Вы находитесь на странице: 1из 105

исиль

В. Я. К

АСКЕЗА
АЛЬБЕРА КАМЮ
НА
Пансионат «Панелье» плато Веллав
В. Я. К исиль
АСКЕЗА
АЛЬБЕРА КАМЮ
НА
плато Веллав

Одесса
Издательство ВМВ
2020
Кисиль В. Я.
Аскеза Альбера Камю на плато Веллав / В. Я. Кисиль. – Одесса: Издатель-
ство ВМВ, 2020. – 104 с., ил.

Книга, представляющая собой цикл очерков, освещает малоизвестную


сторону биографии французского философа и писателя Альбера Камю с
августа 1942 года по ноябрь 1943 года, его философские раздумья, творче-
ские и любовные устремления.

На лицевой стороне обложки воспроизведена


картина В. Я. Кисиль «Альбер Камю», холст, акрил,
2019 (Лурмарен, ресторан «Оллье»); на оборотной
стороне – вид пансионата «Панелье».

© В. Я. Кисиль , 2020
Содержание

Вынужденный исход: Оран – «Панелье».............................5

Тоскливые дни в «Панелье»...................................................11

Знакомые: старые и новые.....................................................25

Реминисценции, навеянные перепиской


с Жаном Гренье.........................................................................33

Любовь-мгновение, любовь-мучение,
любовь-забвение......................................................................59

Опавшие мысли: вместо эпилога.........................................73

3
«Тесей и Минотавр в Лабиринте».
Картина Э. Бёрн-Джонса, 1861
Вынужденный исход:
Оран – «Панелье»

Оран, город «двух львов», напоминал вычурно обрамленную


картину, содержание полотна которой не вызывало никакого
интереса у Альбера Камю. Полной противоположностью для
него был Алжир, где бедные рамы картины содержали живо-
писное полотно: нежность матери, юношескую безмятежность,
не затронутую болезнью радость тела, приветливые улыбки де-
вушек.
Позади была недолгая жизнь в Париже. Затем, из-за оккупа-
ции столицы Франции, – Клермон-Ферран и Лион.
В Лионе он сочетался браком с Франсиной Фор и оттуда с
женой вернулся в Оран.
Оказавшись под крышей чужой семьи, хотя и ставшей в
связи с женитьбой близкой, Камю отнюдь не испытывал ра-
дости жизни. Чтобы растопить тоску, он писал письма своим
бывшим возлюбленным в город Алжир. Подчас они навещали
его здесь и только бередили душу. На этой почве иногда возни-
кали размолвки с женой.
Частные уроки приносили мизерный доход, и положение
Камю в семье его жены становилось невыносимым. В довер-
шение всего начинала донимать жаркая влажная погода, что
для пораженных туберкулезом легких было губительно. Мест-
ный доктор посоветовал уехать на время в континентальную
Францию – в горную местность с сухим климатом. Как раз у
Франсины начинались летние каникулы (она преподавала ма-
тематику в школе), и можно было совместно провести время
отдыха в тех краях. Благо на плато Веллав, в четырех кило-
метрах от Шамбон-сюр-Линьона, мать мужа тети Франсины
по отцовской линии, Сара Эттли, содержала на заброшенной
ферме пансионат «Панелье» Она была доброй и крепкой жен-
5
щиной. «Панелье» пред-
ставлял собой дом-кре-
пость, построенный в
XVIII веке. Ранее в этом
доме жила семья мест-
ного нотариуса.
«Панелье» находился
в департаменте Верхняя
Луара на плато Веллав
на высоте около тыся-
чи метров над уровнем
Оран моря. Местность была
холмистая. На склонах
холмов росли преимущественно хвойные деревья, навевавшие
чувство меланхолии. Здесь нередки были туманы.
Камю тогда не знал, что его предки по отцовской линии
были выходцами из селения Сийак департамента Ардеш, рас-
положенного неподалеку от «Панелье» в юго-восточном на-
правлении.
20 августа 1942 года Альбер Камю, волею судьбы оказавшись
на плато Веллав, соприкоснулся с новыми символами: гербом
вишистской Франции (две переплетенные буквы E и F – аббре-
виатура слов L’État Français (Французская Республика – вместо
прежней Третьей Республики) и личным флагом генерала Анри
Петена, где красовалась обоюдоострая секира, приходившая в
движение от порывов ветра.
Хотя эта часть Франции формально придерживалась ней-
тралитета и не была оккупирована гитлеровцами, но немецкий
ordnung (порядок) проявлялся и здесь. Жизнь в таких услови-
ях воспринималась крайне болезненно. Правда, в личном пла-
не не все было так трагично: французов в возрасте от 21 до
35 лет немцы отправляли в трудовые лагеря Германии – Камю
избежал такой участи из-за своей болезни.
Для Франсины эти места были очень знакомы: здесь в дет-
стве со своей сестрой она проводила летние каникулы.

6
Камю с женой поселились на вто-
ром этаже, откуда с балкона они лю-
били наблюдать за буйством здеш-
ней природы. Мадам Эттли изводила
Камю длинными разговорами, он же
привязался к служанке, с которой не-
принужденно болтал часами.
Местные фермеры регулярно снаб-
жали пансионат мясом, маслом, моло-
ком, сыром, картошкой, что по тем во-
енным временам было неимоверной
роскошью.
Камю радовался природе: «Чудес-
ная сельская местность, хотя немного
и мрачновата. Поля, лесные водные
источники – насколько видно глазу.
Все время слышны запахи трав и шум А. Камю в Оране
воды».
Каждые две недели он ездил в Сент-Этьенн для проведения
специальной лечебной процедуры – пневмоторакса.
Облик этого города представлялся ему промышленным мон-
стром: «Сент-Этьенн в утреннем тумане, гудки призывают на
работу посреди беспорядочного нагромождения башен, зданий
и толстых труб, устремляющих к сумеречному небу фабричные
отходы, словно дым от чудовищного жертвенного костра».
На обратном пути Франсина встречала его на станции Шам-
бон-сюр-Линьона, и они вместе возвращались домой.
В октябре жена Камю вернулась на работу в Оран, а он ре-
шил еще на некоторое время задержаться в «Панелье» – до
окончания курса лечения. Он намеревался пробыть здесь до
конца ноября и затем вернуться в Алжир.
8 ноября 1942 года войска США и Великобритании выса-
дились в Северной Африке – в ответ Германия оккупировала
остальную часть Франции. Камю оказался в западне: вернуть-
ся в Оран он уже не смог.

7
Чтобы избавиться от
тягостного чувства об-
реченности, он с усер-
дием продолжил рабо-
ту над романом «Чу-
ма», начатым еще в кон-
це октября. Он пони-
мал, что для продуктив-
ной работы надо пол-
Шамбон-сюр-Линьон. ностью слиться с идеей.
Фото 1940-х годов Решение этой задачи об-
легчалось тем, что окружающая действительность стала напо-
минать ситуацию во время чумы. Только чума была «коричне-
вой».
Начиная работу над новым романом, Камю хотел дать
произведению заглавие «Пленники», снабдив его, на первый
взгляд, странным подзаголовком: «Чума освобождающая».
Эта тема не была случайной, она логически, по мнению
Камю, продолжала предыдущие произведения: «Посторон-
ний» описывает наготу человека перед лицом абсурда. «Чума»
– глубинное равенство точек зрения отдельных людей перед
лицом того же абсурда. Это шаг вперед, который разъяснится
в других произведениях. Кроме того, «Чума» показывает, что
абсурд ничему не учит». И далее: «Говоря о чуме, я хочу пока-
зать ту удушливую и грозную атмосферу изгнания, в которой
мы жили и от которой страдали. Одновременно я хочу распро-
странить эту картину на все существование в целом. Чума по-
может изобразить тех, кому во время последней войны прихо-
дилось безмолвно мыслить – и нравственно страдать».
Поскольку в этом произведении Камю впервые коснулся со-
циальной проблематики, он был вынужден часто разъяснять,
что «Чума» имеет не только социальное, но и метафизическое
значение.
Понятие чумы он трактовал весьма широко: это могла быть
любая эпидемия, символ нацисткой оккупации, любой тота-

8
литарный режим, кон-
кретная иллюстрация
метафизической про-
блемы, например, как
в романе «Моби Дик»
Мелвилла.
На глазах Камю мир
становился не только
абсурдным, но и про-
сто ужасным. Ответом Пансионат «Панелье»
мог быть только бунт
против такого положения вещей. Но бунт требовал признания
моральных ценностей, в противном случае не отрицалась бы
абсурдность.
Теперь ему пришла идея, что писать романы можно разны-
ми стилями. Спокойный и пространный стиль «Чумы» ради-
кально отличался от сжатого и сухого стиля «Постороннего».
Метафизическую ценность романа он видел в том, что «чув-
ства, образы усиливают философию в десятки раз».
Высшая точка мышления – признание неразумности мира,
и человек должен стать отправной точкой.
Находясь в «Панелье», Камю писал: «Сейчас я делаю черно-
вые записи, развивающие далее некоторые положения «Мифа
о Сизифе» – он продолжил работу над эссе «Бунтующий чело-
век». В этом произведении он намеревался описать историю
зарождения и развития идеи бунта, выступить против неспра-
ведливости человеческого положения в мире. Хотя исходный
пункт его философии оставался прежним – абсурд, однако из
него вытекало то, что метафизический бунт одинокого чело-
века перерастал в бунт общечеловеческий: «Абсурд в качестве
методического сомнения представляет собой чистую доску.
Он оставляет нас в тупике. Вместе с тем, будучи сопряжен-
ным с сомнением, он способен, обращаясь к собственной сути,
направлять нас на новые поиски. Рассуждение продолжается
тогда уже известным образом. Я кричу о том, что ни во что

9
не верю и что все бессмысленно, но я не могу сомневаться в
собственном крике. И должен верить хотя бы в собственный
протест. Первая и единственная очевидность, которая дается
мне таким образом в опыте абсурда, это бунт. ‹…› Бунт порож-
дается осознанием увиденной бессмысленности, осознанием
непонятного и несправедливого удела человеческого. ‹…› Цель
бунта – преображение».

10
Тоскливые дни в «Панелье»

Из «Панелье» уехал последний отдыхающий.


Все вокруг дышало осенью. Потянулись тоскливые дни.
Одиночество и тягостное отделение от привычного мира вос-
принималось как аскеза. Тревога окутывала душу, хотя вокруг
божественно пели птицы, сонно колыхалась высокая пожухлая
трава, шелестели многокрасочные листья деревьев, вносившие
хоть какое-то разнообразие в этот поблекший пейзаж.
Здешняя тишина сближала горестную землю и лазоре-
вое небо, часто затянутое серыми тучами. Альбер Камю уже
испытывал подобное состояние души, когда бродил в юные
годы среди навеки застывших руин Джемилы и Типасы. Но
там, сквозь нагромождение камней, просвечивались духов-
ные напластования античного мира – нет-нет, да и попада-
лись на глаза останки задумчивых ионических колонн или
подернутые белесой поволокой глаза мифических существ.
Происходило чудесное соприкосновение с останками утра-
ченного рая гармонии и красоты. И было совершенно невоз-
можно понять, почему души людей античного мира охваты-
вал метафизический ужас перед неведомой судьбой, и отчего
их не утешали даже светлые предсказания мифического Тей-
ресиаса (Тиресия), побывавшего как в облике мужчины, так
и женщины?
Греки сочиняли мифы:
о Прометее, Сизифе и Ас-
клепии, восставших про-
тив богов; о Немесиде –
богине меры и справедли-
вости, Афродите – богине
любви. Когда страх перед
богами ослаб, появились
Руины Джемилы первые философы. Впро-
11
чем, не исключено, что именно мыслители способствовали ис-
чезновению тревожных эмоций.
Ничего нет вечного на земле – от величественных храмов
остались лишь молчаливые камни и изуродованные христиан-
скими фанатиками статуи философов, горестно взирающие на
утраченный мир. Да и беспощадное время оставило на лицах
мудрецов шрамы, исказившие их истинный лик.
«Быть может, к скульптуре меня влечет любовь к камню, –
признавался Камю. – Скульптура возвращает человеческому
облику весомость и равнодушие, без которых я не мыслю ве-
личия».
Перед взором писателя ярко всплыл образ картины Дж. Ки-
рико «Загадка оракула». Кирпичная стена. Справа от нее, за за-
дернутой ширмой, видна только голова человеческой фигуры,
напоминающая античную беломраморную статую. Возникают
вопросы. Почему вся фигура не замурована? Почему создатель
оставил вверху ширмы возможность для созерцания какой-то
ограниченной части мира, от которой человек отделен? Зато
оракул, словно неведомый жрец, спокойно взирает на раскинув-
шийся у подножья горы город, на сливающееся с небом море. Не
абсурд ли это – держать вопрошающего человека в неведении?
Философское эссе Камю «Миф о Сизифе» было закончено и
ожидало своей очереди в издательстве «Галлимар». В этом про-
изведении он со всей страстью души описал земную участь че-
ловека, обреченного на постоянное ощущение абсурда.
Камю отчетливо по-
нимал, что его труд о
Сизифе выразил тра-
дицию, присущую ран-
ним древнегреческим
философам, писавшим
свои сочинения под од-
ним и тем же названи-
ем «О природе». Один
из самых загадочных
Руины Типасы
12
философов того време-
ни, Гераклит, бесстраст-
но утверждал: «Приро-
да любит скрываться».
Да, она действительно
не желает предстать на-
гой перед человеком – в
силу своей стыдливости
или нелюбви к нему.
В одиночестве осоз-
навать абсурд своего «Загадка оракула».
положения в мире на- Картина Дж. де Кирико
много тяжелее, чем в
толпе, да и одиночное сознание неестественно для человека. В
каждом из нас теплится чувство сострадания как к себе, так и
к ближнему.
Сизиф осознает, что толкает камень в одиночку и неизвест-
но, хватит ли у него силы воли, чтобы не сломиться на этом
тяжком пути и не впасть в отчаяние от своей злосчастной
судьбы. Несомненно, он облегчил бы свою ношу, если бы и
другие его собратья уяснили себе тяжесть своих камней. Но, к
сожалению, многие из них не замечают своей печальной уча-
сти и предаются забавам. Как заставить их увидеть истинную
сущность своего бытия? Наслать на них еще какую-нибудь не-
взгоду – чуму, холеру? Размышления такого рода не покидали
Камю.
Эти вопросы, ответы на которые были непростыми, трево-
жили сознание. Камю ставил их и давал варианты ответов в
произведениях, над которыми тогда работал: роман «Чума»,
пьеса «Недоразумение» и философское эссе «Бунтующий че-
ловек».
Из парижского издательства «Галлимар» пришла радостная
весть: принято решение о публикации эссе «Миф о Сизифе».
Изданию этого эссе способствовала поддержка его друзей
А. Мальро, Ж. Полана и П. Пиа.

13
Камю больше всего боялся, что это эссе могут истолковать
превратно – как оду абсурду и нигилизму. Он размышлял:
«Современный ум в полном смятении. Область знания до та-
кой степени расширилась, что мир и дух утратили все точки
опоры. Не подлежит сомнению, что мы страдаем нигилизмом.
Но замечательнее всего – проповеди о «возврате». Возврат к
средневековью, к первобытному мышлению, к земле, к рели-
гии, к арсеналу старых решений. Чтобы счесть эти лекарства
хоть сколько-нибудь полезными, нам пришлось бы полно-
стью пренебречь нашими знаниями – словно мы ничему не
научились, притвориться, будто мы начисто забыли то, что не
забывается. Пришлось бы зачеркнуть многовековой уклад и
несомненное богатство духа, которые в конце концов (это их
последнее достижение) по собственному почину возвраща-
ют мир к хаосу. Это невозможно. Чтобы выздороветь, нуж-
но свыкнуться с новоприобретенной трезвостью суждения,
с новоприобретенной прозорливостью. Надо учесть внезапно
посетившее нас осознание нашего изгнанничества. Ум в смя-
тении не оттого, что знание перевернуло мир. Он в смятении
оттого, что не может смириться с этим переворотом. Он «не
привык к этой мысли». Пусть же он привыкнет к ней, и тогда
смятение пройдет. Останется только переворот и ясное осоз-
нание его духом. Надо переделать целую культуру».
В хорошую погоду Камю любил сидеть на каменной скамье
и с удовольствием слушать «пение» лягушек. Иногда прогули-
вался по аллее, окаймленной хвойными деревьями. Она вела
прямо к реке Линьон.
Камю приглашал приехать в «Панелье» старого алжирско-
го друга Клода Фременвилля, но предупреждал, что здесь «нет
вина и табака, но есть молочные продукты – и нет ничего тако-
го, что услаждает вкус».
Особенную утеху ему приносила «грибная охота». Грибы он
сушил, перетирал в порошок и использовал их как приправу.
Легкий шелест веток деревьев придавал одиночному пу-
тешествию некую таинственность. Спокойная ходьба подчас

14
позволяла забыть обо всем на свете,
кроме своего плачевного состояния
здоровья. «Я нуждаюсь в тишине и
молчании, – с горечью писал он, – и
тогда исчезнут все, кого я ненави-
дел. Если бы я мог выздороветь и
жить так, как раньше (поскольку я
болел, то ни разу не бегал), думаю, я
снова мог бы испытывать счастье, но
все-таки лучше попытаться доволь-
ствоваться тем, что есть, а не желать
чего-то невозможного».
В этом осеннем пейзаже он пытал-
ся найти хоть какие-то крохи радо-
сти: «Осенью сельская местность ста- «Афродита».
новится довольно милой. Все деревья Копия с древнегреческого
похожи на большие желто-красные оригинала
языки пламени. На фоне затянутого облаками неба, все конту-
ры вокруг выделяются более резко – и никого не встретишь на
дорожках».
Зная о бедственном положении Камю в «Панелье», Габриэль
Одизьо, французский поэт и романист, инициатор Движения
в защиту средиземноморской культуры, способствовал выде-
лению ему ссуды. Полагая, что писатель не согласится принять
какую-либо благотворительную помощь, он послал с этой це-
лью к нему в «Панелье» Мари Витон, бывшего костюмера теа-
тра Камю в Алжире, чтобы она уговорила его взять эти деньги.
В начале января 1943 года Камю посетил Париж. На улице
возле издательства «Галлимар» он неожиданно попал в друже-
ские объятия давней знакомой, Жанин Томассе, с которой он
ранее работал в газете «Пари Суар». Для него оказалось ново-
стью, что она вышла замуж за Пьера Галлимара – племянника
владельца издательства «Галлимар». Камю также встретился
с Мишелем Галлимаром, который впоследствии, после разво-
да Жанин с Пьером, женится на ней. Мишель, ставший верным

15
другом Камю, позна-
комил его с 35-летним
отцом-доминиканцем
Раймоном Брюкберже.
Однажды Жанин
пригласила Камю в те-
атр на премьеру пьесы,
в которой играла Ма-
рия Казарес – в буду-
щем его возлюбленная.
Шамбон-сюр-Линьон. Спустя год в этом же
Фото 1940-х годов театре будет поставле-
на пьеса Камю «Недо-
разумение», в которой будет играть та же Мария Казарес.
Вскоре Жанин навестила Камю в «Панелье».
Впечатление о посещении Парижа Камю выразил в письме
Паскалю Пиа: «Представьте себе Париж – не очень веселый го-
род. Тем не менее приятно видеть любимые названия улиц».
Он жаловался своему давнему другу: «Сильная усталость и
одиночество».
Мысль о болезни не покидала его, но он уже научился пре-
одолевать такое настроение: «Болезнь – это крест, но может
быть и опора. Идеально было бы взять у нее силу и отвергнуть
слабости. Пусть она станет убежищем, которое придает силу в
нужный момент. А если платить нужно страданиями и отрече-
нием – заплатим».
10 февраля 1943 года Камю сделал такую запись: «Четыре
месяца аскетической и одинокой жизни». И далее: «Изгнание
тяготит меня».
К этому времени его роман «Посторонний», который начи-
нался словами: «Сегодня умерла мама. А может быть, вчера – не
знаю», вызвал значительный общественный резонанс. Камю был
вынужден лишний раз разъяснять его суть: «Можно сказать, что
мужчина не оплакивает смерть своей матери, хотя за это может
подвергнуться риску быть осужденным на смертную казнь.

16
Мерсо страдает от то-
го, что я называю безу-
мием искренности. Осо-
бенность этого персона-
жа в том, что он никог-
да не хочет высказать
больше, чем он чувству-
ет. Тому, кто предлагает
брак и спрашивает, влю-
блен ли он, он отвечает,
что не знает, влюблен
или нет. Он никогда не
говорит «да», поскольку
никогда не уверен в сво-
их чувствах.
Если его спросить,
огорчался ли он на по-
хоронах своей матери, «Тиресий предсказывает будущее
он ответит вам, что не Одиссею». Картина Г. Фюсли, 1780-85
уверен в своей скорби.
Именно в этом упорном отказе отвечать, в этом очаровании
своей аутентичностью – кем ты являешься, и что ты чувству-
ешь, – и заключается смысл романа».
В марсельской газете появился обзор творчества Раймона
Кено, ранее написанный Камю: «Книги Раймона Кено – это
многозначные чары, где шоу повседневной жизни смешивает-
ся с вечной тоской».
До него стали доходить сведения о статьях, в которых подвер-
гался критике его роман «Посторонний».
Так, он с удивлением узнал, что один критик заявил: свой
стиль Камю заимствовал у американского писателя португаль-
ского происхождения Джона Дос Пассоса. Другой писал, что
Камю, – это «Кафка, написанный Хемингуэем».
Но больше всего внимания критики обратили на философскую
канву романа. Сартр, в общем, благожелательно отозвался о ро-

17
мане Камю «Посторон-
ний». Он отметил, что
«это классическое про-
изведение об абсурде и
против абсурда». Заос-
трил внимание на стиле
автора: «Сам ход его рас-
суждений, ясность мыс-
ли, эссеисткий характер
стиля и особая, залива-
ющая все беспощадным
Двор в «Панелье» солнечным светом, упо-
рядоченная, торжественная и скорбная манера – все выдает в
нем классика, человека Средиземноморья».
«Можно сказать, – продолжил Сартр, – что «Миф о Сизифе»
ставит цель дать нам понятие об абсурде, а «Посторонний» стре-
мится внушить соответствующее чувство. Порядок появления
обеих произведений как будто подтверждает наше предположе-
ние. ‹…› Нужно, чтобы читатель оказался сначала лицом к лицу
с реальностью как таковой, а затем, сам того не ведая, обнару-
жил ее в форме трансформированной человеческим сознанием.
Отсюда-то и должно родиться чувство абсурда, то есть бесси-
лие осмыслить явления действительности при помощи челове-
ческих понятий и слов». В заключение Сартр отметил: ориги-
нальность Камю состоит в том, «чтобы доводить свои мысли до
логического конца, а не в том, чтобы составить каталог пессими-
стических афоризмов».
Несмотря на адекватную и проницательную критику Сар-
тра, Камю счел ее недоброжелательной. Больше всего он не со-
гласился с пониманием абсурда Сартром, утверждавшим, что
рассматривать раздельно человека и мир неразумно; посколь-
ку человек всегда находится «в мире», то абсурд в конечном
счете является частью человеческого удела.
Эта критическая статья Сартра была отзвуком на крити-
ку Камю романа своего оппонента «Тошнота». Камю претил

18
дух этого романа: для него природа
была обворожительной, тогда как
для Сартра – отвратительной. Осо-
бенно резко отличались их позиции
в отношении к женской красоте: для
Сартра – трусики разных цветов
радуги, которые примеряет вечно
юная дева, сливаются в сплошной
белый саван, тогда как для Камю –
каждый цвет горит краской новиз-
«Сизиф и Аид».
ны, необычности. Такие выражения
Изображение на античной
Сартра, как «Я думал о тебе гораздо вазе
чаще, чем о платиновом метре», раз-
дражали Камю.
Камю всегда с негодованием относился к своим критикам.
Ему приходилось неустанно подчеркивать, «что роман опи-
сывает нулевую точку, и что может наблюдать человек с этой
нулевой точки. Конечно, существуют такие явления, как жерт-
венность, верность, честь и жизнь, подобная вспышке, – все
эти абсурдные ценности имеют свое значение».
В общем, заметил Камю, «Критики о «Постороннем» гово-
рят: бесстрастность. Неудачное слово. Точнее было бы сказать:
доброжелательность».
Время неумолимо шло вперед. На плато уже свирепствовала
жестокая зима. Колючий ветер сковывал активную деятельность
жизненной силы. Даже местные жители роптали на жестокость
природы и ежились от холода. Чтобы окончательно не заледене-
ло сердце, Камю ничего не оставалось, как пробуждать в своей
памяти воспоминания о мягкой и нежной алжирской зиме.
Понуро шли дни, менялись чувства. Постепенно суровая
зима растаяла и наступила весна. В мае 1943 года в блокноте
появилась запись: «Впервые: странное чувство удовлетворе-
ния и покоя. Вопрос, которым я задавался, лежа в траве, те-
плым и душным вечером: «Что, если эти дни последние... От-
вет: спокойная улыбка. Меж тем мне нечем гордиться: ничего

19
не решено, и даже веду я себя не так уж стойко. Что это – бес-
чувственность, приходящая с опытом, предзакатная кротость
или, напротив, начало все приемлющей мудрости?».
Чувство аскезы было настолько сильным, что Камю даже
не замечал иногда мелькавших на дорожках красивых юных
женщин. Такое состояние ума было совершенно не свойствен-
но его натуре. Новое настроение настолько овладело им, что
он даже выразил его письменно: «Сексуальность ни к чему не
ведет: она если и не аморальна, то бесполезна. ‹…› Неуправля-
емая сексуальность ведет к философии, признающей, что мир
не имеет никакого значения. Напротив, целомудренность воз-
вращает миру его значение».
Ему стало казаться, что сексуальность – абсурдна, что она не
приносит никакого чувственного удовлетворения. Однако воз-
никшая переписка с бывшей возлюбленной Бланш Бален поне-
воле возвращала его в дни молодости, когда такие размышления
могли бы показаться несуразными. Невольно закрадывалась
мысль: а может это следствие болезни? Однако романтико-мета-
физическое отношение к своей болезни успокаивало: «Болезнь –
это монастырь со своим уставом, аскетизмом, своим молчанием
и своими прозрениями».
Летом он совершил путешествие к вулканической горе Ме-
зенк, о чем писал: «На Мезенкских плато ветер со свистом рас-
секает воздух сильными ударами шпаги».
После этой прогулки он слег от простуды.
Но прошло не так много времени, и Камю снова предпри-
нял рискованную поездку на велосипеде из «Панелье» в Сент-
Этьенн со своим старым алжирским другом Луи Мигелем –
его товарищ был очень удивлен утренними заморозками в это
время года и едой, которой их снабдила хозяйка пансионата, –
невероятно большим куском масла.
Жизнь в «Панелье» шла своим чередом – рассветы сменяли
закаты. Если бы не причудливые мгновения, возникающие при
восприятии природы, жить было бы совсем невмоготу. Эти пре-
красные моменты он отмечал в своей записной книжке: «Панелье.

20
Перед восходом солн-
ца сосны на высоких
холмах неотличимы от
увалов, на которых они
растут. Потом далекое-
далекое солнце золотит
верхушки деревьев. И
кажется, будто целая
армия дикарей в пе-
рьях появляется из-за
холма на фоне еле тро- Доминиканский монастырь
нутого красками неба. в Сен-Максимене
По мере того, как солнце всходит и небо светлеет, сосны тянутся
верх, будто варварская армия, покачивая перьями, смыкает ряды
перед наступлением. Потом, когда солнце поднимается уже до-
вольно высоко, оно вдруг освещает сосны, несущиеся со скло-
на. И это похоже на бег дикарей к долине, на начало короткой
трагической схватки, в которой варвары дня заставят отступить
пугливую армию ночных мыслей».
Приближалась осень 1943 года. Природа готовилась к смене
своих нарядов. В воздухе уже чувствовалась прохлада. Все чаще
небо затягивалось мрачными тучами: «Первый сентябрьский
дождь, легкий ветерок ворошит желтые листья, смешивая их с
ливнем. Секунду они парят, а потом вода своим весом резко при-
жимает их к земле. Когда природа невзрачна, как здесь, лучше
замечаешь смену времен года».
4 сентября, по приглашению святого отца Ролана Брюкбер-
же, Камю отбыл в Сен-Максимен. Пронизанный лучами небес-
ного провансальского света, здесь, в доминиканском монасты-
ре, он обрел «внутреннюю тишину».
Считается, что с 1280 года в базилике этого монастыря по-
коятся мощи Марии Магдалины – покаявшейся грешницы,
омывшей ноги Христу и последовавшей за ним. Нечестивые
злые языки утверждают, что она состояла в интимной связи с
Христом.

21
В базилике монастыря выставлен
ее череп, заключенный в золотую
маску. В ближайшее ко Дню Марии
Магдалины (22 июля) воскресенье,
эту реликвию торжественно проно-
сят во время религиозного шествия.
Находясь в монастыре на протяже-
нии нескольких недель, Камю отме-
тил, что там, «в свете провансальско-
го рая», он «нашел внутреннее молча-
ние, которого так желал».
Этот опыт монастырского уедине-
ния и обретения внутренней тишины
«Альбер Камю в «Панелье». на протяжении многих лет будет бе-
Рис. М. Витон, 1943 редить душу писателя.
Покой и тишина здешних мест позволили Камю закончить
здесь свою пьесу «Недоразумение».
20 сентября он вернулся в «Панелье». Хотя этот визит в мо-
настырь и не обратил его в христианство, но дал дополнитель-
ные аргументы в споре с «революционизмом» Понжа, – в пись-
ме к нему он писал: «Я не вижу никакого преимущества в том,
чтобы заменять царство вечного абстрактными идолами... Че-
ловек иногда оказывается таким же тяжелым бременем, как и
сам мир». Если он и не проникся особой симпатией к христи-
анству, то по крайней мере не стал обвинять его в злокознен-
ности: «Надо судить о доктрине по ее высшим проявлениям, а
не по ее побочным следствиям».
Время углублялось в осень, которая приобретала все более
яркие черты. Записная книжка пополнялась новыми заметка-
ми: «В еще зеленой траве уже пожелтевшие листья. Короткие,
но сильные порывы ветра бьют солнечным молотом по зеле-
ной наковальне лугов, выковывая слиток света, и пчелиное гу-
дение этой кузницы доносится до меня. Алая красота. Роскош-
ная, ядовитая и одинокая, как мухомор».
И далее: «Высокий красный лес под дождем, усыпанные

22
желтой листвой луга, запах сушеных
грибов, лесные костры (обуглив-
шиеся шишки сверкают, как адские
бриллианты), ветер, воющий над до-
мом, – где еще найдешь такую тра-
диционную осень? Крестьяне нынче
ходят чуть наклонившись вперед –
из-за ветра и дождя. В осеннем лесу
буки светятся золотистыми пятна-
ми или желтеют на опушках, словно
огромные соты, из которых сочится
светлый мед».
Ветряная погода мешала сосредо- Фальшивое удостоверение
точению, но разлитое золото осени личности А. Камю. 1943
возвращало мысли к самим себе: «У
меня роман с этим краем, иначе говоря, у меня есть причины
и любить его, и ненавидеть. А с Алжиром все наоборот – я лю-
блю его беспредельно и сладострастно предаюсь этому чув-
ству. Вопрос: можно ли любить страну, как женщину?».
Университетский учитель Камю Жан Гренье попросил вы-
слать дату и время его рождения поэту Максу Жакобу, прожи-
вавшему отшельником в здании монастыря в местечке Сен-Бе-
нуа-сюр-Луар. Жакоб читал произведения Камю и очень хо-
рошо отзывался о «Постороннем». Он – автор «Астрологиче-
ского зерцала» – разработал свою астрологическую систему, из
которой выводил искусство поэзии и метафизики. Увлекался
он и хиромантией.
22 сентября 1909 года Макс Жакоб пережил мистическое
озарение, описанное им в «Рассказе о моем обращении» (1939):
однажды, вернувшись домой, он увидел на стене своей кварти-
ры ангела в желтом шелковом одеянии – в состоянии глубокого
благоговения Жакоб, со слезами на глазах, опустился на коле-
ни. 17 декабря 1914 года у него случилось видение Непорочной
Девы. Позже он прошел обряд католического крещения – его
крестным отцом стал Пабло Пикассо.

23
Жакоб любил выражаться афори-
стично: «Тоска по исконным исти-
нам разрушает дух, бракосочетание
с землей приносит благополучие».
Камю получил от него письмо с
горокоскопом, который тот соста-
вил по его дате рождения. Из него
следовало, что Камю родился под
знаком Скорпиона. М. Жакоб любил
проводить параллели с известными
людьми, родившимися в один и тот
же день, что и человек, на которого
М. Жакоб
он составлял гороскоп. Так, состав-
ляя гороскоп Камю, он отметил, что в этот день под этим зна-
ком родились такие личности, как Мартин Лютер (1483–1546)
– немецкий богослов и инициатор Реформации, Парацельс
(1493–1541) – швейцарский алхимик, врач и философ, Ксавье
де Местр (1763–1852) – французский писатель и художник,
живший в России, участник наполеоновских войн, Клови Юг
(1851–1907) – французский поэт и романист.
Согласно этому гороскопу, судьба уготовила Камю трагиче-
скую смерть. Из гороскопа также следовало: «Работа, дающая
бессмертие, относится к 1960–1965 годам».
Это известие Жакоба взволновало Камю, и он подумал:
«Жестокая неопределенность – мне предстоит выбор между
жизнью и философией».
Камю с интересом читал авторов, которые жили в беспокой-
ные времена: Шекспира, Милтона, Ронсара, Рабле, Монтеня,
Ницше, Паскаля, Шестова, Пруста, Джойса. Особенное внима-
ние придавал Льву Толстому, хотя он и казался ему монотон-
ным. Знакомился с индийскими и библейскими источниками.
В последние дни своего пребывания в «Панелье» Камю чи-
тал Платона, Спинозу и Библию.

24
Знакомые:
старые и новые

В «Панелье» Камю читал и писал,


играл с кошкой, совершал прогулки,
ловил форель в реке. Близких по духу
людей здесь было встретить непро-
сто. Тем не менее в этих краях прои-
зошло знакомство с такими талант-
ливыми людьми, как поэт Франсис
Понж и ученый Жорж Важда, про-
должилось сотрудничество с библе-
истом Андре Шураки, с которым он
сдружился еще в Алжире.
Сильное впечатление на Камю про-
извела деятельность Андре Трокмэ, Паскаль Пиа
пастора евангельской церкви в Шам-
бон-сюр-Линьоне, хотя он и не был лично знаком с ним. Пастор
укрывал в этом городке беженцев, прятавшихся от нацистских
концлагерей. Масштабы деятельности Трокмэ на этом поприще
просто поражали – ему удавалось размещать в жилых домах,
гостиницах, у себя дома много беженцев, число которых под-
час превышало население городка, состоявшего в основном из
гугенотов. Чтобы обезопасить их от дальнейших преследований
нацистами, он наладил для беженцев изготовление фальшивых
документов. Свою веру пастырь доказывал практически: «Вера
должна быть действенной».
Камю знал, что неподалеку отсюда, в Лионе, живет его ста-
рый друг, Паскаль Пиа (1903–1979), с которым он сотрудничал
во время работы в алжирских газетах и который помогал ему во
всех его начинаниях. Камю посетил Лион, где Паскаль Пиа ввел
его в круг движения «Комба» (Борьба). Пиа был вовлечен в это
25
движение под псевдони-
мом «Ренуар». Несколь-
ко раз Камю встречался
с ним в Сент-Этьенне и
Лионе. Доверительно он
писал Камю: «Отвраще-
ние к нацизму толкало
меня на борьбу с ним».
Сент-Этьенн
Из «Панелье» Камю
жаловался своему това-
рищу: «Здесь я чувствую себя на краю света».
Чтобы помочь с пищей другу, Камю выслал ему посылку, о
которой извещал в письме: «Сегодня я отправил Вам полтора
килограмма сухих грибов. Объясните Вашей жене, что те, ко-
торые находятся в круглой коробке, следует вымочить, и толь-
ко затем готовить ‹…›. Там же Вы найдете коробку, заполнен-
ную коричневым порошком. Это – грибной порошок, который
я сам приготовил из собранных мною грибов. Он отлично под-
ходит для соусов».
Произошло знакомство Камю с поэтом Рене Лейно (1910–
1944) – активным участником лионского движения «Комба»
(Борьба). Бывая в Лионе, Камю несколько раз останавливался
на квартире, принадлежавшей сестре поэта. Они обменива-
лись книгами и рукописями. Однажды в этой квартире Камю
читал отрывки из своей пьесы «Недоразумение» в присутствии
Р. Лейно, Ф. Понжа и М. Понтремоли.
С поэтом и эссеистом Франсисом Понжем (1899–1988) уста-
новилась дружественная переписка.
Понж увлекался сюрреализмом и состоял тогда в рядах ком-
мунистической партии (вышел из нее только в 1947 году). С
1925 года он имел обыкновение проводить свой отпуск в Шам-
бон-сюр-Линьоне. Здесь он познакомился со своей будущей
женой Одеттой Шабанель, происходившей, как и он, из проте-
стантской семьи. В 1931 году он женился на ней.
Мировоззрение Понжа очень заинтересовало Камю. Стремясь

26
элиминировать человече-
ские эмоции, Понж апел-
лировал к самим вещам:
в поэтической форме он
заставлял вещи говорить
самих за себя. Для этого
он подыскивал «четкие и
безличные формы».
Истоки своего видения Паскаль Пиа и Камю в Лионе
вещей он обнаружил в ди-
алоге Платона «Кратил». Значительное влияние на него оказала
книга «О природе вещей» римского философа-эпикурейца Лу-
креция, для которого в те времена, по мнению Понжа, «молния
была явлением физическим, а не метафизическим». Философ-
ский материализм Лукреция он трансформировал в словесно-по-
этический.
Камю сетовал на таинственное молчание мира и трагичное
восприятие этого обстоятельства человеком, тогда как Понж
надеялся услышать голоса, исходящие от самих вещей. Он хо-
тел полюбить «немой мир» как свою родину, избавиться от
человеческого мазохизма и отчаяния.
По мнению поэта, установить прочный человеческий кон-
такт с миром посредством поэтического текста можно только
путем превращения его в «объект наслаждения», – весь этот
процесс должен завершаться «оргазмом».
В 1942 году вышла в свет его книга «Голос вещей», которая
вызвала особый интерес у Камю. Его очень привлекла идея,
что неживые объекты могут быть источником эмоций, он
восхищался мастерством автора. Камю так отозвался об этом
произведении: «Работа об абсурде в чистом виде», поскольку
в ней идет речь о «мире, лишенном смысла».
Как и Пиа, Понж был вовлечен в движение Сопротивле-
ния. Они были знакомы с 1930 года – вместе подписали ма-
нифест, провозглашавший отказ от военной службы по рели-
гиозным мотивам.

27
Осенью 1942 года, когда вышел из
печати «Миф о Сизифе», Пиа жил в
Лионе, Понж – в селении Колиньи,
расположенном северо-восточнее Ли-
она.
Понж выслал Камю свою кни-
гу «Голос вещей» и копию рукопи-
си своего произведения «Записная
книжка соснового леса». В свою оче-
редь, Понж был поражен «Мифом о
Сизифе». Он сделал замечание, что
Камю не обратил внимания на еще
Р. Лейно один аспект абсурда: на «невозмож-
ность не только для человека выразить себя, но и что-либо во-
обще».
Понж считал свои творения тщетной попыткой что-либо
описать: «Приступая к созданию произведения я испытываю
тоску и хочу ее избежать». Как и Камю, он видел мир абсурд-
ным, и все, что он написал, было, по его словам, воспомина-
нием о «неудачном описании». «Конечно, мир абсурден! – пи-
сал Понж. – Конечно, он лишен какого-либо смысла! Но что в
этом трагического? С радостью я хотел бы извлечь из абсур-
да сопутствующий ей трагический
коэффициент ‹…›. Самоубийство
по онтологическим мотивам могут
совершать только некоторые юные
буржуа (случайно, и чаще всего ми-
лые люди)». Понж видел в фило-
софии лишь литературный жанр и
не признавал ее ценности самой по
себе.
В апреле 1943 года Камю навестил
Понжа в Колиньи. Об этой местно-
сти он писал: «Эта земля очень ще-
дра своей сладостью и тишиной. Я
Ф. Понж
28
чувствовал себя там раскрепощен-
ным и свободным».
Понж также побывал в «Панелье».
Здесь судьба свела Камю и с Адре
Шураки (1917–2007), который назы-
вал своего старого друга «антипро-
роком». Последний раз они встреча-
лись в Оране в январе 1941 года. А.
Шураки, молодой юрист, происхо-
дивший из рода испанских евреев,
уединился вместе со своей спутницей
жизни Колетт в деревеньке Шомар-
же, расположенной северо-восточнее
Шамбон-сюр-Линьона. В этих краях
он спасал еврейских детей от аре-
стов и увлеченно переводил Библию
Ф. Понж
на французский язык – этот перевод на плато Веллав
впоследствии принес ему славу.
Наставником А. Шураки был Жорж Важда (1908–1981), вы-
ходец из Венгрии – профессор Семинара израильских иссле-
дований во Франции – из-за еврейского происхождения он
был вынужден оставить Париж и найти прибежище в Шам-
бон-сюр-Линьоне. Он знал арабский,
иврит, персидский, турецкий и клас-
сические языки.
В своих воспоминаниях «Любовь
сильна, как смерть» А. Шураки писал:
«Однажды мы случайно встретились
с Камю в поезде, когда тот был в пути
между Сент-Этьенном и Сент-Агре-
вом – тогда я сопровождал беженцев
на плато ‹…›. Нас сближали наши ал-
жирские корни и общие друзья, кото-
рых мы навещали в Оране и Алжире;
нас единила общая любовь к Среди-
А. Шураки
29
земноморью. Пребывание в Верхней
Луаре сплотило нас, поскольку все
мы находились в похожей неустой-
чивой ситуации и были отрезаны от
наших семей. Он знал, что моя жена
Коллет страдала от того же недуга,
что и он – от туберкулеза – о котором
он избегал, по слабости характера,
упоминать прилюдно ‹…›.
Мы регулярно встречались в «Па-
нелье» или в медленно ползущем по-
езде; по ночам мы говорили обо всем,
что нас волновало. Он навещал нас
охотно, чтобы лишний раз вспом-
Ж. Важда нить вкус незабываемых блюд: куску-
са, паэльи и мергеза.
Камю просил меня прочитать отрывки из Священного Пи-
сания, где речь шла о чуме. В Библии эта болезнь упоминается
сорок девять раз».
Здесь продолжилась дружба Камю с экстравагантным от-
цом-доминиканцем Раймоном Брюкберже (1907–1998), с кото-
рым он познакомился в Париже, – священник был также писа-
телем, журналистом и даже сценари-
стом (он автор сценария фильма «Ди-
алог кармелиток»). Он активно уча-
ствовал в движении Сопротивления.
Проведя пять месяцев в тюрьме за
свою антинацистскую деятельность,
он чудом избежал смерти и был осво-
божден. После этого священник ока-
зался в рядах французских партизан
на плато Веллав.
Святой отец назвал эти края «Ор-
линым гнездом гугенотов». По мне-
нию Камю, их лучше было бы назвать
Р. Брюкберже
30
«Орлиным гнездом Сопротивления».
Попытка Брюкберже организо-
вать для Камю бегство в Алжир через
Испанию во время их пребывании
в Провансе не удалась. Камю очень
хотелось вернуться в Алжир: на этот
случай в его брюки были зашиты три
золотых монеты.
Однажды между Камю и Брюкбер-
же состоялся такой диалог. Камю ска-
зал ему: «В молодые годы я считал,
что, все священники – счастливы».
Святой отец ответил: «Страх поте-
рять веру сужает круг их чувств. Они
отрекаются от своих склонностей. Эльза Триоле
Они не смотрят жизни в лицо».
По возвращении в «Панелье» из Прованса Камю предпринял
несколько совместных поездок с Брюкберже из Сент-Этьенна в
Лион.
Однажды, в вагоне, полном незнакомых людей, Брюкберже
стал публично обличать вишистские власти и высказывать
антинацистские идеи, что было далеко небезопасно в той си-
туации.
Камю несколько раз навещал Арагона и его жену Эльзу
Триоле, живших в восточном пригороде Лиона. Эльза Триоле
(девичья фамилия – Каган), родилась в Москве, вышла замуж
за француза Триоле, но вскоре рассталась с ним. В 1928 году
встретилась с Арагоном и стала его женой. О своем творчестве
она писала: «Одиночество – это не великая тема моих книг, это
– моя жизнь».
Однажды Камю получил от Э. Триоле такое письмо: «Все
же я… нахожусь под таким впечатлением, что готова Вам при-
знаться в любви, на которую Вы не отвечаете: я люблю Вас как
брата!».
На ее критику «Мифа о Сизифе» Камю отреагировал так:

31
«Что касается отправной точки, то критикуя мое эссе, Вы аб-
солютно правы: «может быть абсурдный миф, но невозможна
абсурдная мысль».
Общение со своими друзьями – незаурядными людьми –
помогли Камю провести аналогию между чумой и нацизмом
в своем романе «Чума», уточнить понятие абсурда и обосно-
вать необходимость сопротивления ему. Беседы и переписка
с этими людьми расширяли кругозор писателя и философа,
скрашивали тоскливое одиночество.

32
Реминисценции, навеянные
перепиской с Жаном Гренье

Чувство оторванности от мира


цепко держало в своих объятиях
душу Камю. В таких условиях не оста-
валось никаких надежд на полное
выздоровление. Каждые две недели
он продолжал ездить в Сент-Этьенн
на лечебную процедуру. Порой часть
пути приходилось преодолевать на
велосипеде, что было губительно для
его легких.
Этому городу он поставил неуте-
шительный диагноз: «Сент-Этьенн и
его пригород. Подобное зрелище – Жан Гренье
обвинительный акт породившей его
цивилизации. Мир, где нет места живому существу, радости,
деятельному отдыху, — это мир, обреченный на гибель. Ни
один народ не может существовать без красоты. Он может ка-
кое-то время продержаться, и все. А между тем Европа, где по-
добных городов множество, с каждым днем все дальше уходит
от красоты. Вот отчего она корчится в конвульсиях, вот отчего
она умрет, если, заключив мир, не вспомнит о красоте и не воз-
вратит любовь на подобающее ей место». И далее: «Если и су-
ществует ад, то он должен напоминать эти бесконечные серые
улицы Сент-Этьенна, где все люди одеты в черные одежды».
Единственной отдушиной была переписка со своим настав-
ником, профессором философии Жаном Гренье (1898–1971).
Еще 31 августа 1942 года Камю отправил ему оптимистич-
ное письмо, в котором сообщал: «Я прибыл сюда для поправ-
ления своего здоровья и, вероятно, задержусь здесь на два
33
месяца. Меня окружает чудесный ландшафт, хотя и суровый.
Тем не менее это место создает хорошие условия для отдыха
‹…›. Поскольку я здесь, то возможно нам удастся встретиться
в Лионе ‹…›. Вот уже прошло свыше двух лет с момента нашей
последней встречи». Гренье обнадежил ученика тем, что будет
проездом в Лионе, и такая встреча вполне реальна.
В сентябре они встретились.
После общения со своим наставником Камю решил еще раз
перечитать его эссе «Мудрость Лурмарена», написанное в 1936
году и посвященное идее средиземноморского гуманизма.
Чтение увело его от мрачной действительности и поглотило
душой и телом. Он погрузился в текст, словно припал губами к
сладким медовым сотам, и прочитал его в один присест:

Жан Гренье «Мудрость Лурмарена»


Однажды вечером я гулял по Лурмарену. В эти короткие сен-
тябрьские промежутки времени, как только солнце начинает
садиться, прохожему приходится спотыкаться в тени, и доро-

Лурмарен. Вид с птичьего полета


34
га, ведущая к Пьиверу, становится неразличимой и размытой.
Невидимая отсюда река Дюранс, как разбитое зеркало, еще
сияла у подножья Лориса. Позади меня гора Люберон сбросила
девственные одежды и облачилась в пурпурный цвет. Я прогу-
ливался между виноградниками и оливковыми деревьями, окру-
женными со всех сторон зеленым и серым цветом. Оказавшись
в этой местности, мне представилось, что мной овладело ка-
кое-то расслабленное состояние, мое внутреннее беспокойство
прошло – как будто кто-то положил мне твердую и нежную
руку на рану, которая начала затягиваться. Появилось ощу-
щение свежести.
Я не могу жить в слишком разных местах. Горы угнетают
меня, я чувствую себя подавленным окружающими меня верши-
нами, и ни одна из них никогда не будет последней для покоре-
ния.
Я вспоминаю море так, как вспоминают о чем-то причинив-
шем нам длительную боль, которая окончательно пропитала
нас и стала частью нас самих. Море (точнее, пролив Ла-Манш. –
Прим. пер.) на берегах которого я провел детство, не было похо-
жим на Средиземное, с его четкой линией горизонта; океан всег-
да находился в движении и неопределенности. Отправившись на
море рано утром, я через три четверти часа достигал пляжа.
Море, отливающее на большое расстояние от берега, оставляло
огромные пространства грязи – грязи, из которой состоял за-
лив, мерцающий на горизонте и соединенный с небом. Через не-
сколько часов рокот моря становился более отчетливым; волна
разбегалась, поднималась, разворачивалась веером, и менее чем
за час все затапливалось передо мной. Я лежал на гальке между
камнями и не мог читать из-за мучительного рассеянного от-
ражения света на небе с заслоняющими солнце облаками. Я был
пронизан… но чем? Выразить это сложно. Виднелись бронзовые
статуи, долго остающиеся в море. Некоторые прекрасные ста-
туи, изъятые из затонувшего греческого корабля, можно видеть
в музее Бардо в Тунисе. Часть одного торса распалась, об общих
чертах остальных фрагментов, полностью побитых, словно

35
оспой, можно только строить предположения. Пористая кра-
сота. Статуи, найденные под землей, изуродованы и разбиты.
Представьте себе дух в образе этих тел. Это изъеденный дух.
Он больше не может созидать, он не может страдать. Гармо-
ничность бытия невозможна без усилий по соблюдению закона
меры и процветания – упадок его должен взрастить семена ис-
тины. Но насквозь продырявленная губка не может поддержать
свое существование только за счет своего окружения – что еще
можно ожидать от нее? Какую истину она может выразить?
Что от нее останется? Даже не скелет – мне неведомо, какие
вещи давно пропитали все поры вселенной. Может, этот дух –
место встречи, точка пересечения, математический символ? Я
родился среди безразличия и несу его в себе. Когда я приближа-
юсь к городу, я вижу только мираж, который долго не исчезает.
Оказавшись в открытом море, я не знаю, где находится порт,
– вначале я должен определить свое местоположение. Индийская
метафизика мне нравится своим образом океана без границ –
там все вещи по существу рассеяны и размыты в едином, ко-
торое можно определить только отрицательным образом. Это
же движение толкает меня к анархизму, точнее к абсолютному
индивидуализму, для которого все социальные рамки бесполезны
и смехотворны. От индивида к целому, от монады к богу – я не

Античный мотив. Старинная гравюра


36
могу допустить никакую промежуточную форму или хотя бы
какой-то компромисс.
– Однако, – сказал мне друг, – ты не родился невинным в не-
кой стране, ты навек прикреплен к земле прочным традиция-
ми и окружающему тебя от рождения до смерти социуму. Ты
прочно связан с человеческим родом.
– Да, это так, эти связи я принял, и никогда мне не изба-
виться от них. Но оставим в стороне традиции и институ-
ты, семьи и родные места, все эти прекрасные хижины – мне
они ни к чему.
Это гордыня? Увы, нет. Если я сосредоточусь только на че-
ловеческом, беда будет в том, что мне понравится только то,
что распалось на части. Вы говорите мне об этой стране, ко-
торую я люблю или верю в то, что люблю, но, видите ли, едва
я коснусь ее, становлюсь более ни на что не способным. Этот
полевой цветок, который я сорвал четверть часа тому, уже
завял и утратил свою свежесть – я собираюсь его выбросить.
И все же для меня это полевой цветок.
При попытке объяснить человеку иного происхождения, что
такое Бретань, не скажем ли мы что она своими скалами и
диким морем преподносит урок грубости и упрямства?… Ки-
берон, Бель-иль, Сен-Мало, Пуэнт-дю-Ра? Но я также вижу
страну, которая со своими затерянными болотами и тумана-
ми, со всей ее бесформенностью и неопределенностью, наделила
Шатобриана пустыми мечтами, породила у Ренана интеллек-
туальные колебания, ввергла его дух в неустойчивое состояние
и вызвала безграничные эмоции. Часто этот дух заставляет
меня вспоминать фонтаны в забытых районах Рима, разбра-
сывающие воду по ветру в изношенных бассейнах на трубы и
фигуры, украшающие их.
На чем можно сосредоточиться, где бросить якорь? Когда я
должен заявить: я останавливаюсь здесь, а не там; мне нра-
вится это, а не то? Мне нравится все, что не останавливает
меня, как моряка, который странствуя по миру от порта до
порта, всегда разочарован и желает следующей стоянки.

37
Раньше я хотел найти работу, достойную человека: про-
фессию, окружение, естественные «обязанности», отноше-
ния – что еще? Но мне это не удалось. Я не могу в течение
длительного времени терпеть слишком тяжелую атмосферу
важности, чрезмерную тяжесть мундира – что необходимо
для любого, кто стремится достичь чего-либо в обществе.
Может быть, я слишком неожиданно избавился от положе-
ния Робинзона на острове, которому было достаточно пчел
и муравьев. Давайте взглянем на затруднение, которое меня
постигло. Во-первых, я считаю, что случайно примкнул к объ-
единениям, которые боролись друг с другом. Я не видел, что
их цели были несовместимы, – это казалось мне второсте-
пенным, ибо только на более высоком уровне можно видеть
несовместимость.
Должна ли нравиться нам Бретань меньше, потому что мы
не бретонские националисты? Или Прованс, потому что мы не
говорим на его языке или не происходим из семьи, которая зна-
ла короля Рене? Действительно, становится немного стыдно,
что такой писатель, как Баррес, верил в то, что привело его к
результатам, радовавших только тупиц. Он боялся показать-
ся предателем.
Предатель… Потому что мы не все на одной строне, потому
что мы чувствуем сложность вещей и людей, нам свойствен-
на неуверенность. У меня нет права любить страну, пока от
меня не потребуют сделать политическое заявление: при этом
одно, кажется, ведет к другому. Я не могу избавиться от пред-
рассудков, не исполнив все свои обязательства. Разве мужчины
выбирают не по любви, а исходят из принципа? И во всех этих
принципах я напрасно ищу то, что может им противостоять.
В каждое мгновение я чувствую, как меня одергивают за рукав:
«Не соглашайся с этим». Нет же, мне это идеально подходит.
Стоит подняться выше, и мы увидим, как горы сплющивают-
ся и сливаются с долинами. Все это так – вместе с Лейбницем
и Гете мы должны сказать «да» всему существующему и живу-
щему. Разделять – необоснованно, отрицать – никчемно. Если

38
я люблю одну вещь, то почему я должен отклонять другую? Но
здесь возникает вопрос: действительно ли мне нравится пер-
вая? Разве открытость всему не означает, что мы не привязы-
ваемся ни к чему? Но только обращение к самому себе приводит
меня в согласие с собой. Все эти вещи, которые предлагаются
мне, по существу, ничего для меня не значат. Все это скоротеч-
но, не соответствует человеческой мере, тленно и не истинно.
По пути я собираю их и спустя некоторое время взираю на них:
они уже засохли и сгнили, как полевой цветок.
Я бы хотел остановиться на этом – если эта мысль явля-
ется истиной (а я нуждаюсь в истине), то мне ни в коем случае
не нужно утешение. Мрак, в который я погрузился, не будет
длиться вечно; вскоре, находясь в движении, я прибуду в неиз-
вестную страну – на рассвете я окажусь у дорог, между кото-
рыми мне придется выбирать.
Джульетта, в чувственной глубине ночи, в разрастании ее
форм и умножении существ, все еще верит, что все возмож-
но. Едва услышав песню жаворонка, она узнает ее и понимает,
что ей предстоит отдать ему предпочтение – перед выбором
встают она и птица. Был час ночи, уток не был завязан, и был
соловей, певший гренадеру. Но сейчас ...
Если Ромео соглашается жить, он должен отказаться от
всего, что вредит его жизни – он должен выбирать.
В этот момент я останавливаюсь и оглядываюсь: я вижу
все, что теряю, отвергая то, что может быть по-своему прав-
дой, все, что не выбрано, может удобно освободить меня от
действия. Но я на борту.
Должен ли я сожалеть, что не отправляюсь во всевозможные
странствия мысли? Что я должен ожидать от этого порыва,
который сам по себе бесплоден? Я думаю об обитателях Пари-
жа, которым блуждание между Монмартром и Монпарнасом
дает иллюзию жизни и прогресса. Я думаю о словах Сезанна, ци-
тируемых Мари Гаске. Захваченный зрелищем картины, я не
знаю, о каком художнике он говорил чаще всего: «Вот человек,
который нигде не родился…».

39
То же самое можно сказать о книгах и произведениях искус-
ства: это творения людей, которые нигде не родились. И если
им повезло родиться в гармоничной среде, где их не учили прене-
брегать ею, – они, потеряв чувство земли, оставили ее.
Прованс дает уроки привязанности, которые усваивает
тот, кто посещает его не как турист, а как друг, для которо-
го жизнь там важнее простого времяпровождения. Мистраль
отличает родную землю от перекатиполя. Это – родина. Вни-
мательное отношение к ландшафтам затрагивает наши чув-
ства. Горные вершины между Лурмареном и Кадене близки че-
ловеку, наполняют его чувством братства и согласия. Это не
эта земля скучает по человеку, а человек по ней. Она придает
ему верность, которую он не всегда соблюдает. Эти безлюдные
деревни, эти разрушенные замки – печальное тому доказатель-
ство. Без привязанности не свершается ничто великое.
И все же мы боимся привязанности. Сколько мужчин, боясь
ограничить себя, колеблются жениться на женщинах, которых
любят; боятся вступить в партию, идеи которой разделяют!
Какое страшное обязательство. Кажется, что мы теряем сво-
боду, она становится для нас чужой. Если мы решаем в спешке,
тогда все верно; но плоды вкуснее, когда они созревают слишком
медленно. Вполне вероятно, что выбор освобождает нас, не за-
ключая нас в тюрьму. Именно тогда мы лучше всего готовы к
работе, когда сталкиваемся с препятствием.
Великие люди Запада, которые что-то создавали, не отрица-
ли свое прошлое – они его преобразовывали (после их ухода мы уже
так не живем). Они замешивали людей и вещи как глину и могли
произнести: «Я восхваляю тебя, господи, что сотворил меня та-
ким замечательным творцом!». Они не уничтожали свое насле-
дие, они его приумножали. Прекрасно видеть сына рабочего или
крестьянина, даже занимающегося другим делом, всегда рядом со
своей семьей, исполняющего свою работу на земле. Именно твор-
ческая, а не разрушительная воля построила замок в Лурмарене,
сохранила его, а позже восстановила и превратила в духовный
центр. Это – хорошие знаки, а не плохие. Я восхищаюсь ею, но в

40
молодости мог и нена-
видеть. Я только сей-
час начинаю понимать,
что легче разрушать,
чем созидать, отри-
цать, чем утверждать,
сомневаться, чем ве-
рить.
Эта воля, несомнен-
но, не может быть ин-
струментом низмен-
ной мысли.
«Жизнь, – писал Но-
эль Веспе, – предприя-
тие не легкое, оно ри- «Афина и Посейдон».
скованное». Она боль- Изображение на античной вазе
ше предназначена для
смелого творчества, чем для ее сохранения; она нужна больше
для созидания и веры в свое творение, чем для поношения и
уничтожения.
Если бы Лурмарену пришлось выбирать своего символиче-
ского героя, он не выбрал бы Прометея, который воплощает
современный ум в своем неуемном стремлении к лучшему миру,
который должен появиться, пройдя через непрерывный ряд
бедствий (Прометей – это представленный в розовом свете
Тантал); скорее его герой – Орфей, который хочет создать на
земле такой же порядок, как на небе.
Это не вопрос отказа от этого идеала, а прославление того,
что существует. Художник отслеживает реальную конфигу-
рацию «con amore» (лат. – «с любовью». – Прим. пер.), так же,
как слепой Эдип ищет пальцами очертания особенностей сво-
его ребенка, только ему присущие. Среди разнообразных черт
надлежит обнаружить божественное сходство. Эта мест-
ность так хорошо обустроена, что мы не видим вмешатель-
ства божественного ремесленника. Великие люди были очень

41
осмеяны историей прошлого столетия за их нежелание заме-
чать значительные события – я не знаю, какие последствия
будет иметь возвращение в свою истинную местность множе-
ства людей.
В Провансе и Италии надписи на памятниках напоминают
нам, что их воздвигли не неизвестные лица, и они появились не
вследствие слепой случайности, а были созданы с определенной
целью известными в ту эпоху людьми. Это – гуманизм, а не ан-
тропоморфизм, поскольку человек осознает свои границы. Если
чего-то и не хватает миру, то только человеческих чувств.
В результате восхищения машинами в прошлом веке произо-
шло порабощение многих людей (дошло до обожания машин
теми, кто от них освободился) – возможно, гуманизм может
излечить нас от этого. Но не гуманитарные науки, которые
мы изучаем в школе – смесь греческого и латинского языков,
истолкованные в словарях филологами; этого недостаточно
– только соприкосновение с народной мудростью Средиземно-
морья способно обновить человека. Несмотря ни на какие-либо
политические, социальные или религиозные изменения, Среди-

Средиземноморский пейзаж
42
земноморье старше и в то же время
моложе их. И в любом случае, даже в
разгар войны, подобной нынешней,
его восприятие может помочь нам
подняться над раздираемым зави-
стью миром до бога, о котором гово-
рил Платон: «Он благой, а благу всег-
да завидуют».
(Пер. с франц. В. Кисиль)

Закончив чтение, Камю задумал-


ся: ведь дух этого эссе бьется в уни-
сон с его представлениями о среди-
земноморском гуманизме.
В его памяти всплыло его публич- Надмогильная стела.
ное выступление в 1937 году по слу- Античный барельеф,
чаю открытия «Дома культуры» в 360 г. до н. э.
Алжире.
Он говорил тогда, что средиземноморский гуманизм – «ве-
личие, которое не нуждается в доказательстве». И дело не в том,
чтобы «стать рабами традиции и связать себя с умершей куль-
турой». Культура канула в лету, но почва Средиземноморья, до-
ставшаяся нам в наследство, «жива, полна игры и радости». Речь
не должна идти о национальной особенности, ибо национализм
«всегда появляется в истории как признак упадка». Его нужно
отвергнуть, ибо нет нужды говорить о превосходстве средизем-
номорской культуры над другими культурами – «люди выра-
жают себя в гармонии со своей землей». Печально осознавать,
что с падением Рима уже больше не было единства. Несмотря на
общую суровость христианства, на этих землях оно расцвело в
лице Франциска Ассизского, который «превратил христианство
из внутренней мучительной религии в гимн природе и простой
радости». Есть надежда, что дух Средиземноморья «жив и про-
тивится давлению абстракций», поэтому надо не рассуждать, а
радоваться кипарисам и музыке – «мы хотим слышать Эсхила,

43
а не Эврипида». Кроме
того, не надо забывать
один важный момент,
связанный со Среди-
земноморьем, – «встре-
чу Востока и Запада».
Следует всегда осозна-
вать, что «реальность
сильнее нас», тем не ме-
нее надо стремиться об-
наружить то живое, что
еще сохранилось здесь:
«Алжир и Барселона –
вот та ось, на которой
может возродиться сре-
диземноморская куль-
тура».
Как связать культуру
с жизнью, учит «Среди-
земное море, которое
«Алкей и Сафо». дарит нам улыбку и сол-
Изображение на античной вазе
нечный свет». Свое вы-
ступление он завершил словами: «Подобно тому, как средизем-
номорское солнце одинаково для всех людей, так и достижения
человеческого интеллекта должны быть общим наследием, а не
источником конфликтов и убийств».
Но теперь Камю был оторван от родной почвы Средизем-
номорья, и чуждая ему окружающая реальность вызывала со-
всем иное настроение.
Но все было не так однозначно, как казалось на первый взгляд.
Из нового окружения также следовало извлекать положитель-
ный опыт. Камю записал в своем блокноте: «Ум, развившийся до
своего предела, твердо знает, что любая теория содержит в себе
зерно истины, и что любой опыт, накопленный человечеством,
даже если он воплощен в таких противоположных фигурах,

44
как Сократ и Эмпедокл, Па-
скаль и Сад, нельзя априор-
но отрицать. Однако обсто-
ятельства вынуждают делать
выбор. Так, Ницше считал
необходимым подвергнуть
критике философию Сокра-
та и христианство, хотя не
мог привести серьезных ар-
гументов. Нам же, напротив,
необходимо встать на защи-
ту Сократа или по крайней
мере того, что он олицетво-
ряет, ибо сегодня существует «Вопрошание пифии».
Изображение на античной вазе
опасность, что на смену этим
ценностям придет отрицание всякой культуры, так что Ницше
рискует одержать здесь победу, которой он бы не пожелал».
Уникальность античности состоит в том, что в каждую по-
следующую эпоху она манифестирует какую-то актуальную
для данного времени грань – такие понятия как калокагати́я,
пайде́йя, ка́тарсис нашли свое ме-
сто в послеантичной истории. Камю
вместе с Гренье высветили еще один
аспект античной культуры – среди-
земноморский гуманизм.
Камю не мог тогда представить,
что его идея средиземноморского
гуманизма не будет забыта, и в нача-
ле ХХI века ее будут развивать, обра-
тив внимание на одно таинственное
понятие греческой культуры – «фи-
ло́тимо» (φιλότιμο). Это понятие не-
возможно перевести на другие язы-
ки. Примерный перевод: честь, до-
стоинство, гордость. Для грека – это Амазонка.
Античная скульптура
45
высшая добродетель и образ жизни.
Хотя это понятие впервые появи-
лось в VII–VI вв. до н. э., но позитив-
ное значении оно приобрело только
в Афинах классического периода
– когда на первый план вышла не
борьба, а сотрудничество. Филоти-
мо – это чувство любви к семье, об-
щине, стране. Филотимо – это ори-
ентация не на себя, а на другого.
Это проявление благородства и
выражение высокой морали. Это по-
нятие, ведущее к реализации смысла
Свами
Сиддхесварананда
жизни. По словам первого греческо-
го философа Фалеса, «филотимо для
грека сродни дыханию – без него грек не является греком». Ари-
стотель толковал это понятие так: «Ты никогда не будешь делать
ничего в этом мире без мужества, которому сопутствует честь».
Прочной нитью, связующей Камю с милым прошлым, оста-
валась переписка с Гренье, который в те годы жил то в Систе-
роне, то в Фонтене-о-Роз, то в Лилле.
В одном из писем из «Панелье» своему наставнику Камю
выразил желание познакомиться с диссертацией философа
Бриса Парена. Прочитав его «Эссе о платоническом логосе»,
Камю был очарован его философией языка.
В его записной книжке появилась запись: «Брис Парен. Эссе
о платоновском логосе. Изучает логос как язык. Приходит к
тому, что наделяет Платона философией выражения. Описы-
вает поиски Платоном разумного реализма. В чем «трагизм»
проблемы? Если наш язык не имеет смысла, то ничто его не
имеет. Если правы софисты, значит, весь мир безрассуден. Ре-
шение Платона не психологическое, а космологическое. В чем
оригинальность позиции Парена: он рассматривает проблему
языка как метафизическую, а не как социальную и психологи-
ческую... и т. д. и т. п.».

46
Гренье напомнил Камю, что «восточная философия всегда
символична, и мы всегда ошибаемся, если придаем ей букваль-
ное значении. С другой стороны, на Востоке также совершают
ошибку, полагая, что и христианство символично».
Гренье писал, что ведет переписку с «индийским мудрецом»,
которого он встретил в Монпелье, – Свамой Сиддхесваранан-
дой, пропагандировавшим учение Рамакришны. Особое вни-
мание, проявленное Гренье к этому индийскому гуру, было вы-
звано еще и тем, что тот, проповедуя веданту и бхакти-йогу,
интересовался и кармелитской мистикой. В годы войны ин-
дийский мыслитель прочитал серию лекций на эту тему в уни-
верситете Тулузы.
При этом Гренье заметил: «Как далеко отстоит восточная
мысль от глубокого и трагического европейского нигилизма!».
Не преминул упрекнуть Камю в том, что тот близок только к
Омару Хайяму, и привел четверостишие поэта в английском
переводе Э. Фитцджеральда:

В хаосе бытия нам дан


Только один прекрасный миг.
И только взойдет звезда – караван тронется
В путь к небытию. О, не торопитесь!

Это замечание своего учителя Камю воспринял без обиды, и


расценил его как дружественную иронию.
Еще в студенческие годы Гренье рекомендовал Камю про-
читать «Бхагавадгиту», в которой была выражена суть «Упа-
нишад». На вопрос, как жить в состоянии ясности, «Бхагавад-
гита» давала такой ответ: занимаясь самосозерцанием, надо
стремиться к уравновешенности ума, в равной мере приемля
и успех, и неудачу.
Упанишады как комментарии к Ведам выражали бесплод-
ное стремление человеческого разума постичь тайну жизни и
смерти, раскрыть природу реальности: «Откуда мы пришли?
Куда идем?».

47
Уже тогда Камю размышлял о «смерти философии», ссыла-
ясь на ведическую идею, суть которой состояла в невозмож-
ности выразить бытие и постигнуть Брахмана (понятие Брах-
мана Гренье заменил на более привычный для мировоззрения
европейца термин Абсолют).
Для Камю проблема заключалась лишь в том, как «ананду»
(блаженство) спустить на землю, как слиться с бесконечным
Абсолютом (Брахманом) в состоянии экстаза.
Отсюда у него возникла идея жизни вне времени при сохра-
нении единства с миром. В своих ранних эссе «Бракосочета-
ния» он близко подошел к такому миросозерцанию, изобразив
человека, ощущающего себя частью вечной красоты: «Красота
– это вечность, длящаяся мгновение».
Не осталась без его внимания и проблема противостояния
физического и духовного: «Мысль всегда впереди. Она видит
очень далеко, дальше, чем тело, живущее в настоящем. Отме-
нить надежду – значит вернуть мысль телу. Тело же обречено
на гибель».
В русле индийской философской мысли, для которой смерть
– часть жизни, Камю позже напишет: «Человек имеет не толь-
ко социальное измерение. Его смерть, по крайней мере, при-
надлежит ему. Хотя мы и созданы для того чтобы жить в обще-
нии с другими, но человек умирает поистине только для себя».
Природа дала человеку стремление к счастью. Однако
страстное одобрение жизни, по мысли Камю, имеет парадок-
сальный эффект – усиление чувства абсурда человеческого су-
ществования.
Таким образом, он выразил дух дуализма, присущий неко-
торым школам индийской философии: «Мой ужас смерти свя-
зан с тревожной жаждой жизни».
Пессимизм индийской философии Камю воспринял как от-
правную точку. Он иначе осмыслил понятие абсурда, чем это
делали экзистенциалисты, утверждавшие, что факт страдания
является характерной и постоянной чертой человеческой жиз-
ни, и его невозможно превзойти.

48
Камю отверг такую позицию, ибо страдание есть промежу-
точное состояние в духовном развитии человека. Все невзгоды
можно преодолеть, развивая состояние духовного спокойствия.
Его герои Сизиф и Мерсо пьют «вино абсурда» и вкушают «хлеб
безразличия». Не эта ли мысль выражена в Упанишадах: «Когда
прекращаются все желания, обитающие в сердце, то смертный
становится бессмертным и достигает здесь Брахмана»?
Конечно, в отличие от Гренье, у Камю не было особого инте-
реса к Абсолюту (Брахману). Его больше занимал мистический
контакт с природой.
Порыв к освобождению, блаженству, полному слиянию
души с космосом, силами Природы – эти устремления Камю
были следствием чтения ведических источников.
Его впечатляла и буддийская мысль, фиксировавшая по-
стоянную изменчивость мира, – этот процесс сравнивался
с огнем: по внешнему виду пламя кажется неизменным, но
каждый его миг – это другое пламя. В его записной книж-
ке появилась такая заметка: «До христианской эры Будда не
проявлял себя, потому что был погружен в нирвану, то есть
лишен облика».
Камю был не единственным, кого впечатлила индийская фи-
лософия – в этом ряду оказались А. Шопенгауэр, Ф. Ницше, А.
Швейцер, П. Деуссен, М. Мюллер, Т. Элиот, Г. Торо, В. Гюго, А.
Франс, Р. Роллан и др.
Гренье напомнил и о своем увлечении китайской филосо-
фией:
«В прошлом году я прочитал книгу Лао-Цзы (пер. Р. П. Ви-
гера). Дао – великое понятие. Я буду опираться на него, когда
буду продолжать работу над эссе «Выбор: недеяние».
Интерес к даосизму у Гренье возник в конце 1930-х годов.
Особенно его занимало понятие «у-вэй», которое он перевел
как «недеяние» (более правильный перевод, на наш взгляд,
«невмешательство»). Уже тогда Камю обратил внимание на
вывод Гренье: абсолютная свобода отвергает все ценности, аб-
солютная ценность подавляет свободу.

49
Целью романа Камю «Посторон-
ний» было прежде всего изображе-
ние абсурда человеческой жизни,
но вольно или невольно получилось
описание даосского образа жизни.
По сути, протагонист романа Мерсо,
– «даосский мудрец», для которого
характерна пассивность, невмеша-
тельство, непредвзятость, сбаланси-
рованность Инь (пассивного нача-
ла) и Ян (активного начала) в жизни.
Сновидение Чжуан-цы.
Перечитывая §20 «Дао-де-цзина»,
Рис. китайского у Камю возникло странное впечат-
художника ление: то ли он списал образ своего
героя Мерсо у Лао-цзы, то ли ки-
тайский мудрец списал у него: «О! Как хаотичен мир, где все
еще не установлен порядок. Все люди радостны, как будто при-
сутствуют на торжественном угощении или празднуют насту-
пление весны. Только я один спокоен и не выставляю себя на
свет. Я подобен ребенку, который не явился в мир. О! Я несусь!
Кажется, нет места, где мог бы остановиться. Все люди полны
желаний, только я один подобен тому, кто отказался от всего.
Я сердце глупого человека. О! Как оно пусто! Все люди полны
света. Только я один подобен тому, кто погружен во мрак. Все
люди пытливы, только я один равнодушен. Я подобен тому, кто
несется в мирском просторе и не знает, где ему остановиться.
Все люди проявляют свою способность, и только я один похож
на глупого и низкого. Только я один отличаюсь от других тем,
что вижу основу в еде».
Камю невольно улыбнулся: такое надуманное сомнение на-
помнило ему известную притчу Чжуан-цзы о бабочке: «Однаж-
ды Чжуан Чжоу приснилось, что он бабочка! Он весело порхал,
был счастлив и не знал, что он – Чжоу. А проснувшись внезапно,
даже удивился, что он – Чжоу. И не знал уже: Чжоу ли снилось,
что он – бабочка, или бабочке снится, что она – Чжоу. Ведь ба-

50
бочка и Чжоу – совсем
не одно и то же. Или это
то, что называют пре-
вращением?».
Камю занес в блок-
нот следующую запись:
«Чжуан-цзы – третий из
великих даосов (2-я по- Слово «абсурд» –
иероглифическое написание
ловина IV века до н. э.) –
разделяет точку зрения Лукреция: «Большая птица поднимается
при ветре на высоту 90 000 ли. Оттуда видит она табуны диких
лошадей, скачущих галопом».
Так или иначе, идеи даосских мудрецов коснулись Камю слов-
но легким крылом, что отразилось в ранних эссе: «С помощью
безразличия и бесчувственности случается, что лицо человече-
ское достигает минерального величия пейзажа. Как некоторые
испанские крестьяне начинают походить на выращиваемые ими
оливковые деревья, так и лица на картинах Джотто, лишенные
смехотворных теней, в которых проявляется душа, в конце кон-
цов догоняют саму Тоскану в том единственном уроке, где она
не скупится: полыхание страсти в ущерб эмоциям, смесь аскезы
и наслаждения, общий для земли и человека отзвук, когда и че-
ловек и земля находят себя где-то на полпути между несчастьем
и любовью».
Камю искал путь к единству с миром, и его поиски не могли
не пересечься с даосскими представлениями. Но он был прежде
всего европейским мыслителем, и стать на практичный путь да-
оса по этой причине ему было непросто.
Эхо даосизма отдалось и в понятии «абсурда», что было впол-
не логично. Как «абсурдный человек», так и даос взирают на мир
как на иррациональный, который безразличен к жизненным за-
ботам и тревогам человека. Равнодушие «абсурдного человека»
тождественно невмешательству даосского мудреца. Но есть и от-
личие: 1) если «абсурдный человек» изначально выражает свою
позицию оценочно, то даосский мудрец избегает каких-либо

51
оценочных суждений на сей счет; 2) если «абсурдный человек»
пытается преодолеть состояние абсурда, то даосский мудрец
умиротворенно довольствуется таким положением вещей.
Еще в ранних эссе Камю писал: «Если бы я был деревом среди
деревьев ‹…› моя жизнь имела бы смысл, или, скорее, сама эта
проблема не имела бы смысла, так как я был бы частью этого
мира. Я был бы этим миром, которому теперь противостою всем
своим сознанием ‹…›. Именно мой, пусть и ничтожный, разум
противопоставляет меня всему сущему».
Камю никогда не покидала тоска по утраченному единству
духа и тела, однако он осознавал, что «не так-то легко стать
самим собой, вернуть утерянную внутреннюю гармонию. Но
глядя на массивный хребет Шенуа, я неизменно испытывал
странное успокоение». Бывало, что в редкие мгновения жизни,
ему становились очень близки жизненные установки даосских
мыслителей.
Тем не менее общий вывод был неутешительным: «Вот чело-
век, находящий в сновидении жизни свои истины и теряющий
их на земле смерти, чтобы в итоге вернуться сквозь войны,
вопли, безумие справедливости и любви, а также страдания к
этой тихой отчизне, где сама смерть – лишь счастливое молча-
ние».
В одном из писем, Гренье посоветовал Камю прочитать кни-
гу Марка Бернара «Как дети», изданную в 1942 году в Париже:
«Стиль ее очень отличен от Гийу: солнце, серебряная монета
гремит по римской мостовой – нет ничего общего с бретон-
ской задумчивостью. Мне нравятся обе тональности – вернее,
мне нравится только одна, хотя и принадлежу к другой».
Камю писал Гренье: «Сейчас у меня едва ли есть какие-ли-
бо планы. Мудрое решение – оставаться здесь настолько, на-
сколько возможно, чтобы поправить свое здоровье». И далее:
«Здесь холодно. Снег, мороз. Пройдет еще несколько месяцев,
прежде чем появится солнце».
После поездки в Париж Камю вновь затосковал в «Панелье».
Он писал Гренье: «Я начинаю уставать от затянутого облаками

52
неба и покрытых снегом дорог. Никогда прежде я так не думал
о свете и тепле. Это поистине изгнание».
Гренье напомнил о себе. Он сообщил, что статья Сартра по
поводу «Постороннего» – прекрасна, и он, в отличие от Камю,
не нашел в ней «кислого тона». Далее Гренье уведомил, что его
статья на эту же тему – только «чистое впечатление». Что каса-
ется «Мифа о Сизифе», отметил Гренье, то он, как его ученик,
«недалеки друг от друга».
Камю слезливо написал Гренье: «Иногда я хотел бы иметь
рядом друга и часто думаю о Вас. Эта местность подавляет
меня. Когда буду в состоянии снова бегать по пляжу – я уже
буду слишком стар. Видите, насколько француз слишком по-
верхностен. Его страна в нужде, а он мечтает о беге по пляжу.
Видимо это – следствие сезона года. В октябре исполняется 13
лет с тех пор, как я встретил Вас. Теперь я могу подписать пись-
мо: Ваш старый друг».
Понимая настроение своего юного, а теперь уже «старого»
друга, Гренье ответил: «Можем ли мы жить в безвыходном по-
ложении? Очевидно – нет. Таков мой ответ на Ваш вопрос».
В следующем письме Гренье выразил некоторое недоумение
относительно позиции своего бывшего студента: «Вы всегда
рассуждаете так, как будто исходите из неабсурда: интелли-
гибельность или дружественность – чисто человеческие вы-
думки; словно придерживаетесь веры, предполагающей, что
мировой порядок – это только смирение, утешение, послед-
нее прибежище, что-то недостойное ума, что является только
уступкой истине. Но это не совсем так. Знание не всегда имеет
этот аспект: если оно заводит нас в безвыходное положение,
тогда лучше пытаться жить в нем, в этом безвыходном поло-
жении, чем искать комфорт в других местах. Разве тогда это
безвыходное положение?
Бывает и безвыходным, но только в том случае, если мы до-
вольствуемся нашими жалкими рассуждениями, которые фак-
тически не могут удовлетворить нас, и которые быстро разо-
блачаются слепой реальностью или смертью. Дело в том, что

53
эти реалии для меня (но не для Вас)
вводят нас в другой мир, где презрен-
ные ценности этого мира снова обре-
тают свое значение. Строго говоря, у
меня это не исходит из чувств, и я не
лишен возможности естественным
образом испытывать религиозные
чувства, дополняющие меня, хотя
и не свойственные мне. Скорее это
происходит путем непосредственно-
го восприятия Бытия – но это не яв-
Жан Гренье
ление, о котором я не могу знать, что
это явление, если бы ранее не имел интуитивного восприятия
Бытия ‹…›. Надо любить истину, но еще больше – жизнь. Я рад
слышать, что мы не должны извлекать выгоду из абсурда и от
преимуществ, которые это видение вещей дает приверженцу та-
кого подхода».
Хотя в целом Камю и восторгался мыслями Гренье, но ино-
гда его смущала отчасти отвлеченная и осложненная манера
их выражения, что порой вызывало чувство недосказанности.
«В Вашей работе, – продолжал учитель, – намного больше,
чем в Вашей жизни, ощущается страстное желание не быть
одураченным, великий страх быть обманутым. Вы всегда – на-
стороже. Единственная «истина», которую Вы обозначили, со-
стоит в том, что в конце концов человек во всем разочаровы-
вается. Это может быть ужасной реальностью; но есть что-то
еще, что отрицает эту реальность, это вечность души и любви,
о которой говорит Спиноза, и говорит он об этом не просто,
«чтобы утешить».
Не абсурдно жить во имя определенного идеала потому что
мир абсурден, потому что жить ради него абсурдно.
Я позволяю себе мысли, которые не обязательно должны
совпадать с Вашими. Наше сближение всегда происходило
вслепую в темноте. Но я никогда не был равнодушен к Вам,
Вашим мыслям и Вашему одиночеству».

54
Что мог написать в ответ Камю? Только то, что «ничего но-
вого – удивительная погода», и что он выслал ему «козий сыр
и упаковку сухого грибного порошка».
Наконец, собравшись с мыслями, Камю ответил: «Ваше
письмо очень тронуло меня, я даже не могу сказать, насколько
я тронут этим тоном дружбы. В течение долгого времени вы-
сказываемые Вами мысли оставляли меня в полном смятении,
я не находил приемлемого ответа. Это потому, что для меня
намного ближе Ваши размышления, нежели их понимание. Я
только стал на другой путь с похожими целями – но это един-
ственный путь, который мне позволили мои возможности.
Действительно, написанное мной порой поддерживало поле-
мический тон. Как результат – исчерпание мысли и предполо-
жение, что я иду против Вас и других. Но правда в том, что
к образу Вашего мышления я питаю только уважение. Лучше
сказать так: диалог с умными людьми, стоящими на одной и
той же позиции, порождает стремление сохранить эти вечные
моменты – я всегда чувствую это. В любом случае не стоит ду-
мать, что моя душа полностью слепа. Бывали редкие моменты,
когда я тоже чувствовал поток «вечности души и любви». Но
для меня это было чем-то еще – моя жажда, возможно, была
выражена больше, чем мне хватало усилий ее терпеть. Каждый
должен следовать своим путем.
‹…› Я не думаю, что мое эссе подводит итог. Мне казалось,
что мы расстаемся в темноте – и в то же время извлекаем вы-
году от этого – логические последствия философии, лишен-
ной смысла.
Я последовательно делал усилия в этом направлении. Но
никто, кроме меня, возможно, не чувствует противоречия та-
кой позиции. На самом деле, это равносильно отказу от всех
суждений о ценностях, что невозможно, так как каждый по-
ступок в нашей жизни связан с ценностным суждением. Ко-
нечно, все разрешено, но я знаю, что есть вещи, которых я не
должен делать – слова верности, от которых я не могу отка-
заться (правда, они не всегда те, которые заслуживают уваже-

55
ния), особенно мелочность, которая всегда будет вызывать у
меня чувство жалости. Существует абсурдный миф, но нет
абсурдной мысли.
Вы можете спросить, где я, куда иду? Это именно те вопро-
сы, которые я задаю себе. ‹…› Единственное, на что я надеюсь
– извлечь выгоду как от тени, так и от солнца, обрести му-
дрость, которая больше ничего не отрицает. Уверен, что этого
я еще не достиг – требуется терпение. Но терпение подразу-
мевает время, и все начинается здесь. По крайней мере, Вы
можете увидеть, на каком уровне я могу сойтись с Вами.
‹…› Я думаю, Вы, скорее всего, не представляете, что Вы сде-
лали для меня, когда я был слишком молодым. Перед Вами был
человек, который не знал, какие шаги ему предпринять, обща-
ясь с Вами. Просто, я не мог подыскать нужные слова. Между
нами была разница в возрасте, Ваш жизненный опыт казался
невероятным. Но я рад тем дружеским чувствам, которые я ис-
пытывал к Вам на протяжении многих лет, в течение которых я
постоянно обращался к Вам за поддержкой. Это был путь вер-
ности Вам, который таковым остается и поныне.
Простите меня за это длинное письмо. Я счастлив от мысли,
что мы снова увидимся и проведем вместе достаточно много
времени. В любом случае поддерживайте дружбу со мной – те-
перь Вы знаете, насколько это важно для меня. Я надеюсь, что
когда-нибудь смогу полностью разделить с Вами Ваши идеалы,
которые приводят меня в восхищение, хотя это может быть бу-
дет выше моих сил. Между тем, я постараюсь быть достойным
такого шага».
Камю еще раз перечитал письмо, Хотя он и вложил в напи-
санные слова всю душу, однако письмо показалось ему слаща-
вой и туманной исповедью перед духовником. Его охватило
сомнение: отправлять письмо или нет? Однако, преодолев мо-
мент нерешительности, он вложил письмо в конверт.
Гренье уехал в Систерон, Камю вернулся из Парижа в «Па-
нелье», откуда он написал Гренье, что перерабатывает пьесу
«Калигула» и закончил работу над пьесой «Недоразумение»

56
– «это история о «потерянном и не обретенном рае» – самое
«человечное и положительное», что он написал. Сюжет пьесы
«Недоразумение» был почерпнут им из газетного сообщения.
Гренье пригласил Камю в Систерон, но эта поездка не состо-
ялась.
Камю получил очередное письмо от своего наставника,
который писал: «Еще раз прочитал «Черную кровь» [Гийу] и
«Стену» [Сартра]. Жупельное и мрачное человечество. Бунт
больше вызван отчаянием, чем надеждой». В ответном пись-
ме Камю подверг критике произведение Сартра за то, что тот
рассматривает абсурд как итог, а не как исходный пункт, и
добавил: «Я знаю, что есть еще кое-что – светлая сторона че-
ловечества».
Тем временем, по приглашению отца Брюкберже, Камю
отправился на юг Франции – в доминиканский монастырь
Сен-Максимена, откуда писал Гренье: «Наконец, я снова об-
рел свет любви – единственную роскошь, без которой не могу
жить ‹…›. Здесь я работаю и совершаю прогулки. Эти несколь-
ко дней могут показаться слишком короткими».
После возвращения из Сен-Максимена вновь потянулись
безрадостные дни в «Панелье». Мысли не шли в голову, и он
сообщил Гренье только о том, что «очень трудно писать траге-
дию, облеченную в современные одежды».
Получив от своего ученика рукопись пьесы «Недоразуме-
ние», Гренье написал ему: «Мне кажется пьеса прекрасна и по-
ражает своей выразительностью». И далее: «Стиль очень жи-
вой. На полях я отметил карандашом те места, которые мне
больше всего понравились. Но и в целом произведение мне
нравится».
Камю выразил сомнение в искренности отзыва Гренье: «У
меня сложилось впечатление, что пьеса «Недоразумение» не
очень Вам понравилась. Ответьте мне честно. Ваши слова всег-
да побуждают меня к раздумьям».
Это было последнее письмо Камю из «Панелье». Далее был
Париж и другой виток отношений со своим наставником.

57
Кроме Гренье, Камю переписывался и с другими корреспон-
дентами. Он писал письма писателю и другу А. Мальро, ал-
жирским подругам Б. Бален, К. Галиндо, Л. Мэрер, И. Дюкеляр,
своему другу П. Пиа, поэту Ф. Понжу, жене Л. Арагона Э. Три-
оле, философу Б. Парену, своей жене Франсине.

58
Любовь-мгновение,
любовь-мучение, любовь-забвение

В тревожную жизнь Камю внезапно ворвалась еще одна


ипостась земного и небесного бытия. Он вдруг написал пись-
мо своей бывшей возлюбленной Бланш Бален, которая прожи-
вала тогда в теплой и омраченной войной Ницце.
Письмо ее застало в те суровые дни, когда она с упоением
читала «Миф о Сизифе» Камю, о чем делала записи в дневни-
ке. Первая запись была такова: «Восхитительная, но трудная
книга, великолепный текст». Конечно, такое произведение не
было рассчитано на женский эмоциональный ум. Тем не менее
судьба возлюбленного, автора книги, испытывающего тоску
и нужду в заброшенном пансионате «Панелье», заставляла ее
хоть чем-то помочь своему Другу (она писала это слово в днев-
нике с большой буквы), надеясь хотя бы порадовать его своим
положительным отзывом о книге. Однако, по мере чтения, не-
смотря на мужественные усилия по преодолению трудностей
текста, она все больше смущалась: становилось заметно, что
идея абсурда там доведена до крайних пределов. Уже с первых
страниц шокировала фраза: «Есть лишь одна по-настоящему
серьезная философская проблема – проблема самоубийства».
Однако текст затягивал внутрь себя все глубже.
На память приходили алжирские беседы с Камю – уже
тогда проблема самоубийства была их предметом. Бланш
вспомнила, как в один из декабрьских дней 1937 года, в яс-
ную алжирскую ночь, пронизанную лунным светом, она ска-
зала Камю, что этот вопрос был темой ее лицейской научной
работы, когда она училась в Ханое, где нес военную службу
ее отец. В ответ Камю лихорадочно привел пример Кирилло-
ва из «Бесов» Достоевского – этот персонаж действительно
совершил самоубийство. Пример этот особенно врезался в
59
память Бланш и долго «висел» в ее
сознании.
Она напряженно вникала в фило-
софскую аргументацию, сопоставля-
ла жизненные примеры, приведен-
ные в книге. Поражал своей непо-
средственностью необычный симби-
оз логики и страсти автора.
Закончив чтение, Бланш взялась
за перо с намерением ответить на
письмо друга. Она отметила, что об-
разы актера, Дон Жуана и завоевате-
ля не убедили ее в их «абсурдности».
Ведь «вечная повторяемость» их дей-
ствий – следствие профессиональ-
Бланш Бален
ного призвания. Поэтому их нужно
рассматривать, вне всякого сомнения, как «людей страсти», а не
как «абсурдных героев». И если их жизнь изначально могла не
иметь смысла, то страсть придавала его. С момента своего по-
явления страсть и любовь становятся «силами», устраняющими
абсурд. Печально, писала Бланш, что автор отказался от такого
пути разрешения проблемы абсурда и не принял во внимание,
что повторяемость не является причиной абсурда, ибо его герои
вместо одинокой абсурдной жизни выбирают много вариантов
ее – только и всего. Упомянутое вначале книги самоубийство, в
том числе и «философское», то есть уход в туманную метафизи-
ку или религию, также не есть решение проблемы – оно лишь
устраняет ее, но не разрешает. Если следовать логике автора, то
неизбежно приходишь к «естественному» безразличию, кото-
рое и демонстрирует в «Постороннем» один из героев этого ро-
мана, Мерсо. Можно согласиться с автором, продолжала Бланш,
что надо отказаться от «убежищ»: утешения, религии, «разу-
ма», упорствующего в своей единственной «истине». Но нельзя
принять отрицание всех ценностей. Нельзя игнорировать му-
жество, холодную решимость жить в безнадежности. Сизиф,

60
понимая бесплодность своих действий, не боится начинать все
сначала и поистине вызывает у нас восхищение.
Такой неординарный отзыв о его философском эссе привел
Камю в замешательство: он не знал, как на него реагировать. Ни
от кого из интеллектуалов, читавших это произведение, он не
слышал ничего подобного: они либо уходили в свои туманные
ассоциации или замечали только частности и за деревьями не
видели леса. Даже его наставник Жан Гренье не внес существен-
ных коррективов в этот труд. Камю всегда магнетически тяну-
ло к женщинам, он интуитивно чувствовал нестандартность их
мышления – не случайно греческие философы окружали себя
гетерами.
В алжирский период жизни Бланш была прекрасной собесед-
ницей Камю – она писала стихи, чем очень его воодушевляла.
Он взял чистый лист бумаги и галантно, как истый француз,
написал: «Ваше последнее письмо было очень милым и застави-
ло думать о Вас». Затем подчеркнул, что абсурд он рассматривал
только как исходный пункт и вовсе не был намерен создавать
«систему абсурда». Он лишь хотел «освободить место для люб-
ви». Далее написал, что услышал поэтический напев своей воз-
любленной, соединяющий видение «ничто» и «страсть к физи-
ческому миру», и что в ее жизни видит борьбу этих двух инстин-
ктов. Невзначай известил, что в «Панелье» гостила костюмер
его алжирского театра Мари Витон, и заключил свое послание
словами: «Я хотел бы встретиться с Вами». Это предложение за-
стало Бланш врасплох.
Переписка продолжилась. Бланш с восторгом занесла в днев-
ник: «Я возродилась к жизни!». Теперь ей казалось, что все эти
рассуждения Камю об абсурде, безразличии не поглотили его
полностью – оставалась надежда на дальнейшее развитие и
изменение его личности. Он же писал о возвышении «в духе и
жизни» – что под этим подразумевалось, она не сразу поняла в
то катастрофическое время. Тогда еще не было на слуху слово
«Сопротивление».
Камю обратился к ней с просьбой подыскать в Приморских

61
Альпах врача, умеющего
делать пневмоторакс, –
специальную процедуру
по лечению туберкуле-
за. Бланш с энтузиазмом
взялась за это дело.
В очередном письме
она сообщила, что, воз-
можно, ей удастся дого-
вориться в Торенке, рас-
положенном примерно
Ницца в 50 километрах северо-
западнее Ниццы.
Состояние духа Бланш изменилось. Она запоем читала «О
любви» Стендаля, роман Мопассана «Милый друг», «Днев-
ник» Кэтрин Мэнсфилд и «Письма» Марии Башкирцевой.
Напоминание Камю о Гренье всколыхнуло ее интерес к его
философии, и она с восторгом написала Камю: «Если угодно,
увлечение Абсолютом – это все! Смертельное очарование,
идущее от далеких пространств, от воображаемого мира – в
иные времена было знание об Абсолюте и одержимость им».
Фраза Жана Гренье, которую она прочла, «Делай выбор –
живи согласно своей природе» вначале воспламенила ее, но
затем привела к сомнению: но ведь это противоречит тому,
что написал Камю о ее любви к физическому миру. В дей-
ствительности же, она предполагала, что в ее жизни не бу-
дет необходимости осуществлять выбор, но случилось так,
что «стремясь взять многое, я потеряла все», – записала она
в дневнике.
Камю сообщил Бланш, что решил остаться в «Панелье», по-
просил выслать ему недавнее ее фото, привел свои размыш-
ления о «великой книге» Гренье «Выбор» и завершил письмо
не вполне ясной для Бланш мыслью: «Мы можем испытывать
тоску по высшей жизни – одиночество это или безумие?».
Бланш была сконфужена этими словами друга, фото ему

62
выслала и книгу «Выбор» Гренье купила.
Чтение этого произведения не принесло особого прозре-
ния – автор видел только два вида выбора: или отречение,
или безумие. Истоки мысли Камю стали понятными.
В очередном письме Камю известил о том, что пишет но-
вый роман под заглавием «Чума» – разыгрывающиеся собы-
тия происходят в Оране, который принес ему идею «ада»;
характеры персонажей списаны с людей, встреченных им в
повседневной жизни. Но в сравнении с «Посторонним» в ро-
мане присутствует любовь, многозначительно отметил Камю.
Слова о том, что раньше он поступал слепо, а теперь готов
начать все сначала, озадачили Бланш – это касалось их лич-
ных отношений или его творчества?
Ее друг жаловался, что «ветер гоняет снег, и край стано-
вится все более пустынным и диким». Единственное, что
утешает его, это работа над новой пьесой «Недоразумение»
– «пишу целые сцены с большой радостью». Похвально ото-
звался о стихах Бланш: «Ваше творчество не анемично, оно
в достаточной мере наполнено жизнью». Сегодня, писал он,
надо отбросить все традиции и творить в «естественном рит-
ме».
Бланш понимала, что любовь ее друга вовсе не претендует
на вечность, – по его словам, это «чувство высокое, но про-
являющееся только на человеческом уровне», и «не длится
долго». Тем не менее Бланш оживили его слова: «Давайте соз-
дадим пространство для любви». При этом он не преминул
упрекнуть, что она видит любовь только с точки зрения веч-
ности, тогда как речь идет об «обнажении момента и интен-
сивном проявлении невыразимого».
Бланш показалось, что в следующем письме Камю делает
шаг назад: «Мне хотелось бы знать, кого Вы называете иде-
алистами? Вы всегда говорите об этом с некоторым прене-
брежением, однако я часто чувствую себя ближе к ним, чем к
Вам, – и это тревожит меня». Бланш в растерянности откры-
ла дневник и дрожащей рукой записала: «Я не понимаю его

63
враждебности к чувству, страсти,
энтузиазму, великодушию – ведь
они идут рядом с истиной».
Дни напролет она размышляла
сама с собой: почему он так настаи-
вает на различении между любовью
земной и любовью абсолютной? Ей
казалось, что любовь может про-
должаться и после смерти – разве
это не доказательство вечной люб-
ви?
Снова Камю жалуется, что устал от
тех краев и испытывает чувство фа-
тальной обреченности. Хочет видеть
Альбер Камю ликующее солнце – поэтому плани-
рует посетить юг Франции, где он мог
бы встретиться с Бланш. Он мечтает об Арле, Ле-Бо-де-Прован-
се. Особый восторг у него вызывает Сен-Реми-де Прованс – лю-
бимое местечко Ван Гога. Или Ницца, Сен-Максимен. Письмо за-
ключает словами: «Однако я хотел быть уверен, что и Вы желаете
этой встречи».
Спор Камю с Бланш о любви продолжается. В каждом
письме поднимается вопрос о встрече, и каждый раз она от-
кладывается.
Предложено новое место встречи: Валанс или Авиньон. Он
просит Бланш написать о море, с которым давно разлучен.
Бланш желает этой встречи, но вместе с тем она внушает
ей страх – после многих лет разлуки эта встреча может ока-
заться провальной – ведь раньше они были очень близки друг
другу.
Она склонилась над чистой страницей дневника и отча-
янно записала: «Прошлое не исчезает – оно придает вес на-
стоящему и окружает его тонким ароматом» – затем решила
трезво взвесить все «за» и «против».
В состоянии душевного надрыва разразилась стихами:

64
Во мрачной душе и постылой земной тишине
Аж до самого донца,
Казалось, откуда: нашлось там оконце,
Куда пробиваются вспышки от солнца,
Что вызовут откликом вспышку во мне?
Все тот же пейзаж, тот же вид
Деревьев и веток с большими плодами,
И врытыми в почву надежно корнями,
Вот только в душе, как пурпурное пламя,
Щемящее чувство горит.
Какой переливчатый блеск озарил,
Под стать бриллиантам далекого моря,
Их фрукты. И смело с их горечью споря,
Навек отвергая унынье и горе,
Их сладостью жизни налил.
Но я с того леса пока не пробилась,
И солнца луча острие
Запуталось в дебрях и остановилось.
Но озеро яркое в душу вселилось
И плещется в центре ее.
(Пер. с франц. А. Скрябина)
Камю ответил: «Мне бы очень хотелось увидеть озеро яр-
кое, излучающее свет в Вашем прекрасном стихотворении».
Бланш негаданно ощутила себя «абсурдным существом» в
духе мировоззрения Камю, о чем ему и написала. Он без оби-
няков ей ответил, что действительно это так, но «к счастью, Вы
воздвигаете храмы, Вы надеетесь на розы и гордо храните свое
доверие».
После этого письма он пригласил Бланш в «Панелье», но она
решительно отказалась. Тогда он указал другой город – Валанс
– но это возможно только после его кратковременной поездки
в Париж.
Бланш вспоминала: «Июньское утро. Железнодорожная стан-
ция Валанса. Мы узнаем друг друга. Осторожный поцелуй. Он
произносит первые слова: «Вы не изменились!». Я в ответ: «Вы

65
тоже». На мне серый
костюм, большая шля-
па. Он – тощий, одет в
серо-зеленый костюм.
У меня ощущение, что
мы попали в заколдо-
ванный мир».
Они шли по улице,
держась за руки, не за-
Валанс. Авеню Виктора Гюго. мечая встречных не-
Фото 1940-х годов мецких солдат, – что
было явным признаком счастья.
Камю забронировал две комнаты в отеле. Оставив там вещи,
они направились в ресторан. Им предложили смесь яблок, бо-
бов и еще чего-то, что было в скудном ресторанном меню в то
военное время.
Камю обратился к Бланш: «Вспоминаете ли Вы иногда те дни
и ночи, когда нам было весело, и все казалось прекрасным во-
круг нас?». Она ответила: «Да, тогда я была счастлива с Вами».
Гуляли по городу. В книжном магазине, купив для Бланш
книжонку Кьеркегора с заглавием «In vino veritas» (первая часть
книги «Стадии жизненного пути»), Камю произнес: «In vino
veritas – здесь речь идет не только о вине».
Через толщу времени вновь прорвалась глубокая страсть,
любовь. Они ощутили радость быть вместе.
На второй день была прогулка в парке. Остановившись пе-
ред цветущими магнолиями, Бланш заметила: «Это – восточ-
ные цветы». «Как Вы оценили мой роман «Посторонний»? –
неожиданно спросил Камю. Бланш не замедлила с ответом:
«Хотя я нехорошо и отозвалась об этой книге, но восхищена
ею. Этот персонаж… понимаете, первое впечатление…».
Оставив парк, они восхищались рекой – широкой и могучей
Роной.
Вечером был лучший ресторан города. На третий день они
уехали в другой город – Вьен.

66
Поиски свободных
номеров в гостиницах
не увенчались успехом
– все были забиты не-
мецкими солдатами. В
одном из отелей им да-
ли адрес частной квар-
тиры. Комнату им сда-
ла высокая, худая и Вьен. Фото 1940-х годов
костлявая женщина, вся в черном.
Погодя заглянули в кафе, где пили суррогатный кофе. Камю
с грустью воскликнул: «Видишь, дорогая, абсурд имеет свою
цену!».
Вечером вернулись в сданную им комнату. Было ощуще-
ние, что они находились «вне мира, вне времени». Предсто-
яла «волшебная ночь на заднем плане бытия», как потом
запишет в свой дневник Бланш. Утром на восходе солнца
покинули город – Бланш села на поезд, идущий до Сен-Рам-
бер-д`Альби. Почти одновременно произнесли: «До сви-
дания!». Поезд тронулся.
По возвращении домой Бланш надолго завладело двой-
ственное чувство: как радостное, так и мучительное. По мере
бега дней ей все больше казалось, что эта встреча была «вы-
думкой».
Однажды она записала в дневнике: «Мы не можем жить в
этой дикой реальности, в чувственности без любви».
Ледяное одиночество подкрадывалось к ее сердцу. Наконец
решилась написать письмо: «Извините, что приходится писать
о вещах в какой-то мере ужасных для меня и для Вас. Я пишу
о них потому, что так думаю, хотя и не в силах поверить в это!
Я хотела бы узнать и еще раз услышать тишайший голос, кото-
рый вернет мне возможность быть рядом с Вами. Я хотела бы
спросить Ваше сердце, есть ли в нем место для меня?».
В ответ Камю холодновато заметил, что не знает, какой тон
подыскать для их взаимоотношений: преисполненный радости

67
или сожаления? Как бы
там ни было, в его душе
теплится радость, и он
не может забыть запах
роз Валанса. Розы ро-
зами, думала Бланш, но
хотелось бы знать – с
каким чувством он рас-
стался с ней.
Сент-Этьенн. «Нет, Бланш, люди
Общий вид. Фото 1940-х годов для меня – не мертвые
объекты. Они лишь
вечное искушение», – писал Камю. Бланш взорвалась и реши-
тельно ответила: «Это Ваша правда, но не моя».
Камю пытался сгладить противоречия: «Я Вас понимаю. Но
Вы не хотите понять меня. Я хочу говорить с Вами только о
моей верности Вам и высказывать свои суждения, к которым
Вы всегда прислушивались».
Далее он пространно писал о людях, равных ему, которые
подвигают его к радостям жизни, даже если в будущем этих ра-
достей не ожидается; о Бланш, которая ему желанна, «но не та,
которой она является, ибо все начинается здесь и сейчас».
Мысли друга всегда впечатляли ее своей ясностью и откро-
венностью, но на этот раз они были лишены прозрачности.
Бланш чувствовала, что хотя их будущие отношения казались
«темными и тревожными», тем не менее сохранялся шанс на
новую встречу.
Ее тронуло даже такое туманное выражение из его письма:
«Я желаю, чтобы Вы оставили Вашу жизнь, которую Вы ведете,
и вернулись на путь, привычный для людей этого мира».
Камю мечтал о возвращении в Алжир. И Бланш была бы
рада такому повороту событий. Она призналась себе, что при-
ветствовала бы воссоединение Камю с его семьей: «Это ста-
ло бы естественным завершением великой драмы, в которую
мы были вовлечены». Однако закрадывалась в душу и другая

68
мысль: в таком случае она теряла все шансы на новую встречу.
Неожиданно Камю предложил свидание в городке Фер, рас-
положенном в 37 километрах севернее Сент-Этьенна. Бланш
позвонила ему и предложила свой вариант: Сент-Этьенн. Но
Камю только что вернулся оттуда и не хотел еще раз туда воз-
вращаться.
Однако обстоятельства сложились так, что они встретились
в Сент-Этьенне, который был не так очарователен, как Валанс.
Он представлял собой большой промышленный город. Но сия-
ющее июльское солнце и лазурное небо 1943 года навеяло Бланш
мысль о городе «голубом и золотом». Они без каких-либо про-
блем сняли комнату в отеле «Белая лошадь». Белизна номера на-
поминала больничную палату.
Они свободно гуляли по улицам, переполненным военными,
машинами, танками. Иногда встречались знакомые Камю ал-
жирцы. Он говорил Бланш, что здесь обрел новых друзей. Ожив-
ленно и с восторгом рассказывал об отце-доминиканце Раймоне
Брюкберже – Бланш показалось, что ее друг обратился в новую
религию, не требующую молитв. Камю также рассказывал о по-
эте Франсисе Понже, книгу которого «Голос вещей» рекомендо-
вал почитать. Говорил о новом друге в Лионе – поэте Рене Лейно,
участвовавшим в движении Сопротивления. Бланш напомнила
Камю о совершаемых нацистами массовых арестах. Он заметил:
«Это так. Именно поэтому мы должны бороться». Бланш заподо-
зрила, что и сам Камю уже был вовлечен в движение Сопротив-
ления. Вспомнили о Мальро, живущем с юной Жозеттой Клоти.
Бланш попросила Камю присесть на каменную скамью. Он
удивился, но согласился. Она щелкнула затвором фотоаппара-
та (это фото Камю с сигаретой во рту и смеющимися глазами
– единственное фото периода 1943 года).
По мере продвижения по городу они везде наталкивались на
немецких солдат, и невольно закрадывалось чувство тревоги.
На следующий день Камю посетил врача и явился в гости-
ничный номер словно помолодевшим. Эротические чувства
окутали их. В голове Бланш мелькнула мысль: «Удовольствие –

69
это вызов судьбе». Днем
она читала Камю свои
стихи, он – выдержки из
своего романа «Чума».
Камю как-то отстра-
ненно сказал, что его
пребывание в «Панелье»
скоро закончится: есть
Сент-Этьенн. Площадь. шанс получить работу в
Фото 1940-х годов парижском издательстве
«Галлимар». Неожиданно он проникновенно взглянул в глаза
Бланш и предложил ей место секретаря в его издательском офи-
се. Эта идея показалась Бланш чистой химерой, и она искренне
отказалась, мотивируя тем, что не имеет навыков в машинописи.
Он не настаивал, но, видимо, был разочарован отказом.
Утром они уже были на станции и готовились сесть на раз-
ные поезда: Бланш – на Лион, Камю – на Шамбон-сюр-Линьон.
Почти в один голос они произнесли: «До свидания!» и пообе-
щали писать друг другу.
На станции в Лионе Бланш купила книгу Жозетты Клоти
«Зеленое время» – Камю советовал ее прочитать.
Из этой поездки Бланш сделала вывод: «Ее друг пребывает в
глубокой печали».
Камю прислал Бланш книгу Эльзы Триоле «Белая лошадь».
«Не было ли это намеком на одноименный отель в Сент-Этьен-
не?», – подумала она.
Опечаленное состояние Камю она объяснила себе так: перед
ним стоял выбор: вернуться в Алжир или уехать в Париж? Кро-
ме того, все его существо пребывало в состоянии противоречия:
тело требовало движения, но не позволяла болезнь. За этим не-
избежно следовал упадок духа, и Камю поднимал его писатель-
ством, которое вынуждало его к многочасовому сидению за
письменным столом. Подсознательно он рвался к театральной
деятельности, надеясь обрести там симбиоз духа и тела.
В первых числах августа Бланш получила от Камю письмо,

70
которое подтвердило ее раздумья: он писал, что «неразумно»
проехал на велосипеде по пути к горному озеру пятьдесят ки-
лометров и затем плавал в нем, – холодное озеро располага-
лось на высоте 1200 метров над уровнем моря.
Бланш склонилась над дневником. Скупая слеза упала на
страницу. Она еще раз перечитала свою запись: «Бессилие люб-
ви – вот что я чувствую сейчас ‹…›. Наша любовь никогда не
бывает простым подарком для нас, скорее она – дар, данный нам
свыше. Это всегда только мы (я) и не более того. Мы не можем
быть тем, кем нас желает видеть другой человек, и мы не можем
дать ему что-то иное, кроме того, кем мы являемся. Но в конеч-
ном счете этот дар может вызывать требование к другому. Та-
кая любовь – богатство для того, кто ее дает; вот почему ее надо
принимать непритязательно. Любовь вызывает мучение, если
мы не в силах подняться над ней, остановиться и решительно
от нее отказаться. Он должен забыть нашу любовь, не претендо-
вать на меня и не ограничивать мою свободу. Забыть себя – это
любовь. Ничего не требуй – давай только то, о чем тебя просят.
Это самоотречение, покорность? Нет – это любовь смиренная, а
не гордая».
Бланш переехала в городок департамента Дром, где прошло
ее детство до шестилетнего возраста.
16 сентября получила письмо от Камю из Сент-Максиме-
на. В обычной своей манере он писал, что нашел там «свет в
тиши монастыря». И намекал на возможный тайный отъезд в
Алжир.
Бланш читала «In vino veritas» Кьеркегора, размышляла о
нигилизме Ницше и Мальро.
Камю писал, что закончил работу над пьесой «Недоразуме-
ние» и собирается отправить ее в издательство. Хвалил стихи
Бланш. Одна фраза из письма Камю очаровала ее: «Кто пода-
рит мне монастырь без бога, дом тишины и забвения?». Она
подумала: «Ведь это и моя собственная мечта» – и записала в
дневник: «Мой Друг, оставаясь верным миру, иногда испыты-
вает искушение отвернуться от него».

71
В ответном письме Бланш жаловалась своему другу на «ме-
тафизическую» тревогу, завладевшую ею.
20 октября 1943 года Камю известил, что получил работу в
Париже. Он будет проездом в Лионе, где они могли бы встре-
титься на квартире у одного из его друзей: «Не думаю, что
Ваше путешествие из Сен-Рамбера до Лиона, – чрезвычайно
сложное. Должно быть только желание». Но желания у Бланш
не было. Она размышляла – ехать в Лион, зачем? Она больше
не хотела страдать. Встреча не состоялась.
Бланш вернулась из Дрома в Ниццу. Город напомнил ей сце-
ны из «Чумы» Камю.
Из Парижа она получила письмо от Камю, в котором он пи-
сал: «Жизнь – неразумна, это правда. Но, в конце концов, и мы
– так же». Он приглашал ее в Париж и надеялся, что ответ бу-
дет утвердительным.
7 января 1944 года Камю писал: «Я больше себе не принад-
лежу». Он жаловался на усталость – хотел вернуться на юг и
провести там год в праздности.
Письма от Камю, преисполненные трагического оптимизма,
стали приходить все реже. В одном из них он пригласил Бланш
на премьеру своего спектакля «Недоразумение».
Письмо от 24 мая 1944 года было последним.
Бланш еще раз перечитала «Бракосочетания» Камю и запи-
сала в дневник: «Истина – как вечность в мгновении. Вот поче-
му сейчас, как и прежде, я не могу поверить в земную ценность
времени или привыкнуть к ней».
Переписка возобновилась только в январе 1945 года. И до
конца 1959 года Бланш получала от Камю письма и его книги
с дарственной надписью. Как она отмечала в дневнике, эта пе-
реписка оживляла ее душу и тело, придавала жизни смысл. В
общей сложности она получила от Камю 89 писем.
Бланш считала, что любовные отношения с Камю были са-
мым значимым событием в ее жизни.
Прожила она долгую одинокую жизнь и ушла из мира с на-
деждой на вечную любовь.

72
Опавшие мысли:
вместо эпилога

Опыт аскезы, приобретенный Камю за время нахождения


на плато Веллав, оказался бесценным для воплощения в жизнь
его давней мечты: как «жить по монастырскому уставу в миру».
Камю страдал от двойственности своей натуры: пребывая в
миру, он стремился уйти от него, оказавшись в монастырском
уединении, он не мог долго находиться в таком состоянии.
В конечном счете он отдал предпочтение «монашеству в
миру». Оставшиеся 18 лет жизни он провел в беспокойном
и сумасшедшем мире; в неустанном труде, направленном на
успокоение этого мира.
Однако накануне своей гибели он снова попытался вернуть-
ся к тишине и покою уединенной жизни. Но такой шаг ока-
зался сродни бегству Льва Толстого перед смертью на станцию
Астапово, где с тех пор часы показывают одно и то же время
– 6.05 утра. «Часы Камю» остановились в 13.55
В его записной книжке есть такие слова: «Избавиться от
всего. Отсутствие пустыни, чумы или маленькой станции Тол-
стого». Смерть принесла избавление от всего, но при жизни не
удалось избежать ни выжженной солнцем пустыни, ни чумы
в виде немецкой оккупации, ни своей «последней станции».
Предсказания, следовавшие из его гороскопа, сбылись… 4 ян-
варя 1960 года Камю погиб в автомобильной катастрофе. Есть
сведения, что эту аварию устроили агенты КГБ за его критику
политического режима в СССР.
Время аскезы Камю на плато Веллав с 20 августа 1942 года по
19 октября 1943 было плодотворным на мысли, которые рож-
дались в голове писателя и философа.
Представим размышления Камю в нашем вольном изложе-
нии в виде тезисов-афоризмов, почерпнутых из его «Запис-
73
ных книжек» (приведены в том порядке, в каком они были
записаны).

***

Осознав абсурдность жизни, труднее всего постоянно удер-


живать эту позицию.

***

Как научиться жить по монастырскому уставу в миру?

***

Настоящий писатель тот, кто не переживал описываемые


события, но был в состоянии их пережить.

***

Тайна моего мира: вообразить бога без человеческого бес-


смертия. [Камю так прокомментировал этот тезис: «Да, у меня
есть чувство сакрального, но я не верю в будущую жизнь, вот
и все!»].

***

Свобода – источник красоты.

***

Смысл «Одиссеи» – отказ Улисса от бессмертия.

***

Неслыханная жестокость: казнь гулящих женщин.

74
***

Стендаль ошибся в оценке творчества Шатобриана и не


ошибся в оценке обществом своего творчества

***

Об эпитафии Г. Гейне: «Он любил розы Бренты».

***

Сомнение в истинности мысли Флобера: «Успех у женщин,


как правило, является признаком посредственности».

***

Преувеличение в искусстве допустимо.

***

Цель искусства – ироническое отношение к действительно-


сти.

***

Понравившаяся мысль Фонтенеля: «Мы ничего не соверши-


ли бы в этом мире, не будь мы движимы ложными идеями».

***

В жизни, в отличие от романов, есть единство духа.

***

Малодушие всегда можно обосновать философски.

75
***

Человек может описывать реальность объективно.

***

Музыка в душе возможна среди любого смрада.

***

Трудности одиночества надо анализировать.

***

Как у Монтеня: жизнь уходит молча, во мраке.

***

Полное смятение современного ума – нигилизм.

***

В доказательстве – сила.

***

Европу погубят военные, говорил Монтескьё.

***

Согласие с судьбой – физические радости, полученные с


благословения духа.

***

76
Убийство – результат истощения человека.

***

Если мораль классическая негативна, то современная мо-


раль позитивна, ибо предлагает образ жизни.

***

Монтескьё говорил, что мелкие глупости подчас хуже боль-


ших.

***

Вечное Возвращение – это повторение великих событий.

***

Брюлар относился к своим сочинениям так же целомудрен-


но, как к своим любовницам.

***

Одиночество замыкает человека в себе, общение с другими


смягчает его душу.

***

О «Постороннем»: подход к серьезному по-будничному


естественен (Мерсо и священник).

***

О «Постороннем»: человеку кажется, что его осуждают не за


то преступление, которое он совершил.

77
***

Впечатляют слова Наполеона: «Нужно хотеть жить и уметь


умирать».

***

О «Постороннем»: отрицание – не свидетельство беспомощ-


ности, а осознанный выбор.

***

Героизм без бога рождает чистого человека.

***

Позиция постороннего – исходный пункт.

***

Моя цель – символическое изображение.

***

Мерсо – не инициативный человек; он ничего не утвержда-


ет, а только отвечает на вопросы, поставленные жизнью.

***

Если правы софисты, то весь мир безрассуден.

***

У меня особая приязнь к французским рабочим.

78
***

Отнимите у великих писателей литературу, и они останутся


ни с чем.

***

Шум источника, проникнув в мое сердце, породит забвение.

***

Абсурд не преподает уроки.

***

Лучи солнца отгоняют ночные мысли.

***

Оценка Джойса – восхищение его смелостью перед чистым


листом бумаги, а не его произведениями.

***

Произведение искусства мастера творят без подсказки свы-


ше.

***

В военное время все французы похожи на эмигрантов.

***

Великие добродетели всегда имеют абсурдные лица.

79
***

Чужая жизнь кажется цельной, тогда как своя – разорван-


ной.

***

Наука отвечает на вопрос «как?», а не на «что есть?».

***

Ожидание женщины вместе с приходом зимы.

***

Невзрачная природа ярче обнажает смену времен года.

***

Сюжет: бедное детство – плащ не по размеру, муниципаль-


ная библиотека, уроки пения.

***

Заглавие «Пленники» лучше, чем «Чума».

***

Слова Аввакума: муки длятся до самой смерти.

***

Будучи апостолом, Иуда творил чудеса.

***

80
Чжуан-цзы то же, что и Лукреций.

***

До появление христианства Будда находился в нирване и не


имел облика.

***

«В поисках утраченного времени» – плод героизма и муже-


ства автора.

***

Отказывается от услуг проститутки не из-за отсутствия же-


лания, а оттого, что у него только цельная купюра, а просить
сдачу неудобно.

***

Восхищение новым – антипрустовский подход.

***

Воплощение желаний вызывает новое вожделение.

***

«Посторонний» – о доброжелательности, а не о бесстраст-


ности.

***

Отчего страдальческое лицо может казаться счастливым?

81
***

Ужасно умирать, зная, что тебя забудут.

***

Алая красота ядовитая и одинокая, как мухомор.

***

Спиноза: равновесие добра и зла в лучах божественного


света.

***

Спиноза: совершенство идет рядом с несовершенством –


иначе невозможно.

***

Спиноза: бог и мир нераздельны.

***

Спиноза: мир как завершенное творение не имеет истории.

***

Спиноза: как бог, так и человек лишены свободы воли.

***

Спиноза: необходимость всемогуща – случайности нет.

***

82
Историки, объясняя ту или иную историческую эпоху, впа-
дают в скептицизм или выдвигают политическую теорию, ко-
торая сама по себе не учитывает смену поколений людей.

***

Иногда, впав в забытье, я самозабвенно испытывал челове-


ческие чувства тоски и скорби.

***

Сексуальная жизнь – опиум, но воздержание препятствует


продлению рода.

***

Писателю не следует признаваться в своих сомнениях, пота-


енной части своей души – не поймут.

***

Роман о любви «Грозовой перевал» заканчивается бунтом,


то есть смертью без надежды.

***

Октябрь – дождь и запах грибов.

***

«Чума», как и «Посторонний», имеет два аспекта, которые


полностью совпадают: социальный и метафизический.

***

83
Муха на липкой бумаге в незаметной агонии.

***

Смутное, необъяснимое желание, уводящее его от счастли-


вой жизни.

***

Секс – бесплоден; он мешает творчеству и совершенствова-


нию.

***

Осенний пейзаж с красными и желтыми листьями.

***

Потеря молодости: люди и вещи отрекаются от меня.

***

Главное умение писателя – преобразование испытываемых


чувств в те, которые он хочет внушить другим.

***

Говоря о родине, используют банальные выражения, не от-


ражающие этой родины.

***

11 ноября: немцы бегут как крысы! [Имеется в виду бегство


немцев из Северной Африки после высадки там англо-амери-
канских войск].

84
***

Утром – иней, днем – звонкая музыка оттепели; тройка во-


рон возвращает пейзажу признаки жизни.

***

Воскресный вечер – это тот момент, когда я мог бы сооб-


щить бедняку общечеловеческий смысл.

***

Писать не стоит: если бы мир был ясен, искусство бы не су-


ществовало; если бы мир был наделен смыслом, то не хватило
бы усилий, чтобы его выразить.

***

Разнузданная чувственность убеждает в бессмысленности


мира; целомудрие – возвращает смысл.

***

Кьеркегор – не мистик; он критикует мистицизм за отстра-


нение от мира.

***

Возможно, что судьбы не существует, так как невозможно


определить, когда жизнь становится судьбой.

***

Литература 1940-х годов: злоупотребление образом Эври-


дики – слишком много любовников живут в разлуке.

85
***
Искусство Кафки состоит в том, что он заставляет читателя
перечитывать.

***

В этом краю зима стерла все краски, устранила все звуки и


уничтожила запахи.

***

Болезнь – монастырь со своим уставом.

***

Собачий лай в Алжире ночью слышен намного сильнее, чем


в Европе, – отсюда тоска.

***

Развитие темы абсурда: нужна ли потребность в единстве, и


может ли мир удовлетворить ее? – человек должен сам создать
для себя единство.

***

Жить страстями – значит страдать.

***

Мыслитель, который по праву заявляет, что до сих пор шел


неверным путем, – не будет воспринят всерьез.

***

86
Вне любви женщина скучна.

***

Паскаль: отвергнув что-либо, мы допускаем ошибку.

***

«Макбет» преподносит дьявольское уравнение, например,


прекрасное отвратительно, а отвратительное прекрасно.

***

От вечного наслаждения наступает усталость, поскольку


невозможно наслаждаться всем.

***

Вопрос – готовы ли вы отдать жизнь за идею? – камень прет-


кновения для мыслителей.

***

Пьеса «Калигула» – трагедия, пьеса «Изгнанник» [«Недоразу-


мение»] – комедия.

***

Достижение единства без других людей ведет к смерти.

***

И Ницше, и Стендаль утверждают, что красота обещает


счастье, – но если она сама не счастье, то что она может обе-
щать?

87
***

Преступление истощает наши силы и отнимает любовь –


расплата за Каина.

***

Щедрость бедняков великодушна.

***

Бедное детство: безымянные вещи, которые не порождают


выбор.

***

Вначале возникает любовь, и лишь потом появляется вожде-


ление.

***

Эссе о бунте: человек абсурда страстно привязан к миру – на


раздорожье между неприемлемым миром и неизвестным бо-
гом.

***

Условие полного обладания – незнание.

***

Любовь – это была радость и нынешняя боль.

***

88
Мир создан, чтобы в нем умирать, а дома – чтобы в них
спать.

***

Став камнем, вас ничего не будет волновать, кроме журча-


ния ручья и солнечного света.

***

Оправдать абсурдный мир можно лишь эстетически.

***

Ницше: все окончательно создается, «несмотря ни на что».

***

Метафизические романы Мориса Бланшо: истинное знание


приносит лишь смерть, и любое знание она делает бесполез-
ным.

***

«Чума»: Библия – Второзаконие, Левит, Амос, Исход, Иере-


мия, Иезекииль; каждый ищет свой крест, который оказывает-
ся чересчур тяжелым.

***

Суть чумы: страдание от невозможности воссоединиться с


близким существом.

***

89
Мораль чумы: она не служит никому и ничему.

***

Положительная сторона чумы: она открывает глаза и за-


ставляет думать.

***

Достойный ответ человека чуме: сопротивление.

***

Идеал человека, ставшего жертвой чумы, – порядочность.

***

Чтобы научиться жить в одиночестве, его надо однажды по-


терять.

***

Болезнь – это крест и опора.

***

В этом краю глаз не может отличить весну от зимы.

***

Кьеркегор: много разглагольствований – гений никуда не


торопится.

***

90
Применительно к Кафке: отказ от земной надежды – усло-
вие для надежды истинной.

***

Эссе о бунте: Раньше я выводил философию из тревоги –


вывести ее теперь из счастья.

***

Воскресить любовь в абсурдном мире – значит воскресить


самое жгучее и бренное человеческое чувство.

***

Человек реализует себя только в любви, ибо в ней он нахо-


дит блистательное воплощение своей судьбы, лишенной буду-
щего.

***

Абсурд сводится к противопоставлению долговечного и не-


долговечного.

***

Надо отобрать любовь у вечности.

***

«Чума»: разлученные утрачивают здравый смысл.

***

Прозрение: для рождения любви необходимо много совпа-


дений и случайностей.
91
***

Четыре месяца жизни аскетической и уединенной – на поль-


зу уму; а сердцу?

***

Вся проблема абсурда может сосредоточиться вокруг кри-


тики оценочного суждения.

***

Любопытный текст Книги Бытия: бог изгнал человека из


Эдема пламенным мечом, «обращающимся, чтобы охранять
путь к древу жизни».

***

Размышлять и писать по плану мне мешает мое неумерен-


ное воображение.

***

Любовь к камню влечет меня к скульптуре – она возвращает


человеческому облику равнодушие.

***

Опыт Ницше, Паскаля, Дарвина, Калликла, Платона вместе


с нашим опытом воплощает все богатство человечества.

***

«Чума»: все обречены на одиночество, разлука становится


всеобщей – главная тема романа.

92
***

«Чума»: мы ищем покоя и идем за ним к людям.

***

Эссе о бунте: абсурдный мир сначала не поддается строгому


анализу, а открывается воображению.

***

Эссе о бунте: чтобы абсурд не вселился в нас, не следует из-


влекать из него пользы.

***

Абсурдный мыслитель: истина неприемлема даже для того,


кто ее открывает.

***

Любопытный идеал: устроить себе жилье в самом лоне при-


роды.

***

Очевидная философия – философия абсурда; приятная фи-


лософия – равновесие между умом и миром.

***

Можно ли быть счастливым и одиноким?

***

93
Незначительность почти всегда тождественна механиче-
ской стороне существования людей и вещей.

***

Ницше: мысль, выраженная в одиночестве, – страшное при-


ключение.

***

У Ницше бывали приступы тоски, но он ничего не просил


у неба.

***

Европеец наслаждается собственной храбростью – он любу-


ется собой.

***

Что может быть лучше бедности в сочетании с длительным


отдыхом.

***

Невозможно полностью исключить оценочное суждение –


довод против абсурда.

***

Древние философы размышляли гораздо больше, чем чита-


ли, – вот отчего в их сочинениях так много конкретики.

***

94
Жильсон: философов, занимавшихся философией, сменили
профессора философии, занимающиеся философами.

***

«Чума»: в людях больше черт, достойных восхищения, чем


черт, достойных презрения.

***

Можно вообразить писателя, у которого каждый роман на-


писан в своем стиле.

***

Страх перед изменчивостью бытия.

***

Смерть превращает любовь в судьбу.

***

Лафайет: брак – наименьшее из зол.

***

«Чума»: дневник разлуки?

***

Монтень: «Рожденное не достигает совершенства и никогда


не останавливается».

***

95
Европеец-буддист: надеется на жизнь после смерти – кото-
рую Будда считал злом.

***

Сент-Этьенн: обвинительный акт породившей его цивили-


зации.

***

Жизнь, посвященная погоне за деньгами, – смерть.

***

Процесс письма дает уверенность в себе, которой порой не-


достает.

***

Выбрать то, что тебе по душе, – иначе лучше умереть.

***

Разлученные: чтобы снова вспыхнула любовь, надо дождать-


ся беспредметной ревности.

***

Чума заканчивается только в тот день, когда смотрят на


того, кто рядом, скучающим взглядом.

***

Мысль следует оценивать по тому, что она извлекает из


страдания.

96
***

Я не могу жить без красоты.

***

От животного человек отличается воображением.

***

Абсурд – трагическая фигура перед зеркалом (Калигула).

***

Время идет медленно, когда за ним следишь.

***

Монтень: «Они создали этот образ, чтобы передать то мрач-


ное, немое и глухое оцепенение, которое овладевает нами, ког-
да нас одолевают несчастья, превосходящие наши силы».

***

Абсурд – восстановление нравственности с помощью «Ты»


– обязаны давать отчет в этом мире всем, кого мы любим.

***

Парен: доказательство, что человек не мог изобрести язык,


неопровержимы.

***

Счастливые не имеют разумных оснований.

97
***

К счастью, мир наш устроен так, что страдания не длятся


вечно.

***

Можно ли обрести бога, предавшись сполна своим стра-


стям?

***

Что, если эти дни последние… Ответ: спокойная улыбка.

***

Любовь… Познание… Это одно и то же.

***

Бывает ли у жизни вечер?

***

Ван Гог: «Не следует судить о господе боге по нашему миру,


это его неудачный набросок».

***

«Чума»: сентиментальный профессор в конце эпидемии


приходит к выводу: самое умное, что остается, – начать пере-
писывать книгу с конца.

***

98
Вера в слова – это классицизм; сюрреализм не доверяет сло-
вам.

***

Любящие истину должны искать любовь в браке, то есть ли-


шиться иллюзий.

***

Гуманизм все еще интересен мне и даже нравится, но он мне


тесен.

***

Мы нуждаемся и в отечестве, и в странствиях.

***

Трагедию порождает столкновение двух равноправных сил.

***

Жить страстями может лишь тот, кто подчинил их себе.

***

Вечное Возвращение предполагает примирение со страда-


нием.

***

Мораль: невозможно жить рядом с людьми, если знаешь их


сокровенные мысли.

99
***

Чума отменяет оценочные суждения.

***

Чума обрекает на разлуку, но совместная жизнь – лишь для-


щаяся случайность.

***

Тот, кто не верит в ход вещей, – трус, но тот, кто верит в че-
ловеческий удел, – безумец.

***

Философия несуществования – философия изгнания.

***

Сад: «Люди осуждают страсти, забывая, что философия за-


жигает свой факел от их огня».

***

Во время революций погибают лучшие.

***

«Чума»: все борются – каждый на свой лад.

***

Богу угодны лишь души, привязанные к миру.

100
***

Воспроизводящий этот мир таким, каким он есть, предает


его больше, чем тот, кто его преображает.

***

Против рационализма: если бы чистый детерминизм имел


смысл, достаточно было бы одного верного утверждения, что-
бы, переходя от одного следствия к другому, узнать истину во
всей ее полноте – но этого не происходит и суждение о всеоб-
щей детерминированности тоже неверно.

***

По мысли некоторых литераторов, искусство всегда вступа-


ет в преступное соперничество с богом.

***

Долг состоит в том, чтобы делать то, что ты считаешь спра-


ведливым и добрым.

***

Абсурд: убивая себя, человек отрицает абсурд; не убивая


себя, с помощью абсурда открывает источник удовлетворения,
отрицающий сам этот абсурд, – абсурд действительно лишен
логики и на нем нельзя построить жизнь.

101
Для заметок

102
Для заметок

103
В. Я. Кисіль

АСКЕЗА АЛЬБЕРА КАМЮ НА ПЛАТО ВЕЛЛАВ

(Російською мовою)

Редактор А. А. Скрябін
Коректор Н. І. Кисіль
Дизайн обкладинки В. Я. Кисіль
Верстка, оформлення обкладинки Д. Л. Арнаут

Вам также может понравиться