и указы-
вая им одной рукой на лавку: «Сюда, батюшка, вот карти-
ны! зайдите, зайдите; с биржи получены». Уже накричался
он вдоволь и большею частью бесплодно, наговорился досы-
та с лоскутным продавцом, стоявшим насупротив его также
 
 
 
у дверей своей лавочки, и, наконец вспомнив, что у него в
лавке есть покупатель, поворотил народу спину и отправился
вовнутрь ее. «Что, батюшка, выбрали что-нибудь?» Но ху-
дожник уже стоял несколько времени неподвижно перед од-
ним портретом в больших, когда-то великолепных рамах, но
на которых чуть блестели теперь следы позолоты.
Это был старик с лицом бронзового цвета, скулистым,
чахлым; черты лица, казалось, были схвачены в минуту су-
дорожного движенья и отзывались не северною силою. Пла-
менный полдень был запечатлен в них. Он был драпирован
в широкий азиатский костюм. Как ни был поврежден и за-
пылен портрет, но когда удалось ему счистить с лица пыль,
он увидел следы работы высокого художника. Портрет, каза-
лось, был не кончен; но сила кисти была разительна. Необык-
новеннее всего были глаза: казалось, в них употребил всю
силу кисти и все старательное тщание свое художник. Они
просто глядели, глядели даже из самого портрета, как буд-
то разрушая его гармонию своею странною живостью. Когда
поднес он портрет к дверям, еще сильнее глядели глаза. Впе-
чатление почти то же произвели они и в народе. Женщина,
остановившаяся позади его, вскрикнула: «Глядит, глядит», –
и попятилась назад. Какое-то неприятное, непонятное само-
му себе чувство почувствовал он и поставил портрет на зем-
лю.
– А что ж, возьмите портрет! – сказал хозяин.
– А сколько? – сказал художник.
 
 
 
– Да что за него дорожиться? три четвертачка давайте!
– Нет.
– Ну, да что ж дадите?
– Двугривенный, – сказал художник, готовясь идти.
–  Эк цену какую завернули! да за двугривенный одной
рамки не купишь. Видно, завтра собираетесь купить? Гос-
подин, господин, воротитесь! гривенничек хоть прикиньте.
Возьмите, возьмите, давайте двугривенный. Право, для по-
чину только, вот только что первый покупатель.
Засим он сделал жест рукой, как будто бы говоривший:
«Так уж и быть, пропадай картина!»
Таким образом Чартков совершенно неожиданно купил
старый портрет и в то же время подумал: «Зачем я его купил?
на что он мне?» Но делать было нечего. Он вынул из кармана
двугривенный, отдал хозяину, взял портрет под мышку и по-
тащил его с собою. Дорогою он вспомнил, что двугривенный,
который он отдал, был у него последний. Мысли его вдруг
омрачились; досада и равнодушная пустота обняли его в ту
же минуту. «Черт побери! гадко на свете!» – сказал он с чув-
ством русского, у которого дела плохи. И почти машинально
шел скорыми шагами, полный бесчувствия ко всему. Крас-
ный свет вечерней зари оставался еще на половине неба; еще
домы, обращенные к той стороне, чуть озарялись ее теплым
светом; а между тем уже холодное синеватое сиянье месяца
становилось сильнее. Полупрозрачные легкие тени хвостами
падали на землю, отбрасываемые домами и ногами пешеход-
 
 
 
цев. Уже художник начинал мало-помалу заглядываться на
небо, озаренное каким-то прозрачным, тонким, сомнитель-
ным светом, и почти в одно время излетали из уст его сло-
ва: «Какой легкий тон!» – и слова: «Досадно, черт побери!»
И он, поправляя портрет, беспрестанно съезжавший из-под
мышек, ускорял шаг.
Усталый и весь в поту, дотащился он к себе в Пятнадца-
тую линию на Васильевский остров. С трудом и с отдышкой
взобрался он по лестнице, облитой помоями и украшенной
следами кошек и собак. На стук его в дверь не было ника-
кого ответа: человека не было дома. Он прислонился к окну
и расположился ожидать терпеливо, пока не раздались нако-
нец позади его шаги парня в синей рубахе, его приспешника,
натурщика, краскотерщика и выметателя полов, пачкавше-
го их тут же своими сапогами. Парень назывался Никитою и
проводил все время за воротами, когда барина не было дома.
Никита долго силился попасть ключом в замочную дырку,
вовсе не заметную по причине темноты. Наконец дверь была
отперта. Чартков вступил в свою переднюю, нестерпимо хо-
лодную, как всегда бывает у художников, чего, впрочем, они
не замечают. Не отдавая Никите шинели, он вошел вместе
с нею в свою студию, квадратную комнату, большую, но ни-
зенькую, с мерзнувшими окнами, уставленную всяким худо-
жеским хламом: кусками гипсовых рук, рамками, обтянуты-
ми холстом, эскизами, начатыми и брошенными, драпиров-
кой, развешанной по стульям. Он устал сильно, скинул ши-
 
 
 
нель, поставил рассеянно принесенный портрет между двух
небольших холстов и бросился на узкий диванчик, о кото-
ром нельзя было сказать, что он обтянут кожею, потому что
ряд медных гвоздиков, когда-то прикреплявших ее, давно
уже остался сам по себе, а кожа осталась тоже сверху сама
по себе, так что Никита засовывал под нее черные чулки, ру-
башки и все немытое белье. Посидев и разлегшись, сколько
можно было разлечься на этом узеньком диване, он наконец
спросил свечу.
– Свечи нет, – сказал Никита.
– Как нет?
– Да ведь и вчера еще не было, – сказал Никита.
Художник вспомнил, что действительно и вчера еще не
было свечи, успокоился и замолчал. Он дал себя раздеть и
надел свой крепко и сильно заношенный халат.
– Да вот еще, хозяин был, – сказал Никита.
–  Ну, приходил за деньгами? знаю,  – сказал художник,
махнув рукой.
– Да он не один приходил, – сказал Никита.
– С кем же?
– Не знаю, с кем… какой-то квартальный.
– А квартальный зачем?
– Не знаю зачем; говорит, затем, что за квартиру не пла-
чено.
– Ну, что ж из того выйдет?
–  Я не знаю, что выйдет; он говорил: коли не хочет,
 
 
 
так пусть, говорит, съезжает с квартиры; хотели завтра еще
прийти оба.
– Пусть их приходят, – сказал с грустным равнодушием
Чартков. И ненастное расположение духа овладело им впол-
не.
Молодой Чартков был художник с талантом, пророчив-
шим многое; вспышками и мгновениями его кисть отзыва-
лась наблюдательностию, соображением, шибким порывом
приблизиться более к природе. «Смотри, брат, – говорил ему
не раз его профессор, – у тебя есть талант; грешно будет, ес-
ли ты его погубишь. Но ты нетерпелив. Тебя одно что-нибудь
заманит, одно что-нибудь тебе полюбится – ты им занят, а
прочее у тебя дрянь, прочее тебе нипочем, ты уж и глядеть на
него не хочешь. Смотри, чтоб из тебя не вышел модный жи-
вописец. У тебя и теперь уже что-то начинают слишком бой-
ко кричать краски. Рисунок у тебя не строг, а подчас и вовсе
слаб, линия не видна; ты уж гоняешься за модным освеще-
ньем, за тем, что бьет на первые глаза. Смотри, как раз по-
падешь в английский род. Берегись; тебя уж начинает свет
тянуть; уж я вижу у тебя иной раз на шее щегольской платок,
шляпа с лоском… Оно заманчиво, можно пуститься писать
модные картинки, портретики за деньги. Да ведь на этом гу-
бится, а не развертывается талант. Терпи. Обдумывай вся-
кую работу, брось щегольство – пусть их набирают другие
деньги. Твое от тебя не уйдет».
Профессор был отчасти прав. Иногда хотелось, точно, на-
 
 
 
шему художнику кутнуть, щегольнуть – словом, кое-где по-
казать свою молодость. Но при всем том он мог взять над со-
бою власть. Временами он мог позабыть все, принявшись за
кисть, и отрывался от нее не иначе, как от прекрасного пре-
рванного сна. Вкус его развивался заметно. Еще не понимал
он всей глубины Рафаэля, но уже увлекался быстрой, широ-
кой кистью Гвида, останавливался перед портретами Тициа-
на, восхищался фламандцами. Еще потемневший облик, об-
лекающий старые картины, не весь сошел пред ним; но он
уже прозревал в них кое-что, хотя внутренне не соглашался
с профессором, чтобы старинные мастера так недосягаемо
ушли от нас; ему казалось даже, что девятнадцатый век кое в
чем значительно их опередил, что подражание природе как-
то сделалось теперь ярче, живее, ближе; словом, он думал в
этом случае так, как думает молодость, уже постигшая кое-
что и чувствующая это в гордом внутреннем сознании. Ино-
гда становилось ему досадно, когда он видел, как заезжий
живописец, француз или немец, иногда даже вовсе не жи-
вописец по призванью, одной только привычной замашкой,
бойкостью кисти и яркостью красок производил всеобщий
шум и скапливал себе вмиг денежный капитал. Это прихо-
дило к нему на ум не тогда, когда, занятый весь своей рабо-
той, он забывал и питье, и пищу, и весь свет, но тогда, ко-
гда наконец сильно приступала необходимость, когда не на
что было купить кистей и красок, когда неотвязчивый хозя-
ин приходил раз по десяти на день требовать платы за квар-
 
 
 
тиру. Тогда завидно рисовалась в голодном его воображенье
участь богача-живописца; тогда пробегала даже мысль, про-
бегающая часто в русской голове: бросить все и закутить с
горя назло всему. И теперь он почти был в таком положении.
– Да! терпи, терпи! – произнес он с досадою. – Есть же
наконец и терпенью конец. Терпи! а на какие деньги я завтра
буду обедать? Взаймы ведь никто не даст. А понеси я прода-
вать все мои картины и рисунки, за них мне за все двугри-
венный дадут. Они полезны, конечно, я это чувствую: каж-
дая из них предпринята недаром, в каждой из них я что-ни-
будь узнал. Да ведь что пользы? этюды, попытки – и всё бу-
дут этюды, попытки, и конца не будет им. Да и кто купит,
не зная меня по имени? да и кому нужны рисунки с антиков
из натурного класса, или моя неоконченная любовь Психеи,
или перспектива моей комнаты, или портрет моего Никиты,
хотя он, право, лучше портретов какого-нибудь модного жи-
вописца? Что, в самом деле? Зачем я мучусь и, как ученик,
копаюсь над азбукой, тогда как мог бы блеснуть ничем не
хуже других и быть таким, как они, с деньгами.
Произнесши это, художник вдруг задрожал и побледнел:
на него глядело, высунувшись из-за поставленного холста,
чье-то судорожно искаженное лицо. Два страшные глаза пря-
мо вперились в него, как бы готовясь сожрать его; на устах
написано было грозное повеленье молчать. Испуганный, он
хотел вскрикнуть и позвать Никиту, который уже успел запу-
стить в своей передней богатырское храпенье; но вдруг оста-
 
 
 
новился и засмеялся. Чувство страха отлегло вмиг. Это был
им купленный портрет, о котором он позабыл вовсе. Сияние
месяца, озаривши комнату, упало и на него и сообщило ему
странную живость. Он принялся его рассматривать и отти-
рать. Омакнул в воду губку, прошел ею по нем несколько раз,
смыл с него почти всю накопившуюся и набившуюся пыль
и грязь, повесил перед собой на стену и подивился еще бо-
лее необыкновенной работе: все лицо почти ожило, и глаза
взглянули на него так, что он наконец вздрогнул и, попятив-
шись назад, произнес изумленным голосом: «Глядит, глядит
человеческими глазами!» Ему пришла вдруг на ум история,
слышанная давно им от своего профессора, об одном порт-
рете знаменитого Леонардо да Винчи, над которым великий
мастер трудился несколько лет и все еще почитал его неокон-
ченным и который, по словам Вазари, был, однако же, почтен
от всех за совершеннейшее и окончательнейшее произведе-
ние искусства. Окончательнее всего были в нем глаза, кото-
рым изумлялись современники; даже малейшие, чуть вид-
ные в них жилки были не упущены и приданы полотну. Но
здесь, однако же, в сем, ныне бывшем пред ним, портрете
было что-то странное. Это было уже не искусство: это раз-
рушало даже гармонию самого портрета. Это были живые,
это были человеческие глаза! Казалось, как будто они бы-
ли вырезаны из живого человека и вставлены сюда. Здесь не
было уже того высокого наслажденья, которое объемлет ду-
шу при взгляде на произведение художника, как ни ужасен
 
 
 
взятый им предмет; здесь было какое-то болезненное, томи-
тельное чувство. «Что это? – невольно вопрошал себя худож-
ник. – Ведь это, однако же, натура, это живая натура; отчего
же это странно-неприятное чувство? Или рабское, букваль-
ное подражание натуре есть уже проступок и кажется яр-
ким, нестройным криком? Или, если возьмешь предмет без-
участно, бесчувственно, не сочувствуя с ним, он непремен-
но предстанет только в одной ужасной своей действительно-
сти, не озаренный светом какой-то непостижимой, скрытой
во всем мысли, предстанет в той действительности, какая от-
крывается тогда, когда, желая постигнуть прекрасного чело-
века, вооружаешься анатомическим ножом, рассекаешь его
внутренность и видишь отвратительного человека? Почему
же простая, низкая природа является у одного художника в
каком-то свету, и не чувствуешь никакого низкого впечат-
ления; напротив, кажется, как будто насладился, и после то-
го спокойнее и ровнее все течет и движется вокруг тебя? И
почему же та же самая природа у другого художника кажет-
ся низкою, грязною, а между прочим, он так же был верен
природе? Но нет, нет в ней чего-то озаряющего. Все равно
как вид в природе: как он ни великолепен, а все недостает
чего-то, если нет на небе солнца».
Он опять подошел к портрету, с тем чтобы рассмотреть
эти чудные глаза, и с ужасом заметил, что они точно глядят
на него. Это уже не была копия с натуры, это была та стран-
ная живость, которою бы озарилось лицо мертвеца, вставше-
 
 
 
го из могилы. Свет ли месяца, несущий с собой бред мечты
и облекающий все в иные образы, противоположные поло-
жительному дню, или что другое было причиною тому, толь-
ко ему сделалось вдруг, неизвестно отчего, страшно сидеть
одному в комнате. Он тихо отошел от портрета, отворотил-
ся в другую сторону и старался не глядеть на него, а между
тем глаз невольно, сам собою, косясь, окидывал его. Наконец
ему сделалось даже страшно ходить по комнате; ему каза-
лось, как будто сей же час кто-то другой станет ходить поза-
ди его, и всякий раз робко оглядывался он назад. Он не был
никогда труслив; но воображенье и нервы его были чутки, и
в этот вечер он сам не мог истолковать себе своей невольной
боязни. Он сел в уголок, но и здесь казалось ему, что кто-то
вот-вот взглянет через плечо к нему в лицо. Самое храпенье
Никиты, раздававшееся из передней, не прогоняло его бояз-
ни. Он наконец робко, не подымая глаз, поднялся с своего
места, отправился к себе за ширму и лег в постель. Сквозь
щелки в ширмах он видел освещенную месяцем свою ком-
нату и видел прямо висевший на стене портрет. Глаза еще
страшнее, еще значительнее вперились в него и, казалось,
не хотели ни на что другое глядеть, как только на него. Пол-
ный тягостного чувства, он решился встать с постели, схва-
тил простыню и, приблизясь к портрету, закутал его всего.
Сделавши это, он лег в постель покойнее, стал думать
о бедности и жалкой судьбе художника, о тернистом пу-
ти, предстоящем ему на этом свете; а между тем глаза его
 
 
 
невольно глядели сквозь щелку ширм на закутанный про-
стынею портрет. Сиянье месяца усиливало белизну просты-
ни, и ему казалось, что страшные глаза стали даже просве-
чивать сквозь холстину. Со страхом вперил он пристальнее
глаза, как бы желая увериться, что это вздор. Но наконец уже
в самом деле… он видит, видит ясно: простыни уже нет…
портрет открыт весь и глядит мимо всего, что ни есть вокруг,
прямо в него, глядит просто к нему вовнутрь… У него захо-
лонуло сердце. И видит: старик пошевелился и вдруг уперся
в рамку обеими руками. Наконец приподнялся на руках и,
высунув обе ноги, выпрыгнул из рам… Сквозь щелку ширм
видны были уже одни только пустые рамы. По комнате раз-
дался стук шагов, который наконец становился ближе и бли-
же к ширмам. Сердце стало сильнее колотиться у бедного
художника. С занявшимся от страха дыханьем он ожидал,
что вот-вот глянет к нему за ширмы старик. И вот он глянул,
точно, за ширмы, с тем же бронзовым лицом и поводя боль-
шими глазами. Чартков силился вскрикнуть – и почувство-
вал, что у него нет голоса, силился пошевельнуться, сделать
какое-нибудь движенье – не движутся члены. С раскрытым
ртом и замершим дыханьем смотрел он на этот страшный
фантом высокого роста, в какой-то широкой азиатской ря-
се, и ждал, что станет он делать. Старик сел почти у самых
ног его и вслед за тем что-то вытащил из-под складок свое-
го широкого платья. Это был мешок. Старик развязал его и,
схвативши за два конца, встряхнул: с глухим звуком упали
 
 
 
на пол тяжелые свертки в виде длинных столбиков; каждый
был завернут в синюю бумагу, и на каждом было выставле-
но: «1000 червонных». Высунув свои длинные костистые ру-
ки из широких рукавов, старик начал разворачивать сверт-
ки. Золото блеснуло. Как ни велико было тягостное чувство
и обеспамятевший страх художника, но он вперился весь в
золото, глядя неподвижно, как оно разворачивалось в кости-
стых руках, блестело, звенело тонко и глухо и заворачива-
лось вновь. Тут заметил он один сверток, откатившийся по-
далее от других, у самой ножки его кровати, в головах у него.
Почти судорожно схватил он его и, полный страха, смотрел,
не заметит ли старик. Но старик был, казалось, очень занят.
Он собрал все свертки свои, уложил их снова в мешок и, не
взглянувши на него, ушел за ширмы. Сердце билось сильно у
Чарткова, когда он услышал, как раздавался по комнате ше-
лест удалявшихся шагов. Он сжимал покрепче сверток свой
в руке, дрожа всем телом за него, и вдруг услышал, что шаги
вновь приближаются к ширмам, – видно, старик вспомнил,
что недоставало одного свертка. И вот – он глянул к нему
вновь за ширмы. Полный отчаяния, стиснул он всею силою в
руке своей сверток, употребил все усилие сделать движенье,
вскрикнул – и проснулся.
Холодный пот облил его всего; сердце его билось так силь-
но, как только можно было биться; грудь была так стеснена,
как будто хотело улететь из нее последнее дыханье. «Неуже-
ли это был сон?» – сказал он, взявши себя обеими руками
 
 
 
за голову, но страшная живость явленья не была похожа на
сон. Он видел, уже пробудившись, как старик ушел в рамки,
мелькнула даже пола его широкой одежды, и рука его чув-
ствовала ясно, что держала за минуту пред сим какую-то тя-
жесть. Свет месяца озарял комнату, заставляя выступать из
темных углов ее где холст, где гипсовую руку, где оставлен-
ную на стуле драпировку, где панталоны и нечищеные сапо-
ги. Тут только заметил он, что не лежит в постеле, а стоит
на ногах прямо перед портретом. Как он добрался сюда – уж
этого никак не мог он понять. Еще более изумило его, что
портрет был открыт весь и простыни на нем действительно
не было. С неподвижным страхом глядел он на него и видел,
как прямо вперились в него живые человеческие глаза. Хо-
лодный пот выступил на лице его; он хотел отойти, но чув-
ствовал, что ноги его как будто приросли к земле. И видит
он: это уже не сон: черты старика двинулись, и губы его ста-
ли вытягиваться к нему, как будто бы хотели его высосать…
С воплем отчаянья отскочил он – и проснулся.
«Неужели и это был сон?» С биющимся на разрыв серд-
цем ощупал он руками вокруг себя. Да, он лежит на постеле
в таком точно положенье, как заснул. Пред ним ширмы; свет
месяца наполнял комнату. Сквозь щель в ширмах – виден
был портрет, закрытый как следует простынею, – так, как он
сам закрыл его. Итак, это был тоже сон! Но сжатая рука чув-
ствует доныне, как будто бы в ней что-то было. Биение серд-
ца было сильно, почти страшно; тягость в груди невыноси-
 
 
 
мая. Он вперил глаза в щель и пристально глядел на просты-
ню. И вот видит ясно, что простыня начинает раскрываться,
как будто бы под нею барахтались руки и силились ее сбро-
сить. «Господи, Боже мой, что это!» – вскрикнул он, крестясь
отчаянно, и проснулся.
И это был также сон! Он вскочил с постели, полоумный,
обеспамятевший, и уже не мог изъяснить, что это с ним де-
лается: давленье ли кошмара как домового, бред ли горяч-
ки или живое виденье. Стараясь утишить сколько-нибудь ду-
шевное волненье и расколыхнувшуюся кровь, которая би-
лась напряженным пульсом по всем его жилам, он подошел к
окну и открыл форточку. Холодный пахнувший ветер ожи-
вил его. Лунное сияние лежало все еще на крышах и белых
стенах домов, хотя небольшие тучи стали чаще переходить
по небу. Все было тихо: изредка долетало до слуха отдален-
ное дребезжанье дрожек извозчика, который где-нибудь в
невидном переулке спал, убаюкиваемый своею ленивою кля-
чею, поджидая запоздалого седока. Долго глядел он, высу-
нувши голову в форточку. Уже на небе рождались признаки
приближающейся зари; наконец почувствовал он приближа-
ющуюся дремоту, захлопнул форточку, отошел прочь, лег в
постель и скоро заснул как убитый, самым крепким сном.
Проснулся он очень поздно и почувствовал в себе то
неприятное состояние, которое овладевает человеком после
угара; голова его неприятно болела. В комнате было тускло;
неприятная мокрота сеялась в воздухе и проходила сквозь
 
 
 
щели его окон, заставленные картинами или нагрунтован-
ным холстом. Пасмурный, недовольный, как мокрый петух,
уселся он на своем оборванном диване, не зная сам, за что
приняться, что делать, и вспомнил наконец весь свой сон. По
мере припоминанья сон этот представлялся в его воображе-
нье так тягостно жив, что он даже стал подозревать, точно
ли это был сон и простой бред, не было ли здесь чего-то дру-
гого, не было ли это виденье. Сдернувши простыню, он рас-
смотрел при дневном свете этот страшный портрет. Глаза,
точно, поражали своей необыкновенной живостью, но ниче-
го он не находил в них необыкновенно страшного; только
как будто какое-то неизъяснимое, неприятное чувство оста-
валось на душе. При всем том он все-таки не мог совершенно
увериться, что это был сон. Ему казалось, что среди сна был
какой-то страшный отрывок из действительности. Казалось,
даже в самом взгляде и выражении старика как будто что-то
говорило, что он был у него эту ночь; рука его чувствовала
только что лежавшую в себе тяжесть, как будто бы кто-то за
одну только минуту пред сим ее выхватил у него. Ему каза-
лось, что, если бы он держал покрепче сверток, он, верно,
остался бы у него в руке и после пробуждения.
«Боже мой, если бы хотя часть этих денег!» – сказал он,
тяжело вздохнувши, и в воображенье его стали высыпать-
ся из мешка все виденные им свертки с заманчивой надпи-
сью: «1000 червонных». Свертки разворачивались, золото
блестело, заворачивалось вновь, и он сидел, уставивши непо-
 
 
 
движно и бессмысленно свои глаза в пустой воздух, не бу-
дучи в состоянье оторваться от такого предмета, – как ре-
бенок, сидящий пред сладким блюдом и видящий, глотая
слюнки, как едят его другие. Наконец у дверей раздался стук,
заставивший его неприятно очнуться. Вошел хозяин с квар-
тальным надзирателем, которого появление для людей мел-
ких, как известно, еще неприятнее, нежели для богатых лицо
просителя. Хозяин небольшого дома, в котором жил Чарт-
ков, был одно из творений, какими обыкновенно бывают
владетели домов где-нибудь в Пятнадцатой линии Васильев-
ского острова, на Петербургской стороне или в отдаленном
углу Коломны, – творенье, каких много на Руси и которых
характер так же трудно определить, как цвет изношенного
сюртука. В молодости своей он был капитан и крикун, упо-
треблялся и по штатским делам, мастер был хорошо высечь,
был и расторопен, и щеголь, и глуп; но в старости своей он
слил в себе все эти резкие особенности в какую-то тусклую
неопределенность. Он был уже вдов, был уже в отставке, уже
не щеголял, не хвастал, не задирался, любил только пить чай
и болтать за ним всякий вздор; ходил по комнате, поправлял
сальный огарок; аккуратно по истечении каждого месяца на-
ведывался к своим жильцам за деньгами; выходил на улицу
с ключом в руке, для того чтобы посмотреть на крышу свое-
го дома; выгонял несколько раз дворника из его конуры, ку-
да он запрятывался спать; одним словом, человек в отстав-
ке, которому после всей забубенной жизни и тряски на пе-
 
 
 
рекладных остаются одни пошлые привычки.
– Извольте сами глядеть, Варух Кузьмич, – сказал хозяин,
обращаясь к квартальному и расставив руки, – вот не платит
за квартиру, не платит.
– Что ж, если нет денег? Подождите, я заплачу.
–  Мне, батюшка, ждать нельзя,  – сказал хозяин в серд-
цах, делая жест ключом, который держал в руке, – у меня
вот Потогонкин, подполковник, живет, семь лет уж живет;
Анна Петровна Бухмистерова и сарай и конюшню нанимает
на два стойла, три при ней дворовых человека, – вот какие
у меня жильцы. У меня, сказать вам откровенно, нет такого
заведенья, чтобы не платить за квартиру. Извольте сейчас же
заплатить деньги, да и съезжать вон.
– Да, уж если порядились, так извольте платить, – сказал
квартальный надзиратель, с небольшим потряхиваньем го-
ловы и заложив палец за пуговицу своего мундира.
– Да чем платить? – вопрос. У меня нет теперь ни гроша.
– В таком случае удовлетворите Ивана Ивановича изде-
льями своей профессии, – сказал квартальный, – он, может
быть, согласится взять картинами.
– Нет, батюшка, за картины спасибо. Добро бы были кар-
тины с благородным содержанием, чтобы можно было на сте-
ну повесить, хоть какой-нибудь генерал со звездой или кня-
зя Кутузова портрет, а то вон мужика нарисовал, мужика в
рубахе, слуги-то, что трет краски. Еще с него, свиньи, порт-
рет рисовать; ему я шею наколочу: он у меня все гвозди из
 
 
 
задвижек повыдергивал, мошенник. Вот посмотрите, какие
предметы: вот комнату рисует. Добро бы уж взял комнату
прибранную, опрятную, а он вон как нарисовал ее, со всем
сором и дрязгом, какой ни валялся. Вот посмотрите, как за-
пакостил у меня комнату, изволите сами видеть. Да у меня
по семи лет живут жильцы, полковники, Бухмистерова Анна
Петровна… Нет, я вам скажу: нет хуже жильца, как живопи-
сец: свинья свиньей живет, просто не приведи Бог.
И все это должен был выслушать терпеливо бедный жи-
вописец. Квартальный надзиратель между тем занялся рас-
сматриваньем картин и этюдов и тут же показал, что у него
душа живее хозяйской и даже была не чужда художествен-
ным впечатлениям.
– Хе, – сказал он, тыкнув пальцем на один холст, где была
изображена нагая женщина, – предмет, того… игривый. А у
этого зачем так под носом черно? табаком, что ли, он себе
засыпал?
– Тень, – отвечал на это сурово и не обращая на него глаз
Чартков.
– Ну, ее бы можно куда-нибудь в другое место отнести, а
под носом слишком видное место, – сказал квартальный, – а
это чей портрет? – продолжал он, подходя к портрету стари-
ка, – уж страшен слишком. Будто он в самом деле был такой
страшный; ахти, да он просто глядит! Эх, какой Громобой!
С кого вы писали?
– А это с одного… – сказал Чартков и не кончил слова: по-
 
 
 
слышался треск. Квартальный пожал, видно, слишком креп-
ко раму портрета, благодаря топорному устройству полицей-
ских рук своих; боковые досточки вломились вовнутрь, одна
упала на пол, и вместе с нею упал, тяжело звякнув, сверток
в синей бумаге. Чарткову бросилась в глаза надпись: «1000
червонных». Как безумный бросился он поднять его, схва-
тил сверток, сжал его судорожно в руке, опустившейся вниз
от тяжести.
– Никак, деньги зазвенели, – сказал квартальный, услы-
шавший стук чего-то упавшего на пол и не могший увидать
его за быстротой движенья, с какою бросился Чартков при-
брать.
– А вам какое дело знать, что у меня есть?
– А такое дело, что вы сейчас должны заплатить хозяину
за квартиру; что у вас есть деньги, да вы не хотите платить, –
вот что.
– Ну, я заплачу ему сегодня.
– Ну, а зачем же вы не хотели заплатить прежде, да до-
ставляете беспокойство хозяину, да вот и полицию тоже тре-
вожите?
– Потому что этих денег мне не хотелось трогать; я ему
сегодня же ввечеру все заплачу и съеду с квартиры завтра
же, потому что не хочу оставаться у такого хозяина.
– Ну, Иван Иванович, он вам заплатит, – сказал кварталь-
ный, обращаясь к хозяину. – А если насчет того, что вы не
будете удовлетворены как следует сегодня ввечеру, тогда уж
 
 
 
извините, господин живописец.
Сказавши это, он надел свою треугольную шляпу и вышел
в сени, а за ним хозяин, держа вниз голову и, как казалось,
в каком-то раздумье.
– Слава Богу, черт их унес! – сказал Чартков, когда услы-
шал затворившуюся в передней дверь.
Он выглянул в переднюю, услал за чем-то Никиту, что-
бы быть совершенно одному, запер за ним дверь и, возвра-
тившись к себе в комнату, принялся с сильным сердечным
трепетаньем разворачивать сверток. В нем были червонцы,
все до одного новые, жаркие, как огонь. Почти обезумев, си-
дел он за золотою кучею, все еще спрашивая себя, не во сне
ли все это. В свертке было ровно их тысяча; наружность его
была совершенно такая, в какой они виделись ему во сне.
Несколько минут он перебирал их, пересматривал, и все еще
не мог прийти в себя. В воображении его воскресли вдруг все
истории о кладах, шкатулках с потаенными ящиками, остав-
ляемых предками для своих разорившихся внуков, в твер-
дой уверенности на будущее их промотавшееся положение.
Он мыслил так: «Не придумал ли и теперь какой-нибудь де-
душка оставить своему внуку подарок, заключив его в рам-
ку фамильного портрета?» Полный романического бреда, он
стал даже думать, нет ли здесь какой-нибудь тайной связи
с его судьбою: не связано ли существованье портрета с его
собственным существованьем, и самое приобретение его не
есть ли уже какое-то предопределение? Он принялся с лю-
 
 
 
бопытством рассматривать рамку портрета. В одном боку ее
был выдолбленный желоб, задвинутый дощечкой так ловко
и неприметно, что если бы капитальная рука квартального
надзирателя не произвела пролома, червонцы остались бы до
скончания века в покое. Рассматривая портрет, он подивил-
ся вновь высокой работе, необыкновенной отделке глаз; они
уже не казались ему страшными, но все еще в душе остава-
лось всякий раз невольно неприятное чувство. «Нет, – ска-
зал он сам в себе, – чей бы ты ни был дедушка, а я тебя по-
ставлю за стекло и сделаю тебе за это золотые рамки». Здесь
он набросил руку на золотую кучу, лежавшую пред ним, и
сердце забилось сильно от такого прикосновенья. «Что с ни-
ми сделать? – думал он, уставив на них глаза. – Теперь я обес-
печен, по крайней мере, на три года, могу запереться в ком-
нату, работать. На краски теперь у меня есть; на обед, на чай,
на содержанье, на квартиру есть; мешать и надоедать мне те-
перь никто не станет; куплю себе отличный манкен, закажу
гипсовый торсик, сформую ножки, поставлю Венеру, накуп-
лю гравюр с первых картин. И если поработаю три года для
себя, не торопясь, не на продажу, я зашибу их всех, и могу
быть славным художником».
Так говорил он заодно с подсказывавшим ему рассудком;
но извнутри раздавался другой голос, слышнее и звонче. И
как взглянул он еще раз на золото, не то заговорили в нем
двадцать два года и горячая юность. Теперь в его власти было
все то, на что он глядел доселе завистливыми глазами, чем
 
 
 
любовался издали, глотая слюнки. Ух, как в нем забилось
ретивое, когда он только подумал о том! Одеться в модный
фрак, разговеться после долгого поста, нанять себе славную
квартиру, отправиться тот же час в театр, в кондитерскую,
в… и прочее, – и он, схвативши деньги, был уже на улице.
Прежде всего зашел к портному, оделся с ног до головы
и, как ребенок, стал обсматривать себя беспрестанно; наку-
пил духов, помад, нанял, не торгуясь, первую попавшуюся
великолепнейшую квартиру на Невском проспекте, с зерка-
лами и цельными стеклами; купил нечаянно в магазине до-
рогой лорнет, нечаянно накупил тоже бездну всяких галсту-
ков, более, нежели было нужно, завил у парикмахера себе ло-
коны, прокатился два раза по городу в карете без всякой при-
чины, объелся без меры конфектов в кондитерской и зашел
к ресторану-французу, о котором доселе слышал такие же
неясные слухи, как о китайском государстве. Там он обедал
подбоченившись, бросая довольно гордые взгляды на других
и поправляя беспрестанно против зеркала завитые локоны.
Там он выпил бутылку шампанского, которое тоже доселе
было ему знакомо более по слуху. Вино несколько зашумело
в голове, и он вышел на улицу живой, бойкий, по русскому
выражению: черту не брат. Прошелся по тротуару гоголем,
наводя на всех лорнет. На мосту заметил он своего прежне-
го профессора и шмыгнул лихо мимо его, как будто бы не
заметив его вовсе, так что остолбеневший профессор долго
еще стоял неподвижно на мосту, изобразив вопросительный
 
 
 
знак на лице своем.
Все вещи и все, что ни было: станок, холст, картины  –
были в тот же вечер перевезены на великолепную квартиру.
Он расставил то, что было получше, на видные места, что
похуже  – забросил в угол и расхаживал по великолепным
комнатам, беспрестанно поглядывая в зеркала. В душе его
возродилось желанье непреоборимое схватить славу сей же
час за хвост и показать себя свету. Уже чудились ему кри-
ки: «Чартков, Чартков! видали вы картину Чарткова? Какая
быстрая кисть у Чарткова! Какой сильный талант у Чартко-
ва!» Он ходил в восторженном состоянии у себя по комнате,
уносился невесть куда. На другой же день, взявши десяток
червонцев, отправился он к одному издателю ходячей газе-
ты, прося великодушной помощи; был принят радушно жур-
налистом, назвавшим его тот же час «почтеннейший», по-
жавшим ему обе руки, расспросившим подробно об имени,
отчестве, месте жительства, и на другой же день появилась
в газете вслед за объявлением о новоизобретенных сальных
свечах статья с таким заглавием: «О необыкновенных талан-
тах Чарткова»: «Спешим обрадовать образованных жите-
лей столицы прекрасным, можно сказать, во всех отношени-
ях приобретением. Все согласны в том, что у нас есть мно-
го прекраснейших физиономий и прекраснейших лиц, но не
было до сих пор средства передать их на чудотворный холст,
для передачи потомству; теперь недостаток этот пополнен:
отыскался художник, соединяющий в себе что нужно. Те-
 
 
 
перь красавица может быть уверена, что она будет переда-
на со всей грацией своей красоты воздушной, легкой, очаро-
вательной, чудесной, подобной мотылькам, порхающим по
весенним цветкам. Почтенный отец семейства увидит себя
окруженным своей семьей. Купец, воин, гражданин, госу-
дарственный муж – всякий с новой ревностью будет продол-
жать свое поприще. Спешите, спешите, заходите с гулянья,
с прогулки, предпринятой к приятелю, к кузине, в блестя-
щий магазин, спешите, откуда бы ни было. Великолепная
мастерская художника (Невский проспект, такой-то номер)
уставлена вся портретами его кисти, достойной Вандиков и
Тицианов. Не знаешь, чему удивляться: верности ли и сход-
ству с оригиналами или необыкновенной яркости и свежести
кисти. Хвала вам, художник! вы вынули счастливый билет
из лотереи. Виват, Андрей Петрович (журналист, как видно,
любил фамильярность)! Прославляйте себя и нас. Мы уме-
ем ценить вас. Всеобщее стечение, а вместе с тем и деньги,
хотя некоторые из нашей же братьи журналистов и восстают
против них, будут вам наградою».
С тайным удовольствием прочитал художник это объявле-
ние; лицо его просияло. О нем заговорили печатно – это бы-
ло для него новостию; несколько раз перечитывал он стро-
ки. Сравнение с Вандиком и Тицианом ему сильно польсти-
ло. Фраза «Виват, Андрей Петрович!» также очень понрави-
лась; печатным образом называют его по имени и по отче-
ству – честь, доныне ему совершенно неизвестная. Он начал
 
 
 
ходить скоро по комнате, ерошить себе волоса, то садился на
кресла, то вскакивал с них и садился на диван, представляя
поминутно, как он будет принимать посетителей и посети-
тельниц, подходил к холсту и производил над ним лихую за-
машку кисти, пробуя сообщить грациозные движения руке.
На другой день раздался колокольчик у дверей его; он по-
бежал отворять. Вошла дама, предводимая лакеем в ливрей-
ной шинели на меху, и вместе с дамой вошла молоденькая
восемнадцатилетняя девочка, дочь ее.
– Вы мсьё Чартков? – сказала дама.
Художник поклонился.
– Об вас столько пишут; ваши портреты, говорят, верх со-
вершенства. – Сказавши это, дама наставила на глаз лорнет
и побежала быстро осматривать стены, на которых ничего не
было. – А где же ваши портреты?
– Вынесли, – сказал художник, несколько смешавшись, –
я только что переехал еще на эту квартиру, так они еще в
дороге… не доехали.
– Вы были в Италии? – сказала дама, наводя на него лор-
нет, не найдя ничего другого, на что бы можно было навесть
его.
– Нет, я не был, но хотел быть… впрочем, теперь покамест
я отложил… Вот кресла-с, вы устали?..
– Благодарю, я сидела долго в карете. А, вон наконец вижу
вашу работу! – сказала дама, побежав к супротивной стене
и наводя лорнет на стоявшие на полу его этюды, программы,
 
 
 
перспективы и портреты. – C’est charmant! Lise, Lise, venez
ici! Комната во вкусе Теньера, видишь: беспорядок, беспо-
рядок, стол, на нем бюст, рука, палитра; вон пыль, – видишь,
как пыль нарисована! C’est charmant! А вот на другом холсте
женщина, моющая лицо, – quelle jolie figure! Ax, мужичок!
Lise, Lise, мужичок в русской рубашке! смотри: мужичок!
Так вы занимаетесь не одними только портретами?
– О, это вздор… Так, шалил… этюды…
– Скажите, какого вы мнения насчет нынешних портре-
тистов? Не правда ли, теперь нет таких, как был Тициан?
Нет той силы в колорите, нет той… как жаль, что я не могу
вам выразить по-русски (дама была любительница живописи
и оббегала с лорнетом все галереи в Италии). Однако мсьё
Ноль… ах, как он пишет! Какая необыкновенная кисть! Я
нахожу, что у него даже больше выраженья в лицах, нежели
у Тициана. Вы не знаете мсьё Ноля?
– Кто этот Ноль? – спросил художник.
–  Мсьё Ноль. Ах, какой талант! он написал с нее порт-
рет, когда ей было только двенадцать лет. Нужно, чтобы вы
непременно у нас были. Lise, ты ему покажи свой альбом.
Вы знаете, что мы приехали с тем, чтобы сей же час начали
с нее портрет.
– Как же, я готов сию минуту.
И в одно мгновенье придвинул он станок с готовым хол-
стом, взял в руки палитру, вперил глаз в бледное личико до-
чери. Если бы он был знаток человеческой природы, он про-
 
 
 
чел бы на нем в одну минуту начало ребяческой страсти к
балам, начало тоски и жалоб на длинноту времени до обе-
да и после обеда, желанья побегать в новом платье на гу-
ляньях, тяжелые следы безучастного прилежания к разным
искусствам, внушаемого матерью для возвышения души и
чувств. Но художник видел в этом нежном личике одну толь-
ко заманчивую для кисти почти фарфоровую прозрачность
тела, увлекательную легкую томность, тонкую светлую шей-
ку и аристократическую легкость стана. И уже заранее гото-
вился торжествовать, показать легкость и блеск своей кисти,
имевшей доселе дело только с жесткими чертами грубых мо-
делей, с строгими антиками и копиями кое-каких классиче-
ских мастеров. Он уже представлял себе в мыслях, как вый-
дет это легонькое личико.
– Знаете ли, – сказала дама с несколько даже трогатель-
ным выражением лица, – я бы хотела… на ней теперь пла-
тье; я бы, признаюсь, не хотела, чтобы она была в платье, к
которому мы так привыкли; я бы хотела, чтоб она была одета
просто и сидела бы в тени зелени, в виду каких-нибудь по-
лей, чтобы стада вдали или роща… чтобы незаметно было,
что она едет куда-нибудь на бал или модный вечер. Наши ба-
лы, признаюсь, так убивают душу, так умерщвляют остатки
чувств… простоты, простоты чтобы было больше.
Увы! на лицах и матушки и дочери написано было, что
они до того исплясались на балах, что обе сделались чуть не
восковыми.
 
 
 
Чартков принялся за дело, усадил оригинал, сообразил
несколько все это в голове; провел по воздуху кистью, мыс-
ленно устанавливая пункты; прищурил несколько глаз, по-
дался назад, взглянул издали – и в один час начал и кончил
подмалевку. Довольный ею, он принялся уже писать, рабо-
та его завлекла. Уже он позабыл все, позабыл даже, что на-
ходится в присутствии аристократических дам, начал даже
выказывать иногда кое-какие художнические ухватки, про-
износя вслух разные звуки, временами подпевая, как случа-
ется с художником, погруженным всею душою в свое дело.
Без всякой церемонии, одним движеньем кисти заставлял он
оригинал поднимать голову, который наконец начал сильно
вертеться и выражать совершенную усталость.
– Довольно, на первый раз довольно, – сказала дама.
– Еще немножко, – говорил позабывшийся художник.
– Нет, пора! Lise, три часа! – сказала она, вынимая ма-
ленькие часы, висевшие на золотой цепи у ее кушака, и
вскрикнула: – Ах, как поздно!
– Минуточку только, – говорил Чартков простодушным и
просящим голосом ребенка.
Но дама, кажется, совсем не была расположена угождать
на этот раз его художественным потребностям и обещала
вместо того просидеть в другой раз долее.
«Это, однако ж, досадно, – подумал про себя Чартков, –
рука только что расходилась». И вспомнил он, что его никто
не перебивал и не останавливал, когда он работал в своей ма-
 
 
 
стерской на Васильевском острове; Никита, бывало, сидел не
ворохнувшись на одном месте – пиши с него сколько угодно;
он даже засыпал в заказанном ему положении. И, недоволь-
ный, положил он свою кисть и палитру на стул и остановил-
ся смутно пред холстом. Комплимент, сказанный светской
дамой, пробудил его из усыпления. Он бросился быстро к
дверям провожать их; на лестнице получил приглашение бы-
вать, прийти на следующей неделе обедать и с веселым ви-
дом возвратился к себе в комнату. Аристократическая дама
совершенно очаровала его. До сих пор он глядел на подоб-
ные существа как на что-то недоступное, которые рождены
только для того, чтобы пронестись в великолепной коляске с
ливрейными лакеями и щегольским кучером и бросить рав-
нодушный взгляд на бредущего пешком, в небогатом пла-
щишке человека. И вдруг теперь одно из этих существ во-
шло к нему в комнату; он пишет портрет, приглашен на обед
в аристократический дом. Довольство овладело им необык-
новенное; он был упоен совершенно и наградил себя за это
славным обедом, вечерним спектаклем и опять проехался в
карете по городу без всякой нужды.
Во все эти дни обычная работа ему не шла вовсе на ум.
Он только приготовлялся и ждал минуты, когда раздастся
звонок. Наконец аристократическая дама приехала вместе с
своею бледненькою дочерью. Он усадил их, придвинул холст
уже с ловкостью и претензиями на светские замашки и стал
писать. Солнечный день и ясное освещение много помогли
 
 
 
ему. Он увидел в легоньком своем оригинале много такого,
что, быв уловлено и передано на полотно, могло придать вы-
сокое достоинство портрету; увидел, что можно сделать кое-
что особенное, если выполнить все в такой окончательности,
в какой теперь представлялась ему натура. Сердце его нача-
ло даже слегка трепетать, когда он почувствовал, что выра-
зит то, чего еще не заметили другие. Работа заняла его все-
го, весь погрузился он в кисть, позабыв опять об аристокра-
тическом происхождении оригинала. С занимавшимся ды-
ханием видел, как выходили у него легкие черты и это почти
прозрачное тело семнадцатилетней девушки. Он ловил вся-
кий оттенок, легкую желтизну, едва заметную голубизну под
глазами и уже готовился даже схватить небольшой прыщик,
выскочивший на лбу, как вдруг услышал над собою голос ма-
тери. «Ах, зачем это? это не нужно,  – говорила дама.  – У
вас тоже… вот, в некоторых местах… как будто бы несколь-
ко желто и вот здесь совершенно как темные пятнышки».
Художник стал изъяснять, что эти-то пятнышки и желтизна
именно разыгрываются хорошо, что они составляют прият-
ные и легкие тоны лица. Но ему отвечали, что они не соста-
вят никаких тонов и совсем не разыгрываются; и что это ему
только так кажется. «Но позвольте здесь в одном только ме-
сте тронуть немножко желтенькой краской», – сказал про-
стодушно художник. Но этого-то ему и не позволили. Объ-
явлено было, что Lise только сегодня немножко не располо-
жена, а что желтизны в ней никакой не бывает и лицо пора-
 
 
 
жает особенно свежестью краски. С грустью принялся он из-
глаживать то, что кисть его заставила выступить на полотно.
Исчезло много почти незаметных черт, а вместе с ними ис-
чезло отчасти и сходство. Он бесчувственно стал сообщать
ему тот общий колорит, который дается наизусть и обращает
даже лица, взятые с натуры, в какие-то холодно-идеальные,
видимые на ученических программах. Но дама была доволь-
на тем, что обидный колорит был изгнан вовсе. Она изъяви-
ла только удивленье, что работа идет так долго, и прибавила,
что слышала, будто он в два сеанса оканчивает совершенно
портрет. Художник ничего не нашелся на это отвечать. Да-
мы поднялись и собирались выйти. Он положил кисть, про-
водил их до дверей и после того долго оставался смутным
на одном и том же месте перед своим портретом. Он глядел
на него глупо, а в голове его между тем носились те легкие
женственные черты, те оттенки и воздушные тоны, им под-
меченные, которые уничтожила безжалостно его кисть. Бу-
дучи весь полон ими, он отставил портрет в сторону и отыс-
кал у себя где-то заброшенную головку Психеи, которую ко-
гда-то давно и эскизно набросал на полотно. Это было личи-
ко, ловко написанное, но совершенно идеальное, холодное,
состоявшее из одних общих черт, не принявшее живого те-
ла. От нечего делать он теперь принялся проходить его, при-
поминая на нем все, что случилось ему подметить в лице
аристократической посетительницы. Уловленные им черты,
оттенки и тоны здесь ложились в том очищенном виде, в ка-
 
 
 
ком являются они тогда, когда художник, наглядевшись на
природу, уже отдаляется от нее и производит ей равное со-
здание. Психея стала оживать, и едва сквозившая мысль на-
чала мало-помалу облекаться в видимое тело. Тип лица мо-
лоденькой светской девицы невольно сообщился Психее, и
чрез то получила она своеобразное выражение, дающее пра-
во на название истинно оригинального произведения. Каза-
лось, он воспользовался по частям и вместе всем, что пред-
ставил ему оригинал, и привязался совершенно к своей ра-
боте. В продолжение нескольких дней он был занят только
ею. И за этой самой работой застал его приезд знакомых дам.
Он не успел снять со станка картину. Обе дамы издали ра-
достный крик изумленья и всплеснули руками.
– Lise, Lise! Ax, как похоже! Superbe, superbe! Как хорошо
вы вздумали, что одели ее в греческий костюм. Ах, какой
сюрприз!
Художник не знал, как вывести дам из приятного заблуж-
дения. Совестясь и потупя голову, он произнес тихо:
– Это Психея.
– В виде Психеи? C’est charmant! – сказала мать, улыбнув-
шись, причем улыбнулась также и дочь. – Не правда ли, Lise,
тебе больше всего идет быть изображенной в виде Психеи?
Quelle idée délicieuse! Но какая работа! Это Корредж. При-
знаюсь, я читала и слышала о вас, но я не знала, что у вас
такой талант. Нет, вы непременно должны написать также и
с меня портрет.
 
 
 
Даме, как видно, хотелось также предстать в виде ка-
кой-нибудь Психеи.
«Что мне с ними делать? – подумал художник. – Если они
сами того хотят, так пусть Психея пойдет за то, что им хо-
чется», – и произнес вслух:
– Потрудитесь еще немножко присесть, я кое-что немнож-
ко трону.
– Ах, я боюсь, чтобы вы как-нибудь не… она так теперь
похожа.
Но художник понял, что опасенья были насчет желтизны,
и успокоил их, сказав, что он только придаст более блеску
и выраженья глазам. А по справедливости, ему было слиш-
ком совестно и хотелось хотя сколько-нибудь более придать
сходства с оригиналом, дабы не укорил его кто-нибудь в ре-
шительном бесстыдстве. И точно, черты бледной девушки
стали наконец выходить яснее из облика Психеи.
– Довольно! – сказала мать, начинавшая бояться, чтобы
сходство не приблизилось наконец уже чересчур близко.
Художник был награжден всем: улыбкой, деньгами, ком-
плиментом, искренним пожатьем руки, приглашеньем на
обеды; словом, получил тысячу лестных наград. Портрет
произвел по городу шум. Дама показала его приятельницам;
все изумлялись искусству, с каким художник умел сохранить
сходство и вместе с тем придать красоту оригиналу. Послед-
нее замечено было, разумеется, не без легкой краски зави-
сти в лице. И художник вдруг был осажден работами. Каза-
 
 
 
лось, весь город хотел у него писаться. У дверей поминутно
раздавался звонок. С одной стороны, это могло быть хоро-
шо, представляя ему бесконечную практику разнообразием,
множеством лиц. Но, на беду, это всё был народ, с которым
было трудно ладить, народ торопливый, занятой или же при-
надлежащий свету, – стало быть, еще более занятой, неже-
ли всякий другой, и потому нетерпеливый до крайности. Со
всех сторон только требовали, чтоб было хорошо и скоро.
Художник увидел, что оканчивать решительно было невоз-
можно, что все нужно было заменить ловкостью и быстрой
бойкостью кисти. Схватывать одно только целое, одно об-
щее выраженье и не углубляться кистью в утонченные по-
дробности; одним словом, следить природу в ее окончатель-
ности было решительно невозможно. Притом нужно приба-
вить, что у всех почти писавшихся много было других при-
тязаний на разное. Дамы требовали, чтобы преимуществен-
но только душа и характер изображались в портретах, что-
бы остального иногда вовсе не придерживаться, округлить
все углы, облегчить все изъянцы и даже, если можно, избе-
жать их вовсе. Словом, чтобы на лицо можно было засмот-
реться, если даже не совершенно влюбиться. И вследствие
этого, садясь писаться, они принимали иногда такие выра-
жения, которые приводили в изумленье художника: та ста-
ралась изобразить в лице своем меланхолию, другая мечта-
тельность, третья во что бы ни стало хотела уменьшить рот
и сжимала его до такой степени, что он обращался наконец
 
 
 
в одну точку, не больше булавочной головки. И, несмотря на
все это, требовали от него сходства и непринужденной есте-
ственности. Мужчины тоже были ничем не лучше дам. Один
требовал себя изобразить в сильном, энергическом поворо-
те головы; другой с поднятыми кверху вдохновенными гла-
зами; гвардейский поручик требовал непременно, чтобы в
глазах виден был Марс; гражданский сановник норовил так,
чтобы побольше было прямоты, благородства в лице и чтобы
рука оперлась на книгу, на которой бы четкими словами бы-
ло написано: «Всегда стоял за правду». Сначала художника
бросали в пот такие требованья: все это нужно было сооб-
разить, обдумать, а между тем сроку давалось очень немно-
го. Наконец он добрался, в чем было дело, и уж не затруд-
нялся нисколько. Даже из двух, трех слов смекал вперед, кто
чем хотел изобразить себя. Кто хотел Марса, он в лицо со-
вал Марса; кто метил в Байрона, он давал ему байроновское
положенье и поворот. Коринной ли, Ундиной, Аспазией ли
желали быть дамы, он с большой охотой соглашался на всё
и прибавлял от себя уже всякому вдоволь благообразия, ко-
торое, как известно, нигде не подгадит и за что простят ино-
гда художнику и самое несходство. Скоро он уже сам начал
дивиться чудной быстроте и бойкости своей кисти. А писав-
шиеся, само собою разумеется, были в восторге и провозгла-
шали его гением.
Чартков сделался модным живописцем во всех отноше-
ниях. Стал ездить на обеды, сопровождать дам в галереи и
 
 
 
даже на гулянья, щегольски одеваться и утверждать гласно,
что художник должен принадлежать к обществу, что нужно
поддержать его званье, что художники одеваются как сапож-
ники, не умеют прилично вести себя, не соблюдают высше-
го тона и лишены всякой образованности. Дома у себя, в ма-
стерской он завел опрятность и чистоту в высшей степени,
определил двух великолепных лакеев, завел щегольских уче-
ников, переодевался несколько раз в день в разные утренние
костюмы, завивался, занялся улучшением разных манер, с
которыми принимать посетителей, занялся украшением все-
ми возможными средствами своей наружности, чтобы про-
извести ею приятное впечатление на дам; одним словом, ско-
ро нельзя было в нем вовсе узнать того скромного художни-
ка, который работал когда-то незаметно в своей лачужке на
Васильевском острове. О художниках и об искусстве он изъ-
яснялся теперь резко: утверждал, что прежним художникам
уже чересчур много приписано достоинства, что все они до
Рафаэля писали не фигуры, а селедки; что существует толь-
ко в воображении рассматривателей мысль, будто бы видно
в них присутствие какой-то святости; что сам Рафаэль даже
писал не все хорошо и за многими произведениями его удер-
жалась только по преданию слава; что Микель-Анжел хва-
стун, потому что хотел только похвастать знанием анатомии,
что грациозности в нем нет никакой и что настоящий блеск,
силу кисти и колорит нужно искать только теперь, в нынеш-
нем веке. Тут натурально, невольным образом доходило де-
 
 
 
ло и до себя.
– Нет, я не понимаю, – говорил он, – напряженья других
сидеть и корпеть за трудом. Этот человек, который копает-
ся по нескольку месяцев над картиною, по мне, труженик, а
не художник. Я не поверю, чтобы в нем был талант. Гений
творит смело, быстро. Вот у меня, – говорил он, обращаясь
обыкновенно к посетителям, – этот портрет я написал в два
дня, эту головку в один день, это в несколько часов, это в
час с небольшим. Нет, я… я, признаюсь, не признаю художе-
ством того, что лепится строчка за строчкой; это уж ремесло,
а не художество.
Так рассказывал он своим посетителям, и посетители ди-
вились силе и бойкости его кисти, издавали даже восклица-
ния, услышав, как быстро они производились, и потом пе-
ресказывали друг другу: «Это талант, истинный талант! По-
смотрите, как он говорит, как блестят его глаза! Il у а quelque
chose d’extraordinaire dans toute sa figure!»
Художнику было лестно слышать о себе такие слухи. Ко-
гда в журналах появлялась печатная хвала ему, он радовался,
как ребенок, хотя эта хвала была куплена им за свои же день-
ги. Он разносил такой печатный лист везде и, будто бы нена-
рочно, показывал его знакомым и приятелям, и это его теши-
ло до самой простодушной наивности. Слава его росла, ра-
боты и заказы увеличивались. Уже стали ему надоедать одни
и те же портреты и лица, которых положенье и обороты сде-
лались ему заученными. Уже без большой охоты он писал и,
 
 
 
стараясь набросать только кое-как одну голову, а остальное
давал доканчивать ученикам. Прежде он все-таки искал дать
какое-нибудь новое положение, поразить силою, эффектом.
Теперь и это становилось ему скучно. Ум уставал придумы-
вать и обдумывать. Это было ему невмочь, да и некогда:
рассеянная жизнь и общество, где он старался сыграть роль
светского человека, – все это уносило его далеко от труда и
мыслей. Кисть его хладела и тупела, и он нечувствительно
заключился в однообразные, определенные, давно изношен-
ные формы. Однообразные, холодные, вечно прибранные и,
так сказать, застегнутые лица чиновников, военных и штат-
ских не много представляли поля для кисти: она позабывала
и великолепные драпировки, и сильные движения, и страсти.
О группах, о художественной драме, о высокой ее завязке
нечего было и говорить. Пред ним были только мундир, да
корсет, да фрак, пред которыми чувствует холод художник
и падает всякое воображение. Даже достоинств самых обык-
новенных уже не было видно в его произведениях, а между
тем они всё еще пользовались славою, хотя истинные знато-
ки и художники только пожимали плечами, глядя на послед-
ние его работы. А некоторые, знавшие Чарткова прежде, не
могли понять, как мог исчезнуть в нем талант, которого при-
знаки оказались уже ярко в нем при самом начале, и напрас-
но старались разгадать, каким образом может угаснуть да-
рованье в человеке, тогда как он только что достигнул еще
полного развития всех сил своих.
 
 
 
Но этих толков не слышал упоенный художник. Уже он
начинал достигать поры степенности ума и лет; стал толстеть
и видимо раздаваться в ширину. Уже в газетах и журналах
читал он прилагательные: «почтенный наш Андрей Петро-
вич», «заслуженный наш Андрей Петрович». Уже стали ему
предлагать по службе почетные места, приглашать на экза-
мены, в комитеты. Уже он начинал, как всегда случается в
почетные лета, брать сильно сторону Рафаэля и старинных
художников, – не потому, что убедился вполне в их высоком
достоинстве, но потому, чтобы колоть ими в глаза молодых
художников. Уже он начинал, по обычаю всех, вступающих
в такие лета, укорять без изъятья молодежь в безнравствен-
ности и дурном направлении духа. Уже начинал он верить,
что все на свете делается просто, вдохновенья свыше нет и
все необходимо должно быть подвергнуто под один строгий
порядок аккуратности и однообразья. Одним словом, жизнь
его уже коснулась тех лет, когда все, дышащее порывом,
сжимается в человеке, когда могущественный смычок сла-
бее доходит до души и не обвивается пронзительными звука-
ми около сердца, когда прикосновенье красоты уже не пре-
вращает девственных сил в огонь и пламя, но все отгорев-
шие чувства становятся доступнее к звуку золота, вслушива-
ются внимательней в его заманчивую музыку и мало-пома-
лу нечувствительно позволяют ей совершенно усыпить себя.
Слава не может дать наслажденья тому, кто украл ее, а не
заслужил; она производит постоянный трепет только в до-
 
 
 
стойном ее. И потому все чувства и порывы его обратились
к золоту. Золото сделалось его страстью, идеалом, страхом,
наслажденьем, целью. Пуки ассигнаций росли в сундуках, и
как всякий, кому достается в удел этот страшный дар, он на-
чал становиться скучным, недоступным ко всему, кроме зо-
лота, беспричинным скрягой, беспутным собирателем и уже
готов был обратиться в одно из тех странных существ, ко-
торых много попадается в нашем бесчувственном свете, на
которых с ужасом глядит исполненный жизни и сердца че-
ловек, которому кажутся они движущимися каменными гро-
бами с мертвецом внутри наместо сердца. Но одно событие
сильно потрясло и разбудило весь его жизненный состав.
В один день увидел он на столе своем записку, в кото-
рой Академия художеств просила его, как достойного ее чле-
на, приехать дать суждение свое о новом, присланном из
Италии, произведении усовершенствовавшегося там русско-
го художника. Этот художник был один из прежних его то-
варищей, который от ранних лет носил в себе страсть к ис-
кусству, с пламенной душой труженика погрузился в него
всей душою своей, оторвался от друзей, от родных, от милых
привычек и помчался туда, где в виду прекрасных небес спе-
ет величавый рассадник искусств, – в тот чудный Рим, при
имени которого так полно и сильно бьется пламенное серд-
це художника. Там, как отшельник, погрузился он в труд и
в не развлекаемые ничем занятия. Ему не было до того де-
ла, толковали ли о его характере, о его неумении обращать-
 
 
 
ся с людьми, о несоблюдении светских приличий, о униже-
нии, которое он причинял званию художника своим скуд-
ным, нещегольским нарядом. Ему не было нужды, сердилась
ли или нет на него его братья. Всем пренебрегал он, все от-
дал искусству. Неутомимо посещал галереи, по целым часам
застаивался перед произведениями великих мастеров, ловя
и преследуя чудную кисть. Ничего он не оканчивал без то-
го, чтобы не поверить себя несколько раз с сими великими
учителями и чтобы не прочесть в их созданьях безмолвного
и красноречивого себе совета. Он не входил в шумные бесе-
ды и споры; он не стоял ни за пуристов, ни против пуристов.
Он равно всему отдавал должную ему часть, извлекая изо
всего только то, что было в нем прекрасно, и наконец оста-
вил себе в учители одного божественного Рафаэля. Подоб-
но как великий поэт-художник, перечитавший много всяких
творений, исполненных многих прелестей и величавых кра-
сот, оставлял наконец себе настольною книгой одну только
«Илиаду» Гомера, открыв, что в ней все есть, чего хочешь,
и что нет ничего, что бы не отразилось уже здесь в таком
глубоком и великом совершенстве. И зато вынес он из своей
школы величавую идею созданья, могучую красоту мысли,
высокую прелесть небесной кисти.
Вошедши в залу, Чартков нашел уже целую огромную тол-
пу посетителей, собравшихся перед картиною. Глубочайшее
безмолвие, какое редко бывает между многолюдными цени-
телями, на этот раз царствовало всюду. Он поспешил при-
 
 
 
нять значительную физиогномию знатока и приблизился к
картине; но, Боже, что он увидел!
Чистое, непорочное, прекрасное, как невеста, стояло
пред ним произведение художника. Скромно, божественно,
невинно и просто, как гений, возносилось оно над всем. Ка-
залось, небесные фигуры, изумленные столькими устрем-
ленными на них взорами, стыдливо опустили прекрасные
ресницы. С чувством невольного изумления созерцали зна-
токи новую, невиданную кисть. Все тут, казалось, соедини-
лось вместе: изученье Рафаэля, отраженное в высоком благо-
родстве положений, изучение Корреджия, дышавшее в окон-
чательном совершенстве кисти. Но властительней всего вид-
на была сила созданья, уже заключенная в душе самого ху-
дожника. Последний предмет в картине был им проникнут;
во всем постигнут закон и внутренняя сила. Везде уловле-
на была эта плывучая округлость линий, заключенная в при-
роде, которую видит только один глаз художника-создателя
и которая выходит углами у копииста. Видно было, как все
извлеченное из внешнего мира художник заключил сперва
себе в душу и уже оттуда, из душевного родника, устремил
его одной согласной, торжественной песнью. И стало ясно
даже непосвященным, какая неизмеримая пропасть суще-
ствует между созданьем и простой копией с природы. По-
чти невозможно было выразить той необыкновенной тиши-
ны, которою невольно были объяты все, вперившие глаза
на картину,  – ни шелеста, ни звука; а  картина между тем
 
 
 
ежеминутно казалась выше и выше; светлей и чудесней от-
делялась от всего и вся превратилась наконец в один миг,
плод налетевшей с небес на художника мысли, миг, к которо-
му вся жизнь человеческая есть одно только приготовление.
Невольные слезы готовы были покатиться по лицам посети-
телей, окруживших картину. Казалось, все вкусы, все дерз-
кие, неправильные уклонения вкуса слились в какой-то без-
молвный гимн божественному произведению. Неподвижно,
с отверстым ртом стоял Чартков перед картиною, и наконец,
когда мало-помалу посетители и знатоки зашумели и начали
рассуждать о достоинстве произведения и когда наконец об-
ратились к нему с просьбою объявить свои мысли, он при-
шел в себя; хотел принять равнодушный, обыкновенный вид,
хотел сказать обыкновенное, пошлое суждение зачерствелых
художников, вроде следующего: «Да, конечно, правда, нель-
зя отнять таланта от художника; есть кое-что; видно, что хо-
тел он выразить что-то; однако же, что касается до главно-
го…» И вслед за этим прибавить, разумеется, такие похва-
лы, от которых бы не поздоровилось никакому художнику.
Хотел это сделать, но речь умерла на устах его, слезы и ры-
дания нестройно вырвались в ответ, и он как безумный вы-
бежал из залы.
С минуту, неподвижный и бесчувственный, стоял он по-
среди своей великолепной мастерской. Весь состав, вся
жизнь его была разбужена в одно мгновение, как будто мо-
лодость возвратилась к нему, как будто потухшие искры та-
 
 
 
ланта вспыхнули снова. С очей его вдруг слетела повязка.
Боже! и погубить так безжалостно лучшие годы своей юно-
сти; истребить, погасить искру огня, может быть, тепливше-
гося в груди, может быть, развившегося бы теперь в вели-
чии и красоте, может быть, также исторгнувшего бы слезы
изумления и благодарности! И погубить все это, погубить
без всякой жалости! Казалось, как будто в эту минуту разом
и вдруг ожили в душе его те напряжения и порывы, которые
некогда были ему знакомы. Он схватил кисть и приблизился
к холсту. Пот усилия проступил на его лице; весь обратил-
ся он в одно желание и загорелся одною мыслию: ему хоте-
лось изобразить отпадшего ангела. Эта идея была более все-
го согласна с состоянием его души. Но увы! фигуры его, по-
зы, группы, мысли ложились принужденно и несвязно. Кисть
его и воображение слишком уже заключились в одну мер-
ку, и бессильный порыв преступить границы и оковы, им са-
мим на себя наброшенные, уже отзывался неправильностию
и ошибкою. Он пренебрег утомительную, длинную лестницу
постепенных сведений и первых основных законов будуще-
го великого. Досада его проникла. Он велел вынесть прочь
из своей мастерской все последние произведенья, все без-
жизненные модные картинки, все портреты гусаров, дам и
статских советников. Заперся один в своей комнате, не ве-
лел никого впускать и весь погрузился в работу. Как терпе-
ливый юноша, как ученик, сидел он за своим трудом. Но как
беспощадно-неблагодарно было все то, что выходило из-под
 
 
 
его кисти! На каждом шагу он был останавливаем незнани-
ем самых первоначальных стихий; простой, незначащий ме-
ханизм охлаждал весь порыв и стоял неперескочимым поро-
гом для воображения. Кисть невольно обращалась к затвер-
женным формам, руки складывались на один заученный ма-
нер, голова не смела сделать необыкновенного поворота, да-
же самые складки платья отзывались вытверженным и не хо-
тели повиноваться и драпироваться на незнакомом положе-
нии тела. И он чувствовал, он чувствовал и видел это сам!
«Но точно ли был у меня талант? – сказал он наконец, –
не обманулся ли я?» И, произнесши эти слова, он подошел
к прежним своим произведениям, которые работались ко-
гда-то так чисто, так бескорыстно, там, в бедной лачужке на
уединенном Васильевском острову, вдали людей, изобилья
и всяких прихотей. Он подошел теперь к ним и стал внима-
тельно рассматривать их все, и вместе с ними стала предста-
вать в его памяти вся прежняя бедная жизнь его. «Да, – про-
говорил он отчаянно, – у меня был талант. Везде, на всем
видны его признаки и следы…»
Он остановился и вдруг затрясся всем телом: глаза его
встретились с неподвижно вперившимися на него глазами.
Это был тот необыкновенный портрет, который он купил на
Щукином дворе. Все время он был закрыт, загроможден дру-
гими картинами и вовсе вышел у него из мыслей. Теперь же,
как нарочно, когда были вынесены все модные портреты и
картины, наполнявшие мастерскую, он выглянул наверх вме-
 
 
 
сте с прежними произведениями его молодости. Как вспом-
нил он всю странную его историю, как вспомнил, что неко-
торым образом он, этот странный портрет, был причиной его
превращенья, что денежный клад, полученный им таким чу-
десным образом, родил в нем все суетные побужденья, погу-
бившие его талант, – почти бешенство готово было ворвать-
ся к нему в душу. Он в ту же минуту велел вынести прочь
ненавистный портрет. Но душевное волненье оттого не уми-
рилось: все чувства и весь состав были потрясены до дна, и
он узнал ту ужасную муку, которая, как поразительное ис-
ключение, является иногда в природе, когда талант слабый
силится выказаться в превышающем его размере и не может
выказаться; ту муку, которая в юноше рождает великое, но
в перешедшем за грань мечтаний обращается в бесплодную
жажду; ту страшную муку, которая делает человека способ-
ным на ужасные злодеяния. Им овладела ужасная зависть,
зависть до бешенства. Желчь проступала у него на лице, ко-
гда он видел произведение, носившее печать таланта. Он
скрежетал зубами и пожирал его взором василиска. В душе
его возродилось самое адское намерение, какое когда-либо
питал человек, и с бешеною силою бросился он приводить
его в исполнение. Он начал скупать все лучшее, что толь-
ко производило художество. Купивши картину дорогою це-
ною, осторожно приносил в свою комнату и с бешенством
тигра на нее кидался, рвал, разрывал ее, изрезывал в куски
и топтал ногами, сопровождая смехом наслажденья. Бесчис-
 
 
 
ленные собранные им богатства доставляли ему все средства
удовлетворять этому адскому желанию. Он развязал все свои
золотые мешки и раскрыл сундуки. Никогда ни одно чудо-
вище невежества не истребило столько прекрасных произ-
ведений, сколько истребил этот свирепый мститель. На всех
аукционах, куда только показывался он, всякий заранее от-
чаивался в приобретении художественного создания. Каза-
лось, как будто разгневанное небо нарочно послало в мир
этот ужасный бич, желая отнять у него всю его гармонию.
Эта ужасная страсть набросила какой-то страшный колорит
на него: вечная желчь присутствовала на лице его. Хула на
мир и отрицание изображалось само собой в чертах его. Ка-
залось, в нем олицетворялся тот страшный демон, которого
идеально изобразил Пушкин. Кроме ядовитого слова и веч-
ного порицанья, ничего не произносили его уста. Подобно
какой-то гарпии, попадался он на улице, и все его даже зна-
комые, завидя его издали, старались увернуться и избегнуть
такой встречи, говоря, что она достаточна отравить потом
весь день.
К счастию мира и искусств, такая напряженная и насиль-
ственная жизнь не могла долго продолжаться: размер стра-
стей был слишком неправилен и колоссален для слабых сил
ее. Припадки бешенства и безумия начали оказываться ча-
ще, и наконец все это обратилось в самую ужасную болезнь.
Жестокая горячка, соединенная с самою быстрою чахоткою,
овладела им так свирепо, что в три дня оставалась от него
 
 
 
одна тень только. К этому присоединились все признаки без-
надежного сумасшествия. Иногда несколько человек не мог-
ли удержать его. Ему начали чудиться давно забытые, живые
глаза необыкновенного портрета, и тогда бешенство его бы-
ло ужасно. Все люди, окружавшие его постель, казались ему
ужасными портретами. Он двоился, четверился в его глазах;
все стены казались увешаны портретами, вперившими в него
свои неподвижные живые глаза. Страшные портреты гляде-
ли с потолка, с полу, комната расширялась и продолжалась
бесконечно, чтобы более вместить этих неподвижных глаз.
Доктор, принявший на себя обязанность его пользовать и
уже несколько наслышавшийся о странной его истории, ста-
рался всеми силами отыскать тайное отношение между гре-
зившимися ему привидениями и происшествиями его жиз-
ни, но ничего не мог успеть. Больной ничего не понимал и не
чувствовал, кроме своих терзаний, и издавал одни ужасные
вопли и непонятные речи. Наконец жизнь его прервалась в
последнем, уже безгласном, порыве страдания. Труп его был
страшен. Ничего тоже не могли найти от огромных его бо-
гатств; но, увидевши изрезанные куски тех высоких произ-
ведений искусства, которых цена превышала миллионы, по-
няли ужасное их употребление.
 
Часть II
 
Множество карет, дрожек и колясок стояло перед подъ-
 
 
 
ездом дома, в котором производилась аукционная продажа
вещей одного из тех богатых любителей искусств, которые
сладко продремали всю жизнь свою, погруженные в зефи-
ры и амуры, которые невинно прослыли меценатами и про-
стодушно издержали для этого миллионы, накопленные их
основательными отцами, а часто даже собственными преж-
ними трудами. Таких меценатов, как известно, теперь уже
нет, и наш XIX век давно уже приобрел скучную физионо-
мию банкира, наслаждающегося своими миллионами только
в виде цифр, выставляемых на бумаге. Длинная зала была
наполнена самою пестрою толпой посетителей, налетевших,
как хищные птицы на неприбранное тело. Тут была целая
флотилия русских купцов из Гостиного двора и даже толку-
чего рынка, в синих немецких сюртуках. Вид их и выраже-
нье лиц были здесь как-то тверже, вольнее и не означались
той приторной услужливостью, которая так видна в русском
купце, когда он у себя в лавке перед покупщиком. Тут они
вовсе не чинились, несмотря на то что в этой же зале нахо-
дилось множество тех аристократов, перед которыми они в
другом месте готовы были своими поклонами смести пыль,
нанесенную своими же сапогами. Здесь они были совершен-
но развязны, щупали без церемонии книги и картины, же-
лая узнать доброту товара, и смело перебивали цену, набав-
ляемую графами-знатоками. Здесь были многие необходи-
мые посетители аукционов, постановившие каждый день бы-
вать в нем вместо завтрака; аристократы-знатоки, почитав-
 
 
 
шие обязанностью не упустить случая умножить свою кол-
лекцию и не находившие другого занятия от 12 до 1 часа;
наконец, те благородные господа, которых платья и карма-
ны очень худы, которые являются ежедневно без всякой ко-
рыстолюбивой цели, но единственно, чтобы посмотреть, чем
что кончится, кто будет давать больше, кто меньше, кто ко-
го перебьет и за кем что останется. Множество картин было
разбросано совершенно без всякого толку; с ними были пе-
ремешаны и мебели, и книги с вензелями прежнего владе-
теля, может быть, не имевшего вовсе похвального любопыт-
ства в них заглядывать. Китайские вазы, мраморные доски
для столов, новые и старые мебели с выгнутыми линиями,
с грифами, сфинксами и львиными лапами, вызолоченные
и без позолоты, люстры, кенкеты – все было навалено, и во-
все не в таком порядке, как в магазинах. Все представляло
какой-то хаос искусств. Вообще ощущаемое нами чувство
при виде аукциона страшно: в нем все отзывается чем-то по-
хожим на погребальную процессию. Зал, в котором он про-
изводится, всегда как-то мрачен; окна, загроможденные ме-
белями и картинами, скупо изливают свет, безмолвие, раз-
литое на лицах, и погребальный голос аукциониста, посту-
кивающего молотком и отпевающего панихиду бедным, так
странно встретившимся здесь искусствам. Все это, кажется,
усиливает еще более странную неприятность впечатленья.
Аукцион, казалось, был в самом разгаре. Целая толпа по-
рядочных людей, сдвинувшись вместе, хлопотала о чем-то
 
 
 
наперерыв. Со всех сторон раздававшиеся слова: «Рубль,
рубль, рубль», – не давали времени аукционисту повторять
надбавляемую цену, которая уже возросла вчетверо больше
объявленной. Обступившая толпа хлопотала из-за портрета,
который не мог не остановить всех, имевших сколько-нибудь
понятия в живописи. Высокая кисть художника выказыва-
лась в нем очевидно. Портрет, по-видимому, уже несколь-
ко раз был ресторирован и поновлен и представлял смуглые
черты какого-то азиатца в широком платье, с необыкновен-
ным, странным выраженьем в лице; но более всего обступив-
шие были поражены необыкновенной живостью глаз. Чем
более всматривались в них, тем более они, казалось, устрем-
лялись каждому вовнутрь. Эта странность, этот необыкно-
венный фокус художника заняли вниманье почти всех. Мно-
го уже из состязавшихся о нем отступились, потому что цену
набили неимоверную. Остались только два известные ари-
стократа, любители живописи, не хотевшие ни за что отка-
заться от такого приобретенья. Они горячились и набили бы,
вероятно, цену до невозможности, если бы вдруг один из тут
же рассматривавших не произнес:
–  Позвольте мне прекратить на время ваш спор. Я, мо-
жет быть, более, нежели всякий другой, имею право на этот
портрет.
Слова эти вмиг обратили на него внимание всех. Это был
стройный человек, лет тридцати пяти, с длинными черными
кудрями. Приятное лицо, исполненное какой-то светлой без-
 
 
 
заботности, показывало душу, чуждую всех томящих свет-
ских потрясений; в наряде его не было никаких притязаний
на моду: все показывало в нем артиста. Это был, точно, ху-
дожник Б., знаемый лично многими из присутствовавших.
– Как ни странны вам покажутся слова мои, – продолжал
он, видя устремившееся на себя всеобщее внимание, – но ес-
ли вы решитесь выслушать небольшую историю, может быть,
вы увидите, что я был вправе произнести их. Всё меня уве-
ряют, что портрет есть тот самый, которого я ищу.
Весьма естественное любопытство загорелось почти на
лицах всех, и самый аукционист, разинув рот, остановился
с поднятым в руке молотком, приготовляясь слушать. В на-
чале рассказа многие обращались невольно глазами к порт-
рету, но потом все вперились в одного рассказчика, по мере
того как рассказ его становился занимательней.
– Вам известна та часть города, которую называют Колом-
ною. – Так он начал. – Тут все непохоже на другие части Пе-
тербурга; тут не столица и не провинция; кажется, слышишь,
перейдя в коломенские улицы, как оставляют тебя всякие
молодые желанья и порывы. Сюда не заходит будущее, здесь
все тишина и отставка, все, что осело от столичного движе-
нья. Сюда переезжают на житье отставные чиновники, вдо-
вы, небогатые люди, имеющие знакомство с сенатом и пото-
му осудившие себя здесь почти на всю жизнь; выслужившие-
ся кухарки, толкающиеся целый день на рынках, болтающие
вздор с мужиком в мелочной лавочке и забирающие каждый
 
 
 
день на пять копеек кофию да на четыре сахару, и, наконец,
весь тот разряд людей, который можно назвать одним сло-
вом: пепельный, – людей, которые с своим платьем, лицом,
волосами, глазами имеют какую-то мутную, пепельную на-
ружность, как день, когда нет на небе ни бури, ни солнца,
а бывает просто ни се ни то: сеется туман и отнимает вся-
кую резкость у предметов. Сюда можно причислить отстав-
ных театральных капельдинеров, отставных титулярных со-
ветников, отставных питомцев Марса с выколотым глазом и
раздутою губою. Эти люди вовсе бесстрастны: идут, ни на
что не обращая глаз, молчат, ни о чем не думая. В комна-
те их не много добра; иногда просто штоф чистой русской
водки, которую они однообразно сосут весь день без всяко-
го сильного прилива в голове, возбуждаемого сильным при-
емом, какой обыкновенно любит задавать себе по воскрес-
ным дням молодой немецкий ремесленник, этот удалец Ме-
щанской улицы, один владеющий всем тротуаром, когда вре-
мя перешло за двенадцать часов ночи.
Жизнь в Коломне страх уединенна: редко покажется ка-
рета, кроме разве той, в которой ездят актеры, которая гро-
мом, звоном и бряканьем своим одна смущает всеобщую ти-
шину. Тут всё пешеходы; извозчик весьма часто без седока
плетется, таща сено для бородатой лошаденки своей. Квар-
тиру можно сыскать за пять рублей в месяц, даже с кофием
поутру. Вдовы, получающие пенсион, тут самые аристокра-
тические фамилии; они ведут себя хорошо, метут часто свою
 
 
 
комнату, толкуют с приятельницами о дороговизне говядины
и капусты; при них часто бывает молоденькая дочь, молча-
ливое, безгласное, иногда миловидное существо, гадкая со-
бачонка и стенные часы с печально постукивающим маятни-
ком. Потом следуют актеры, которым жалованье не позволя-
ет выехать из Коломны, народ свободный, как все артисты,
живущие для наслажденья. Они, сидя в халатах, чинят пи-
столет, клеют из картона всякие вещицы, полезные для до-
ма, играют с пришедшим приятелем в шашки и карты, и так
проводят утро, делая почти то же ввечеру, с присоединеньем
кое-когда пунша. После сих тузов и аристократства Коломны
следует необыкновенная дробь и мелочь. Их так же трудно
поименовать, как исчислить то множество насекомых, кото-
рое зарождается в старом уксусе. Тут есть старухи, которые
молятся; старухи, которые пьянствуют; старухи, которые и
молятся и пьянствуют вместе; старухи, которые перебивают-
ся непостижимыми средствами, как муравьи – таскают с со-
бою старое тряпье и белье от Калинкина моста до толкучего
рынка, с тем чтобы продать его там за пятнадцать копеек;
словом, часто самый несчастный осадок человечества, кото-
рому бы ни один благодетельный политический эконом не
нашел средств улучшить состояние.
Я для того привел их, чтобы показать вам, как часто этот
народ находится в необходимости искать одной только вне-
запной, временной помощи, прибегать к займам; и тогда по-
селяются между ними особого рода ростовщики, снабжаю-
 
 
 
щие небольшими суммами под заклады и за большие про-
центы. Эти небольшие ростовщики бывают в несколько раз
бесчувственней всяких больших, потому что возникают сре-
ди бедности и ярко выказываемых нищенских лохмотьев,
которых не видит богатый ростовщик, имеющий дело толь-
ко с приезжающими в каретах. И потому уже слишком ра-
но умирает в душах их всякое чувство человечества. Меж-
ду такими ростовщиками был один… но не мешает вам ска-
зать, что происшествие, о котором я принялся рассказать,
относится к прошедшему веку, именно к царствованию по-
койной государыни Екатерины Второй. Вы можете сами по-
нять, что самый вид Коломны и жизнь внутри ее должны бы-
ли значительно измениться. Итак, между ростовщиками был
один – существо во всех отношениях необыкновенное, по-
селившееся уже давно в сей части города. Он ходил в широ-
ком азиатском наряде; темная краска лица указывала на юж-
ное его происхождение, но какой именно был он нации: ин-
деец, грек, персиянин, об этом никто не мог сказать наверно.
Высокий, почти необыкновенный рост, смуглое, тощее, за-
паленное лицо и какой-то непостижимо страшный цвет его,
большие, необыкновенного огня глаза, нависнувшие густые
брови отличали его сильно и резко от всех пепельных жите-
лей столицы. Самое жилище его не похоже было на прочие
маленькие деревянные домики. Это было каменное строе-
ние, вроде тех, которых когда-то настроили вдоволь генуэз-
ские купцы, – с неправильными, неравной величины окна-
 
 
 
ми, с железными ставнями и засовами. Этот ростовщик от-
личался от других ростовщиков уже тем, что мог снабдить
какою угодно суммою всех, начиная от нищей старухи до
расточительного придворного вельможи. Пред домом его по-
казывались часто самые блестящие экипажи, из окон кото-
рых иногда глядела голова роскошной светской дамы. Мол-
ва, по обыкновению, разнесла, что железные сундуки его
полны без счету денег, драгоценностей, бриллиантов и вся-
ких залогов, но что, однако же, он вовсе не имел той коры-
сти, какая свойственна другим ростовщикам. Он давал день-
ги охотно, распределяя, казалось, весьма выгодно сроки пла-
тежей; но какими-то арифметическими странными выклад-
ками заставлял их восходить до непомерных процентов. Так,
по крайней мере, говорила молва. Но что страннее всего и
что не могло не поразить многих – это была странная судьба
всех тех, которые получали от него деньги: все они оканчива-
ли жизнь несчастным образом. Было ли это просто людское
мнение, нелепые суеверные толки или с умыслом распущен-
ные слухи – это осталось неизвестно. Но несколько приме-
ров, случившихся в непродолжительное время пред глазами
всех, были живы и разительны.
Из среды тогдашнего аристократства скоро обратил на се-
бя глаза юноша лучшей фамилии, отличившийся уже в мо-
лодых летах на государственном поприще, жаркий почита-
тель всего истинного, возвышенного, ревнитель всего, что
породило искусство и ум человека, пророчивший в себе ме-
 
 
 
цената. Скоро он был достойно отличен самой государыней,
вверившей ему значительное место, совершенно согласное
с собственными его требованиями, место, где он мог мно-
го произвести для наук и вообще для добра. Молодой вель-
можа окружил себя художниками, поэтами, учеными. Ему
хотелось всему дать работу, все поощрить. Он предпринял
на собственный счет множество полезных изданий, надавал
множество заказов, объявил поощрительные призы, издер-
жал на это кучи денег и наконец расстроился. Но, полный
великодушного движенья, он не хотел отстать от своего де-
ла, искал везде занять и наконец обратился к известному
ростовщику. Сделавши значительный заем у него, этот че-
ловек в непродолжительное время изменился совершенно:
стал гонителем, преследователем развивающегося ума и та-
ланта. Во всех сочинениях стал видеть дурную сторону, тол-
ковал криво всякое слово. Тогда, на беду, случилась фран-
цузская революция. Это послужило ему вдруг орудием для
всех возможных гадостей. Он стал видеть во всем какое-то
революционное направление, во всем ему чудились намеки.
Он сделался подозрительным до такой степени, что начал
наконец подозревать самого себя, стал сочинять ужасные,
несправедливые доносы, наделал тьму несчастных. Само со-
бой разумеется, что такие поступки не могли не достигнуть
наконец престола. Великодушная государыня ужаснулась и,
полная благородства души, украшающего венценосцев, про-
изнесла слова, которые хотя не могли перейти к нам во всей
 
 
 
точности, но глубокий смысл их впечатлелся в сердцах мно-
гих. Государыня заметила, что не под монархическим прав-
лением угнетаются высокие, благородные движенья души, не
там презираются и преследуются творенья ума, поэзии и ху-
дожеств; что, напротив, одни монархи бывали их покровите-
лями; что Шекспиры, Мольеры процветали под их велико-
душной защитой, между тем как Дант не мог найти угла в
своей республиканской родине; что истинные гении возни-
кают во время блеска и могущества государей и государств, а
не во время безобразных политических явлений и террориз-
мов республиканских, которые доселе не подарили миру ни
одного поэта; что нужно отличать поэтов-художников, ибо
один только мир и прекрасную тишину низводят они в ду-
шу, а не волненье и ропот; что ученые, поэты и все произво-
дители искусств суть перлы и бриллианты в императорской
короне: ими красуется и получает еще больший блеск эпо-
ха великого государя. Словом, государыня, произнесшая сии
слова, была в эту минуту божественно прекрасна. Я помню,
что старики не могли об этом говорить без слез. В деле все
приняли участие. К чести нашей народной гордости надоб-
но заметить, что в русском сердце всегда обитает прекрасное
чувство взять сторону угнетенного. Обманувший доверен-
ность вельможа был наказан примерно и отставлен от места.
Но наказание гораздо ужаснейшее читал он на лицах своих
соотечественников. Это было решительное и всеобщее пре-
зрение. Нельзя рассказать, как страдала тщеславная душа;
 
 
 
гордость, обманутое честолюбие, разрушившиеся надежды –
все соединилось вместе, и в припадках страшного безумия и
бешенства прервалась его жизнь.
Другой разительный пример произошел тоже в виду всех:
из красавиц, которыми не бедна была тогда наша северная
столица, одна одержала решительное первенство над всеми.
Это было какое-то чудное слиянье нашей северной красоты
с красотой полудня, бриллиант, какой попадается на свете
редко. Отец мой признавался, что никогда он не видывал
во всю жизнь свою ничего подобного. Все, казалось, в ней
соединилось: богатство, ум и душевная прелесть. Искателей
была толпа, и в числе их замечательнее всех был князь Р.,
благороднейший, лучший из всех молодых людей, прекрас-
нейший и лицом, и рыцарскими, великодушными порывами,
высокий идеал романов и женщин, Грандисон во всех отно-
шениях. Князь Р. был влюблен страстно и безумно; такая же
пламенная любовь была ему ответом. Но родственникам по-
казалась партия неровною. Родовые вотчины князя уже дав-
но ему не принадлежали, фамилия была в опале, и плохое
положенье дел его было известно всем. Вдруг князь оставля-
ет на время столицу, будто бы с тем, чтобы поправить свои
дела, и спустя непродолжительное время является окружен-
ный пышностью и блеском неимоверным. Блистательные ба-
лы и праздники делают его известным двору. Отец краса-
вицы становится благосклонным, и в городе разыгрывается
интереснейшая свадьба. Откуда произошла такая перемена
 
 
 
и неслыханное богатство жениха, этого не мог наверно изъ-
яснить никто; но поговаривали стороною, что он вошел в
какие-то условия с непостижимым ростовщиком и сделал у
него заем. Как бы то ни было, но свадьба заняла весь город.
И жених и невеста были предметом общей зависти. Всем бы-
ла известна их жаркая, постоянная любовь, долгие томленья,
претерпенные с обеих сторон, высокие достоинства обоих.
Пламенные женщины начертывали заранее то райское бла-
женство, которым будут наслаждаться молодые супруги. Но
вышло все иначе. В один год произошла страшная переме-
на в муже. Ядом подозрительной ревности, нетерпимостью
и неистощимыми капризами отравился дотоле благородный
и прекрасный характер. Он стал тираном и мучителем же-
ны своей и, чего бы никто не мог предвидеть, прибегнул к
самым бесчеловечным поступкам, даже побоям. В один год
никто не мог узнать той женщины, которая еще недавно бли-
стала и влекла за собою толпы покорных поклонников. Нако-
нец, не в силах будучи выносить долее тяжелой судьбы сво-
ей, она первая заговорила о разводе. Муж пришел в бешен-
ство при одной мысли о том. В первом движенье неистовства
ворвался он к ней в комнату с ножом и, без сомнения, зако-
лол бы ее тут же, если бы его не схватили и не удержали. В
порыве исступленья и отчаянья он обратил нож на себя – и
в ужаснейших муках окончил жизнь.
Кроме сих двух примеров, совершившихся в глазах все-
го общества, рассказывали множество случившихся в низ-
 
 
 
ших классах, которые почти все имели ужасный конец. Там
честный, трезвый человек делался пьяницей; там купече-
ский приказчик обворовал своего хозяина; там извозчик, во-
зивший несколько лет честно, за грош зарезал седока. Нель-
зя, чтобы такие происшествия, рассказываемые иногда не
без прибавлений, не навели род какого-то невольного ужаса
на скромных обитателей Коломны. Никто не сомневался о
присутствии нечистой силы в этом человеке. Говорили, что
он предлагал такие условия, от которых дыбом поднимались
волоса и которых никогда потом не посмел несчастный пе-
редавать другому; что деньги его имеют прожигающее свой-
ство, раскаляются сами собою и носят какие-то странные
знаки… словом, много было всяких нелепых толков. И за-
мечательно то, что все это коломенское население, весь этот
мир бедных старух, мелких чиновников, мелких артистов и,
словом, всей мелюзги, которую мы только поименовали, со-
глашались лучше терпеть и выносить последнюю крайность,
нежели обратиться к страшному ростовщику; находили да-
же умерших от голода старух, которые лучше соглашались
умертвить свое тело, нежели погубить душу. Встречаясь с
ним на улице, невольно чувствовали страх. Пешеход осто-
рожно пятился и долго еще озирался после того назад, следя
пропадавшую вдали его непомерную высокую фигуру. В од-
ном уже образе было столько необыкновенного, что всяко-
го заставило бы невольно приписать ему сверхъестественное
существование. Эти сильные черты, врезанные так глубоко,
 
 
 
как не случается у человека; этот горячий бронзовый цвет
лица; эта непомерная гущина бровей, невыносимые, страш-
ные глаза, даже самые широкие складки его азиатской одеж-
ды – все, казалось, как будто говорило, что пред страстями,
двигавшимися в этом теле, были бледны все страсти других
людей. Отец мой всякий раз останавливался неподвижно,
когда встречал его, и всякий раз не мог удержаться, чтобы
не произнести: «Дьявол, совершенный дьявол!» Но надоб-
но вас поскорее познакомить с моим отцом, который, между
прочим, есть настоящий сюжет этой истории.
Отец мой был человек замечательный во многих отноше-
ниях. Это был художник, каких мало, одно из тех чуд, кото-
рых извергает из непочатого лона своего только одна Русь,
художник-самоучка, отыскавший сам в душе своей, без учи-
телей и школы, правила и законы, увлеченный только одною
жаждою усовершенствованья и шедший, по причинам, мо-
жет быть, неизвестным ему самому, одною только указанною
из души дорогою; одно из тех самородных чуд, которых ча-
сто современники честят обидным словом «невежи» и  ко-
торые не охлаждаются от охулений и собственных неудач,
получают только новые рвенья и силы, и уже далеко в ду-
ше своей уходят от тех произведений, за которые получили
титло невежи. Высоким внутренним инстинктом почуял он
присутствие мысли в каждом предмете; постигнул сам со-
бой истинное значение слова «историческая живопись»; по-
стигнул, почему простую головку, простой портрет Рафаэля,
 
 
 
Леонардо да Винчи, Тициана, Корреджио можно назвать ис-
торическою живописью и почему огромная картина истори-
ческого содержания все-таки будет tableau de genre, несмот-
ря на все притязанья художника на историческую живопись.
И внутреннее чувство, и собственное убеждение обратили
кисть его к христианским предметам, высшей и последней
ступени высокого. У него не было честолюбия или раздражи-
тельности, так неотлучной от характера многих художников.
Это был твердый характер, честный, прямой человек, даже
грубый, покрытый снаружи несколько черствой корою, не
без некоторой гордости в душе, отзывавшийся о людях вме-
сте и снисходительно и резко. «Что на них глядеть, – обыкно-
венно говорил он, – ведь я не для них работаю. Не в гостиную
понесу я мои картины, их поставят в церковь. Кто поймет
меня – поблагодарит, не поймет – все-таки помолится Богу.
Светского человека нечего винить, что он не смыслит живо-
писи; зато он смыслит в картах, знает толк в хорошем вине,
в лошадях, – зачем знать больше барину? Еще, пожалуй, как
попробует того да другого да пойдет умничать, тогда и жи-
тья от него не будет! Всякому свое, всякий пусть занимает-
ся своим. По мне, уж лучше тот человек, который говорит
прямо, что он не знает толку, нежели тот, который корчит
лицемера, говорит, будто бы знает то, чего не знает, и только
гадит да портит». Он работал за небольшую плату, то есть
за плату, которая была нужна ему только для поддержанья
семейства и для доставленья возможности трудиться. Кроме
 
 
 
того, он ни в каком случае не отказывался помочь другому
и протянуть руку помощи бедному художнику; веровал про-
стой, благочестивой верою предков, и оттого, может быть,
на изображенных им лицах являлось само собою то высо-
кое выраженье, до которого не могли докопаться блестящие
таланты. Наконец постоянством своего труда и неуклонно-
стью начертанного себе пути он стал даже приобретать ува-
жение со стороны тех, которые честили его невежей и до-
морощенным самоучкой. Ему давали беспрестанно заказы в
церкви, и работа у него не переводилась. Одна из работ за-
няла его сильно. Не помню уже, в чем именно состоял сюжет
ее, знаю только то – на картине нужно было поместить духа
тьмы. Долго думал он над тем, какой дать ему образ; ему хо-
телось осуществить в лице его все тяжелое, гнетущее чело-
века. При таких размышлениях иногда проносился в голове
его образ таинственного ростовщика, и он думал невольно:
«Вот бы с кого мне следовало написать дьявола». Судите же
об его изумлении, когда один раз, работая в своей мастер-
ской, услышал он стук в дверь, и вслед за тем прямо вошел
к нему ужасный ростовщик. Он не мог не почувствовать ка-
кой-то внутренней дрожи, которая пробежала невольно по
его телу.
– Ты художник? – сказал он без всяких церемоний моему
отцу.
– Художник, – сказал отец в недоуменье, ожидая, что бу-
дет далее.
 
 
 
– Хорошо. Нарисуй с меня портрет. Я, может быть, скоро
умру, детей у меня нет; но я не хочу умереть совершенно, я
хочу жить. Можешь ли ты нарисовать такой портрет, чтобы
был совершенно как живой?
Отец мой подумал: «Чего лучше? – он сам просится в дья-
волы ко мне на картину». Дал слово. Они уговорились во
времени и цене, и на другой же день, схвативши палитру
и кисти, отец мой уже был у него. Высокий двор, собаки,
железные двери и затворы, дугообразные окна, сундуки, по-
крытые старинными коврами, и, наконец, сам необыкновен-
ный хозяин, севший неподвижно перед ним, – все это произ-
вело на него странное впечатление. Окна, как нарочно, бы-
ли заставлены и загромождены снизу так, что давали свет
только с одной верхушки. «Черт побери, как теперь хоро-
шо осветилось его лицо!» – сказал он про себя и принялся
жадно писать, как бы опасаясь, чтобы как-нибудь не исчез-
ло счастливое освещенье. «Экая сила! – повторил он про се-
бя. – Если я хотя вполовину изображу его так, как он есть
теперь, он убьет всех моих святых и ангелов; они побледнеют
пред ним. Какая дьявольская сила! он у меня просто выско-
чит из полотна, если только хоть немного буду верен натуре.
Какие необыкновенные черты!» – повторял он беспрестан-
но, усугубляя рвенье, и уже видел сам, как стали переходить
на полотно некоторые черты. Но чем более он приближал-
ся к ним, тем более чувствовал какое-то тягостное, тревож-
ное чувство, непонятное себе самому. Однако же, несмот-
 
 
 
ря на то, он положил себе преследовать с буквальною точно-
стью всякую незаметную черту и выраженье. Прежде всего
занялся он отделкою глаз. В этих глазах столько было силы,
что, казалось, нельзя бы и помыслить передать их точно, как
были в натуре. Однако же во что бы то ни стало он решил-
ся доискаться в них последней мелкой черты и оттенка, по-
стигнуть их тайну… Но как только начал он входить и углуб-
ляться в них кистью, в душе его возродилось такое странное
отвращенье, такая непонятная тягость, что он должен был
на несколько времени бросить кисть и потом приниматься
вновь. Наконец уже не мог он более выносить, он чувство-
вал, что эти глаза вонзались ему в душу и производили в ней
тревогу непостижимую. На другой, на третий день это было
еще сильнее. Ему сделалось страшно. Он бросил кисть и ска-
зал наотрез, что не может более писать с него. Надобно было
видеть, как изменился при этих словах странный ростовщик.
Он бросился к нему в ноги и молил кончить портрет, гово-
ря, что от сего зависит судьба его и существование в мире,
что уже он тронул своею кистью его живые черты, что если
он передаст их верно, жизнь его сверхъестественною силою
удержится в портрете, что он чрез то не умрет совершенно,
что ему нужно присутствовать в мире. Отец мой почувство-
вал ужас от таких слов: они ему показались до того стран-
ны и страшны, что он бросил и кисти и палитру и бросился
опрометью вон из комнаты.
Мысль о том тревожила его весь день и всю ночь, а поутру
 
 
 
он получил от ростовщика портрет, который принесла ему
какая-то женщина, единственное существо, бывшее у него в
услугах, объявившая тут же, что хозяин не хочет портрета, не
дает за него ничего и присылает назад. Ввечеру того же дни
узнал он, что ростовщик умер и что собираются уже хоро-
нить его по обрядам его религии. Все это казалось ему неизъ-
яснимо странно. А между тем с этого времени оказалась в
характере его ощутительная перемена: он чувствовал неспо-
койное, тревожное состояние, которому сам не мог понять
причины, и скоро произвел он такой поступок, которого бы
никто не мог от него ожидать. С некоторого времени труды
одного из учеников его начали привлекать внимание неболь-
шого круга знатоков и любителей. Отец мой всегда видел в
нем талант и оказывал ему за то свое особенное расположе-
ние. Вдруг почувствовал он к нему зависть. Всеобщее уча-
стие и толки о нем сделались ему невыносимы. Наконец, к
довершенью досады, узнает он, что ученику его предложи-
ли написать картину для вновь отстроенной богатой церкви.
Это его взорвало. «Нет, не дам же молокососу восторжество-
вать! – говорил он. – Рано, брат, вздумал стариков сажать в
грязь! Еще, слава Богу, есть у меня силы. Вот мы увидим,
кто кого скорее посадит в грязь». И прямодушный, честный
в душе человек употребил интриги и происки, которыми до-
толе всегда гнушался; добился наконец того, что на карти-
ну объявлен был конкурс и другие художники могли войти
также с своими работами. После чего заперся он в свою ком-
 
 
 
нату и с жаром принялся за кисть. Казалось, все свои силы,
всего себя хотел он сюда собрать. И точно, это вышло одно
из лучших его произведений. Никто не сомневался, чтобы
не за ним осталось первенство. Картины были представле-
ны, и все прочие показались пред нею как ночь пред днем.
Как вдруг один из присутствовавших членов, если не оши-
баюсь, духовная особа, сделал замечание, поразившее всех.
«В картине художника, точно, есть много таланта, – сказал
он, – но нет святости в лицах; есть даже, напротив того, что-
то демонское в глазах, как будто бы рукою художника водило
нечистое чувство». Все взглянули и не могли не убедиться в
истине сих слов. Отец мой бросился вперед к своей картине,
как бы с тем, чтобы поверить самому такое обидное замеча-
ние, и с ужасом увидел, что он всем почти фигурам придал
глаза ростовщика. Они так глядели демонски-сокрушитель-
но, что он сам невольно вздрогнул. Картина была отвергну-
та, и он должен был, к неописанной своей досаде, услышать,
что первенство осталось за его учеником. Невозможно было
описать того бешенства, с которым он возвратился домой.
Он чуть не прибил мать мою, разогнал детей, переломал ки-
сти и мольберт, схватил со стены портрет ростовщика, по-
требовал ножа и велел разложить огонь в камине, намерева-
ясь изрезать его в куски и сжечь. На этом движенье застал
его вошедший в комнату приятель, живописец, как и он, ве-
сельчак, всегда довольный собой, не заносившийся никаки-
ми отдаленными желаньями, работавший весело все, что по-
 
 
 
падалось, и еще веселей того принимавшийся за обед и пи-
рушку.
–  Что ты делаешь, что собираешься жечь?  – сказал он
и подошел к портрету. – Помилуй, это одно из самых луч-
ших твоих произведений. Это ростовщик, который недавно
умер; да это совершеннейшая вещь. Ты ему просто попал не
в бровь, а в самые глаза залез. Так в жизнь никогда не гля-
дели глаза, как они глядят у тебя.
– А вот я посмотрю, как они будут глядеть в огне, – сказал
отец, сделавши движенье швырнуть его в камин.
– Остановись, ради Бога! – сказал приятель, удержав его, –
отдай его уж лучше мне, если он тебе до такой степени колет
глаз.
Отец сначала упорствовал, наконец согласился, и весель-
чак, чрезвычайно довольный своим приобретением, утащил
портрет с собою.
По уходе его отец мой вдруг почувствовал себя спокойнее.
Точно как будто бы вместе с портретом свалилась тяжесть с
его души. Он сам изумился своему злобному чувству, своей
зависти и явной перемене своего характера. Рассмотревши
поступок свой, он опечалился душою и не без внутренней
скорби произнес:
– Нет, это Бог наказал меня; картина моя поделом понес-
ла посрамленье. Она была замышлена с тем, чтобы погубить
брата. Демонское чувство зависти водило моею кистью, де-
монское чувство должно было и отразиться в ней.
 
 
 
Он немедленно отправился искать бывшего ученика сво-
его, обнял его крепко, просил у него прощенья и старался
сколько мог загладить пред ним вину свою. Работы его вновь
потекли по-прежнему безмятежно; но задумчивость стала
показываться чаще на его лице. Он больше молился, чаще
бывал молчалив и не выражался так резко о людях; самая
грубая наружность его характера как-то умягчилась. Скоро
одно обстоятельство еще более потрясло его. Он уже давно
не видался с товарищем своим, выпросившим у него порт-
рет. Уже собирался было идти его проведать, как вдруг он
сам вошел неожиданно в его комнату. После нескольких слов
и вопросов с обеих сторон он сказал:
– Ну, брат, недаром ты хотел сжечь портрет. Черт его по-
бери, в нем есть что-то странное… Я ведьмам не верю, но,
воля твоя: в нем сидит нечистая сила…
– Как? – сказал отец мой.
– А так, что с тех пор как повесил я к себе его в комна-
ту, почувствовал тоску такую… точно как будто бы хотел ко-
го-то зарезать. В жизнь мою я не знал, что такое бессонница,
а теперь испытал не только бессонницу, но сны такие… я и
сам не умею сказать, сны ли это или что другое: точно домо-
вой тебя душит, и все мерещится проклятый старик. Одним
словом, не могу рассказать тебе моего состояния. Подобного
со мной никогда не бывало. Я бродил как шальной все эти
дни: чувствовал какую-то боязнь, неприятное ожиданье че-
го-то. Чувствую, что не могу сказать никому веселого и ис-
 
 
 
креннего слова; точно как будто возле меня сидит шпион ка-
кой-нибудь. И только с тех пор, как отдал портрет племян-
нику, который напросился на него, почувствовал, что с меня
вдруг будто какой-то камень свалился с плеч: вдруг почув-
ствовал себя веселым, как видишь. Ну, брат, состряпал ты
черта!
Во время этого рассказа отец мой слушал его с неразвле-
каемым вниманием и наконец спросил:
– И портрет теперь у твоего племянника?
– Куда у племянника! не выдержал, – сказал весельчак, –
знать, душа самого ростовщика переселилась в него: он вы-
скакивает из рам, расхаживает по комнате; и то, что расска-
зывает племянник, просто уму непонятно. Я бы принял его
за сумасшедшего, если бы отчасти не испытал сам. Он его
продал какому-то собирателю картин, да и тот не вынес его
и тоже кому-то сбыл с рук.
Этот рассказ произвел сильное впечатление на моего от-
ца. Он задумался не в шутку, впал в ипохондрию и наконец
совершенно уверился в том, что кисть его послужила дья-
вольским орудием, что часть жизни ростовщика перешла в
самом деле как-нибудь в портрет и тревожит теперь людей,
внушая бесовские побуждения, совращая художника с пути,
порождая страшные терзанья зависти, и проч., и проч. Три
случившиеся вслед за тем несчастия, три внезапные смерти –
жены, дочери и малолетнего сына – почел он небесною каз-
нью себе и решился непременно оставить свет. Как только
 
 
 
минуло мне девять лет, он поместил меня в Академию ху-
дожеств и, расплатясь с своими должниками, удалился в од-
ну уединенную обитель, где скоро постригся в монахи. Там
строгостью жизни, неусыпным соблюдением всех монастыр-
ских правил он изумил всю братью. Настоятель монастыря,
узнавши об искусстве его кисти, требовал от него написать
главный образ в церковь. Но смиренный брат сказал наот-
рез, что он недостоин взяться за кисть, что она оскверне-
на, что трудом и великими жертвами он должен прежде очи-
стить свою душу, чтобы удостоиться приступить к такому де-
лу. Его не хотели принуждать. Он сам увеличивал для се-
бя, сколько было возможно, строгость монастырской жизни.
Наконец уже и она становилась ему недостаточною и не до-
вольно строгою. Он удалился с благословенья настоятеля в
пустынь, чтоб быть совершенно одному. Там из древесных
ветвей выстроил он себе келью, питался одними сырыми ко-
реньями, таскал на себе камни с места на место, стоял от вос-
хода до заката солнечного на одном и том же месте с подня-
тыми к небу руками, читая беспрерывно молитвы. Словом,
изыскивал, казалось, все возможные степени терпенья и того
непостижимого самоотверженья, которому примеры можно
разве найти в одних житиях святых. Таким образом долго,
в продолжение нескольких лет, изнурял он свое тело, под-
крепляя его в то же время живительною силою молитвы. На-
конец в один день пришел он в обитель и сказал твердо на-
стоятелю: «Теперь я готов. Если Богу угодно, я совершу свой
 
 
 
труд». Предмет, взятый им, было Рождество Иисуса. Целый
год сидел он за ним, не выходя из своей кельи, едва питая се-
бя суровой пищей, молясь беспрестанно. По истечении года
картина была готова. Это было, точно, чудо кисти. Надобно
знать, что ни братья, ни настоятель не имели больших све-
дений в живописи, но все были поражены необыкновенной
святостью фигур. Чувство божественного смиренья и крото-
сти в лице Пречистой Матери, склонившейся над Младен-
цем, глубокий разум в очах Божественного Младенца, как
будто уже что-то прозревающих вдали, торжественное мол-
чанье пораженных божественным чудом царей, повергнув-
шихся к ногам Его, и, наконец, святая, невыразимая тиши-
на, обнимающая всю картину, – все это предстало в такой
согласной силе и могуществе красоты, что впечатление было
магическое. Вся братья поверглась на колена пред новым об-
разом, и умиленный настоятель произнес: «Нет, нельзя чело-
веку с помощью одного человеческого искусства произвести
такую картину: святая, высшая сила водила твоею кистью, и
благословенье Небес почило на труде твоем».
В это время окончил я свое ученье в Академии, получил
золотую медаль и вместе с нею радостную надежду на пу-
тешествие в Италию  – лучшую мечту двадцатилетнего ху-
дожника. Мне оставалось только проститься с моим отцом,
с которым уже двенадцать лет я расстался. Признаюсь, да-
же самый образ его давно исчезнул из моей памяти. Я уже
несколько наслышался о суровой святости его жизни и зара-
 
 
 
нее воображал встретить черствую наружность отшельника,
чуждого всему в мире, кроме своей кельи и молитвы, изну-
ренного, высохшего от вечного поста и бденья. Но как же я
изумился, когда предстал предо мною прекрасный, почти бо-
жественный старец! И следов измождения не было заметно
на его лице: оно сияло светлостью небесного веселия. Белая,
как снег, борода и тонкие, почти воздушные волосы такого
же серебристого цвета рассыпались картинно по груди и по
складкам его черной рясы и падали до самого вервия, кото-
рым опоясывалась его убогая монашеская одежда; но более
всего изумительно было для меня услышать из уст его такие
слова и мысли об искусстве, которые, признаюсь, я долго бу-
ду хранить в душе и желал бы искренно, чтобы всякий мой
собрат сделал то же.
– Я ждал тебя, сын мой, – сказал он, когда я подошел к его
благословенью. – Тебе предстоит путь, по которому отныне
потечет жизнь твоя. Путь твой чист, не совратись с него. У
тебя есть талант; талант есть драгоценнейший дар Бога – не
погуби его. Исследуй, изучай все, что ни видишь, покори всё
кисти, но во всем умей находить внутреннюю мысль и пу-
ще всего старайся постигнуть высокую тайну созданья. Бла-
жен избранник, владеющий ею. Нет ему низкого предмета
в природе. В ничтожном художник-создатель так же велик,
как и в великом; в презренном у него уже нет презренного,
ибо сквозит невидимо сквозь него прекрасная душа создав-
шего, и презренное уже получило высокое выражение, ибо
 
 
 
протекло сквозь чистилище его души. Намек о божествен-
ном, небесном рае заключен для человека в искусстве, и по
тому одному оно уже выше всего. И во сколько раз торже-
ственный покой выше всякого волненья мирского; во сколь-
ко раз творенье выше разрушенья; во сколько раз ангел од-
ной только чистой невинностью светлой души своей выше
всех несметных сил и гордых страстей сатаны, – во столько
раз выше всего, что ни есть на свете, высокое созданье ис-
кусства. Все принеси ему в жертву и возлюби его всею стра-
стью. Не страстью, дышащей земным вожделением, но тихой
небесной страстью; без нее не властен человек возвыситься
от земли и не может дать чудных звуков успокоения. Ибо
для успокоения и примирения всех нисходит в мир высокое
созданье искусства. Оно не может поселить ропота в душе,
но звучащей молитвой стремится вечно к Богу. Но есть ми-
нуты, темные минуты…
Он остановился, и я заметил, что вдруг омрачился свет-
лый лик его, как будто бы на него набежало какое-то мгно-
венное облако.
– Есть одно происшествие в моей жизни, – сказал он. –
Доныне я не могу понять, что был тот странный образ, с ко-
торого я написал изображение. Это было точно какое-то дья-
вольское явление. Я знаю, свет отвергает существованье дья-
вола, и потому не буду говорить о нем. Но скажу только, что
я с отвращением писал его, я не чувствовал в то время ни-
какой любви к своей работе. Насильно хотел покорить себя
 
 
 
и бездушно, заглушив все, быть верным природе. Это не бы-
ло созданье искусства, и потому чувства, которые объемлют
всех при взгляде на него, суть уже мятежные чувства, тре-
вожные чувства, – не чувства художника, ибо художник и в
тревоге дышит покоем. Мне говорили, что портрет этот хо-
дит по рукам и рассевает томительные впечатленья, зарож-
дая в художнике чувство зависти, мрачной ненависти к бра-
ту, злобную жажду производить гоненья и угнетенья. Да хра-
нит тебя Всевышний от сих страстей! Нет их страшнее. Луч-
ше вынести всю горечь возможных гонений, нежели нанести
кому-либо одну тень гоненья. Спасай чистоту души своей.
Кто заключил в себе талант, тот чище всех должен быть ду-
шою. Другому простится многое, но ему не простится. Чело-
веку, который вышел из дому в светлой праздничной одеж-
де, стоит только быть обрызнуту одним пятном грязи из-под
колеса, и уже весь народ обступил его, и указывает на него
пальцем, и толкуют об его неряшестве, тогда как тот же народ
не замечает множества пятен на других проходящих, одетых
в будничные одежды. Ибо на будничных одеждах не замеча-
ются пятна.
Он благословил меня и обнял. Никогда в жизни не был
я так возвышенно подвигнут. Благоговейно, более нежели с
чувством сына, прильнул я к груди его и поцеловал в рассы-
павшиеся его серебряные волосы. Слеза блеснула в его гла-
зах.
– Исполни, сын мой, одну мою просьбу, – сказал он мне
 
 
 
уже при самом расставанье.  – Может быть, тебе случится
увидеть где-нибудь тот портрет, о котором я говорил тебе.
Ты его узнаешь вдруг по необыкновенным глазам и неесте-
ственному их выражению, – во что бы то ни было истреби
его…
Вы можете судить сами, мог ли я не обещать клятвенно
исполнить такую просьбу. В продолжение целых пятнадцати
лет не случалось мне встретить ничего такого, что бы хотя
сколько-нибудь походило на описание, сделанное моим от-
цом, как вдруг теперь, на аукционе…
Здесь художник, не договорив еще своей речи, обратил
глаза на стену, с тем чтобы взглянуть еще раз на портрет. То
же самое движение сделала в один миг вся толпа слушавших,
ища глазами необыкновенного портрета. Но, к величайше-
му изумлению, его уже не было на стене. Невнятный говор
и шум пробежал по всей толпе, и вслед за тем послышались
явственно слова: «Украден». Кто-то успел уже стащить его,
воспользовавшись вниманьем слушателей, увлеченных рас-
сказом. И долго все присутствовавшие оставались в недо-
умении, не зная, действительно ли они видели эти необыкно-
венные глаза или это была просто мечта, представшая толь-
ко на миг глазам их, утружденным долгим рассматриванием
старинных картин.

 
 
 
 
Шинель
 
В департаменте… но лучше не называть, в каком де-
партаменте. Ничего нет сердитее всякого рода департамен-
тов, полков, канцелярий и, словом, всякого рода должност-
ных сословий. Теперь уже всякий частный человек счита-
ет в лице своем оскорбленным все общество. Говорят, весь-
ма недавно поступила просьба от одного капитан-исправни-
ка, не помню какого-то города, в которой он излагает ясно,
что гибнут государственные постановления и что священное
имя его произносится решительно всуе. А в доказательство
приложил к просьбе преогромнейший том какого-то роман-
тического сочинения, где чрез каждые десять страниц явля-
ется капитан-исправник, местами даже совершенно в пья-
ном виде. Итак, во избежание всяких неприятностей, луч-
ше департамент, о котором идет дело, мы назовем одним
департаментом. Итак, в одном департаменте служил один
чиновник; чиновник нельзя сказать чтобы очень замечатель-
ный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыже-
ват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лыси-
ной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом
лица что называется геморроидальным… Что ж делать! ви-
новат петербургский климат. Что касается до чина (ибо у нас
прежде всего нужно объявить чин), то он был то, что называ-
ют вечный титулярный советник, над которым, как известно,
 
 
 
натрунились и наострились вдоволь разные писатели, име-
ющие похвальное обыкновенье налегать на тех, которые не
могут кусаться. Фамилия чиновника была Башмачкин. Уже
по самому имени видно, что она когда-то произошла от баш-
мака; но когда, в какое время и каким образом произошла
она от башмака, ничего этого не известно. И отец, и дед, и
даже шурин, и все совершенно Башмачкины ходили в сапо-
гах, переменяя только раза три в год подметки. Имя его бы-
ло Акакий Акакиевич. Может быть, читателю оно покажет-
ся несколько странным и выисканным, но можно уверить,
что его никак не искали, а что сами собою случились такие
обстоятельства, что никак нельзя было дать другого имени,
и это произошло именно вот как. Родился Акакий Акакие-
вич против ночи, если только не изменяет память, на 23 мар-
та. Покойница матушка, чиновница и очень хорошая жен-
щина, расположилась, как следует, окрестить ребенка. Ма-
тушка еще лежала на кровати против дверей, а по правую
руку стоял кум, превосходнейший человек, Иван Иванович
Ерошкин, служивший столоначальником в сенате, и кума,
жена квартального офицера, женщина редких добродетелей,
Арина Семеновна Белобрюшкова. Родильнице предостави-
ли на выбор любое из трех, какое она хочет выбрать: Мок-
кия, Соссия, или назвать ребенка во имя мученика Хоздаза-
та. «Нет, – подумала покойница, – имена-то все такие». Что-
бы угодить ей, развернули календарь в другом месте; вышли
опять три имени: Трифилий, Дула и Варахасий. «Вот это на-
 
 
 
казание, – проговорила старуха, – какие всё имена; я, право,
никогда и не слыхивала таких. Пусть бы еще Варадат или Ва-
рух, а то Трифилий и Варахасий». Еще переворотили стра-
ницу – вышли: Павсикахий и Вахтисий. «Ну, уж я вижу, –
сказала старуха, – что, видно, его такая судьба. Уже если так,
пусть лучше будет он называться, как и отец его. Отец был
Акакий, так пусть и сын будет Акакий». Таким образом и
произошел Акакий Акакиевич. Ребенка окрестили, причем
он заплакал и сделал такую гримасу, как будто бы предчув-
ствовал, что будет титулярный советник. Итак, вот каким
образом произошло все это. Мы привели потому это, чтобы
читатель мог сам видеть, что это случилось совершенно по
необходимости и другого имени дать было никак невозмож-
но. Когда и в какое время он поступил в департамент и кто
определил его, этого никто не мог припомнить. Сколько ни
переменялось директоров и всяких начальников, его видели
всё на одном и том же месте, в том же положении, в той же
самой должности, тем же чиновником для письма, так что
потом уверились, что он, видно, так и родился на свет уже
совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове.
В департаменте не оказывалось к нему никакого уважения.
Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил,
но даже не глядели на него, как будто бы через приемную
пролетела простая муха. Начальники поступали с ним как-
то холодно-деспотически. Какой-нибудь помощник столона-
чальника прямо совал ему под нос бумаги, не сказав даже
 
 
 
«перепишите», или «вот интересное, хорошенькое дельце»,
или что-нибудь приятное, как употребляется в благовоспи-
танных службах. И он брал, посмотрев только на бумагу, не
глядя, кто ему подложил и имел ли на то право. Он брал и
тут же пристраивался писать ее. Молодые чиновники под-
смеивались и острились над ним, во сколько хватало канце-
лярского остроумия, рассказывали тут же пред ним разные
составленные про него истории; про его хозяйку, семидеся-
тилетнюю старуху, говорили, что она бьет его, спрашивали,
когда будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки, назы-
вая это снегом. Но ни одного слова не отвечал на это Акакий
Акакиевич, как будто бы никого и не было перед ним; это не
имело даже влияния на занятия его: среди всех этих докук он
не делал ни одной ошибки в письме. Только если уж слиш-
ком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, ме-
шая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте ме-
ня, зачем вы меня обижаете?» И что-то странное заключа-
лось в словах и в голосе, с каким они были произнесены. В
нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что
один молодой человек, недавно определившийся, который,
по примеру других, позволил было себе посмеяться над ним,
вдруг остановился, как будто пронзенный, и с тех пор как
будто все переменилось перед ним и показалось в другом
виде. Какая-то неестественная сила оттолкнула его от това-
рищей, с которыми он познакомился, приняв их за прилич-
ных, светских людей. И долго потом, среди самых веселых
 
 
 
минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкою
на лбу, с своими проникающими словами: «Оставьте меня,
зачем вы меня обижаете?» – и в этих проникающих словах
звенели другие слова: «Я брат твой». И закрывал себя рукою
бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом
на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как
много скрыто свирепой грубости в утонченной, образован-
ной светскости, и, Боже! даже в том человеке, которого свет
признает благородным и честным…
Вряд ли где можно было найти человека, который так жил
бы в своей должности. Мало сказать: он служил ревностно, –
нет, он служил с любовью. Там, в этом переписыванье, ему
виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. На-
слаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него
были фавориты, до которых если он добирался, то был сам
не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами,
так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую
букву, которую выводило перо его. Если бы соразмерно его
рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может
быть, даже попал бы в статские советники; но выслужил он,
как выражались остряки, его товарищи, пряжку в петлицу да
нажил геморрой в поясницу. Впрочем, нельзя сказать, чтобы
не было к нему никакого внимания. Один директор, будучи
добрый человек и желая вознаградить его за долгую служ-
бу, приказал дать ему что-нибудь поважнее, чем обыкновен-
ное переписыванье; именно из готового уже дела велено бы-
 
 
 
ло ему сделать какое-то отношение в другое присутственное
место; дело состояло только в том, чтобы переменить заглав-
ный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица в
третье. Это задало ему такую работу, что он вспотел совер-
шенно, тер лоб и наконец сказал: «Нет, лучше дайте я пере-
пишу что-нибудь». С тех пор оставили его навсегда перепи-
сывать. Вне этого переписыванья, казалось, для него ниче-
го не существовало. Он не думал вовсе о своем платье: виц-
мундир у него был не зеленый, а какого-то рыжевато-мучно-
го цвета. Воротничок на нем был узенький, низенький, так
что шея его, несмотря на то что не была длинна, выходя из
воротника, казалась необыкновенно длинною, как у тех гип-
совых котенков, болтающих головами, которых носят на го-
ловах целыми десятками русские иностранцы. И всегда что-
нибудь да прилипало к его вицмундиру: или сенца кусочек,
или какая-нибудь ниточка; к тому же он имел особенное ис-
кусство, ходя по улице, поспевать под окно именно в то са-
мое время, когда из него выбрасывали всякую дрянь, и от-
того вечно уносил на своей шляпе арбузные и дынные кор-
ки и тому подобный вздор. Ни один раз в жизни не обра-
тил он внимания на то, что делается и происходит всякий
день на улице, на что, как известно, всегда посмотрит его
же брат, молодой чиновник, простирающий до того прони-
цательность своего бойкого взгляда, что заметит даже, у кого
на другой стороне тротуара отпоролась внизу панталон стре-
мешка, – что вызывает всегда лукавую усмешку на лице его.
 
 
 
Но Акакий Акакиевич если и глядел на что, то видел на
всем свои чистые, ровным почерком выписанные строки, и
только разве если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная
морда помещалась ему на плечо и напускала ноздрями це-
лый ветер в щеку, тогда только замечал он, что он не на сере-
дине строки, а скорее на средине улицы. Приходя домой, он
садился тот же час за стол, хлебал наскоро свои щи и ел ку-
сок говядины с луком, вовсе не замечая их вкуса, ел все это с
мухами и со всем тем, что ни посылал Бог на ту пору. Заме-
тивши, что желудок начинал пучиться, вставал из-за стола,
вынимал баночку с чернилами и переписывал бумаги, при-
несенные на дом. Если же таких не случалось, он снимал на-
рочно, для собственного удовольствия, копию для себя, осо-
бенно если бумага была замечательна не по красоте слога, но
по адресу к какому-нибудь новому или важному лицу.
Даже в те часы, когда совершенно потухает петербургское
серое небо и весь чиновный народ наелся и отобедал, кто
как мог, сообразно с получаемым жалованьем и собственной
прихотью, – когда все уже отдохнуло после департаментско-
го скрыпенья перьями, беготни, своих и чужих необходимых
занятий и всего того, что задает себе добровольно, больше
даже, чем нужно, неугомонный человек,  – когда чиновни-
ки спешат предать наслаждению оставшееся время: кто по-
бойчее, несется в театр; кто на улицу, определяя его на рас-
сматриванье кое-каких шляпенок; кто на вечер – истратить
его в комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звез-
 
 
 
де небольшого чиновного круга; кто, и это случается чаще
всего, идет просто к своему брату в четвертый или третий
этаж, в две небольшие комнаты с передней или кухней и кое-
какими модными претензиями, лампой или иной вещицей,
стоившей многих пожертвований, отказов от обедов, гуля-
ний, – словом, даже в то время, когда все чиновники рассеи-
ваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть
в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с копеечны-
ми сухарями, затягиваясь дымом из длинных чубуков, рас-
сказывая во время сдачи какую-нибудь сплетню, занесшую-
ся из высшего общества, от которого никогда и ни в каком
состоянии не может отказаться русский человек, или даже,
когда не о чем говорить, пересказывая вечный анекдот о ко-
менданте, которому пришли сказать, что подрублен хвост у
лошади Фальконетова монумента, – словом, даже тогда, ко-
гда все стремится развлечься, – Акакий Акакиевич не пре-
давался никакому развлечению. Никто не мог сказать, что-
бы когда-нибудь видел его на каком-нибудь вечере. Написав-
шись всласть, он ложился спать, улыбаясь заранее при мыс-
ли о завтрашнем дне: что-то Бог пошлет переписывать зав-
тра? Так протекала мирная жизнь человека, который с че-
тырьмястами жалованья умел быть довольным своим жреби-
ем, и дотекла бы, может быть, до глубокой старости, если бы
не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной доро-
ге не только титулярным, но даже тайным, действительным,
надворным и всяким советникам, даже и тем, которые не да-
 
 
 
ют никому советов, ни от кого не берут их сами.
Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четы-
реста рублей в год жалованья или около того. Враг этот не
кто другой, как наш северный мороз, хотя, впрочем, и гово-
рят, что он очень здоров. В девятом часу утра, именно в тот
час, когда улицы покрываются идущими в департамент, на-
чинает он давать такие сильные и колючие щелчки без раз-
бору по всем носам, что бедные чиновники решительно не
знают, куда девать их. В это время, когда даже у занимаю-
щих высшие должности болит от морозу лоб и слезы высту-
пают в глазах, бедные титулярные советники иногда бывают
беззащитны. Все спасение состоит в том, чтобы в тощенькой
шинелишке перебежать как можно скорее пять-шесть улиц
и потом натопаться хорошенько ногами в швейцарской, пока
не оттают таким образом все замерзнувшие на дороге спо-
собности и дарованья к должностным отправлениям. Ака-
кий Акакиевич с некоторого времени начал чувствовать, что
его как-то особенно сильно стало пропекать в спину и плечо,
несмотря на то что он старался перебежать как можно скорее
законное пространство. Он подумал наконец, не заключает-
ся ли каких грехов в его шинели. Рассмотрев ее хорошень-
ко у себя дома, он открыл, что в двух-трех местах, именно
на спине и на плечах, она сделалась точная серпянка; сукно
до того истерлось, что сквозило, и подкладка расползлась.
Надобно знать, что шинель Акакия Акакиевича служила то-
же предметом насмешек чиновникам; от нее отнимали даже
 
 
 
благородное имя шинели и называли ее капотом. В самом
деле, она имела какое-то странное устройство: воротник ее
уменьшался с каждым годом более и более, ибо служил на
подтачиванье других частей ее. Подтачиванье не показывало
искусства портного и выходило, точно, мешковато и некра-
сиво. Увидевши, в чем дело, Акакий Акакиевич решил, что
шинель нужно будет снести к Петровичу, портному, живше-
му где-то в четвертом этаже по черной лестнице, который,
несмотря на свой кривой глаз и рябизну по всему лицу, за-
нимался довольно удачно починкой чиновничьих и всяких
других панталон и фраков, – разумеется, когда бывал в трез-
вом состоянии и не питал в голове какого-нибудь другого
предприятия. Об этом портном, конечно, не следовало бы
много говорить, но так как уже заведено, чтобы в повести
характер всякого лица был совершенно означен, то, нечего
делать, подавайте нам и Петровича сюда. Сначала он назы-
вался просто Григорий и был крепостным человеком у како-
го-то барина; Петровичем он начал называться с тех пор, как
получил отпускную и стал попивать довольно сильно по вся-
ким праздникам, сначала по большим, а потом, без разбору,
по всем церковным, где только стоял в календаре крестик.
С этой стороны он был верен дедовским обычаям, и, споря
с женой, называл ее мирскою женщиной и немкой. Так как
мы уже заикнулись про жену, то нужно будет и о ней сказать
слова два; но, к сожалению, о ней не много было известно,
разве только то, что у Петровича есть жена, носит даже чеп-
 
 
 
чик, а не платок; но красотою, как кажется, она не могла по-
хвастаться; по крайней мере, при встрече с нею одни только
гвардейские солдаты заглядывали ей под чепчик, моргнув-
ши усом и испустивши какой-то особый голос.
Взбираясь по лестнице, ведшей к Петровичу, которая, на-
добно отдать справедливость, была вся умащена водой, по-
моями и проникнута насквозь тем спиртуозным запахом, ко-
торый ест глаза и, как известно, присутствует неотлучно на
всех черных лестницах петербургских домов, – взбираясь по
лестнице, Акакий Акакиевич уже подумывал о том, сколь-
ко запросит Петрович, и мысленно положил не давать боль-
ше двух рублей. Дверь была отворена, потому что хозяйка,
готовя какую-то рыбу, напустила столько дыму в кухне, что
нельзя было видеть даже и самых тараканов. Акакий Ака-
киевич прошел через кухню, не замеченный даже самою хо-
зяйкою, и вступил наконец в комнату, где увидел Петрови-
ча, сидевшего на широком деревянном некрашеном столе
и подвернувшего под себя ноги свои, как турецкий паша.
Ноги, по обычаю портных, сидящих за работою, были наги-
шом. И прежде всего бросился в глаза большой палец, очень
известный Акакию Акакиевичу, с каким-то изуродованным
ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп. На шее
у Петровича висел моток шелку и ниток, а на коленях бы-
ла какая-то ветошь. Он уже минуты с три продевал нитку
в иглиное ухо, не попадал и потому очень сердился на тем-
ноту и даже на самую нитку, ворча вполголоса: «Не лезет,
 
 
 
варварка; уела ты меня, шельма этакая!» Акакию Акакиеви-
чу было неприятно, что он пришел именно в ту минуту, ко-
гда Петрович сердился: он любил что-либо заказывать Пет-
ровичу тогда, когда последний был уже несколько под кура-
жем, или, как выражалась жена его, «осадился сивухой, од-
ноглазый черт». В таком состоянии Петрович обыкновенно
очень охотно уступал и соглашался, всякий раз даже кланял-
ся и благодарил. Потом, правда, приходила жена, плачась,
что муж-де был пьян и потому дешево взялся; но гривенник,
бывало, один прибавишь, и дело в шляпе. Теперь же Пет-
рович был, казалось, в трезвом состоянии, а потому крут,
несговорчив и охотник заламливать черт знает какие цены.
Акакий Акакиевич смекнул это и хотел было уже, как гово-
рится, на попятный двор, но уж дело было начато. Петрович
прищурил на него очень пристально свой единственный глаз,
и Акакий Акакиевич невольно выговорил:
– Здравствуй, Петрович!
– Здравствовать желаю, сударь, – сказал Петрович и по-
косил свой глаз на руки Акакия Акакиевича, желая высмот-
реть, какого рода добычу тот нес.
– А я вот к тебе, Петрович, того…
Нужно знать, что Акакий Акакиевич изъяснялся большею
частью предлогами, наречиями и, наконец, такими частица-
ми, которые решительно не имеют никакого значения. Если
же дело было очень затруднительно, то он даже имел обык-
новение совсем не оканчивать фразы, так что весьма часто,
 
 
 
начавши речь словами: «Это, право, совершенно того…» –
а потом уже и ничего не было, и сам он позабывал, думая,
что все уже выговорил.
– Что же такое? – сказал Петрович и обсмотрел в то же
время своим единственным глазом весь вицмундир его, на-
чиная с воротника до рукавов, спинки, фалд и петлей, – что
все было ему очень знакомо, потому что было собственной
его работы. Таков уж обычай у портных: это первое, что он
сделает при встрече.
– А я вот того, Петрович… шинель-то, сукно… вот ви-
дишь, везде в других местах, совсем крепкое, оно немножко
запылилось, и кажется, как будто старое, а оно новое, да вот
только в одном месте немного того… на спине, да еще вот
на плече одном немного попротерлось, да вот на этом плече
немножко – видишь, вот и все. И работы немного…
Петрович взял капот, разложил его сначала на стол, рас-
сматривал долго, покачал головою и полез рукою на окно за
круглой табакеркой с портретом какого-то генерала, какого
именно, неизвестно, потому что место, где находилось лицо,
было проткнуто пальцем и потом заклеено четвероугольным
лоскуточком бумажки. Понюхав табаку, Петрович растопы-
рил капот на руках и рассмотрел его против света и опять по-
качал головою. Потом обратил его подкладкой вверх и вновь
покачал, вновь снял крышку с генералом, заклеенным бу-
мажкой, и, натащивши в нос табаку, закрыл, спрятал таба-
керку и наконец сказал:
 
 
 
– Нет, нельзя поправить: худой гардероб!
У Акакия Акакиевича при этих словах екнуло сердце.
– Отчего же нельзя, Петрович? – сказал он почти умоля-
ющим голосом ребенка, – ведь только всего что на плечах
поистерлось, ведь у тебя есть же какие-нибудь кусочки…
– Да кусочки-то можно найти, кусочки найдутся, – сказал
Петрович, – да нашить-то нельзя: дело совсем гнилое, тро-
нешь иглой – а вот уж оно и ползет.
– Пусть ползет, а ты тотчас заплаточку.
–  Да заплаточки не на чем положить, укрепиться ей не
за что, подержка больно велика. Только слава что сукно, а
подуй ветер, так разлетится.
– Ну, да уж прикрепи. Как же этак, право, того!..
–  Нет,  – сказал Петрович решительно,  – ничего нельзя
сделать. Дело совсем плохое. Уж вы лучше, как придет зим-
нее холодное время, наделайте из нее себе онучек, потому
что чулок не греет. Это немцы выдумали, чтобы побольше
себе денег забирать (Петрович любил при случае кольнуть
немцев); а шинель уж, видно, вам придется новую делать.
При слове «новую» у Акакия Акакиевича затуманило в
глазах, и все, что ни было в комнате, так и пошло пред ним
путаться. Он видел ясно одного только генерала с заклеен-
ным бумажкой лицом, находившегося на крышке Петрови-
чевой табакерки.
– Как же новую? – сказал он, все еще как будто находясь
во сне, – ведь у меня и денег на это нет.
 
 
 
– Да, новую, – сказал с варварским спокойствием Петро-
вич.
– Ну, а если бы пришлось новую, как бы она того…
– То есть что будет стоить?
– Да.
– Да три полсотни с лишком надо будет приложить, – ска-
зал Петрович и сжал при этом значительно губы. Он очень
любил сильные эффекты, любил вдруг как-нибудь озадачить
совершенно и потом поглядеть искоса, какую озадаченный
сделает рожу после таких слов.
– Полтораста рублей за шинель! – вскрикнул бедный Ака-
кий Акакиевич, вскрикнул, может быть, в первый раз от ро-
ду, ибо отличался всегда тихостью голоса.
– Да-с, – сказал Петрович, – да еще какова шинель. Если
положить на воротник куницу да пустить капишон на шел-
ковой подкладке, так и в двести войдет.
–  Петрович, пожалуйста,  – говорил Акакий Акакиевич
умоляющим голосом, не слыша и не стараясь слышать ска-
занных Петровичем слов и всех его эффектов, – как-нибудь
поправь, чтобы хоть сколько-нибудь еще послужила.
– Да нет, это выйдет: и работу убивать и деньги попусту
тратить, – сказал Петрович, и Акакий Акакиевич после та-
ких слов вышел совершенно уничтоженный.
А Петрович по уходе его долго еще стоял, значительно
сжавши губы и не принимаясь за работу, будучи доволен, что
и себя не уронил, да и портного искусства тоже не выдал.
 
 
 
Вышед на улицу, Акакий Акакиевич был как во сне. «Эта-
ково-то дело этакое, – говорил он сам себе, – я, право, и не
думал, чтобы оно вышло того… – а потом, после некоторо-
го молчания, прибавил: – Так вот как! наконец вот что вы-
шло, а я, право, совсем и предполагать не мог, чтобы оно
было этак». Засим последовало опять долгое молчание, по-
сле которого он произнес: «Так этак-то! вот какое уж, точ-
но, никак неожиданное, того… этого бы никак… этакое-то
обстоятельство!» Сказавши это, он, вместо того чтобы идти
домой, пошел совершенно в противную сторону, сам того не
подозревая. Дорогою задел его всем нечистым своим боком
трубочист и вычернил все плечо ему; целая шапка извести
высыпалась на него с верхушки строившегося дома. Он ни-
чего этого не заметил, и потом уже, когда натолкнулся на
будочника, который, поставя около себя свою алебарду, на-
тряхивал из рожка на мозолистый кулак табаку, тогда только
немного очнулся, и то потому, что будочник сказал: «Чего
лезешь в самое рыло, разве нет тебе трухтуара?» Это заста-
вило его оглянуться и поворотить домой. Здесь только он на-
чал собирать мысли, увидел в ясном и настоящем виде свое
положение, стал разговаривать с собою уже не отрывисто, но
рассудительно и откровенно, как с благоразумным прияте-
лем, с которым можно поговорить о деле самом сердечном
и близком. «Ну нет, – сказал Акакий Акакиевич, – теперь с
Петровичем нельзя толковать: он теперь того… жена, видно,
как-нибудь поколотила его. А вот я лучше приду к нему в
 
 
 
воскресный день утром: он после канунешной субботы будет
косить глазом и заспавшись, так ему нужно будет опохме-
литься, а жена денег не даст, а в это время я ему гривенни-
чек и того, в руку, он и будет сговорчивее и шинель тогда и
того…» Так рассудил сам с собою Акакий Акакиевич, обод-
рил себя и дождался первого воскресенья, и, увидев издали,
что жена Петровича куда-то выходила из дому, он прямо к
нему. Петрович, точно, после субботы сильно косил глазом,
голову держал к полу и был совсем заспавшись; но при всем
том, как только узнал, в чем дело, точно как будто его черт
толкнул. «Нельзя, – сказал, – извольте заказать новую». Ака-
кий Акакиевич тут-то и всунул ему гривенничек. «Благодар-
ствую, судырь, подкреплюсь маленечко за ваше здоровье, –
сказал Петрович, – а уж об шинели не извольте беспокоить-
ся: она ни на какую годность не годится. Новую шинель уж
я вам сошью на славу, уж на этом постоим».
Акакий Акакиевич еще было насчет починки, но Петро-
вич не дослышал и сказал: «Уж новую я вам сошью бес-
пременно, в этом извольте положиться, старанье приложим.
Можно будет даже так, как пошла мода: воротник будет за-
стегиваться на серебряные лапки под аплике».
Тут-то увидел Акакий Акакиевич, что без новой шинели
нельзя обойтись, и поник совершенно духом. Как же, в са-
мом деле, на что, на какие деньги ее сделать? Конечно, мож-
но бы отчасти положиться на будущее награждение к празд-
нику, но эти деньги давно уж размещены и распределены
 
 
 
вперед. Требовалось завести новые панталоны, заплатить са-
пожнику старый долг за приставку новых головок к старым
голенищам, да следовало заказать швее три рубахи да шту-
ки две того белья, которое неприлично называть в печатном
слоге, – словом, все деньги совершенно должны были разой-
тися; и если бы даже директор был так милостив, что вместо
сорока рублей наградных определил бы сорок пять или пять-
десят, то все-таки останется какой-нибудь самый вздор, ко-
торый в шинельном капитале будет капля в море. Хотя, ко-
нечно, он знал, что за Петровичем водилась блажь заломить
вдруг черт знает какую непомерную цену, так что уж, бы-
вало, сама жена не могла удержаться, чтобы не вскрикнуть:
«Что ты с ума сходишь, дурак такой! В другой раз ни за что
возьмет работать, а теперь разнесла его нелегкая запросить
такую цену, какой и сам не стоит». Хотя, конечно, он знал,
что Петрович и за восемьдесят рублей возьмется сделать; од-
нако все же откуда взять эти восемьдесят рублей? Еще поло-
вину можно бы найти: половина бы отыскалась; может быть,
даже немножко и больше; но где взять другую половину?..
Но прежде читателю должно узнать, где взялась первая по-
ловина. Акакий Акакиевич имел обыкновение со всякого
истрачиваемого рубля откладывать по грошу в небольшой
ящичек, запертый на ключ, с прорезанною в крышке дыроч-
кой для бросания туда денег. По истечении всякого полуго-
да он ревизовал накопившуюся медную сумму и заменял ее
мелким серебром. Так продолжал он с давних пор, и, таким
 
 
 
образом, в продолжение нескольких лет оказалось накопив-
шейся суммы более чем на сорок рублей. Итак, половина
была в руках; но где же взять другую половину? Где взять
другие сорок рублей? Акакий Акакиевич думал, думал и ре-
шил, что нужно будет уменьшить обыкновенные издержки,
хотя, по крайней мере, в продолжение одного года: изгнать
употребление чаю по вечерам, не зажигать по вечерам све-
чи, а если что понадобится делать, идти в комнату к хозяй-
ке и работать при ее свечке; ходя по улицам, ступать как
можно легче и осторожнее, по камням и плитам, почти на
цыпочках, чтобы таким образом не истереть скоровремен-
но подметок; как можно реже отдавать прачке мыть белье, а
чтобы не занашивалось, то всякий раз, приходя домой, ски-
дать его и оставаться в одном только демикотоновом хала-
те, очень давнем и щадимом даже самим временем. Надобно
сказать правду, что сначала ему было несколько трудно при-
выкнуть к таким ограничениям, но потом как-то привыклось
и пошло на лад; даже он совершенно приучился голодать по
вечерам; но зато он питался духовно, нося в мыслях своих
вечную идею будущей шинели. С этих пор как будто самое
существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он
женился, как будто какой-то другой человек присутствовал с
ним, как будто он был не один, а какая-то приятная подруга
жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную до-
рогу, – и подруга эта была не кто другая, как та же шинель на
толстой вате, на крепкой подкладке без износу. Он сделал-
 
 
 
ся как-то живее, даже тверже характером, как человек, кото-
рый уже определил и поставил себе цель. С лица и с поступ-
ков его исчезло само собою сомнение, нерешительность  –
словом, все колеблющиеся и неопределенные черты. Огонь
порою показывался в глазах его, в голове даже мелькали са-
мые дерзкие и отважные мысли: не положить ли, точно, ку-
ницу на воротник? Размышления об этом чуть не навели на
него рассеянности. Один раз, переписывая бумагу, он чуть
было даже не сделал ошибки, так что почти вслух вскрикнул
«ух!» и перекрестился. В продолжение каждого месяца он
хотя один раз наведывался к Петровичу, чтобы поговорить о
шинели, где лучше купить сукна, и какого цвета, и в какую
цену, и хотя несколько озабоченный, но всегда довольный
возвращался домой, помышляя, что наконец придет же вре-
мя, когда все это купится и когда шинель будет сделана. Де-
ло пошло даже скорее, чем он ожидал. Противу всякого ча-
яния, директор назначил Акакию Акакиевичу не сорок или
сорок пять, а целых шестьдесят рублей; уж предчувствовал
ли он, что Акакию Акакиевичу нужна шинель, или само со-
бой так случилось, но только у него чрез это очутилось лиш-
них двадцать рублей. Это обстоятельство ускорило ход дела.
Еще каких-нибудь два-три месяца небольшого голодания – и
у Акакия Акакиевича набралось точно около восьмидесяти
рублей. Сердце его, вообще весьма покойное, начало бить-
ся. В первый же день он отправился вместе с Петровичем в
лавки. Купили сукна очень хорошего – и не мудрено, потому
 
 
 
что об этом думали еще за полгода прежде и редкий месяц
не заходили в лавки применяться к ценам; зато сам Петро-
вич сказал, что лучше сукна и не бывает. На подкладку вы-
брали коленкору, но такого добротного и плотного, который,
по словам Петровича, был еще лучше шелку и даже на вид
казистей и глянцевитей. Куницы не купили, потому что бы-
ла, точно, дорога; а вместо ее выбрали кошку, лучшую, какая
только нашлась в лавке, кошку, которую издали можно было
всегда принять за куницу. Петрович провозился за шинелью
всего две недели, потому что много было стеганья, а иначе
она была бы готова раньше. За работу Петрович взял две-
надцать рублей – меньше никак нельзя было: все было ре-
шительно шито на шелку, двойным мелким швом, и по вся-
кому шву Петрович потом проходил собственными зубами,
вытесняя ими разные фигуры. Это было… трудно сказать,
в который именно день, но, вероятно, в день самый торже-
ственнейший в жизни Акакия Акакиевича, когда Петрович
принес наконец шинель. Он принес ее поутру, перед самым
тем временем, как нужно было идти в департамент. Нико-
гда бы в другое время не пришлась так кстати шинель, по-
тому что начинались уже довольно крепкие морозы и, каза-
лось, грозили еще более усилиться. Петрович явился с ши-
нелью, как следует хорошему портному. В лице его показа-
лось выражение такое значительное, какого Акакий Акакие-
вич никогда еще не видал. Казалось, он чувствовал в полной
мере, что сделал немалое дело и что вдруг показал в себе
 
 
 
бездну, разделяющую портных, которые подставляют толь-
ко подкладки и переправляют, от тех, которые шьют заново.
Он вынул шинель из носового платка, в котором ее принес;
платок был только что от прачки, он уже потом свернул его
и положил в карман для употребления. Вынувши шинель,
он весьма гордо посмотрел и, держа в обеих руках, набро-
сил весьма ловко на плеча Акакию Акакиевичу; потом по-
тянул и осадил ее сзади рукой книзу; потом драпировал ею
Акакия Акакиевича несколько нараспашку. Акакий Акаки-
евич, как человек в летах, хотел попробовать в рукава; Пет-
рович помог надеть и в рукава, – вышло, что и в рукава была
хороша. Словом, оказалось, что шинель была совершенно и
как раз впору. Петрович не упустил при сем случае сказать,
что он так только, потому что живет без вывески на неболь-
шой улице и притом давно знает Акакия Акакиевича, пото-
му взял так дешево; а на Невском проспекте с него бы взяли
за одну только работу семьдесят пять рублей. Акакий Ака-
киевич об этом не хотел рассуждать с Петровичем, да и бо-
ялся всех сильных сумм, какими Петрович любил запускать
пыль. Он расплатился с ним, поблагодарил и вышел тут же в
новой шинели в департамент. Петрович вышел вслед за ним
и, оставаясь на улице, долго еще смотрел издали на шинель
и потом пошел нарочно в сторону, чтобы, обогнувши кри-
вым переулком, забежать вновь на улицу и посмотреть еще
раз на свою шинель с другой стороны, то есть прямо в лицо.
Между тем Акакий Акакиевич шел в самом праздничном
 
 
 
расположении всех чувств. Он чувствовал всякий миг мину-
ты, что на плечах его новая шинель, и несколько раз даже
усмехнулся от внутреннего удовольствия. В самом деле, две
выгоды: одно то, что тепло, а другое, что хорошо. Дороги он
не приметил вовсе и очутился вдруг в департаменте; в швей-
царской он скинул шинель, осмотрел ее кругом и поручил
в особенный надзор швейцару. Неизвестно, каким образом
в департаменте все вдруг узнали, что у Акакия Акакиевича
новая шинель и что уже капота более не существует. Все в
ту же минуту выбежали в швейцарскую смотреть новую ши-
нель Акакия Акакиевича. Начали поздравлять его, привет-
ствовать, так что тот сначала только улыбался, а потом сде-
лалось ему даже стыдно. Когда же все, приступив к нему,
стали говорить, что нужно вспрыснуть новую шинель и что,
по крайней мере, он должен задать им всем вечер, Акакий
Акакиевич потерялся совершенно, не знал, как ему быть,
что такое отвечать и как отговориться. Он уже минут через
несколько, весь закрасневшись, начал было уверять доволь-
но простодушно, что это совсем не новая шинель, что это
так, что это старая шинель. Наконец один из чиновников,
какой-то даже помощник столоначальника, вероятно для то-
го, чтобы показать, что он ничуть не гордец и знается да-
же с низшими себя, сказал: «Так и быть, я вместо Акакия
Акакиевича даю вечер и прошу ко мне сегодня на чай: я же,
как нарочно, сегодня именинник». Чиновники, натурально,
тут же поздравили помощника столоначальника и приняли
 
 
 
с охотою предложение. Акакий Акакиевич начал было от-
говариваться, но все стали говорить, что неучтиво, что про-
сто стыд и срам, и он уж никак не мог отказаться. Впрочем,
ему потом сделалось приятно, когда вспомнил, что он будет
иметь чрез то случай пройтись даже и ввечеру в новой ши-
нели. Этот весь день был для Акакия Акакиевича точно са-
мый большой торжественный праздник. Он возвратился до-
мой в самом счастливом расположении духа, скинул шинель
и повесил ее бережно на стене, налюбовавшись еще раз сук-
ном и подкладкой, и потом нарочно вытащил, для сравненья,
прежний капот свой, совершенно расползшийся. Он взгля-
нул на него, и сам даже засмеялся: такая была далекая раз-
ница! И долго еще потом за обедом он все усмехался, как
только приходило ему на ум положение, в котором находил-
ся капот. Пообедал он весело и после обеда уж ничего не
писал, никаких бумаг, а так немножко посибаритствовал на
постеле, пока не потемнело. Потом, не затягивая дела, одел-
ся, надел на плеча шинель и вышел на улицу. Где именно
жил пригласивший чиновник, к сожалению, не можем ска-
зать: память начинает нам сильно изменять, и всё, что ни
есть в Петербурге, все улицы и домы слились и смешались
так в голове, что весьма трудно достать оттуда что-нибудь
в порядочном виде. Как бы то ни было, но верно, по край-
ней мере, то, что чиновник жил в лучшей части города,  –
стало быть, очень не близко от Акакия Акакиевича. Снача-
ла надо было Акакию Акакиевичу пройти кое-какие пустын-
 
 
 
ные улицы с тощим освещением, но по мере приближения к
квартире чиновника улицы становились живее, населенней
и сильнее освещены. Пешеходы стали мелькать чаще, нача-
ли попадаться и дамы, красиво одетые, на мужчинах попада-
лись бобровые воротники, реже встречались ваньки с дере-
вянными решетчатыми своими санками, утыканными позо-
лоченными гвоздочками, – напротив, всё попадались лихачи
в малиновых бархатных шапках, с лакированными санками,
с медвежьими одеялами, и пролетали улицу, визжа колесами
по снегу, кареты с убранными козлами. Акакий Акакиевич
глядел на все это, как на новость. Он уже несколько лет не
выходил по вечерам на улицу. Остановился с любопытством
перед освещенным окошком магазина посмотреть на карти-
ну, где изображена была какая-то красивая женщина, кото-
рая скидала с себя башмак, обнаживши, таким образом, всю
ногу, очень недурную; а за спиной ее, из дверей другой ком-
наты, выставил голову какой-то мужчина с бакенбардами и
красивой эспаньолкой под губой. Акакий Акакиевич покач-
нул головой и усмехнулся и потом пошел своею дорогою. По-
чему он усмехнулся, потому ли, что встретил вещь вовсе не
знакомую, но о которой, однако же, все-таки у каждого со-
храняется какое-то чутье, или подумал он, подобно многим
другим чиновникам, следующее: «Ну, уж эти французы! что
и говорить, уж ежели захотят что-нибудь того, так уж точно
того…» А может быть, даже и этого не подумал – ведь нель-
зя же залезть в душу человека и узнать все, что он ни дума-
 
 
 
ет. Наконец достигнул он дома, в котором квартировал по-
мощник столоначальника. Помощник столоначальника жил
на большую ногу: на лестнице светил фонарь, квартира бы-
ла во втором этаже. Вошедши в переднюю, Акакий Акакие-
вич увидел на полу целые ряды калош. Между ними, посре-
ди комнаты, стоял самовар, шумя и испуская клубами пар.
На стенах висели всё шинели да плащи, между которыми
некоторые были даже с бобровыми воротниками или с бар-
хатными отворотами. За стеной был слышен шум и говор,
которые вдруг сделались ясными и звонкими, когда отвори-
лась дверь и вышел лакей с подносом, уставленным опорож-
ненными стаканами, сливочником и корзиною сухарей. Вид-
но, что уж чиновники давно собрались и выпили по перво-
му стакану чаю. Акакий Акакиевич, повесивши сам шинель
свою, вошел в комнату, и перед ним мелькнули в одно время
свечи, чиновники, трубки, столы для карт, и смутно порази-
ли слух его беглый, со всех сторон подымавшийся разговор и
шум передвигаемых стульев. Он остановился весьма нелов-
ко среди комнаты, ища и стараясь придумать, что ему сде-
лать. Но его уже заметили, приняли с криком, и все пошли
тот же час в переднюю и вновь осмотрели его шинель. Ака-
кий Акакиевич хотя было отчасти и сконфузился, но, будучи
человеком чистосердечным, не мог не порадоваться, видя,
как все похвалили шинель. Потом, разумеется, все бросили
и его и шинель и обратились, как водится, к столам, назна-
ченным для виста. Все это: шум, говор и толпа людей, – все
 
 
 
это было как-то чудно Акакию Акакиевичу. Он просто не
знал, как ему быть, куда деть руки, ноги и всю фигуру свою;
наконец подсел он к игравшим, смотрел в карты, засматри-
вал тому и другому в лица и чрез несколько времени начал
зевать, чувствовать, что скучно, тем более что уж давно на-
ступило то время, в которое он, по обыкновению, ложился
спать. Он хотел проститься с хозяином, но его не пустили,
говоря, что непременно надо выпить в честь обновки по бо-
калу шампанского. Через час подали ужин, состоявший из
винегрета, холодной телятины, паштета, кондитерских пи-
рожков и шампанского. Акакия Акакиевича заставили вы-
пить два бокала, после которых он почувствовал, что в ком-
нате сделалось веселее, однако ж никак не мог позабыть, что
уже двенадцать часов и что давно пора домой. Чтобы как-
нибудь не вздумал удерживать хозяин, он вышел потихоньку
из комнаты, отыскал в передней шинель, которую не без со-
жаления увидел лежавшею на полу, стряхнул ее, снял с нее
всякую пушинку, надел на плеча и опустился по лестнице на
улицу. На улице все еще было светло. Кое-какие мелочные
лавчонки, эти бессменные клубы дворовых и всяких людей,
были отперты, другие же, которые были заперты, показыва-
ли, однако ж, длинную струю света во всю дверную щель,
означавшую, что они не лишены еще общества и, вероятно,
дворовые служанки или слуги еще доканчивают свои толки
и разговоры, повергая своих господ в совершенное недоуме-
ние насчет своего местопребывания. Акакий Акакиевич шел
 
 
 
в веселом расположении духа, даже подбежал было вдруг,
неизвестно почему, за какою-то дамою, которая, как молния,
прошла мимо и у которой всякая часть тела была исполнена
необыкновенного движения. Но, однако ж, он тут же оста-
новился и пошел опять по-прежнему очень тихо, подивясь
даже сам неизвестно откуда взявшейся рыси. Скоро потяну-
лись перед ним те пустынные улицы, которые даже и днем
не так веселы, а тем более вечером. Теперь они сделались
еще глуше и уединеннее: фонари стали мелькать реже – мас-
ла, как видно, уже меньше отпускалось; пошли деревянные
домы, заборы; нигде ни души; сверкал только один снег по
улицам, да печально чернели с закрытыми ставнями заснув-
шие низенькие лачужки. Он приблизился к тому месту, где
перерезывалась улица бесконечною площадью с едва видны-
ми на другой стороне ее домами, которая глядела страшною
пустынею.
Вдали, Бог знает где, мелькал огонек в какой-то будке,
которая казалась стоявшей на краю света. Веселость Ака-
кия Акакиевича как-то здесь значительно уменьшилась. Он
вступил на площадь не без какой-то невольной боязни, точ-
но как будто сердце его предчувствовало что-то недоброе.
Он оглянулся назад и по сторонам: точное море вокруг него.
«Нет, лучше и не глядеть», – подумал и шел, закрыв глаза,
и когда открыл их, чтобы узнать, близко ли конец площади,
увидел вдруг, что перед ним стоят почти перед носом ка-
кие-то люди с усами, какие именно, уж этого он не мог даже
 
 
 
различить. У него затуманило в глазах и забилось в груди.
«А ведь шинель-то моя!» – сказал один из них громовым го-
лосом, схвативши его за воротник. Акакий Акакиевич хотел
было уже закричать «караул», как другой приставил ему к
самому рту кулак величиною в чиновничью голову, примол-
вив: «А вот только крикни!» Акакий Акакиевич чувствовал
только, как сняли с него шинель, дали ему пинка коленом, и
он упал навзничь в снег и ничего уж больше не чувствовал.
Чрез несколько минут он опомнился и поднялся на ноги, но
уж никого не было. Он чувствовал, что в поле холодно и ши-
нели нет, стал кричать, но голос, казалось, и не думал до-
летать до концов площади. Отчаянный, не уставая кричать,
пустился он бежать через площадь прямо к будке, подле ко-
торой стоял будочник и, опершись на свою алебарду, глядел,
кажется, с любопытством, желая знать, какого черта бежит
к нему издали и кричит человек. Акакий Акакиевич, прибе-
жав к нему, начал задыхающимся голосом кричать, что он
спит и ни за чем не смотрит, не видит, как грабят человека.
Будочник отвечал, что он не видал ничего, что видел, как
остановили его среди площади какие-то два человека, да ду-
мал, что то были его приятели; а  что пусть он, вместо то-
го чтобы понапрасну браниться, сходит завтра к надзирате-
лю, так надзиратель отыщет, кто взял шинель. Акакий Ака-
киевич прибежал домой в совершенном беспорядке: воло-
сы, которые еще водились у него в небольшом количестве на
висках и затылке, совершенно растрепались; бок и грудь и
 
 
 
все панталоны были в снегу. Старуха, хозяйка квартиры его,
услыша страшный стук в дверь, поспешно вскочила с посте-
ли и с башмаком на одной только ноге побежала отворять
дверь, придерживая на груди своей, из скромности, рукою
рубашку; но, отворив, отступила назад, увидя в таком виде
Акакия Акакиевича. Когда же рассказал он, в чем дело, она
всплеснула руками и сказала, что нужно идти прямо к част-
ному, что квартальный надует, пообещается и станет водить;
а лучше всего идти прямо к частному, что он даже ей знаком,
потому что Анна, чухонка, служившая прежде у нее в кухар-
ках, определилась теперь к частному в няньки, что она часто
видит его самого, как он проезжает мимо их дома, и что он
бывает также всякое воскресенье в церкви, молится, а в то
же время весело смотрит на всех, и что, стало быть, по всему
видно, должен быть добрый человек. Выслушав такое реше-
ние, Акакий Акакиевич печальный побрел в свою комнату,
и как он провел там ночь, предоставляется судить тому, кто
может сколько-нибудь представить себе положение другого.
Поутру рано отправился он к частному; но сказали, что спит;
он пришел в десять – сказали опять: спит; он пришел в один-
надцать часов – сказали: да нет частного дома; он в обеден-
ное время – но писаря в прихожей никак не хотели пустить
его и хотели непременно узнать, за каким делом и какая на-
добность привела и что такое случилось. Так что наконец
Акакий Акакиевич раз в жизни захотел показать характер и
сказал наотрез, что ему нужно лично видеть самого частно-
 
 
 
го, что они не смеют его не допустить, что он пришел из де-
партамента за казенным делом, а что вот как он на них по-
жалуется, так вот тогда они увидят. Против этого писаря ни-
чего не посмели сказать, и один из них пошел вызвать част-
ного. Частный принял как-то чрезвычайно странно рассказ
о грабительстве шинели. Вместо того чтобы обратить вни-
мание на главный пункт дела, он стал расспрашивать Ака-
кия Акакиевича: да почему он так поздно возвращался, да
не заходил ли он и не был ли в каком непорядочном доме,
так что Акакий Акакиевич сконфузился совершенно и вы-
шел от него, сам не зная, возымеет ли надлежащий ход дело
о шинели или нет. Весь этот день он не был в присутствии
(единственный случай в его жизни). На другой день он явил-
ся весь бледный и в старом капоте своем, который сделался
еще плачевнее. Повествование о грабеже шинели, несмотря
на то что нашлись такие чиновники, которые не пропусти-
ли даже и тут посмеяться над Акакием Акакиевичем, одна-
ко же, многих тронуло. Решились тут же сделать для него
складчину, но собрали самую безделицу, потому что чинов-
ники и без того уже много истратились, подписавшись на
директорский портрет и на одну какую-то книгу, по пред-
ложению начальника отделения, который был приятелем со-
чинителю, – итак, сумма оказалась самая бездельная. Один
кто-то, движимый состраданием, решился, по крайней ме-
ре, помочь Акакию Акакиевичу добрым советом, сказавши,
чтоб он пошел не к квартальному, потому что хоть и может
 
 
 
случиться, что квартальный, желая заслужить одобрение на-
чальства, отыщет каким-нибудь образом шинель, но шинель
все-таки останется в полиции, если он не представит закон-
ных доказательств, что она принадлежит ему; а лучше все-
го, чтобы он обратился к одному значительному лицу, что
значительное лицо, спишась и снесясь с кем следует, может
заставить успешнее идти дело. Нечего делать, Акакий Ака-
киевич решился идти к значительному лицу. Какая именно
и в чем состояла должность значительного лица, это оста-
лось до сих пор неизвестным. Нужно знать, что одно значи-
тельное лицо недавно сделался значительным лицом, а до
того времени он был незначительным лицом. Впрочем, ме-
сто его и теперь не почиталось значительным в сравнении
с другими, еще значительнейшими. Но всегда найдется та-
кой круг людей, для которых незначительное в глазах прочих
есть уже значительное. Впрочем, он старался усилить значи-
тельность многими другими средствами, именно: завел, что-
бы низшие чиновники встречали его еще на лестнице, ко-
гда он приходил в должность; чтобы к нему являться прямо
никто не смел, а чтоб шло все порядком строжайшим: кол-
лежский регистратор докладывал бы губернскому секрета-
рю, губернский секретарь – титулярному или какому прихо-
дилось другому, и чтобы уже, таким образом, доходило дело
до него. Так уж на святой Руси все заражено подражанием,
всякий дразнит и корчит своего начальника. Говорят даже,
какой-то титулярный советник, когда сделали его правите-
 
 
 
лем какой-то отдельной небольшой канцелярии, тотчас же
отгородил себе особенную комнату, назвавши ее «комнатой
присутствия», и поставил у дверей каких-то капельдинеров с
красными воротниками в галунах, которые брались за ручку
дверей и отворяли ее всякому приходившему, хотя в «комна-
те присутствия» насилу мог уставиться обыкновенный пись-
менный стол. Приемы и обычаи значительного лица были
солидны и величественны, но не многосложны. Главным ос-
нованием его системы была строгость. «Строгость, строгость
и – строгость», – говаривал он обыкновенно и при послед-
нем слове обыкновенно смотрел очень значительно в лицо
тому, которому говорил. Хотя, впрочем, этому и не было ни-
какой причины, потому что десяток чиновников, составляв-
ших весь правительственный механизм канцелярии, и без
того был в надлежащем страхе; завидя его издали, оставлял
уже дело и ожидал стоя ввытяжку, пока начальник пройдет
через комнату. Обыкновенный разговор его с низшими от-
зывался строгостью и состоял почти из трех фраз: «Как вы
смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто
стоит перед вами?» Впрочем, он был в душе добрый человек,
хорош с товарищами, услужлив, но генеральский чин совер-
шенно сбил его с толку. Получивши генеральский чин, он
как-то спутался, сбился с пути и совершенно не знал, как ему
быть. Если ему случалось быть с ровными себе, он был еще
человек как следует, человек очень порядочный, во многих
отношениях даже не глупый человек; но как только случа-
 
 
 
лось ему быть в обществе, где были люди хоть одним чином
пониже его, там он был просто хоть из рук вон: молчал, и
положение его возбуждало жалость, тем более что он сам да-
же чувствовал, что мог бы провести время несравненно луч-
ше. В глазах его иногда видно было сильное желание присо-
единиться к какому-нибудь интересному разговору и круж-
ку, но останавливала его мысль: не будет ли это уж очень
много с его стороны, не будет ли фамилиярно, и не уронит
ли он чрез то своего значения? И вследствие таких рассуж-
дений он оставался вечно в одном и том же молчаливом со-
стоянии, произнося только изредка какие-то односложные
звуки, и приобрел таким образом титул скучнейшего чело-
века. К такому-то значительному лицу явился наш Акакий
Акакиевич, и явился во время самое неблагоприятное, весь-
ма некстати для себя, хотя, впрочем, кстати для значитель-
ного лица. Значительное лицо находился в своем кабинете и
разговорился очень-очень весело с одним недавно приехав-
шим старинным знакомым и товарищем детства, с которым
несколько лет не видался. В это время доложили ему, что
пришел какой-то Башмачкин. Он спросил отрывисто: «Кто
такой?» Ему отвечали: «Какой-то чиновник». – «А! может
подождать, теперь не время», – сказал значительный чело-
век. Здесь надобно сказать, что значительный человек совер-
шенно прилгнул: ему было время, они давно уже с прияте-
лем переговорили обо всем и уже давно перекладывали раз-
говор весьма длинными молчаньями, слегка только потреп-
 
 
 
ливая друг друга по ляжке и приговаривая: «Так-то, Иван
Абрамович!» – «Этак-то, Степан Варламович!» Но при всем
том, однако же, велел он чиновнику подождать, чтобы пока-
зать приятелю, человеку давно не служившему и заживше-
муся дома в деревне, сколько времени чиновники дожида-
ются у него в передней. Наконец наговорившись, а еще бо-
лее намолчавшись вдоволь и выкуривши сигарку в весьма
покойных креслах с откидными спинками, он наконец как
будто вдруг вспомнил и сказал секретарю, остановившемуся
у дверей с бумагами для доклада: «Да, ведь там стоит, кажет-
ся, чиновник; скажите ему, что он может войти». Увидевши
смиренный вид Акакия Акакиевича и его старенький виц-
мундир, он оборотился к нему вдруг и сказал: «Что вам угод-
но?» – голосом отрывистым и твердым, которому нарочно
учился заране у себя в комнате, в уединении и перед зерка-
лом, еще за неделю до получения нынешнего своего места и
генеральского чина. Акакий Акакиевич уже заблаговремен-
но почувствовал надлежащую робость, несколько смутился
и, как мог, сколько могла позволить ему свобода языка, изъ-
яснил с прибавлением даже чаще, чем в другое время, ча-
стиц «того», что была-де шинель совершенно новая, и те-
перь ограблен бесчеловечным образом, и что он обращается
к нему, чтоб он ходатайством своим как-нибудь того, списал-
ся бы с господином обер-полицмейстером или другим кем
и отыскал шинель. Генералу, неизвестно почему, показалось
такое обхождение фамилиярным.
 
 
 
– Что вы, милостивый государь, – продолжал он отрыви-
сто, – не знаете порядка? куда вы зашли? не знаете, как во-
дятся дела? Об этом вы должны были прежде подать просьбу
в канцелярию; она пошла бы к столоначальнику, к началь-
нику отделения, потом передана была бы секретарю, а сек-
ретарь доставил бы ее уже мне…
– Но, ваше превосходительство, – сказал Акакий Акаки-
евич, стараясь собрать всю небольшую горсть присутствия
духа, какая только в нем была, и чувствуя в то же время, что
он вспотел ужасным образом, – я, ваше превосходительство,
осмелился утрудить потому, что секретари того… ненадеж-
ный народ…
–  Что, что, что?  – сказал значительное лицо.  – Откуда
вы набрались такого духу? откуда вы мыслей таких набра-
лись? что за буйство такое распространилось между моло-
дыми людьми против начальников и высших!
Значительное лицо, кажется, не заметил, что Акакию
Акакиевичу забралось уже за пятьдесят лет. Стало быть, ес-
ли бы он и мог назваться молодым человеком, то разве толь-
ко относительно, то есть в отношении к тому, кому уже было
семьдесят лет.
– Знаете ли вы, кому это говорите? понимаете ли вы, кто
стоит перед вами? понимаете ли вы это, понимаете ли это?
я вас спрашиваю.
Тут он топнул ногою, возведя голос до такой сильной но-
ты, что даже и не Акакию Акакиевичу сделалось бы страшно.
 
 
 
Акакий Акакиевич так и обмер, пошатнулся, затрясся всем
телом и никак не мог стоять: если бы не подбежали тут же
сторожа поддержать его, он бы шлепнулся на пол; его вы-
несли почти без движения. А значительное лицо, довольный
тем, что эффект превзошел даже ожидание, и совершенно
упоенный мыслью, что слово его может лишить даже чувств
человека, искоса взглянул на приятеля, чтобы узнать, как он
на это смотрит, и не без удовольствия увидел, что приятель
его находился в самом неопределенном состоянии и начинал
даже с своей стороны сам чувствовать страх.
Как сошел с лестницы, как вышел на улицу, ничего уж
этого не помнил Акакий Акакиевич. Он не слышал ни рук,
ни ног. В жизнь свою он не был еще так сильно распечен ге-
нералом, да еще и чужим. Он шел по вьюге, свистевшей в
улицах, разинув рот, сбиваясь с тротуаров; ветер, по петер-
бургскому обычаю, дул на него со всех четырех сторон, из
всех переулков. Вмиг надуло ему в горло жабу, и добрался
он домой, не в силах будучи сказать ни одного слова; весь
распух и слег в постель. Так сильно иногда бывает надле-
жащее распеканье! На другой же день обнаружилась у него
сильная горячка. Благодаря великодушному вспомощество-
ванию петербургского климата болезнь пошла быстрее, чем
можно было ожидать, и когда явился доктор, то он, пощу-
павши пульс, ничего не нашелся сделать, как только пропи-
сать припарку, единственно уже для того, чтобы больной не
остался без благодетельной помощи медицины; а впрочем,
 
 
 
тут же объявил ему чрез полтора суток непременный капут.
После чего обратился к хозяйке и сказал: «А вы, матушка, и
времени даром не теряйте, закажите ему теперь же сосновый
гроб, потому что дубовый будет для него дорог». Слышал
ли Акакий Акакиевич эти произнесенные роковые для него
слова, а если и слышал, произвели ли они на него потрясаю-
щее действие, пожалел ли он о горемычной своей жизни, –
ничего этого не известно, потому что он находился все время
в бреду и жару. Явления, одно другого страннее, представля-
лись ему беспрестанно: то видел он Петровича и заказывал
ему сделать шинель с какими-то западнями для воров, ко-
торые чудились ему беспрестанно под кроватью, и он поми-
нутно призывал хозяйку вытащить у него одного вора даже
из-под одеяла; то спрашивал, зачем висит перед ним старый
капот его, что у него есть новая шинель; то чудилось ему,
что он стоит перед генералом, выслушивая надлежащее рас-
пеканье, и приговаривает: «Виноват, ваше превосходитель-
ство!» – то, наконец, даже сквернохульничал, произнося са-
мые страшные слова, так что старушка хозяйка даже крести-
лась, отроду не слыхав от него ничего подобного, тем более
что слова эти следовали непосредственно за словом «ваше
превосходительство». Далее он говорил совершенную бес-
смыслицу, так что ничего нельзя было понять; можно бы-
ло только видеть, что беспорядочные слова и мысли воро-
чались около одной и той же шинели. Наконец бедный Ака-
кий Акакиевич испустил дух. Ни комнаты, ни вещей его не
 
 
 
опечатывали, потому что, во-первых, не было наследников,
а во-вторых, оставалось очень немного наследства, именно:
пучок гусиных перьев, десть белой казенной бумаги, три па-
ры носков, две-три пуговицы, оторвавшиеся от панталон, и
уже известный читателю капот. Кому все это досталось, Бог
знает: в этом, признаюсь, даже не интересовался рассказы-
вающий сию повесть. Акакия Акакиевича свезли и похоро-
нили. И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как буд-
то бы в нем его и никогда не было. Исчезло и скрылось су-
щество, никем не защищенное, никому не дорогое, ни для
кого не интересное, даже не обратившее на себя внимания и
естествонаблюдателя, не пропускающего посадить на булав-
ку обыкновенную муху и рассмотреть ее в микроскоп; суще-
ство, переносившее покорно канцелярские насмешки и без
всякого чрезвычайного дела сошедшее в могилу, но для ко-
торого все же таки, хотя перед самым концом жизни, мельк-
нул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бед-
ную жизнь, и на которое так же потом нестерпимо обруши-
лось несчастие, как обрушивалось на царей и повелителей
мира… Несколько дней после его смерти послан был к нему
на квартиру из департамента сторож, с приказанием немед-
ленно явиться: начальник-де требует; но сторож должен был
возвратиться ни с чем, давши отчет, что не может больше
прийти, и на запрос «почему?» выразился словами: «Да так,
уж он умер, четвертого дня похоронили». Таким образом
узнали в департаменте о смерти Акакия Акакиевича, и на
 
 
 
другой день уже на его месте сидел новый чиновник, гораздо
выше ростом и выставлявший буквы уже не таким прямым
почерком, а гораздо наклоннее и косее.
Но кто бы мог вообразить, что здесь еще не все об Ака-
кии Акакиевиче, что суждено ему на несколько дней про-
жить шумно после своей смерти, как бы в награду за не при-
меченную никем жизнь. Но так случилось, и бедная история
наша неожиданно принимает фантастическое окончание.
По Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина
моста и далеко подальше стал показываться по ночам мерт-
вец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шине-
ли и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч,
не разбирая чина и звания, всякие шинели: на кошках, на
бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы – словом,
всякого рода меха и кожи, какие только придумали люди для
прикрытия собственной. Один из департаментских чинов-
ников видел своими глазами мертвеца и узнал в нем тотчас
Акакия Акакиевича; но это внушило ему, однако же, такой
страх, что он бросился бежать со всех ног и оттого не мог
хорошенько рассмотреть, а видел только, как тот издали по-
грозил ему пальцем. Со всех сторон поступали беспрестанно
жалобы, что спины и плечи, пускай бы еще только титуляр-
ных, а то даже самих тайных советников, подвержены совер-
шенной простуде по причине ночного сдергивания шинелей.
В полиции сделано было распоряжение поймать мертвеца во
что бы то ни стало, живого или мертвого, и наказать его, в
 
 
 
пример другим, жесточайшим образом, и в том едва было
даже не успели. Именно будочник какого-то квартала в Ки-
рюшкином переулке схватил было уже совершенно мертве-
ца за ворот на самом месте злодеяния, на покушении сдер-
нуть фризовую шинель с какого-то отставного музыканта,
свиставшего в свое время на флейте. Схвативши его за во-
рот, он вызвал своим криком двух других товарищей, кото-
рым поручил держать его, а сам полез только на одну минуту
за сапог, чтобы вытащить оттуда тавлинку с табаком, осве-
жить на время шесть раз на веку примороженный нос свой;
но табак, верно, был такого рода, которого не мог вынести
даже и мертвец. Не успел будочник, закрывши пальцем свою
правую ноздрю, потянуть левою полгорсти, как мертвец чих-
нул так сильно, что совершенно забрызгал им всем троим
глаза. Покамест они поднесли кулаки протереть их, мертве-
ца и след пропал, так что они не знали даже, был ли он, точ-
но, в их руках. С этих пор будочники получили такой страх
к мертвецам, что даже опасались хватать и живых, и только
издали покрикивали: «Эй, ты, ступай своею дорогою!» – и
мертвец-чиновник стал показываться даже за Калинкиным
мостом, наводя немалый страх на всех робких людей. Но мы,
однако же, совершенно оставили одно значительное лицо,
который, по-настоящему, едва ли не был причиною фанта-
стического направления, впрочем, совершенно истинной ис-
тории. Прежде всего долг справедливости требует сказать,
что одно значительное лицо скоро по уходе бедного, распе-
 
 
 
ченного в пух Акакия Акакиевича почувствовал что-то вро-
де сожаления. Сострадание было ему не чуждо; его сердцу
были доступны многие добрые движения, несмотря на то что
чин весьма часто мешал им обнаруживаться. Как только вы-
шел из его кабинета приезжий приятель, он даже задумался
о бедном Акакии Акакиевиче. И с этих пор почти всякий
день представлялся ему бледный Акакий Акакиевич, не вы-
державший должностного распеканья. Мысль о нем до такой
степени тревожила его, что неделю спустя он решился даже
послать к нему чиновника узнать, что он и как и нельзя ли в
самом деле чем помочь ему; и когда донесли ему, что Акакий
Акакиевич умер скоропостижно в горячке, он остался даже
пораженным, слышал упреки совести и весь день был не в
духе. Желая сколько-нибудь развлечься и позабыть неприят-
ное впечатление, он отправился на вечер к одному из прия-
телей своих, у которого нашел порядочное общество, а что
всего лучше – все там были почти одного и того же чина, так
что он совершенно ничем не мог быть связан. Это имело уди-
вительное действие на душевное его расположение. Он раз-
вернулся, сделался приятен в разговоре, любезен – словом,
провел вечер очень приятно. За ужином выпил он стакана
два шампанского – средство, как известно, недурно действу-
ющее в рассуждении веселости. Шампанское сообщило ему
расположение к разным экстренностям, а именно: он решил
не ехать еще домой, а заехать к одной знакомой даме, Ка-
ролине Ивановне, даме, кажется, немецкого происхождения,
 
 
 
к которой он чувствовал совершенно приятельские отноше-
ния. Надобно сказать, что значительное лицо был уже чело-
век немолодой, хороший супруг, почтенный отец семейства.
Два сына, из которых один служил уже в канцелярии, и ми-
ловидная шестнадцатилетняя дочь с несколько выгнутым, но
хорошеньким носиком приходили всякий день целовать его
руку, приговаривая: «bonjour, papa». Супруга его, еще жен-
щина свежая и даже ничуть не дурная, давала ему прежде
поцеловать свою руку и потом, переворотивши ее на другую
сторону, целовала его руку. Но значительное лицо, совер-
шенно, впрочем, довольный домашними семейными нежно-
стями, нашел приличным иметь для дружеских отношений
приятельницу в другой части города. Эта приятельница бы-
ла ничуть не лучше и не моложе жены его; но такие уж за-
дачи бывают на свете, и судить об них не наше дело. Итак,
значительное лицо сошел с лестницы, сел в сани и сказал ку-
черу: «К Каролине Ивановне», – а сам, закутавшись весьма
роскошно в теплую шинель, оставался в том приятном по-
ложении, лучше которого и не выдумаешь для русского че-
ловека, то есть когда сам ни о чем не думаешь, а между тем
мысли сами лезут в голову, одна другой приятнее, не давая
даже труда гоняться за ними и искать их. Полный удоволь-
ствия, он слегка припоминал все веселые места проведенно-
го вечера, все слова, заставившие хохотать небольшой круг;
многие из них он даже повторял вполголоса и нашел, что
они всё так же смешны, как и прежде, а потому не мудрено,
 
 
 
что и сам посмеивался от души. Изредка мешал ему, одна-
ко же, порывистый ветер, который, выхватившись вдруг Бог
знает откуда и невесть от какой причины, так и резал в лицо,
подбрасывая ему туда клочки снега, хлобуча, как парус, ши-
нельный воротник или вдруг с неестественною силою набра-
сывая ему его на голову и доставляя, таким образом, вечные
хлопоты из него выкарабкиваться. Вдруг почувствовал зна-
чительное лицо, что его ухватил кто-то весьма крепко за во-
ротник. Обернувшись, он заметил человека небольшого ро-
ста, в старом поношенном вицмундире, и не без ужаса узнал
в нем Акакия Акакиевича. Лицо чиновника было бледно,
как снег, и глядело совершенным мертвецом. Но ужас значи-
тельного лица превзошел все границы, когда он увидел, что
рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшно мо-
гилою, произнес такие речи: «А! так вот ты наконец! нако-
нец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и
нужно! не похлопотал об моей, да еще и распек, – отдавай же
теперь свою!» Бедное значительное лицо чуть не умер. Как
ни был он характерен в канцелярии и вообще перед низши-
ми, и хотя, взглянувши на один мужественный вид его и фи-
гуру, всякий говорил: «У, какой характер!» – но здесь он, по-
добно весьма многим, имеющим богатырскую наружность,
почувствовал такой страх, что не без причины даже стал опа-
саться насчет какого-нибудь болезненного припадка. Он сам
даже скинул поскорее с плеч шинель свою и закричал куче-
ру не своим голосом: «Пошел во весь дух домой!» Кучер,
 
 
 
услышавши голос, который произносится обыкновенно в ре-
шительные минуты и даже сопровождается кое-чем гораздо
действительнейшим, упрятал на всякий случай голову свою
в плечи, замахнулся кнутом и помчался как стрела. Минут
в шесть с небольшим значительное лицо уже был пред подъ-
ездом своего дома. Бледный, перепуганный и без шинели,
вместо того чтобы к Каролине Ивановне, он приехал к себе,
доплелся кое-как до своей комнаты и провел ночь весьма в
большом беспорядке, так что на другой день поутру за ча-
ем дочь ему сказала прямо: «Ты сегодня совсем бледен, па-
па». Но папа молчал и никому ни слова о том, что с ним слу-
чилось, и где он был, и куда хотел ехать. Это происшествие
сделало на него сильное впечатление. Он даже гораздо реже
стал говорить подчиненным: «Как вы смеете, понимаете ли,
кто перед вами?»; если же и произносил, то уж не прежде,
как выслушавши сперва, в чем дело. Но еще более замеча-
тельно то, что с этих пор совершенно прекратилось появле-
ние чиновника-мертвеца: видно, генеральская шинель при-
шлась ему совершенно по плечам; по крайней мере, уже не
было нигде слышно таких случаев, чтобы сдергивали с ко-
го шинели. Впрочем, многие деятельные и заботливые лю-
ди никак не хотели успокоиться и поговаривали, что в даль-
них частях города все еще показывался чиновник-мертвец.
И точно, один коломенский будочник видел собственными
глазами, как показалось из-за одного дома привидение; но,
будучи по природе своей несколько бессилен, так что один
 
 
 
раз обыкновенный взрослый поросенок, кинувшись из како-
го-то частного дома, сшиб его с ног, к величайшему смеху
стоявших вокруг извозчиков, с которых он вытребовал за та-
кую издевку по грошу на табак, – итак, будучи бессилен, он
не посмел остановить его, а так шел за ним в темноте до тех
пор, пока наконец привидение вдруг оглянулось и, остано-
вясь, спросило: «Тебе чего хочется?» – и показало такой ку-
лак, какого и у живых не найдешь. Будочник сказал: «Ниче-
го», – да и поворотил тот же час назад. Привидение, однако
же, было уже гораздо выше ростом, носило преогромные усы
и, направив шаги, как казалось, к Обухову мосту, скрылось
совершенно в ночной темноте.

 
 
 
 
Записки сумасшедшего
 
Октября 3.
Сегодняшнего дня случилось необыкновенное приключе-
ние. Я встал поутру довольно поздно, и когда Мавра принес-
ла мне вычищенные сапоги, я спросил, который час. Услы-
шавши, что уже давно било десять, я поспешил поскорее
одеться. Признаюсь, я бы совсем не пошел в департамент,
зная заранее, какую кислую мину сделает наш начальник от-
деления. Он уже давно мне говорит: «Что это у тебя, братец,
в голове всегда ералаш такой? Ты иной раз метаешься как
угорелый, дело подчас так спутаешь, что сам сатана не раз-
берет, в титуле поставишь маленькую букву, не выставишь
ни числа, ни номера». Проклятая цапля! он, верно, завидует,
что я сижу в директорском кабинете и очиниваю перья для
его превосходительства. Словом, я не пошел бы в департа-
мент, если бы не надежда видеться с казначеем и авось-либо
выпросить у этого жида хоть сколько-нибудь из жалованья
вперед. Вот еще создание! Чтобы он выдал когда-нибудь впе-
ред за месяц деньги – Господи Боже мой, да скорее Страш-
ный суд придет. Проси, хоть тресни, хоть будь в разнужде, –
не выдаст, седой черт. А на квартире собственная кухарка
бьет его по щекам. Это всему свету известно. Я не понимаю
выгод служить в департаменте. Никаких совершенно ресур-
сов. Вот в губернском правлении, гражданских и казенных
 
 
 
палатах совсем другое дело: там, смотришь, иной прижался
в самом уголку и пописывает. Фрачишка на нем гадкий, ро-
жа такая, что плюнуть хочется, а посмотри ты, какую он да-
чу нанимает! Фарфоровой вызолоченной чашки и не неси к
нему: «Это, говорит, докторский подарок»; а ему давай па-
ру рысаков, или дрожки, или бобер рублей в триста. С ви-
ду такой тихенький, говорит так деликатно: «Одолжите но-
жичка починить перышко», – а там обчистит так, что толь-
ко одну рубашку оставит на просителе. Правда, у нас зато
служба благородная, чистота во всем такая, какой вовеки не
видеть губернскому правлению, столы из красного дерева, и
все начальники на вы. Да, признаюсь, если бы не благород-
ство службы, я бы давно оставил департамент.
Я надел старую шинель и взял зонтик, потому что шел
проливной дождик. На улицах не было никого; одни только
бабы, накрывшись полами платья, да русские купцы под зон-
тиками, да курьеры попадались мне на глаза. Из благород-
ных только наш брат чиновник попался мне. Я увидел его
на перекрестке. Я, как увидел его, тотчас сказал себе: «Эге!
нет, голубчик, ты не в департамент идешь, ты спешишь вон
за тою, что бежит впереди, и глядишь на ее ножки». Что это
за бестия наш брат чиновник! Ей-Богу, не уступит никакому
офицеру: пройди какая-нибудь в шляпке, непременно заце-
пит. Когда я думал это, увидел подъехавшую карету к мага-
зину, мимо которого я проходил. Я сейчас узнал ее: это была
карета нашего директора. «Но ему незачем в магазин, – я по-
 
 
 
думал, – верно, это его дочка». Я прижался к стенке. Лакей
отворил дверцы, и она выпорхнула из кареты, как птичка.
Как взглянула она направо и налево, как мелькнула своими
бровями и глазами… Господи, Боже мой! пропал я, пропал
совсем. И зачем ей выезжать в такую дождевую пору. Утвер-
ждай теперь, что у женщин не велика страсть до всех этих
тряпок. Она не узнала меня, да и я сам нарочно старался за-
кутаться как можно более, потому что на мне была шинель
очень запачканная и притом старого фасона. Теперь плащи
носят с длинными воротниками, а на мне были коротень-
кие, один на другом; да и сукно совсем не дегатированное.
Собачонка ее, не успевши вскочить в дверь магазина, оста-
лась на улице. Я знаю эту собачонку. Ее зовут Меджи. Не
успел я пробыть минуту, как вдруг слышу тоненький голо-
сок: «Здравствуй, Меджи!» Вот тебе на! кто это говорит? Я
обсмотрелся и увидел под зонтиком шедших двух дам: одну
старушку, другую молоденькую; но они уже прошли, а воз-
ле меня опять раздалось: «Грех тебе, Меджи!» Что за черт!
я увидел, что Меджи обнюхивалась с собачонкою, шедшею
за дамами. «Эге! – сказал я сам себе, – да полно, не пьян ли
я? Только это, кажется, со мною редко случается». – «Нет,
Фидель, ты напрасно думаешь, – я видел сам, что произнесла
Меджи, – я была, ав! ав! я была, ав, ав, ав! очень больна». Ах
ты ж, собачонка! Признаюсь, я очень удивился, услышав ее
говорящею по-человечески. Но после, когда я сообразил все
это хорошенько, то тогда же перестал удивляться. Действи-
 
 
 
тельно, на свете уже случилось множество подобных приме-
ров. Говорят, в Англии выплыла рыба, которая сказала два
слова на таком странном языке, что ученые уже три года ста-
раются определить и еще до сих пор ничего не открыли. Я
читал тоже в газетах о двух коровах, которые пришли в лавку
и спросили себе фунт чаю. Но, признаюсь, я гораздо более
удивился, когда Меджи сказала: «Я писала к тебе, Фидель;
верно, Полкан не принес письма моего!» Да чтоб я не по-
лучил жалованья! Я еще в жизни не слыхивал, чтобы соба-
ка могла писать. Правильно писать может только дворянин.
Оно, конечно, некоторые и купчики-конторщики и даже кре-
постной народ пописывает иногда; но их писание большею
частью механическое: ни запятых, ни точек, ни слога.
Это меня удивило. Признаюсь, с недавнего времени я на-
чинаю иногда слышать и видеть такие вещи, которых никто
еще не видывал и не слыхивал. «Пойду-ка я, – сказал я сам
себе, – за этой собачонкою и узнаю, что она и что такое ду-
мает».
Я развернул свой зонтик и отправился за двумя дамами.
Перешли в Гороховую, поворотили в Мещанскую, оттуда в
Столярную, наконец к Кокушкину мосту и остановились пе-
ред большим домом. «Этот дом я знаю, – сказал я сам се-
бе. – Это дом Зверкова». Эка машина! Какого в нем народа
не живет: сколько кухарок, сколько приезжих! а нашей бра-
тьи чиновников – как собак, один на другом сидит. Там есть
и у меня один приятель, который хорошо играет на трубе.
 
 
 
Дамы взошли в пятый этаж. «Хорошо, – подумал я, – теперь
не пойду, а замечу место и при первом случае не премину
воспользоваться».

Октября 4.
Сегодня середа, и потому я был у нашего начальника в
кабинете. Я нарочно пришел пораньше и, засевши, перечи-
нил все перья. Наш директор должен быть очень умный че-
ловек. Весь кабинет его уставлен шкафами с книгами. Я чи-
тал название некоторых: всё ученость, такая ученость, что
нашему брату и приступа нет: всё или на французском, или
на немецком. А посмотреть в лицо ему: фу, какая важность
сияет в глазах! Я еще никогда не слышал, чтобы он сказал
лишнее слово. Только разве, когда подашь бумаги, спросит:
«Каково на дворе?» – «Сыро, ваше превосходительство!» Да,
не нашему брату чета! Государственный человек. Я замечаю,
однако же, что он меня особенно любит. Если бы и дочка…
эх, канальство!.. Ничего, ничего, молчание! Читал «Пчел-
ку». Эка глупый народ французы! Ну, чего хотят они? Взял
бы, ей-Богу, их всех, да и перепорол розгами! Там же чи-
тал очень приятное изображение бала, описанное курским
помещиком. Курские помещики хорошо пишут. После это-
го заметил я, что уже било половину первого, а наш не вы-
ходил из своей спальни. Но около половины второго случи-
лось происшествие, которого никакое перо не опишет. От-
ворилась дверь, я думал, что директор, и вскочил со стула
 
 
 
с бумагами; но это была она, она сама! Святители, как она
была одета! Платье на ней было белое, как лебедь: фу, какое
пышное! а как глянула: солнце, ей-Богу, солнце! Она покло-
нилась и сказала: «Папа здесь не было?» Ай, ай, ай! какой
голос! Канарейка, право, канарейка! «Ваше превосходитель-
ство, – хотел я было сказать, – не прикажите казнить, а ес-
ли уже хотите казнить, то казните вашею генеральскою руч-
кою». Да, черт возьми, как-то язык не поворотился, и я ска-
зал только: «Никак нет-с». Она поглядела на меня, на кни-
ги и уронила платок. Я кинулся со всех ног, подскользнул-
ся на проклятом паркете и чуть-чуть не расклеил носа, одна-
ко ж удержался и достал платок. Святые, какой платок! тон-
чайший, батистовый – амбра, совершенная амбра! так и ды-
шит от него генеральством. Она поблагодарила и чуть-чуть
усмехнулась, так что сахарные губки ее почти не тронулись,
и после этого ушла. Я еще час сидел, как вдруг пришел лакей
и сказал: «Ступайте, Аксентий Иванович, домой, барин уже
уехал из дому». Я терпеть не могу лакейского круга: всегда
развалится в передней, и хоть бы головою потрудился кив-
нуть. Этого мало: один раз одна из этих бестий вздумала ме-
ня, не вставая с места, потчевать табачком. Да знаешь ли ты,
глупый холоп, что я чиновник, я благородного происхожде-
ния. Однако ж я взял шляпу и надел сам на себя шинель,
потому что эти господа никогда не подадут, и вышел. Дома
большею частию лежал на кровати. Потом переписал очень
хорошие стишки: «Душеньки часок не видя, Думал, год уж
 
 
 
не видал; Жизнь мою возненавидя, Льзя ли жить мне, я ска-
зал». Должно быть, Пушкина сочинение. Ввечеру, закутав-
шись в шинель, ходил к подъезду ее превосходительства и
поджидал долго, не выйдет ли сесть в карету, чтобы посмот-
реть еще разик, – но нет, не выходила.

Ноября 6.
Разбесил начальник отделения. Когда я пришел в депар-
тамент, он подозвал меня к себе и начал мне говорить так:
«Ну, скажи, пожалуйста, что ты делаешь?»  – «Как что? Я
ничего не делаю», – отвечал я. «Ну, размысли хорошенько!
ведь тебе уже за сорок лет – пора бы ума набраться. Что ты
воображаешь себе? Ты думаешь, я не знаю всех твоих про-
каз? Ведь ты волочишься за директорскою дочерью? Ну, по-
смотри на себя, подумай только, что ты? ведь ты нуль, более
ничего. Ведь у тебя нет ни гроша за душою. Взгляни хоть в
зеркало на свое лицо, куды тебе думать о том!» Черт возьми,
что у него лицо похоже несколько на аптекарский пузырек,
да на голове клочок волос, завитый хохолком, да держит ее
кверху, да примазывает ее какою-то розеткою, так уже дума-
ет, что ему только одному все можно. Понимаю, понимаю,
отчего он злится на меня. Ему завидно; он увидел, может
быть, предпочтительно мне оказываемые знаки благораспо-
ложенности. Да я плюю на него! Велика важность надворный
советник! вывесил золотую цепочку к часам, заказывает са-
поги по тридцати рублей – да черт его побери! я разве из ка-
 
 
 
ких-нибудь разночинцев, из портных или из унтер-офицер-
ских детей? Я дворянин. Что ж, и я могу дослужиться. Мне
еще сорок два года – время такое, в которое, по-настояще-
му, только что начинается служба. Погоди, приятель! будем
и мы полковником, а может быть, если Бог даст, то чем-ни-
будь и побольше. Заведем и мы себе репутацию еще и по-
лучше твоей. Что ж ты себе забрал в голову, что, кроме тебя,
уже нет вовсе порядочного человека? Дай-ка мне ручевский
фрак, сшитый по моде, да повяжи я себе такой же, как ты,
галстук, – тебе тогда не стать мне и в подметки. Достатков
нет – вот беда.

Ноября 8.
Был в театре. Играли русского дурака Филатку. Очень
смеялся. Был еще какой-то водевиль с забавными стишками
на стряпчих, особенно на одного коллежского регистратора,
весьма вольно написанные, так что я дивился, как пропусти-
ла цензура, а о купцах прямо говорят, что они обманывают
народ и что сынки их дебошничают и лезут в дворяне. Про
журналистов тоже очень забавный куплет: что они любят всё
бранить и что автор просит от публики защиты. Очень за-
бавные пьесы пишут нынче сочинители. Я люблю бывать в
театре. Как только грош заведется в кармане – никак не утер-
пишь не пойти. А вот из нашей братьи чиновников есть та-
кие свиньи: решительно не пойдет, мужик, в театр; разве уже
дашь ему билет даром. Пела одна актриса очень хорошо. Я
 
 
 
вспомнил о той… эх, канальство!.. ничего, ничего… молча-
ние.

Ноября 9.
В восемь часов отправился в департамент. Начальник от-
деления показал такой вид, как будто бы он не заметил мое-
го прихода. Я тоже с своей стороны, как будто бы между на-
ми ничего не было. Пересматривал и сверял бумаги. Вышел
в четыре часа. Проходил мимо директорской квартиры, но
никого не было видно. После обеда большею частию лежал
на кровати.

Ноября 11.
Сегодня сидел в кабинете нашего директора, починил для
него двадцать три пера и для ее, ай! ай!.. для ее превосхо-
дительства четыре пера. Он очень любит, чтобы стояло по-
больше перьев. У! должен быть голова! Все молчит, а в го-
лове, я думаю, все обсуживает. Желалось бы мне узнать, о
чем он больше всего думает; что такое затевается в этой го-
лове. Хотелось бы мне рассмотреть поближе жизнь этих гос-
под, все эти экивоки и придворные штуки – как они, что они
делают в своем кругу, – вот что бы мне хотелось узнать! Я
думал несколько раз завести разговор с его превосходитель-
ством, только, черт возьми, никак не слушается язык: ска-
жешь только, холодно или тепло на дворе, а больше реши-
тельно ничего не выговоришь. Хотелось бы мне заглянуть в
 
 
 
гостиную, куда видишь только иногда отворенную дверь, за
гостиною еще в одну комнату. Эх, какое богатое убранство!
Какие зеркала и фарфоры! Хотелось бы заглянуть туда, на
ту половину, где ее превосходительство, – вот куда хотелось
бы мне! В будуар: как там стоят все эти баночки, скляночки,
цветы такие, что и дохнуть на них страшно; как лежит там
разбросанное ее платье, больше похожее на воздух, чем на
платье. Хотелось бы заглянуть в спальню… там-то, я думаю,
чудеса, там-то, я думаю, рай, какого и на небесах нет. По-
смотреть бы ту скамеечку, на которую она становит, вставая
с постели, свою ножку, как надевается на эту ножку белый,
как снег, чулочек… ай! ай! ай! ничего, ничего… молчание.
Сегодня, однако ж, меня как бы светом озарило: я вспом-
нил тот разговор двух собачонок, который слышал я на Нев-
ском проспекте. «Хорошо, – подумал я сам в себе, – я теперь
узнаю все. Нужно захватить переписку, которую вели между
собою эти дрянные собачонки. Там я, верно, кое-что узнаю».
Признаюсь, я даже подозвал было к себе один раз Меджи и
сказал: «Послушай, Меджи, вот мы теперь одни; я, когда хо-
чешь, и дверь запру, так что никто не будет видеть, – расска-
жи мне все, что знаешь про барышню, что она и как? Я те-
бе побожусь, что никому не открою». Но хитрая собачонка
поджала хвост, съежилась вдвое и вышла тихо в дверь так,
как будто бы ничего не слышала. Я давно подозревал, что со-
бака гораздо умнее человека; я даже был уверен, что она мо-
жет говорить, но что в ней есть только какое-то упрямство.
 
 
 
Она чрезвычайный политик: все замечает, все шаги челове-
ка. Нет, во что бы то ни стало, я завтра же отправляюсь в
дом Зверкова, допрошу Фидель и, если удастся, перехвачу
все письма, которые писала к ней Меджи.

Ноября 12.
В два часа пополудни отправился с тем, чтобы непремен-
но увидеть Фидель и допросить ее. Я терпеть не люблю ка-
пусты, запах которой валит из всех мелочных лавок в Ме-
щанской; к тому же из-под ворот каждого дома несет такой
ад, что я, заткнув нос, бежал во всю прыть. Да и подлые ре-
месленники напускают копоти и дыму из своих мастерских
такое множество, что человеку благородному решительно
невозможно здесь прогуливаться. Когда я пробрался в ше-
стой этаж и зазвонил в колокольчик, вышла девчонка, не со-
всем дурная собою, с маленькими веснушками. Я узнал ее.
Это была та самая, которая шла вместе со старушкою. Она
немножко закраснелась, и я тотчас смекнул: ты, голубушка,
жениха хочешь. «Что вам угодно?» – сказала она. «Мне нуж-
но поговорить с вашей собачонкой». Девчонка была глупа!
я сейчас узнал, что глупа! Собачонка в это время прибежа-
ла с лаем; я хотел ее схватить, но, мерзкая, чуть не схватила
меня зубами за нос. Я увидал, однако же, в углу ее лукошко.
Э, вот этого мне и нужно! Я подошел к нему, перерыл со-
лому в деревянной коробке и, к необыкновенному удоволь-
ствию своему, вытащил небольшую связку маленьких бума-
 
 
 
жек. Скверная собачонка, увидевши это, сначала укусила ме-
ня за икру, а потом, когда пронюхала, что я взял бумаги, на-
чала визжать и ластиться, но я сказал: «Нет, голубушка, про-
щай!» – и бросился бежать. Я думаю, что девчонка приняла
меня за сумасшедшего, потому что испугалась чрезвычайно.
Пришедши домой, я хотел было тот же час приняться за ра-
боту и разобрать эти письма, потому что при свечах несколь-
ко дурно вижу. Но Мавра вздумала мыть пол. Эти глупые чу-
хонки всегда некстати чистоплотны. И потому я пошел про-
хаживаться и обдумывать это происшествие. Теперь-то на-
конец я узнаю все дела, помышления, все эти пружины и до-
берусь наконец до всего. Эти письма мне всё откроют. Соба-
ки народ умный, они знают все политические отношения, и
потому, верно, там будет все: портрет и все дела этого мужа.
Там будет что-нибудь и о той, которая… ничего, молчание!
К вечеру я пришел домой. Большею частию лежал на крова-
ти.

Ноября 13.
А ну, посмотрим: письмо довольно четкое. Однако же в
почерке все есть как будто что-то собачье. Прочитаем:

Милая Фидель, я все не могу привыкнуть к твоему ме-


щанскому имени. Как будто бы уже не могли дать тебе луч-
шего? Фидель, Роза – какой пошлый тон! однако ж все это в
сторону. Я очень рада, что мы вздумали писать друг к другу.
 
 
 
Письмо писано очень правильно. Пунктуация и даже бук-
ва <ять> везде на своем месте. Да эдак просто не напишет
и наш начальник отделения, хотя он и толкует, что где-то
учился в университете. Посмотрим далее:

Мне кажется, что разделять мысли, чувства и впечатления


с другим есть одно из первых благ на свете.

Гм! мысль почерпнута из одного сочинения, переведен-


ного с немецкого. Названия не припомню.

Я говорю это по опыту, хотя и не бегала по свету далее


ворот нашего дома. Моя ли жизнь не протекает в удоволь-
ствии? Моя барышня, которую папа называет Софи, любит
меня без памяти.

Ай, ай!.. ничего, ничего. Молчание!

Папа тоже очень часто ласкает. Я пью чай и кофий со


сливками. Ах, ma chère, я должна тебе сказать, что я вовсе
не вижу удовольствия в больших обглоданных костях, ко-
торые жрет на кухне наш Полкан. Кости хороши только из
дичи, и притом тогда, когда еще никто не высосал из них
мозга. Очень хорошо мешать несколько соусов вместе, но
только без каперсов и без зелени; но я не знаю ничего ху-
 
 
 
же обыкновения давать собакам скатанные из хлеба шарики.
Какой-нибудь сидящий за столом господин, который в руках
своих держал всякую дрянь, начнет мять этими руками хлеб,
подзовет тебя и сунет тебе в зубы шарик. Отказаться как-то
неучтиво, ну и ешь; с отвращением, а ешь…

Черт знает что такое! Экой вздор! Как будто бы не было


предмета получше, о чем писать. Посмотрим на другой стра-
нице. Не будет ли чего подельнее.

Я с большою охотою готова тебя уведомлять о всех быва-


ющих у нас происшествиях. Я уже тебе кое-что говорила о
главном господине, которого Софи называет папа. Это очень
странный человек.

А! вот наконец! Да, я знал: у них политический взгляд на


все предметы. Посмотрим, что папа:

…очень странный человек. Он больше молчит. Говорит


очень редко; но неделю назад беспрестанно говорил сам с со-
бою: «Получу или не получу?» Возьмет в одну руку бумаж-
ку, другую сложит пустую и говорит: «Получу или не полу-
чу?» Один раз он обратился и ко мне с вопросом: «Как ты
думаешь, Меджи? получу или не получу?» Я ровно ничего
не могла понять, понюхала его сапог и ушла прочь. Потом,
ma chère, через неделю папа пришел в большой радости. Все
 
 
 
утро ходили к нему господа в мундирах и с чем-то поздрав-
ляли. За столом он был так весел, как я еще никогда не ви-
дала, отпускал анекдоты, а после обеда поднял меня к своей
шее и сказал: «А посмотри, Меджи, что это такое». Я уви-
дела какую-то ленточку. Я нюхала ее, но решительно не на-
шла никакого аромата; наконец потихоньку лизнула: соленое
немного.

Гм! Эта собачонка, мне кажется, уже слишком… чтобы ее


не высекли! А! так он честолюбец! Это нужно взять к сведе-
нию.

Прощай, ma chère, я бегу и прочее… и прочее… Завтра


окончу письмо. Ну, здравствуй! Я теперь снова с тобою. Се-
годня барышня моя Софи…

А! ну, посмотрим, что Софи. Эх, канальство!.. Ничего,


ничего… будем продолжать.

…барышня моя Софи была в чрезвычайной суматохе.


Она собиралась на бал, и я обрадовалась, что в отсутствие
ее могу писать к тебе. Моя Софи всегда чрезвычайно рада
ехать на бал, хотя при одевании всегда почти сердится. Я ни-
как не понимаю, ma chère, удовольствия ехать на бал. Софи
приезжает с балу домой в шесть часов утра, и я всегда почти
угадываю по ее бледному и тощему виду, что ей, бедняжке,
 
 
 
не давали там есть. Я, признаюсь, никогда бы не могла так
жить. Если бы мне не дали соуса с рябчиком или жаркого
куриных крылышек, то… я не знаю, что бы со мною было.
Хорош также соус с кашкою. А морковь, или репа, или арти-
шоки никогда не будут хороши…

Чрезвычайно неровный слог. Тотчас видно, что не чело-


век писал. Начнет так, как следует, а кончит собачиною. По-
смотрим-ка еще в одно письмецо. Что-то длинновато. Гм!
и числа не выставлено.

Ах, милая! как ощутительно приближение весны. Серд-


це мое бьется, как будто все чего-то ожидает. В ушах у ме-
ня вечный шум, так что я часто, поднявши ножку, стою
несколько минут, прислушиваясь к дверям. Я тебе открою,
что у меня много куртизанов. Я часто, сидя на окне, рассмат-
риваю их. Ах, если б ты знала, какие между ними есть уроды.
Иной преаляповатый, дворняга, глуп страшно, на лице на-
писана глупость, преважно идет по улице и воображает, что
он презнатная особа, думает, что так на него и заглядятся
все. Ничуть. Я даже и внимания не обратила, так как бы и не
видала его. А какой страшный дога останавливается перед
моим окном! Если бы он стал на задние лапы, чего, грубиян,
он, верно, не умеет, – то он бы был целою головою выше папа
моей Софи, который тоже довольно высокого роста и толст
собою. Этот болван, должно быть, наглец преужасный. Я по-
 
 
 
ворчала на него, но ему и нуждочки мало. Хотя бы помор-
щился! высунул свой язык, повесил огромные уши и глядит
в окно – такой мужик! Но неужели ты думаешь, ma chère, что
сердце мое равнодушно ко всем исканиям, – ах нет… Если
бы ты видела одного кавалера, перелезающего через забор
соседнего дома, именем Трезора. Ах, ma chère, какая у него
мордочка!

Тьфу, к черту!.. Экая дрянь!.. И как можно наполнять


письма эдакими глупостями. Мне подавайте человека! Я хо-
чу видеть человека; я требую пищи – той, которая бы питала
и услаждала мою душу; а вместо того эдакие пустяки… пе-
ревернем через страницу, не будет ли лучше:
…Софи сидела за столиком и что-то шила. Я глядела в ок-
но, потому что я люблю рассматривать прохожих. Как вдруг
вошел лакей и сказал: «Теплов!» – «Проси, – закричала Со-
фи и бросилась обнимать меня… – Ах, Меджи, Меджи! Если
б ты знала, кто это: брюнет, камер-юнкер, а глаза какие! чер-
ные и светлые, как огонь», – и Софи убежала к себе. Минуту
спустя вошел молодой камер-юнкер с черными бакенбарда-
ми, подошел к зеркалу, поправил волоса и осмотрел комна-
ту. Я поворчала и села на свое место. Софи скоро вышла и
весело поклонилась на его шарканье; а я себе так, как буд-
то не замечая ничего, продолжала глядеть в окошко; однако
ж голову наклонила несколько набок и старалась услышать,
о чем они говорят. Ах, ma chère! о каком вздоре они гово-
 
 
 
рили! Они говорили о том, как одна дама в танцах вместо
одной какой-то фигуры сделала другую; также, что какой-то
Бобов был очень похож в своем жабо на аиста и чуть было
не упал; что какая-то Лидина воображает, что у ней голубые
глаза, между тем как они зеленые, – и тому подобное. «Куда
ж, – подумала я сама в себе, – если сравнить камер-юнкера с
Трезором!» Небо! какая разница! Во-первых, у камер-юнке-
ра совершенно гладкое широкое лицо и вокруг бакенбарды,
как будто бы он обвязал его черным платком; а у Трезора
мордочка тоненькая, и на самом лбу белая лысинка. Талию
Трезора и сравнить нельзя с камерюнкерскою. А глаза, при-
емы, ухватки совершенно не те. О, какая разница! Я не знаю,
ma chère, что она нашла в своем Теплове. Отчего она так им
восхищается?..

Мне самому кажется, здесь что-нибудь да не так. Не может


быть, чтобы ее мог так обворожить камер-юнкер. Посмотрим
далее:
Мне кажется, если этот камер-юнкер нравится, то скоро
будет нравиться и тот чиновник, который сидит у папа в ка-
бинете. Ах, ma chère, если бы ты знала, какой это урод. Со-
вершенная черепаха в мешке…

Какой же бы это чиновник?..

Фамилия его престранная. Он всегда сидит и чинит перья.


 
 
 
Волоса на голове его очень похожи на сено. Папа всегда по-
сылает его вместо слуги.

Мне кажется, что эта мерзкая собачонка метит на меня.


Где ж у меня волоса как сено?

Софи никак не может удержаться от смеха, когда глядит


на него.

Врешь ты, проклятая собачонка! Экой мерзкий язык! Как


будто я не знаю, что это дело зависти. Как будто я не знаю,
чьи здесь штуки. Это штуки начальника отделения. Ведь по-
клялся же человек непримиримою ненавистью – и вот вре-
дит да и вредит, на каждом шагу вредит. Посмотрим, одна-
ко же, еще одно письмо. Там, может быть, дело раскроется
само собою.

Ma chère Фидель, ты извини меня, что так давно не пи-


сала. Я была в совершенном упоении. Подлинно справедли-
во сказал какой-то писатель, что любовь есть вторая жизнь.
Притом же у нас в доме теперь большие перемены. Ка-
мер-юнкер теперь у нас каждый день. Софи влюблена в него
до безумия. Папа очень весел. Я даже слышала от нашего
Григория, который метет пол и всегда почти разговаривает
сам с собою, что скоро будет свадьба; потому что папа хо-
чет непременно видеть Софи или за генералом, или за ка-
 
 
 
мер-юнкером, или за военным полковником…

Черт возьми! я не могу более читать… Всё или камер-юн-


кер, или генерал. Все, что есть лучшего на свете, все доста-
ется или камер-юнкерам, или генералам. Найдешь себе бед-
ное богатство, думаешь достать его рукою, – срывает у те-
бя камер-юнкер или генерал. Черт побери! Желал бы я сам
сделаться генералом: не для того, чтобы получить руку и
прочее, нет, хотел бы быть генералом для того только, что-
бы увидеть, как они будут увиваться и делать все эти раз-
ные придворные штуки и экивоки, и потом сказать им, что я
плюю на вас обоих. Черт побери. Досадно! Я изорвал в клоч-
ки письма глупой собачонки.

Декабря 3.
Не может быть. Враки! Свадьбе не бывать! Что ж из того,
что он камер-юнкер. Ведь это больше ничего, кроме досто-
инство; не какая-нибудь вещь видимая, которую бы можно
взять в руки. Ведь через то, что камер-юнкер, не прибавится
третий глаз на лбу. Ведь у него же нос не из золота сделан,
а так же, как и у меня, как и у всякого; ведь он им нюхает,
а не ест, чихает, а не кашляет. Я несколько раз уже хотел
добраться, отчего происходят все эти разности. Отчего я ти-
тулярный советник и с какой стати я титулярный советник?
Может быть, я какой-нибудь граф или генерал, а только так
кажусь титулярным советником? Может быть, я сам не знаю,
 
 
 
кто я таков. Ведь сколько примеров по истории: какой-ни-
будь простой, не то уже чтобы дворянин, а просто какой-ни-
будь мещанин или даже крестьянин, – и вдруг открывается,
что он какой-нибудь вельможа, а иногда даже и государь. Ко-
гда из мужика да иногда выходит эдакое, что же из дворяни-
на может выйти? Вдруг, например, я вхожу в генеральском
мундире: у меня и на правом плече эполета, и на левом плече
эполета, через плечо голубая лента – что? как тогда запоет
красавица моя? что скажет и сам папа, директор наш? О, это
большой честолюбец! это масон, непременно масон, хотя он
и прикидывается таким и эдаким, но я тотчас заметил, что
он масон: он если даст кому руку, то высовывает только два
пальца. Да разве я не могу быть сию же минуту пожалован
генерал-губернатором, или интендантом, или там другим ка-
ким-нибудь? Мне бы хотелось знать, отчего я титулярный
советник? Почему именно титулярный советник?

Декабря 5.
Я сегодня все утро читал газеты. Странные дела делаются
в Испании. Я даже не мог хорошенько разобрать их. Пишут,
что престол упразднен и что чины находятся в затруднитель-
ном положении о избрании наследника и оттого происходят
возмущения. Мне кажется это чрезвычайно странным. Как
же может быть престол упразднен? Говорят, какая-то донна
должна взойти на престол. Не может взойти донна на пре-
стол. Никак не может. На престоле должен быть король. Да,
 
 
 
говорят, нет короля, – не может статься, чтобы не было ко-
роля. Государство не может быть без короля. Король есть, да
только он где-нибудь находится в неизвестности. Он, статься
может, находится там же, но какие-нибудь или фамильные
причины, или опасения со стороны соседственных держав,
как-то: Франции и других земель, заставляют его скрывать-
ся, или есть какие-нибудь другие причины.

Декабря 8.
Я было уже совсем хотел идти в департамент, но разные
причины и размышления меня удержали. У меня всё не мог-
ли выйти из головы испанские дела. Как же может это быть,
чтобы донна сделалась королевою? Не позволят этого. И, во-
первых, Англия не позволит. Да притом и дела политические
всей Европы: австрийский император, наш государь… При-
знаюсь, эти происшествия так меня убили и потрясли, что
я решительно ничем не мог заняться во весь день. Мавра
замечала мне, что я за столом был чрезвычайно развлечен.
И точно, я две тарелки, кажется, в рассеянности бросил на
пол, которые тут же расшиблись. После обеда ходил под го-
ры. Ничего поучительного не мог извлечь. Большею частию
лежал на кровати и рассуждал о делах Испании.

Год 2000 апреля 43 числа.


Сегодняшний день – есть день величайшего торжества! В
Испании есть король. Он отыскался. Этот король я. Именно
 
 
 
только сегодня об этом узнал я. Признаюсь, меня вдруг как
будто молнией осветило. Я не понимаю, как я мог думать
и воображать себе, что я титулярный советник. Как могла
взойти мне в голову эта сумасбродная мысль? Хорошо, что
еще не догадался никто посадить меня тогда в сумасшедший
дом. Теперь передо мною все открыто. Теперь я вижу все как
на ладони. А прежде, я не понимаю, прежде все было передо
мною в каком-то тумане. И это все происходит, думаю, отто-
го, что люди воображают, будто человеческий мозг находит-
ся в голове; совсем нет: он приносится ветром со стороны
Каспийского моря. Сначала я объявил Мавре, кто я. Когда
она услышала, что перед нею испанский король, то всплес-
нула руками и чуть не умерла от страха. Она, глупая, еще
никогда не видала испанского короля. Я, однако же, старал-
ся ее успокоить и в милостивых словах старался ее уверить
в благосклонности, и что я вовсе не сержусь за то, что она
мне иногда дурно чистила сапоги. Ведь это черный народ.
Им нельзя говорить о высоких материях. Она испугалась от-
того, что находится в уверенности, будто все короли в Испа-
нии похожи на Филиппа II. Но я растолковал ей, что между
мною и Филиппом нет никакого сходства и что у меня нет ни
одного капуцина… В департамент не ходил… Черт с ним!
Нет, приятели, теперь не заманите меня; я не стану перепи-
сывать гадких бумаг ваших!

Мартобря 86 числа.
 
 
 
Между днем и ночью.
Сегодня приходил наш экзекутор с тем, чтобы я шел в де-
партамент, что уже более трех недель как я не хожу на долж-
ность. Я для шутки пошел в департамент. Начальник отде-
ления думал, что я ему поклонюсь и стану извиняться, но
я посмотрел на него равнодушно, не слишком гневно и не
слишком благосклонно, и сел на свое место, как будто нико-
го не замечая. Я глядел на всю канцелярскую сволочь и ду-
мал: «Что, если бы вы знали, кто между вами сидит… Гос-
поди Боже! какую бы вы ералашь подняли, да и сам началь-
ник отделения начал бы мне так же кланяться в пояс, как он
теперь кланяется перед директором». Передо мною положи-
ли какие-то бумаги, чтобы я сделал из них экстракт. Но я и
пальцем не притронулся. Через несколько минут все засуе-
тилось. Сказали, что директор идет. Многие чиновники по-
бежали наперерыв, чтобы показать себя перед ним. Но я ни
с места. Когда он проходил чрез наше отделение, все застег-
нули на пуговицы свои фраки; но я совершенно ничего! Что
за директор! чтобы я встал перед ним – никогда! Какой он
директор? Он пробка, а не директор. Пробка обыкновенная,
простая пробка, больше ничего. Вот которою закупоривают
бутылки. Мне больше всего было забавно, когда подсунули
мне бумагу, чтобы я подписал. Они думали, что я напишу
на самом кончике листа: столоначальник такой-то. Как бы не
так! а я на самом главном месте, где подписывается директор
департамента, черкнул: «Фердинанд VIII». Нужно было ви-
 
 
 
деть, какое благоговейное молчание воцарилось; но я кивнул
только рукою, сказав: «Не нужно никаких знаков подданни-
чества!» – и вышел. Оттуда я пошел прямо в директорскую
квартиру. Его не было дома. Лакей хотел меня не впустить,
но я ему такое сказал, что он и руки опустил. Я прямо про-
брался в уборную. Она сидела перед зеркалом, вскочила и
отступила от меня. Я, однако же, не сказал ей, что я испан-
ский король. Я сказал только, что счастие ее ожидает такое,
какого она и вообразить себе не может, и что, несмотря на
козни неприятелей, мы будем вместе. Я больше ничего не хо-
тел говорить и вышел. О, это коварное существо – женщина!
Я теперь только постигнул, что такое женщина. До сих пор
никто еще не узнал, в кого она влюблена: я первый открыл
это. Женщина влюблена в черта. Да, не шутя. Физики пишут
глупости, что она то и то, – она любит только одного черта.
Вон видите, из ложи первого яруса она наводит лорнет. Вы
думаете, что она глядит на этого толстяка со звездою? Со-
всем нет, она глядит на черта, что у него стоит за спиною.
Вон он спрятался к нему во фрак. Вон он кивает оттуда к
ней пальцем! И она выйдет за него. Выйдет. А вот эти все,
чиновные отцы их, вот эти все, что юлят во все стороны и
лезут ко двору и говорят, что они патриоты и то и се: арен-
ды, аренды хотят эти патриоты! Мать, отца, Бога продадут за
деньги, честолюбцы, христопродавцы! Все это честолюбие,
и честолюбие оттого, что под язычком находится маленький
пузырек и в нем небольшой червячок величиною с булавоч-
 
 
 
ную головку, и это все делает какой-то цирюльник, который
живет в Гороховой. Я не помню, как его зовут; но достовер-
но известно, что он, вместе с одною повивальною бабкою,
хочет по всему свету распространить магометанство, и отто-
го уже, говорят, во Франции большая часть народа признает
веру Магомета.

Никоторого числа.
День был без числа.
Ходил инкогнито по Невскому проспекту. Проезжал го-
сударь император. Весь город снял шапки, и я также; однако
же не подал никакого вида, что я испанский король. Я по-
чел неприличным открыться тут же при всех; потому, что
прежде всего нужно представиться ко двору. Меня останав-
ливало только то, что я до сих пор не имею королевского ко-
стюма. Хотя бы какую-нибудь достать мантию. Я хотел бы-
ло заказать портному, но это совершенные ослы, притом же
они совсем небрегут своею работою, ударились в аферу и
большею частию мостят камни на улице. Я решился сделать
мантию из нового вицмундира, который надевал всего толь-
ко два раза. Но чтобы эти мерзавцы не могли испортить, то
я сам решился шить, заперши дверь, чтобы никто не видал.
Я изрезал ножницами его весь, потому что покрой должен
быть совершенно другой.

Числа не помню. Месяца тоже не было.


 
 
 
Было черт знает что такое.
Мантия совершенно готова и сшита. Мавра вскрикнула,
когда я надел ее. Однако же я еще не решаюсь представлять-
ся ко двору. До сих пор нет депутации из Испании. Без депу-
татов неприлично. Никакого не будет веса моему достоин-
ству. Я ожидаю их с часа на час.

Числа 1-го.
Удивляет меня чрезвычайно медленность депутатов. Ка-
кие бы причины могли их остановить. Неужели Франция?
Да, это самая неблагоприятствующая держава. Ходил справ-
ляться на почту, не прибыли ли испанские депутаты. Но
почтмейстер чрезвычайно глуп, ничего не знает: нет, гово-
рит, здесь нет никаких испанских депутатов, а письма если
угодно написать, то мы примем по установленному курсу.
Черт возьми! что письмо! Письмо вздор. Письма пишут ап-
текари…

Мадрид. Февруарий тридцатый.


Итак, я в Испании, и это случилось так скоро, что я ед-
ва мог очнуться. Сегодня поутру явились ко мне депута-
ты испанские, и я вместе с ними сел в карету. Мне показа-
лась странною необыкновенная скорость. Мы ехали так шиб-
ко, что через полчаса достигли испанских границ. Впрочем,
ведь теперь по всей Европе чугунные дороги, и пароходы ез-
дят чрезвычайно скоро. Странная земля Испания: когда мы
 
 
 
вошли в первую комнату, то я увидел множество людей с вы-
бритыми головами. Я, однако же, догадался, что это должны
быть или гранды, или солдаты, потому что они бреют голо-
вы. Мне показалось чрезвычайно странным обхождение го-
сударственного канцлера, который вел меня за руку; он толк-
нул меня в небольшую комнату и сказал: «Сиди тут, и если
ты будешь называть себя королем Фердинандом, то я из те-
бя выбью эту охоту». Но я, зная, что это было больше ниче-
го кроме искушение, отвечал отрицательно, – за что канц-
лер ударил меня два раза палкою по спине так больно, что я
чуть было не вскрикнул, но удержался, вспомнивши, что это
рыцарский обычай при вступлении в высокое звание, пото-
му что в Испании еще и доныне ведутся рыцарские обычаи.
Оставшись один, я решился заняться делами государствен-
ными. Я открыл, что Китай и Испания совершенно одна и та
же земля, и только по невежеству считают их за разные го-
сударства. Я советую всем нарочно написать на бумаге Ис-
пания, то и выйдет Китай. Но меня, однако же, чрезвычайно
огорчало событие, имеющее быть завтра. Завтра в семь ча-
сов совершится странное явление: земля сядет на луну. Об
этом и знаменитый английский химик Веллингтон пишет.
Признаюсь, я ощутил сердечное беспокойство, когда вооб-
разил себе необыкновенную нежность и непрочность луны.
Луна ведь обыкновенно делается в Гамбурге; и прескверно
делается. Я удивляюсь, как не обратит на это внимание Ан-
глия. Делает ее хромой бочар, и видно, что дурак, никако-
 
 
 
го понятия не имеет о луне. Он положил смоляной канат и
часть деревянного масла; и оттого по всей земле вонь страш-
ная, так что нужно затыкать нос. И оттого самая луна – такой
нежный шар, что люди никак не могут жить, и там теперь
живут только одни носы. И по тому-то самому мы не можем
видеть носов своих, ибо они все находятся в луне. И когда
я вообразил, что земля вещество тяжелое и может, насевши,
размолоть в муку носы наши, то мною овладело такое бес-
покойство, что я, надевши чулки и башмаки, поспешил в за-
лу Государственного совета, с тем чтоб дать приказ полиции
не допустить земле сесть на луну. Бритые гранды, которых
я застал в зале Государственного совета великое множество,
были народ очень умный, и когда я сказал: «Господа, спасем
луну, потому что земля хочет сесть на нее»,  – то все в ту
же минуту бросились исполнять мое монаршее желание, и
многие полезли на стену, с тем чтобы достать луну; но в это
время вошел великий канцлер. Увидевши его, все разбежа-
лись. Я, как король, остался один. Но канцлер, к удивлению
моему, ударил меня палкою и прогнал в мою комнату. Такую
имеют власть в Испании народные обычаи!

Январь того же года, случившийся после февраля.


До сих пор не могу понять, что это за земля Испания. На-
родные обычаи и этикеты двора совершенно необыкновен-
ны. Не понимаю, не понимаю, решительно не понимаю ни-
чего. Сегодня выбрили мне голову, несмотря на то что я кри-
 
 
 
чал изо всей силы о нежелании быть монахом. Но я уже не
могу и вспомнить, что было со мною тогда, когда начали мне
на голову капать холодною водою. Такого ада я еще никогда
не чувствовал. Я готов был впасть в бешенство, так что ед-
ва могли меня удержать. Я не понимаю вовсе значения этого
странного обычая. Обычай глупый, бессмысленный! Для ме-
ня непостижима безрассудность королей, которые до сих пор
не уничтожают его. Судя по всем вероятиям, догадываюсь:
не попался ли я в руки инквизиции, и тот, которого я принял
за канцлера, не есть ли сам великий инквизитор. Только я
все не могу понять, как же мог король подвергнуться инкви-
зиции. Оно, правда, могло со стороны Франции, и особенно
Полинияк. О, это бестия Полинияк! Поклялся вредить мне
по смерть. И вот гонит да и гонит; но я знаю, приятель, что
тебя водит англичанин. Англичанин большой политик. Он
везде юлит. Это уже известно всему свету, что когда Англия
нюхает табак, то Франция чихает.

Число 25.
Сегодня великий инквизитор пришел в мою комнату, но
я, услышавши еще издали шаги его, спрятался под стул.
Он, увидевши, что нет меня, начал звать. Сначала закричал:
«Поприщин!» – я ни слова. Потом: «Аксентий Иванов! ти-
тулярный советник! дворянин!» Я все молчу. «Фердинанд
VIII, король испанский!» Я хотел было высунуть голову, но
после подумал: «Нет, брат, не надуешь! знаем мы тебя: опять
 
 
 
будешь лить холодную воду мне на голову». Однако же он
увидел меня и выгнал палкою из-под стула. Чрезвычайно
больно бьется проклятая палка. Впрочем, за все это возна-
градило меня нынешнее открытие: я узнал, что у всякого пе-
туха есть Испания, что она у него находится под перьями.
Великий инквизитор, однако же, ушел от меня разгневанный
и грозя мне каким-то наказанием. Но я совершенно прене-
брег его бессильною злобою, зная, что он действует, как ма-
шина, как орудие англичанина.

Чи 34, сло Мц гдао,


Февраль 349.
Нет, я больше не имею сил терпеть. Боже! что они делают
со мною! Они льют мне на голову холодную воду! Они не
внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За
что они мучат меня? Чего хотят они от меня, бедного? Что
могу дать я им? Я ничего не имею. Я не в силах, я не могу
вынести всех мук их, голова горит моя, и все кружится пре-
до мною. Спасите меня! возьмите меня! дайте мне тройку
быстрых, как вихорь, коней! Садись, мой ямщик, звени, мой
колокольчик, взвейтеся, кони, и несите меня с этого света!
Далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего. Вон небо
клубится передо мною; звездочка сверкает вдали; лес несет-
ся с темными деревьями и месяцем; сизый туман стелется
под ногами; струна звенит в тумане; с одной стороны море, с
другой Италия; вон и русские избы виднеют. Дом ли то мой
 
 
 
синеет вдали? Мать ли моя сидит перед окном? Матушка,
спаси твоего бедного сына! урони слезинку на его больную
головушку! посмотри, как мучат они его! прижми ко груди
своей бедного сиротку! ему нет места на свете! его гонят!
Матушка! пожалей о своем больном дитятке!.. А знаете ли,
что у алжирского дея под самым носом шишка?

 
 
 
 
Коляска
 
Городок Б. очень повеселел, когда начал в нем стоять ***
кавалерийский полк. А до того времени было в нем страх
скучно. Когда, бывало, проезжаешь его и взглянешь на ни-
зенькие мазаные домики, которые смотрят на улицу до неве-
роятности кисло, то… невозможно выразить, что делается
тогда на сердце: тоска такая, как будто бы или проигрался,
или отпустил некстати какую-нибудь глупость, – одним сло-
вом: нехорошо. Глина на них обвалилась от дождя, и сте-
ны вместо белых сделались пегими; крыши большею частию
крыты тростником, как обыкновенно бывает в южных го-
родах наших; садики, для лучшего вида, городничий давно
приказал вырубить. На улицах ни души не встретишь, разве
только петух перейдет чрез мостовую, мягкую, как подушка,
от лежащей на четверть пыли, которая при малейшем дожде
превращается в грязь, и тогда улицы городка Б. наполняют-
ся теми дородными животными, которых тамошний город-
ничий называет французами. Выставив серьезные морды из
своих ванн, они подымают такое хрюканье, что проезжаю-
щему остается только погонять лошадей поскорее. Впрочем,
проезжающего трудно встретить в городке Б. Редко, очень
редко какой-нибудь помещик, имеющий одиннадцать душ
крестьян, в нанковом сюртуке, тарабанит по мостовой в ка-
кой-то полубричке и полутележке, выглядывая из мучных
 
 
 
наваленных мешков и пристегивая гнедую кобылу, вслед за
которою бежит жеребенок. Самая рыночная площадь имеет
несколько печальный вид: дом портного выходит чрезвычай-
но глупо не всем фасадом, но углом; против него строится
лет пятнадцать какое-то каменное строение о двух окнах; да-
лее стоит сам по себе модный дощатый забор, выкрашенный
серою краскою под цвет грязи, который, на образец другим
строениям, воздвиг городничий во время своей молодости,
когда не имел еще обыкновения спать тотчас после обеда и
пить на ночь какой-то декокт, заправленный сухим крыжов-
ником. В других местах всё почти плетень; посреди площа-
ди самые маленькие лавочки; в них всегда можно заметить
связку баранков, бабу в красном платке, пуд мыла, несколько
фунтов горького миндалю, дробь для стреляния, демикотон
и двух купеческих приказчиков, во всякое время играющих
около дверей в свайку. Но как начал стоять в уездном город-
ке Б. кавалерийский полк, все переменилось. Улицы запест-
рели, оживились – словом, приняли совершенно другой вид.
Низенькие домики часто видели проходящего мимо ловкого,
статного офицера с султаном на голове, шедшего к товарищу
поговорить о производстве, об отличнейшем табаке, а ино-
гда поставить на карточку дрожки, которые можно было на-
звать полковыми, потому что они, не выходя из полку, успе-
вали обходить всех: сегодня катался в них майор, завтра они
появлялись в поручиковой конюшне, а чрез неделю, смотри,
опять майорский денщик подмазывал их салом. Деревянный
 
 
 
плетень между домами весь был усеян висевшими на солнце
солдатскими фуражками; серая шинель торчала непременно
где-нибудь на воротах; в переулках попадались солдаты с та-
кими жесткими усами, как сапожные щетки. Усы эти были
видны во всех местах. Соберутся ли на рынке с ковшиками
мещанки, из-за плеч их, верно, выглядывают усы. На лобном
месте солдат с усами уж верно мылил бороду какому-нибудь
деревенскому пентюху, который только покряхтывал, выпу-
ча глаза вверх. Офицеры оживили общество, которое до то-
го времени состояло только из судьи, жившего в одном доме
с какою-то диаконицею, и городничего, рассудительного че-
ловека, но спавшего решительно весь день: от обеда до ве-
чера и от вечера до обеда. Общество сделалось еще много-
люднее и занимательнее, когда переведена была сюда квар-
тира бригадного генерала. Окружные помещики, о которых
существовании никто бы до того времени не догадался, на-
чали приезжать почаще в уездный городок, чтобы видеться с
господами офицерами, а иногда поиграть в банчик, который
уже чрезвычайно темно грезился в голове их, захлопотанной
посевами, жениными поручениями и зайцами. Очень жаль,
что не могу припомнить, по какому обстоятельству случи-
лось бригадному генералу давать большой обед; заготовле-
ние к нему было сделано огромное: стук поваренных ножей
на генеральской кухне был слышен еще близ городской за-
ставы. Весь рынок был забран совершенно для обеда, так что
судья с своею диаконицею должен был есть одни только ле-
 
 
 
пешки из гречневой муки да крахмальный кисель. Неболь-
шой дворик генеральской квартиры был весь уставлен дрож-
ками и колясками. Общество состояло из мужчин: офице-
ров и некоторых окружных помещиков. Из помещиков бо-
лее всех был замечателен Пифагор Пифагорович Чертокуц-
кий, один из главных аристократов Б… уезда, более всех шу-
мевший на выборах и приезжавший туда в щегольском эки-
паже. Он служил прежде в одном из кавалерийских полков
и был один из числа значительных и видных офицеров. По
крайней мере, его видали на многих балах и собраниях, где
только кочевал их полк; впрочем, об этом можно спросить
у девиц Тамбовской и Симбирской губерний. Весьма может
быть, что он распустил бы и в прочих губерниях выгодную
для себя славу, если бы не вышел в отставку по одному слу-
чаю, который обыкновенно называется неприятною истори-
ею: он ли дал кому-то в старые годы оплеуху или ему дали
ее, об этом наверное не помню, дело только в том, что его
попросили выйти в отставку. Впрочем, он этим ничуть не
уронил своего весу: носил фрак с высокою талией на манер
военного мундира, на сапогах шпоры и под носом усы, пото-
му что без того дворяне могли бы подумать, что он служил в
пехоте, которую он презрительно называл иногда пехтурой,
а иногда пехонтарией. Он бывал на всех многолюдных яр-
марках, куда внутренность России, состоящая из мамок, до-
чек и толстых помещиков, наезжала веселиться бричками,
таратайками, тарантасами и такими каретами, какие и во сне
 
 
 
никому не снились. Он пронюхивал носом, где стоял кавале-
рийский полк, и всегда приезжал видеться с господами офи-
церами. Очень ловко соскакивал перед ними с своей легонь-
кой колясочки или дрожек и чрезвычайно скоро знакомился.
В прошлые выборы дал он дворянству прекрасный обед, на
котором объявил, что если только его выберут предводите-
лем, то он поставит дворян на самую лучшую ногу. Вообще
вел себя по-барски, как выражаются в уездах и губерниях,
женился на довольно хорошенькой, взял за нею двести душ
приданого и несколько тысяч капиталу. Капитал был тотчас
употреблен на шестерку действительно отличных лошадей,
вызолоченные замки к дверям, ручную обезьяну для дома
и француза-дворецкого. Двести же душ вместе с двумяста-
ми его собственных были заложены в ломбард для каких-то
коммерческих оборотов. Словом, он был помещик как сле-
дует… Изрядный помещик. Кроме него, на обеде у генерала
было несколько и других помещиков, но об них нечего гово-
рить. Остальные были все военные того же полка и два штаб-
офицера: полковник и довольно толстый майор. Сам гене-
рал был дюж и тучен, впрочем хороший начальник, как от-
зывались о нем офицеры. Говорил он довольно густым, зна-
чительным басом. Обед был чрезвычайный: осетрина, белу-
га, стерляди, дрофы, спаржа, перепелки, куропатки, грибы
доказывали, что повар еще со вчерашнего дня не брал в рот
горячего, и четыре солдата с ножами в руках работали на
помощь ему всю ночь фрикасеи и желеи. Бездна бутылок,
 
 
 
длинных с лафитом, короткошейных с мадерою, прекрасный
летний день, окна, открытые напролет, тарелки со льдом на
столе, отстегнутая последняя пуговица у господ офицеров,
растрепанная манишка у владетелей укладистого фрака, пе-
рекрестный разговор, покрываемый генеральским голосом и
заливаемый шампанским, – все отвечало одно другому. По-
сле обеда все встали с приятною тяжестью в желудках и, за-
курив трубки с длинными и короткими чубуками, вышли с
чашками кофию в руках на крыльцо.

У генерала, полковника и даже майора мундиры были во-


все расстегнуты, так что видны были слегка благородные
подтяжки из шелковой материи, но господа офицеры, сохра-
няя должное уважение, пребыли с застегнутыми, выключая
трех последних пуговиц.
– Вот ее можно теперь посмотреть, – сказал генерал. – По-
жалуйста, любезнейший, – примолвил он, обращаясь к свое-
му адъютанту, довольно ловкому молодому человеку прият-
ной наружности, – прикажи, чтобы привели сюда гнедую ко-
былу! Вот вы увидите сами. – Тут генерал потянул из трубки
и выпустил дым. – Она еще не слишком в холе: проклятый
городишко, нет порядочной конюшни. Лошадь, пуф, пуф,
очень порядочная!
– И давно, ваше превосходительство, пуф, пуф, изволите
иметь ее? – сказал Чертокуцкий.
– Пуф, пуф, пуф, пу… пуф, не так давно. Всего только два
 
 
 
года, как она взята мною с завода!
– И получить ее изволили объезженную или уже здесь из-
волили объездить?
– Пуф, пуф, пу, пу, пу… у… у…ф, здесь, – сказавши это,
генерал весь исчезнул в дыме.
Между тем из конюшни выпрыгнул солдат, послышался
стук копыт, наконец показался другой, в белом балахоне, с
черными огромными усами, ведя за узду вздрагивавшую и
пугавшуюся лошадь, которая, вдруг подняв голову, чуть не
подняла вверх присевшего к земле солдата вместе с его уса-
ми. «Ну ж, ну! Аграфена Ивановна!» – говорил он, подводя
ее под крыльцо.
Кобыла называлась Аграфена Ивановна; крепкая и дикая,
как южная красавица, она грянула копытами в деревянное
крыльцо и вдруг остановилась.
Генерал, опустивши трубку, начал смотреть с довольным
видом на Аграфену Ивановну. Сам полковник, сошедши с
крыльца, взял Аграфену Ивановну за морду. Сам майор по-
трепал Аграфену Ивановну по ноге, прочие пощелкали язы-
ком.
Чертокуцкий сошел с крыльца и зашел ей взад. Солдат,
вытянувшись и держа узду, глядел прямо посетителям в гла-
за, будто бы хотел вскочить в них.
– Очень, очень хорошая! – сказал Чертокуцкий, – стати-
стая лошадь! А позвольте, ваше превосходительство, узнать,
как она ходит?
 
 
 
– Шаг у нее хорош; только… черт его знает… этот дурак
фершел дал ей каких-то пилюль, и вот уже два дня все чи-
хает.
– Очень, очень хороша. А имеете ли, ваше превосходи-
тельство, соответствующий экипаж?
– Экипаж?.. Да ведь это верховая лошадь.
– Я это знаю; но я спросил ваше превосходительство для
того, чтобы узнать, имеете ли к другим лошадям соответ-
ствующий экипаж.
– Ну, экипажей у меня не слишком достаточно. Мне, при-
знаться вам сказать, давно хочется иметь нынешнюю коляс-
ку. Я писал об этом к брату моему, который теперь в Петер-
бурге, да не знаю, пришлет ли он или нет.
– Мне кажется, ваше превосходительство, – заметил пол-
ковник, – нет лучше коляски, как венская.
– Вы справедливо думаете, пуф, пуф, пуф.
–  У меня, ваше превосходительство, есть чрезвычайная
коляска настоящей венской работы.
– Какая? Та, в которой вы приехали?
– О нет. Это так, разъездная, собственно для моих поез-
док, но та… это удивительно, легка как перышко; а когда вы
сядете в нее, то просто как бы, с позволения вашего превос-
ходительства, нянька вас в люльке качала!
– Стало быть, покойна?
– Очень, очень покойна; подушки, рессоры, – это все как
будто на картинке нарисовано.
 
 
 
– Это хорошо.
– А уж укладиста как! то есть я, ваше превосходительство,
и не видывал еще такой. Когда я служил, то у меня в ящики
помещалось десять бутылок рому и двадцать фунтов табаку;
кроме того, со мною еще было около шести мундиров, белье
и два чубука, ваше превосходительство, такие длинные, как,
с позволения сказать, солитер, а в карманы можно целого
быка поместить.
– Это хорошо.
– Я, ваше превосходительство, заплатил за нее четыре ты-
сячи.
– Судя по цене, должна быть хороша; и вы купили ее сами?
– Нет, ваше превосходительство; она досталась по случаю.
Ее купил мой друг, редкий человек, товарищ моего детства,
с которым бы вы сошлись совершенно; мы с ним – что твое,
что мое, все равно. Я выиграл ее у него в карты. Не угодно
ли, ваше превосходительство, сделать мне честь пожаловать
завтра ко мне отобедать, и коляску вместе посмотрите.
– Я не знаю, что вам на это сказать. Мне одному как-то…
Разве уж позволите вместе с господами офицерами?
– И господ офицеров прошу покорнейше. Господа, я по-
чту себе за большую честь иметь удовольствие видеть вас в
своем доме!
Полковник, майор и прочие офицеры отблагодарили
учтивым поклоном.
– Я, ваше превосходительство, сам того мнения, что если
 
 
 
покупать вещь, то непременно хорошую, а если дурную, то
нечего и заводить. Вот у меня, когда сделаете мне честь зав-
тра пожаловать, я покажу кое-какие статьи, которые я сам
завел по хозяйственной части.
Генерал посмотрел и выпустил изо рту дым. Чертокуцкий
был чрезвычайно доволен, что пригласил к себе господ офи-
церов; он заранее заказывал в голове своей паштеты и со-
усы, посматривал очень весело на господ офицеров, которые
также с своей стороны как-то удвоили к нему свое располо-
жение, что было заметно из глаз их и небольших телодвиже-
ний вроде полупоклонов. Чертокуцкий выступал вперед как-
то развязнее, и голос его принял расслабление: выражение
голоса, обремененного удовольствием.
– Там, ваше превосходительство, познакомитесь с хозяй-
кой дома.
– Мне очень приятно, – сказал генерал, поглаживая усы.
Чертокуцкий после этого хотел немедленно отправиться
домой, чтобы заблаговременно приготовить все к принятию
гостей к завтрашнему обеду; он взял уже было и шляпу в
руки, но как-то так странно случилось, что он остался еще
на несколько времени. Между тем уже в комнате были рас-
ставлены ломберные столы. Скоро все общество разделилось
на четверные партии в вист и расселось в разных углах гене-
ральских комнат.
Подали свечи. Чертокуцкий долго не знал, садиться или
не садиться ему за вист. Но как господа офицеры начали
 
 
 
приглашать, то ему показалось очень несогласно с правила-
ми общежития отказаться. Он присел. Нечувствительно очу-
тился перед ним стакан с пуншем, который он, позабывшись,
в ту же минуту выпил. Сыгравши два роберта, Чертокуцкий
опять нашел под рукою стакан с пуншем, который тоже, по-
забывшись, выпил, сказавши наперед: «Пора, господа, мне
домой, право, пора». Но опять присел и на вторую партию.
Между тем разговор в разных углах комнаты принял совер-
шенно частное направление. Играющие в вист были доволь-
но молчаливы; но неигравшие, сидевшие на диванах в сто-
роне, вели свой разговор. В одном углу штаб-ротмистр, под-
ложивши себе под бок подушку, с трубкою в зубах, расска-
зывал довольно свободно и плавно любовные свои приклю-
чения и овладел совершенно вниманием собравшегося око-
ло него кружка. Один чрезвычайно толстый помещик с ко-
роткими руками, несколько похожими на два выросшие кар-
тофеля, слушал с необыкновенно сладкою миною и только
по временам силился запустить коротенькую свою руку за
широкую спину, чтобы вытащить оттуда табакерку. В дру-
гом углу завязался довольно жаркий спор об эскадронном
учении, и Чертокуцкий, который в это время уже вместо да-
мы два раза сбросил валета, вмешивался вдруг в чужой раз-
говор и кричал из своего угла: «В котором году?» или «Ко-
торого полка?» – не замечая, что иногда вопрос совершен-
но не приходился к делу. Наконец, за несколько минут до
ужина, вист прекратился, но он продолжался еще на словах,
 
 
 
и казалось, головы всех были полны вистом. Чертокуцкий
очень помнил, что выиграл много, но руками не взял ниче-
го и, вставши из-за стола, долго стоял в положении челове-
ка, у которого нет в кармане носового платка. Между тем
подали ужин. Само собою разумеется, что в винах не было
недостатка и что Чертокуцкий почти невольно должен был
иногда наливать в стакан себе потому, что направо и налево
стояли у него бутылки.
Разговор затянулся за столом предлинный, но, впрочем,
как-то странно он был веден. Один помещик, служивший
еще в кампанию 1812 года, рассказал такую баталию, какой
никогда не было, и потом, совершенно неизвестно по каким
причинам, взял пробку из графина и воткнул ее в пирожное.
Словом, когда начали разъезжаться, то уже было три часа, и
кучера должны были нескольких особ взять в охапку, как бы
узелки с покупкою, и Чертокуцкий, несмотря на весь аристо-
кратизм свой, сидя в коляске, так низко кланялся и с таким
размахом головы, что, приехавши домой, привез в усах сво-
их два репейника.
В доме все совершенно спало; кучер едва мог сыскать
камердинера, который проводил господина чрез гостиную,
сдал горничной девушке, за которою кое-как Чертокуцкий
добрался до спальни и уложился возле своей молоденькой
и хорошенькой жены, лежавшей прелестнейшим образом,
в белом как снег спальном платье. Движение, произведен-
ное падением ее супруга на кровать, разбудило ее. Протя-
 
 
 
нувшись, поднявши ресницы и три раза быстро зажмуривши
глаза, она открыла их с полусердитою улыбкою; но, видя, что
он решительно не хочет оказать на этот раз никакой ласки, с
досады поворотилась на другую сторону и, положив свежую
свою щеку на руку, скоро после него заснула.
Было уже такое время, которое по деревням не называет-
ся рано, когда проснулась молодая хозяйка возле храпевше-
го супруга. Вспомнивши, что он возвратился вчера домой в
четвертом часу ночи, она пожалела будить его и, надев спаль-
ные башмачки, которые супруг ее выписал из Петербурга, в
белой кофточке, драпировавшейся на ней, как льющаяся во-
да, она вышла в свою уборную, умылась свежею, как сама,
водою и подошла к туалету. Взглянувши на себя раза два,
она увидела, что сегодня очень недурна. Это, по-видимому,
незначительное обстоятельство заставило ее просидеть пе-
ред зеркалом ровно два часа лишних. Наконец она оделась
очень мило и вышла освежиться в сад. Как нарочно, вре-
мя было тогда прекрасное, каким может только похвалиться
летний южный день. Солнце, вступивши на полдень, жарило
всею силою лучей, но под темными густыми аллеями гулять
было прохладно, и цветы, пригретые солнцем, утрояли свой
запах. Хорошенькая хозяйка вовсе позабыла о том, что уже
двенадцать часов и супруг ее спит. Уже доходило до слуха ее
послеобеденное храпенье двух кучеров и одного форейтора,
спавших в конюшне, находившейся за садом. Но она все си-
дела в густой аллее, из которой был открыт вид на большую
 
 
 
дорогу, и рассеянно глядела на безлюдную ее пустынность,
как вдруг показавшаяся вдали пыль привлекла ее внимание.
Всмотревшись, она скоро увидела несколько экипажей. Впе-
реди ехала открытая двуместная легонькая колясочка; в ней
сидел генерал с толстыми, блестевшими на солнце эполета-
ми и рядом с ним полковник. За ней следовала другая, чет-
вероместная; в ней сидел майор с генеральским адъютантом
и еще двумя насупротив сидевшими офицерами; за коляс-
кой следовали известные всем полковые дрожки, которыми
владел на этот раз тучный майор; за дрожками четверомест-
ный бонвояж, в котором сидели четыре офицера и пятый на
руках… за бонвояжем рисовались три офицера на прекрас-
ных гнедых лошадях в темных яблоках.
«Неужели это к нам? – подумала хозяйка дома. – Ах, Бо-
же мой! в самом деле они поворотили на мост!» Она вскрик-
нула, всплеснула руками и побежала чрез клумбы и цветы
прямо в спальню своего мужа. Он спал мертвецки.
– Вставай, вставай! вставай скорее! – кричала она, дергая
его за руку.
– А? – проговорил, потягиваясь, Чертокуцкий, не раскры-
вая глаз.
– Вставай, пульпультик! слышишь ли? гости!
– Гости, какие гости? – сказавши это, он испустил неболь-
шое мычание, какое издает теленок, когда ищет мордою сос-
цов своей матери. – Мм… – ворчал он, – протяни, моньму-
ня, свою шейку! я тебя поцелую.
 
 
 
– Душенька, вставай, ради Бога, скорей. Генерал с офице-
рами! Ах, Боже мой, у тебя в усах репейник.
– Генерал? А, так он уже едет? Да что же это, черт возьми,
меня никто не разбудил? А обед, что ж обед, все ли там как
следует готово?
– Какой обед?
– А я разве не заказывал?
– Ты? ты приехал в четыре часа ночи, и, сколько я ни спра-
шивала тебя, ты ничего не сказал мне. Я тебя, пульпультик,
потому не будила, что мне жаль тебя стало: ты ничего не
спал… – Последние слова сказала она чрезвычайно томным
и умоляющим голосом.
Чертокуцкий, вытаращив глаза, минуту лежал на постеле,
как громом пораженный. Наконец вскочил он в одной ру-
башке с постели, позабывши, что это вовсе неприлично.
– Ах я лошадь! – сказал он, ударив себя по лбу. – Я звал
их на обед. Что делать? далеко они?
– Я не знаю… они должны сию минуту уже быть.
– Душенька… спрячься!.. Эй, кто там! ты, девчонка! сту-
пай, чего, дура, боишься? Приедут офицеры сию минуту. Ты
скажи, что барина нет дома, скажи, что и не будет совсем,
что еще с утра вы ехал, слышишь? И дворовым всем объяви,
ступай скорее!
Сказавши это, он схватил наскоро халат и побежал спря-
таться в экипажный сарай, полагая там положение свое со-
вершенно безопасным. Но, ставши в углу сарая, он увидел,
 
 
 
что и здесь можно было его как-нибудь увидеть. «А вот это
будет лучше», – мелькнуло в его голове, и он в одну минуту
отбросил ступени близ стоявшей коляски, вскочил туда, за-
крыл за собою дверцы, для большей безопасности закрылся
фартуком и кожею и притих совершенно, согнувшись в сво-
ем халате.
Между тем экипажи подъехали к крыльцу.
Вышел генерал и встряхнулся, за ним полковник, поправ-
ляя руками султан на своей шляпе. Потом соскочил с дрожек
толстый майор, держа под мышкою саблю. Потом выпрыгну-
ли из бонвояжа тоненькие подпоручики с сидевшим на ру-
ках прапорщиком, наконец сошли с седел рисовавшиеся на
лошадях офицеры.
– Барина нет дома, – сказал, выходя на крыльцо, лакей.
– Как нет? стало быть, он, однако ж, будет к обеду?
– Никак нет. Они уехали на весь день. Завтра разве около
этого только времени будут.
– Вот тебе на! – сказал генерал. – Как же это?..
– Признаюсь, это штука, – сказал полковник, смеясь.
– Да нет, как же этак делать? – продолжал генерал с неудо-
вольствием. – Фить… Черт… Ну, не можешь принять, зачем
напрашиваться?
– Я, ваше превосходительство, не понимаю, как можно это
делать, – сказал один молодой офицер.
–  Что?  – сказал генерал, имевший обыкновение всегда
произносить эту вопросительную частицу, когда говорил с
 
 
 
обер-офицером.
– Я говорил, ваше превосходительство: как можно посту-
пать таким образом?
– Натурально… Ну, не случилось, что ли, – дай знать, по
крайней мере, или не проси.
– Что ж, ваше превосходительство, нечего делать, поедем-
те назад! – сказал полковник.
– Разумеется, другого средства нет. Впрочем, коляску мы
можем посмотреть и без него. Он, верно, ее не взял с собою.
Эй, кто там, подойди, братец, сюда!
– Чего изволите?
– Ты конюх?
– Конюх, ваше превосходительство.
– Покажи-ка нам новую коляску, которую недавно достал
барин.
– А вот пожалуйте в сарай!
Генерал отправился вместе с офицерами в сарай.
– Вот извольте, я ее немного выкачу, здесь темненько.
– Довольно, довольно, хорошо!
Генерал и офицеры обошли вокруг коляску и тщательно
осмотрели колеса и рессоры.
– Ну, ничего нет особенного, – сказал генерал, – коляска
самая обыкновенная.
–  Самая неказистая,  – сказал полковник,  – совершенно
нет ничего хорошего.
– Мне кажется, ваше превосходительство, она совсем не
 
 
 
стоит четырех тысяч, – сказал один из молодых офицеров.
– Что?
– Я говорю, ваше превосходительство, что, мне кажется,
она не стоит четырех тысяч.
– Какое четырех тысяч! она и двух не стоит. Просто ниче-
го нет. Разве внутри есть что-нибудь особенное… Пожалуй-
ста, любезный, отстегни кожу…
И глазам офицеров предстал Чертокуцкий, сидящий в ха-
лате и согнувшийся необыкновенным образом.
– А, вы здесь!.. – сказал изумившийся генерал.
Сказавши это, генерал тут же захлопнул дверцы, закрыл
опять Чертокуцкого фартуком и уехал вместе с господами
офицерами.

 
 
 
 
Пьесы
 
 
Ревизор
Комедия в пяти действиях
 
На зеркало неча пенять, коли рожа крива.
Народная пословица

 
Действующие лица
 
Антон Антонович Сквозник-Дмухановский, городничий.
Анна Андреевна, жена его.
Марья Антоновна, дочь его.
Лука Лукич Хлопов, смотритель училищ.
Жена его.
Аммос Федорович Ляпкин-Тяпкин, судья.
Артемий Филиппович Земляника, попечитель богоугод-
ных заведений.
Иван Кузьмич Шпекин, почтмейстер.
Петр Иванович Добчинский
Петр Иванович Бобчинский, городские помещики
Иван Александрович Хлестаков, чиновник из Петербурга.
 
 
 
Осип, слуга его.
Христиан Иванович Гибнер, уездный лекарь.
Федор Андреевич Люлюков
Иван Лазаревич Растаковский
Степан Иванович Коробкин, отставные чиновники, по-
четные лица в городе.
Степан Ильич Уховертов, частный пристав.
Свистунов
Пуговицын
Держиморда, полицейские.
Абдулин, купец.
Февронья Петровна Пошлепкина, слесарша.
Жена унтер-офицера.
Мишка, слуга городничего.
Слуга трактирный.
Гости и гостьи, купцы, мещане, просители.
 
Характеры и костюмы
Замечания для господ актеров
 
Городничий, уже постаревший на службе и очень неглу-
пый по-своему человек. Хотя и взяточник, но ведет себя
очень солидно; довольно сурьезен; несколько даже резонер;
говорит ни громко, ни тихо, ни много, ни мало. Его каждое
слово значительно. Черты лица его грубы и жестки, как у
всякого, начавшего тяжелую службу с низших чинов. Пере-
 
 
 
ход от страха к радости, от низости к высокомерию доволь-
но быстр, как у человека с грубо развитыми склонностями
души. Он одет, по обыкновению, в своем мундире с петли-
цами и в ботфортах со шпорами. Волоса на нем стриженые,
с проседью.
Анна Андреевна, жена его, провинциальная кокетка, еще
не совсем пожилых лет, воспитанная вполовину на романах
и альбомах, вполовину на хлопотах в своей кладовой и де-
вичьей. Очень любопытна и при случае выказывает тщесла-
вие. Берет иногда власть над мужем потому только, что тот
не находится что отвечать ей; но власть эта распространяет-
ся только на мелочи и состоит в выговорах и насмешках. Она
четыре раза переодевается в разные платья в продолжение
пьесы.
Хлестаков, молодой человек лет двадцати трех, тонень-
кий, худенький; несколько приглуповат и, как говорят, без
царя в голове, – один из тех людей, которых в канцеляриях
называют пустейшими. Говорит и действует без всякого со-
ображения. Он не в состоянии остановить постоянного вни-
мания на какой-нибудь мысли. Речь его отрывиста, и слова
вылетают из уст его совершенно неожиданно. Чем более ис-
полняющий эту роль покажет чистосердечия и простоты, тем
более он выиграет. Одет по моде.
Осип, слуга, таков, как обыкновенно бывают слуги
несколько пожилых лет. Говорит сурьезно, смотрит несколь-
ко вниз, резонер и любит себе самому читать нравоучения
 
 
 
для своего барина. Голос его всегда почти ровен, в разгово-
ре с барином принимает суровое, отрывистое и несколько
даже грубое выражение. Он умнее своего барина и потому
скорее догадывается, но не любит много говорить, и молча
плут. Костюм его – серый или синий поношенный сюртук.
Бобчинский и Добчинский, оба низенькие, коротенькие,
очень любопытные; чрезвычайно похожи друг на друга; оба с
небольшими брюшками; оба говорят скороговоркою и чрез-
вычайно много помогают жестами и руками. Добчинский
немножко выше и сурьезнее Бобчинского, но Бобчинский
развязнее и живее Добчинского.
Ляпкин-Тяпкин, судья, человек, прочитавший пять или
шесть книг, и потому несколько вольнодумен. Охотник боль-
шой на догадки, и потому каждому слову своему дает вес.
Представляющий его должен всегда сохранять в лице своем
значительную мину. Говорит басом с продолговатой растяж-
кой, хрипом и сапом – как старинные часы, которые прежде
шипят, а потом уже бьют.
Земляника, попечитель богоугодных заведений, очень
толстый, неповоротливый и неуклюжий человек, но при
всем том проныра и плут. Очень услужлив и суетлив.
Почтмейстер, простодушный до наивности человек.
Прочие роли не требуют особых изъяснений. Оригиналы
их всегда почти находятся пред глазами.
Господа актеры особенно должны обратить внимание на
последнюю сцену. Последнее произнесенное слово должно
 
 
 
произвесть электрическое потрясение на всех разом, вдруг.
Вся группа должна переменить положение в один миг ока.
Звук изумления должен вырваться у всех женщин разом, как
будто из одной груди. От несоблюдения сих замечаний мо-
жет исчезнуть весь эффект.
 
Действие первое
 
Комната в доме городничего.
 
Явление I
 
Городничий, попечитель богоугодных заведений, смотри-
тель училищ, судья, частный пристав, лекарь, два кварталь-
ных.

Городничий. Я пригласил вас, господа, с тем чтобы сооб-


щить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор.
Аммос Федорович. Как ревизор?
Артемий Филиппович. Как ревизор?
Городничий. Ревизор из Петербурга, инкогнито. И еще с
секретным предписаньем.
Аммос Федорович. Вот те на!
Артемий Филиппович. Вот не было заботы, так подай!
Лука Лукич. Господи Боже! еще и с секретным предписа-
ньем!
 
 
 
Городничий. Я как будто предчувствовал: сегодня мне
всю ночь снились какие-то две необыкновенные крысы. Пра-
во, этаких я никогда не видывал: черные, неестественной ве-
личины! пришли, понюхали – и пошли прочь. Вот я вам про-
чту письмо, которое получил я от Андрея Ивановича Чмы-
хова, которого вы, Артемий Филиппович, знаете. Вот что
он пишет: «Любезный друг, кум и благодетель (бормочет
вполголоса, пробегая скоро глазами)… и уведомить тебя».
А! вот: «Спешу, между прочим, уведомить тебя, что при-
ехал чиновник с предписанием осмотреть всю губернию и
особенно наш уезд (значительно поднимает палец вверх). Я
узнал это от самых достоверных людей, хотя он представля-
ет себя частным лицом. Так как я знаю, что за тобою, как
за всяким, водятся грешки, потому что ты человек умный и
не любишь пропускать того, что плывет в руки…» (остано-
вясь), ну, здесь свои… «то советую тебе взять предосторож-
ность, ибо он может приехать во всякий час, если только уже
не приехал и не живет где-нибудь инкогнито… Вчерашнего
дни я…» Ну, тут уж пошли дела семейные: «…сестра Анна
Кириловна приехала к нам с своим мужем; Иван Кирилович
очень потолстел и все играет на скрыпке…» – и прочее, и
прочее. Так вот какое обстоятельство!
Аммос Федорович. Да, обстоятельство такое… необыкно-
венно, просто необыкновенно. Что-нибудь недаром.
Лука Лукич. Зачем же, Антон Антонович, отчего это? За-
чем к нам ревизор?
 
 
 
Городничий. Зачем! Так уж, видно, судьба! (Вздохнув.) До
сих пор, благодарение Богу, подбирались к другим городам;
теперь пришла очередь к нашему.
Аммос Федорович. Я думаю, Антон Антонович, что здесь
тонкая и больше политическая причина. Это значит вот что:
Россия… да… хочет вести войну, и министерия-то, вот ви-
дите, и подослала чиновника, чтобы узнать, нет ли где изме-
ны.
Городничий. Эк куда хватили! Еще умный человек! В
уездном городе измена! Что он, пограничный, что ли? Да от-
сюда, хоть три года скачи, ни до какого государства не до-
едешь.
Аммос Федорович. Нет, я вам скажу, вы не того… вы не…
Начальство имеет тонкие виды: даром что далеко, а оно себе
мотает на ус.
Городничий. Мотает или не мотает, а я вас, господа,
предуведомил. Смотрите, по своей части я кое-какие распо-
ряженья сделал, советую и вам. Особенно вам, Артемий Фи-
липпович! Без сомнения, проезжающий чиновник захочет
прежде всего осмотреть подведомственные вам богоугодные
заведения – и потому вы сделайте так, чтобы все было при-
лично: колпаки были бы чистые, и больные не походили бы
на кузнецов, как обыкновенно они ходят по-домашнему.
Артемий Филиппович. Ну, это еще ничего. Колпаки, по-
жалуй, можно надеть и чистые.
Городничий. Да, и тоже над каждой кроватью надписать
 
 
 
по-латыни или на другом каком языке… это уж по вашей
части, Христиан Иванович, – всякую болезнь: когда кто за-
болел, которого дня и числа… Нехорошо, что у вас больные
такой крепкий табак курят, что всегда расчихаешься, когда
войдешь. Да и лучше, если б их было меньше: тотчас отнесут
к дурному смотрению или к неискусству врача.
Артемий Филиппович. О! насчет врачеванья мы с Хри-
стианом Ивановичем взяли свои меры: чем ближе к натуре,
тем лучше, – лекарств дорогих мы не употребляем. Человек
простой: если умрет, то и так умрет; если выздоровеет, то и
так выздоровеет. Да и Христиану Ивановичу затруднительно
было б с ними изъясняться: он по-русски ни слова не знает.

Христиан Иванович издает звук, отчасти похожий на бук-


ву и и несколько на е.

Городничий. Вам тоже посоветовал бы, Аммос Федоро-


вич, обратить внимание на присутственные места. У вас там
в передней, куда обыкновенно являются просители, сторо-
жа завели домашних гусей с маленькими гусенками, которые
так и шныряют под ногами. Оно, конечно, домашним хозяй-
ством заводиться всякому похвально, и почему ж сторожу и
не завесть его? только, знаете, в таком месте неприлично…
Я и прежде хотел вам это заметить, но все как-то позабывал.
Аммос Федорович. А вот я их сегодня же велю всех за-
брать на кухню. Хотите, приходите обедать.
 
 
 
Городничий. Кроме того, дурно, что у вас высушивается в
самом присутствии всякая дрянь и над самым шкапом с бу-
магами охотничий арапник. Я знаю, вы любите охоту, но все
на время лучше его принять, а там, как проедет ревизор, по-
жалуй, опять его можете повесить. Также заседатель ваш…
он, конечно, человек сведущий, но от него такой запах, как
будто бы он сейчас вышел из винокуренного завода, – это то-
же нехорошо. Я хотел давно об этом сказать вам, но был, не
помню, чем-то развлечен. Есть против этого средства, если
уже это действительно, как он говорит, у него природный за-
пах: можно ему посоветовать есть лук, или чеснок, или что-
нибудь другое. В этом случае может помочь разными меди-
каментами Христиан Иванович.

Христиан Иванович издает тот же звук.

Аммос Федорович. Нет, этого уже невозможно выгнать:


он говорит, что в детстве мамка его ушибла, и с тех пор от
него отдает немного водкою.
Городничий. Да я так только заметил вам. Насчет же внут-
реннего распоряжения и того, что называет в письме Андрей
Иванович грешками, я ничего не могу сказать. Да и стран-
но говорить: нет человека, который бы за собою не имел ка-
ких-нибудь грехов. Это уже так самим Богом устроено, и
волтерианцы напрасно против этого говорят.
Аммос Федорович. Что ж вы полагаете, Антон Антоно-
 
 
 
вич, грешками? Грешки грешкам – рознь. Я говорю всем от-
крыто, что беру взятки, но чем взятки? Борзыми щенками.
Это совсем иное дело.
Городничий. Ну, щенками или чем другим – всё взятки.
Аммос Федорович. Ну нет, Антон Антонович. А вот, на-
пример, если у кого-нибудь шуба стоит пятьсот рублей, да
супруге шаль…
Городничий. Ну, а что из того, что вы берете взятки бор-
зыми щенками? Зато вы в Бога не веруете; вы в церковь ни-
когда не ходите; а я по крайней мере в вере тверд и каждое
воскресенье бываю в церкви. А вы… О, я знаю вас: вы если
начнете говорить о сотворении мира, просто волосы дыбом
поднимаются.
Аммос Федорович. Да ведь сам собою дошел, собствен-
ным умом.
Городничий. Ну, в ином случае много ума хуже, чем бы
его совсем не было. Впрочем, я так только упомянул об уезд-
ном суде; а по правде сказать, вряд ли кто когда-нибудь за-
глянет туда: это уж такое завидное место, сам Бог ему по-
кровительствует. А вот вам, Лука Лукич, так, как смотри-
телю учебных заведений, нужно позаботиться особенно на-
счет учителей. Они люди, конечно, ученые и воспитывались
в разных коллегиях, но имеют очень странные поступки, на-
турально неразлучные с ученым званием. Один из них, на-
пример, вот этот, что имеет толстое лицо… не вспомню его
фамилии, никак не может обойтись без того, чтобы, взошед-
 
 
 
ши на кафедру, не сделать гримасу, вот этак (делает грима-
су), и потом начнет рукою из-под галстука утюжить свою бо-
роду. Конечно, если он ученику сделает такую рожу, то оно
еще ничего: может быть, оно там и нужно так, об этом я не
могу судить; но вы посудите сами, если он сделает это посе-
тителю, – это может быть очень худо: господин ревизор или
другой кто может принять это на свой счет. Из этого черт
знает что может произойти.
Лука Лукич. Что ж мне, право, с ним делать? Я уж
несколько раз ему говорил. Вот еще на днях, когда зашел бы-
ло в класс наш предводитель, он скроил такую рожу, какой я
никогда еще не видывал. Он-то ее сделал от доброго сердца,
а мне выговор: зачем вольнодумные мысли внушаются юно-
шеству.
Городничий. То же я должен вам заметить и об учителе
по исторической части. Он ученая голова – это видно, и све-
дений нахватал тьму, но только объясняет с таким жаром,
что не помнит себя. Я раз слушал его: ну, покамест говорил
об ассириянах и вавилонянах – еще ничего, а как добрался
до Александра Македонского, то я не могу вам сказать, что
с ним сделалось. Я думал, что пожар, ей-Богу! Сбежал с ка-
федры и что силы есть хвать стулом об пол. Оно, конечно,
Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?
от этого убыток казне.
Лука Лукич. Да, он горяч! Я ему это несколько раз уже
замечал… Говорит: «Как хотите, для науки я жизни не по-
 
 
 
щажу».
Городничий. Да, таков уже неизъяснимый закон судеб:
умный человек – или пьяница, или рожу такую состроит, что
хоть святых выноси.
Лука Лукич. Не приведи Бог служить по ученой части!
Всего боишься: всякий мешается, всякому хочется показать,
что он тоже умный человек.
Городничий. Это бы еще ничего,  – инкогнито прокля-
тое! Вдруг заглянет: «А, вы здесь, голубчики! А кто, скажет,
здесь судья?» – «Ляпкин-Тяпкин». – «А подать сюда Ляпки-
на-Тяпкина! А кто попечитель богоугодных заведений?»  –
«Земляника». – «А подать сюда Землянику!» Вот что худо!
 
Явление II
 
Те же и почтмейстер.

Почтмейстер. Объясните, господа, что, какой чиновник


едет?
Городничий. А вы разве не слышали?
Почтмейстер. Слышал от Петра Ивановича Бобчинского.
Он только что был у меня в почтовой конторе.
Городничий. Ну, что? Как вы думаете об этом?
Почтмейстер. А что думаю? война с турками будет.
Аммос Федорович. В одно слово! я сам то же думал.
Городничий. Да, оба пальцем в небо попали!
 
 
 
Почтмейстер. Право, война с турками. Это все француз
гадит.
Городничий. Какая война с турками! Просто нам плохо
будет, а не туркам. Это уже известно: у меня письмо.
Почтмейстер. А если так, то не будет войны с турками.
Городничий. Ну что же, как вы, Иван Кузьмич?
Почтмейстер. Да что я? Как вы, Антон Антонович?
Городничий. Да что я? Страху-то нет, а так, немножко…
Купечество да гражданство меня смущает. Говорят, что я
им солоно пришелся, а я, вот ей-Богу, если и взял с ино-
го, то, право, без всякой ненависти. Я даже думаю (берет
его под руку и отводит в сторону), я даже думаю, не бы-
ло ли на меня какого-нибудь доноса. Зачем же в самом деле
к нам ревизор? Послушайте, Иван Кузьмич, нельзя ли вам,
для общей нашей пользы, всякое письмо, которое прибыва-
ет к вам в почтовую контору, входящее и исходящее, знаете,
этак немножко распечатать и прочитать: не содержится ли
в нем какого-нибудь донесения или просто переписки. Если
же нет, то можно опять запечатать; впрочем, можно даже и
так отдать письмо, распечатанное.
Почтмейстер. Знаю, знаю… Этому не учите, это я делаю
не то чтоб из предосторожности, а больше из любопытства:
смерть люблю узнать, что есть нового на свете.
Я вам скажу, что это преинтересное чтение. Иное письмо
с наслажденьем прочтешь – так описываются разные пасса-
жи… а назидательность какая… лучше, чем в «Московских
 
 
 
ведомостях»!
Городничий. Ну что ж, скажите, ничего не начитывали о
каком-нибудь чиновнике из Петербурга?
Почтмейстер. Нет, о петербургском ничего нет, а о ко-
стромских и саратовских много говорится. Жаль, однако ж,
что вы не читаете писем: есть прекрасные места. Вот недав-
но один поручик пишет к приятелю и описал бал в самом
игривом… очень, очень хорошо: «Жизнь моя, милый друг,
течет, говорит, в эмпиреях: барышень много, музыка играет,
штандарт скачет…» – с большим, с большим чувством опи-
сал. Я нарочно оставил его у себя. Хотите, прочту?
Городничий. Ну, теперь не до того. Так сделайте милость,
Иван Кузьмич: если на случай попадется жалоба или доне-
сение, то без всяких рассуждений задерживайте.
Почтмейстер. С большим удовольствием.
Аммос Федорович. Смотрите, достанется вам когда-ни-
будь за это.
Почтмейстер. Ах, батюшки!
Городничий. Ничего, ничего. Другое дело, если бы вы из
этого публичное что-нибудь сделали, но ведь это дело семей-
ственное.
Аммос Федорович. Да, нехорошее дело заварилось! А я,
признаюсь, шел было к вам, Антон Антонович, с тем чтобы
попотчевать вас собачонкою. Родная сестра тому кобелю, ко-
торого вы знаете. Ведь вы слышали, что Чептович с Вархо-
винским затеяли тяжбу, и теперь мне роскошь: травлю зай-
 
 
 
цев на землях и у того и у другого.
Городничий. Батюшки, не милы мне теперь ваши зайцы:
у меня инкогнито проклятое сидит в голове. Так и ждешь,
что вот отворится дверь и – шасть…
 
Явление III
 
Те же, Бобчинский и Добчинский, оба входят запыхав-
шись.

Бобчинский. Чрезвычайное происшествие!


Добчинский. Неожиданное известие!
Все. Что, что такое?
Добчинский. Непредвиденное дело: приходим в гостини-
цу…
Бобчинский (перебивая). Приходим с Петром Иванови-
чем в гостиницу…
Добчинский (перебивая). Э, позвольте, Петр Иванович, я
расскажу.
Бобчинский. Э, нет, позвольте уж я… позвольте, позволь-
те… вы уж и слога такого не имеете…
Добчинский. А вы собьетесь и не припомните всего.
Бобчинский. Припомню, ей-Богу, припомню. Уж не ме-
шайте, пусть я расскажу, не мешайте! Скажите, господа, сде-
лайте милость, чтоб Петр Иванович не мешал.
Городничий. Да говорите, ради Бога, что такое? У ме-
 
 
 
ня сердце не на месте. Садитесь, господа! Возьмите стулья!
Петр Иванович, вот вам стул.

Все усаживаются вокруг обоих Петров Ивановичей.

Ну, что, что такое?


Бобчинский. Позвольте, позвольте: я все по порядку. Как
только имел я удовольствие выйти от вас после того, как вы
изволили смутиться полученным письмом, да-с, – так я тогда
же забежал… уж, пожалуйста, не перебивайте, Петр Ивано-
вич! Я уж все, все, все знаю-с. Так я, вот изволите видеть,
забежал к Коробкину. А не заставши Коробкина-то дома, за-
воротил к Растаковскому, а не заставши Растаковского, за-
шел вот к Ивану Кузьмичу, чтобы сообщить ему полученную
вами новость, да, идучи оттуда, встретился с Петром Ивано-
вичем…
Добчинский (перебивая). Возле будки, где продаются пи-
роги.
Бобчинский. Возле будки, где продаются пироги. Да,
встретившись с Петром Ивановичем, и говорю ему: «Слы-
шали ли вы о новости-та, которую получил Антон Антоно-
вич из достоверного письма?» А Петр Иванович уж услыха-
ли об этом от ключницы вашей Авдотьи, которая, не знаю,
за чем-то была послана к Филиппу Антоновичу Почечуеву.
Добчинский (перебивая). За бочонком для французской
водки.
 
 
 
Бобчинский (отводя его руки). За бочонком для француз-
ской водки. Вот мы пошли с Петром-то Ивановичем к Поче-
чуеву… Уж вы, Петр Иванович… энтого… не перебивайте,
пожалуйста, не перебивайте!.. Пошли к Почечуеву, да на до-
роге Петр Иванович говорит: «Зайдем, говорит, в трактир. В
желудке-то у меня… с утра я ничего не ел, так желудочное
трясение…» – да-с, в желудке-то у Петра Ивановича… «А в
трактир, говорит, привезли теперь свежей семги, так мы за-
кусим». Только что мы в гостиницу, как вдруг молодой че-
ловек…
Добчинский (перебивая). Недурной наружности, в парти-
кулярном платье…
Бобчинский. Недурной наружности, в партикулярном
платье, ходит этак по комнате, и в лице этакое рассужде-
ние… физиономия… поступки, и здесь (вертит рукою око-
ло лба) много, много всего. Я будто предчувствовал и гово-
рю Петру Ивановичу: «Здесь что-нибудь неспроста-с» Да. А
Петр-то Иванович уж мигнул пальцем и подозвали трактир-
щика-с, трактирщика Власа: у  него жена три недели назад
тому родила, и такой пребойкий мальчик, будет так же, как и
отец, содержать трактир. Подозвавши Власа, Петр Иванович
и спроси его потихоньку: «Кто, говорит, этот молодой чело-
век?» – а Влас и отвечает на это: «Это», – говорит… Э, не
перебивайте, Петр Иванович, пожалуйста, не перебивайте;
вы не расскажете, ей-Богу не расскажете: вы пришепетывае-
те; у вас, я знаю, один зуб во рту со свистом… «Это, говорит,
 
 
 
молодой человек, чиновник, – да-с, – едущий из Петербурга,
а по фамилии, говорит, Иван Александрович Хлестаков-с, а
едет, говорит, в Саратовскую губернию и, говорит, престран-
но себя аттестует: другую уж неделю живет, из трактира не
едет, забирает все на счет и ни копейки не хочет платить».
Как сказал он мне это, а меня так вот свыше и вразумило.
«Э!» – говорю я Петру Ивановичу…
Добчинский. Нет, Петр Иванович, это я сказал «э!»
Бобчинский. Сначала вы сказали, а потом и я сказал. «Э! –
сказали мы с Петром Ивановичем.  – А с какой стати си-
деть ему здесь, когда дорога ему лежит в Саратовскую губер-
нию?» Да-с. А вот он-то и есть этот чиновник.
Городничий. Кто, какой чиновник?
Бобчинский. Чиновник-та, о котором изволили получить
нотицию, – ревизор.
Городничий (в страхе). Что вы, Господь с вами! это не он.
Добчинский. Он! и денег не платит и не едет. Кому же б
быть, как не ему? И подорожная прописана в Саратов.
Бобчинский. Он, он, ей-Богу он… Такой наблюдательный:
все обсмотрел. Увидел, что мы с Петром-то Ивановичем ели
семгу, – больше потому, что Петр Иванович насчет своего
желудка… да, так он и в тарелки к нам заглянул. Меня так
и проняло страхом.
Городничий. Господи, помилуй нас, грешных! Где же он
там живет?
Добчинский. В пятом номере, под лестницей.
 
 
 
Бобчинский. В том самом номере, где прошлого года по-
дрались проезжие офицеры.
Городничий. И давно он здесь?
Добчинский. А недели две уж. Приехал на Василья Егип-
тянина.
Городничий. Две недели! (В сторону.) Батюшки, сватуш-
ки! Выносите, святые угодники! В эти две недели высечена
унтер-офицерская жена! Арестантам не выдавали провизии!
На улицах кабак, нечистота! Позор! поношенье! (Хватает-
ся за голову.)
Артемий Филиппович. Что ж, Антон Антонович? – ехать
парадом в гостиницу.
Аммос Федорович. Нет, нет! Вперед пустить голову, ду-
ховенство, купечество; вот и в книге «Деяния Иоанна Масо-
на»…
Городничий. Нет, нет: позвольте уж мне самому. Бывали
трудные случаи в жизни, сходили, еще даже и спасибо полу-
чал. Авось Бог вынесет и теперь. (Обращаясь к Бобчинско-
му.) Вы говорите, он молодой человек?
Бобчинский. Молодой, лет двадцати трех или четырех с
небольшим.
Городничий. Тем лучше: молодого скорее пронюхаешь.
Беда, если старый черт, а молодой весь наверху. Вы, господа,
приготовляйтесь по своей части, а я отправлюсь сам или вот
хоть с Петром Ивановичем, приватно, для прогулки, наве-
даться, не терпят ли проезжающие неприятностей. Эй, Сви-
 
 
 
стунов!
Свистунов. Что угодно?
Городничий. Ступай сейчас за частным приставом; или
нет, ты мне нужен. Скажи там кому-нибудь, чтобы как мож-
но поскорее ко мне частного пристава, и приходи сюда.

Квартальный бежит впопыхах.

Артемий Филиппович. Идем, идем, Аммос Федорович! В


самом деле может случиться беда.
Аммос Федорович. Да вам чего бояться? Колпаки чистые
надел на больных, да и концы в воду.
Артемий Филиппович. Какое колпаки! Больным велено
габерсуп давать, а у меня по всем коридорам несет такая ка-
пуста, что береги только нос.
Аммос Федорович. А я на этот счет покоен. В самом деле,
кто зайдет в уездный суд? А если и заглянет в какую-нибудь
бумагу, так он жизни не будет рад. Я вот уж пятнадцать лет
сижу на судейском стуле, а как загляну в докладную запис-
ку – а! только рукой махну. Сам Соломон не разрешит, что
в ней правда и что неправда.

Судья, попечитель богоугодных заведений, смотритель


училищ и почтмейстер уходят и в дверях сталкиваются с воз-
вращающимся квартальным.

 
 
 
 
Явление IV
 
Городничий, Бобчинский, Добчинский и квартальный.

Городничий. Что, дрожки там стоят?


Квартальный. Стоят.
Городничий. Ступай на улицу… или нет, постой! Ступай
принеси… Да другие-то где? неужели ты только один? Ведь
я приказывал, чтобы и Прохоров был здесь. Где Прохоров?
Квартальный. Прохоров в частном доме, да только к делу
не может быть употреблен.
Городничий. Как так?
Квартальный. Да так: привезли его поутру мертвецки. Вот
уже два ушата воды вылили, до сих пор не протрезвился.
Городничий (хватаясь за голову). Ах, Боже мой, Боже
мой! Ступай скорее на улицу, или нет – беги прежде в ком-
нату, слышь! и принеси оттуда шпагу и новую шляпу. Ну,
Петр Иванович, поедем!
Бобчинский. И я, и я… позвольте и мне, Антон Антоно-
вич!
Городничий. Нет, нет, Петр Иванович, нельзя, нельзя!
Неловко, да и на дрожках не поместимся.
Бобчинский. Ничего, ничего, я так: петушком, петушком
побегу за дрожками. Мне бы только немножко в щелочку-та,
в дверь этак посмотреть, как у него эти поступки…
 
 
 
Городничий (принимая шпагу, к квартальному). Беги
сейчас возьми десятских, да пусть каждый из них возьмет…
Эк шпага как исцарапалась! Проклятый купчишка Абду-
лин – видит, что у городничего старая шпага, не прислал но-
вой. О, лукавый народ! А так, мошенники, я думаю, там уж
просьбы из-под полы и готовят. Пусть каждый возьмет в ру-
ки по улице… черт возьми, по улице – по метле! и вымели бы
всю улицу, что идет к трактиру, и вымели бы чисто… Слы-
шишь! Да смотри: ты! ты! я знаю тебя: ты там кумаешься да
крадешь в ботфорты серебряные ложечки, – смотри, у меня
ухо востро!.. Что ты сделал с купцом Черняевым – а? Он те-
бе на мундир дал два аршина сукна, а ты стянул всю штуку.
Смотри! не по чину берешь! Ступай!
 
Явление V
 
Те же и частный пристав.

Городничий. А, Степан Ильич! Скажите, ради Бога: куда


вы запропастились? На что это похоже?
Частный пристав. Я был тут сейчас за воротами.
Городничий. Ну, слушайте же, Степан Ильич! Чинов-
ник-то из Петербурга приехал. Как вы там распорядились?
Частный пристав. Да так, как вы приказывали. Кварталь-
ного Пуговицына я послал с десятскими подчищать тротуар.
Городничий. А Держиморда где?
 
 
 
Частный пристав. Держиморда поехал на пожарной трубе.
Городничий. А Прохоров пьян?
Частный пристав. Пьян.
Городничий. Как же вы это так допустили?
Частный пристав. Да Бог его знает. Вчерашнего дня слу-
чилась за городом драка, – поехал туда для порядка, а воз-
вратился пьян.
Городничий. Послушайте ж, вы сделайте вот что: квар-
тальный Пуговицын… он высокого роста, так пусть стоит
для благоустройства на мосту. Да разметать наскоро старый
забор, что возле сапожника, и поставить соломенную веху,
чтоб было похоже на планировку. Оно чем больше ломки,
тем больше означает деятельности градоправителя. Ах, Бо-
же мой! я и позабыл, что возле того забора навалено на сорок
телег всякого copy. Что это за скверный город! только где-
нибудь поставь какой-нибудь памятник или просто забор –
черт их знает откудова и нанесут всякой дряни! (Вздыхает.)
Да если приезжий чиновник будет спрашивать службу: до-
вольны ли?  – чтобы говорили: «Всем довольны, ваше бла-
городие»; а который будет недоволен, то ему после дам та-
кого неудовольствия… О, ох, хо, хо, х! грешен, во многом
грешен. (Берет вместо шляпы футляр.) Дай только, Боже,
чтобы сошло с рук поскорее, а там-то я поставлю уж такую
свечу, какой еще никто не ставил: на каждую бестию куп-
ца наложу доставить по три пуда воску. О Боже мой, Боже
мой! Едем, Петр Иванович! (Вместо шляпы хочет надеть
 
 
 
бумажный футляр.)
Частный пристав. Антон Антонович, это коробка, а не
шляпа.
Городничий (бросая коробку). Коробка так коробка. Черт
с ней! Да если спросят, отчего не выстроена церковь при бо-
гоугодном заведении, на которую назад тому пять лет была
ассигнована сумма, то не позабыть сказать, что начала стро-
иться, но сгорела. Я об этом и рапорт представлял. А то, по-
жалуй, кто-нибудь, позабывшись, сдуру скажет, что она и не
начиналась. Да сказать Держиморде, чтобы не слишком да-
вал воли кулакам своим; он, для порядка, всем ставит фона-
ри под глазами – и правому и виноватому. Едем, едем, Петр
Иванович! (Уходит и возвращается.) Да не выпускать сол-
дат на улицу безо всего: эта дрянная гарниза наденет только
сверх рубашки мундир, а внизу ничего нет.

Все уходят.
 
Явление VI
 
Анна Андреевна и Марья Антоновна вбегают на сцену.

Анна Андреевна. Где ж, где ж они? Ах, Боже мой!.. (От-


воряя дверь.) Муж! Антоша! Антон! (Говорит скоро.) А все
ты, а всё за тобой. И пошла копаться: «Я булавочку, я косын-
ку». (Подбегает к окну и кричит.) Антон, куда, куда? Что,
 
 
 
приехал? ревизор? с усами! с какими усами?
Голос городничего. После, после, матушка!
Анна Андреевна. После? Вот новости – после! Я не хо-
чу после… Мне только одно слово: что он, полковник? А?
(С пренебрежением.) Уехал! Я тебе вспомню это! А все эта:
«Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку;
я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А
все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь,
и давай пред зеркалом жеманиться; и с той стороны, и с этой
стороны подойдет. Воображает, что он за ней волочится, а
он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Марья Антоновна. Да что ж делать, маменька? Все равно
чрез два часа мы всё узнаем.
Анна Андреевна. Чрез два часа! покорнейше благодарю.
Вот одолжила ответом! Как ты не догадалась сказать, что
чрез месяц еще лучше можно узнать! (Свешивается в окно.)
Эй, Авдотья! А? Что, Авдотья, ты слышала, там приехал кто-
то?.. Не слышала? Глупая какая! Машет руками? Пусть ма-
шет, а ты все бы таки его расспросила. Не могла этого узнать!
В голове чепуха, всё женихи сидят. А? Скоро уехали! да
ты бы побежала за дрожками. Ступай, ступай сейчас! Слы-
шишь, побеги расспроси, куда поехали; да расспроси хоро-
шенько: что за приезжий, каков он, – слышишь? Подсмотри
в щелку и узнай все, и глаза какие: черные или нет, и сию же
минуту возвращайся назад, слышишь? Скорее, скорее, ско-
рее, скорее! (Кричит до тех пор, пока не опускается зана-
 
 
 
вес. Так занавес и закрывает их обеих, стоящих у окна.)
 
Действие второе
 
Маленькая комната в гостинице. Постель, стол, чемо-
дан, пустая бутылка, сапоги, платяная щетка и прочее.
 
Явление I
 
Осип лежит на барской постели.

Черт побери, есть так хочется и в животе трескотня такая,


как будто бы целый полк затрубил в трубы. Вот не доедем,
да и только, домой! Что ты прикажешь делать? Второй ме-
сяц пошел, как уже из Питера! Профинтил дорогою денеж-
ки, голубчик, теперь сидит и хвост подвернул, и не горячит-
ся. А стало бы, и очень бы стало на прогоны; нет, вишь ты,
нужно в каждом городе показать себя! (Дразнит его.) «Эй,
Осип, ступай посмотри комнату, лучшую, да обед спроси са-
мый лучший: я не могу есть дурного обеда, мне нужен луч-
ший обед». Добро бы было в самом деле что-нибудь путное,
а то ведь елистратишка простой! С проезжающим знакомит-
ся, а потом в картишки – вот тебе и доигрался! Эх, надое-
ла такая жизнь! Право, на деревне лучше: оно хоть нет пуб-
личности, да и заботности меньше; возьмешь себе бабу, да и
лежи весь век на полатях да ешь пироги. Ну, кто ж спорит:
 
 
 
конечно, если пойдет на правду, так житье в Питере лучше
всего. Деньги бы только были, а жизнь тонкая и политичная:
кеятры, собаки тебе танцуют, и все что хочешь. Разговарива-
ет все на тонкой деликатности, что разве только дворянству
уступит; пойдешь на Щукин – купцы тебе кричат: «Почтен-
ный!»; на перевозе в лодке с чиновником сядешь; компании
захотел – ступай в лавочку: там тебе кавалер расскажет про
лагери и объявит, что всякая звезда значит на небе, так вот
как на ладони все видишь. Старуха офицерша забредет; гор-
ничная иной раз заглянет такая… фу, фу, фу! (Усмехается и
трясет головою.) Галантерейное, черт возьми, обхождение!
Невежливого слова никогда не услышишь, всякой тебе гово-
рит «вы». Наскучило идти – берешь извозчика и сидишь се-
бе как барин, а не хочешь заплатить ему – изволь: у каждого
дома есть сквозные ворота, и ты так шмыгнешь, что тебя ни-
какой дьявол не сыщет. Одно плохо: иной раз славно наешь-
ся, а в другой чуть не лопнешь с голоду, как теперь, напри-
мер. А все он виноват. Что с ним сделаешь? Батюшка при-
шлет денежки, чем бы их попридержать – и куды!.. пошел
кутить: ездит на извозчике, каждый день ты доставай в кеятр
билет, а там через неделю, глядь – и посылает на толкучий
продавать новый фрак. Иной раз все до последней рубашки
спустит, так что на нем всего останется сертучишка да шине-
лишка… Ей-Богу, правда! И сукно такое важное, аглицкое!
рублев полтораста ему один фрак станет, а на рынке спустит
рублей за двадцать; а о брюках и говорить нечего – нипочем
 
 
 
идут. А отчего? – оттого, что делом не занимается: вместо
того чтобы в должность, а он идет гулять по прешпекту, в
картишки играет. Эх, если б узнал это старый барин! Он не
посмотрел бы на то, что ты чиновник, а, поднявши рубашон-
ку, таких бы засыпал тебе, что дня б четыре ты почесывался.
Коли служить, так служи. Вот теперь трактирщик сказал, что
не дам вам есть, пока не заплатите за прежнее; ну, а коли не
заплатим? (Со вздохом.) Ах, Боже ты мой, хоть бы какие-ни-
будь щи! Кажись, так бы теперь весь свет съел. Стучится;
верно, это он идет. (Поспешно схватывается с постели.)
 
Явление II
 
Осип и Хлестаков.

Хлестаков. На, прими это. (Отдает фуражку и тросточ-


ку.) А, опять валялся на кровати?
Осип. Да зачем же бы мне валяться? Не видал я разве кро-
вати, что ли?
Хлестаков. Врешь, валялся; видишь, вся склочена.
Осип. Да на что мне она? Не знаю я разве, что такое кро-
вать? У меня есть ноги; я и постою. Зачем мне ваша кровать?
Хлестаков (ходит по комнате). Посмотри, там в картузе
табаку нет?
Осип. Да где ж ему быть, табаку? Вы четвертого дня по-
следнее выкурили.
 
 
 
Хлестаков (ходит и разнообразно сжимает свои губы;
наконец говорит громким и решительным голосом) . Послу-
шай… эй, Осип!
Осип. Чего изволите?
Хлестаков (громким, но не столь решительным голосом).
Ты ступай туда.
Осип. Куда?
Хлестаков (голосом вовсе не решительным и не громким,
очень близким к просьбе). Вниз, в буфет… Там скажи… что-
бы мне дали пообедать.
Осип. Да нет, я и ходить не хочу.
Хлестаков. Как ты смеешь, дурак!
Осип. Да так; все равно, хоть и пойду, ничего из этого не
будет. Хозяин сказал, что больше не даст обедать.
Хлестаков. Как он смеет не дать? Вот еще вздор!
Осип. «Еще, говорит, и к городничему пойду; третью
неделю барин денег не плотит. Вы-де с барином, говорит, мо-
шенники, и барин твой – плут. Мы-де, говорит, этаких ше-
рамыжников и подлецов видали».
Хлестаков. А ты уж и рад, скотина, сейчас пересказывать
мне все это.
Осип. Говорит: «Этак всякий приедет, обживется, задол-
жается, после и выгнать нельзя. Я, говорит, шутить не буду,
я прямо с жалобою, чтоб на съезжую да в тюрьму».
Хлестаков. Ну, ну, дурак, полно! Ступай, ступай скажи
ему. Такое грубое животное!
 
 
 
Осип. Да лучше я самого хозяина позову к вам.
Хлестаков. На что ж хозяина? Ты поди сам скажи.
Осип. Да, право, сударь…
Хлестаков. Ну, ступай, черт с тобой! позови хозяина.

Осип уходит.
 
Явление III
 
Хлестаков один.

Ужасно как хочется есть! Так немножко прошелся, думал,


не пройдет ли аппетит, – нет, черт возьми, не проходит. Да,
если б в Пензе я не покутил, стало бы денег доехать домой.
Пехотный капитан сильно поддел меня: штосы удивительно,
бестия, срезывает. Всего каких-нибудь четверть часа поси-
дел – и всё обобрал. А при всем том страх хотелось бы с ним
еще раз сразиться. Случай только не привел. Какой сквер-
ный городишко! В ово́щенных лавках ничего не дают в долг.
Это уж просто подло. (Насвистывает сначала из «Роберта»,
потом «Не шей ты мне, матушка», а наконец ни сё ни то.)
Никто не хочет идти.
 
Явление IV
 
Хлестаков, Осип и трактирный слуга.
 
 
 
Слуга. Хозяин приказал спросить, что вам угодно?
Хлестаков. Здравствуй, братец! Ну, что ты, здоров?
Слуга. Слава Богу.
Хлестаков. Ну что, как у вас в гостинице? хорошо ли все
идет?
Слуга. Да, слава Богу, все хорошо.
Хлестаков. Много проезжающих?
Слуга. Да, достаточно.
Хлестаков. Послушай, любезный, там мне до сих пор обе-
да не приносят, так, пожалуйста, поторопи, чтоб поскорее, –
видишь, мне сейчас после обеда нужно кое-чем заняться.
Слуга. Да хозяин сказал, что не будет больше отпускать.
Он, никак, хотел идти сегодня жаловаться городничему.
Хлестаков. Да что ж жаловаться? Посуди сам, любезный,
как же? ведь мне нужно есть. Этак могу я совсем отощать.
Мне очень есть хочется; я не шутя это говорю.
Слуга. Так-с. Он говорил: «Я ему обедать не дам, пока-
мест он не заплатит мне за прежнее». Таков уж ответ его был.
Хлестаков. Да ты урезонь, уговори его.
Слуга. Да что ж ему такое говорить?
Хлестаков. Ты растолкуй ему сурьезно, что мне нужно
есть. Деньги сами собою… Он думает, что, как ему, мужику,
ничего, если не поесть день, так и другим тоже. Вот новости!
Слуга. Пожалуй, я скажу.

 
 
 
 
Явление V
 
Хлестаков один.

Это скверно, однако ж, если он совсем ничего не даст есть.


Так хочется, как еще никогда не хотелось. Разве из платья
что-нибудь пустить в оборот? Штаны, что ли, продать? Нет,
уж лучше поголодать, да приехать домой в петербургском
костюме. Жаль, что Иохим не дал напрокат кареты, а хоро-
шо бы, черт побери, приехать домой в карете, подкатить эта-
ким чертом к какому-нибудь соседу-помещику под крыльцо,
с фонарями, а Осипа сзади, одеть в ливрею. Как бы, я вооб-
ражаю, все переполошились: «Кто такой, что такое?» А ла-
кей входит (вытягиваясь и представляя лакея) : «Иван Алек-
сандрович Хлестаков из Петербурга, прикажете принять?»
Они, пентюхи, и не знают, что такое значит «прикажете при-
нять». К ним если приедет какой-нибудь гусь помещик, так
и валит, медведь, прямо в гостиную. К дочечке какой-нибудь
хорошенькой подойдешь: «Сударыня, как я…» (Потирает
руки и подшаркивает ножкой.) Тьфу! (плюет) даже тошнит,
так есть хочется.
 
Явление VI
 
Хлестаков, Осип, потом слуга.
 
 
 
Хлестаков. А что?
Осип. Несут обед.
Хлестаков (прихлопывает в ладоши и слегка подпрыгива-
ет на стуле). Несут! несут! несут!
Слуга (с тарелками и салфеткой). Хозяин в последний
раз уж дает.
Хлестаков. Ну, хозяин, хозяин… Я плевать на твоего хо-
зяина! Что там такое?
Слуга. Суп и жаркое.
Хлестаков. Как, только два блюда?
Слуга. Только-с.
Хлестаков. Вот вздор какой! я этого не принимаю. Ты ска-
жи ему: что это, в самом деле, такое!.. Этого мало.
Слуга. Нет, хозяин говорит, что еще много.
Хлестаков. А соуса почему нет?
Слуга. Соуса нет.
Хлестаков. Отчего же нет? Я видел сам, проходя мимо
кухни, там много готовилось. И в столовой сегодня поутру
двое каких-то коротеньких человека ели семгу и еще много
кой-чего.
Слуга. Да оно-то есть, пожалуй, да нет.
Хлестаков. Как нет?
Слуга. Да уж нет.
Хлестаков. А семга, а рыба, а котлеты?
Слуга. Да это для тех, которые почище-с.
Хлестаков. Ах ты, дурак!
 
 
 
Слуга. Да-с.
Хлестаков. Поросенок ты скверный… Как же они едят, а
я не ем? Отчего же я, черт возьми, не могу так же? Разве они
не такие же проезжающие, как и я?
Слуга. Да уж известно, что не такие.
Хлестаков. Какие же?
Слуга. Обнаковенно какие! они уж известно: они деньги
платят.
Хлестаков. Я с тобою, дурак, не хочу рассуждать. (Нали-
вает суп и ест.) Что это за суп? Ты просто воды налил в
чашку: никакого вкусу нет, только воняет. Я не хочу этого
супу, дай мне другого.
Слуга. Мы примем-с. Хозяин сказал: коли не хотите, то и
не нужно.
Хлестаков (защищая рукою кушанье). Ну, ну, ну… оставь,
дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не та-
кого рода! со мной не советую… (Ест.) Боже мой, какой суп!
(Продолжает есть.) Я думаю, еще ни один человек в мире
не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла.
(Режет курицу.) Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там
супу немного осталось. Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)
Что это за жаркое? Это не жаркое.
Слуга. Да что ж такое?
Хлестаков. Черт его знает, что такое, только не жаркое.
Это топор, зажаренный вместо говядины. (Ест.) Мошенни-
ки, канальи, чем они кормят! И челюсти заболят, если съешь
 
 
 
один такой кусок. (Ковыряет пальцем в зубах.) Подлецы!
Совершенно как деревянная кора, ничем вытащить нельзя;
и зубы почернеют после этих блюд. Мошенники! (Вытира-
ет рот салфеткой.) Больше ничего нет?
Слуга. Нет.
Хлестаков. Канальи! подлецы! и даже хотя бы какой-ни-
будь соус или пирожное. Бездельники! дерут только с проез-
жающих.

Слуга убирает и уносит тарелки вместе с Осипом.


 
Явление VII
 
Хлестаков, потом Осип.

Хлестаков. Право, как будто и не ел; только что разохо-


тился. Если бы мелочь, послать бы на рынок и купить хоть
сайку.
Осип (входит). Там зачем-то городничий приехал, осве-
домляется и спрашивает о вас.
Хлестаков (испугавшись). Вот тебе на! Эка бестия трак-
тирщик, успел уже пожаловаться! Что, если в самом деле он
потащит меня в тюрьму? Что ж, если благородным образом,
я, пожалуй… нет, нет, не хочу! Там в городе таскаются офи-
церы и народ, а я, как нарочно, задал тону и перемигнулся с
одной купеческой дочкой… Нет, не хочу… Да что он, как он
 
 
 
смеет в самом деле? Что я ему, разве купец или ремеслен-
ник? (Бодрится и выпрямливается.) Да я ему прямо скажу:
«Как вы смеете, как вы…» (У дверей вертится ручка; Хле-
стаков бледнеет и съеживается.)
 
Явление VIII
 
Хлестаков, городничий и Добчинский.
Городничий, вошед, останавливается. Оба в испуге смот-
рят несколько минут один на другого, выпучив глаза.

Городничий (немного оправившись и протянув руки по


швам). Желаю здравствовать!
Хлестаков (кланяется). Мое почтение…
Городничий. Извините.
Хлестаков. Ничего…
Городничий. Обязанность моя, как градоначальника
здешнего города, заботиться о том, чтобы проезжающим и
всем благородным людям никаких притеснений…
Хлестаков (сначала немного заикается, но к концу речи
говорит громко). Да что ж делать?.. Я не виноват… Я, право,
заплачу… Мне пришлют из деревни.

Бобчинский выглядывает из дверей.

Он больше виноват: говядину мне подает такую твердую,


 
 
 
как бревно; а суп – он черт знает чего плеснул туда, я должен
был выбросить его за окно. Он меня морил голодом по це-
лым дням… Чай такой странный: воняет рыбой, а не чаем.
За что ж я… Вот новость!
Городничий (робея). Извините, я, право, не виноват. На
рынке у меня говядина всегда хорошая. Привозят холмогор-
ские купцы, люди трезвые и поведения хорошего. Я уж не
знаю, откуда он берет такую. А если что не так, то… Позволь-
те мне предложить вам переехать со мною на другую квар-
тиру.
Хлестаков. Нет, не хочу! Я знаю, что значит на другую
квартиру: то есть – в тюрьму. Да какое вы имеете право? Да
как вы смеете?.. Да вот я… Я служу в Петербурге. (Бодрит-
ся.) Я, я, я…
Городничий (в сторону). О Господи ты Боже, какой сер-
дитый! Все узнал, всё рассказали проклятые купцы!
Хлестаков (храбрясь). Да вот вы хоть тут со всей своей ко-
мандой – не пойду! Я прямо к министру! (Стучит кулаком
по столу.) Что вы? что вы?
Городничий (вытянувшись и дрожа всем телом). Поми-
луйте, не погубите! Жена, дети маленькие… не сделайте
несчастным человека.
Хлестаков. Нет, я не хочу! Вот еще! мне какое дело? От-
того, что у вас жена и дети, я должен идти в тюрьму, вот пре-
красно!

 
 
 
Бобчинский выглядывает в дверь и в испуге прячется.

Нет, благодарю покорно, не хочу.


Городничий (дрожа). По неопытности, ей-Богу по
неопытности. Недостаточность состояния… Сами извольте
посудить: казенного жалованья не хватает даже на чай и са-
хар. Если ж и были какие взятки, то самая малость: к столу
что-нибудь да на пару платья. Что же до унтер-офицерской
вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы вы-
сек, то это клевета, ей-Богу клевета. Это выдумали злодеи
мои; это такой народ, что на жизнь мою готовы покуситься.
Хлестаков. Да что? мне нет никакого дела до них. (В раз-
мышлении.) Я не знаю, однако ж, зачем вы говорите о зло-
деях или о какой-то унтер-офицерской вдове… Унтер-офи-
церская жена совсем другое, а меня вы не смеете высечь, до
этого вам далеко… Вот еще! смотри ты какой!.. Я заплачу,
заплачу деньги, но у меня теперь нет. Я потому и сижу здесь,
что у меня нет ни копейки.
Городничий (в сторону). О, тонкая штука! Эк куда мет-
нул! какого туману напустил! разбери кто хочет! Не зна-
ешь, с которой стороны и приняться. Ну, да уж попробовать
не куды пошло! Что будет, то будет, попробовать на авось.
(Вслух.) Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем
другом, то я готов служить сию минуту. Моя обязанность
помогать проезжающим.
Хлестаков. Дайте, дайте мне взаймы! Я сейчас же распла-
 
 
 
чусь с трактирщиком. Мне бы только рублей двести или хоть
даже и меньше.
Городничий (поднося бумажки) . Ровно двести рублей,
хоть и не трудитесь считать.
Хлестаков (принимая деньги). Покорнейше благодарю. Я
вам тотчас пришлю их из деревни… у меня это вдруг… Я
вижу, вы благородный человек. Теперь другое дело.
Городничий (в сторону). Ну, слава Богу! деньги взял. Де-
ло, кажется, пойдет теперь на лад. Я таки ему вместо двухсот
четыреста ввернул.
Хлестаков. Эй, Осип!

Осип входит.

Позови сюда трактирного слугу! (К городничему и Доб-


чинскому.) А что ж вы стоите? Сделайте милость, садитесь.
(Добчинскому.) Садитесь, прошу покорнейше.
Городничий. Ничего, мы и так постоим.
Хлестаков. Сделайте милость, садитесь. Я теперь вижу со-
вершенно откровенность вашего нрава и радушие, а то, при-
знаюсь, я уж думал, что вы пришли с тем, чтобы меня…
(Добчинскому.) Садитесь.

Городничий и Добчинский садятся. Бобчинский выгляды-


вает в дверь и прислушивается.

 
 
 
Городничий (в сторону). Нужно быть посмелее. Он хо-
чет, чтобы считали его инкогнитом. Хорошо, подпустим и
мы турусы: прикинемся, как будто совсем и не знаем, что
он за человек. (Вслух.) Мы, прохаживаясь по делам долж-
ности, вот с Петром Ивановичем Добчинским, здешним по-
мещиком, зашли нарочно в гостиницу, чтобы осведомиться,
хорошо ли содержатся проезжающие, потому что я не так,
как иной городничий, которому ни до чего дела нет; но я,
я, кроме должности, еще по христианскому человеколюбию
хочу, чтоб всякому смертному оказывался хороший прием, –
и вот, как будто в награду, случай доставил такое приятное
знакомство.
Хлестаков. Я тоже сам очень рад. Без вас я, признаюсь,
долго бы просидел здесь: совсем не знал, чем заплатить.
Городничий (в сторону). Да, рассказывай, не знал, чем за-
платить! (Вслух.) Осмелюсь ли спросить: куда и в какие ме-
ста ехать изволите?
Хлестаков. Я еду в Саратовскую губернию, в собственную
деревню.
Городничий (в сторону, с лицом, принимающим ирониче-
ское выражение). В Саратовскую губернию! А? и не покрас-
неет! О, да с ним нужно ухо востро. (Вслух.) Благое дело из-
волили предпринять. Ведь вот относительно дороги: гово-
рят, с одной стороны, неприятности насчет задержки лоша-
дей, а ведь, с другой стороны, развлеченье для ума. Ведь вы,
чай, больше для собственного удовольствия едете?
 
 
 
Хлестаков. Нет, батюшка меня требует. Рассердился ста-
рик, что до сих пор ничего не выслужил в Петербурге. Он
думает, что так вот приехал да сейчас тебе Владимира в пет-
лицу и дадут. Нет, я бы послал его самого потолкаться в кан-
целярию.
Городничий (в сторону). Прошу посмотреть, какие пули
отливает! и старика отца приплел! (Вслух.) И на долгое вре-
мя изволите ехать?
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп,
старый хрен, как бревно. Я ему прямо скажу: как хотите, я
не могу жить без Петербурга. За что ж, в самом деле, я дол-
жен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности;
душа моя жаждет просвещения.
Городничий (в сторону). Славно завязал узелок! Врет,
врет – и нигде не оборвется! А ведь какой невзрачный, ни-
зенький, кажется, ногтем бы придавил его. Ну, да постой, ты
у меня проговоришься. Я тебя уж заставлю побольше расска-
зать! (Вслух.) Справедливо изволили заметить. Что можно
сделать в глуши? Ведь вот хоть бы здесь: ночь не спишь, ста-
раешься для отечества, не жалеешь ничего, а награда неиз-
вестно еще когда будет. (Окидывает глазами комнату.) Ка-
жется, эта комната несколько сыра?
Хлестаков. Скверная комната, и клопы такие, каких я ни-
где не видывал: как собаки кусают.
Городничий. Скажите! такой просвещенный гость, и тер-
пит – от кого же? – от каких-нибудь негодных клопов, кото-
 
 
 
рым бы и на свет не следовало родиться. Никак, даже темно
в этой комнате?
Хлестаков. Да, совсем темно. Хозяин завел обыкновение
не отпускать свечей. Иногда что-нибудь хочется сделать, по-
читать или придет фантазия сочинить что-нибудь, – не могу:
темно, темно.
Городничий. Осмелюсь ли просить вас… но нет, я недо-
стоин.
Хлестаков. А что?
Городничий. Нет, нет, недостоин, недостоин!
Хлестаков. Да что ж такое?
Городничий. Я бы дерзнул… У меня в доме есть прекрас-
ная для вас комната, светлая, покойная… Но нет, чувствую
сам, это уж слишком большая честь… Не рассердитесь – ей-
Богу, от простоты души предложил.
Хлестаков. Напротив, извольте, я с удовольствием. Мне
гораздо приятнее в приватном доме, чем в этом кабаке.
Городничий. А уж я так буду рад! А уж как жена обрадует-
ся! У меня уже такой нрав: гостеприимство с самого детства,
особливо если гость просвещенный человек. Не подумайте,
чтобы я говорил это из лести; нет, не имею этого порока, от
полноты души выражаюсь.
Хлестаков. Покорно благодарю. Я сам тоже – я не люблю
людей двуличных. Мне очень нравится ваша откровенность
и радушие, и я бы, признаюсь, больше бы ничего и не требо-
вал, как только оказывай мне преданность и уваженье, ува-
 
 
 
женье и преданность.
 
Явление IX
 
Те же и трактирный слуга, сопровождаемый Осипом. Боб-
чинский выглядывает в дверь.

Слуга. Изволили спрашивать?


Хлестаков. Да; подай счет.
Слуга. Я уж давича подал вам другой счет.
Хлестаков. Я уж не помню твоих глупых счетов. Говори,
сколько там?
Слуга. Вы изволили в первый день спросить обед, а на
другой день только закусили семги и потом пошли всё в долг
брать.
Хлестаков. Дурак! еще начал высчитывать. Всего сколько
следует?
Городничий. Да вы не извольте беспокоиться, он подо-
ждет. (Слуге.) Пошел вон, тебе пришлют.
Хлестаков. В самом деле, и то правда. (Прячет деньги.)
Слуга уходит. В дверь выглядывает Бобчинский.
 
Явление Х
 
Городничий, Хлестаков, Добчинский.

Городничий. Не угодно ли будет вам осмотреть теперь


 
 
 
некоторые заведения в нашем городе, как-то – богоугодные
и другие?
Хлестаков. А что там такое?
Городничий. А так, посмотрите, какое у нас течение дел…
порядок какой…
Хлестаков. С большим удовольствием, я готов.

Бобчинский выставляет голову в дверь.

Городничий. Также, если будет ваше желание, оттуда в


уездное училище, осмотреть порядок, в каком преподаются
у нас науки.
Хлестаков. Извольте, извольте.
Городничий. Потом, если пожелаете посетить острог и го-
родские тюрьмы  – рассмотрите, как у нас содержатся пре-
ступники.
Хлестаков. Да зачем же тюрьмы? Уж лучше мы обсмотрим
богоугодные заведения.
Городничий. Как вам угодно. Как вы намерены: в своем
экипаже или вместе со мною на дрожках?
Хлестаков. Да, я лучше с вами на дрожках поеду.
Городничий (Добчинскому). Ну, Петр Иванович, вам те-
перь нет места.
Добчинский. Ничего, я так.
Городничий (тихо Добчинскому). Слушайте: вы побегите,
да бегом, во все лопатки, и снесите две записки: одну в бо-
 
 
 
гоугодное заведение Землянике, а другую жене. (Хлестако-
ву.) Осмелюсь ли я попросить позволения написать в вашем
присутствии одну строчку к жене, чтоб она приготовилась к
принятию почтенного гостя?
Хлестаков. Да зачем же?.. А впрочем, тут и чернила, толь-
ко бумаги – не знаю… Разве на этом счете?
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то же время
говорит про себя.) А вот посмотрим, как пойдет дело после
фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губерн-
ская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только
бы мне узнать, что он такое и в какой мере нужно его опа-
саться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подхо-
дит к двери, но в это время дверь обрывается и подслуши-
вавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на
сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается. )
Хлестаков. Что? не ушиблись ли вы где-нибудь?
Бобчинский. Ничего, ничего-с, без всякого-с помешатель-
ства, только сверх носа небольшая нашлепка! Я забегу к
Христиану Ивановичу: у него-с есть пластырь такой, так вот
оно и пройдет.
Городничий (делая Бобчинскому укорительный знак.
Хлестакову). Это-с ничего. Прошу покорнейше, пожалуйте!
А слуге вашему я скажу, чтобы перенес чемодан. (Осипу.)
Любезнейший, ты перенеси все ко мне, к городничему, – те-
бе всякий покажет. Прошу покорнейше! (Пропускает вперед
Хлестакова и следует за ним, но, оборотившись, говорит с
 
 
 
укоризной Бобчинскому.) Уж и вы! не нашли другого места
упасть! И растянулся, как черт знает что такое. (Уходит; за
ним Бобчинский.)

Занавес опускается.
 
Действие третье
 
Комната первого действия.
 
Явление I
 
Анна Андреевна, Марья Антоновна стоят у окна в тех же
самых положениях.

Анна Андреевна. Ну вот, уж целый час дожидаемся, а все


ты с своим глупым жеманством: совершенно оделась, нет,
еще нужно копаться… Было бы не слушать ее вовсе. Экая
досада! как нарочно, ни души! как будто бы вымерло все.
Марья Антоновна. Да, право, маменька, чрез минуты две
всё узнаем. Уж скоро Авдотья должна прийти. (Всматрива-
ется в окно и вскрикивает.) Ах, маменька, маменька! кто-то
идет, вон в конце улицы.
Анна Андреевна. Где идет? У тебя вечно какие-нибудь
фантазии. Ну да, идет. Кто же это идет? Небольшого роста…
во фраке… Кто ж это? а? Это, однако ж, досадно! Кто ж бы
 
 
 
это такой был?
Марья Антоновна. Это Добчинский, маменька.
Анна Андреевна. Какой Добчинский? Тебе всегда вдруг
вообразится этакое… Совсем не Добчинский. (Машет
платком.) Эй вы, ступайте сюда! скорее!
Марья Антоновна. Право, маменька, Добчинский.
Анна Андреевна. Ну вот, нарочно, чтобы только поспо-
рить. Говорят тебе – не Добчинский.
Марья Антоновна. А что? а что, маменька? Видите, что
Добчинский.
Анна Андреевна. Ну да, Добчинский, теперь я вижу, – из
чего же ты споришь? (Кричит в окно.) Скорей, скорей! вы
тихо идете. Ну что, где они? А? Да говорите же оттуда – все
равно. Что? очень строгий? А? А муж, муж? (Немного от-
ступя от окна, с досадою.) Такой глупый: до тех пор, пока
не войдет в комнату, ничего не расскажет!
 
Явление II
 
Те же и Добчинский.

Анна Андреевна. Ну, скажите, пожалуйста: ну, не совест-


но ли вам? Я на вас одних полагалась, как на порядочного
человека: все вдруг выбежали, и вы туда ж за ними! и я вот
ни от кого до сих пор толку не доберусь. Не стыдно ли вам?
Я у вас крестила вашего Ванечку и Лизаньку, а вы вот как
 
 
 
со мною поступили!
Добчинский. Ей-Богу, кумушка, так бежал засвидетель-
ствовать почтение, что не могу духу перевесть. Мое почте-
ние, Марья Антоновна!
Марья Антоновна. Здравствуйте, Петр Иванович!
Анна Андреевна. Ну что? Ну, рассказывайте: что и как
там?
Добчинский. Антон Антонович прислал вам записочку.
Анна Андреевна. Ну, да кто он такой? генерал?
Добчинский. Нет, не генерал, а не уступит генералу: такое
образование и важные поступки-с.
Анна Андреевна. А! так это тот самый, о котором было
писано мужу.
Добчинский. Настоящий. Я это первый открыл вместе с
Петром Ивановичем.
Анна Андреевна. Ну, расскажите: что и как?
Добчинский. Да, слава Богу, все благополучно. Сначала
он принял было Антона Антоновича немного сурово, да-с;
сердился и говорил, что и в гостинице все нехорошо, и к
нему не поедет, и что он не хочет сидеть за него в тюрьме;
но потом, как узнал невинность Антона Антоновича и как
покороче разговорился с ним, тотчас переменил мысли, и,
слава Богу, все пошло хорошо. Они теперь поехали осматри-
вать богоугодные заведения… А то, признаюсь, уже Антон
Антонович думали, не было ли тайного доноса; я сам тоже
перетрухнул немножко.
 
 
 
Анна Андреевна. Да вам-то чего бояться? ведь вы не слу-
жите.
Добчинский. Да так, знаете, когда вельможа говорит, чув-
ствуешь страх.
Анна Андреевна. Ну, что ж… это все, однако ж, вздор.
Расскажите, каков он собою? что, стар или молод?
Добчинский. Молодой, молодой человек; лет двадцати
трех; а говорит совсем так, как старик: «Извольте, говорит,
я поеду и туда, и туда…» (размахивает руками) так это все
славно. «Я, говорит, и написать и почитать люблю, но меша-
ет, что в комнате, говорит, немножко темно».
Анна Андреевна. А собой каков он: брюнет или блондин?
Добчинский. Нет, больше шантрет, и глаза такие быстрые,
как зверки, так в смущенье даже приводят.
Анна Андреевна. Что тут пишет он мне в записке? (Чита-
ет.) «Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние мое
было весьма печальное, но, уповая на милосердие Божие, за
два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль два-
дцать пять копеек…» (Останавливается.) Я ничего не по-
нимаю: к чему же тут соленые огурцы и икра?
Добчинский. А, это Антон Антонович писали на черновой
бумаге по скорости: там какой-то счет был написан.
Анна Андреевна. А, да, точно. (Продолжает читать.)
«Но, уповая на милосердие Божие, кажется, все будет к хо-
рошему концу. Приготовь поскорее комнату для важного го-
стя, ту, что выклеена желтыми бумажками; к обеду прибав-
 
 
 
лять не трудись, потому что закусим в богоугодном заведе-
нии у Артемия Филипповича, а вина вели побольше; скажи
купцу Абдулину, чтобы прислал самого лучшего, а не то я
перерою весь его погреб. Целуя, душенька, твою ручку, оста-
юсь твой: Антон Сквозник-Дмухановский…» Ах, Боже мой!
Это, однако ж, нужно поскорей! Эй, кто там? Мишка!
Добчинский (бежит и кричит в дверь). Мишка! Мишка!
Мишка!

Мишка входит.

Анна Андреевна. Послушай: беги к купцу Абдулину, по-


стой, я дам тебе записочку (садится к столу, пишет записку
и между тем говорит): эту записку ты отдай кучеру Сидору,
чтоб он побежал с нею к купцу Абдулину и принес оттуда
вина. А сам поди сейчас прибери хорошенько эту комнату
для гостя. Там поставить кровать, рукомойник и прочее.
Добчинский. Ну, Анна Андреевна, я побегу теперь поско-
рее посмотреть, как там он обозревает.
Анна Андреевна. Ступайте, ступайте! я не держу вас.
 
Явление III
 
Анна Андреевна и Марья Антоновна.

Анна Андреевна. Ну, Машенька, нам нужно теперь за-


 
 
 
няться туалетом. Он столичная штучка: Боже сохрани, что-
бы чего-нибудь не осмеял. Тебе приличнее всего надеть твое
голубое платье с мелкими оборками.
Марья Антоновна. Фи, маменька, голубое! Мне совсем не
нравится: и Ляпкина-Тяпкина ходит в голубом, и дочь Зем-
ляники тоже в голубом. Нет, лучше я надену цветное.
Анна Андреевна. Цветное!.. Право, говоришь – лишь бы
только наперекор. Оно тебе будет гораздо лучше, потому что
я хочу надеть палевое; я очень люблю палевое.
Марья Антоновна. Ах, маменька, вам нейдет палевое!
Анна Андреевна. Мне палевое нейдет?
Марья Антоновна. Нейдет, я что угодно даю, нейдет: для
этого нужно, чтобы глаза были совсем темные.
Анна Андреевна. Вот хорошо! а у меня глаза разве не тем-
ные? самые темные. Какой вздор говорит! Как же не темные,
когда я и гадаю про себя всегда на трефовую даму?
Марья Антоновна. Ах, маменька! вы больше червонная
дама.
Анна Андреевна. Пустяки, совершенные пустяки! Я ни-
когда не была червонная дама. (Поспешно уходит вместе с
Марьей Антоновной и говорит за сценою.) Этакое вдруг во-
образится! червонная дама! Бог знает что такое!

По уходе их отворяются двери, и Мишка выбрасывает из


них сор. Из других дверей выходит Осип с чемоданом на го-
лове.
 
 
 
 
Явление IV
 
Мишка и Осип.

Осип. Куда тут?


Мишка. Сюда, дядюшка, сюда!
Осип. Постой, прежде дай отдохнуть. Ах ты, горемычное
житье! На пустое брюхо всякая ноша кажется тяжела.
Мишка. Что, дядюшка, скажите: скоро будет генерал?
Осип. Какой генерал?
Мишка. Да барин ваш.
Осип. Барин? Да какой он генерал?
Мишка. А разве не генерал?
Осип. Генерал, да только с другой стороны.
Мишка. Что ж, это больше или меньше настоящего гене-
рала?
Осип. Больше.
Мишка. Вишь ты как! то-то у нас сумятицу подняли.
Осип. Послушай, малый: ты, я вижу, проворный парень;
приготовь-ка там что-нибудь поесть.
Мишка. Да для вас, дядюшка, еще ничего не готово. Про-
стова блюда вы не будете кушать, а вот как барин ваш сядет
за стол, так и вам того же кушанья отпустят.
Осип. Ну, а простова-то что у вас есть?
Мишка. Щи, каша да пироги.
 
 
 
Осип. Давай их, щи, кашу и пироги! Ничего, всё будем
есть. Ну, понесем чемодан! Что, там другой выход есть?
Мишка. Есть.

Оба несут чемодан в боковую комнату.


 
Явление V
 
Квартальные отворяют обе половинки дверей.
Входит Хлестаков; за ним городничий, далее попечитель
богоугодных заведений, смотритель училищ, Добчинский и
Бобчинский с пластырем на носу. Городничий указывает
квартальным на полу бумажку – они бегут и снимают ее, тол-
кая друг друга впопыхах.

Хлестаков. Хорошие заведения. Мне нравится, что у вас


показывают проезжающим все в городе. В других городах
мне ничего не показывали.
Городничий. В других городах, осмелюсь доложить вам,
градоправители и чиновники больше заботятся о своей, то
есть, пользе. А здесь, можно сказать, нет другого помышле-
ния, кроме того, чтобы благочинием и бдительностью заслу-
жить внимание начальства.
Хлестаков. Завтрак был очень хорош; я совсем объелся.
Что, у вас каждый день бывает такой?
Городничий. Нарочно для такого приятного гостя.
 
 
 
Хлестаков. Я люблю поесть. Ведь на то живешь, чтобы
срывать цветы удовольствия. Как называлась эта рыба?
Артемий Филиппович (подбегая). Лабардан-с.
Хлестаков. Очень вкусная. Где это мы завтракали? в боль-
нице, что ли?
Артемий Филиппович. Так точно-с, в богоугодном заве-
дении.
Хлестаков. Помню, помню, там стояли кровати. А боль-
ные выздоровели? там их, кажется, немного.
Артемий Филиппович. Человек десять осталось, не боль-
ше; а прочие все выздоровели. Это уж так устроено, такой
порядок. С тех пор как я принял начальство, – может быть,
вам покажется даже невероятным, – все как мухи выздорав-
ливают. Больной не успеет войти в лазарет, как уже здоров;
и не столько медикаментами, сколько честностью и поряд-
ком.
Городничий. Уж на что, осмелюсь доложить вам, голово-
ломна обязанность градоначальника! Столько лежит всяких
дел, относительно одной чистоты, починки, поправки… сло-
вом, наиумнейший человек пришел бы в затруднение, но,
благодарение Богу, все идет благополучно. Иной городни-
чий, конечно, радел бы о своих выгодах; но, верите ли, что,
даже когда ложишься спать, все думаешь: «Господи Боже ты
мой, как бы так устроить, чтобы начальство увидело мою
ревность и было довольно?..» Наградит ли оно или нет – ко-
нечно, в его воле; по крайней мере, я буду спокоен в сердце.
 
 
 
Когда в городе во всем порядок, улицы выметены, арестанты
хорошо содержатся, пьяниц мало… то чего ж мне больше?
Ей-ей, и почестей никаких не хочу. Оно, конечно, заманчи-
во, но пред добродетелью всё прах и суета.
Артемий Филиппович (в сторону). Эка, бездельник, как
расписывает! Дал же Бог такой дар!
Хлестаков. Это правда. Я, признаюсь, сам люблю иногда
заумствоваться: иной раз прозой, а в другой и стишки выки-
нутся.
Бобчинский (Добчинскому). Справедливо, все справедли-
во, Петр Иванович! Замечания такие… видно, что наукам
учился.
Хлестаков. Скажите, пожалуйста, нет ли у вас каких-ни-
будь развлечений, обществ, где бы можно было, например,
поиграть в карты?
Городничий (в сторону). Эге, знаем, голубчик, в чей ого-
род камешки бросают! (Вслух.) Боже сохрани! здесь и слу-
ху нет о таких обществах. Я карт и в руки никогда не брал;
даже не знаю, как играть в эти карты. Смотреть никогда не
мог на них равнодушно; и если случится увидеть этак како-
го-нибудь бубнового короля или что-нибудь другое, то такое
омерзение нападет, что просто плюнешь. Раз как-то случи-
лось, забавляя детей, выстроил будку из карт, да после того
всю ночь снились проклятые. Бог с ними! Как можно, чтобы
такое драгоценное время убивать на них?
Лука Лукич (в сторону). А у меня, подлец, выпонтировал
 
 
 
вчера сто рублей.
Городничий. Лучше ж я употреблю это время на пользу
государственную.
Хлестаков. Ну, нет, вы напрасно, однако же… Все зависит
от той стороны, с которой кто смотрит на вещь. Если, напри-
мер, забастуешь тогда, как нужно гнуть от трех углов… ну,
тогда конечно… Нет, не говорите, иногда очень заманчиво
поиграть.
 
Явление VI
 
Те же, Анна Андреевна и Марья Антоновна.

Городничий. Осмелюсь представить семейство мое: жена


и дочь.
Хлестаков (раскланиваясь). Как я счастлив, сударыня, что
имею в своем роде удовольствие вас видеть.
Анна Андреевна. Нам еще более приятно видеть такую
особу.
Хлестаков (рисуясь). Помилуйте, сударыня, совершенно
напротив: мне еще приятнее.
Анна Андреевна. Как можно-с! Вы это так изволите гово-
рить, для комплимента. Прошу покорно садиться.
Хлестаков. Возле вас стоять уже есть счастие; впрочем,
если вы так уже непременно хотите, я сяду. Как я счастлив,
что наконец сижу возле вас.
 
 
 
Анна Андреевна. Помилуйте, я никак не смею принять на
свой счет… Я думаю, вам после столицы вояжировка пока-
залась очень неприятною.
Хлестаков. Чрезвычайно неприятна. Привыкши жить
comprenez vous, в свете, и вдруг очутиться в дороге: грязные
трактиры, мрак невежества… Если б, признаюсь, не такой
случай, который меня… (посматривает на Анну Андреевну
и рисуется перед ней) так вознаградил за всё…
Анна Андреевна. В самом деле, как вам должно быть
неприятно.
Хлестаков. Впрочем, сударыня, в эту минуту мне очень
приятно.
Анна Андреевна. Как можно-с! Вы делаете много чести.
Я этого не заслуживаю.
Хлестаков. Отчего же не заслуживаете? Вы, сударыня, за-
служиваете.
Анна Андреевна. Я живу в деревне…
Хлестаков. Да деревня, впрочем, тоже имеет свои пригор-
ки, ручейки… Ну, конечно, кто же сравнит с Петербургом!
Эх, Петербург! что за жизнь, право! Вы, может быть, думае-
те, что я только переписываю; нет, начальник отделения со
мной на дружеской ноге. Этак ударит по плечу: «Приходи,
братец, обедать!» Я только на две минуты захожу в департа-
мент, с тем только, чтобы сказать: «Это вот так, это вот так!»
А там уж чиновник для письма, этакая крыса, пером только –
тр, тр… пошел писать. Хотели было даже меня коллежским
 
 
 
асессором сделать, да, думаю, зачем. И сторож летит еще на
лестнице за мною со щеткою: «Позвольте, Иван Александро-
вич, я вам, говорит, сапоги почищу». (Городничему.) Что вы,
господа, стоите? Пожалуйста, садитесь!
Городничий. Чин такой, что еще можно постоять.
Артемий Филиппович. Мы постоим.
Лука Лукич. Не извольте беспокоиться!
Хлестаков. Без чинов, прошу садиться. Вместе.

Городничий и все садятся.

Я не люблю церемонии. Напротив, я даже стараюсь всегда


проскользнуть незаметно. Но никак нельзя скрыться, никак
нельзя! Только выйду куда-нибудь, уж и говорят: «Вон, го-
ворят, Иван Александрович идет!» А один раз меня приняли
даже за главнокомандующего: солдаты выскочили из гаупт-
вахты и сделали ружьем. После уже офицер, который мне
очень знаком, говорит мне: «Ну, братец, мы тебя совершен-
но приняли за главнокомандующего».
Анна Андреевна. Скажите как!
Хлестаков. С хорошенькими актрисами знаком. Я ведь то-
же разные водевильчики… Литераторов часто вижу. С Пуш-
киным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: «Ну
что, брат Пушкин?» – «Да так, брат, – отвечает, бывало, –
так как-то всё…» Большой оригинал.
Анна Андреевна. Так вы и пишете? Как это должно быть
 
 
 
приятно сочинителю! Вы, верно, и в журналы помещаете?
Хлестаков. Да, и в журналы помещаю. Моих, впрочем,
много есть сочинений: «Женитьба Фигаро», «Роберт-Дья-
вол», «Норма». Уж и названий даже не помню. И всё случа-
ем: я не хотел писать, но театральная дирекция говорит: «По-
жалуйста, братец, напиши что-нибудь». Думаю себе: «Пожа-
луй, изволь, братец!» И тут же в один вечер, кажется, всё на-
писал, всех изумил. У меня легкость необыкновенная в мыс-
лях. Все это, что было под именем барона Брамбеуса, «Фре-
гат «Надежды» и «Московский телеграф»… все это я напи-
сал.
Анна Андреевна. Скажите, так это вы были Брамбеус?
Хлестаков. Как же, я им всем поправляю статьи. Мне
Смирдин дает за это сорок тысяч.
Анна Андреевна. Так, верно, и «Юрий Милославский»
ваше сочинение?
Хлестаков. Да, это мое сочинение.
Анна Андреевна. Я сейчас догадалась.
Марья Антоновна. Ах, маменька, там написано, что это
господина Загоскина сочинение.
Анна Андреевна. Ну вот: я и знала, что даже здесь будешь
спорить.
Хлестаков. Ах да, это правда: это точно Загоскина; а есть
другой «Юрий Милославский», так тот уж мой.
Анна Андреевна. Ну, это, верно, я ваш читала. Как хоро-
шо написано!
 
 
 
Хлестаков. Я, признаюсь, литературой существую. У ме-
ня дом первый в Петербурге. Так уж и известен: дом Ива-
на Александровича. (Обращаясь ко всем.) Сделайте милость,
господа, если будете в Петербурге, прошу, прошу ко мне. Я
ведь тоже балы даю.
Анна Андреевна. Я думаю, с каким там вкусом и велико-
лепием даются балы!
Хлестаков. Просто не говорите. На столе, например, ар-
буз – в семьсот рублей арбуз. Суп в кастрюльке прямо на па-
роходе приехал из Парижа; откроют крышку – пар, которому
подобного нельзя отыскать в природе. Я всякий день на ба-
лах. Там у нас и вист свой составился: министр иностранных
дел, французский посланник, английский, немецкий послан-
ник и я. И уж так уморишься играя, что просто ни на что
не похоже. Как взбежишь по лестнице к себе на четвертый
этаж – скажешь только кухарке: «На, Маврушка, шинель…»
Что ж я вру – я и позабыл, что живу в бельэтаже. У меня
одна лестница стоит… А любопытно взглянуть ко мне в пе-
реднюю, когда я еще не проснулся: графы и князья толкутся
и жужжат там, как шмели, только и слышно: ж… ж… ж…
Иной раз и министр…

Городничий и прочие с робостью встают с своих стульев.

Мне даже на пакетах пишут: «ваше превосходительство».


Один раз я даже управлял департаментом. И странно: ди-
 
 
 
ректор уехал, – куда уехал, неизвестно. Ну, натурально, по-
шли толки: как, что, кому занять место? Многие из генера-
лов находились охотники и брались, но подойдут, бывало, –
нет, мудрено. Кажется и легко на вид, а рассмотришь – про-
сто черт возьми! После видят, нечего делать, – ко мне. И в
ту же минуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры… може-
те представить себе, тридцать пять тысяч одних курьеров!
Каково положение? – я спрашиваю. «Иван Александрович,
ступайте департаментом управлять!» Я, признаюсь, немного
смутился, вышел в халате: хотел отказаться, но думаю: дой-
дет до государя, ну да и послужной список тоже… «Изволь-
те, господа, я принимаю должность, я принимаю, говорю, так
и быть, говорю, я принимаю, только уж у меня: ни, ни, ни!..
Уж у меня ухо востро! уж я…» И точно: бывало, как прохо-
жу через департамент, – просто землетрясенье, всё дрожит
и трясется, как лист.

Городничий и прочие трясутся от страха. Хлестаков горя-


чится сильнее.

О! я шутить не люблю. Я им всем задал острастку. Меня


сам Государственный Совет боится. Да что в самом деле? Я
такой! я не посмотрю ни на кого… я говорю всем: «Я сам
себя знаю, сам». Я везде, везде. Во дворец всякий день ез-
жу. Меня завтра же произведут сейчас в фельдмарш… (По-
скальзывается и чуть-чуть не шлепается на пол, но с по-
 
 
 
чтением поддерживается чиновниками.)
Городничий (подходя и трясясь всем телом, силится вы-
говорить). А ва-ва-ва… ва…
Хлестаков (быстрым, отрывистым голосом). Что такое?
Городничий. А ва-ва-ва… ва…
Хлестаков (таким же голосом). Не разберу ничего, всё
вздор.
Городничий. Ва-ва-ва… шество, превосходительство, не
прикажете ли отдохнуть?.. вот и комната, и все, что нужно.
Хлестаков. Вздор  – отдохнуть. Извольте, я готов отдох-
нуть. Завтрак у вас, господа, хорош… Я доволен, я дово-
лен. (С декламацией.) Лабардан! лабардан! (Входит в боко-
вую комнату, за ним городничий.)
 
Явление VII
 
Те же, кроме Хлестакова и городничего.

Бобчинский (Добчинскому). Вот это, Петр Иванович, че-


ловек-то! Вот оно, что значит человек! В жисть не был в при-
сутствии такой важной персоны, чуть не умер со страху. Как
вы думаете, Петр Иванович, кто он такой в рассуждении чи-
на?
Добчинский. Я думаю, чуть ли не генерал.
Бобчинский. А я так думаю, что генерал-то ему и в под-
метки не станет! а когда генерал, то уж разве сам генералис-
 
 
 
симус. Слышали: Государственный-то Совет как прижал?
Пойдем расскажем поскорее Аммосу Федоровичу и Короб-
кину. Прощайте, Анна Андреевна!
Добчинский. Прощайте, кумушка!

Оба уходят.

Артемий Филиппович (Луке Лукичу). Страшно просто. А


отчего, и сам не знаешь. А мы даже и не в мундирах. Ну что,
как проспится да в Петербург махнет донесение? (Уходит
в задумчивости вместе с смотрителем училищ, произнеся:)
Прощайте, сударыня!
 
Явление VIII
 
Анна Андреевна и Марья Антоновна.

Анна Андреевна. Ах, какой приятный!


Марья Антоновна. Ах, милашка!
Анна Андреевна. Но только какое тонкое обращение! сей-
час можно увидеть столичную штучку. Приемы и все это та-
кое… Ах, как хорошо! Я страх люблю таких молодых людей!
я просто без памяти. Я, однако ж, ему очень понравилась:
я заметила – все на меня поглядывал.
Марья Антоновна. Ах, маменька, он на меня глядел!
Анна Андреевна. Пожалуйста, с своим вздором подаль-
 
 
 
ше! Это здесь вовсе неуместно.
Марья Антоновна. Нет, маменька, право!
Анна Андреевна. Ну вот! Боже сохрани, чтобы не поспо-
рить! нельзя, да и полно! Где ему смотреть на тебя? И с ка-
кой стати ему смотреть на тебя?
Марья Антоновна. Право, маменька, все смотрел. И как
начал говорить о литературе, то взглянул на меня, и потом,
когда рассказывал, как играл в вист с посланниками, и тогда
посмотрел на меня.
Анна Андреевна. Ну, может быть, один какой-нибудь раз,
да и то так уж, лишь бы только. «А, – говорит себе, – дай уж
посмотрю на нее!»
 
Явление IX
 
Те же и Городничий.

Городничий (входит на цыпочках). Чш… ш…


Анна Андреевна. Что?
Городничий. И не рад, что напоил. Ну что, если хоть од-
на половина из того, что он говорил, правда? (Задумывает-
ся.) Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все
несет наружу: что на сердце, то и на языке. Конечно, прилг-
нул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая
речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, пра-
во, чем больше думаешь… черт его знает, не знаешь, что и
 
 
 
делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-ни-
будь колокольне, или тебя хотят повесить.
Анна Андреевна. А я никакой совершенно не ощутила ро-
бости; я просто видела в нем образованного, светского, выс-
шего тона человека, а о чинах его мне и нужды нет.
Городничий. Ну, уж вы – женщины! Все кончено, одно-
го этого слова достаточно! Вам всё – финтирлюшки! Вдруг
брякнут ни из того ни из другого словцо. Вас посекут, да и
только, а мужа и поминай как звали. Ты, душа моя, обраща-
лась с ним так свободно, как будто с каким-нибудь Добчин-
ским.
Анна Андреевна. Об этом я уж советую вам не беспоко-
иться. Мы кой-что знаем такое… (Посматривает на дочь.)
Городничий (один). Ну, уж с вами говорить!.. Эка в самом
деле оказия! До сих пор не могу очнуться от страха! (Отво-
ряет дверь и говорит в дверь.) Мишка, позови квартальных
Свистунова и Держиморду: они тут недалеко где-нибудь за
воротами. (После небольшого молчания.) Чудно все завелось
теперь на свете: хоть бы народ-то уж был видный, а то ху-
денький, тоненький – как его узнаешь, кто он? Еще военный
все-таки кажет из себя, а как наденет фрачишку – ну точно
муха с подрезанными крыльями. А ведь долго крепился да-
вича в трактире, заламливал такие аллегории и екивоки, что,
кажись, век бы не добился толку. А вот наконец и подался.
Да еще наговорил больше, чем нужно. Видно, что человек
молодой.
 
 
 
 
Явление Х
 
Те же и Осип. Все бегут к нему навстречу, кивая пальца-
ми.

Анна Андреевна. Подойди сюда, любезный!


Городничий. Чш!.. что? что? спит?
Осип. Нет еще, немножко потягивается.
Анна Андреевна. Послушай, как тебя зовут?
Осип. Осип, сударыня.
Городничий (жене и дочери). Полно, полно вам! (Осипу.)
Ну что, друг, тебя накормили хорошо?
Осип. Накормили, покорнейше благодарю; хорошо накор-
мили.
Анна Андреевна. Ну что, скажи: к твоему барину слиш-
ком, я думаю, много ездит графов и князей?
Осип (в сторону). А что говорить? Коли теперь накорми-
ли хорошо, значит, после еще лучше накормят. (Вслух.) Да,
бывают и графы.
Марья Антоновна. Душенька Осип, какой твой барин хо-
рошенький!
Анна Андреевна. А что, скажи, пожалуйста, Осип, как
он…
Городничий. Да перестаньте, пожалуйста! Вы этакими пу-
стыми речами только мне мешаете. Ну что, друг?..
 
 
 
Анна Андреевна. А чин какой на твоем барине?
Осип. Чин обыкновенно какой.
Городничий. Ах, Боже мой, вы всё с своими глупыми рас-
спросами! не дадите ни слова поговорить о деле. Ну что,
друг, как твой барин?.. строг? любит этак распекать или нет?
Осип. Да, порядок любит. Уж ему чтоб все было в исправ-
ности.
Городничий. А мне очень нравится твое лицо. Друг, ты
должен быть хороший человек. Ну что…
Анна Андреевна. Послушай, Осип, а как барин твой там,
в мундире ходит, или…
Городничий. Полно вам, право, трещотки какие! Здесь
нужная вещь: дело идет о жизни человека… (К Осипу.) Ну
что, друг, право, мне ты очень нравишься. В дороге не ме-
шает, знаешь, чайку выпить лишний стаканчик, – оно теперь
холодновато. Так вот тебе пара целковиков на чай.
Осип (принимая деньги). А покорнейше благодарю, су-
дарь. Дай Бог вам всякого здоровья! бедный человек, помог-
ли ему.
Городничий. Хорошо, хорошо, я и сам рад. А что, друг…
Анна Андреевна. Послушай, Осип, а какие глаза больше
всего нравятся твоему барину?
Марья Антоновна. Осип, душенька! какой миленький но-
сик у твоего барина!..
Городничий. Да постойте, дайте мне!.. (К Осипу.) А что,
друг, скажи, пожалуйста: на что больше барин твой обращает
 
 
 
внимание, то есть что ему в дороге больше нравится?
Осип. Любит он, по рассмотрению, что как придется.
Больше всего любит, чтобы его приняли хорошо, угощение
чтоб было хорошее.
Городничий. Хорошее?
Осип. Да, хорошее. Вот уж на что я, крепостной чело-
век, но и то смотрит, чтобы и мне было хорошо. Ей-Богу!
Бывало, заедем куда-нибудь: «Что, Осип, хорошо тебя уго-
стили?» – «Плохо, ваше высокоблагородие!» – «Э, говорит,
это, Осип, нехороший хозяин. Ты, говорит, напомни мне, как
приеду». – «А, – думаю себе (махнув рукою), – Бог с ним!
я человек простой».
Городничий. Хорошо, хорошо, и дело ты говоришь. Там
я тебе дал на чай, так вот еще сверх того на баранки.
Осип. За что жалуете, ваше высокоблагородие? (Прячет
деньги.) Разве уж выпью за ваше здоровье.
Анна Андреевна. Приходи, Осип, ко мне, тоже получишь.
Марья Антоновна. Осип, душенька, поцелуй своего бари-
на!

Слышен из другой комнаты небольшой кашель Хлестако-


ва.

Городничий. Чш! (Поднимается на цыпочки; вся сцена


вполголоса.) Боже вас сохрани шуметь! Идите себе! полно
уж вам…
 
 
 
Анна Андреевна. Пойдем, Машенька! я тебе скажу, что
я заметила у гостя такое, что нам вдвоем только можно ска-
зать.
Городничий. О, уж там наговорят! Я думаю, поди только
да послушай, – и уши потом заткнешь. (Обращаясь к Осипу.)
Ну, друг…
 
Явление XI
 
Те же, Держиморда и Свистунов.

Городничий. Чш! экие косолапые медведи – стучат сапо-


гами! Так и валится, как будто сорок пуд сбрасывает кто-ни-
будь с телеги! Где вас черт таскает?
Держиморда. Был по приказанию…
Городничий. Чш! (Закрывает ему рот.) Эк как каркнула
ворона! (Дразнит его.) Был по приказанию! Как из бочки,
так рычит. (К Осипу.) Ну, друг, ты ступай приготовляй там,
что нужно для барина. Все, что ни есть в доме, требуй.

Осип уходит.

А вы – стоять на крыльце, и ни с места! И никого не впус-


кать в дом стороннего, особенно купцов! Если хоть одного
из них впустите, то… Только увидите, что идет кто-нибудь
с просьбою, а хоть и не с просьбою, да похож на такого че-
 
 
 
ловека, что хочет подать на меня просьбу, взашей так прямо
и толкайте! так его! хорошенько! (Показывает ногою.) Слы-
шите? Чш… чш… (Уходит на цыпочках вслед за кварталь-
ными.)
 
Действие четвертое
 
Та же комната в доме городничего.
 
Явление I
 
Входят осторожно, почти на цыпочках: Аммос Федоро-
вич, Артемий Филиппович, почтмейстер, Лука Лукич, Доб-
чинский и Бобчинский, в полном параде и мундирах.
Вся сцена происходит вполголоса.

Аммос Федорович (строит всех полукружием) . Ради Бо-


га, господа, скорее в кружок, да побольше порядку! Бог с
ним: и во дворец ездит, и Государственный Совет распека-
ет! Стройтесь на военную ногу, непременно на военную но-
гу! Вы, Петр Иванович, забегите с этой стороны, а вы, Петр
Иванович, станьте вот тут.

Оба Петра Ивановича забегают на цыпочках.

Артемий Филиппович. Воля ваша, Аммос Федорович,


 
 
 
нам нужно бы кое-что предпринять.
Аммос Федорович. А что именно?
Артемий Филиппович. Ну, известно что.
Аммос Федорович. Подсунуть?
Артемий Филиппович. Ну да, хоть и подсунуть.
Аммос Федорович. Опасно, черт возьми! раскричится: го-
сударственный человек. А разве в виде приношенья со сто-
роны дворянства на какой-нибудь памятник?
Почтмейстер. Или же: «вот, мол, пришли по почте деньги,
неизвестно кому принадлежащие».
Артемий Филиппович. Смотрите, чтоб он вас по почте не
отправил куды-нибудь подальше. Слушайте: эти дела не так
делаются в благоустроенном государстве. Зачем нас здесь
целый эскадрон? Представиться нужно поодиночке, да меж-
ду четырех глаз и того… как там следует – чтобы и уши не
слыхали. Вот как в обществе благоустроенном делается! Ну,
вот вы, Аммос Федорович, первый и начните.
Аммос Федорович. Так лучше ж вы: в вашем заведении
высокий посетитель вкусил хлеба.
Артемий Филиппович. Так уж лучше Луке Лукичу, как
просветителю юношества.
Лука Лукич. Не могу, не могу, господа. Я, признаюсь, так
воспитан, что, заговори со мною одним чином кто-нибудь
повыше, у меня просто и души нет, и язык как в грязь завяз-
нул. Нет, господа, увольте, право, увольте!
Артемий Филиппович. Да, Аммос Федорович, кроме вас,
 
 
 
некому. У вас что ни слово, то Цицерон с языка слетел.
Аммос Федорович. Что вы! что вы: Цицерон! Смотрите,
что выдумали! Что иной раз увлечешься, говоря о домашней
своре или гончей ищейке…
Все (пристают к нему). Нет, вы не только о собаках, вы и
о столпотворении… Нет, Аммос Федорович, не оставляйте
нас, будьте отцом нашим!.. Нет, Аммос Федорович!
Аммос Федорович. Отвяжитесь, господа!

В это время слышны шаги и откашливание в комнате Хле-


стакова. Все спешат наперерыв к дверям, толпятся и стара-
ются выйти, что происходит не без того, чтобы не притисну-
ли кое-кого. Раздаются вполголоса восклицания:

Голос Бобчинского. Ой, Петр Иванович, Петр Иванович!


наступили на ногу!
Голос Земляники. Отпустите, господа, хоть душу на по-
каяние – совсем прижали!

Выхватываются несколько восклицаний: «Ай, ай!» – на-


конец все выпираются, и комната остается пуста.
 
Явление II
 
Хлестаков один, выходит с заспанными глазами.

 
 
 
Я, кажется, всхрапнул порядком. Откуда они набрали та-
ких тюфяков и перин? даже вспотел. Кажется, они вчера мне
подсунули чего-то за завтраком: в голове до сих пор стучит.
Здесь, как я вижу, можно с приятностию проводить время.
Я люблю радушие, и мне, признаюсь, больше нравится, если
мне угождают от чистого сердца, а не то чтобы из интереса.
А дочка городничего очень недурна, да и матушка такая, что
еще можно бы… Нет, я не знаю, а мне, право, нравится та-
кая жизнь.
 
Явление III
 
Хлестаков и Аммос Федорович.

Аммос Федорович (входя и останавливаясь, про себя).


Боже, Боже! вынеси благополучно; так вот коленки и лома-
ет. (Вслух, вытянувшись и придерживая рукою шпагу.) Имею
честь представиться: судья здешнего уездного суда, коллеж-
ский асессор Ляпкин-Тяпкин.
Хлестаков. Прошу садиться. Так вы здесь судья?
Аммос Федорович. С восемьсот шестнадцатого был из-
бран на трехлетие по воле дворянства и продолжал долж-
ность до сего времени.
Хлестаков. А выгодно, однако же, быть судьею?
Аммос Федорович. За три трехлетия представлен к Вла-
димиру четвертой степени с одобрения со стороны началь-
 
 
 
ства. (В сторону.) А деньги в кулаке, да кулак-то весь в огне.
Хлестаков. А мне нравится Владимир. Вот Анна третьей
степени уже не так.
Аммос Федорович (высовывая понемногу вперед сжатый
кулак. В сторону). Господи Боже! не знаю, где сижу. Точно
горячие угли под тобою.
Хлестаков. Что это у вас в руке?
Аммос Федорович (потерявшись и роняя на пол ассигна-
ции). Ничего-с.
Хлестаков. Как ничего? Я вижу, деньги упали.
Аммос Федорович (дрожа всем телом). Никак нет-с. (В
сторону.) О Боже, вот уж я и под судом! и тележку подвезли
схватить меня!
Хлестаков (подымая). Да, это деньги.
Аммос Федорович (в сторону). Ну, все кончено – пропал!
пропал!
Хлестаков. Знаете ли что? дайте их мне взаймы.
Аммос Федорович (поспешно). Как же-с, как жес… с
большим удовольствием. (В сторону.) Ну, смелее, смелее!
Вывози, Пресвятая Матерь!
Хлестаков. Я, знаете, в дороге издержался: то да се…
Впрочем, я вам из деревни сейчас их пришлю.
Аммос Федорович. Помилуйте, как можно! и  без того
это такая честь… Конечно, слабыми моими силами, рвени-
ем и усердием к начальству… постараюсь заслужить… (При-
подымается со стула, вытянувшись и руки по швам.) Не
 
 
 
смею более беспокоить своим присутствием. Не будет ли ка-
кого приказанья?
Хлестаков. Какого приказанья?
Аммос Федорович. Я разумею, не дадите ли какого при-
казанья здешнему уездному суду?
Хлестаков. Зачем же? Ведь мне никакой нет теперь в нем
надобности.
Аммос Федорович (раскланиваясь и уходя, в сторону).
Ну, город наш!
Хлестаков (по уходе его). Судья – хороший человек!
 
Явление IV
 
Хлестаков и почтмейстер, входит вытянувшись, в мунди-
ре, придерживая шпагу.

Почтмейстер. Имею честь представиться: почтмейстер,


надворный советник Шпекин.
Хлестаков. А, милости просим. Я очень люблю приятное
общество. Садитесь. Ведь вы здесь всегда живете?
Почтмейстер. Так точно-с.
Хлестаков. А мне нравится здешний городок. Конечно, не
так многолюдно – ну что ж? Ведь это не столица. Не правда
ли, ведь это не столица?
Почтмейстер. Совершенная правда.
Хлестаков. Ведь это только в столице бонтон и нет про-
 
 
 
винциальных гусей. Как ваше мнение, не так ли?
Почтмейстер. Так точно-с. (В сторону.) А он, однако ж,
ничуть не горд; обо всем расспрашивает.
Хлестаков. А ведь, однако ж, признайтесь, ведь и в ма-
леньком городке можно прожить счастливо?
Почтмейстер. Так точно-с.
Хлестаков. По моему мнению, что нужно? Нужно только,
чтобы тебя уважали, любили искренне, – не правда ли?
Почтмейстер. Совершенно справедливо.
Хлестаков. Я, признаюсь, рад, что вы одного мнения со
мною. Меня, конечно, назовут странным, но уж у меня такой
характер. (Глядя в глаза ему, говорит про себя.) А попро-
шу-ка я у этого почтмейстера взаймы! (Вслух.) Какой стран-
ный со мною случай: в дороге совершенно издержался. Не
можете ли вы мне дать триста рублей взаймы?
Почтмейстер. Почему же? почту за величайшее счастие.
Вот-с, извольте. От души готов служить.
Хлестаков. Очень благодарен. А я, признаюсь, смерть не
люблю отказывать себе в дороге, да и к чему? Не так ли?
Почтмейстер. Так точно-с. (Встает, вытягивается и при-
держивает шпагу.) Не смея долее беспокоить своим присут-
ствием… Не будет ли какого замечания по части почтового
управления?
Хлестаков. Нет, ничего.

Почтмейстер раскланивается и уходит.


 
 
 
(Раскуривая сигарку.) Почтмейстер, мне кажется, тоже
очень хороший человек. По крайней мере, услужлив. Я люб-
лю таких людей.
 
Явление V
 
Хлестаков и Лука Лукич, который почти выталкивается
из дверей. Сзади его слышен голос почти вслух: «Чего робе-
ешь?»

Лука Лукич (вытягиваясь не без трепета и придерживая


шпагу). Имею честь представиться: смотритель училищ, ти-
тулярный советник Хлопов.
Хлестаков. А, милости просим! Садитесь, садитесь. Не хо-
тите ли сигарку? (Подает ему сигару.)
Лука Лукич (про себя, в нерешимости). Вот тебе раз! Уж
этого никак не предполагал. Брать или не брать?
Хлестаков. Возьмите, возьмите; это порядочная сигарка.
Конечно, не то, что в Петербурге. Там, батюшка, я куривал
сигарочки по двадцати пяти рублей сотенка, просто ручки
потом себе поцелуешь, как выкуришь. Вот огонь, закурите.
(Подает ему свечу.)

Лука Лукич пробует закурить и весь дрожит.

 
 
 
Да не с того конца!
Лука Лукич (от испуга выронил сигару, плюнул и, мах-
нув рукою, про себя). Черт побери все! сгубила проклятая
робость!
Хлестаков. Вы, как я вижу, не охотник до сигарок. А я
признаюсь: это моя слабость. Вот еще насчет женского полу,
никак не могу быть равнодушен. Как вы? Какие вам больше
нравятся – брюнетки или блондинки?

Лука Лукич находится в совершенном недоумении, что


сказать.

Нет, скажите откровенно: брюнетки или блондинки?


Лука Лукич. Не смею знать.
Хлестаков. Нет, нет, не отговаривайтесь! Мне хочется
узнать непременно ваш вкус.
Лука Лукич. Осмелюсь доложить… (В сторону.) Ну, и
сам не знаю, что говорю.
Хлестаков. А! а! не хотите сказать. Верно, уж какая-ни-
будь брюнетка сделала вам маленькую загвоздочку. При-
знайтесь, сделала?

Лука Лукич молчит.

А! а! покраснели! Видите! видите! Отчего ж вы не гово-


рите?
 
 
 
Лука Лукич. Оробел, ваше бла… преос… сият… (В сто-
рону.) Продал проклятый язык, продал!
Хлестаков. Оробели? А в моих глазах точно есть что-то
такое, что внушает робость. По крайней мере, я знаю, что ни
одна женщина не может их выдержать, не так ли?
Лука Лукич. Так точно-с.
Хлестаков. Вот со мной престранный случай: в дороге со-
всем издержался. Не можете ли вы мне дать триста рублей
взаймы?
Лука Лукич (хватаясь за карманы, про себя). Вот те шту-
ка, если нет! Есть, есть! (Вынимает и подает, дрожа, ассиг-
нации.)
Хлестаков. Покорнейше благодарю.
Лука Лукич (вытягиваясь и придерживая шпагу). Не
смею долее беспокоить присутствием.
Хлестаков. Прощайте.
Лука Лукич (летит вон почти бегом и говорит в сторо-
ну). Ну, слава Богу! авось не заглянет в классы!
 
Явление VI
 
Хлестаков и Артемий Филиппович, вытянувшись и при-
держивая шпагу.

Артемий Филиппович. Имею честь представиться: попе-


читель богоугодных заведений, надворный советник Земля-
 
 
 
ника.
Хлестаков. Здравствуйте, прошу покорно садиться.
Артемий Филиппович. Имел честь сопровождать вас и
принимать лично во вверенных моему смотрению богоугод-
ных заведениях.
Хлестаков. А, да! помню. Вы очень хорошо угостили зав-
траком.
Артемий Филиппович. Рад стараться на службу отечеству.
Хлестаков. Я – признаюсь, это моя слабость, – люблю хо-
рошую кухню. Скажите, пожалуйста, мне кажется, как будто
бы вчера вы были немножко ниже ростом, не правда ли?
Артемий Филиппович. Очень может быть. (Помолчав.)
Могу сказать, что не жалею ничего и ревностно исполняю
службу. (Придвигается ближе с своим стулом и говорит
вполголоса.) Вот здешний почтмейстер совершенно ничего
не делает: все дела в большом запущении, посылки задержи-
ваются… извольте сами нарочно разыскать. Судья тоже, ко-
торый только что был пред моим приходом, ездит только за
зайцами, в присутственных местах держит собак и поведе-
ния, если признаться пред вами, – конечно, для пользы оте-
чества я должен это сделать, хотя он мне родня и приятель, –
поведения самого предосудительного. Здесь есть один поме-
щик, Добчинский, которого вы изволили видеть; и как толь-
ко этот Добчинский куда-нибудь выйдет из дому, то он там
уж и сидит у жены его, я присягнуть готов… И нарочно по-
смотрите на детей: ни одно из них не похоже на Добчинско-
 
 
 
го, но все, даже девочка маленькая, как вылитый судья.
Хлестаков. Скажите пожалуйста! а я никак этого не ду-
мал.
Артемий Филиппович. Вот и смотритель здешнего учили-
ща… Я не знаю, как могло начальство поверить ему такую
должность: он хуже, чем якобинец, и такие внушает юноше-
ству неблагонамеренные правила, что даже выразить трудно.
Не прикажете ли, я все это изложу лучше на бумаге?
Хлестаков. Хорошо, хоть на бумаге. Мне очень будет при-
ятно. Я, знаете, этак люблю в скучное время прочесть что-
нибудь забавное… Как ваша фамилия? я все позабываю.
Артемий Филиппович. Земляника.
Хлестаков. А, да! Земляника. И что ж, скажите, пожалуй-
ста, есть у вас детки?
Артемий Филиппович. Как же-с, пятеро; двое уже взрос-
лых.
Хлестаков. Скажите, взрослых! А как они… как они то-
го?..
Артемий Филиппович. То есть не изволите ли вы спраши-
вать, как их зовут?
Хлестаков. Да, как их зовут?
Артемий Филиппович. Николай, Иван, Елизавета, Марья
и Перепетуя.
Хлестаков. Это хорошо.
Артемий Филиппович. Не смея беспокоить своим при-
сутствием, отнимать времени, определенного на священные
 
 
 
обязанности… (Раскланивается с тем, чтобы уйти.)
Хлестаков (провожая). Нет, ничего. Это все очень смеш-
но, что вы говорили. Пожалуйста, и в другое тоже время…
Я это очень люблю. (Возвращается и, отворивши дверь, кри-
чит вслед ему.) Эй вы! как вас? я все позабываю, как ваше
имя и отчество.
Артемий Филиппович. Артемий Филиппович.
Хлестаков. Сделайте милость, Артемий Филиппович, со
мной странный случай: в  дороге совершенно издержался.
Нет ли у вас денег взаймы – рублей четыреста?
Артемий Филиппович. Есть.
Хлестаков. Скажите, как кстати. Покорнейше вас благо-
дарю.
 
Явление VII
 
Хлестаков, Бобчинский и Добчинский.

Бобчинский. Имею честь представиться: житель здешнего


города, Петр Иванов сын Бобчинский.
Добчинский. Помещик Петр Иванов сын Добчинский.
Хлестаков. А, да я уж вас видел. Вы, кажется, тогда упали?
Что, как ваш нос?
Бобчинский. Слава Богу! не извольте беспокоиться: при-
сох, теперь совсем присох.
Хлестаков. Хорошо, что присох. Я рад… (Вдруг и отры-
 
 
 
висто.) Денег нет у вас?
Бобчинский. Денег? как денег?
Хлестаков (громко и скоро). Взаймы рублей тысячу.
Бобчинский. Такой суммы, ей-Богу, нет. А нет ли у вас,
Петр Иванович?
Добчинский. При мне-с не имеется, потому что деньги
мои, если изволите знать, положены в приказ общественного
призрения.
Хлестаков. Да, ну если тысячи нет, так рублей сто.
Бобчинский (шаря в карманах). У вас, Петр Иванович, нет
ста рублей? У меня всего сорок ассигнациями.
Добчинский (смотря в бумажник). Двадцать пять рублей
всего.
Бобчинский. Да вы поищите-то получше, Петр Иванович!
У вас там, я знаю, в кармане-то с правой стороны прореха,
так в прореху-то, верно, как-нибудь запали.
Добчинский. Нет, право, и в прорехе нет.
Хлестаков. Ну, все равно. Я ведь только так. Хорошо,
пусть будет шестьдесят пять рублей. Это все равно. (Прини-
мает деньги.)
Добчинский. Я осмеливаюсь попросить вас относительно
одного очень тонкого обстоятельства.
Хлестаков. А что это?
Добчинский. Дело очень тонкого свойства-с: старший-то
сын мой, изволите видеть, рожден мною еще до брака.
Хлестаков. Да?
 
 
 
Добчинский. То есть оно так только говорится, а он рож-
ден мною так совершенно, как бы и в браке, и все это,
как следует, я завершил потом законными-с узами супруже-
ства-с. Так я, изволите видеть, хочу, чтоб он теперь уже был
совсем, то есть, законным моим сыном-с и назывался бы так,
как я: Добчинский-с.
Хлестаков. Хорошо, пусть называется! Это можно.
Добчинский. Я бы и не беспокоил вас, да жаль насчет спо-
собностей. Мальчишка-то этакой… большие надежды пода-
ет: наизусть стихи разные расскажет и, если где попадет но-
жик, сейчас сделает маленькие дрожечки так искусно, как
фокусник-с. Вот и Петр Иванович знает.
Бобчинский. Да, большие способности имеет.
Хлестаков. Хорошо, хорошо! Я об этом постараюсь, я бу-
ду говорить… я надеюсь… все это будет сделано, да, да…
(Обращаясь к Бобчинскому.) Не имеете ли и вы чего-нибудь
сказать мне?
Бобчинский. Как же, имею очень нижайшую просьбу.
Хлестаков. А что, о чем?
Бобчинский. Я прошу вас покорнейше, как поедете в Пе-
тербург, скажите всем там вельможам разным: сенаторам и
адмиралам, что вот, ваше сиятельство или превосходитель-
ство, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский.
Так и скажите: живет Петр Иванович Бобчинский.
Хлестаков. Очень хорошо.
Бобчинский. Да если этак и государю придется, то скажи-
 
 
 
те и государю, что вот, мол, ваше императорское величество,
в таком-то городе живет Петр Иванович Бобчинский.
Хлестаков. Очень хорошо.
Добчинский. Извините, что так утрудили вас своим при-
сутствием.
Бобчинский. Извините, что так утрудили вас своим при-
сутствием.
Хлестаков. Ничего, ничего! Мне очень приятно. (Выпро-
вожает их.)
 
Явление VIII
 
Хлестаков один.

Здесь много чиновников. Мне кажется, однако ж, они ме-


ня принимают за государственного человека. Верно, я вчера
им подпустил пыли. Экое дурачье! Напишу-ка я обо всем в
Петербург к Тряпичкину: он пописывает статейки – пустька
он их общелкает хорошенько. Эй, Осип, подай мне бумагу
и чернила!

Осип выглянул из дверей, произнесши: «Сейчас».

А уж Тряпичкину, точно, если кто попадет на зубок, – бе-


регись: отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже
любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их сто-
 
 
 
роны хорошая черта, что они мне дали взаймы. Пересмотрю
нарочно, сколько у меня денег. Это от судьи триста; это от
почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая
замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тыся-
чу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка
ты мне теперь! Посмотрим, кто кого!
 
Явление IX
 
Хлестаков и Осип с чернилами и бумагою.

Хлестаков. Ну что, видишь, дурак, как меня угощают и


принимают? (Начинает писать.)
Осип. Да, слава Богу! Только знаете что, Иван Алексан-
дрович?
Хлестаков (пишет). А что?
Осип. Уезжайте отсюда. Ей-Богу, уже пора.
Хлестаков (пишет). Вот вздор! Зачем?
Осип. Да так. Бог с ними со всеми! Погуляли здесь два
денька  – ну и довольно. Что с ними долго связываться?
Плюньте на них! не ровен час, какой-нибудь другой наедет…
ей-Богу, Иван Александрович! А лошади тут славные – так
бы закатили!..
Хлестаков (пишет). Нет, мне еще хочется пожить здесь.
Пусть завтра.
Осип. Да что завтра! Ей-Богу, поедем, Иван Александро-
 
 
 
вич! Оно хоть и большая честь вам, да все, знаете, лучше
уехать скорее: ведь вас, право, за кого-то другого приняли…
И батюшка будет гневаться, что так замешкались. Так бы,
право, закатили славно! А лошадей бы важных здесь дали.
Хлестаков (пишет). Ну, хорошо. Отнеси только наперед
это письмо; пожалуй, вместе и подорожную возьми. Да зато,
смотри, чтоб лошади хорошие были! Ямщикам скажи, что
я буду давать по целковому; чтобы так, как фельдъегеря, ка-
тили и песни бы пели!.. (Продолжает писать.) Воображаю,
Тряпичкин умрет со смеху…
Осип. Я, сударь, отправлю его с человеком здешним, а сам
лучше буду укладываться, чтоб не прошло понапрасну вре-
мя.
Хлестаков (пишет). Хорошо. Принеси только свечу.
Осип (выходит и говорит за сценой). Эй, послушай, брат!
Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он
принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину
самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин
не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб все живее,
а не то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо не готово.
Хлестаков (продолжает писать). Любопытно знать, где
он теперь живет – в Почтамтской или Гороховой? Он ведь
тоже любит часто переезжать с квартиры и недоплачивать.
Напишу наудалую в Почтамтскую. (Свертывает и надписы-
вает.)

 
 
 
Осип приносит свечу. Хлестаков печатает. В это время
слышен голос Держиморды: «Куда лезешь, борода? Говорят
тебе, никого не велено пускать».

(Дает Осипу письмо.) На, отнеси.


Голоса купцов. Допустите, батюшка! Вы не можете не до-
пустить: мы за делом пришли.
Голос Держиморды. Пошел, пошел! Не принимает, спит.

Шум увеличивается.

Хлестаков. Что там такое, Осип? Посмотри, что за шум.


Осип (глядя в окно). Купцы какие-то хотят войти, да не
допускает квартальный. Машут бумагами: верно, вас хотят
видеть.
Хлестаков (подходя к окну). А что вы, любезные?
Голоса купцов. К твоей милости прибегаем. Прикажи, го-
сударь, просьбу принять.
Хлестаков. Впустите их, впустите! пусть идут. Осип, ска-
жи им: пусть идут.

Осип уходит.

(Принимает из окна просьбы, развертывает одну из них


и читает:) «Его высокоблагородному светлости господину
финансову от купца Абдулина…» Черт знает что: и чина та-
 
 
 
кого нет!
 
Явление Х
 
Хлестаков и купцы с кузовом вина и сахарными головами.

Хлестаков. А что вы, любезные?


Купцы. Челом бьем вашей милости!
Хлестаков. А что вам угодно?
Купцы. Не погуби, государь! Обижательство терпим со-
всем понапрасну.
Хлестаков. От кого?
Один из купцов. Да всё от городничего здешнего. Такого
городничего никогда еще, государь, не было. Такие обиды
чинит, что описать нельзя. Постоем совсем заморил, хоть в
петлю полезай. Не по поступкам поступает. Схватит за бо-
роду, говорит: «Ах ты, татарин!» Ей-Богу! Если бы, то есть,
чем-нибудь не уважили его, а то мы уж порядок всегда ис-
полняем: что следует на платья супружнице его и дочке  –
мы против этого не стоим. Нет, вишь ты, ему всего этого ма-
ло – ей-ей! Придет в лавку и, что ни попадет, все берет. Сук-
на увидит штуку, говорит: «Э, милый, это хорошее суконцо:
снеси-ка его ко мне». Ну и несешь, а в штуке-то будет без
мала аршин пятьдесят.
Хлестаков. Неужели? Ах, какой же он мошенник!
Купцы. Ей-Богу! такого никто не запомнит городниче-
 
 
 
го. Так все и припрятываешь в лавке, когда его завидишь.
То есть, не то уж говоря, чтоб какую деликатность, всякую
дрянь берет: чернослив такой, что лет уже по семи лежит в
бочке, что у меня сиделец не будет есть, а он целую горсть
туда запустит. Именины его бывают на Антона, и уж, кажись,
всего нанесешь, ни в чем не нуждается; нет, ему еще пода-
вай: говорит, и на Онуфрия его именины. Что делать? и на
Онуфрия несешь.
Хлестаков. Да это просто разбойник!
Купцы. Ей-ей! А попробуй прекословить, наведет к тебе
в дом целый полк на постой. А если что, велит запереть две-
ри. «Я тебя, говорит, не буду, говорит, подвергать телесному
наказанию или пыткой пытать – это, говорит, запрещено за-
коном, а вот ты у меня, любезный, поешь селедки!»
Хлестаков. Ах, какой мошенник! Да за это просто в Си-
бирь.
Купцы. Да уж куда милость твоя ни запровадит его, все
будет хорошо, лишь бы, то есть, от нас подальше. Не побрез-
гай, отец наш, хлебом и солью: кланяемся тебе сахарцом и
кузовком вина.
Хлестаков. Нет, вы этого не думайте: я не беру совсем ни-
каких взяток. Вот если бы вы, например, предложили мне
взаймы рублей триста – ну, тогда совсем дело другое: взай-
мы я могу взять.
Купцы. Изволь, отец наш! (Вынимают деньги.) Да что
триста! Уж лучше пятьсот возьми, помоги только.
 
 
 
Хлестаков. Извольте: взаймы – я ни слова, я возьму.
Купцы (подносят ему на серебряном подносе деньги). Уж,
пожалуйста, и подносик вместе возьмите.
Хлестаков. Ну, и подносик можно.
Купцы (кланяясь). Так уж возьмите за одним разом и са-
харцу.
Хлестаков. О нет, я взяток никаких…
Осип. Ваше высокоблагородие! зачем вы не берете? Возь-
мите! в дороге все пригодится. Давай сюда головы и кулек!
Подавай все! все пойдет впрок. Что там? веревочка? Давай
и веревочку, – и веревочка в дороге пригодится: тележка об-
ломается или что другое, подвязать можно.
Купцы. Так уж сделайте такую милость, ваше сиятельство.
Если уже вы, то есть, не поможете в нашей просьбе, то уж не
знаем, как и быть: просто хоть в петлю полезай.
Хлестаков. Непременно, непременно! Я постараюсь.

Купцы уходят. Слышен голос женщины: «Нет, ты не сме-


ешь не допустить меня! Я на тебя нажалуюсь ему самому. Ты
не толкайся так больно!»

Кто там? (Подходит к окну.) А, что ты, матушка?


Голоса двух женщин. Милости твоей, отец, прошу! Пове-
ли, государь, выслушать!
Хлестаков (в окно). Пропустить ее.

 
 
 
 
Явление XI
 
Хлестаков, слесарша и унтер-офицерша.

Слесарша (кланяясь в ноги). Милости прошу…


Унтер-офицерша. Милости прошу…
Хлестаков. Да что вы за женщины?
Унтер-офицерша. Унтер-офицерская жена Иванова.
Слесарша. Слесарша, здешняя мещанка, Февронья Пет-
рова Пошлепкина, отец мой…
Хлестаков. Стой, говори прежде одна. Что тебе нужно?
Слесарша. Милости прошу: на городничего челом бью!
Пошли ему Бог всякое зло! Чтоб ни детям его, ни ему, мо-
шеннику, ни дядьям, ни теткам его ни в чем никакого при-
бытку не было!
Хлестаков. А что?
Слесарша. Да мужу-то моему приказал забрить лоб в сол-
даты, и очередь-то на нас не припадала, мошенник такой! да
и по закону нельзя: он женатый.
Хлестаков. Как же он мог это сделать?
Слесарша. Сделал, мошенник, сделал – побей Бог его и на
том и на этом свете! Чтобы ему, если и тетка есть, то и тетке
всякая пакость, и отец если жив у него, то чтоб и он, каналья,
околел или поперхнулся навеки, мошенник такой! Следова-
ло взять сына портного, он же и пьянюшка был, да родители
 
 
 
богатый подарок дали, так он и присыкнулся к сыну купчихи
Пантелеевой, а Пантелеева тоже подослала к супруге полот-
на три штуки; так он ко мне. «На что, говорит, тебе муж? он
уж тебе не годится». Да я-то знаю – годится или не годится;
это мое дело, мошенник такой! «Он, говорит, вор; хоть он
теперь и не украл, да все равно, говорит, он украдет, его и
без того на следующий год возьмут в рекруты». Да мне-то
каково без мужа, мошенник такой! Я слабый человек, под-
лец ты такой! Чтоб всей родне твоей не довелось видеть све-
та Божьего! А если есть теща, то чтоб и теще…
Хлестаков. Хорошо, хорошо. Ну, а ты? (Выпровожает
старуху.)
Слесарша (уходя). Не позабудь, отец наш! будь милостив!
Унтер-офицерша. На городничего, батюшка, пришла…
Хлестаков. Ну, да что, зачем? говори в коротких словах.
Унтер-офицерша. Высек, батюшка!
Хлестаков. Как?
Унтер-офицерша. По ошибке, отец мой! Бабы-то наши за-
дрались на рынке, а полиция не подоспела, да и схватил ме-
ня. Да так отрапортовали: два дни сидеть не могла.
Хлестаков. Так что ж теперь делать?
Унтер-офицерша. Да делать-то, конечно, нечего. А за
ошибку-то повели ему заплатить штрафт. Мне от своего сча-
стья неча отказываться, а деньги бы мне теперь очень при-
годились.
Хлестаков. Хорошо, хорошо. Ступайте, ступайте! я рас-
 
 
 
поряжусь.

В окно высовываются руки с просьбами.

Да кто там еще? (Подходит к окну.) Не хочу, не хочу! Не


нужно, не нужно! (Отходя.) Надоели, черт возьми! Не впус-
кай, Осип!
Осип (кричит в окно). Пошли, пошли! Не время, завтра
приходите!

Дверь отворяется, и выставляется какая-то фигура во


фризовой шинели, с небритою бородою, раздутою губою и
перевязанною щекою; за нею в перспективе показывается
несколько других.

Пошел, пошел! чего лезешь? (Упирается первому руками


в брюхо и выпирается вместе с ним в прихожую, захлопнув
за собою дверь.)
 
Явление XII
 
Хлестаков и Марья Антоновна.

Марья Антоновна. Ах!


Хлестаков. Отчего вы так испугались, сударыня?
Марья Антоновна. Нет, я не испугалась.
 
 
 
Хлестаков (рисуется). Помилуйте, сударыня, мне очень
приятно, что вы меня приняли за такого человека, кото-
рый… Осмелюсь ли спросить вас: куда вы намерены были
идти?
Марья Антоновна. Право, я никуда не шла.
Хлестаков. Отчего же, например, вы никуда не шли?
Марья Антоновна. Я думала, не здесь ли маменька…
Хлестаков. Нет, мне хотелось бы знать, отчего вы никуда
не шли?
Марья Антоновна. Я вам помешала. Вы занимались важ-
ными делами.
Хлестаков (рисуется). А ваши глаза лучше, нежели важ-
ные дела… Вы никак не можете мне помешать, никаким об-
разом не можете; напротив того, вы можете принесть удо-
вольствие.
Марья Антоновна. Вы говорите по-столичному.
Хлестаков. Для такой прекрасной особы, как вы. Осме-
люсь ли быть так счастлив, чтобы предложить вам стул? Но
нет, вам должно не стул, а трон.
Марья Антоновна. Право, я не знаю… мне так нужно бы-
ло идти. (Села.)
Хлестаков. Какой у вас прекрасный платочек!
Марья Антоновна. Вы насмешники, лишь бы только по-
смеяться над провинциальными.
Хлестаков. Как бы я желал, сударыня, быть вашим пла-
точком, чтобы обнимать вашу лилейную шейку.
 
 
 
Марья Антоновна.