Вы находитесь на странице: 1из 40

Российская Академия наук

Институт русской литературы (Пушкинский Дом)

Б. К. Зайцев
Дневник писателя

Москва

Дом Русского Зарубежья


им. Александра Солженицына

Русский путь

2009
УДК 882.0 А. М. Любомудров
ББК 84Р7
«Дневник писателя»
З-17
Б. К. Зайцева:
Диалог времен,
культур и традиций

Издано Универсализм, эрудиция, отзывчивость Бориса Кон-


при финансовой поддержке стантиновича Зайцева (1881–1972), широкий круг
Федерального агентства знакомств в литературном мире (он встречался едва
по печати ли не со всеми крупными русскими литераторами
и массовым коммуникациям начала ХХ в.), необычайно долгий период его творче-
в рамках ской активности, продолжавшийся семь десятилетий,
Федеральной целевой программы а также прекрасная память и дар мемуариста — все
«Культура России» это определяет высокую значимость зайцевского на-
следия для постижения историко-культурных про-
цессов как в России, так и в Европе. Зайцев фиксиро-
Вступительная статья, вал, осмыслял и оценивал взаимодействие различных
подготовка текста, культурных потоков начала и середины ХХ столетия
комментарии и сам являлся организатором и участником многих
А. М. Любомудрова культурных инициатив. Счастливое сочетание чутко-
Дизайн М. В. Авдеевой сти художника и трезвого аналитического дара дало
ему возможность объективно оценивать исторические
явления и процессы, способность видеть их глубинный
смысл и перспективу.
В 1990-е гг., когда началось интенсивное изучение
культуры русского зарубежья, возрос интерес и к ме-
муаристике. В последнее десятилетие предприняты
успешные попытки познакомить читателя с наследи-
ем Зайцева, появилось немало работ, посвященных
его биографии и творчеству. После выхода очерковых
книг «Странник» и «Дни», а также томов публицисти-
ки в Собрании сочинений началось серьезное иссле-
дование литературно-критических жанров Зайцева.
В то же время его художественное наследие до сих пор
не собрано целиком, часть произведений, опублико-
ISBN 978-5-98854-015-1 © Б. К. Зайцев, наследники, 2009
ванных Зайцевым в периодике зарубежья, в том числе
ISBN 978-5-85887-334-1 © Русский путь, 2009
6 А. М. Любомудров. «Дневник писателя» Б. К. Зайцева... История создания и жанровые особенности 7

«Дневник писателя», остается неизвестной российско- (М., 1999–2001), но большая часть глав (а именно: «Бес-
му читателю. стыдница в Афоне», «Сын Человеческий», «Памяти
Комментированное научное издание цикла «Днев- погибших», «Вновь на Афоне», «Об интеллигенции»,
ник писателя» призвано восполнить этот пробел. «Итальянский друг России», «„Памяти твоей” Георгия
Пескова», «Флобер в России»2, «Русские и французы»,
«Новые книги Муратова», «Искусство актера», «Ста-
История создания и жанровые особенности рый барин») оставались по-прежнему неизвестными
в России. К сожалению, особенности публикации от-
В творчестве Зайцева периода эмиграции преобла- дельных очерков Зайцева в указанном Собрании со-
дают жанры, имеющие документальную основу. Это чинений дезориентируют читателя: в раздел под на-
автобиографические романы и художественные био- званием «Дневник писателя» (в т. 7, с. 323–426 и в т. 9,
графии, очерки и литературные портреты, докумен- с. 35–156) включены работы Зайцева из разных циклов,
тальные «повести в письмах», литературная критика равно как и не входившие ни в один цикл.
и публицистика1. Газетно-журнальная деятельность В настоящем издании впервые полностью публику-
Зайцева в эмиграции была необычайно активной: он ется текст «Дневника писателя».
сотрудничал с десятками русскоязычных изданий, вы- Дневниковый цикл Зайцева вписывается в кон-
ходивших в Берлине, Праге, Риге, Париже. текст традиций мировой и русской классики. В XIX в.,
Дневниковых записей, очерков, заметок, эссе Зай- когда дневниковые записи литераторов стали публи-
цева несколько сотен. Часть их объединена в циклы. коваться, постепенно определились приметы жан-
Первый из них, «Странник», начал печататься в бер- ра: исповедальность, сочетание документального
линской газете «Дни» в 1925 г. И завершился публи- и художественного начал. Заметным литературным
кациями в парижской газете «Возрождение» в 1929-м. феноменом стал «Дневник писателя» Ф. М. Достоев-
Второй, под названием «Дневник писателя», через три ского, запечатлевший сплав публицистики и худо-
месяца открылся в «Возрождении». Материалы «Днев- жественного творчества. Его емкая форма позволи-
ника...» печатались в этой газете на протяжении трех ла совместить очерковые заметки и полемические
лет (с 22 сентября 1929 г. по 18 декабря 1932-го). Третья наброски, критические эссе и мемуарные зарисовки,
серия дневниковых публикаций под заголовком «Дни» газетные фельетоны и художественную прозу, про-
печаталась в разных эмигрантских изданиях с пере- блемные статьи. Автор представал одновременно
рывами с 1939-го по 1972 г. Таким образом, Зайцев ра- в нескольких амплуа: критик, рассказчик, коммента-
ботал в жанре дневниковых записей в течение всего тор, хроникер.
своего эмигрантского творчества, т. е. на протяжении Дневниковая культура получила широкое рас-
полувека. пространение в начале ХХ в. в России. Общая склон-
Первая и третья часть дневниковых записей были ность к исповедальности писателей этого времени
опубликованы А. К. Клементьевым (Зайцев Б. Стран- выражается во всех формах автобиографических жан-
ник. СПб., 1994; Зайцев Б. Дни. М.; Париж, 1995). Из ров — дневниках, письмах, мемуарах, исповедях. Как
двадцати трех глав «Дневника писателя» многократно живой отклик на происходящее создавались мемуарно-
переиздавались в современной России лишь очерки публицистические книги Д. С. Мережковского («Было
«Иоанн Кронштадтский» и «Оптина пустынь». Один- и будет», «От войны к революции»), З. Н. Гиппиус
надцать глав вошли в Собрание сочинений писателя («Литературный дневник», «Живые лица»), М.П. Ар-
цыбашева («Записки писателя»), В. В. Розанова («Опав-
шие листья»), Ю. К. Олеши («Ни дня без строчки»)
1
Их анализу посвящены, в частности, монографии: Яркова А. В.
Жанровое своеобразие творчества Б. К. Зайцева 1922–1972 годов.
2
Литературно-критические и художественно-документальные жан- Не путать с одноименным очерком 1955 г. (Русская мысль. 1955.
ры. СПб., 2002; Степанова Т.М. Художественный мир публицисти- 10 ноября), представляющим собой совсем другой текст по сравне-
ки русского зарубежья. Борис Зайцев. М., 2004. нию с главой «Дневника писателя» 1930 г.
8 А. М. Любомудров. «Дневник писателя» Б. К. Зайцева... История создания и жанровые особенности 9

и другие, автобиографизм сочетается в них с широ- портреты показывают связи человека со своей эпохой.
той наблюдений и размышлений. Исследователи определяют своеобразие публицисти-
В своих записях Зайцев развивает и варьирует разные ческих жанров у Зайцева термином «лирическая пу-
традиции писательского дневника. Цикл «Странник» блицистика», находя в ней «синтетичность лирическо-
(1925–1929) был, в полном соответствии со своим на- го и информационно-аналитического»3. Но при этом
званием, дневником путешественника, он наполнен Зайцев «мудро избегает искушения самовыражения,
свежими впечатлениями от «странствий» по уголкам все дары своего таланта он отдает правде, как он ее
Парижа, поездок в Сен-Клу, Прованс, Бельгию, Берлин. понимает»4.
Кроме того, этот цикл был фрагментарен, рождался Дневник художника есть вместе с тем и дневник
как записки, не имевшие заголовков (кроме «Ответа художественный. Каждая запись являет собой тща-
Мюллеру»), указывалась лишь дата; в нем доминиро- тельно обработанный, законченный текст, имеет чет-
вали непосредственность, исповедальность. кую форму, в ней варьируются несколько лейтмоти-
Новый цикл — «Дневник писателя» — отличался вов. Часто Зайцев использует кольцевую композицию.
тем, что каждая его часть была уже не случайным Зайцевский импрессионизм присутствует и в стиле,
штрихом-комментарием к событиям повседневности, и в самом подходе к исследованию художественных
но законченным, цельным текстом, имеющим единую явлений, что не раз отмечалось критиками. Рецен-
тему и заглавие. Название цикла являлось, конечно, зии, статьи, заметки Зайцева «отличаются повышен-
отсылкой к одноименному циклу Достоевского, к нему ным лиризмом, открытым звучанием авторского го-
зайцевский весьма близок по типу. Возможно, оно лоса, иногда содержат мемуарные фрагменты. Такая
было выбрано не без влияния Н. А. Бердяева, который свободная форма произведений критики отвечает им-
в журнале «Путь» в 1926–1929 гг. публиковал свои прессионистическому методу Зайцева, восходящему
материалы под рубрикой «Дневник философа». к традициям рубежа веков, в частности Ю. И. Айхен-
Дневник — наиболее свободная форма, позволя- вальда и его „Силуэтов русских писателей”»5. Образы
ющая автору объединять разные по жанру работы. художников, литераторов, ученых, психология твор-
Материалы «Дневника писателя» образуют несколь- чества, те или иные явления культуры воссоздаются
ко жанрово-тематических групп: мемуарные очер- и постигаются с помощью излюбленного зайцевского
ки («Иоанн Кронштадтский», «Флобер в России»), метода — вчувствования, лирической рефлексии.
литературно-критические статьи («Сын Человече- «Творчество Зайцева исключительно цельно, оно
ский», «Виноградарь Жиронды», «Леонов и Городец- обладает таким внутренним единством, что произве-
кая», «Дела литературные»), рецензии («Памяти погиб- дения разных жанров не только дополняют друг дру-
ших», «„Памяти твоей” Георгия Пескова», «Счастье», га по содержанию, освещению реальности, но под-
«История русской души», «Иисус Неизвестный»), пу- час трудно выделить грань между разными жанрами
блицистические заметки («Бесстыдница в Афоне», и даже группами жанров, — справедливо полагает
«Вновь об Афоне», «Крест»), историко-культурные А. В. Яркова. — Так, например, бывает зыбка грань
очерки («Оптина пустынь», «Об интеллигенции», «Рус- между публицистическими и художественными про-
ские и французы», «Новые книги Муратова», «Глас изведениями, литературно-критические произведения
Ватикана», «Война»), портреты («Итальянский друг
России»), портреты-некрологи («Старый барин»), теа- 3
Степанова Т.М. Художественный мир публицистики русского
тральная критика («Искусство актера»). Многие запи- зарубежья. Борис Зайцев. С. 139.
си вдохновлены прочтением тех или иных книг, но не 4
Рябинина Н.В. К. Бальмонт в изображении А. Белого и Б. Зайце-
являются классическими «рецензиями», хотя порой ва // Проблемы изучения жизни и творчества Б. К. Зайцева. Вып. 3.
приближаются к ним. Разговор о конкретном произ- Калуга, 2001. С. 323.
ведении или авторе Зайцев неизменно вводит в ши- 5
Яркова А. В. Жанровое своеобразие творчества Б. К. Зайце-
рокий, мировой политический, исторический, куль- ва 1922–1972 годов. Литературно-критические и художественно-
турный контекст. Мемуарные очерки и литературные документальные жанры. С. 208.
10 А. М. Любомудров. «Дневник писателя» Б. К. Зайцева... «Россия Святой Руси» 11

(рецензия, статья, силуэт, критико-биографический точного христианства с римско-католическим. Нако-


очерк) не только объясняют движение Зайцева к жан- нец, материалы «Дневника...», в которых содержатся
ру биографии писателя и литературного портрета, но оценки книг, затрагиваются вопросы истории литера-
и раскрывают их жанровые особенности»6. туры, расширяют представление о взглядах Зайцева
На наш взгляд, специфику глав «Дневника писате- на итальянскую, французскую и русскую культуры,
ля» можно определить словом «отклик». Они дейст- на современный писателю литературный процесс.
вительно являются откликами на самые разные со- Отражая непосредственную реакцию автора на
бытия литературной, общественной, религиозной события русской и мировой истории, писательский
жизни. Объектами авторского осмысления становятся дневник Зайцева в то же время послужит ценным
писатели-классики и современные литераторы, фи- историческим и документальным источником для
лософы и ученые, театральные премьеры и выставки комментирования важных событий в жизни русской
в Париже, церковная жизнь и монашество, русская эмиграции.
святость и энциклики Папы Римского, положение со-
ветской власти, похищение генерала Кутепова, скан-
дальные признания писательницы о посещении муж- «Россия Святой Руси»
ского монастыря. Части «Дневника писателя» на
первый взгляд пестры и разнообразны. Однако «Днев- В 1926 г. в Париже вышла книга протоиерея Сергия
ник...» обладает цельностью, и эту цельность прида- Четверикова «Оптина пустынь», а в 1929 г. в Белой
ет ему личность автора. Его идеи, концепции, оценки, Церкви — книга о. Василия Шустина «Запись об о. Ио-
его мировоззрение и эстетические вкусы остаются не- анне Кронштадтском и об оптинских старцах». Эти
изменными, о каких бы сферах жизни он ни говорил. сочинения послужили поводом к созданию Зайцевым
«Дневник писателя» Б. Зайцева играет не последнюю очерков «Иоанн Кронштадтский» и «Оптина пустынь»
роль в истории русской литературы ХХ в. Он активно (они следуют в «Дневнике писателя» друг за другом).
участвовал в культурно-общественной атмосфере рус- Очерки воплощают одну из главных тем в зарубежном
ской диаспоры и в известной степени формировал ее. творчестве художника — воссоздание России Святой
На публикации Зайцева откликались писатели и кри- Руси. Оказавшись в 1922 г. в эмиграции, Зайцев откры-
тики, завязывалась полемика. Зайцев принадлежит вает «Россию Святой Руси, которую без страданий ре-
к тому кругу эмиграции, в чьей деятельности и творче- волюции, может быть, не увидел бы и никогда» (9, 17).
стве осуществлялось активное взаимодействие фран- Отныне свою миссию русского писателя-изгнанника
цузской и русской культур: Г. В. Адамович, Н. А. Бер- он осознает как приобщение и соотечественников,
дяев, В. В. Вейдле, Г. П. Федотов, Б. П. Вышеславцев. и западного мира к тому величайшему сокровищу,
Работы, вошедшие в «Дневник писателя», вносили важ- которое хранила Святая Русь, — православию; как
ный вклад в продуктивный диалог национальных куль- «просачивание в Европу и в мир, своеобразная при-
тур, происходивший, в частности, и в рамках Франко- вивка Западу чудодейственного „глазка” с древа Рос-
русской студии; последняя являет собой единственный сии...» (9, 287).
пример живого интенсивного общения французской Специфика очерков Зайцева о святынях и подвиж-
и русской культур. «Дневник...» дает представление никах, а также его книг «Преподобный Сергий Радо-
о взаимодействии социальных и этических аспектов нежский», «Афон», «Валаам» — взаимодействие ме-
католицизма и православия в сознании и творчестве муарного и документального пластов. Сопрягаются
писателя — вслед за Ф. М. Достоевским, В. С. Соловье- памятные писателю из детства лица, события, пережи-
вым, В. И. Ивановым Зайцев развивает проблематику вания — и вновь открывающиеся ему из современных
возможного религиозно-культурного сближения вос- публикаций документальные свидетельства. Он пере-
плавляет их в единое целое.
Точно так же и в очерке об о. Иоанне Зайцев пере-
6
Там же. С. 18. сказывает самые впечатляющие свидетельства под-
12 А. М. Любомудров. «Дневник писателя» Б. К. Зайцева... «Россия Святой Руси» 13

вижнической деятельности и чудотворений святого, эти издания, но Зайцев фокусирует отдельные факты,
заимствованные им из книги о. Василия Шустина и со- вводит свои детские воспоминания. Благодаря этому
держащихся в ней заметок старца Варсонофия Оптин- возникает ощущение живости и естественности, гра-
ского. Но обрамляет их своими воспоминаниями: во ница между документом и авторским повествованием
время своей поездки в Калугу в мае 1895 г. «всероссий- стирается.
ский батюшка» посетил десятки учебных, духовных Духовный путь Бориса Зайцева отмечен характер-
и богоугодных заведений, в том числе и реальное учи- ной особенностью: его детство, юность прошли вбли-
лище, где тогда учился Зайцев7. зи величайших святынь русского православия, но он
Впоследствии, в автобиографическом романе «Ти- оставался вполне равнодушен к ним. Зайцев несколь-
шина» (1938–1940) Зайцев более детально, на несколь- ко лет жил неподалеку от Оптиной пустыни, но ни
ких страницах описывает посещение о. Иоанном учи- разу не побывал в ней; часто проезжал в имение отца
лища, реакцию педагогов, священников, учеников. через Саровский лес, но Саровская обитель не вызы-
Юноша был «разочарован» этим событием: знамени- вала у него никакого интереса. И только в эмиграции,
тый пастырь, «некоторыми считавшийся почти свя- навсегда лишенный возможности поклониться этим
тым», не обратил на него никакого внимания. Однако святым местам, Зайцев постигает их великое духо-
портрет передан объективно: бледно-голубые глаза, носное значение и в своих очерках пытается воскре-
несшие «легкую, поражающую живость, невесомо- сить их в памяти, посетить их хотя бы в мыслях. Такое
духовную», легкость тела, властные руки, высокий, «мысленное паломничество» становится характерным
резкий голос (4, 228). приемом Зайцева в очерках о святынях Руси.
Очерк об о. Иоанне имеет кольцевую композицию: Очерк «Оптина пустынь» проникнут любовью
в первых строках подвижник предстает взлетающим и благоговением к великим оптинским старцам. Зай-
по лестнице калужской гимназии, в финале — вос- цев размышляет о том, как могло бы протекать его
ходящим уже по небесной лестнице в видении старца путешествие в Оптину в конце прошлого века, пред-
Варсонофия. Как и в портретах мирян, Зайцев нахо- ставляет в воображении свою встречу со старцем Ам-
дит характерные приметы личности, акцентирует их, вросием — человеком, «от которого ничто в тебе не
придает им характер метафоры. Если радонежский скрыто»: «Как взглянул бы он на меня? Что сказал бы?»
чудотворец представал как «святой плотник с бла- Зайцев задает себе вопрос, смог ли бы он отдаться це-
гоуханием смол русских сосен», слегка «суховатый» ликом в его волю: «...я должен безусловно, безоглядно
и «прохладный», а в св. Серафиме подчеркнуто осле- ему верить — это предполагает совершенную любовь
пительное сияние его личности, «раскаленный свет и совершенное пред ним смирение. Как смириться?
Любви», то в о. Иоанне — стремительность, легкость Как найти в себе силы себя отвергнуться? А между
и дерзновенность. «Ощущение острого, сухого огня. тем это постоянно бывает и, наверно, для наших из-
И малой весомости. Будто электрическая сила несла мученных и загрязненных душ полезно...» Зайцев пре-
его». «Смел, легок, дерзновен». клоняется перед безмерной любовью старца к людям,
Под впечатлением от упомянутых книг С. Четве- «расточавшего», «раздававшего» себя, «не меряя и не
рикова и В. Шустина и по свежим следам событий считая». Старец Амвросий, как и другие оптинские
в СССР (в 1923 г. была закрыта Оптинская обитель) старцы, «в противоположность о. Иоанну Кронштадт-
Зайцев написал очерк-эссе «Оптина пустынь». Опи- скому... вполне далеки от экстаза и нервной экзальта-
сания внешнего вида монастыря, переезда на пароме, ции. Спокойная и кроткая любовность — основа их».
облика старца Амвросия и паломников опираются на Завершается очерк скорбными словами о разруше-
нии и запустении Оптиной в годы «новой татарщины».
7
Но Зайцев никогда не считал, что Святая Русь погиб-
Зайцев допускает случайный или намеренный анахронизм:
он рисует обстановку калужского реального училища, которое
ла окончательно, и верил в ее грядущее возрождение.
в действительности посещал о. Иоанн, но называет его «гимназией», Провидческими оказались строки о том, что Оптина
а учеников — «гимназистами». ушла «на дно таинственного озера — до времени».
14 А. М. Любомудров. «Дневник писателя» Б. К. Зайцева... Публицистика как духовное оружие 15

К теме Оптиной Зайцев обратился спустя 30 лет, на- Мысль о неуничтожимости «Святой Руси» Зайцев
писав очерк «Достоевский и Оптина пустынь» (1956), повторял многократно, и именно тогда, когда факты
носящий в большей степени популяризаторский ха- убийств, террора, разрушения, разгул «стихии демо-
рактер. В нем развивается мысль о том, что Оптина нической», наполняющей советскую Россию, говори-
стала духовно-культурным центром, «оказалась из- ли, казалось, об обратном. Книга Странника вселяет
лучением света в России XIX века», и рассказывается в Зайцева надежду на то, что и сегодня есть старцы,
о поездке Достоевского к о. Амвросию в 1878 г. Зайцев молящиеся за Русь. Эту надежду выражает концовка
подчеркивает, что великая русская литература в лице рецензии: «И тем не менее... если возможно счастие,
Гоголя, Толстого, Достоевского, Леонтьева и других видение рая на земле: грядет оно лишь из России.
«шла к гармонии и утешению на берега Жиздры», Не знаем нынешних ее странников, святых, страдаль-
в Оптину. «Встреча с Оптиной Достоевского, кроме цев — за дальностью туманов и пространств. Но ни-
озарения и утешения человеческого, оставила огром- кто меня не убедит, что в подземных рудах родины
ный след в литературе. „Братья Карамазовы” получи- не таятся те же, о, все те же „самоцветные камени”...
ли сияющую поддержку. Можно думать, что и вообще (Вопреки всему! Вопреки ужасу — верю.)»
весь малый отрезок жизни, отданный целиком „Кара-
мазовым”, прошел под знаком Оптиной» (7, 393).
В творческом проекте Зайцева, который можно Публицистика как духовное оружие
озаглавить «Россия Святой Руси», занимают место от-
клики на появляющиеся книги, непосредственно Нередко Зайцева воспринимают как «кротчайшего»,
связанные с русским православием. Как всегда, напи- «блаженного», умиротворенного художника, видят
санные в свободной форме, они неизменно включа- в нем лишь лирика, тонкого эстета, «тишайшего» ак-
ют религиозно-философские размышления и самого варелиста. Христианство его называли «розовым»,
Зайцева. <...> не воинственным. О том, что это было совсем не так,
«Счастье» — глава «Дневника писателя», посвящен- свидетельствуют публицистические выступления ху-
ная знаменитой книге «Откровенные рассказы стран- дожника. Узнавая о проявлениях зла в мире, Зайцев
ника духовному своему отцу». Книга впервые была бескомпромиссно обличает гонителей и преступни-
издана в 1881 г. И впоследствии неоднократно пере- ков, вступается за страдающих. Столь несвойственные,
издавалась. Зайцев познакомился с этим выдающимся казалось бы, Зайцеву, открыто негодующие и обличи-
памятником духовной литературы только в Париже, тельные интонации особенно ярко проявились имен-
когда издательство «YMСA-Press» выпустило ее с пре- но в «Дневнике писателя» — в заметках «Бесстыдница
дисловием Б. П. Вышеславцева. в Афоне» и «Крест».
Первая половина рецензии — изложение глав- С конца 1920-х гг. образ Афона надолго привлек
ных моментов, пересказ некоторых сцен. Затем Зай- внимание Зайцева. Паломничество на Святую гору
цев переходит к разговору о собственно литера- в мае 1927 г. Зайцев считал впоследствии провиден-
турных, художественных особенностях текста. Он циальным, важнейшим событием в своей биографии.
отмечает дар рассказчика, умение воссоздать словом Итогом поездки стала книга «Афон» (Париж, 1928),
«Божий мир, необычайно широкий, вольный». Зада- которую заключают строки: «В своем грешном сердце
ча, которую пыталась решить русская классика, соз- уношу частицу света афонского, несу ее благоговейно,
дание образа «положительно прекрасного человека», и что бы ни случилось со мной в жизни, мне не забыть
воплощение христианского идеала в литературном этого странствия и поклонения, как, верю, не погаснуть
произведении, всегда привлекала внимание и Зай- в ветрах мира самой искре» (7, 146). Частица афонской
цева. Он усматривает в «Откровенных рассказах…» святости действительно бережно сохранялась Зайце-
удачное осуществление этой задачи, воплощение вым всю жизнь. Но не только Афон дал нечто драго-
«просветленно-приветственного взгляда на мир», при- ценное художнику. В творческой биографии Зайцева
сутствия духовной реальности. есть еще одна чрезвычайно интересная страница, когда
16 А. М. Любомудров. «Дневник писателя» Б. К. Зайцева... Публицистика как духовное оружие 17

ему, обычно смиренному и благодушному, пришлось В заметке «Бесстыдница в Афоне», открывающей


вступить в открытый бой, защищая Афон. цикл «Дневник писателя», он свидетельствует, что
«Монастырская» тематика демонстрирует своео- описания Шуази ничего общего не имеют с увиденной
бразную эмоциональную окраску публицистики им монастырской жизнью и, не теряя своего смирения,
Зайцева, которую можно определить как смиренная вступает в мужественную, бескомпромиссную борьбу
непреклонность. Казалось бы, публицистический со злом. При этом он выражает подлинно христиан-
жанр менее других приспособлен для проявления ский взгляд на присутствие зла в мире: «...разумеется,
христианских настроений. Большей частью публици- это допущено. <...> Значит, для чего-то это надо. Не
сты самоуверенно и напористо судят мир. Зайцев, от- для того ли, для чего вообще допущена свобода зла?
кликаясь на злобу дня, не судит никого, но созерцает. Шуази не одинока. Напротив, зло лезет изо всех ще-
События окружающей жизни он высвечивает вечност- лей, и Бог допускает зло. Ибо свободно должен чело-
ным светом. В статьях и заметках Зайцева смирение век и бороться со злом. Борьба идет, г-жа „писательни-
по-прежнему выступает как отказ от гордыни и само- ца”, по всему фронту!»
утверждения; в центр ставится не личность автора, но Здесь мы встречаемся, быть может, с пиком него-
Божественная воля. Вместе с тем смирение — «меч» дования Зайцева: «…книжка разжигает на борьбу,
в борьбе с грехом и человеческими страстями. Эта молодит. Мы с автором ее из разных лагерей. не мо-
особенность «духовной публицистики» проявилась жем щадить друг друга. „Их” больше. „Они” богаче.
и в заметке «Бесстыдница в Афоне», непосредственно Давая пищу злу, низменным вкусам и чувствам, они
касающейся монашеской жизни. успевают житейски. Их клеветы оплачиваются иуди-
Спустя два года после поездки Зайцева на Афон ными сребрениками. „Нас” меньше и „мы” беднее.
в Париже вышла в свет книга Маризы Шуази «Месяц Но как бы ни были мы неказисты и малы личными
среди мужчин» (1929), в которой она утверждала, что своими силами, мы во веки веков сильнее „их”», пото-
ей якобы удалось, переодевшись в мужское платье му что за нами Истина. Вот это скала, Шуази! Ничем
(пребывание женщин на Афоне запрещено), проник- вы ее не подточите. Она дает нам силы жить, питает
нуть на Афон и познакомиться с тамошней жизнью.
Шуази глумилась над православием, афонскими мо-
настырями, причем особую неприязнь у автора вы-
зывали русские монахи. Для доказательства подлин-
ности поездки к книге была приложена фотография
Шуази на фоне монастырей.
Из слов Зайцева о «некоей Шуази» следует, что это
имя было ему неизвестно. Личность же ее весьма неор-
динарна. Французская писательница и философ Мари-
за Шуази была последовательницей Зигмунда Фрейда.
Увлекшись психоанализом, она стремилась ввести его
элементы и в свои романы, чтобы придать большую
глубину характерам. Она основала движение, которое
назвала «сюридеализм», тесно общалась с француз-
ским писателем Жозефом Дельтеем, которому посвяти-
ла очерк. Создавая свои книги, Шуази погружалась в ту
действительность, которую хотела познать и описать.
Трудно судить, насколько можно верить ее заверени-
ям, что она провела месяц в публичном доме при под-
готовке книги-репортажа «Месяц среди девиц» (1928):
Зайцев доказал, что ее поездка на Афон — вымысел.
Фрагмент письма монаха Пинуфрия Б. К. Зайцеву. 11 июля 1928
18 А. М. Любомудров. «Дневник писателя» Б. К. Зайцева... Полемика о роли интеллигенции 19

и одушевляет наше слово и наше перо. Наше негодо- интеллигенции. Как всегда, повод для разговора — пу-
вание, как и наша любовь, непродажны...» бликация, на этот раз — статья русского писателя
Показательна концовка, где точно расставлены ак- И. С. Лукаша в «Возрождении», посвященная самому
центы: Зайцев обличает зло, но не человека. Даже яв- Зайцеву, где Лукаш обличает интеллигентных героев
ного клеветника он не берется осуждать, предваряя суд его раннего, дореволюционного творчества. Поводом
Божий, и надеется на возрождение души даже и завзя- для статьи «Новый Зайцев» послужил выход в 1929 г.
того врага православия, приглашая его к покаянию: сборника «Избранное», куда Зайцев включил и свои
«В вашем лице клеймлю зло. Но как был бы я счастлив, ранние рассказы8.
если бы вы вдруг устыдились того, что написали — если Предметом анализа и жесткой критики стал тип
бы чистосердечно признались в своей неправде, в соде- зайцевского героя, которого Лукаш определил как
ланном вами дурном деле... Вряд ли это случится. Впро- «интеллигента в кавычках». Оценки Лукаша были
чем, кто знает. Судьбы наши загадочны». бескомпромиссны: «тусклый человек, томительно-
Эта, казалось бы, совершенно утопическая надеж- теплокровная фигура», «последыш лишних людей»,
да удивительным образом оправдалась. Вскоре после «ненужный человек». Типаж, выведенный Зайцевым,
пика своего «сюридеалистического» творчества (осо- противопоставлен Лукашем подлинной интеллиген-
бенно плодотворным оказался 1930 г., когда вышли ции — «волевой и творческой элите народа».
ее книги «Дельтей совсем голый», «Корова в душе», Говоря о «борьбе Зайцева со своим литературным
«Любовь в тюрьмах») Шуази переживает религиоз- временем», Лукаш попытался выявить новый, прикро-
ный переворот, в результате которого она начинает венный план раннего творчества художника. Он при-
скупать и уничтожать тиражи выпущенных ею книг. водит, в частности, ироничные реплики Зайцева по
Она призналась, что написанное ею не удовлетворя- поводу «русского интеллигента, гражданина Арбата»
ет трем критериям Сократа: правда, полноценность в эссе «Улица Св. Николая». Однако же в целом тональ-
и доброта. Шуази всецело посвятила себя психоана- ность Зайцева в этом эссе скорее сочувствующая, он
лизу, который, как она полагала, должен внести свой обращается с призывом к своему собрату: «Будь спо-
вклад в человеческое счастье, и написала ряд трудов коен, скромен, сдержан. Призывай любовь и кротость,
по этой теме. Историю своего обращения она изложи- столь безмерно изгнанных, столь поруганных» (2, 329).
ла в книгах «Сказки для моей дочери и для других» Нелицеприятные оценки в этом эссе дополняются чув-
(1946), а также «На пути к Богу вы сначала встречаете ствами покаяния, смирения — эти настроения своего
дьявола. Воспоминания, 1925–1939» (1977). пореволюционного творчества сам Зайцев определял
Про ревностную защиту Зайцевым святогорцев так: «некий суд и над революцией, и над тем скла-
узнали на Афоне. Игумен Пантелеймонова монастыря дом жизни, теми людьми, кто от нее пострадал. Это
о. Мисаил, получив фотографию Шуази, сообщил одновременно и осуждение и покаяние — признание
Зайцеву, что такого человека никогда не было на Афоне, вины» (4, 590).
а фото — поддельное. В знак благодарности и благо- Но в ранних своих рассказах Зайцев не ставил та-
словения он прислал писателю икону Иверской Божией ких задач. Статья Лукаша — типичный пример кри-
Матери с надписью: «За защиту поруганного Афона» тики «по поводу», критики внешней по отношению
и образ Св. Пантелеймона. Об этом Зайцев не преминул к субъективному авторскому замыслу. Характеры,
упомнуть в дневниковой заметке «Вновь об Афоне». <...> сюжеты, типы — лишь отправная точка для собствен-
ных историко-социальных построений и жестких, как
приговор, оценок. Свое восприятие героев Лукаш пы-
Полемика о роли интеллигенции тается приписать автору: «Едва скрываемым презре-
нием к тусклым „интеллигентным” фигурам полна
В «Дневнике писателя» Зайцев вступает в полеми-
ку по поводу одного из самых больных и обсуждае-
мых вопросов русской истории XIX–XX вв. — о роли 8
См.: Зайцев Б. Избранные рассказы. 1904–1927. Белград, 1929
20 А. М. Любомудров. «Дневник писателя» Б. К. Зайцева... Полемика о роли интеллигенции 21

книга Зайцева — презрением и жестокой иронией». Негативные стороны образованного круга он рас-
Эти слова несправедливы: сам Зайцев любил своих ценивает не как роковые и непреодолимые пороки,
безбытных и беззаботных «странников». но как «слабости». Итог по-зайцевски лапидарен:
В ответе Лукашу в «Дневнике писателя», озаглав- «…cтрадания интеллигенции в революцию, и посей-
ленном «Об интеллигенции», Зайцев вступается и за час продолжающиеся, все искупают. За грехи запла-
своих героев, и за русскую интеллигенцию. Просве- чено кровью, золотым рублем. Поздно вновь тащить
щенный слой, по его словам, хотя и не был лишен на крест то время».
слабостей, нес много хорошего, «умственное, духов- Эта позиция Зайцева была неизменна. В очерках, на-
ное и артистическое творчество очень высоко стояло писанных в годы революции, катастрофические собы-
в этом слое». тия он расценивает как итог предшествующего исто-
Одним из главных качеств интеллигента Зайцев всег- рического процесса, возмездие за «распущенность,
да полагал бескорыстность. Тип раннего зайцевского беззаботность... И маловерие», за самоупоенные раз-
героя — путник, странник, одинокий, мало привязан- глагольствования, когда страна стояла на краю исто-
ный к плоти земли с ее житейскими заботами. Непо- рической катастрофы: «Много нагрешил ты, заплатил
вторимо смиренный художественный мир Зайцева на- недешево» (2, 329).
селен столь же своеобразными персонажами, людьми Зайцев вводит творчество русской интеллигенции
не от мира сего (Христофоров, столь раздражающий (в частности, литературу) в мировой культурный кон-
Лукаша, — едва ли не самый показательный пример). текст, сопоставляет его с французской литературой,
«Блаженные», «странники» всегда были близки Зайце- находя объединяющее их начало — серьезность, вы-
ву, к этому же ряду относит он и русскую интеллиген- соту идей. Но характерно: интеллигенция остается
цию рубежа веков. чисто русским явлением, Зайцев тонко чувствует слово
Писатель возражает критику решительно, вступа- и поправляет сам себя: «Во Франции интеллигентность
ясь за выпестованных им персонажей и призывает или, точнее, интеллектуальность гораздо большее
увидеть их безусловно достойные качества: «Нельзя место заняла, чем в других странах, более уважается
забывать сотен разных незаметных земских врачей, че- и дает лучшие плоды». Осознавая понятие «интелли-
ховских фельдшериц, безмолвных, но погибавших на гент» как специфически русское, Зайцев отделяет его
эпидемиях, ведших жизнь истинно подвижническую. от понятия «интеллектуал», обозначающее человека
А учителя, учительницы?» умственного труда. И приветствует то, что насквозь
Но и характер, и роль интеллигенции, оказавшейся позитивистский французский интеллектуализм бы-
в эмиграции, стали существенно иными по сравнению стро приходит в соприкосновение с христианством.
с дореволюционной Россией. Зайцев подчеркивает Спустя две недели в «Возрождении» появилась от-
очень важную для него мысль: интеллигенция стала ветная реплика Лукаша под названием «Путани-
главным оплотом веры в эмиграции, да и в катаком- ца» — критик имеет в виду путаницу в понятиях,
бах России. Если прежде опорой православия был
народ, то теперь ситуация кардинально изменилась:
«Замечательно, что интеллигенция того времени была
антиправославна, с церковью почти связи не имела,
а в жизнь христианские чувства несла. Противоречи-
ем было и то, что во многом она большевизм подго-
тавливала, от большевизма же и приняла наибольшее
гонение». Казалось бы, это совершенно те же идеи, что
выражал страстно в своих книгах, например, ближай-
Б. К. Зайцев и И. С. Лукаш
ший собрат Зайцева по перу православный писатель на чествовании И. А. Бунина
И. С. Шмелев. Но тон у Зайцева, в отличие от Шмеле- в редакции газеты «Возрождение».
ва, не обличающий, а понимающий, сочувственный. Париж. 16 ноября 1933
22 А. М. Любомудров. «Дневник писателя» Б. К. Зайцева...

которую допускает Зайцев: Лукаш вовсе не уничижал


тот слой интеллигентного (без кавычек) общества, за
который вступился его оппонент. Однако же тип ин-
теллигента в кавычках, по мнению Лукаша, не заслу-
живает похвал, расточаемых Зайцевым: все «сложно-
сти» и «духовные утонченности» на самом деле были
только «пошлыми толками умственной черни о по-
следних модах».
Явное раздражение Лукаша вызвали и мысли Зай-
цева о том, что в эмиграции интеллигенция стала
носителем христианства. Эту «привилегию на хри-
стианство» Лукаш решительно оспаривает. Вторая
половина статьи «Путаница» (даже превышающей
по объему статью Зайцева) — краткий очерк проис-
хождения и эволюции русской интеллигенции. В от-
личие от нигилистически настроенной «умственной
черни» — порождения эпохи 1860-х гг., подлинные но-
сители российской просвещенности — «это духовная
Дневник писателя
эманация народа, его интеллект, его воля, разум, дей-
ствие и творчество, его гений», — полагает Лукаш.
Эта полемика не помешала двум писателям сохра-
нить дружественные отношения и высоко ценить та-
ланты друг друга. В 1940 г. Зайцев, призывая, в числе
других, помочь больному Лукашу, так отозвался о его
творчестве: «И. С. Лукаш несет в облике и писании
своем широкое, теплое и доброе дыхание России. Сын
настоящей российской литературы, вольной и бедной,
вышедшей из самых высоких источников русского
духа, — в изгнании независимо и непримиримо дер-
жит он свой путь»9. <...>

9
И. С. Лукаш болен // Возрождение. Париж. 1940. 10 мая.
№ 4235.
Бесстыдница в Афоне

Мариза Шуази, французская «писательница», с целью


наблюдений поступила в дом терпимости. Пробыла
в нем сколько-то и выпустила книжку «Месяц у де-
виц». Что она там делала, я не знаю. Книжки не читал
и даже не уверен, жила ли она действительно в таком
учреждении. Теперь ей пришла мысль: нельзя ли так-
же побывать «у мужчин»? Она прознала, что вот есть
одно странное место — Афон, полуостров, населен-
ный монахами, куда не пускают женщин. Нельзя ли
туда забраться и выудить «острый» репортаж? В толь-
ко что прочитанном мною томике «Un mois chez les
hommes» она описывает свое путешествие, якобы со-
вершенное по Афону.
Она попала туда, переодевшись мужчиной, с подлож-
ным паспортом, купленным за
10 000 драхм на имя слуги одно-
го итальянца, при котором она
и находилась. Шуази со своим
спутником будто бы высадились
в Кавале, там сейчас же отправи-
лись в публичный дом, где одна
из девиц указала им крестьяни-
на, который взялся доставить их

Бесстыдница в Афоне
Возрождение. Париж. 1929. 22 сент. № 1573.

«Месяц у девиц», «Месяц у мужчин» —


книги М. Шуази «Un mois chez les filles» (Paris:
Montaigne, 1928) и «Un mois chez les hommes»
(Paris: Еditions de France, 1929).
26 Б.К. Зайцев Бесстыдница в Афоне 27

на Афон и быть там проводником. «Писательница»


описывает, как она сделала себе операцию (вырезание
грудей), какие приняла непристойные меры, чтобы
сделать свое тело мужским, как, наконец, ее зашили
в матрас, который вез с собой тот итальянец; как она
лежала в этом матрасе во время переезда на моторе из
Кавалы в Ватопед, с кислородной маской на лице, как
ее выгрузили в Ватопеде и оттуда она попала в Карею,
начала свое «Афонское путешествие».
Чувствуя, что ей не поверят, она приложила к книж-
ке две фотографии: «Мариза Шуази, переодетая мо-
лодым слугой, на улице Кареи» и она же — перед
Ватопедом. Фотографии эти — грубая подделка, сей-
час же бросающаяся в глаза: снято, конечно, не с на-
туры, а с рисунка. Приложена также бесстыдная от-
крытка писателю Ж. Дельтею с почтовым штемпелем
Св. Горы — очевидно, написанная заранее и кем-то,
бывшим на Афоне, в Карее, брошенная1.
Судя по всему, Шуази «современная» женщина. И не
захолустная, а ультрапарижская. Рекламно подчерки- Мариза Шуази
вает она свою близость с Дельтеем. Знает, кто такой
Кокто (и даже Маритэн!). Вероятно, заседает на Мон- парижских извращенцев это сейчас довольно модно.
парнасе — в «Доме» или «Ля Куполь». Не удивлюсь, О публичных домах осведомлена она прекрасно, и вся
если в один прекрасный день она обратится, на манер книжка, где упоминается, однако, и Бергсон, и Эйн-
Кокто, в католицизм, но пока что ее философия тако- штейн, и Спиноза, пропитана ароматом этих мест.
ва, что в жизни есть две вещи: «церковь и публичный
дом». Насчет церкви — для снобизма: среди молодых ***
Странным образом ее путешествие в некотором
роде совпадает с моим, с тою разницей, что я писал
1
Я предполагаю, что на Афоне был кто-нибудь из знакомых правду и действительно путешествовал, а она не пу-
г-жи Шуази. Вероятно, он кое-что ей рассказал, остальное (фак-
тешествовала и, за исключением того, что крупицами
тическое) она могла прочесть в двух-трех книжках, в том числе
и в моей — и «размалевала» по своему рецепту. Я навожу теперь взяла из книг, просто наклеветала.
справки на Афоне, кто был там в указанное время. — Б. З. Из Кареи, где увидала она какие-то «стены черного
гранита» и заметила, что в лавках продают «малень-
Шуази (Choisy) Мариза (1903–1979) — и переплетениям фантастических кие непристойные кипарисы», вырезанные на дере-
французская писательница и фило- образов с историческими событиями. вянных столовых ложках, Шуази попадает в Андреев-
соф. Автор книг «Дельтей совсем ский скит (русский). Тут ее поражает запах жасмина
голый», «Корова в душе», «Любовь Кокто (Cocteau) Жан (1889–1963) —
в тюрьмах» и др. ) французский писатель, художник,
(о котором я писал в «Афоне» достаточно). На этом
театральный деятель, киносценарист жасмине и кончается правда об Андреевском ски-
Дельтей (Delteil) Жозеф и режиссер. те — все остальное ложь.
(1895–1978) — французский писатель. Если бы она с итальянцем своим действительно была
Создал тип литературного лубка, «Дом», «Ля Куполь», «Жокей» — там, то тишайший игумен отправил бы их в гостиницу
в котором своеобразно и не без кафе, расположенные на бульваре
нарочитой наивности пользовался Монпарнас, в которых собиралась
(на «фондарик»), словоохотливый фондаричный поил
бытовым и историческим мате- литературная и художественная бы их чаем и угощал бы чем мог, уложил бы спать в номе-
риалом, прибегая к анахронизмам публика. рах, где никаких клопов нет (ибо нет почти посетителей).
28 Б.К. Зайцев Бесстыдница в Афоне 29

черепа и кости в гробнице, где и освещения-то вообще


никакого нет?
Тяжело выписывать дальнейшие гнусности — я опу-
скаю их — все это так убого, до того «смердит», что
просто само разоблачает себя.

***
Я пробыл на Афоне семнадцать дней и посетил
не менее десяти монастырей. Шуази утверждает, что
была месяц. Сколько можно увидеть на Афоне за ме-
сяц и о скольком рассказать! Но наша «писательница»
ничего не видела. Ни капли афонского воздуха не за-
черпнула, ни одной живой черты не вынесла. (В ее
книжке вообще нет жизни: она развратна и мертва.)
После Андреевского скита Шуази совсем иссякает.
Вот она в Пантелеймоновом монастыре (путь как раз
мой). И если в Андреевском скиту я претендую на
жасмин и гробницу, то в монастыре Св. Пантелеймо-
на готов был бы кое-где просто получить ее гонорар,
Афон. Русский Андреевский скит если бы не отвращение ко всей этой дьявольской ка-
рикатуре на мои слова. Бесстыдница довольно верно
И никаких «келий» они не видели бы, а просто бы спа- передает мои цифры о числе ежедневных поклонов
ли на обычных жестковатых монастырских постелях. монахов рясофорных, манатейных и схимников, и тут
Но ей нужны острые ощущения — «первая ночь сре- же о св. целителе Пантелеймоне прибавляет: «Я не
ди мужчин» — ее, видите ли, кладут спать с монахами, знаю, был ли он педерастом. Но на всех портретах
в какую-то полную клопов «келью». у него взгляд юной девушки». Описание страданий
Появляется, конечно, «un novice»2, — русский, вро- св. Пантелеймона — почти пересказ моего, всюду
де князя, бывший шофер. Тут «ключ позиции» — надо сдобрено лишь издевательствами.
опакостить Афон. Г-жа Шуази не может уже забыть Монастырь Св. Пантелеймона (в действительности
этого «порочного» взгляда княжеского, и хотя на дру- полный стариков, там почти вовсе нет молоде-
гой день они едут в Симонопетр, к ночи она опять жи) — для нее полон порочных юношей. Монахи
уговаривает итальянца вернуться в Андреевский скит. (в действительности работающие не покладая рук,
Тут происходят уже вполне несообразные вещи. Вы- выстаивая длиннейшие ночные службы) — для нее
читав где-то (думаю, и в моей книжке) о гробницах бездельники, часть из них бывшие преступники и т. п.
афонских, она заставляет «князя» с порочными глаза- Ничто не пристыжает Шуази: ни бедность монастыря,
ми вести ее в такую гробницу. Там, разумеется, флирт, ни гостеприимство обитателей (это даже она отмеча-
причем она привлекательна для «князя» потому, что ет — в Андреевском скиту), ни возраст их.
он считает ее за мужчину. Он громит женщин, потом И замечательно, что больше всего она глумится над
они нежничают у подоконника, он распахивает окно, русскими — как над более беззащитными и более бед-
светит луна, и при луне они видят любовь двух мулов. ными. Греков трогает меньше, хотя русские монасты-
Что они похожи на скотов, это меня не удивляет. ри, конечно, выше по духу греческих.
Но желал бы я знать, как это он показывал ей вечером Отвергает она и православие вообще (не имея о нем
никакого понятия). Сочувственно повторяет «мнение»
Таро, что оно недалеко ушло от ислама (?). Кроме того,
2
Послушник (фр.). полагает, что православие — «политика» — и думает,
Афон. Монастырь Св. великомученика и целителя Пантелеимона
32 Б.К. Зайцев Бесстыдница в Афоне 33

что держалось оно в России лишь царизмом. Как толь- написано! Что, если такие вещи написала бы моя дочь,
ко режим пал, рухнуло в России и православие — та- сестра, жена? Ведь я не привожу десятой доли пако-
ким образом здесь оказывается Шуази уж совсем захо- сти, разлитой на этих страницах. Правда, г-жа Шуази,
лустною невежей, ухом даже не слыхавшей о расцвете видимо, больная, несколько помешанная на эротике,
православия именно сейчас, о мученичестве, исповед- и к ее размышлениям, напр<имер>, о любви у клопов,
ничестве его в России, о питательной его силе в эмигра- надо относиться клинически. Но все-таки, все-таки…
ции, о начинающемся влиянии православия на запад- она женщина и совершенно лишена стыда. Если та-
ные исповедания и т. п. У католиков она признает хоть кова «современная» французская женщина (верю, что
культуру и наличие просвещенных людей (вероятно, нет) — то не с чем поздравить французов.
Кокто для нее столп католицизма!). В православии все Но книга производит и другое действие.
зачеркивается. Слыхала она что-нибудь о Владимире В одном месте автор утверждает, что, очевидно, Бог
Соловьеве? О Бердяеве, Булгакове и других современ- хотел, чтобы она попала на Афон, а если бы не хотел,
ных русских религиозных философах? Понятно, ни- то мог бы всячески ей помешать (следуют примеры,
чего. В монпарнасских кафе об этом не рассуждают. среди них и непристойные). Да, тут она права. Не то
Так как писать ей более не о чем — то приходится це- чтобы путешествие (в которое я не верю), но факт
лую большую главу отводить гаерским жизнеописани- появления книжки — разумеется, это допущено. Лег-
ям святых. (Несколько слов о Ватопеде не в счет — там кого дуновения было б достаточно… Значит, для чего-
замечательно лишь по развязности сравнение себя то это надо. Не для того ли, для чего вообще допущена
с императрицей Галлой Плацидией — женщиной свобода зла? Шуази не одинока. Напротив, зло лезет
действительно крупной и удивительной.) изо всех щелей, и Бог допускает зло. Ибо свободно
И на Монмартре, и на Монпарнасе (в «Жокее») мне должен человек и бороться со злом. Борьба идет, г-жа
приходилось видеть кощунства над самым таинствен- «писательница», по всему фронту!
ным и великим в христианстве — над литургией. Де- Странно, но чувствую: жалкая эта книжка и для
лают это обычно проститутки. Иногда и мужчины- меня самого как-то нужна. Она действует на меня воз-
куплетисты. Удивлял меня всегда их искренний пафос. буждающе. Первое: из-за нее я живее вспоминаю свое
Они действительно ненавидят святыню. Мстят они за весеннее путешествие по Афону, красоту и поэзию тех
свое убожество? Зависть тут? Кто знает, но злоба ис- мест, майских кукушек в лесах, желтые дроки по об-
кренняя, как искренняя она и у российских современ- рывам, розы в монастырях, скромность, приветливость
ных безбожников. Упражнения г-жи Шуази по части и доброту монахов, возвышенность церковных служб,
афонских святых более проникнуты глумлением, чем тишину собственной души. И я острей испытываю бла-
злобой, она везде вообще старается веселить, забавлять годарность за то, что все это я видел и пережил, а те-
своей раек… Но как и в «Жокее» — никогда весело не перь свидетельствую против хулителя. А вот второе:
получается. (Св. Иоанн Кукузель, нежнейший поэт книжка разжигает на борьбу, молодит. Мы с автором
и музыкант Господень, для нее un type rigolo3, тенор ви- ее из разных лагерей. Мы не можем щадить друг дру-
зантийской оперы… и все в этом духе — rigolo, rigolo. га. «Их» больше. «Они» богаче. Давая пищу злу, низ-
менным вкусам и чувствам, они успевают житейски.
*** Их клеветы оплачиваются иудиными сребрениками.
Надо сознаться: трудно читать эту книжку. Она «Нас» меньше и «мы» беднее. Но как бы ни были
утомляет душу, как-то загрязняет, будто часами си- мы неказисты и малы личными своими силами, мы во
дишь в зловонном месте. Она потрясает и чувствами
гнева, ею вызываемого, почти ярости. Нападает так-
…императрицей Галлой Плаци- жена полководца Констанция, за-
же ужас за женщину. Ведь это все-таки женщиной
дией… — Галла Плацидия (389– тем регентша при семилетнем сыне
450) — дочь римского императора Валентиниане, коронация которого
Феодосия I Великого и сестра состоялась в 425 г.
3 императоров Аркадия и Гонория,
Тип весельчака, шутника (фр.).
34 Б.К. Зайцев

веки веков сильнее «их» потому, что за нами Истина. Иоанн Кронштадтский
Вот это скала, Шуази! Ничем вы ее не подточите. Она
дает нам силы жить, питает и одушевляет наше слово
и наше перо. Наше негодование, как и наша любовь,
непродажны, и вот, повторяю, я даже рад, что ваша
книжка ясней дала мне почувствовать, с кем я, в чьем
стане — взволновала, обострила…
Я думаю, что до вас мои слова дойдут. Боюсь, что
вы совсем утеряли способность стыдиться, краснеть.
Лично я вас не знаю и не желаю знать. В вашем лице
клеймлю зло. Но как был бы я счастлив, если бы вы
вдруг устыдились того, что написали — если бы чи-
стосердечно признались в своей неправде, в соделан-
ном вами дурном деле...
Вряд ли это случится. Впрочем, кто знает. Судьбы
наши загадочны. В длиннейшем коридоре второго этажа нас выстроили
рядами. Надзиратели обошли строй, обдернули кое-
кому куртки, поправили пояса. В большие окна гля-
дел серый зимний день. Мы сколько-то простояли так,
потом внизу в швейцарской произошло движение.
— Приехал, приехал!
Через несколько минут по парадной лестнице,
устланной красным ковром, мимо фикусов в кадках
быстрой походкой подымался худенький священник
в лиловой шелковой рясе, с большим наперсным кре-
стом. За ним, слегка запыхавшись и с тем выражени-
ем, какое бывало у него пред инспектором учебного
округа, шел директор. Учителя почтительно ждали
наверху.
Священник на ходу благословлял встречных. Ему
целовали руку. Подойдя к нам, он остановился, поднял
золотой крест и высоким, пронзительным, довольно
неприятным голосом сказал несколько слов. Я не пом-
ню их. Но отца Иоанна запомнил. Помню его подвиж-
ное, нервное лицо народного типа с голубыми, очень
живыми и напряженными глазами. Разлетающиеся,
нетяжелые, с проседью волосы. Ощущение острого,
сухого огня. И малой весомости. Будто электрическая
сила несла его. Руки всегда в движении, он ими много
жестикулировал. Улыбка глаз добрая, но голос непри-
ятный и манера держаться несколько вызывающая.
Нас показывали ему, как выстроенный полк коман-
диру корпуса. Он прошел по рядам очень быстро, про-
шуршал своей рясой, кое-кого потрепал по щеке, при-
ласкал, кое-что спросил, но несущественное. В памяти
36 Б.К. Зайцев Иоанн Кронштадтский 37

моей теперь представляется, что он как бы пролетел по


шеренгам и унесся к новым людям, новым благослове-
ниям. Наверно, смутил, нарушил сонное бытие и ду-
ховенства нашего, и гимназического начальства, и нас,
учеников. Так огромный электромагнит заставляет
метаться и прыгать стрелки маленьких магнитиков.
Мы, гимназисты, были довольно сонные и заби-
тые существа. Не могу сказать, чтобы приезд Иоан-
на Кронштадтского сильно вывел нас из летаргии.
Но странное, как бы беспокойное ощущение осталось...
Тишины в нем не было.

***
Вспоминаю это по поводу книжечки, изданной
в Югославии4, где даются заметки об отце Иоан-
не — заметки тоже священника (теперь; а тогда он
был студентом). Записи замечательные. Таким, как он
показан в них, легко узнаю худенького священника
в лиловой рясе, виденного в отрочестве.
В просвещенном обществе (до-военном) к нему было
неважное отношение. Общество это далеко стояло от
религии и духовной жизни. Оценить редкостное и по-
разительное в о. Иоанне оно не могло. Предубеждение
говорило, что ничего такого вообще быть не может, все
это лишь для невежд. И не без высокомерия указыва-
лось, что вот вокруг него всегда
какие-то кликуши — о. Иоанн не
весьма благополучен, от него от-
зывает изуверами и изуверками.
Во всем этом правдой было
только то, что он преимуще-
ственно имел дело с простым на-
родом и обладал могучею силой
экстаза. Она давала ему власть
Св. Иоанн Крондштадтский над толпой. И его проповеди,
и службы оказывали безмерное
Иоанн Кронштадтский посетил десятки учебных, духовных действие — в котором было ве-
Возрождение. Париж. 1929. 13 окт. и богоугодных заведений. В 2003 г. на
№ 1594. здании Троицкого кафедрального со-
личие, но крылась и опасность:
бора Калуги в честь этого посещения восторг принимал иногда нездо-
Святой праведный Иоанн Крон- была открыта мемориальная доска. ровые формы. На некоторые сла-
штадтский посетил Калугу в мае В калужской классической мужской бые, болезненные натуры (чаще
1895 г. Он прибыл в город на заклад- гимназии Зайцев учился в 1892–
ку первого камня в здание Работ- 1894 гг. (см.: Зайцев Е.Н. Русский
4
ного дома на Сальной улице (ныне писатель земли Калужской. Калуга, О. В.Ш. — «Запись об о. Иоанне Кронштадтском и об
улица Труда). За два дня пребывания 2004. С. 43). оптинск<их> старцах» — изд. Правосл<авного> мисс<ионерского>
в городе «всероссийский батюшка» книгоизд<ательства> в Белой Церкви. — Б. З.
38 Б.К. Зайцев Иоанн Кронштадтский 39

всего женские) о. Иоанн влиял слишком сильно, как- И с 9 час<ов> утра до 2 ч<асов> 30 м<инут> дня этот
то сламывал их. Нервная сила уж очень в нем преобла- несильный телесно человек, как бы несомый особым
дала — в этом смысле он был человеком не-афонского подъемом, держит в руках чашу и причащает — че-
склада. ловечество непрерывно приливает к нему и отливает,
Действие его на массы изображает о. В<асилий> облегченное, очищенное.
Ш<устин> — описывая заутреню и общую исповедь Но вот и темные черты: «иоаннитки», последова-
в кронштадтском соборе. тельницы секты, считавшей его за Спасителя, вторич-
Глухой, ранний час — около пяти. Еще темно. Со- но сошедшего на землю. О. Иоанн не давал им прича-
бор, вмещающий несколько тысяч человек, уже полон, стия. «Проходи, проходи, — говорил он, — ты обуяна
в нем давка. У амвона решетка, чтобы сдерживать на- безумием, я предал вас анафеме за богохульство». Но
пор толпы. Отошла утреня; отец Иоанн прочел молит- отделаться от них не так-то было легко. Они как без-
вы перед исповедью, сказал о покаянии и громко (тем умные лезли к чаше, так что городовым приходилось
самым пронзительным и резким голосом) крикнул: их оттаскивать. Мало того, при каждом удобном слу-
— Кайтесь! чае они кусали его, стараясь причаститься каплей его
Подымается нечто невообразимое. Вопли, крики. крови!
Особенно усердствуют женщины. Он обличал их публично в соборе и предавал от-
Выкрикивают тайные грехи, стараются кричать как лучению — ничто не помогало. Они доставляли ему
можно громче, чтобы «батюшка» услышал и помолил- много горя и неприятностей и давали повод к неспра-
ся за них. А о. Иоанн в это время на коленях молится ведливому осуждению его самого. Не одобрявшие его
пред алтарем. Крики переходят в плач и рыдания. не видели или не понимали того огромного, что он
Так — с четверть часа. Наконец о. Иоанн поднялся делал. А крайности психопаток подхватывали, раз-
с колен — пот катился по его лицу, — вышел на ам- дували. Но его глубоко любили и почитали самые
вон и прочитал разрешительную молитву, обведя все здоровые, обычные люди (иоаннитки были, конечно,
это людское море движением епитрахили. Началась исключением). В общем, он был народный или даже
литургия. простонародный герой, «свой», «наш», хотя и ходил
Все грандиозно и в дальнейшем: служба двенадцати в шелковой рясе, и носил ордена, и нередко разъез-
священников, двенадцать огромных чаш и дискосов на жал в карете (разумеется, в «доброхотной»). Был ли
престоле, служение самого о. Иоанна — очень нерв- он образован? Не думаю. Представляю его себе ско-
ное, некоторые слова выкрикивал он «дерзновенно». рее удивительным самородком русским в окружении
мещанско-купеческом. Но это давало ему корневи-
Шустин Василий Васильевич (1886– тость, укорененность в «русском». Во всяком случае,
1968) — протоиерей. от интеллигенции он был далек.
В годы учебы в Электротехническом
Русская народная природа очень сильно была в нем
институте в Санкт-Петербурге был
близок к о. Иоанну Кронштадскому выражена, эти голубые, совсем крестьянские глаза,
и к оптинским старцам. Участвовал полные ветра и полей, наверно, действовали неотраз-
в Первой мировой войне, был в рядах имо — особенно когда горели любовью и молитвой.
Добровольческой армии. В эмигра- О. Иоанн являлся своего рода «Николой Угодником»,
ции с 1920 г. В Югославии преподавал
ходатаем и заступником, к нему можно обратиться
физику в кадетском корпусе в г. Бе-
лая Церковь. Принял священство в горе, беде, в болезни — он поможет. Недаром всю-
в 1930 г. В течение 30 лет был настоя- ду, где он появлялся, собиралась толпа — так было
телем храма Св. апостола Андрея и всегда с существами, как он.
Первозванного в Алжире. Скончался Отец В<асилий> Ш<устин> рассказывает о некото-
в 1968 г. в Каннах (Франция).
рых случаях исцелений о. Иоанна.
Его собственный отец умирал от горловой чахот-
ки. Проф<ессор> Симановский определил, что ему
40 Б.К. Зайцев Иоанн Кронштадтский 41

жить дней десять. Так как о. Иоанн был близок семье неизвестна. Я знаю только, что тогда она была ры-
В<асилия> Ш<устина>, то ему послали в Кронштадт женьким «хохлатым» подростком, далеким от веры
телеграмму. Он приехал. Увидев отца, воскликнул: и религии, а сейчас страстно преданная Церкви и пра-
— Что же вы мне не сообщили, что он так серьезно вославию женщина, — ее он сразу и выбрал, отметил
болен? Я бы привез Св<ятые> Дары, причастил бы. и полюбил в тысячной толпе.
Отец молча, скорбно смотрел на него. Тогда о. Ио- А оптинский старец Варсонофий? Молодой офицер,
анн задумался и вдруг спросил: которому надо было повидать в Москве о. Иоанна,
— Веришь ли ты, что я силою Божиею могу по- заехал в церковь кадетского корпуса, где тот служил,
мочь тебе? Отец говорить уже не мог и только кивнул и зашел в алтарь. О. Иоанн в это время переносил
утвердительно. Св<ятые> Дары с престола на жертвенник. Вдруг он
О. Иоанн велел ему раскрыть рот «и трижды кре- поставил чашу, подошел к офицеру и поцеловал ему
стообразно дунул». Потом размахнулся и ударил по руку. Никто не понял, почему он это сделал, произо-
маленькому столику с лекарствами. Все склянки по- шло некоторое замешательство, и сам офицер смутил-
летели и разбились. (Как это живо и типично для него! ся. Потом присутствовавшие стали ему говорить, что,
Как ясно вижу я быструю и нервную руку, громящую вероятно, это означает какое-нибудь грядущее событие
ненужные снадобья!) его жизни — напр<имер>, что он станет священником.
Он велел везти отца к себе в Кронштадт причастить- Офицер стал смеяться — ему и в голову не приходило
ся. Несмотря на холод и опасность, его свезли. «Когда стать священником. Вышло же в конце концов так,
он вернулся домой, Симановский был поражен: в гор- что не только священником — сделался он монахом
ле все раны оказались затянуты. Симановский во все- и старцем о. Варсонофием5.
услышание заявил: это невиданно, это прямо чудо!» В «Записи» говорится не раз, что о. Иоанн «дерзно-
(Отец прожил после того еще 25 лет.) венно» молился. Сначала это даже удивляет... но, по-
На крестины сестры В<асилия> Ш<устина> о. Ио- жалуй, и характерно для него — для его стремитель-
анн приехал без всякого предупреждения — она ности, горячности — и для ощущения «сыновности»
родилась раньше предполагаемого срока, и никто его Богу. Замечательно, что молился он всегда импрови-
не извещал. Но он знал об этом — своими, ему лишь зированными словами, стоя на коленях, но некоторые
ведомыми путями. Впоследствии, когда девочке было слова выговаривал резко, с ударением — точно бы
семь лет, она заболела черной оспой. О. Иоанн провел требовал. Черта крайне своеобразная. Как-то жутко
по изъязвленному личику рукою, погладил. Когда бо- сказать, но и вообще в нем некий вызов был. Даже
лезнь прошла, ни одной язвинки не осталось на лице. в том беглом, гимназическом впечатлении — тишины
и смирения не осталось. Может быть, юродство пред
*** Богом? Смелость, дозволяемая и терпимая по большой
Для этого легендарного человека не существовало близости?
ни расстояний, ни времени. Он угадывает чужое горе Все это темные догадки. Знаем мы о нем, к сожа-
и сразу дает лечение, он в толпе чувствует близкую лению, мало. Замечательный его облик заслужи-
и живую душу... И он всегда с народом, окружен им, вал бы подробного, любовного изучения. «Запись»
в его стихии. Одна страстная и пылкого сердца жен- о. В<асилия> Ш<устина>, сделанная с большой про-
щина, сама склонная к мистике и сейчас глубоко ре- стотой и с огромной любовью к о. Иоанну, — чрез-
лигиозная, рассказывала мне, как подростком видела вычайно важный материал, но именно — материал.
о. Иоанна в Царицыне (под Москвой) на железнодо- А теперь — самое время русским приняться за озна-
рожной платформе. Он благословлял из окна вагона комление со своими героями — как велика, бесконеч-
народ. Увидев ее, вдруг крикнул: но богата Россия и как мало сами мы ее знаем!
— Хохлатенькая, подойди сюда!
Она подошла, он положил ей руку на голову и осо-
бо ее благословил. Ее жизнь не кончена и судьба 5
Рассказ самого о. Варсонофия о. В<асилию> Ш<устину>. — Б. З.
42 Б.К. Зайцев

Еще особенность о. Иоанна: по словам о. В<асилия> Оптина пустынь


Ш<устина>, жена была ему скорее сестрою, чем же-
ной6. Тяжесть пола, крови, деторождения, их земной
вес как бы чужды ему. Это слишком летящий человек
и слишком духоносный для того, чтобы производить
потомство. Пол отошел от него.
Смел, легок, дерзновен... О. Варсонофий видел его
во сне так: он ведет его по лестнице, за облака. Было
на ней несколько площадок, он довел Варсонофия
до одной, а сам устремился дальше, сказал: «Мне надо
выше, я там живу» — при этом стал быстро подымать-
ся кверху.
Вот это ясно я вижу. По небесной лестнице подыма-
ется он с тою же легкой быстротой, как и по лестнице
калужской гимназии.
Когда я был ребенком, мы жили в Жиздринском уезде
Калужской губернии, в селе Усты. На лето выезжали
иногда в имение отца под Калугу, на Оке. Ездили на
лошадях с кормежками и отдыхали в пути с медли-
тельною основательностью прошлого. Правда, в этой
основательности было и такое вхождение в Россию,
такая жизненная с ней близость, какой не могут дать
быстрые передвижения. И вот сейчас — через столько
лет! — как живые видишь Брынские леса, березы боль-
шака под Козельском, осенние зеленя у Перемышля.
Отправлялись обычно с утра, очень рано. В Сухи-
ничах «кормили», т. е. останавливались в грязной го-
стинице на базарной площади и давали отдых ло-
шадям. Подкреплялись и сами захваченной из дому
снедью. Часа через три тройка уже вновь запряжена,
опять большак и опять справа синеют леса, слева поля,
иногда проезжаем мимо имений — впереди, к вечеру,
Козельск.
В Козельске ночевали. Этот городок мне всегда нра-
вился — Сухиничи и Перемышль просто захолустье,
убожество, тоска уездного городишки, но в Козельске
лучше и поэтичней: много церквей, зелени, все пона-
рядней, чудесный луг по Жиздре, а за нею бор, в нем
знаменитый монастырь — кажется, купола его видны
и из Козельска.
Какое-то свое действие на Козельск Оптина пустынь
имела, я уверен. Или, может быть, и возникла около
него не случайно — Козельск древний, благородный
городок, некогда геройски отбивавший татар (пом-
6
Что вело к тяжелым жизненным осложнениям. — Б. З. нится, там была даже княгиня-мученица). Так что это
44 Б.К. Зайцев Оптина пустынь 45

Русь вековая, прославленная. Около лабазов Сухини-


чей монастырь не возник бы.
Наша семья не была религиозна. По тому времени
просвещенные люди, типа родителей моих, считали
все «такое» суеверием и пустяками. Так что ребенком,
не раз проезжая в двух-трех верстах от Оптиной, я ни
разу ее не посетил.
Но в Устах водилось у меня много приятелей, разных
Савосек, Масеток, Романов, да и нянюшки Дашень-
ки, кухарки Варвары не раз рассказывали об Опти-
ной и удивительном старце Амвросии. Наши бабы из
Устов ходили к нему за советами, слава его была очень
велика, текла самотеком, из уст в уста, без шуму, но
с любовью. Знали, что, если в жизни недоумение, за-
путанность, горе — надо идти к о. Амвросию, он все
разберет, утишит и утешит.

***
Судя по тому, что потом приходилось читать и слы-
шать об Оптиной, укрывавшейся золотыми своими Оптина пустынь. Начало XX в.
крестами в лесах, это обитель, прославившаяся благо-
даря старчеству. За девятнадцатый век в ней прошла правиться на пароме: вода — черта легкая, но все же
целая династия старцев. Старцы не управляли ничем, отделяющая один мир от другого. Наверно, еще два-
они жили отдельно, в скиту, и являлись живым сло- три богомольца будут на этом пароме. Монах тянет
вом монастыря миру: мир шел к ним за помощью, веревку, кучер слезет, станет помогать. Поплескивает
советом, поучением. Это давало, конечно, глубокую, вода, мы будто бы стоим, а уже берег отделился. Ку-
сердечную связь монастыря с миром, святыня стано- лик низко пролетит к отмели той самой Жиздры, где
вилась не отдаленно-сияющей, а своей, родной. мальчиком ловил я пескарей. Будет пахнуть речною
История монастыря дает несколько обликов стар- влагой, лугами, а главное — сосновым бором. Там,
цев. О. Леонид, простонародный и прямой, с оттенком среди лесов, четырехугольник монастыря с высокою
юродства. Тихий и некрасивый, но просвещенный белой колокольней в средине. По углам стен — баш-
о. Макарий, любитель духовной литературы и музы- ни. Ямщик привезет меня в монастырскую гости-
ки, издающий совместно с Иваном Киреевским писа- ницу — большая прелесть в чистых половичках на
ния о. Паисия Величковского (основателя старчества). лестнице, в цветах на окне номера, иконах в углу с те-
Наконец, о. Амвросий, наиболее из всех прославлен- плящейся лампадкой, видами обители на стенах, в за-
ный, быть может, наиболее гармонический и ясный пахе кипариса, ладана, постных щей — это все знако-
тип оптинского старца. Нектарий, Анатолий — це- мо по Афону, вероятно, в Оптиной имело еще более
лый ряд7. русский облик. (Над Афоном всегда веяние Эллады,
Я представляю себе жизнь и «творчество» монасты- там не может быть запаха русского бора.)
ря так: допустим, я паломник. Подъезжаю со сторо- Тишина, скромность, благообразие долгих цер-
ны Козельска к реке Жиздре. Вокруг луга, за рекою ковных служб... — Но это как обычно в монастыре.
вековой бор. Чтобы попасть в монастырь, надо пере- И вот иду дорожкою среди сосен, от монастыря
в скит к старцу — тою самою дорожкою, какой ходил
7
Подробнее см. в кн. о. С. Четверикова «Оптина пустынь» и в «За- Алеша Карамазов. Смерть Зосимы, ночь сомнений
писи» о. В<асилия> Ш<устина>. — Б. З. Алешиных, «Кана Галилейская», вечный шум этих
46 Б.К. Зайцев Оптина пустынь 47

сосен, ночные звезды, по которым ощутил он вновь истончила, что как будто через него уж иной мир
Истину... Но сейчас солнечное утро. Мы вступаем чувствуется. Мог ли бы я ему отдаться? Вот что важно.
в ограду скита. Здесь разбросано несколько домиков, (Мне лично кажется это чрезвычайно трудным.) Ведь
среди них небольшая церковь. Около домиков цветы. в старчестве так: если я не случайный посетитель
Деревянные дорожки проложены от одного к друго- «зальца», то кончается тем, что я выбираю себе старца
му. Очень тихо. Сосны шумят, цветы цветут, пчелы духовным руководителем, вручаю ему свою волю,
жужжат, солнце греет... — вот облик скитской жизни. и что он скажет, так тому и быть, я должен безусловно,
Мы подымемся на одно из крылечек, войдем в ко- безоглядно ему верить — это предполагает совершен-
ридор. Направо будет дверь в зальце-приемную, на- ную любовь и совершенное перед ним смирение. Как
лево — в комнату старца. Уже посетители собрались, смириться? Как найти в себе силы себя отвергнуться?
ждут. Из окон видны розы, и мальвы, и левкои цвет- А между тем это постоянно бывает и, наверное, для
ника. Старец еще не вышел, он читает полученные за наших измученных и загрязненных душ полезно...
день письма, диктует ответы, некоторые пишет сам. Впрочем, я не видал никогда Амвросия и не познал
его действия на себе.
*** О. В<асилий> Ш<устин> в своей «Записи» рас-
Я слышал рассказ одного близкого мне человека из сказывает, как старец Варсонофий женил его само-
артистического мира, прожившего в Оптиной доволь- го, В<асилия> Ш<устина> — выбрал ему невесту, ей
но долго, много наблюдавшего за старцами. Они про- тоже внушил, за кого она должна выйти, — какой
извели на него глубочайшее впечатление. (Это было гигантский мир в скромных праведниках, какая сила!
незадолго до войны. Я думаю, он видел Анатолия (млад- Но ведь и даны им дары необычайные — В<асилий>
шего), Нектария и Варсонофия.) Помню, он отмечал Ш<устин> вскользь упоминает, что старец Нектарий
в них соединение высокой аристократичности, тон- читал письма, не распечатывая их, — просто сорти-
чайшей духовной выделки с простонародно-русским ровал: налево просьбы, вот это благодарственные, тут
обличьем. Острейшую душевную проницательность надо ответ дать и т. п.
утверждал он — способность сразу и безошибочно О. Амвросий был старец болезненный, к шестидеся-
определять человека, видеть его насквозь, со всеми его ти пяти годам сильно ослабевший. Его жизнь такая:
болями, радостями, дарованиями и грехами. Он на- вставал около четырех, в постели умывался теплой
зывал их «великими художниками души». В противо- водой, стоя на коленях. Келейник вычитывал ему
положность о. Иоанну Кронштадтскому, они вполне правило, затем начиналось чтение писем (он получал
далеки от экстаза и нервной экзальтации. Спокойная их до шестидесяти в день), и только к девяти, напив-
и кроткая любовность — основа их. шись чаю, выходил к посетителям. Высокого роста,
И вот, если бы я был оптинским паломником, сгорбленный, ходил в ватном подряснике. Когда сни-
я ждал бы в солнечном утре в зальце выхода о. Амвро- мал камилавку, открывался большой умный лоб его.
сия — принес бы ему грешную свою мирскую душу. Редкая длинная борода, очень добрые и проницатель-
Как взглянул бы он на меня? Что сказал бы? Жутко ные глаза. Его ждала «вся Россия» — простая, страж-
перед взглядом человека, от которого ничто в тебе не дущая Русь, мужчины, женщины, дети. Келейник
скрыто, которого долгая, святая жизнь так облегчила, докладывал: «Там, батюшка, собрались разные наро-
ды — московские, смоленские, вяземские, тульские,
Я слышал рассказ одного близ- Ярцева в Оптину с книгой Достоев- калужские, орловские — хотят вас видеть».
кого мне человека… — Речь идет ского и о том удивительном влиянии, Старец молился перед иконой Богоматери, затем
о Петре Михайловиче Ярцеве которое оказал на него монастырь начинал расточать себя. Любовь, ее обилие! На всех
(1871–1930) — театральном критике, и старцы. В начале XX в. Ярцев на- хватало любви. «Приидите ко мне все труждающие-
режиссере и драматурге, близком писал ряд статей об Оптиной и пьесу
знакомом Зайцева. Ему посвящена
ся и обремененнии, и аз упокою вы» — они и шли.
«У монастыря» (1904), навеянную
глава в книге воспоминаний Зайцева пребыванием там. Не было для о. Амвросия неважного, малого чело-
«Москва», где рассказано о поездке веческого горя, говорит о. Четвериков, хорошо его
48 Б.К. Зайцев Оптина пустынь 49

знавший. Он принимал с 9 до 12, потом с 2 до вече- пустынь погибла, т. е. здания существуют, но их назна-
ра, и иногда, уже совсем ослабший от болезни, уста- чение иное. Место, где бывал Гоголь, куда приезжали
лый, беседовал, лежа на своей койке, — но беседовал. Соловьев и Достоевский, где жил Леонтьев и куда на-
И с чем только к нему не являлись! Под его защиту, ведывался сам Толстой, — ушло на дно таинственного
помощь шла обманутая девушка, отвергнутая роди- озера — до времени. В новой татарщине нет места
телями и обществом, а вот у святого человека этот Оптиной. — Вокруг, по лесам Брынским, по соседним
«незаконный» мальчик бегал и прыгал по келье, ста- деревушкам, таятся бывшие обитатели обители. Поя-
рик ласкал его, ободрял мать и даже материально ей вились в окрестностях и новые люди — православные
помогал. из Москвы, художники, люди высокой культуры, се-
Спрашивали, выходить ли замуж, жениться ли, лятся вблизи бывшего монастыря, как бы питаются его
ехать ли на заработки. Спрашивала баба со слезами, подземным светом. Собирают и записывают черты вы-
как ей кормить господских индюшек, чтобы не дохли. соких жизней старцев, некоторые работают, есть и та-
Он спокойно ее расспрашивал и давал совет, а когда кие, кто приезжает на лето из города, как бы на дачу.
указывали ему, что напрасно он теряет время на та- Мне недавно пришлось у знакомых читать описание
кие пустяки, говорил: «Да ведь в этих индюшках вся пасхальной ночи — оттуда. Как сияла огнями сель-
ее жизнь». ская церковь за рекой, как река разлилась и надо было
Так раздавал он себя, не меряя и не считая. Не по- в лодке плыть к заутрене — я знаю и сам, как черны
тому ли всегда хватало, всегда было вино в мехах его, эти ночи пасхальные у нас в деревне, как жгут звезды,
что был соединен он прямо с первым и безграничным как плывут, дробятся отраженья плошек и фонариков
океаном любви? в реке, как чудно и таинственно — плыть по воде свя-
тою ночью.
*** Далекий разлив, тьма, благовест... Да воскреснет Бог
Все это происходило так ужасно давно! Мест, где и да расточатся враги Его.
прошло мое раннее детство, я не видал десятки лет.
Жизнь изменилась безмерно. Вероятно, нет нашего бе-
лого двухэтажного дома в Устах, ничего не осталось от
усадьбы в Будакове, под Калугою, куда мы ездили. Че-
рез Сухиничи давно прошла железная дорога, и никто
не ездит более «на долгих». Козельск, наверно, все та-
кой же... Оптиной... просто нет.
Всю горечь, всю тяжесть неравной борьбы за нее при-
шлось вынести старцам Анатолию и Нектарию — мо-
гиканам оптинской династии. Революция надвига-
лась — злобная, бешено-разрушительная. Оптина

…говорит о. Четвериков, хорошо его …здания существуют, но их назначе-


знавший. — См.: Четвериков С., прот. ние иное. — Монастырь был закрыт
Оптина пустынь. Париж, 1926. С. 76. в 1918 г. В 1921 г. в нем был открыт
музей, в 1924–1927 гг. — историко-
Четвериков Сергий (1867–1947) — свя- мемориальный памятник-музей
щенник. В эмиграции с 1920 г., «Оптина пустынь». В 1930–1940-х гг.
с 1928 г. — духовный руководитель там размещался дом отдыха, в 1943–
РСХД. 1959 гг. — детдом для детей репрес-
сированных, в 1959–1987 гг. — ПТУ.
В ноябре 1987 г. Оптина возвращена
Православной церкви.
Счастье 51

Счастье ей читает Библию, она слушает


и вдруг заплачет: «Уж очень хо-
рошо в Библии написано».
Но и семье их не бывать: жена
через два года захворала и скон-
чалась от горячки. Он по ней
страшно тосковал. Не мог равно-
Я по милости Божией человек-
душно видеть ни одежды ее, ни
христианин, по делам великий
грешник, по званию бесприют- платка, никакой вещи — и ре-
ный странник, самого низкого шил из дома своего уйти. Роз-
сословия, скитающийся с ме- дал остатки имущества нищим,
ста на место. Имение мое сле- взял дедовскую Библию, котом-
дующее: за плечами сумка суха-
рей да под пазухой Священная
ку, палку и пошел странство-
Библия.
вать — из Орла в Киев покло-
ниться угодникам Божиим, из
Представьте себе село Орловской губернии сороко- Киева в Иркутск, а там в Одессу,
вых, пятидесятых годов, мальчика-сироту. Вместе со на Афон, в Иерусалим.
старшим братом живет он у дедушки, богомольного Кто он? Как имя его? Неведомо — «по милости
старика, владельца постоялого двора на большой до- Божией человек-христианин». Я назвал бы его Алек-
роге — с ним ходит к обедне, а дома слушает, как тот сием или Василием, если бы писал книгу о его жиз-
читает Библию. Мальчик сухорукий — когда ему было ни. Но он сам это сделал — и гораздо лучше меня,
семь лет, старший брат столкнул его с печи, он повре- и притом вовсе не собирался писать, а уж так вышло.
дил себе руку, и она усохла. Братья растут. Пути их Будучи в Иркутске, на тринадцатом году стран-
расходятся. Старший стал пьяницей, буяном — ушел ствования, а жизни своей на тридцать третьем, рас-
из дому. Младшего дед женил, оставил ему постоялый сказывал о себе некоему священнику, у которого
двор и умер. исповедовался, — духовному своему отцу. И опять
Старший завидовал молодой чете, владевшей дво- ушел. Но тот записал слышанное. Запись попала на
ром. Однажды ночью поджег их, они едва спаслись: Афон. Там у старца-схимника списана вновь и издана
Библию только дедовскую успели вытащить. в восьмидесятых годах. Теперь — библиографическая
Стали жить в бедности, но в любви — жена ока- редкость — только что воспроизведена в Париже из-
залась достойной, степенной, трудолюбивой. Ткала, дательством «ИМКА»8. Мы можем спокойно слушать
пряла, шила, этим прокармливала мужа, который смиренного странника.
«по безрукости» работать не мог: она работает, он
***
Счастье автора отсутствовало. В 1884 г. вы- Первое свое странствие — в Киев — он совершил,
Возрождение. Париж. 1930. 15 июня. шло третье издание книги с правкой чтобы получить облегчение после смерти жены. Веро-
№ 1839. епископа Феофана (Говорова) и уже ятно, и получил. Но оказалось, что есть и другое дело.
под названием «Откровенные рассказы
В 1881 г. в Казани была опублико- странника духовному своему отцу».
Вышел-то он в путь не только потому, что некуда было
вана книга «Откровенный рассказ Впоследствии она неоднократно пере- преклонить главу. И его странствие — не простое ме-
странника духовному своему отцу, издавалась в России и за границей. ряние ногами безграничных дорог России. Возможно,
написанный слышавшим, по убежде- Автор книги долгое время оставался иной нашел бы то, что его влекло, и не странствуя.
нию следующего изречения в слове неизвестен, и лишь недавно установле- Но его натура оказалась именно такая.
Божием: „Тайну цареву добро есть но, что им является архимандрит Ми-
хранити, дела же Божия открывати хаил (Козлов). Подробнее см.: Символ.
8
славно” (Тов. 12: 7)». Здесь, как и во Париж. 1992. № 27. Откровенные рассказы странника духовному своему отцу. Па-
всех последующих изданиях, имя риж, 1930. — Б. З.
52 Б.К. Зайцев Счастье 53

«В двадцать четвертую неделю после Троицына дня Начинается то, в поисках чего, в сущности, и вы-
пришел я в церковь к обедне помолиться; читали Апо- шел он в путь, — ощущение Царства Божия на земле,
стол из послания к Солунянам, зачало 273, в котором в сердце. Начинается счастье. По сибирским дорогам
сказано: непрестанно молитеся. Сие изречение осо- повлечет он его за собой. Оно с ним и в ходьбе, и в сто-
бенно вперилось в ум мой, и начал я думать, как же янке. «Уединенный шалаш мой представлялся мне ве-
можно непрестанно молиться, когда необходимо нуж- ликолепным чертогом, и я не знал, как благодарить
но каждому человеку и в других делах упражняться Бога»...
для поддерживания своей жизни?» А вокруг... Библия, «Добротолюбие», сумка сухарей,
Найти совершенную, полную молитву, чрез нее про- кончающееся лето и кончающийся шалаш мужицко-
светиться и приблизиться к Богу — вот что стало его го огорода — да смерть старца-наставника.
целью. Вот толчок, полученный откуда-то. И стран- Он уходит в Сибирь. Там «безмолвнее» ему идти
ник начинает читать, расспрашивает, старается вник- по степям и лесам, занимаясь молитвой. Но теперь
нуть, как это можно непрестанно молиться, — за ре- он и другим передаст свое знание. В глухом лесу
шением вновь пускается в путь. Побывал в разных набрел, например, на землянку лесного сторожа,
местах, имел разные разговоры, наконец, на больша- уединенно караулившего лес, проданный на сруб-
ке около одной пустыни встретил старичка-схимника, ку. Сторож тоже особенный человек, тоже спасает-
в беседе поведал свое желание понять нечто о молитве ся и размышляет о душе, ходит в веригах, молится
и научиться ей: тот взял его с собой в обитель и в ми- и бьет поклоны — но его берут сомнения. Веселость
стической книге «Добротолюбие» указал у Симеона странника ему незнакома. («Так и на земле-то жи-
Нового Богослова наставление о молитве Иисусовой. вешь в трудах, и ничем не утешишься, и на том све-
Да и свой опыт сообщил. те ничего не будет, так что же из этого? Не лучше ли
Началось аскетически-мистическое обучение и вос- хоть на земле-то пожить попрохладнее и повеселее?»)
питание. Странник нанимается по соседству у му- Он предлагает страннику поселиться в другой зем-
жика стеречь огород, поселяется в шалаше, одиноко, лянке, по соседству, тоже в уединении, пока не съе-
и упражняется под руководством схимника в молит- дутся мужики рубить лес. И вот живут они бок о бок
ве — так называемой «умной» и «сердечной», т. е. в та- пять месяцев. Странник обучает сумрачного отшель-
ком призывании Бога, которое вначале совершается ника Иисусовой молитве и сам в ней совершенству-
словами, а потом творится уже почти самопроизволь- ется, переходит чрез разные «растеплевания» серд-
но (даже во сне!), всем существом, и особенно серд- ца, «радостные кипения» к высшим ступеням аскезы
цем. Он рассказывает, как жил, что испытывал в этих и восторга, увлекая за собою и соседа. А потом, когда
упражнениях. Старец вводил его постепенно. Назна- началась вокруг жизнь, съехались порубщики, оста-
чал ему сперва по три тысячи молитв в день («Господи вил он «безмолвное жилище» — поцеловал клочок
Иисусе Христе, помилуй мя!»), потом по шести, нако- земли, на котором провел пять месяцев, и тронул-
нец, по двенадцати тысяч. ся дальше. — Идет, идет... «Если голод меня начнет
Вот что получалось: одолевать, я стану чаще призывать имя Иисуса Хри-
«Однажды, рано поутру, как бы разбудила меня мо- ста и забуду, что хотелось есть. Когда сделаюсь бо-
литва. Стал было читать утренние молитвы, но язык лен, начнется ломота в спине и ногах, стану внимать
неловко их выговаривал, и все желание само собою молитве и боли не слышу. Кто когда оскорбит меня,
стремилось, чтобы творить Иисусову молитву. И ког- я только вспомню, как насладительна Иисусова мо-
да ее начал, как стало легко, отрадно, и язык, и уста литва: тут же оскорбление и сердитость пройдет и все
как бы сами собой выговаривали без моего понужде- забуду...» «И хочется, чтобы беспрестанно творить
ния! Весь день провел я в радости и был как бы отре- молитву, и когда ею занимаюсь, то мне бывает очень
шенным от всего прочего, был как бы на другой зем- весело»...
ле и с легкостью окончил двенадцать тысяч молитв С этим веселием продолжает он странствия без-
в ранний вечер». брежные — чрез всю Сибирь — в Иркутск.
54 Б.К. Зайцев Счастье 55

времена далекие, почти на грани крепостного права.


*** Сколь мы привыкли считать ту эпоху суровой, жесто-
Сухорукий путник оказался превосходным рас- кой, — она в некотором смысле и была суровой, — но
сказчиком. В его словах нет «пейзажа», который мы почему все там, как на подбор, оказывается хорошим?
любили расписывать, но — правильно отмечает проф. С кем бы странник ни сталкивался, во всех душа, он
Б. Вышеславцев — очень скупыми словами, лишь живет в мире одухотворенном, среди людей, а не
слегка касаясь, дает он удивительно Россию — и ша- предметов. (Как сильно ощущаешь это на Афоне!)
лаш того огородника, где жил, и землянку на сводке Одухотворены и леса, по которым проделывает он
леса, и арестантов, обидевших его, и капитана, читаю- ежедневно десятки верст, и зимние вьюги, и капитаны,
щего по Евангелию ежедневно — обет за спасение от и писаря, и мужики, и поляк-управляющий, и даже
пьянства, — и часовню, где он собирал на построение волк не плох — вроде волка из Губбио, встретившего-
храма, и леса, и волков — вообще дает в небольших ся св. Франциску. Теряет свою грозность и тот исправ-
своих повествованиях себя и душу свою — дает Божий ник, что второпях приказал его высечь.
мир, необычайно широкий, вольный. Некий ветер хо- Не говорю уже о настоящих праведниках, попада-
дит по страницам бесхитростных сказаний. Мир легок ющихся на его пути, напр., те тобольские помещики,
и оправдан, поразительно, как одухотворен мир! «Все муж и жена, дом которых полон нищими и обездолен-
окружающее меня представлялось мне в восхититель- ными, усадьба похожа не то на монастырь, не то на бо-
ном виде: дерева, травы, птицы, земля, воздух, свет»... гоугодное заведение. Они обедают вместе со слугами,
Все хороши, и все для него хорошо. В сущности, зла читают Св. Писание и заняты, в сущности, только де-
нет: вот идет он под вечер зимою, лесом, на него бро- ланием добра. Гоголь пробовал писать «добродетель-
сается огромный волк. Странник замахивается четка- ных» помещиков — как неудачно и фальшиво полу-
ми. Четки выскочили у него из рук, волк в них запу- чалось! А неведомый странник рассказывает, и ему
тался, вскочил в терновый куст да и стал там биться, веришь, хотя печальный опыт внятно говорит, как
не может выпутаться — хотел обидеть сухорукого, да мало всего такого в жизни. Ему веришь, ибо волшебен
и то не вышло. Пришлось страннику еще собственно- воздух его рассказов и волшебен взор его. «Барин стал
го обидчика спасать. Ничего с ним нельзя поделать. обвертывать онучами мне ноги, а барыня начала наде-
Однажды его схватили, неправедно, ни за что ни про вать башмаки. Я сперва не стал было даваться, но они
что высекли: он ничего тяжелого не испытал. «Все сии приказали мне сидеть и говорили: сиди и молчи. Хри-
происшествия нисколько меня не оскорбили, как буд- стос умывал ноги ученикам. Мне нечего было делать,
то случились с кем другим, и я только их видел». и я начал плакать; заплакали и они».
Я думаю, что последние слова важны. Странник От них шел он со слепцом полтораста верст до То-
действительно живет так: он продвигается по миру больска и слепца научил творить Иисусову молитву.
и все в нем принимает и любит, но ни к чему не при- «Дней через пять он начал чувствовать сильную те-
вязывается, никаких уз на него не наложено. Он может плоту и неслыханную приятность в сердце... Иногда
только сам испытывать видения рая в окружающем представлялось ему, что как бы сильный пламень за-
и передавать людям (а может быть, и животным, при- жженной свечи вспыхивал сладостно внутри сердца и,
роде) свой свет, пришедший к нему свыше. Ибо непре- выбрасываясь чрез горло наружу, освещал его» (в этом
станное упражнение в молитве, как научил его старец свете увидел, между прочим, слепой сгоревшую коло-
и отцы из «Добротолюбия», привело к тому, что она кольню города, куда они пришли только к вечеру).
стала в нем твориться непроизвольно, само сердце Так проводя время, питаясь сухарями, водой, оста-
каждым биением уже об- навливаясь у кого придется, встречаясь с кем Бог
Вышеславцев Борис Петрович (1877– щалось, соединялось с ис- пошлет, и добрался до Иркутска, там поклонился
1954) — видный русский философ.
Автор труда «Вечное в русской
точником света. мощам святителя Иннокентия и, прожив некоторое
философии», посвященного истории Читая, иногда думаешь время, рассказал о годах своего скитания духовнику.
отечественной мысли. о его рассказах: ведь это А затем... с глухим старичком, с письмом иркутского
56 Б.К. Зайцев

купца к сыну в Одессу — тронулся в путь вовсе и не- Об интеллигенции


близкий — пешком в Иерусалим ко гробу Господню.
Странная и обольстительная, радостная книга, вы-
зывающая и глубокую грусть. Страннику не хватает
только взять с собой на подводу иерусалимскую Луке-
рью из «Живых мощей» да Касьяна с Красивой Мечи.
Святители Сергий Радонежский, Никола Угодник
и Серафим Саровский сопровождали бы их — трону-
лась бы Святая Русь...
Где она сейчас?
Под какими замками? Ныне все в жизни, и не толь-
ко русской, ополчилось на кротость, на умиление, свет
моего повествователя. Природа открывается сухору-
кому, но закрыта перед человеком-танком. Волк не
побоится Линдберга. Рокфеллер не поверит счастью
нищего. Вот самое не-модное, самое легкоуязвимое слово:
И тем не менее... если возможно счастие, видение интеллигенция. В советской России оно просто бран-
рая на земле: грядет оно лишь из России. Не знаем ное — интеллигент всегда верхушка, некий «кулак»
нынешних ее странников, святых, страдальцев — за умственный: стало быть, надо его изымать. Кроме
дальностью туманов и пространств. Но никто меня не того, он непременно представляется «тонконогим» —
убедит, что в подземных рудах родины не таятся те же, и неудобным для могучих деяний.
о, все те же «самоцветные камени»... (Вопреки всему! И в моей любимой Италии заметно — в смягченной
Вопреки ужасу — верю.) латинской форме — то же недоверие к интеллигент-
ству, т. е. всяким духовным утонченностям. И в Италии
молодое здоровье, увлечение тракторами, футболами
и американизмом переливается чрез край. (Недавно
там было запретили старых русских «интеллигентов» —
Толстого, Достоевского, Тургенева! — из опасений, что
они отравят сложностями итальянскую душу.)
Часть эмиграции русской тоже ненавидит интел-
лигенцию — тут уже местные, свои причины: прои-
грыш революции. Упрекают, как и в советской России,
Странная и обольстительная… святителя Игнатия (Брянчанинова)
книга… — Зайцев точен в своих
в слабости, безволии, незнании жизни. В том, что мал
и в „Откровенных рассказах странни-
импрессионистических определени- ка”» (Церковь и время. М. 2005. № 1. был кулак. Что не умели преуспевать.
ях. Восторг, восхищение, подобные С. 142–167). Происхождение этих чувств понятно. Но…
зайцевским, увлечение идеями книги
испытали и российские читатели, Волк не побоится Линдберга. — ***
когда впервые широко познако- Линдберг (Lindbergh) Чарлз Огастес
мились с ней на рубеже 1990-х гг. (1902–1974) — американский летчик.
На тему об интеллигенции навела меня статья Лука-
Однако серьезные богословские Принимал участие в борьбе за приз ша о моих собственных писаниях (прежнего времени).
исследования показали: слишком в 25 тысяч долларов, назначенный за Она благосклонна ко мне и крайне сурова к моим лю-
многие моменты книги расходятся первый успешный трансатлантиче- дям. Он их просто клеймит. Ненавидит все то время,
с христианской аскетикой, явля- ский перелет. 20 мая 1927 г. Линдберг весь склад жизни.
ются именно «обольстительными», стартовал с летного поля Рузвельт-
«прельстительными». Это показал, Филд в штате Нью-Йорк и спустя
По причинам понятным мое положение трудно.
например, А. Н. Осипов в работе 33 часа приземлился в аэропорту Принимаю, однако, во имя справедливости, бой на
«Учение о молитве Иисусовой Ле-Бурже под Парижем. невыгодных позициях.
58 Б.К. Зайцев Об интеллигенции 59

В статье Лукаша есть предвзятость, та «заранее»


нелюбовь к интеллигенции, которая подает ему го- ***
товую схему: типическая фигура того времени — это Я взял нелегкие примеры из своих писаний потому,
«тусклый человек», «ненужный человек», последыш что это часть жизни, какую сам я видел. Конечно, она
чеховских «скучных людей» и т. п. Внимание сосредо- имела слабые стороны. Вспоминая свою молодость
точено лишь на дурном. Что вне дурного, того не надо и окружающее, не назову я людей сильных, волевого,
видеть. диктаторскаго склада. И верно, конечно, что от дел
Под схему он подводит всех, кого я изображал. политики, грубого и кровавого сложения государств,
Оказывается повинным в «интеллигентстве» даже средне-просвещенный русский слой был далек — так
маленький мальчик («Заря»), занимавшийся охотой сложилась история наша, не было опыта в управлении.
да чтением Жюль Верна в русской деревне. Нежные Сила этой верхушки — в высокой и тонкой культуре,
черты любви в «Мифе» — тоже интеллигентство, упо- трагедия — в слишком большом отдалении от народа,
минание о христианстве раздражает. Сердится он и на слишком большом расстоянии. Да и не очень ценила
женщину, незадачливо любившую... (Никак не хочет интеллигенция свои блага земные. Вот уж копеечни-
верить искренности ее чувств! А все потому, что рама чества и кулачества действительно не было! Хорошо
любви в России довоенной могла быть изящной.) Нет, это или плохо? Для практицизма очень даже плохо.
чувства «тех» людей, того времени — это все «истери- Кто хочет много урвать от «благ», тому зубы надо
ки и трагедийки». (А нам нужны великаны.) заранее натачивать. Но в интеллигенции этим мало
Кажется смешным и человек, живший в «условном» занимались. Да, конечно, странные люди!
интеллигентском окружении и ушедший в одиноче- Интеллигенции прошлого века, «классической»,
ство, ибо нашел он Истину. в кавычках, я уже не застал. Та была пересыщена
Еще нагляднее «предустановленная ненависть» к не- «идейностью», иногда утомительна доктринерством,
коему Христофорову, человеку неясно-мечтательных обладала своими шаблонами и рутиной — к этим чер-
и зыбких чувств «Голубой звезды», кончающему дни там ее не может быть, конечно, хорошего отношения.
свои в революцию. Христофоров, скромный житель Но «бессребренностью» и человеколюбием отличалась
российский, преподающий литературу, едет в санях и она. Нельзя хулить огулом. Нельзя забывать сотен
поздним вечером с юношей Ваней, своим учеником. разных незаметных земских врачей, чеховских фель-
На них нападают грабители. Христофоров особенно дшериц, безмолвных, но погибавших на эпидемиях,
драться не умеет, но погибает он, загородив собою
Ваню.
Мужик Потап Ильич, увидав на другой день на по- Лукаш Иван Созонтович (1892–
стели тело Христофорова, поклонился ему. 1940) — прозаик, критик. Окончил
юридический факультет Петербург-
— Не по нашим временам, нет… Нынче зубы надо ского университета. Горячо принял
волчьи. Февральскую революцию, посвятив
Но Лукаш называет его за это «слизнем», «ни то ни ее героям серию брошюр, после
се», «ни рыба ни мясо». За отсутствие волчьих зубов? октябрьского переворота вступил
Поразительно! в ряды Добровольческой армии.
С 1920 г. в эмиграции. В 1925 г.
приехал в Ригу, где сотрудничал
Об интеллигенции «Миф» — рассказ Зайцева (1906). в газетах «Слово» и «Сегодня»,
Возрождение. Париж. 1930. 16 янв. с 1928 г. обосновался в Париже, стал
№ 1689. Христофоров — герой романа Зайце- сотрудником газеты «Возрождение»,
ва «Голубая звезда» (1918) и рассказа где публиковал рассказы, очерки
«Заря» — рассказ Зайцева (1910), «Странное путешествие» (1926). о русской истории и культуре.
который лег в основу его автобиогра- Прототипом его был писатель
фической тетралогии «Путешествие И. А. Новиков.
Глеба».
60 Б.К. Зайцев Об интеллигенции 61

ведших жизнь истинно подвижническую. А учителя, Во Франции интеллигентность, или, точнее, интел-
учительницы? лектуальность, гораздо большее место заняла, чем
Замечательно, что интеллигенция того времени в других странах, более уважается и дает лучшие пло-
была антиправославна, с церковью почти связи не ды — с современной французской литературой ни
имела, а в жизнь христианские чувства несла. Проти- одна другая соперничать не может.
воречием было и то, что во многом она большевизм Так что «утонченности» во Франции есть. Неуди-
подготавливала, от большевизма же и приняла наи- вительно, что в большой мере они влились в хри-
большее гонение. стианство, являющее собой наибольшие духовные
Во всяком случае, тот средне-просвещенный слой сложности. <…>9 Неудивительно, что там слабы сей-
предвоенный, который я знал, ничего такого «ужасно- час (анти-психичны) литература и искусства. В осла-
го» в себе не нес, как кажется нынешним его хулителям. бленной степени то же и в Италии. (С тою разницей,
Это была интеллигенция без кавычек, из нее выходили что возрождающаяся Италия идет к материальному
юристы, писатели, врачи, инженеры, художники, фи- успеху естественно, а Россия пытается идти противое-
лософы… и вовсе не обязательно было быть «неудач- стественно. Но fine fleure10 культуры ни там ни тут не
ником» — вновь преувеличение. (Не вижу также, чем преуспевает.)
Христофоров неудачник? Тем, что не стал большевиц- В России же удивительно следующее: в довоенное
ким комиссаром?) время опорой православия считался простой народ,
Умственное, духовное и артистическое творчество в значительной степени крестьяне. Большинство церк-
очень высоко стояло в этом слое. Именно в нашем веке, вей — по сельской России. Большинство верующих
когда старое барство совсем отошло, все почти выдаю- были мещане, серые купцы, крестьяне. Теперь все из-
щееся в литературе, философии, музыке, живописи менилось. Крестьяне, оказалось, очень мало сердцем
шло из интеллигенции. Вся эмигрантская литература
вышла из нее. Вся музыка русская в Европе, все наши
9
философы, художники здешние не могут отречься от Пропуск в тексте. Можно предположить, что в пропущенной
своего происхождения. фразе речь идет либо о России, либо о Германии, в которой, как по-
лагал Зайцев в 1929 г., «нет литературы и изобразительных искусств.
Из-за того, что низы бессмысленно стерли и расто- В ужасном состоянии религия…» (9, 79).
птали этот мир, — довольно поносить его. Слабости 10
Самое лучшее (фр.).
он свои имел.
Может быть, слишком было много «сложностей»,
изящества душевного, нервности, нежности, неврасте- …Гонкуровскую и Фемина — получи-
нии. Но одни страдания интеллигенции в революцию, ли Арлан и Бернанос... — Гонкуров-
и посейчас продолжающиеся, все искупают. За грехи ская премия — самая престижная
литературная премия Франции за
заплачено кровью, золотым рублем. Поздно вновь та- лучший роман. Учреждена в 1903 г.
щить на крест то время. Присуждается по итогам голосования
членов Гонкуровской академии.
*** Премия Фемина — французская
Замечательно, что новейшая (послевоенная) литера- литературная премия, учрежденная
в 1904 г. Присуждается ежегодно
тура французская глубоко серьезна, полна ощущения жюри, в которое входят исключи-
трагедии, далека от бойкости и самодовольства. Тра- тельно женщины.
гическое время не зря переживалось молодыми писа-
телями. Отошли от гладкой «поверхности» Анатоля Арлан (Arland) Марсель (1899–
Франса. Углубились, ибо перестрадали. Характерно, 1986) — французский романист, Бернанос (Bernanos) Жорж (1888–
литературный критик, журналист. 1948) — французский писатель
как много из интеллигентов примкнуло к католиче- Его роман «Порядок» («L’Ordre») католической ориентации. Его роман
ству. (Две последние премии — Гонкуровскую и Фе- удостоен Гонкуровской премии за «Радость» («La Joi») удостоен премии
мина — получили Арлан и Бернанос, оба католики). 1929 г. Фемина за 1929 г.
62 Б.К. Зайцев

были преданы вере. Я знаю русскую деревню и не


удивляюсь массовому закрытию там церквей. Помню
и довоенное сельское духовенство...
А интеллигенция при мне, в мои ранние
годы, — сплошь находилась вне веры — теперь она
главный оплот ее — и в России, и в эмиграции.
Вот вам и путь интеллигенции, вот ее «неудачниче-
ство»! Не очень-то я его вижу. В той же эмиграции:
люди приехали в чужую страну, разбитые, ободран-
ные — и все же устроились, внедрились. Завели свои
церкви, школы, приюты, больницы… Я не удивился
бы, если б та Надежда Николаевна, над сердечными
делами которой посмеялся Лукаш, если б она работа-
ла сейчас, скажем, в Брюнуа или при церкви на Дарю.
Катя могла бы служить в кутюр близ Елисейских По-
лей. Панурин отлично читал бы в Сорбонне «Исто-
рию романтизма в связи с мистикой». А рассказчику Приложение
«Изгнания» — явно быть в Сергиевском подворье.
Так что не все так страшно с интеллигенцией, как ка-
жется, когда рассердишься. Нельзя ее сводить к Клю-
чевскому да Ломоносову, Лескову. Нет, дело сложнее.
Ее роль гораздо пестрей и своеобразнее. Менее ис-
ключительна, более связана с душою и мозгом страны.

Катя, Панурин — персонажи расска-


за Зайцева «Мать и Катя» (1915).

«Изгнание» — рассказ Зайцева (1910).


Новый Зайцев. О книге «Избранные рассказы» 65

И. С. Лукаш отошедшей литературе итог, — хотя бы потому, что


сам автор уже не повторит, конечно, таких рассказов,
Новый Зайцев. какие он писал в 1904–1910 годах.
О книге «Избранные рассказы» Мне не приходится говорить о том, что всем хорошо
известно, — о зайцевской прелести, об его всегдаш-
ней прохладно-гармонической утрене, голубой звезде,
сквозящей легким светом, об его италийских пенатах,
свежем холодке и плавающем свете, который вот-вот
растает.
Через многие годы Борис Зайцев пронес понимание
бытия как единого гармонического света и человека
в нем как частицы атома света вечного. Именно это
зайцевское миропонимание и наполняет собой, почти
физически — светящейся прелестью почти каждую
его страницу. Невещный и бестипный, когда хотите,
Гете сидел на барабане у костра. Это было после сра- даже бестемный (если все эти прилагательные с «без»
жения с якобинцами у Вальми. в то холодное утро Гете допустимы) — он в то же время точно вобрал в себя
сказал своим соседям по костру: легчайшие дуновения наших душ, то, что проходит,
— Начинается новая эра, страница человеческой оставляя в душах не образ, а одно ощущение без об-
истории перевернута… раза, — таинственный след сна о том, что все в бы-
Кажется, именно так сказал Гете о французской тии и смерти едино-прекрасно и едино-светло. Этой
революции. И почему-то эти слова вспоминались мудрой прелестью, светлой красотой бытия, равной
мне, когда я читал последнюю книгу Бориса Зайцева и в жизни и в смерти, полны, особенно за последние
«Избранные рассказы. 1904–1927» издания «Русской годы, женщины и девушки Зайцева.
библиотеки» в Белграде. Когда я читал его книгу, мне Та же мудрая прелесть помогла Зайцеву, так ска-
казалось, что и страница нашей литературы перевер- зать, перешагнуть и свою литературную эпоху, вы-
нулась, что и у нее началась новая эра. Я не знаю, ког- рваться из той недавней эпохи, которая уже померкла.
да началось это новое писательское сознание и миро- И его последняя книга, по моему мнению, отличное
ощущение — может быть, после революции, за ее свидетельство о борьбе Зайцева со своим литератур-
чертой, а может быть, еще не началось, но только начи- ным временем. в последней книге, как мне кажется,
нается, однако я знаю и чувствую, что наша недавняя проявляется новый, еще не отмеченный «план» пи-
и уже померкшая литература кончилась. И я думаю, сателя, — его прикровенный план. И сквозь мило-
что последняя книга Бориса Зайцева подводит такой женственное, знакомое лицо московского флорентин-
ца проступает новое, и очень жесткое и очень суровое
И. С. Лукаш. Новый Зайцев. О кни- ции одержали победу над коалицией лицо. Может быть, такое впечатление вызвано отбо-
ге «Избранные рассказы» австро-прусской армии и роялистов. ром, так сказать, отстоем 23-летней писательской ра-
Возрождение. Париж. 1929. В этот день в Париже начал работу боты, когда эти, до того не замечаемые черты, выдви-
19 дек. № 1661. Национальный конвент, через два
Отклик на книгу: Зайцев Б. Избран- дня провозгласивший Францию
гаются резче.
ные рассказы. 1904–1927. Белград, республицкой. Гете, находившийся В его книге, кроме двух-трех рассказов, стоящих
1929. у Вальми, сказал генералам прусско- особняком, все другие точно объединены некоей
го генштаба: «Здесь и сегодня начи- внутренней линией. Рассказы эти, хотя и разных лет
Гете сидел на барабане у костра. нается новая эра мировой истории, и о разных событиях, но написаны как бы об одной и той
Это было после сражения с якобинца- и вы можете сказать, что были тому
ми у Вальми. — В сражении у фран- свидетелями» (цит. по: Людвиг Э.
же человеческой фигуре и следят за нею от детства
цузского селения Вальми 20 сентября Гете. М., 1965. С. 273). («Заря») через всю жизнь («Миф», «Жемчуг», «Изгна-
1792 г. войска революционной Фран- ние», «Мать и Катя») — до самой смерти («Странное
66 И. С. Лукаш Новый Зайцев. О книге «Избранные рассказы» 67

путешествие»). Герой, умирающий в «Странном путе- В самом деле, ну какой же, например, «интелли-
шествии», недаром носит имя одного из героев «Го- гент», в этом смысле, Менделеев или Павлов, Лесков,
лубой звезды» — Христофорова. Точно сам автор ука- Ключевский, Соловьев и столькие с ними?
зывает этим, что выбранная им человеческая фигура Записки этого «интеллигента» в кавычках и ведет
кончилась. как будто Борис Зайцев в своей книге с самого 1904
Каков же этот выбранный автором человек во всех года.
рассказах за 23 года? Неуловимый человек, тусклый Вот детство его («Заря», 1909 года), вот его лю-
человек, томительно-теплокровная фигура — после- бовь — почти по образцам тогдашних журналов, вро-
дыш «лишних людей», чеховских «скучных людей». де «Грифа» или «Скорпиона», и с христианством, ко-
Ненужный человек русских 1904–1914 годов. торое кажется герою «успокоенно-белеющим хором…
Такой человек назывался у нас «интеллиген- Как милые березки», и вместе со «стихийной танцов-
том» в кавычках. Только в довоенной России были щицей» и «солнечным безумием» («Миф», 1906 год).
люди — не просто дурные или хорошие, не просто Или бывает у «интеллигента» любовь по-другому,
врачи, учителя, инженеры, профессора, адвокаты, ли- если он особа женского пола. «Восемь лет мы люби-
тераторы, журналисты, художники, а такие люди, ко- ли друг друга, — скажет он тогда, — мучительно
торые умудрялись никем и ничем не быть — ну, хотя любили, были счастливы до гибели и были, в общем,
бы пьяницей, так и то нет, — ничего не делать, ничего несчастны». Расстались, встретились в Москве и до-
не понимать ни в России, ни в жизни и называться говаривают о своей незадачливой любви в рестора-
«интеллигентами», что прикрывало все их человече- не. Тогда еще носили платья с греческими рукавами
ское ничтожество. или ибсеновские «платья-реформ», а автомобили
С подлинной интеллигенции, с волевой и творче- были большой новостью: «Я села. Мы тронулись. Да,
ской элиты нашего народа должен быть наконец снят автомобиль вещь особенная. В нем летишь птицей».
поклеп. Интеллигенция — самое высокое и самое Прилетели в ресторан. «Александр Андреевич зака-
обязывающее слово. В нем полнота ответственности. зал устриц, мне котлету марешаль». И позже — хотя
Это самое бодрое и самое обязывающее определение автомобиль, «воздушный конь», «носил нас в тихом
творчески действующих сил народа. безумии по улицам», и хотя «мы знали, что любовь
Но во что это слово превратилось у нас? Империя наша прошла, что ничем ее не вернуть, как не оста-
как будто отбрасывала негодный человеческий шлак новить хода этих звезд. Что оплакивали мы нашу
и, при своих духовных и материальных богатствах, да- жизнь — почему-то незадачливую жизнь, перегнув-
вала возможность этому шлаку существовать бездель- шуюся теперь к закату. Что ушло бессмертное, ушло»
но, бессмысленно и бесцельно. Вот это и были «интел- («Жемчуг», 1919 год) — вы все равно уже никак не за-
лигенты» в кавычках, которые встречались и в домах будете этих котлеток марешаль…
литераторов, и в семьях ученых, и в среде артистов. Как ухнули в Лету все эти истерийки и траге-
По-видимому, в большинстве это были недоучившие- дийки «интеллигента» под ресторанную музыку,
ся студенты, аборигены петербургских и московских
меблирашек, вечные и непременные неудачники. Соб-
«Восемь лет мы любили друг «…Мы знали, что любовь наша
ственно, это были люди полного духовного безделия
друга, были, в общем, несчаст- прошла… ушло бессмертное,
и полной духовной безответственности. И конечно, ны». — Неточная цитата из рассказа ушло»… — неточная цитата.
такая «интеллигенция» ровно ничего не имеет общего «Жемчуг». У Зайцева: «Восемь лет У Зайцева: «Мы знали, что любовь
с подлинной российской интеллигенцией. Но именно назад мы любили друг друга бурно, наша прошла, что ничем нельзя вер-
на этом типе, духовно-бездельном и безответственном, мучительно любили, бывали счаст- нуть ее, как не остановить хода этих
ливы — до гибели, и были, в общем, бледных звезд. Что оплакиваем мы
и произошло смешение несовместимых понятий; но
очень несчастны» (1, 203). нашу жизнь, — почему-то незадач-
именно за этого своего выкидыша, неудачливого и не ливую жизнь, перегнувшуюся теперь
нужному никому, и отвечает теперь так несправедли- «…котлету марешаль». — У Зайце- к закату. Что ушло бессмертное,
во часто оскорбляемая российская интеллигенция. ва: «котлетку марешаль» (1, 205). ушло» (1, 207).
68 И. С. Лукаш Новый Зайцев. О книге «Избранные рассказы» 69

с котлетами, и какой непростительной роскошью ду- доказывали, но неизвестно было, для чего это делает-
ховного безделия кажутся такие трагедийки теперь. ся» («Мать и Катя», 1914 год).
Все это — «ушло». Вот это и была «интеллигентская» Россия, когда «все
Но вот выбранная фигура снова принимает му- орали и что-то доказывали». О лагере гуннов там по-
жеский пол: «В школе я учился хорошо, но равно- мышляли меньше всего. Таким «интеллигентам» каза-
душно. Хорошо и в университете… Казалось, что лось, что хотя и Россия, и весь мир, конечно, ни к чер-
я буду хорошим адвокатом, защитником угнетенных ту не годятся, — но им-то — «соли земли» — всегда
и подписчиком прогрессивных газет». Будущий за- и при всех обстоятельствах будет отлично и удобно
щитник угнетенных все делает хорошо, но вполне «любить» и «страдать».
равнодушно: зачем-то и преравнодушно женится на А когда гунны пришли... Впрочем, что же гово-
«горячей брюнетке», «которая продолжала курсы рить о том, что случилось, когда пришли гунны? Едва
по филологическому отделению», зачем-то и вполне скрываемым презрением к тусклым «интеллигент-
равнодушно рожает ребенка, также отправляется по- ным» фигурам полна книга Зайцева, — презрением
сле 1905 года в Париж, надоедает наконец «горячей и жестокой иронией.
брюнетке» и начинает тогда думать «о жизни, океа- Этот выбранный им русский человек умирает в рас-
не и Евангелии»… — «Мой взор остановился на ме- сказе «Странное путешествие» (1926 года):
дузе, принесенной на берег» («Изгнание», 1910 год). «Увидев Христофорова, Потап Ильич перекрестил-
Сам герой этого «Изгнания» — полного холодной ся, низко ему поклонился:
иронии — студенисто-холодная медуза, выброшен- — Эх, Алексей Петрович, милый человек... Ни за по-
ная, говоря выспренне, на берег жизни из океана нюшку табаку.
небытия. И зачем-то возвращается человек-медуза Потом обернулся к Акиму:
в отечество, теперь уже с «маленьким Евангелием», — Не к нашим временам, нет... Ныне надо зубы
где у него есть «любимые места», хотя вовсе не нужен волчьи».
он ни себе, ни жене, ни своему ребенку, ни земле, ни Потап Ильич не вовсе прав: не только не к нашим
океану, ни отечеству, ни Евангелию... А когда он сно- временам. Покойник был ни к каким временам. Было
ва станет особью женского пола, у него на полочке это русское «ни то ни се», «ни рыба ни мясо», эта мно-
будут висеть «несколько открыток: писатели, акте- гообразная и двуполая особь, русский слизень, — дей-
ры; две-три желтенькие книжки „Универсальной би- ствительно безводным облаком и дымом, погасшей ду-
блиотеки” и фотография Толстого, босяком» («Мать шой, тем теплокровным, о котором не на наши, а на
и Катя», 1914 год), но история его будет такой же все времена сказано: «И Ангелу Лаодикийской церкви
предопределенно-незадачливой. напиши: о, если бы ты был холоден или горяч, — но
«Люди сами в себе», все эти зайцевские «интел- ты тепел, и Я изблюю тебя из уст моих». «О, русские
лигенты» копошились в своих закутах по огромной интеллигенты, о, слова, слова, прекраснодушие, при-
и дикой волчице-России и не знали, не видели ни неба, ятность, барственность, народолюбие» — горько вос-
ни земли, ни человека, ни России, а жили только «сами клицает Зайцев в «Улице св. Николая» и сам выносит
собой», своими ничтожествами, своими ничтожными «интеллигенту» последний приговор: «Сурова жизнь,
«настроениями» и ничтожными «переживаниями». и не приятна, и не прекраснодушна».
И проглядели ту дремучую страну, где жили, где свя-
щенник Кронид «вел древнее служение», где пас стада «Увидев Христофорова, Потап Ильич — Эх, Алексей Иваныч, милый чело-
«низкий старик Карпыч», похожий на язычника и на перекрестился… надо зубы волчьи». — век... Ни за понюшку табаку!
апостола, где «мужицкий праздник похож на лагерь Неточная цитата, с искажением имен Потом обернулся к Акиму:
персонажей. — Не к нашим временам, нет... Ныне
гуннов» («Священник Кронид», 1905 год).
У Зайцева: зубы надо волчьи» (2, 424).
«Между тем в европейском ресторанчике станови- «Увидев Христофорова, Панкрат
лось похоже на Россию. Компания студентов заказала Ильич перекрестился, низко ему
чашу пива, и ее пустили вкруговую. Все орали, что-то поклонился:
70 И. С. Лукаш

Так сквозь все прелести зайцевского описательства И. С. Лукаш


проглядывает в этом сборнике Зайцев новый — Зайцев
прикровенной борьбы, Зайцев суровой горечи, пре- Путаница
зрения и жесткой иронии. И кажутся необычайными
для уже сложившегося писательского облика такие
беспощадные слова его о России в той же «Улице
св. Николая» (1921 год):
«Все Русь и Русь. Рязань, Тамбов, Саратов, все спе-
шат домой, подальше от окопов, смерти холодной, го-
лода. Грязь, вши и мрак. Грязь, хлад в Москве, стон,
вой и мерзость и в вагонах тех, куда спешат, стремясь
на родину — в ту же мразь беспросветную».
Так не в этом ли настоящая зайцевская Россия — от-
чаянная? Она не в его свете, благообразно-церковном,
не в его флорентийских дуновениях по московским
Пятисобачьим переулкам, а вот в этом человеке- Недавно мне довелось писать об «интеллигенции»
медузе, бездельно и бессмысленно ползавшем по шер- в кавычках, о том низком типе русского интелли-
сти волчицы-России, и в этом «лагере гуннов», и в этой гента, который прикрывал свою безответствен-
«мрази беспросветной»? ность и бездеятельность некоей особой, будто бы
А благостный и прохладный свет зайцевской голу- высшей, «идейностью». Пытался я определить, как
бой звезды так теперь далек и неверен, что подобен говорится, и социальное состояние этого типа: «по-
только утешительному вымыслу отчаявшейся души. видимому, в большинстве, — писал я, — это были
Да не погасла ли в нашей душе его московская голу- недоучившиеся студенты, аборигены петербургских
бая звезда, так же как уже давно погасло, запылилось и московских меблирашек, вечные и непременные
и помертвело там чеховское «небо в алмазах»? неудачники», это были те, кто в одном из рассказов
Не благостный свет, а горечь яда до отчаяния, — та- Б. К. Зайцева «в европейском ресторанчике орали,
кой новый «план» приоткрывается теперь, на мой что-то доказывали, но неизвестно было, для чего это
взгляд, в книге избранных рассказов Бориса Зайцева. делается».
Тем не менее Б. К. Зайцев в своей последней статье
об интеллигенции затевает со мною неожиданный
спор об интеллигенции вообще.
Но почему же в защите «интеллигента» в кавыч-
ках переводит он огонь на защиту всего российского
просвещенного меньшинства? Я на него не нападал,
и, стало быть, в защите интеллигенция и не нужда-
ется. Б. К. Зайцеву не угодно было заметить того типа
«интеллигента» в кавычках, о котором только и гово-
рил я. Не «во имя справедливости», а из-за путаницы
понятий возгорелся этот нечаянный бой. Мне прихо-
дится только сожалеть, что я, по-видимому, недоста-
точно отчетливо высказался.
«Все Русь и Русь… стремясь на
родину…» — В цитате допущены
искажения. У Зайцева: «смерти И. С. Лукаш. Путаница …в одном из рассказов Б. К. Зайце-
хладной», «спешат, стремятся на Возрождение. Париж. 1930. 2 февр. ва… — далее цитата из рассказа
родину» (2, 325). № 1706. «Мать и Катя» (1914).
Путаница
72 И. С. Лукаш 73

Автор статьи дает и свои определения интеллиген- все православие, некоей новой «кружковщиной», как
ции, но если бы они относились к «интеллигенции» бы повисшей в воздухе или даже безвоздушном про-
в кавычках, то были бы очень и очень спорны. Вот странстве, постройкой на парижском песке, а то и па-
эти определения: «зыбкие чувства», «не очень цени- пошным домиком. Да и христианство не всегда цер-
ли свои блага земные», «несли в жизнь христианские ковность, да и церковность не всегда христианство, да
чувства» и одновременно «во многом большевизм под- и о вере отвергнутого автором статьи «мужика» — там,
готовляли». При этом слишком много было «сложно- под спудом советским, — что мы здесь знаем? Разве
стей», «изящества душевного, нервности, нежности, вот о мужиках-федосеевцах с нашитыми крестами на
неврастений». белых шапках кое-что слышали. Нет, что-то уж очень
И зыбкие чувства, и неврастения, кончено, подхо- гладко выдает статья исключительную привилегию на
дят. Верно и то, что «не очень ценили блага земные». христианство интеллигенции, так же как выбирались
Те фигуры, о которых писал я, те, кто оправдывали ей раньше привилегии на «революцию» или на попе-
«идейностью» свое бездельное бытие, те действитель- чительство о «благе народном».
но не очень-то ценили «блага земные». Они жили По Б. Зайцеву, интеллигенция — это «всякие ду-
дурно и некрасиво, часто нечистоплотно и нетрезво. ховные утонченности», «сложности» и, наконец, ин-
Они не ценили жизни и ее благ, потому что не были теллектуальность. Но, повторяю, все эти определения
деятелями жизни, ни ее благ. Они не ценили и такого не относятся к тому типу «интеллигенции», о котором
«блага земного», как Россия. Они были бездельника- писал я. «Интеллигент» в кавычках, наоборот, всегда
ми и ничего не умели делать, а жили, так сказать, на был средним, массовым типом, «идейным» Ивановым
даровщинку, за счет неумного общественного сочув- 7-м, с «благими намерениями»…
ствия к их «идейному» святошеству. Действительно,
ни чувства собственности, ни чувства традиции, ни ***
чувства иерархии у них не было. Ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Гоголь еще не знали
Не было и духовной утонченности у такой «интел- слова «интеллигент». Эта кличка выдумана в 60-х годах
лигенции» в кавычках, вовсе не было, а на самом деле в кружковщине Добролюбова и Чернышевского, и ста-
все ее «сложности» были только пошлыми толками ла эта кличка «знаменем» не только русской просве-
умственной черни о последних «модах»: позавчера щенности, но и черни духа, для которой «сапоги были
«гражданская скорбь», вчера Надсон, сегодня Чехов выше Пушкина», а «душевное изящество» — барской
и декаденты, завтра богоискательство, а послезавтра дурью. Как раз не «сложности», а духовная опрощен-
футуризм и т. д. ность, гордыня презрительного невежества, не «fine
Б. Зайцев доходит, между прочим, до таких выво- fleur»1 культуры, а наше тупорылое отрицательство,
дов: «крестьяне, оказалось, очень мало сердцем были нигилизм, проповедь всеобщего разгрома во имя
преданы вере», а интеллигенция, оказывается, «теперь «идейности». «Интеллигенция» в кавычках издавна
главный оплот веры и в России, и в эмиграции». Стало отрицала художество, религию, семью, — весь под-
быть, кто не «православно-церковный», кто не ходит линный гуманизм, если только он не втискивался в ни-
в «оплотах», тот уже по нынешним временам и не ин- чтожный сапог идейности, сначала в шаблоны Бокля,
теллигентный человек. Однако! потом Лаврова и, наконец, К. Маркса. Отрицалась ею
Следует ли так с плеча и огулом «хулить» — возвра- и история России, и сама Россия. Кроме истории своих
щаю этот глагол статье «Об интеллигенции» — веру «общественных движений», она все проглядела.
«мужика» и возносить до оплота всего православия Можно ли забыть также, например, как именно наши
веру «интеллигента», который, кстати сказать, по ука- «интеллигенты» в кавычках травили и мучили Досто-
занию самого автора статьи, до оглушительного раз- евского, заголовок которого («Дневник писателя»)
грома революции «всегда был анти-православным».
Что-то очень уже зыбкой становится вся эта интел-
лигентская церковность, очень местно-парижским 1
Самое лучшее (фр.).
74 И. С. Лукаш Путаница 75

стоит над статьей «Об интеллигенции» Б. Зайцева. годов, когда нация стала опрощаться до племени, до
Да разве только Достоевского травили они? Автор народа, когда «пошли в народ» и стали искажать Пе-
статьи, правда, замечает, что у «классической» интел- трову Россию «под народ», в целях ли «православно-
лигенции в кавычках была «пресыщенность идейно- самодержавного оплота» или всеобщего разруше-
стью», иногда утомительное доктринерство, шаблоны, ния, — только тогда на смену российской нации
рутина… Не только! Деспотизм духовного мрако- пришла «интеллигенция».
бесия был у этой умственной черни, а это «идейное» Умственная чернь — только один из типов «интел-
мракобесие искалечило русские поколения, исказило лигенции», и типов отвратительных, в котором не-
Россию и преобразило наше отечество в ад. чего защищать, но и вся интеллигенция российская,
Вот о таком типе «интеллигента» я и писал, противо- по условиям, стоявшим вне ее, не могла развиться
полагая ему всю российскую просвещенность. Но ав- до новой нации и потому не могла, вероятно, что
тор статьи указывает мне, что нельзя вопрос об ин- европейскую империю у нас стали подменять выду-
теллигенции «сводить к Ключевскому, да Ломоносову, манным с конца девятнадцатого века «царизмом»,
Лескову. Нет, дело сложнее». Конечно, дело сложнее. Петрову Россию — вымышленной «святой Русью»,
Но уж лучше сводить к Ломоносову и Лескову, чем российскую нацию — одним великоросским племе-
к земскому врачу да чеховской фельдшерице. нем, а христианство и веру — «православной цер-
Действительно, в былые и быльем поросшие вре- ковностью». Интеллигенция не развилась до новой
мена за «интеллигенцию» в России только и почита- нации, не отстояла себя, так и осталась рудиментом
ли что земского врача да фельдшерицу. Служилая нации новой, еще не рожденной. И когда я думаю
и созидающая интеллигенция, ответственная и дей- об интеллигенции, я думаю не о главном «оплоте
ственная, отрицалась нашей умственной чернью поч- веры», а о Петре. Я думаю, что у интеллигенции нет
ти начисто. А ведь именно остатки служилой, военной другой дороги, кроме дороги Петра, Ломоносова,
и хозяйственной России в большинстве и добрались до Пушкина — петровской дороги преображения духа,
Парижа, и до «церкви на рю Дарю», и до «кутюров в силе, а не в бессилии, — в деле, служении, долге
близ Елисейских Полей». Здесь, эмиграции, почти нет и творчестве.
пресловутой «интеллигенции» в кавычках. Эта безот- Скажу в заключение, что я мог ошибаться, конечно,
ветственная и бездельная умственная чернь осталась в оценке типа «интеллигента» в кавычках, но не было
в Москве, «на постах», и, как у Достоевского семи- у меня таких мыслей, какие мне приписывает Б. Зай-
нарист Ракитин, она «ходит на посылках» у советчи- цев, не было и «предустановленного желания», — «что
ны. И вовсе не платила она за свои грехи кровью, «зо- вне дурного, того не надо видеть».
лотым рублем», как говорит Б. Зайцев, а за все грехи
своего недоноска и выкидыша действительно распла-
чиваются золотой кровью подлинные носители рос-
сийской просвещенности.
Попытаемся же определить, что такое подлинная
интеллигенция, во избежание дальнейшей путаницы.
Я думаю, что интеллигенциия — это духовная эма-
нация народа, его интеллект, его воля, разум, действие
и творчество, его гений. Интеллигенция — это нация,
потому что нация — не племенное, не физиологиче-
ское состояние, а состояние духа, — над-племенное
и над-народное психологическое и духовное бытие.
Золотой век нашей культуры, — такими словами
определяют его очень многие, — век Пушкина, и был
веком российской нации. Только с шестидесятых
Содержание

А. М. Любомудров Зайцев Б.К.


«Дневник писателя» Б. К. Зайцева: З 17 Дневник писателя / Вступ. ст., подгот. текста и ком-
Диалог времен, культур и традиций 5 мент. А.М. Любомудрова. — М.: Дом Русского Зарубе-
История создания и жанровые особенности 6 жья имени Александра Солженицына: Русский путь,
«Россия Святой Руси» 11 2009. — 208 с.
Публицистика как духовное оружие 15 ISBN 978-5-98854-015-1
Полемика о роли интеллигенции 18 ISBN 978-5-85887-334-1
Впервые полностью публикуется «Дневник писателя» классика
Дневник писателя литературы русского зарубежья Б.К. Зайцева, создававшийся им
в 1929–1932 годах.
Бесстыдница в Афоне 25 Художественный мир публицистической прозы Б.К. Зайцева
Иоанн Кронштадтский 35 уникален: его дневник содержит множество фактических сведе-
Оптина пустынь 43 ний о литературной эпохе русского зарубежья. Работы, вошедшие
Счастье 50 в «Дневник писателя», вносили важный вклад в продуктивный диа-
Об интеллигенции 57 лог национальных культур, происходивший, в частности, в рамках
Франко-русской студии. Материалы, в которых содержатся оценки
книг, затрагиваются вопросы истории литературы, взаимодействия
Приложение католицизма и православия, расширяют представление о взглядах
И. С. Лукаш Зайцева на итальянскую и французскую культуру, на литератур-
Новый Зайцев. О книге «Избранные рассказы» 64 ные процессы в эмиграции и метрополии.
В качестве приложения публикуются работы авторов, с которы-
И. С. Лукаш ми Зайцев ведет в «Дневнике» творческий диалог (И. Лукаш, Г. Ада-
Путаница 71 мович).

УДК 882.0
ББК 84Р7
Борис Константинович Зайцев
Дневник писателя

Редактор Т. Е. Павлова
Корректор О. А. Савичева
Верстка М. В. Авдеева

Электронный макет книги создан специально


для размещения на сайте издательства «Русский путь».
Включает в себя избранные главы из «Дневника писателя» Б. К. Зайцева,
предназначенные для ознакомления с книгой.
Дизайн макета не повторяет изданный печатный вариант.

ЗАО «Издательство „Русский путь”».


109240, Москва, ул. Нижняя Радищевская, д. 2
Тел.: (495) 915-10-05. E-mail: info@rp-net.ru
Сайт издательтва: www.rp-net.ru
Сайт магазина «Русское Зарубежье»:
www.kmrz.ru