Вы находитесь на странице: 1из 342

Annotation

Герой книги Кан Шэн — член Политбюро ЦК компартии, советник «группы по делам культурной
революции»; он возглавлял Особый отдел ЦК (партийная разведка и контрразведка). Этот человек вел
борьбу с предателями и подбирал новую жену для Мао Цзэдуна, когда последний жил в пещерах в Янвани;
из-за его политических игр ухудшились советско-китайские отношения в 60-е годы. Его называли
«китайский Берия». Кан Шэн умер в 1975 году, был похоронен с почестями на правительственном
кладбище, а через несколько лет его посмертно исключили из партии и объявили контрреволюционным
преступником.
Кто был на самом деле этот человек — преданный революционер, лучший член КПК или преступник?
Какими методами велась борьба в верхних эшелонах власти? На эти вопросы отвечает книга В. Усова,
доктора исторических наук, ведущего сотрудника Института Дальнего Востока РАН.

-2-
Виктор Николаевич Усов

Китайский Берия Кан Шэн


Светлой памяти моей матери Морозовой Анастасии
Петровны.
Зима 1975 г. в Китае выдалась очень холодной. В Пекине был пасмурный, морозный декабрьский
день. Дул резкий пронизывающий ветер. Велосипедисты, несмотря на холод, ездили по улицам города,
надев толстые ватные куртки, ватные брюки и ватные шапки, «уши» которых были опущены и туго
завязаны под подбородком, руки некоторых были в ватных рукавицах. Смотрелись они в таком наряде
довольно смешно и странно. Кончался год Зайца по восточному календарю, оставалось 15 дней до нового,
1976 года. Шел девятый год «культурной революции», лежал тяжело больной раком премьер Чжоу
Эньлай, оставалось 9 месяцев до кончины Мао Цзэдуна.
В 8 часов вечера 16 декабря 1975 г. по центральному радио в обзоре новостей было сообщено, что в
этот день в 6 часов 5 минут по пекинскому времени после продолжительной болезни в столице на 77-м
году жизни скончался член ЦК КПК, советник Группы по делам культурной революции при ЦК КПК,
заместитель Председателя ЦК КПК и заместитель Председателя Постоянного комитета Всекитайского
собрания народных представителей (ВСНП) Кан Шэн.
После этого сообщения, которое с быстротой молнии разлетелось по стране, многие китайцы
приглашали к себе домой своих друзей и знакомых, крепко закрывали двери на замки и засовы и
предлагали выпить «за упокой души владыки ада», и с удовольствием чокаясь рюмками, под возгласы
«ганьбэй» пили до дна без печали и горечи на лице, довольные и счастливые.
Однако официальный чиновничий Пекин и вся страна были в трауре. Прощание с телом покойного
проходило во Дворце культуры трудящихся. 21 декабря в знак скорби были приспущены государственные
флаги страны, из динамиков громкоговорителей слышалась траурная музыка. Как и полагалось по давно
заведенному в КНР церемониалу, в Доме народных собраний (Жэньминь дахуйтан) на центральной
площади Тяньаньмэнь был организован траурный митинг, который вел заместитель Председателя ЦК КПК,
член Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, бывший цзаофань (бунтарь) из Шанхая, как поговаривали в
Пекине, преемник Мао Цзэдуна Ван Хунвэнь. В зале, где проходила панихида, стояла урна с прахом
покойного и его портрет в траурной рамке. С портрета смотрел человек средних лет, с продолговатым
худощавым лицом, довольно ехидный на вид, с маленькими реденькими усиками, тонкими губами,
высокими светлыми бровями, с большими ушами, одетый в суньятсеновский френч, в тонких роговых
очках. Стояли венки от Председателя ЦК КПК Мао Цзэдуна, члена Постоянного комитета Политбюро ЦК
КПК, старейшего маршала Чжу Дэ, члена Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, премьера Чжоу Эньлая,
Ван Хунвэня, заместителя Председателя партии, маршала Е Цзяньина, бывшего Генерального секретаря ЦК
КПК, члена Политбюро и Военного совета ЦК КПК, заместителя премьера Дэн Сяопина, вдовы Сунь Ятсена
Сун Цинлин, члена Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, бывшего шанхайского деятеля Чжан
Чуньцяо, а также венки от ЦК партии, правительственных и военных ведомств и организаций.
В первых рядах скорбящих можно было увидеть активных проводников «культурной революции» —
жену Мао Цзян Цин, члена Политбюро ЦК Яо Вэньюаня, бывшего охранника Мао Цзэдуна Ван Дунсина, Ван
Хунвэня, мэра Пекина У Дэ, бывшего секретаря Дачжайской партячейки Чэнь Юнгуя, а также тех, кто был
недавно реабилитирован или же смог удержаться у власти в волнах «культурной революции» — Е
Цзяньина, Дэн Сяопина, Чэнь Юня, Ли Сяньняня, Хуа Гофэна, Тань Жэньлиня, Уланьфу, Гу Му, Ван Жэня,
-3-
маршала Не Жунчжэня, Сюй Сянцяня. Были на церемонии и родные Кан Шэна — член ЦК КПК, «старый
соратник и супруга» покойного Цао Иоу, сын Чжан Цзыши и другие члены клана покойного.
В траурной речи Кан Шэн без зазрения совести был назван «преданным революционным борцом
китайского народа, лучшим членом КПК», «партийным и государственным руководителем,
пользовавшимся любовью всего китайского народа».
«На протяжении 50 лет он отдавал все свои силы, всю свою энергию делу освобождения китайского
народа и великому делу коммунизма, — разносилась через громкоговорители траурная речь на
митинге. — …Кан Шэн внес выдающийся вклад в укрепление и развитие марксистской КПК, в защиту
марксизма-ленинизма. Идей Мао Цзэдуна, в усиление идейно-теоретического и организационного
строительства партии, в организацию отделов безопасности и охраны и секретных отделов партии…»
А через три года на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва было принято решение о проведении
расследования дела Кан Шэна.
21 декабря 1978 г. Верховный народный суд КНР принял решение о реабилитации всех лиц, чьи дела
определялись как контрреволюционные преступления, потому что они выступали против Кан Шэна.
Комиссия по проверке дисциплины ЦК КПК, созданная по решению данного пленума и возглавляемая
Чэнь Юнем, занялась этим довольно непростым делом, и к сентябрю 1980 г. подготовила доклад для ЦК
КПК по расследованию дела Кан Шэна, на основании которого его прямо обвинили в осуществлении
репрессий в отношении Лю Шаоци, Пэн Чженя, Хэ Луна, Пэн Дэхуая, Ань Цзывэня, Ян Сяньчжэня, Фу Цзои,
Уланьфу и др. 16 октября 1980 г. ЦК КПК на основании этого доклада и «неопровержимых доказательств»
того, что он совершил тяжелые «контрреволюционные преступления», принял решение: 1. Предать
гласности для всей партии и в соответствующее время народу всей страны контрреволюционные
преступления, совершенные Кан Шэном, аннулировать «траурную речь», произнесенную при его
захоронении; 2. Исключить Кан Шэна из партии[1].
1 марта 1981 г. в газете «Женьминь жибао» появилось сообщение о решении Постоянного комитета
Всекитайского собрания народных представителей города Пекина лишить вдову Кан Шэна Цао Иоу
мандата депутата ВСНП 5-го созыва. В решении Постоянного комитета говорилось: «Цао Иоу принимала
активное участие в контрреволюционной заговорщицкой деятельности Линь Бяо, Цзян Цин и Кан Шэна. Это
является серьезным делом, вызывающим гнев народа». Постановление Постоянного комитета Собрания
народных представителей Пекина о лишении Цао Иоу депутатских полномочий было передано на
рассмотрение ПК ВСНП (так как Цао Иоу являлась также членом ЦК КПК 11-го созыва).
Таким образом, у читателя могут возникнуть законные вопросы: кто же этот человек — «преданный
революционер», «лучший член КПК» либо «контрреволюционный преступник»? Почему в Китае так быстро
поменялись взгляды на деятельность Кан Шэна? Видимо, не все в порядке в «Датском королевстве»?
Думается, данная книга поможет ответить на все эти непростые вопросы.

-4-
Ранние годы жизни
Кан Шэн (Чжан Цзункэ) родился зимой 1898 г. в год Собаки (собака по китайским повериям является
кровожадной, вероломной, злобной, она часто перевоплощается в мужчину и портит женщин) на Северо-
Востоке Китая в уезде Цзяокань провинции Шандун в богатой помещичьей семье. Раньше ей
принадлежало около 6 тыс. му (1 му — 6,1 акра) земли, ежегодно семья получала в качестве арендной
платы несколько сотен цзиней (1 цзинь — 0,5 кг.) зерна — это был один из самых богатых дворов уезда.
Семья Кан Шэна имела большой дом, в котором насчитывалось несколько десятков комнат, где проживала
многочисленная родня. Отец Кан Шэна Фасян, имевший нескольких братьев, был родом из сюцаев. В
старом Китае начиная с 121 г. н. э. существовала трехступенчатая государственная экзаменационная
система для будущих чиновников, которая просуществовала с перерывами вплоть до 1905 г. Успешная
сдача экзаменов давала право на получение должности в государственном аппарате. Экзамены на первую
степень (сюцай) проводились в уездном городе, на вторую (цзюйжэнь) — в области, на третью и высшую
степень (цзиньши) — в столице. Начиная с 973 г. после столичных экзаменов регулярно устраивался еще
экзамен при дворе, экзаменатором на котором был сам император.
Получить ученую степень, а следовательно, и возможность назначения на высокую чиновничью
должность было всегда заветной мечтой образованного человека. Но для успеха на экзаменах надо было
хорошо знать классические книги древности и обладать исключительной памятью, так как основное
требование к экзаменующемуся — умение написать сочинение на заданную тему, в качестве которой
предлагалась цитата из классической книги. Помимо классических книг экзаменующийся должен был
хорошо знать поэзию, обладать изящным слогом и каллиграфическим почерком.
В старом Китае у человека, как правило, было несколько имен. Первое — так называемое маленькое,
детское, или «молочное», имя («сяо мин», «жу мин», «най мин») — ребенок получал при рождении. Для
детских, ласкательных имен чаще всего подбирались поэтические слова. Когда ребенок поступал в школу
или начинал учиться дома, отец или учитель давали ему другое имя: «официальное имя», «книжное имя»,
«большое имя» или «школьное имя» («гуань мин», «шу мин», «да мин» или «сюэ мин»). Оно закреплялось
за китайцем на всю жизнь и употреблялось во всех официальных случаях. Кроме того, друзья, учителя или
родители давали юноше, когда он становился совершеннолетним, еще одно — «цзы». Им его не называли
родители и родственники, так же как взрослого человека не называли по его «молочному» имени. Обычно
образованный человек имел также и прозвище («хао»). Прозвище употреблялось в обращении друг к другу
хороших знакомых и друзей. Обращение к сыну или внуку по прозвищу звучало так же, как если бы у нас
обращались к сыну или внуку по имени и отчеству.
Ученые-литераторы нередко подбирали себе еще и «литературный псевдоним» («бе хао» или «бе
мин»), буквально: «другое прозвище», или «другое имя», либо «би мин», буквально: «имя, записанное
кистью», которое иногда упрощенно тоже называли «хао». Для псевдонима выбирались поэтические
слова, обозначающие благородство, силу, красоту и т. п. Специфического отличия между женскими и
мужскими именами нет: по иероглифам не всегда можно понять, о ком идет речь, о мужчине или о
женщине. Исключение составляли женские имена, в состав которых входят иероглифы, обозначающие
названия цветов или трав (орхидея, цветы, душистый, ароматный и т. д.). В соответствии с этими
традициями дали специальное имя и маленькому Кан Шэну.
Чжан Ван (так назвали маленького мальчика) рос умным, смышленым и шаловливым. Он был
гордостью родителей. До восьми лет мальчик рос как «дикая, необузданная лошадь», зная только одни
развлечения. К восьми годам отец решил заняться воспитанием и обучением сына. Он нанял ему частного

-5-
учителя, который занялся с мальчиком изучением канонических книг. Первой из них стало «Троесловие»,
обязательное для изучения в школе уже на первом году учебы. Такое название книга получила потому, что
каждая строфа в ее тексте состоит из трех иероглифов. В книге, написанной в XIII в., кратко излагается
сущность конфуцианской морали, прославляются древние мудрецы, описываются важнейшие
исторические события. Далее мальчик перешел к штудированию старинного трактата X в. — «Фамилии ста
семей» («Байцзяссин»), — который представляет собой зарифмованный по строфам список часто
встречающихся около ста китайских фамилий.
Следующей книгой был «Тысячесловник», написанный в VI в. и состоящий из тысячи ни разу не
повторяющихся иероглифов. Далее Чжан Ван перешел к заучиванию «Четверокнижия» («Сышу») или
«Малого канона», появившегося в XII в. и включавшего произведения, выражающие основы
конфуцианства, затем штудированию «Пятикнижия» («У цзин»), куда входят «Книга обрядов», «Книга
перемен», «Книга истории», «Книга песен» и летопись «Чуньцю» («Весна и осень»). Понятно, что каждый
культурный китаец, а тем более тот, кто в будущем претендовал на получение какой-нибудь должности,
должен был хорошо знать «Пятикнижие». Этим китайским премудростям мальчик учился до 13 лет, а затем
был направлен отцом в Циндао, где находилась довольно известная в то время школа, основанная
немецкими миссионерами в 1890 г. В ней изучались не только традиционные китайские учебники и книги
типа «Четверокнижия» и «Пятикнижия», но и некоторые достижения общественной и научной мысли
Запада. Когда мальчик попал в эту миссионерскую школу, он и его родители были ознакомлены с учебным
уставом школы, состоящим из трех пунктов: 1. Учиться за закрытыми дверями. 2. Не интересоваться
политикой. 3. Не участвовать в общественных движениях и кампаниях.
Девятнадцатилетним юношей Кан Шэн закончил в 1917 г. эту миссионерскую среднюю школу, узнав
для себя много нового и любопытного о мире, чего он не мог постичь в своей родной деревне с частным
учителем. В школе он начал благоговеть и преклоняться перед Германией. В 1917 г. юноша поступил на
учительские курсы в Чжучжэне, окончив их через год. У Кан Шэна возникло желание устроиться на службу
либо в военное ведомство, либо в органы власти, но места для себя он там не нашел, и в конце концов
устраивается работать учителем начальной школы в уезде Чжучэн родной провинции Шаньдун. К этому
времени молодой учитель был уже три года как женат. Отец подыскал ему невесту из родных мест. У
первой жены от Кан Шэна было двое детей: мальчик, которого звали Юйминь, и дочь Юйин по фамилии
Чжан (дочь в дальнейшем работала на папиросной фабрике в Циндао, сын уже после «культурной
революции» стал ответственным работником в городе Ханьчжоу). Однако когда он перебрался в Шанхай,
он ее бросил.
Здесь же в этой начальной школе училась будущая жена Мао Цзэдуна Цзян Цин. По утверждению
дочери Дэн Сяопина, с Цзян Цин Кан Шэна связывало многое: мать Цзян Цин была старой служанкой в
семье Кан Шэна. Девочка почти ежедневно посещая школу, проходила мимо дома Кан Шэна,
неоднократно видела молодого двадцатилетнего учителя в школе. Возможно, здесь маленькая девочка
ближе познакомилась с молодым учителем. Волны движения «4 мая»[2] 1919 г. вскоре докатились и до
здешних мест, и молодой Кан Шэн задумался о необходимости перебраться в какой-нибудь крупный город
Китая. Весной 1924 г. он заявил своим домашним, что принял решение уехать в Шанхай. В то время в мире
Шанхай называли Жемчужиной Востока, Парижем Азии, и наконец, Городом Желтого дьявола. Китайские
власти называли его Великим Шанхаем. Огромный город с мощеными асфальтом улицами, с громадными
зданиями, пышными многоэтажными отелями, широкими авеню, по которым движется тысячная пестрая
людская масса, большим количеством мчащихся сигналящих и ревущих автомобилей, длинными
кварталами злачных мест с проститутками, гетерами и опиумом, биржевыми «брокерами» —
комиссионерами, играющими на разнице в цене между «золотом и серебром», делающими прибыль на
спекуляции, посредниками всякого типа и сорта, мчащимися в экипажах в погоне за прибылью из банка в

-6-
банк. Этот город привлекал многих молодых людей. Одновременно Шанхай был городом монотонного
ритмического «пения» китайских полуголых чернорабочих, кули, переносящих тяжести или разгружающих
иностранные корабли, город худых и поджарых рикш, перевозящих тележки с седоками, покрикивающими
на них. Шанхай был клоакой мира с неисчислимым множеством баров, распивочных мест, где пропивают,
покупают и продают опий, душу и женское тело. Шанхай — город с отборными смуглыми индусами в
чалмах в роли верных и «преданных» стражей полицейского порядка, и важными и гордыми англичанами
в роли высших «блюстителей» порядка.

Весной 1924 г. Кан Шэн появляется в трехмиллионном Шанхае. Ранее незнакомый город его
привораживает, он постепенно знакомится с ним. Город состоял из просторной и благоустроенной
территории Международного сеттльмента и Французской концессии и тесного, скученного до предела
китайского города. Иностранное население Шанхая начала 20-х годов XX века не превышало 15–20 тыс.
человек. Самой большой и влиятельной была английская колония, затем шли французы, американцы,
немцы, итальянцы, скандинавы. Замкнутой и тесно сплоченной колонией жили японцы в районе Хонкью.
Вдоль улиц и авеню иностранной части Шанхая, утопавших в зелени высоких деревьев, простирались
тщательно подстриженные газоны, яркие цветники, сады. За ними поднимались полудворцы и виллы
шанхайской знати. На улицах Международного сеттльмента рослые индусы в красных чалмах, с
заплетенными бородами руководили транспортным движением и следили за порядком. Полицейскую
службу на улицах Французского города несли вьетнамцы из Индокитая (затем полицейские силы
пополнили русские). Полиция сеттльмента состояла не только из индусов, но в нее входили китайцы,
англичане и русские.
Приехав в Шанхай и изменив по китайской традиции имя на Чжан Юнь[3], Кан Шэн поступил учиться в
Шанхайский университет, созданный на базе ранее существовавшего Юго-Восточного высшего
педагогического училища — первое учебное заведение в Китае по подготовке революционных кадров,
основанное в 1923 г. и руководимое коммунистами. Деканом факультета общественных наук здесь был
Цюй Цюбо. Жизнь несколько раз столкнет этих двух людей — Кан Шэна и Цюй Цюбо. Первый будет
клеветать на второго вплоть до своей смерти.
Справка.Цюй Цюбо (Страхов, Доу Лун, 1899–1935). К 1923  г. Цюй Цюбо был уже довольно
известным деятелем в кругах прогрессивной интеллигенции, членом КПК и одним из ее руководителей.
До Шанхая Цюй Цюбо учился в Пекине. Летом 1917  г. он успешно сдал вступительные экзамены и
поступил в Пекинский институт русского языка — единственное в Пекине учебное заведение, в
котором не взималась плата за обучение. Здесь Цюй Цюбо изучает русский и французский языки,
совершенствуется в английском. После трех лет занятий в институте Цюй Цюбо уже достаточно
хорошо владеет русским языком и начинает заниматься переводами русской художественной
литературы. Как и для многих китайских интеллигентов того времени, «Движение 4 мая» 1919  г.
явилось важной вехой в жизни Цюй Цюбо. Он сразу же, по его словам, «завертелся в водовороте
событий», включился в активную борьбу и вскоре стал одним из признанных вожаков студенчества.
Товарищи Цюй Цюбо по институту избирают его своим представителем в Объединенный союз
учащихся Пекина. Как непосредственный организатор студенческой манифестации перед резиденцией
президента, проходившей под лозунгами борьбы против агрессии японского империализма, Цюй Цюбо с
группой других студентов 5 июня 1919  г. был арестован. Но через три дня под давлением
общественного мнения его освободили, и он снова стал вести активную работу среди студенчества.
Участие в революционном студенческом движении, поиски путей переустройства старого общества
привели Цюй Цюбо к марксизму, бурное распространение которого в Китае началось после Октября
1917  г. в России.
-7-
По всей стране стали создаваться марксистские кружки и группы. В Пекине в марте 1920 г. кружок по
изучению марксизма и одну из первых коммунистических групп организовал Ли Дачжао (1888–1927) —
выдающийся пропагандист марксизма-ленинизма, один из основателей КПК.
16 октября 1920 г. Цюй Цюбо выезжает из Пекина в Москву в качестве специального корреспондента
«Чэньбао» — левой буржуазной газеты, которая по словам самого Цюй Цюбо не допускала, как правило, на
свои страницы злостных сплетен о Советской России. После долгого и трудного пути, 25 января 1921 г. он
прибыл в Москву и поселился в гостинице «Княжий двор» — третьем общежитии Наркоминдела. Он был
первым представителем китайской прессы в Советской России. Результатом почти двухлетнего пребывания
Цюй Цюбо в Москве явились многочисленные статьи и корреспонденции, а также книги «Путевые заметки
о новой России» и «Впечатления о Красной столице». Цюй Цюбо в Москве встречался и беседовал с В.И.
Лениным, познакомился с поэтом-футуристом В.В. Маяковским, который подарил ему свою поэму
«Человек». Цюй Цюбо преподает общественные науки на китайском отделении Коммунистического
университета трудящихся Востока в Москве.
Обострение туберкулеза легких вынуждает Цюй Цюбо лечь в больницу. С марта 1921 по март 1922 г.
он находится на излечении в московском туберкулезном санатории «Высокие Горы». В феврале 1922 г.
партийная организация Коммунистической партии Китая в Москве по рекомендации одного из первых
китайских коммунистов — Чжан Тайлэя — земляка и соученика Цюй Цюбо по средней школе — принимает
Цюй Цюбо в свои ряды. В январе и феврале 1922 г. Цюй Цюбо в составе китайской делегации участвует в
работе Съезда народов Дальнего Востока. В ноябре — декабре того же года он — делегат IV Конгресса
Коминтерна в Москве. Примерно в это же время он переводит на китайский язык материалы XI съезда
РКП(б), 9-го Всероссийского съезда Советов и доклад В.И. Ленина на IV Конгрессе Коминтерна. За время
пребывания в Советской России Цюй Цюбо опубликовал в пекинской газете «Чэньбао», шанхайской
«Шиши синьбао» и других китайских периодических изданиях более пятидесяти статей, корреспонденций,
репортажей, подборок материалов. В январе 1923 г. Цюй Цюбо возвратился на родину и сразу же с головой
ушел в практическую партийную революционную работу. В июле 1923 г. он участвует как делегат в работе
III съезда КПК в Гуанчжоу. На съезде Цюй Цюбо избирается членом Центрального Комитета партии и
остается в составе ЦК вплоть до своей смерти. После съезда Цюй Цюбо редактирует ряд партийных
изданий. Летом 1923 г. Цюй Цюбо назначается деканом факультета общественных наук недавно
созданного Шанхайского университета. Здесь он читает цикл лекций на социально-экономические темы,
которые впоследствии издает отдельной книгой.
В Шанхайском университете работал и Дэн Чжунся, известный деятель профсоюзного движения в
Китае.
Справка.Дэн Чжунся (1897–1933). Родился в провинции Хунань в помещичье-чиновничьей семье. Его
родные отправили Дэн Чжунся учиться в Пекинский университет. В формировании взглядов юноши,
становлении его как революционера огромную роль сыграл Ли Дачжао. Дэн Чжунся становится не
только его ближайшим учеником, но и соратником. «Боевым крещением» стало для Дэн Чжунся
участие в «движении 4 мая» 1919  г.
Весной 1920  г. Ли Дачжао и Дэн Чжунся впервые организовали в Пекине празднование 1 Мая. Дэн
Чжунся стал одним из основателей возглавляемого Ли Дачжао коммунистического кружка в Пекине,
участвовал в подготовке I съезда КПК. С именем Дэн Чжунся неразрывно связаны первые шаги
китайских коммунистов в создании революционных рабочих профсоюзов и бурный размах профсоюзного
движения в период китайской революции 1925–1927  гг.

-8-
Под руководством Дэн Чжунся профсоюзы Пекин-Ханькоуской железной дороги зимой 1922  г.
создали Северное бюро помощи гонконгской забастовке моряков. Дэн Чжунся вместе с Чжан Готао и Ли
Цихаем основали летом 1921  г. Всекитайский секретариат профсоюзов.
Работа Ли Дачжао и Дэн Чжунся по организации профсоюзов на Пекин-Ханькоуской железной
дороге, являвшейся главной железнодорожной магистралью страны, имела большое значение для
укрепления связей КПК с рабочими массами. К концу 1922  г. профсоюзы были созданы во всех 16 узловых
пунктах дороги, под их влиянием оказались почти 20  тыс. железнодорожников.
В 1923  г. ЦК КПК направил Дэн Чжунся в Шанхай. Вместе с Цюй Цюбо Дэн Чжунся в 1923  г.
участвует в создании Шанхайского университета — учебного заведения, ставшего центром
подготовки коммунистических кадров. По рекомендации Ли Дачжао Дэн Чжунся назначается
начальником его Общего отдела. Он всецело переключается на работу среди пролетариата Шанхая. В
феврале 1925  г. в Шанхае развернулась упорная стачечная борьба 40  тыс. рабочих японских
текстильных фабрик за улучшение условий труда, прекращение увольнений и признание профсоюзов.
Специальный комитет во главе с Дэн Чжунся и Ли Лисаня, созданный по решению ЦК КПК для
руководства забастовкой, помог в формировании стачечного комитета и пикетов в городе.
Забастовка стала прологом мощного «движения 30 мая» 1925  г., ознаменовавшего начало революции
1925–1927  гг.
ЦК КПК поручил Дэн Чжунся важнейшее для развития революции задание — организовать
забастовку солидарности с шанхайскими рабочими в Кантоне и Гонконге. Председателем созданного
КПК Гонконг-Кантонского стачечного комитета стал руководитель гонконгских рабочих Су Чжаочжэн,
его заместителем — Дэн Чжунся. Гонконг-Кантонская забастовка явилась знаменательным событием
не только китайского, но и международного рабочего движения. Она охватила 250  тыс. рабочих и
продолжалась 16 месяцев (с 19 июня 1925 по 10 октября 1926  г.).
После контрреволюционного переворота 1927  г. Дэн Чжунся выступает как один из
организаторов начавшегося 1 августа 1927  г. Наньчанского восстания[4] — первого боя сил,
руководимых КПК, против вставшего на путь контрреволюции Гоминьдана[5]. Осенью 1927  г. ЦК КПК
направил Дэн Чжунся на организацию забастовки рабочих районов Пудун — центра шанхайской
текстильной промышленности.

В 1928 г. Дэн Чжунся был направлен в Москву как представитель Всекитайской федерации
профсоюзов в Профинтерне. V конгресс Профинтерна избрал его членом Исполкома Красного
Интернационала Профсоюзов. Находясь в Москве, Дэн Чжунся написал «Краткую историю профсоюзного
движения в Китае». В 1929 г. он возвращается на родину. ЦК КПК назначает его на пост политкомиссара 2-
го корпуса Красной армии Китая (ККА), которым командовал Хэ Лун. Затем он работает в Шанхае. В 1933 г.
гоминьдановцам удалось арестовать Дэн Чжунся. После невероятно жестоких, изощренных средневековых
пыток в камеру к нему, полуживому, был подослан провокатор, соблазнявший его всеми земными благами
за отступничество от КПК и переход на сторону Гоминьдана. Но Дэн Чжунся отверг все посулы
гоминьдановцев, после чего был публично казнен в Нанкине.
В Университете часто выступал Ли Дачжао.
Справка.Ли Дачжао (1888–1927)  — один из основателей КПК. К революционному движению
примкнул во время Синьхайской революции (1911  г.). В 1914–1915  гг. был главным редактором газеты
«Чэньбао» в Пекине, на страницах которой выступал против реакционно-монархических мероприятий
Юань Шикая. Работал профессором Пекинского университета и заведующим библиотекой
Университета. В 1916–1918  гг. активно сотрудничал в демократическом журнале «Синь циннянь».
-9-
Являлся одним из первых пропагандистов марксизма-ленинизма в Китае. В своих печатных и устных
выступлениях горячо приветствовал победу Октябрьской революции в России. В 1919  г. был в числе
организаторов и идейных руководителей «Движения 4 мая». В 1920  г. организовал первые
коммунистические кружки в пекинских учебных заведениях. В 1924–1927  гг. принимал активное участие
в революционной борьбе. В 1927  г. по приказу милитариста Чжан Цзолиня арестован китайской
полицией в Советском посольстве в Пекине и казнен.

Кан Шэн начинает учебу на факультете общественных наук, где иногда читает лекции Цюй Цюбо. В
1925 г. Кан Шэн, будучи студентом, вступает в КПК. В феврале 1925 г. 27-летний Кан Шэн участвует в
февральской забастовке в Шанхае, которую возглавляли Дэн Чжунся и Ли Лисань.
Справка.Ли Лисань (Ли Лунчжи)  — родом из Лилина провинции Хунань. В 1919  г. вместе с
однокашниками отправился из Хунани на работу и учебу во Францию, где вместе с Чжао Шиянем
организовал Общество работы и учебы, затем вместе с хунаньцем Цай Хэсэнем участвовал в создании
Собрания представителей учащихся, работающих во Франции; за участие в движении «за отвоевание
Лионского китайско-французского университета» был выслан французскими властями на родину. В
1921  г. вступил в КПК, руководил крупной забастовкой горняков в Аньюани; принимал участие в
антиимпериалистическом, патриотическом «Движении 30 мая»; в 1926  г. на III Всекитайском съезде
профсоюзов был избран членом исполнительного комитета Всекитайской федерации профсоюзов
(ВФП), долгое время занимался рабочим движением; в 1927  г. на V съезде КПК был избран членом ЦК КПК
и Политбюро ЦК. В июле того же года после реорганизации ЦК был назначен одним из пяти членов
Постоянного комитета Временного Политбюро ЦК, принимал участие в Наньчанском восстании; в
1928  г. после VI съезда КПК был кандидатом в члены Политбюро ЦК, одним из главных руководителей
партии.

Это были первые революционные шаги Кан Шена после вступления в коммунистическую партию.
Затем он работал в забастовочном комитете «Движения 30 мая» в Шанхае, которым руководили Ли
Лисань, Лю Шаоци и Лю Хуа.
Справка.Лю Шаоци (1898–1969) (Лю Вэйхуан, Ху Фу, Лю Жэнь). Родился в зажиточной крестьянской
семье в деревне Хуаминлоу уезда Нинсян провинции Хунань. Был самым младшим в многодетной семье
из девяти человек. В 14 лет поступил в первую начальную школу родного уезда, в 1914  г. сдал
выпускные экзамены. В 1916  г. поступил в среднюю школу родного уезда сразу же на второй курс.
Принимал активное участие в «Движении 4 мая» 1919  г. В это время по всему Китаю ширилось
движение за отъезд молодежи на учебу и работу в страны Европы. Цель этого движения — вырвать
страну из отсталости изучив и применив опыт передовых европейских стран. Лю Шаоци поступает на
подготовительные курсы иностранных языков при Баодинском высшем индустриальном училище
(недалеко от Пекина), готовивших молодых людей для поездки во Францию, где он изучал французский
язык и механику. Зимой 1919  г. он овладел ковкой и слесарным делом. Однако в связи с чинимыми
препятствиями со стороны французских властей выехать во Францию юноше не удалось, и Лю Шаоци
вернулся в г. Чанша родной провинции Хунань. Весной 1920  г. до него дошел слух, что какой-то
представитель Коминтерна организовал в Шанхае общество по изучению иностранных языков, где
готовили революционную молодежь для поездки в Советскую Россию на учебу. Действительно этим
лицом был китайский эмигрант Ян Минчжай[6].

В Шанхае было создано китайско-русское агентство, директором которого и стал Ян Минчжай,


одновременно он был руководителем школы иностранных языков.
- 10 -
В 1920 г. Лю Шаоци вступает в Союз социалистической молодежи (ССМ) в Шанхае.
В течение восьми месяцев Лю Шаоци учил русский язык и знакомился с марксистской литературой. В
начале 1921 г. по рекомендации шанхайского коммунистического кружка, который был создан Чэн Дусю в
мае 1920 г., и с помощью Ян Минчжая Лю Шаоци стал готовиться к поездке в Россию. В 1921 г. Он поступил
в Москве в КУТВ.
Весной 1922 г. Лю Шаоци в связи с развитием революционной обстановки в Китае вернулся в Шанхай,
где вместе с Ли Цзыханем несколько месяцев работал во Всекитайском рабочем секретариате профсоюзов.
Однако по просьбе Мао Цзэдуна, который в то время исполнял обязанности Председателя Хунаньского
отделения Всекитайского рабочего секретариата профсоюзов и был секретарем комитета КПК Хунаньского
района, ЦК КПК направил Лю Шаоци в Чанша, где последний впервые встретился с Мао Цзэдуном. А уже в
сентябре 1922 г. Лю Шаоци был направлен на работу в Аньюаньские угольные копи, расположенные
недалеко от г. Пинсян на Цзянси-Хунаньской границе.
1 мая 1922 г. Лю Шаоци вместе с Ли Лисанем торжественно открыли рабочий клуб на угольных копях
Аньюаня, ставший фактически организацией местных профсоюзов.
На 2-м Всекитайском съезде профсоюзов в мае 1925 г. Лю Шаоци был избран заместителем
Председателя Всекитайской федерации профсоюзов (ВФП), основанной на данном съезде по
рекомендации I съезда в 1922 г. В годы гоминьдановского террора в 1927 г. по указанию партии перешел
на подпольную работу, руководил рабочим и профсоюзным движением в Шанхае, Тяньцзине, Дунбэе и
Северном Китае. На V съезде КПК (весна 1927 г.) Лю Шаоци был избран членом Центральной ревизионной
комиссии. В июле 1929 г. был направлен в Маньчжурию секретарем Маньчжурского провинциального
комитета КПК.
В 1927–1928 гг. — член ЦК КПК, в 1931–1945 гг. — кандидат в члены Политбюро ЦК КПК, в 1943–
1956 гг. — секретарь ЦК КПК.
В 1930 г. Лю Шаоци назначается руководителем китайской профсоюзной делегации на V конгресс
Профинтерна, состоявшийся в августе 1930 г. в Москве. Он избирается в состав президиума и становится
членом Исполнительного бюро Профинтерна. Осенью 1931 г. Лю Шаоци вернулся из Москвы на родину и
был назначен заведующим Отделом профдвижения ЦК КПК и секретарем партийной фракции ВФП.
Зимой 1932 г. Лю Шаоци прибыл в Центральный советский район в провинции Цзянси, где возглавил
бюро ВФП, работал секретарем Фуцзяньского провинциального комитета КПК, был членом ЦПК Китайской
Советской Республики (КСР). Во время Великого Северо-Западного похода в 25 тыс. ли Красной армии
Китая в 1934–1939 гг. Лю Шаоци направили представителем ЦК КПК в 8-й и 5-й корпуса, а затем в 3-ю
армейскую группировку Красной армии, которой командовал Пэн Дэхуай начальником политотдела.
Весной 1936 г. Лю Шаоци был направлен ЦК КПК на подпольную работу в Тяньцзинь секретарем Северо-
китайского бюро ЦК КПК.

Кан Шэн был одним из руководителей трех вооруженных восстаний в Шанхае в 1926–1927 гг., работал
в шанхайской федерации профсоюзов, которую возглавлял Ли Лисань, секретарем бюро специальной
партячейки Шанхайского университета, секретарем Хучжунского, Чжабэйского, Хусиского и Худунского
райкомов партии в Шанхае. С февраля 1928 г. был членом Цзянсуского провинциального комитета КПК,
заведующим орготделом и начальником секретариата этого комитета[7] под именем Чжао Жун[8]. В
1930 г. на III пленуме ЦК КПК 6-го созыва был избран членом Центральной ревизионной комиссии.
С конца 1929 г. Политбюро ЦК КПК фактически возглавил Ли Лисань, заведовавший Отделом агитации
и пропаганды. Под его влиянием ЦК КПК, игнорируя оценки и рекомендации Коминтерна, с начала 1930 г.

- 11 -
стал оценивать положение в стране как непосредственную революционную ситуацию. Партийное
руководство требовало «организовать политическую борьбу рабочих, восстания на местах и бунты в
армиях», увязывать «солдатские бунты с планом восстания в общегосударственном масштабе»[9]. Оно
считало полезным для китайской революции провоцирование войны между СССР и империалистическими
державами, выступало за создание в советских районах колхозов. Таким образом, в 1930  г. в КПК
оформилась авангардистская по форме, националистическая и авантюристическая по содержанию
платформа. Попытки ее осуществления нанесли тяжелый ущерб силам партии, ее позициям, особенно в
городах, и явились одной из причин дальнейшего ослабления связей КПК с рабочим движением.

- 12 -
Создание Особого отдела ЦК КПК и его деятельность
Когда Кан Шэн появился в Шанхае, там уже работал Особый отдел ЦК КПК. История создания отдела
такова.
На VI съезде КПК, проходившем под Москвой в июне-июле 1928 г., было принято решение «об
образовании комитета по контрразведке, в состав которого вошли Сян Чжунфа, Чжоу Эньлай[10] и Гу
Шуньчжан»[11], по типу советского ОГПУ. Все они были членами Политбюро ЦК КПК. Гу Шуньчжан был
хорошо знаком с Чжоу Эньлаем и являлся его протеже, одно время работал личным охранником М.
Бородина[12].
Справка.Чжоу Эньлай (Шао Шань, Чжоу Сян, Сян Юй, Эньлай, Гуань Шэн, Гуань, Чжоу Сянюй, Фэй Фэй,
Чжоу Шаошань, У Хао, Те Жэнь, Да Мэй, Чжао Лай, Вэй Сы, Су, Москвин, 1898–1976) вступил в
революционное движение в период «Движения 4 мая» 1919  г. в Тяньцзине. Был арестован и около года
находился в тюрьме. По освобождении из тюрьмы уезжает на учебу во Францию, где становится
одним из организаторов и руководителей европейских отделений КПК и Социалистического Союза
молодежи Китая. Проучившись два года в Париже, он несколько месяцев провел в Англии, снова вернулся
во Францию, а затем год обучался в Германии. В 1924  г. Чжоу Эньлай вернулся в Китай уже как
известный революционный организатор и сразу же включился в активную работу в КПК. В 1924–
1926  гг. был секретарем Гуандун-гуансийского комитета КПК, преподавателем и начальником
политотдела Военной академии Вампу (Хуанпу), политкомиссаром 1-й дивизии Народно-революционной
армии, командующим которой был Чан Кайши. В конце 1926  г. был направлен в Шанхай, где работал
секретарем Орготдела ЦК КПК, а затем секретарем Цзянсу-Чжэцзянского провинциального военного
комитета КПК и секретарем Центрального военного совета КПК. В феврале и марте 1927  г. был одним
из организаторов и руководителей восстаний в Шанхае. На V съезде КПК избирается членом ЦК, а
затем — членом Политбюро. Был одним из организаторов и руководителей Наньчанского восстания.
На VI съезде КПК Чжоу Эньлай выступил с докладом по военным и организационным вопросам. На 1-м
пленуме ЦК после VI съезда его кандидатура вместе с кандидатурой Сян Чжунфа выдвигалась на пост
Генерального секретаря ЦК КПК. Генеральным секретарем был избран Сян Чжунфа, а Чжоу Эньлай стал
заведующим Орготделом и техническим секретарем ЦК КПК. На VI Конгрессе Коминтерна был избран
кандидатом в члены Исполкома Коминтерна. Вернувшись в Китай, стал одним из основных
руководителей КПК. Во время господства лилисаневской линии Чжоу Эньлай находился в Москве. В
1930  г. ИККИ делегировал его в Китай с поручением добиться осуждения линии Ли Лисаня. Однако
вернувшись в Китай в августе 1930  г., Чжоу Эньлай занял примиренческую позицию в отношении линии
Ли Лисаня в Политбюро и на 3-м пленуме ЦК КПК (сентябрь 1930  г.) выступил с докладом «О решениях
Коминтерна и современных задачах в тактике КПК». На 4-м пленуме ЦК КПК в январе 1931  г. он
примкнул к группировке интернационалистов.

После выбора руководящих органов партии Чжоу Эньлай, вошедший в Исполком Политбюро ЦК КПК,
20 июля 1928 г. был утвержден заведующим Секретариатом Исполкома Политбюро и заведующим
Орготделом ЦК КПК[13]. Еще до VI съезда Чжоу Эньлай был в составе Оргбюро ЦК, а 10 января 1928 г. был
назначен его главой[14].
Официально Особый комитет был сформирован по решению Политбюро ЦК КПК 14 ноября 1928 г.[15]
В его функции входили охрана партии и ее руководящих органов и информационная работа. При комитете
был создан Особый отдел, отвечающий за безопасность руководства ЦК партии. Ответственным за работу

- 13 -
отдела являлся Гу Шуньчжан (Ли Мин). Одновременно Чжоу Эньлаю было поручено руководить
создаваемым Особым отделом от ЦК партии.
Еще весной 1928 г. Чжоу Эньлай и Чэнь Гун установили контакты с Ян Дэнином (Бао Цзюньфу),
который в свое время учился в Японии, был известным человеком в шанхайском обществе, общался с
представителями всех партий и течений, сотрудниками иностранных сеттльментов, уголовниками. Его
даже прозвали «заслуженным сановником четырех дворов», потому что он общался и с гоминьдановцами,
и с японцами, и с китайцами-компрадорами, и с коммунистами. Когда Чан Кайши начал создавать свою
организацию по разведке, Ян Дэнину было предложено сотрудничество в деле ее организации. Однако
зная, что последний искренне сочувствует китайской революции, коммунисты решили привлечь его на
свою сторону. Чэнь Гэну было поручено установить с ним связь в целях партийной разведки[16].
Особый отдел ЦК КПК состоял из четырех секторов.
Первый сектор (Общий отдел) осуществлял общее руководство и координировал деятельность
остальных секторов, его руководителем был Хун Яншэн[17]. Отдел был подчинен Чжоу Эньлаю.
Второй сектор занимался сбором информации и разведывательной деятельностью внутри
Гоминьдана, руководил его работой Чэнь Гэн. (Чэнь Гэн окончил Военную академию Вампу в первом
выпуске в 1924 г., тогда же вступил в КПК, участвовал в восточных походах 1925 г. и Северном походе 1926–
1927 гг. По некоторым данным, прошел специальную подготовку в СССР[18]. После вооруженного
восстания в Наньчане 1 августа 1927 г. во время похода на юг он был тяжело ранен, ему перебило кость
левой ноги. После выздоровления Чэн Гэн получил от партии задание возглавить Второй сектор Особого
отдела[19].) Подбор людей во Второй сектор осуществляли трое: Ли Кэнун, Цянь Чжуанфэй и Ху Ди. Во
Втором секторе, кроме этих троих, также работали: Чэнь Шоучан, Чэнь Яньшань, Лю Дин, Кэ Линь, Хэ Чэн.
Этот сектор активно внедрял своих людей в гоминьдановские структуры[20]. С января 1932 по февраль
1933 г. Второй сектор был разделен на две части: военная разведка и политическая разведка.

Особые комитеты КПК были созданы и в провинциях.


В конце 1927 г. среди детективов Французского сеттльмента в Шанхае появился некий молодой
человек по имени Ван Юнь, имевший хорошие рекомендации от высоких инстанций. Он был вхож в
шанхайские учреждения секретной службы и полицейские участки французского сеттльмента, его
почтительно именовали «господин Ван». Однажды театр, в котором проходило собрание с участием
коммунистов, был окружен гоминьдановскими сыщиками и полицией Французского сеттльмента. Ван Юнь
тоже принимал участие в облаве. Он добился, чтобы ему поручили охранять один из выходов, и подал знак
своим товарищам. Пользуясь возникшей суматохой, они благополучно выскользнули на улицу и скрылись в
толпе. После этого, опасаясь разоблачения, Ван Юнь перестал появляться среди детективов и ушел в
глубокое подполье. Вскоре враги узнали, что под именем Ван Юнь скрывался Чэнь Гэн[21].
Третий сектор руководил действиями специального отряда по защите подпольных организаций и их
кадров (другое название («красный отряд»[22]), а также занимался наказанием сыщиков, провокаторов и
предателей. Во главе его в разное время стояли Гу Шуньчжан, совмещая эту должность с другой работой,
Чэнь Гэн, Ся Цайи. Гу из провинции Цзянсу работал сначала слесарем, затем старшим рабочим на табачной
фабрике. Будучи прекрасным фокусником, выступал в известном шанхайском Луна-парке «Да Шицзе»,
снайперски стрелял, владел техникой ушу. В 1927 г. Гу участвовал в трех шанхайских восстаниях,
командовал вооруженными рабочими и пользовался их уважением, умело действовал в баррикадных
боях. После контрреволюционного переворота 12 апреля 1927 г. Гу переехал в Ухань, где вел борьбу с
провокаторами и предателями. В августе 1927 г. вернулся в Шанхай. Гу командовал бойцами «красного

- 14 -
отряда», в своей среде его называли «китайским Камо», «легендарным смельчаком»[23]. Его курировали
непосредственно Чжоу Эньлай и Чэнь Гэн.

В начале 1931 г. Гу Шуньчжана по заданию партии направили в Ухань с целью осуществить покушение
на Чан Кайши. Однако спецслужбы Гоминьдана раскрыли его. 25 апреля (академик С.Л. Тихвинский
утверждает, что это произошло 24 апреля[24]) 1931 г. по доносу бывшего рабочего-текстильщика Ван
Жуцяо (есть и иная версия, что он был обнаружен по фотографии[25]) Гу был арестован в Ханькоу
гоминьдановской полицией. На первом же допросе он начал давать показания. Учитывая, что в его руках
были явки и конспиративные квартиры центральных органов КПК в Шанхае и других городах, связь с
советскими районами, радиосвязь, он был ценной добычей для гоминьдановской охранки. Гу Шуньчжан
раскрыл явки ЦК, имена арестованных, но не опознанных руководителей КПК, в том числе Юнь Даина.
Именно из-за предательства Гу Шуньчжана 29 апреля 1931 г. был расстрелян Юнь Даин[26]. Когда Чжоу
Эньлай узнал о предательстве Гу, то была предпринята акция по уничтожению его близких родственников.
Были убиты более 10 человек, трупы восьми из них были тайно ночью закопаны в саду Французской
концессии в Шанхае[27]. Их обнаружили только пять месяцев спустя в развалинах дома на территории
Французской концессии, в яме, засыпанной трехметровым слоем земли и обломков бетона. Попавший в
руки гоминьдановцев исполнитель приговора подтвердил, что казнь состоялась по прямому указанию
Чжоу Эньлая. В живых остался лишь младший сын изменника, да и то потому, что палачу не хватило
решимости расправиться с ним. После допроса тайный агент КПК указал еще пять мест, где были
погребены трупы партийных работников, убитых по приказу Чжоу «для поддержания дисциплины». Так
осуществлялся «красный террор». Только когда из земли извлекли около тридцати трупов людей,
уничтоженных коммунистами, местная полиция приняла решение прекратить дальнейшие поиски[28].
Позднее разнузданный «красный террор» был осужден как ИККИ, так и некоторыми руководителями
КПК. В справке, составленной в аппарате ИККИ 26 марта 1936 г. по результатам проверки работы Особого
отдела КП Китая, указывалось, что работники Отдела «подменяли организованную систематическую
борьбу с провокаторами и предателями методами личного террора и анархизма. Каждый раз при больших
провалах парторганизаций вместо изучения причин провала, а также преследования провокаторов внутри
партии, они считали, что только применением метода террора к открытым шпионам противника можно
нанести удар противнику, разрушающему парторганизации. Такая неправильная линия объективно
помогала развитию деятельности провокаторов в парторганизациях». Так, Чжан Вэньтянь (Ло Фу) писал,
что «в целом ряде районов красный террор превратился в беспорядочные убийства, так как некоторые
товарищи считают, что „убивать по ошибке одного или двух — не беда“, или же „чем больше убьем, тем
лучше“… Однако ни один человек не решился исправить эти ошибки; даже ответственные организации,
видя самоуправство, не вмешивались. Все боялись обвинения в случае вмешательства в правом
оппортунизме или в соглашательстве по отношению к помещикам и капиталистам»[29].
Исходя из данных, основанных на публикациях архивов гоминьдановской охранки («отдел
расследований»), лишь благодаря тому, что один из членов КПК, нелегально работавший в охранке
Гоминьдана на ответственной должности, задержал телеграмму из Уханя с информацией Гу Шуньчжана и
успел сообщить об этом в ЦК КПК, не было арестовано руководство КПК в Шанхае[30].
Чтобы предотвратить возникшую в связи с арестом Гу опасность для руководящих органов партии,
угрозу провала ее связей, захвата документов и т. д., Чжоу Эньлай провел ряд срочных мер по смене
явочных квартир, паролей, обеспечению отъезда из Шанхая лиц, известных Гу Шуньчжану. В результате
удалось несколько уменьшить последствия его предательства. (По оценкам французского разведцентра в
Шанхае, на протяжении трех месяцев в результате предательства Гу Шуньчжана погибли несколько тысяч
членов КПК[31]).
- 15 -
10 июня 1931 г. на заседании Политбюро ЦК КПК Чжоу Эньлай самокритично оценил свою
деятельность по руководству разведкой и доложил об экстренных мерах, принятых по перестройке этой
службы после предательства Гу Шуньчжана[32].
После ареста и предательства Гу Особый отдел с апреля 1931 г. до января 1932 г. возглавлял Ши
Пин[33]. На руководящую работу в Особый отдел был переведен Пань Ханьнянь, где он проработал до
1933 года[34]. Третий сектор возглавил Кан Шэн[35]. С января 1932 по февраль 1933 г. он курировал
Особый отдел от ЦК партии[36].
Четвертый сектор занимался связью и передачей информации (в том числе радиосвязью).
Руководителем сектора в разное время были Ли Цян, Чэнь Шоучан[37], У Тэчжэн (он же У Дэфэн)[38]. В
период разрыва единого фронта У Тэчжэн многое сделал для спасения организаций КПК и их руководства
от разгрома, а также по обеспечению безопасности рабочих активистов и прогрессивных общественных
деятелей[39].

У Тэчжэн наладил различные формы связи между ЦК КПК и Коминтерном[40]. Члены КПК только с
помощью работников Четвертого сектора могли найти явки и установить связь с парторганизациями.
В Особом отделе был также сектор по печати. Его возглавлял Гун Иньбин[41] (осенью 1930 г. Чжан
Кучэнь)[42].
Особый отдел был создан на базе Особого сектора при Военной комиссии ЦК в Ухане.
Руководителями сектора были Чжоу Эньлай, Ван Ифэй и Не Жунчжэнь. После переворота в Ухане
работники сектора прибыли в Шанхай. Там Особый отдел стал расширяться за счет привлечения лучших
представителей шанхайских вооруженных дружин, которые входили в состав рабочих-пикетчиков во время
всеобщей стачки в Шанхае в мае 1925 г. Они стали костяком революционной рабочей гвардии Шанхая и
период трех вооруженных восстаний шанхайского пролетариата в 1927 г. По данным сотрудника
Коминтерна китайца Го Шаотана (А.Г. Крымова), эти бойцы обладали большим опытом вооруженной
борьбы. Из них формировались «красные отряды»[43].

Когда после совещания 7 августа 1927 г. аппарат ЦК КПК переехал в Шанхай, руководители аппарата,
учитывая, что Шанхай находился под властью противника, должны были постоянно менять свое
местоположение, фамилии, заниматься конспирацией. К примеру, Чжоу Эньлай менял квартиры каждые
полмесяца, в лучшем случае — месяц[44]. Дэн Сяопин, будучи заведующим секретариатом ЦК КПК, должен
был держать в своих руках сведения о местонахождении всех ответственных руководителей, всех
конспиративных органов ЦК КПК, причем чтобы сократить круг знающих явки, был единственным
человеком, который владел этой информацией[45].
Учреждения ЦК КПК в то время размещались на территории одной из иностранных концессий, а
главный штаб аппарата ЦК партии находился в центральном районе Шанхая на территории
Международного сеттльмента[46].
Летом 1929 г. Чжоу Эньлаю удалось создать надежное конспиративное место для встреч руководства
партии, использовав для этой цели больницу в Шанхае[47]. Здесь почти всегда с ноября 1928 г. по апрель
1931 г. (когда в связи с предательством Гу Шуньчжана эту явку вынуждены были срочно оставить)
проводились заседания Политбюро ЦК КПК[48]. Больница «Шэнли» находилась на бойком месте в центре
города на проспекте Сымалу (сейчас Фучжоулу) за театром «Тяньчань» в доме № 447. Она располагалась
на первом этаже здания, а на верхнем этаже квартиру из трех комнат снимали супруги Сюн Цзиньдин и
Чжу Дуаньшоу. Сюн выдавал себя за коммерсанта, приехавшего из провинции Хунань для торговли

- 16 -
тканями и пряжей местного производства; на двери была табличка: «Процветающая торговая фирма».
Приходящие в фирму по делам звали «коммерсанта» «хозяин Сюн».
Доклады, поступавшие с мест и из советских районов, были написаны симпатическими чернилами на
писчей бумаге, сделанной из бамбука или из хлопчатобумажной ткани, ее проявляли с помощью раствора
квасцов, затем текст переписывался, ставился гриф «совершенно секретно», эти бумаги запрещалось
выносить за пределы помещения Политбюро[49].
Все должны были соблюдать строгую конспирацию — маскироваться под состоятельных людей:
носить длинные китайские халаты, шляпы, очки.
С середины марта до середины апреля 1928 г. Чжоу Эньлай по решению руководства КПК находился в
Гонконге, пытаясь вызволить из тюремного заключения Дэн Чжунся[50].
24 августа 1929 г. во время заседания Военной комиссии ЦК по доносу предателя — секретаря
Военной комиссии ЦК Бай Синя[51] в подпольную квартиру в западном районе Шанхая на улице
Синьчжалу ворвалась полиция. Были арестованы все пятеро присутствовавших на заседании Военной
комиссии: член Политбюро ЦК КПК, секретарь Крестьянского отдела ЦК КПК и заведующий Военным
отделом КПК провинции Цзянсу Пэн Бай, кандидат в члены Политбюро и заведующий Военным отделом
ЦК КПК Ян Инь, член Военного отдела парткома провинции Цзянсу Ян Чаньи и сотрудник Военного отдела
провинциального парткома Син Шичжэнь, а также Чжан Цэичунь[52]. По чистой случайности Чжоу Эньлай в
тот день на заседании отсутствовал. Операцией руководил Фан Чжэньбо, член шанхайского горкома
Гоминьдана, тесно связанный с одним из главарей контрразведки Гоминьдана Чэнь Лифу, он же был
контрольным инспектором отдела безопасности Шанхая. Попытка КПК организовать освобождение
арестованных вооруженным путем сорвалась, и они после сугубо формального судебного разбирательства
через несколько дней были казнены гоминьдановцами[53].
В том же месяце из-за предательства Дай Бинши полицейское управление Шанхая арестовало еще
семерых членов КПК[54].
31 августа Чжоу Эньлай написал текст воззвания КПК по поводу казни Пэн Бая и его товарищей[55].
У Чэнь Гэна был свой человек в гоминьдановской контрразведке — Янь Дэнин. Он уроженец
Гуандуна, учился в Японии, был знаком с некоторыми коммунистами, придерживался прогрессивных
взглядов. В период сотрудничества Гоминьдана и КПК Янь Дэнин работал в спецотряде Гоминьдана в
подразделении, которым командовал Чэнь Гэн. После разрыва сотрудничества Янь Дэнин остался на
прежней работе, пользовался доверием главарей контрразведки Гоминьдана Чэнь Лифу, Чжан Даофаня,
Сюй Эньцзэна.
Коммунистами была создана подпольная радиостанция для связи с Коминтерном и с
провинциальными комитетами КПК[56]. В 1928 г. КПК было решено создать две подпольные радиостанции
(одну в Шанхае, другую в Гонконге для связи с местными партийными организациями). Решили, что
необходимо подготовить своих радистов. Обе радиостанции начали действовать с января 1930 г.[57]
Для более эффективной борьбы с коммунистами спецслужбы США поставили своего агента Руса на
пост начальника политотдела полицейского управления Международного сеттльмента. Однако Особый
отдел установил связь с его секретарем Гэ Бахуа и получал через него нужные сведения, оплачивая
ежемесячно по 500 юаней за его услуги. Кроме того, у отдела были два своих агента среди детективов
Французского сеттльмента, которые оказывали коммунистам неоценимые услуги[58].
Во второй половине 1929 г., после ликвидации Бай Синя, «красный отряд», насчитывавший около 40
человек и непосредственно подчинявшийся Третьему сектору, стал грозной силой для предателей и
провокаторов, а также для гоминьдановской контрразведки. «Красный отряд» работал в тесном

- 17 -
взаимодействии с Первым и Вторым секторами отдела. К примеру, при созыве совещания или заседания
сотрудники Первого сектора подыскивали подходящее помещение, сотрудники Второго обеспечивали его
безопасность и следили за действиями охранки, а бойцы из Третьего сектора организовывали охрану:
курсировали вокруг дома, переодетые лоточниками или разносчиками газет, следя за обстановкой вокруг.
Проведение совещаний, пленумов, конференций в условиях жестокого террора — дело очень сложное и
трудное, но куда сложнее было выявить провокаторов и предателей, прятавшихся в рядах КПК. Так, в
апреле 1928 г. отдел не сумел предотвратить арест члена Политбюро ЦК КПК, одного из руководителей
шанхайского рабочего движения Ло Инуна[59]. 15 апреля 1928 г. в 10 час. утра последний был схвачен
полицейскими, когда выходил из квартиры Хэ Цзясина на ул. Гордона в Международном сеттльменте (там
находилась явка организации). Свидетелем этого события был будущий Генеральный секретарь ЦК КПК
Дэн Сяопин. Он в этот день как раз пошел на встречу с Ло Инуном и, закончив с делами, вышел через
черный ход. А в это время к парадным дверям подъехала полиция, чтобы арестовать Ло Инуна. Все это
заняло меньше минуты[60].
В то время Янь Дэнин еще не был назначен на ответственный пост в гоминьдановской охранке в
Шанхае. Тем не менее Особому отделу удалось узнать через агентов внутри полиции сеттльмента о том,
что провокаторами, предавшими Ло Инуна, были Хэ Цзясин и его жена Хэ Чжихуа. Они учились в КУТВ в
1926 г. Хэ Цзясин приехал в Москву из Франции, Хэ Чжихуа — из Германии. После возвращения из Москвы
в Шанхай Хэ стал личным секретарем Ло Инуна, знал много явок и адресов ответственных работников ЦК.
Он пошел на предательство и вступил в тайную связь с агентами западных секретных служб, вел
переговоры с помощником начальника полицейского участка в Международном сеттльменте. За списки
руководящих работников ЦК и их адреса он получил 20 тыс. долларов и заграничные паспорта для себя и
жены. Первым он выдал Ло Инуна. Особым отделом делались попытки вызволить последнего, однако это
им не удалось, так как Ло Инун был без суда и следствия расстрелян досрочно 21 апреля 1928  г. в западном
пригороде Шанхая[61].
Перед отделом встала неотложная задача — уничтожить предателя и его жену. После очередной
проверки и нового доказательства предательства супругов бойцы «красного отряда» под командованием
Чэнь Гэна ранним утром ворвались в номер гостиницы, где жили супруги, и застрелили Хэ Цзясина, а его
жену, которая спряталась под кровать, тяжело ранили, у нее был выбит один глаз. Для прикрытия
операции около здания гостиницы группа подростков «забавлялась» взрывами мелких хлопушек и петард,
чтобы заглушить звуки выстрелов[62].
В декабре 1927 г. было решено внедрить нескольких преданных и смелых коммунистов в органы
спецслужбы Гоминьдана и иностранных сеттльментов. У Хао и Чэнь Гэн поручили Цянь Чжуанфэю, Ли
Кэнуну и Ху Ди проникнуть в высшие органы гоминьдановской контрразведки. Эту операцию удалось
реализовать благодаря личной связи Цянь Чжуанфэя с Сюй Эньцзэном. Последний приходился
двоюродным братом (по матери) Чэнь Лифу, был его самым доверенным лицом и занимался делами
разведки и контрразведки. В то время Чэнь Лифу уже стал одним из лидеров Гоминьдана и безраздельно
контролировал все дела спецслужб.
Летом 1928 г., когда Сюй Эньцзэн создал курсы по подготовке радистов, среди поступавших оказался
и Цянь Чжуанфэй[63].
Чэнь Лифу занимал должность начальника сектора расследования орготдела ЦИК Гоминьдана,
который был создан в феврале 1928 г. Этот сектор стал центральным органом по сбору информации и
ведению подрывной работы, подбору и засылке провокаторов в ряды КПК и руководству их действиями.
Отдел также вел следственные дела на арестованных коммунистов.

- 18 -
После того как положение Цянь Чжуанфэя укрепилось, в органы контрразведки Гоминьдана решили
заслать еще одного надежного и смелого члена КПК — Ли Кэнуна[64].
В конце декабря 1929 г. Сюй Эньцзэн был повышен в должности, став начальником сектора общих
дел Орготдела ЦИК Гоминьдана и одновременно начальником сектора расследований. Он как-то сообщил
Цянь Чжуанфэю о плане расширения системы спецслужб для усиления борьбы против коммунистов,
который предусматривал подготовку и засылку провокаторов в ряды партии, переподготовку и
использование предателей. По этим вопросам он хотел использовать Цянь Чжуанфэя. Тот дал согласие.
По приказу Чэнь Лифу Сюй приступил к созданию целой системы специальных карательных органов в
долине Янцзы и по всей территории, входящей в сферу влияния Нанкинского правительства. В Нанкине
были созданы оперативный штаб и секретная радиостанция для руководства разведывательной и
подрывной работой не только против КПК, но и против всех имеющихся оппозиционных партий и
группировок. Сюй Эньцзэн назначил Цянь Чжуанфэя на должность своего секретаря в этом высшем органе
секретной службы. Первым делом Цянь приступил к созданию сети легальных информационных агентств
для выполнения секретных осведомительных заданий. Так возникло агентство информации «Миньчжи» в
Нанкине, начальником которого стал Ху Ди. Агентам КПК удалось достать секретные шифры
гоминьдановской разведки и передать их сотрудникам Коминтерна[65].
Порядок передачи нужной информации был таков: Цянь Чжуанфэй из Нанкина передавал сообщения
Ли Кэнуну в Шанхай, а последний держал постоянную связь с Чэнь Гэном, который докладывал обо всем
Чжоу Эньлаю и ЦК.
Такие действия коммунистов вынудили гоминьдановские власти пойти на более тщательную
организацию и усиление своих разведывательных органов. В конце декабря 1931 г. Чан Кайши принял
решение создать новую разведывательную организацию во главе с Дай Ли, так называемую «Группу
десяти»: Группа расследований и коммуникации при военном комитете Гоминьдана (Group of Investigation
and Communication of the KMT Military Committee)[66]. В 1934 г. Чан Кайши официально назначил
директором «отдела расследований» (Дяоча Кэ) Дай Ли, который и возглавил военную разведку и
контрразведку Гоминьдана[67].

Как писала дочь Дэн Сяопина Маомао, «Сян Чжунфа, бывший прежде простым рабочим, не обладал
ни серьезными политическими знаниями, ни организаторскими способностями. Генеральным секретарем
КПК он стал исключительно по протекции Коминтерна… Сян Чжунфа никогда не соблюдал дисциплины,
более того, даже взял себе в наложницы женщину из публичного дома»[68]. «Когда товарищ Чжоу Эньлай
узнал об этом, — рассказывала жена старейшего члена КПК Жэнь Биши, — он попросил мою мать пожить с
этой женщиной, чтобы наблюдать за ними. Эньлай тогда решил переправить Сян Чжунфа в советский
район, и поэтому поселил его наложницу в гостинице, а самого Сян Чжунфа — у себя дома, предупредив,
чтобы тот не выходил на улицу. Но Сян Чжунфа, воспользовавшись отсутствием Эньлая, однажды (21 июня
1931 г. — В.У.) тайком отправился навестить свою подружку и остался у нее. На другой день он вызвал
такси, был опознан шофером, который тут же сообщил все полиции, и Сян Чжунфа арестовали»[69]. Это
произошло 22 июня 1931 г. Французская полиция выдала его гоминьдановской контрразведке. А уже 24
июня Сян Чжунфа изменил партии. Это стало известно от бывшей подпольщицы Хуан Динхуй (Хуан Мулань)
«Я сидела в кафе со знакомым адвокатом, с нами был еще один друг, работавший переводчиком в
следственном управлении, — вспоминала она. — Он сказал, что арестован главарь компартии, за которого
Гоминьдан посулил награду в сто тысяч юаней. Он из Хубэя, шестидесяти с лишним лет, у него золотые
зубы, на руках девять пальцев, с красным носом пьяницы, и вообще неженка: пользуется лифтом, страдает
от несварения желудка. Я услышала и обомлела: так это же Сян Чжунфа? Я сразу же через Пань Ханьняня
доложила обо всем этом Кан Шэну. В тот же день вечером, в одиннадцать часов, несколько человек —
- 19 -
Чжоу Эньлай, Дэн Инчао[70], Цай Чан[71] — переехали во французский отель. В час ночи работники
Особого отдела, вооруженные дубинками, были размещены вокруг дома, в котором жил Эньлай. Они
видели, как туда прибыла полиция вместе с Сян Чжунфа, у которого был ключ от входной двери. Он сам
отпер дверь, но дом был уже пуст! Но это была уже настоящая опасность!»[72]
Сразу же после ареста Сян Чжунфа шанхайская полиция сообщила в штаб-квартиру в Нанкине, что
арестован главарь коммунистов. Чан Кайши, в то время находившийся в Лушане, прочитав телеграмму о
поимке главаря КПК, приказал его немедленно расстрелять. Однако Сян Чжунфа заговорил, и из Шанхая
была отправлена вторая телеграмма с сообщением, что арестованный раскалывается. Неожиданно пришел
приказ Чан Кайши о расстреле, который и был немедленно 24 июня 1931 г. исполнен[73].
В английском Сянгане погиб Цай Хэсэнь, в июне 1931 г. были арестованы заведовавший Отделом
пропаганды ЦК КПК Ло Циюань, руководящий работник этого же отдела Юань Баоань и еще 20
коммунистов, ведавших распространением партийных документов, захвачена подпольная типография,
печати и конфисковано много литературы[74]. В августе был схвачен руководитель боевых дружин Особого
отдела ЦК партии Ван Шидэ[75].
В Хубэе националисты схватили жену командира Красной армии Сюй Хайдуна и продали ее какому-то
местному богачу в качестве наложницы. Более шестидесяти других его близких и дальних родственников,
включая детей и младенцев, были выслежены и зверски убиты[76]. Несколько раньше, в ноябре 1930 г.,
после неудачной попытки Мао Цзэдуна захватить Чанша, гоминьдановский губернатор приказал
обезглавить супругу Мао Цзэдуна Ян Кайхуй. Ее родственникам удалось тайно спрятать трех сыновей Мао и
переправить их в Шанхай, где несколькими месяцами позже младший, четырехлетний Аньлун, умер (по
слухам) от дизентерии. Националисты не поленились даже перекопать могилы родителей Мао Цзэдуна.
В результате лилисаневщины, по данным журнала «Буэрсайвэйкэ» («Большевик»), к началу 1931 г.
общее число коммунистов в Шанхае сократилось до тысячи, в Ухане их было не более 70, в Тяньцзине —
менее 20[77].
Китайское отделение МОПР сообщало, что только за три месяца (август-октябрь) 1930 г. были убиты
140 революционеров, в том числе много рабочих[78].
В связи с арестом Сян Чжунфа, а также тем, что часть членов и кандидатов в члены Политбюро ЦК КПК
(руководитель Всекитайской федерации профсоюзов Сянь Ин, Чжан Готао, Гуань Сянъин) и работников
аппарата ЦК (Ся Си, Шэнь Цзэминь и др.) выехали на работу в советские районы, в конце июня 1931 г.
состав руководства ЦК КПК был изменен. Политбюро ЦК КПК возглавил Ван Мин, орготдел ЦК — Чжан
Вэньтянь, центральные органы печати партии — Ван Цзясян, женский Отдел — Мэн Циньшу (жена Ван
Мина), профотдел — Чжоу Цидунь, Военный отдел по-прежнему возглавлял Чжоу Эньлай[79].
Справка.Ван Мин (1904–1974) (настоящая фамилия Чэнь Шаоюй, известен также как Чэнь Чжаоюй,
Чжаоюй, Чэнь Шаньтянь, Му Ши, Иван Андреевич Голубев, Попович), родился в уезде Люань провинции
Аньхуй. После окончания средней школы учился в Уханьском университете. В период «Движения 30 мая»
1925  г. принял активное участие в революционной борьбе, вступив в Коммунистический союз молодежи
Китая (КСМК), переименованный из ССМ на III съезде в январе 1925  г., был одним из вожаков
антиимпериалистических выступлений уханьского студенчества. В 1925  г. уехал в Москву на учебу, где
в 1926  г. вступил в КПК. В критические дни революции 1925–1927  гг. вернулся в Китай, был участником
V съезда КПК, а затем вел партийную работу в Ханькоу. После поражения революции в 1927   г. Ван Мин
вновь уезжает в Москву, где продолжает учебу в аспирантуре Института национальных проблем,
ведет партийную работу в организации китайских коммунистов в Москве, принимает участие в
подготовке и работе VI съезда КПК (1928  г.), во второй половине 1929  г. возвращается на работу в
Китай. Здесь в условиях подполья работает в Отделе агитации и пропаганды ЦК КПК, заведующим
- 20 -
отделом пропаганды во Всекитайской федерации труда, затем становится секретарем партийного
комитета одного из районов Шанхая, возглавляет партийную организацию провинции Цзянсу. В 1930  г.
Ван Мин решительно выступил против платформы Ли Лисаня; лилисаневцы на три месяца «временно»
исключили его из партии, в условиях подполья лишили явок и содержания. На 4-м пленуме ЦК КПК (январь
1931  г.) Ван Мин был избран членом ЦК и Политбюро и вошел в состав Постоянного комитета
Политбюро ЦК КПК. Руководитель делегации КПК в ИККИ в 1931–1937  гг. (его заместителем являлся
Кан Шэн), член Президиума ИККИ в 1932–1943  гг. Член Политического секретариата ИККИ в 1932–
1935  гг. Во время работы в Советском Союзе тесно сотрудничал с органами ОГПУ-НКВД, фабриковал
обвинения против китайских коммунистов. Несет ответственность за арест и уничтожение
некоторых из них. В январе 1956  г. прибыл на лечение в Советский Союз. Умер в Москве.

Справка.Чжан Вэньтянь (Ло Фу, Измайлов 1901–1976) родился в провинции Цзянсу в семье
помещика. С 1921 по 1923  г. учился в США в Калифорнийском университете на литературном
факультете; по профессии литератор. В 1925  г. вступил в партию Гоминьдан и по его линии в том же
году был отправлен на учебу в Москву в Университет имени Сунь Ятсена. В Москве пробыл до 1931  г.:
вел переводческую, редакторскую и преподавательскую работу, был старшим научным сотрудником
отдела Востока Международного аграрного института. В Москве в 1925  г. вступил в КПК, входил в
состав так называемой группировки Мифа, или в число «28 истинных большевиков». В 1931  г. выехал в
Китай. Не будучи членом ЦК КПК, был введен в состав Временного Политбюро ЦК КПК. На 5-м пленуме
ЦК КПК 6-го созыва в январе 1934  г. был кооптирован в члены ЦК и был избран членом Политбюро и
секретарем ЦК КПК. На II съезде советов был избран Председателем Совета Народных Комиссаров
Китайской советской республики.

Справка.Ван Цзясян (он же Цзясян, Цзялу, Цзячжэ, Джон Ли, Чжан Фаго, Ван Цзяцян, Цзяцян,
Коммунар, 1906–1974) родился в провинции Аньхуй, в семье торговца. С 1921 по 1925  гг. учился в
миссионерской школе, в ноябре 1925  г. по командировке Гоминьдана прибыл на учебу в Москву, учился в
Университете трудящихся Китая имени Сунь Ятсена (УТК), затем полтора года был слушателем
Института Красной профессуры. В Москве вступил в члены КПК, так же как и Чжан Вэньтянь входил в
состав группировки «28 истинных большевиков». В 1930  г. вернулся в Китай. В 1931  г. был направлен в
Центральный советский район, где работал в качестве начальника Политуправления китайской
Красной армии, заместителем Председателя Реввоенсовета, наркома иностранных дел Центрального
советского правительства. На 5-м пленуме ЦК КПК 6-го созыва (январь 1934  г.) был кооптирован в
члены ЦК и избран членом Политбюро ЦК КПК. Член Политбюро в 1935–1945  гг., начальник Главного
политического управления 8-й НРА. Посол КНР в СССР в 1949–1951  гг. Заместитель министра
иностранных дел КНР в 1951–1956  гг.

Поскольку деятельность ЦК партии в Шанхае становилась все более и более затруднительной и


опасной, члены ЦК стали пробираться в советские районы. Чжоу Эньлай в декабре 1931 г. покинул Шанхай
и перебрался в Центральный советский район Цзянси. В советские районы были переправлены также
известные руководители рабочего движения Шанхая Се Цзюэцзай (редактор популярной рабочей газеты
«Шанхай бао», ликвидированной при лилисаневщине), и Линь Цзухань[80]. В 1932 г. Шанхай покинул Лю
Шаоци.
Поскольку в это время Ван Мин собирался выехать в Москву в качестве представителя ЦК КПК при
Исполкоме Коминтерна, а Чжоу Эньлай — в Центральный советский район, по предложению
Дальневосточного бюро ИККИ было создано Временное Политбюро ЦК КПК. На пост его руководителя Ван
- 21 -
Мин предложил кандидатуру 24-летнего Бо Гу. В состав Временного Политбюро кроме Бо Гу вошли также
Чжоу Эньлай, Чжан Готао, Чжан Вэньтянь, Кан Шэн и опытный организатор шанхайских рабочих Чэнь
Юнь[81].
Видимо, деятельность Чжоу Эньлая очень мешала гоминьдановским разведывательным органам.
Упустив его в Шанхае, они решили отыграться, сфабриковав фальшивку, которая попортила довольно
много крови Чжоу Эньлаю уже в ходе «культурной революции». И к этому, разумеется, приложил руку Кан
Шэн.
В феврале 1932 г. в 20 шанхайских газетах, в тяньцзиньской «Дагунбао» и даже в газетах,
издававшихся в Маньчжоу-Го, почти одновременно (16 и 17 февраля) было опубликовано так называемое
«заявление» от имени 234 коммунистов во главе с Чжоу Эньлаем об их выходе из компартии из-за
несогласия с политикой создания советских районов и Красной армии Китая, а также с политикой
Советского Союза и о переходе на сторону Гоминьдана. Для разоблачения этой фальшивки компартии
удалось поместить 22 февраля 1932 г. во влиятельной шанхайской газете «Шэньбао», имевшей самый
большой тираж в городе, невинное на первый взгляд коммерческое объявление, что некий У Хао (широко
известный псевдоним Чжоу Эньлая) продолжает оставаться на своей прежней работе, о чем извещает
своих клиентов[82]. Не успокоившись, гоминьдановская печать несколько раз сообщала и о смерти Чжоу
Эньлая.
В 1927 г. Кан Шэн, будучи студентом Шанхайского университета, женился на Цао Иоу. Однако это не
было его первым браком. Как утверждают его китайские биографы, впервые он был женат, когда ему было
17 лет. Отец подыскал ему невесту из родных мест. Однако когда он перебрался в Шанхай, то бросил ее.
Цао Иоу также раньше была замужем и тоже оставила своего супруга[83].
Справка.Цао Иоу (1903–1989) уроженка города Цзинани провинции Шандун. Окончила среднюю
женскую школу в этой провинции. В 1926  г. вступила в КПК. В Яньани была заведующей сектором
воспитания кадров в Отделе пропаганды ЦК КПК. Член правительства Шаньдуна в 1950  г.,
заместитель заведующего орготделом Шаньдунского бюро ЦК КПК. В марте 1959  г. делегат от
провинции Цзянсу на 2-й сессии ВСНП, в сентябре 1964  г. делегат от провинции Хэбэй на 3-й сессии
ВСНП. Работала начальником канцелярии Кан Шэна. Сыграла активную роль в подготовке первой
дацзыбао «культурной революции» в мае 1966  г. Присутствовала на седьмой встрече Мао Цзэдуна с
«штурмовиками» хунвэйбинами в ноябре 1966  г. Член ЦК КПК 9-го (1969  г.), 10-го (1973  г.) и 11-го созыва
(1977  г.).

В 1929 г. Кан Шэн вновь сменил фамилию на Чжао Жун[84]. С 1932 по 1933 г. он написал несколько
статей под псевдонимами Се Кэн и Ло То («верблюд»).
Рост антияпонского движения в Шанхае, имевшего в то время и ярко выраженный
антигоминьдановский характер, вызвал ответный «белый террор» со стороны правящих властей.
Свирепствовала гоминьдановская охранка. Только в течение апреля 1931 г. в Шанхае были разгромлены 17
подпольных организаций и арестованы 50 коммунистов, захвачено много ротаторов и уже отпечатанных
материалов[85]. Провал следовал за провалом. Гибли конспиративные квартиры, явки, типографии, гибли
кадры.
В конце 1932 г. сестра жены Чан Кайши вдова Сунь Ятсена Сун Цинлин организует в стране
национальную Лигу движения за гражданские права. Ей помогают, сразу откликнувшись на призыв вдовы
Сунь Ятсена, общественно-политические деятели, среди которых особым влиянием пользовался Лу Синь,
приехавший в Шанхай в октябре 1927 г. Еще в марте 1930 г. на подпольном собрании в Шанхае была
создана «Лига левых писателей Китая», которую возглавил Лу Синь.
- 22 -
Сунь Цинлин видела задачу Лиги в борьбе против насилия над человеческой личностью, против
жесточайших пыток в гоминьдановских тюрьмах. Ее деятельность встретила злобную реакцию в правящем
лагере Гоминьдана. Гангстеры расправились с секретарем Лиги Ян Чэном, стали угрожать и другим
представителям Лиги, включая Лу Синя. Лига не выдержала такого массированного давления, ее
деятельность сошла на нет.
В 1932 г. произошел конфликт в стане гоминьдановцев. Саму партию все больше поражала коррупция
и фракционная борьба. Против консолидировавшихся вокруг Чан Кайши нанкинских гоминьдановцев
выступили «реорганизационисты» (гайцзу пай) во главе с Ван Цзинвэем и Чэнь Гунбо, обвиняя их в
коррупции и разложении.
Пока Чан Кайши находился в Ханькоу и руководил операциями против советских районов, Ван
Цзинвэй обвинил маршала Чжан Сюэляна в попустительстве в отношении японцев и потребовал его
отставки. Требование Ван Цзинвэя хотя внешне и выглядело патриотичным и антияпонским, фактически
шло в унисон с притязаниями японских экспансионистов, которые именно в это время вели ожесточенную
кампанию против Чжан Сюэляна, рассматривая его армию как главное препятствие своему продвижению в
Северный Китай. 28 июля 1932 г. японский министр иностранных дел Утида в интервью «Осака майнити»
заявил, что маршала Чжан Сюэляна следует изгнать из Бэйпина, так как он связан с добровольцами,
которые нарушают мир и порядок в Маньчжурии.

4 августа, за два дня до того как Ван Цзинвэй поставил вопрос об отставке Чжан Сюэляна, военное
министерство Японии обрушилось на Чжана, обвиняя его в сопротивлении Японии и в активизации
руководимых им волонтерских групп в Маньчжурии.
Выступление Ван Цзинвэя против Чжан Сюэляна не дало желаемого результата, так как положение
Чжана в правящих кругах Китая было еще достаточно прочным. В отставку (6 августа) должен был выйти
сам Ван Цзинвэй, а исполнять его обязанности стал Сун Цзывэнь.
Чан Кайши, лишенный президентства, приступил к формированию внутри партии более узкой
организации по принципу личной преданности ему. В конце 1931 г. Чан Кайши собрал в Ханчжоу группу
молодых офицеров, которая стала ядром этой организации. Она была создана в Нанкине в марте — апреле
1932 г. и официально носила несколько названий «Общество китайского возрождения» («Чжунхуа фусин
шэ»), «Союз революционных молодых товарищей» («Гэмин циннянь тунчжи хуй»), «Общество идущих до
конца» («Лисин шэ») или неофициальное «Общество синерубашечников» (Линьи шэ). Организация имела
полусекретный характер, Большинство ее членов были молодые люди в возрасте от 20 до 30 лет, выходцы
из провинций, расположенных вдоль Янцзы. Чан Кайши возглавлял Военную академию Вампу (Хуанпу),
когда эти молодые люди там учились. Поэтому выпускники академии оказались в центре новой
организации. Идейным вдохновителем ее был Лю Чэньсунь. Свои взгляды он изложил в эссе под
названием «Несколько идей по реформе Гоминьдана». Объявляя Гоминьдан моральным банкротом,
лишенным революционного настроя, Лю признавал, что «выбросить его в утиль» было бы непрактично по
причине легитимности власти партии. Кроме того, упразднение Гоминьдана могло бы, по его мнению,
спровоцировать «большую свару». Лю предлагал «сохранить старую раковину партии», но создать в ее
недрах «корпус хлопчатобумажных одежд» (буи цюань). Его членами должны были стать люди, целиком и
полностью посвятившие себя революции, готовые жертвовать всем ради страны и народа, отвергающие
материальные блага. В программе «синерубашечников» приоритетной задачей объявлялась защита
национальных интересов. По замыслу организаторов общества, государство впредь должно воспитывать
не «книжников», мечтающих о чиновничьей карьере, а людей с трудовой закалкой. Для этого учащиеся
старших классов получат возможность часть времени работать на фабриках или участвовать в
сельскохозяйственных работах[86].
- 23 -
Главная роль в осуществлении поставленных целей отводилась лидеру, повиновение которому
провозглашалось безоговорочным, каждый должен был «жить и умереть с ним искренне и без
колебаний»[87]. Таким образом, программа нового общества отлично подходила амбициям Чан Кайши и
могла создать ему культ, как «великого лидера», которому абсолютно все должны повиноваться.
Организация «синерубашечников» по своей структуре напоминала концентрические круги. В центре
— руководящий орган «Общество ответственных действий». Чан Кайши стал главой «Общества» с
резиденцией в Нанкине. Рядом с ним действовали «13 старших хранителей», а среди них наиболее
влиятельные: Дай Ли, Кан Цзэ, Дэн Вэньи. Второй круг — «Революционная молодежная ассоциация» и
«Революционная ассоциация солдат». Третий круг составляли массовые общественные организации,
открытые для свободного вступления: «Ассоциация лояльных патриотов», «Молодежная ассоциация
зарубежных китайцев», «Общество возрождения Китая»[88].
«Синерубашечники» прославились лишь своими террористическими действиями против передовой
интеллигенции, против всех неугодных «вождю», устранением родственников «красных
коммунистических» лидеров. Организатором террора был глава Особого отдела «Общества Возрождения
Китая» Дай Ли, прозванный позже «китайским Гиммлером».
Численность рядов «синерубашечников» достигала 10 тыс. человек[89]. К концу 1932 г. были
учреждены отделения этой организации в каждом крупном городе, в сельских центрах.
В конце августа 1932 г. «синерубашечники» разгромили помещение Антиимпериалистической лиги в
Шанхае и обстреляли находящихся в нем членов Лиги. Были арестованы некоторые прогрессивные
деятели китайской литературы и искусства. «Синерубашечниками» из дома № 7 по улице Цисань-роуд в
Шанхае была похищена прогрессивная писательница Дин Лин. Ходили даже слухи, что ее заживо зарыли в
землю. К счастью, они не подтвердились, Дин Лин была только переправлена в Нанкин, где долгое время
содержалась под стражей[90].
Общество «синерубашечников» было распущено весной 1938 года[91].
Борьбу с китайскими коммунистами вел и «АБ-Союз». Это название составлено по главным буквам
английского слова «Anti-Bolshevik» («Антибольшевик»), по-китайски оно звучало как «Эйби-туань». Этот
антибольшевистский союз был основан в Цзиани в 1926–1927 гг. правым гоминьдановцем Дуань Сипыном.
Дуань был студентом Пекинского университета, принимал участие в «Движении 4 мая». Позднее Дуань
Сипын был заместителем министра просвещения гоминьдановского правительства[92]. «АБ-Союз»
использовали специальные органы Чан Кайши в борьбе с коммунистическим движением в Китае, засылая
в руководящие партийные, советские и военные органы КПК свою агентуру.
Активная борьба с «АБ-Союзом» в юго-западной Цзянси началась еще весной 1930 г. По данным Лю
Шици, весной 1930 г. были раскрыты и ликвидированы организации «АБ-Союза» в советских районах юго-
западной Цзянси. Это было использовано для мобилизации масс на борьбу с «эйбистами» и другими
контрреволюционными организациями. Организовывались специальные митинги и массовые
демонстрации по борьбе с антибольшевистским союзом, была усилена агитация и пропаганда. Обманутым
рядовым членам «АБ-Союза» обещали помилование, если они придут с повинной.
В ходе борьбы с «антибольшевистским союзом» были разоблачены «эйбисты» и среди партийных и
комсомольских организаций (в частности, «эйбистом» оказался один из помощников Лю Шици —
заведующий культурно-массовым сектором Особого комитета партии). В связи с этим ряд партийных
организаций юго-западной Цзянси прекратил прием новых членов в КПК, чтобы «эйбисты» не проникли в
ее ряды.

- 24 -
Справка.Лю Шици (1900–1930) родился в провинции Хунань. В 1921–1922  гг. учился в Москве в КУТВ.
По словам Лю Шици, в мае 1929  г. ЦК КПК направил его на работу к Мао Цзэдуну в 4-й корпус Красной
армии, но он не смог сразу же добраться до него в связи с трудностями сообщения и застрял в западной
Цзянси, где после разгрома Особого комитета партии был назначен заместителем секретаря
Оргбюро, а затем стал секретарем Особого комитета КПК Западной Цзянси, одновременно являясь
политкомиссаром 6-го корпуса Красной армии. На Объединенной партийной конференции 7 февраля
1930  г. по настоянию Мао Цзэдуна был избран секретарем Объединенного юго-западного комитета
КПК. После снятия с этой должности в августе 1930  г. уехал в Шанхай в ЦК КПК, оттуда был направлен
в армию Чжан Готао. По имеющимся материалам, был казнен Чжан Готао во время партийной чистки
1930  г.

Борьба с «антибольшевистским союзом» продолжалась в течение всего 1930 года.


В условиях окружения гоминьдановскими войсками борьба против контрреволюции и усиление
бдительности были жизненной необходимостью. В то же время ссылки на подавление
контрреволюционеров давали возможность карьеристским и нечистым на руку элементам в КПК
прикрывать устранение своих идеологических и политических противников. К примеру, хорошо известно,
что деятельность «АБ-Союза» была использована Мао Цзэдуном в конце 1930 г. в качестве предлога для
организации новой массовой чистки Красной армии, партийных организаций юго-западной Цзянси, для
физической расправы со своими оппонентами и противниками. Уже к октябрю, когда отряд Красной армии
захватил Цзиань, более тысячи коммунистов в юго-западных районах провинции Цзянси были
приговорены партией к смерти как «тайные агенты „АБ-Союза“» В каждой воинской части были созданы
«комитеты по борьбе с контрреволюционными элементами». Вот только один отрывок из воспоминаний
командира дивизии, ставшего впоследствии одним из высших военачальников Народно-освободительной
армии Китая (НОАК), Сяо Кэ, наглядно показывающий масштабы чисток в армии: «В то время почти все
силы я отдавал проблеме агентов Гоминьдана. В нашей дивизии были расстреляны шестьдесят человек.
Дивизионный партком принял решение прибавить к ним еще столько же. На следующее утро я отправился
на доклад в Военный совет 4-й армии. Там мне заявили: „Вы и так уже хорошо поработали. В отношении
тех, чье рабоче-крестьянское происхождение не вызывает сомнений, можно ограничиться лишь
признанием…“ Когда я вернулся в расположение дивизии, арестованных уже вели на казнь. Я предложил
парткому отложить ее и вновь рассмотреть их дела. В результате более тридцати человек были
освобождены, но оставшихся расстреляли. Всего же из семи тысяч личного состава 4-й армии на казнь
отправились от тысячи трехсот до тысячи четырехсот человек»[93].
Из страха показаться слабовольными политработники пытались превзойти в своем рвении друг друга.
Один из них приговорил к расстрелу четырнадцатилетнего подростка — за обеды, которые тот приносил
офицерам, позже разоблаченным как «агенты Гоминьдана». Мальчика спасло только вмешательство
политкомиссара армии. После допроса командира одной из рот перестало существовать все его
подразделение. Чуть более недели ушло на то, чтобы почти четыре с половиной тысячи бойцов и
командиров Первой фронтовой армии призналось в тайных связях с Гоминьданом. Более двух тысяч из них
были расстреляны[94].
Не меньшую роль, чем «Общество возрождения Китая», играла в гоминьдановском Китае и клика
«Си-Си» («Central Club»), основанная Дай Цзитао как «Центральный клуб» еще в ноябре 1929  г.,
руководимая братьями Чэнь Лифу и Чэнь Гофу. «Центральный клуб» объединял в своих рядах
представителей высшего и среднего эшелона гоминьдановской бюрократии. С его помощью
контролировались центральный партийный аппарат Гоминьдана и партийная разведка. «Си-Си» тесно

- 25 -
координировал свою деятельность с политической разведкой Гоминьдана, опирался на Нанкин, Шанхай,
провинции Цзянсу, Чжэцзян, Аньхуй.
Братья контролировали средства массовой информации, образование. Чэнь Лифу, обладая такими
рычагами власти, держал в узде партийные кадры, он приобрел известность также как идеолог,
пропагандист национальной доктрины «философия жизни», прослыл архитрадиционалистом, высоко
чтившим конфуцианские моральные ценности.
В таких условиях компартия в Шанхае вынуждена была уйти в глубокое подполье.
В 1933 г. в Шанхае произошло 36 крупных провалов комсомольских организаций, погибли многие
руководящие работники, в том числе член ЦК комсомола Ху Ланьшэн. В марте 1933 г. в Шанхае был
схвачен и казнен возглавлявший Всекитайскую федерацию труда, член ЦК КПК Ло Дэнсянь[95].

Кан Шэн в это время был ответственным за обеспечение безопасности центральных партийных
органов в Шанхае, работая под псевдонимом Чжао Жун. Однако возглавляемая им служба безопасности,
по данным немецкого коммуниста Отто Брауна (Ли Дэ), скандально провалилась: в Шанхае в 1934 г.
произошли массовые аресты руководящих сотрудников партии и была захвачена радиостанция
Коминтерна, из-за чего на долгое время прервалась связь ЦК с внешним миром. И об этом знали все в ЦК
КПК[96].
В Шанхай от Коминтерна были посланы специальные люди для проверки причин провалов
подпольных организаций коммунистов и комсомольцев. Была составлена и отправлена в Центр секретная
«Докладная записка» «О провалах и провокациях в центральных организациях КП Китая в Шанхае за
последние три года» и о деле «Особого отдела», которая сохранилась в архивах Коминтерна. В ней
разбирались провал ЦК китайского комсомола и Федерации труда в октябре 1932 г.; первый провал Бюро
ЦК партии в Шанхае в марте 1934 г.; второй провал в июне 1934 г. и третий провал Бюро ЦК партии в
Шанхае в октябре 1934 г.[97]
Шанхайский период жизни Кан Шэна — один из самых темных в его биографии. Пользуясь своим
положением, он тайно посещал довольно сомнительные заведения вроде притона «Да Шицзе» («Большой
мир»), где можно было удовлетворить любую прихоть и где собирались главари преступного и делового
мира. Он поддерживал связи с полицией и старыми тайными обществами типа «Синего братства»
(«Цинбан») и «Красного братства» («Хунбан»), с агентами разведок Англии и Франции, с властями
Международного сеттльмента.
Некоторые старые китайские общества, приспосабливаясь к новым условиям, постепенно
трансформировались из профессионально-корпоративных объединений в преступные и террористические
организации, часто возглавляемые главарями уголовного мира. Это хорошо прослеживается на примере
общества «Цинбан». Его появление относят к началу правления Цинской династии, когда в районе
известных древних городов Сучжоу и Ханчжоу возникло братство моряков под названием «Цинбан»,
занятых транспортировкой податного зерна в Пекин. Основная цель этой организации заключалась в
охране флотилий. Кроме того, «Цинбан» брал на себя профессиональное обучение своих членов,
предоставлял им в своих горных «обителях» убежище в период так называемого мертвого сезона, там же
сопровождавшие суда люди могли жить между рейсами. По мнению некоторых китайских историков,
«Цинбан» в ранний период своего существования находился под сильным влиянием религиозных сект.
Во второй половине XIX в. в связи с прогрессом и переходом на морские суда, доставлявшие зерно в
столицу, большинство речных транспортников лишились занятости и вынуждены были искать иные
источники существования, в том числе и противозаконные. В новых условиях «Цинбан» продолжал
защищать их интересы, но постепенно стал размываться за счет вступления в него соляных
- 26 -
контрабандистов и отдельных категорий люмпенов, генетически связанных с самыми различными слоями
и группами населения. Так «Цинбан» постепенно утратил прежнюю профессиональную и социальную
однородность. Он объединял людей, причастных к незаконной экономической и финансовой
деятельности, начиная от воротил «теневого бизнеса» (владельцев судов, маклеров и т. п.) и кончая
бродягами и люмпенами. В орбиту этого бизнеса попадали и отдельные чиновники, главным образом
военные, а также служащие. В результате «Цинбан» превратился в ряд мелких и крупных военизированных
объединений соляных контрабандистов и других преступных дельцов, некоторые его организации
насчитывали до 600 членов[98]. В Шанхае на улице Пол-Даумер, дом 26 находилась пышная вилла шефа
«Цинбан» Ду Юэшэна, который контролировал игорный бизнес, торговлю оружием и проституцию. Ду с
успехом сотрудничал с руководством французской полиции[99].
В Шанхае Кан Шэн по роду своей деятельности должен был встречаться с представителями
Коминтерна. Он неоднократно встречался с его представителем, посланным в помощь китайским
коммунистам, немецким коммунистом Отто Брауном, который поселился там осенью 1932 г.
Справка.Отто Браун (Карл Вагнер, Курт, Карл Тесс, Артур Берендт, профессор Алтберт Лист, Ли
Дэ, Хуа Фу), (1900–1974). Родился 28 сентября 1900  г. в семье служащего в местечке Исманинг (близ
Мюнхена). Революционную деятельность начал еще студентом учительской семинарии. В 1918  г. О.
Браун вступил в «Союз Спартака», с 1919  г. в КИТ, в апреле 1919  г. сражался на баррикадах Баварской
Советской Республики. Террор германской реакции принудил его продолжать революционную
деятельность в подполье. Он неоднократно подвергался арестам и приговаривался к тюремному
заключению.
В 20-х годах Отто Браун работал в нелегальном военном аппарате ЦК КПГ, был секретарем
подпольного окружного комитета в Тюрингии. Одновременно являлся сотрудником IV
(разведывательного) Управления штаба РККА. Один из руководителей разведывательного аппарата
ЦК КПГ. В 1926  г. арестован за шпионаж в пользу СССР.
Весной 1928  г. О Браун совершил поразительный по дерзости и хладнокровию побег из печально
знаменитой Маобитской тюрьмы (боевиками военного аппарата ЦК КПГ 11 апреля был выкран из зала
суда) и по решению ЦК КПГ уехал в Советский Союз. Здесь он изучал военное дело в Военной академии им.
М.В. Фрунзе. После ее окончания в 1932  г. он был направлен Исполкомом Коминтерна по просьбе ЦК КПК
в Китай в качестве военного советника. Там он пробыл семь лет, с 1932 по 1939  г., все время находясь в
гуще революционных событий, сначала в Шанхае, затем в Центральном советском районе на юге
Китая. Вместе с китайской Красной Армией он единственный из иностранцев совершил Великий поход с
Юга на северо-запад Китая. Руководил Военной академией Красной армии Китая. Иногда историки КНР
незаслуженно пытались списать все ошибки того времени на Отто Брауна, утверждая, что он ничего
не понимал в китайской действительности, слепо следуя за установками Коминтерна. Однако часто
эти утверждения беспочвенны.
«Ли Дэ,  — писал известный американский журналист и писатель Эдгар Сноу, которого трудно
обвинить в пристрастном отношении к Коминтерну и ВКП(б),  — был исключительно талантливым
военным тактиком и стратегом. Он отличился в рядах германской армии во время Первой мировой
войны, а позднее был командиром Красной Армии в России и учился в первой академии Красной Армии в
Москве. Поскольку он был немцем, красные с вниманием прислушивались у его анализу стратегии и
тактики, которую немецкие советники рекомендовали генералиссимусу Чан Кайши. Последующие
события подтвердили правильность такого отношения. Когда нанкинские генералы нашли некоторые
работы Ли Дэ, в которых он объяснял их тактику, они с удивлением признавали, что он в точности
предвосхищал каждый этап их наступления»[100].

- 27 -
В 1939  г. Отто Браун был отозван в Москву. Служил в Красной Армии. Затем на переводческой и
литературной работе. С 1954  г. проживал в ГДР, работал научным сотрудником Института
общественных наук при ЦК СЕПГ в Берлине. За большие заслуги награжден орденами Карла Маркса,
Отечественной войны 1-й степени и другими высокими наградами ГДР и СССР.

«Недели через две (после окончания Военной академии им. М.В. Фрунзе весной 1932 г. — В.У.) я с
австрийским паспортом в кармане уже сидел в транссибирском экспрессе,
который доставил меня на пограничную станцию Маньчжурия, — вспоминал свой приезд в Китай
Отто Браун. — Оттуда направился в Харбин, где провел некоторое время. Чтобы ознакомиться с
обстановкой, я совершил ряд поездок, в том числе в Шанхай. Осенью 1932 года я переселился туда
окончательно. Эта поездка прошла без происшествий.
Поездом я доехал до Дайрена (ныне Далянь. — В.У.). Наш состав охранялся японскими солдатами, так
как с полей, засеянных гаоляном по обе стороны Южно-Маньчжурской железной дороги, на поезда
постоянно нападали китайские патриоты. Из Дайрена я пароходом отбыл в Шанхай. Русские
белогвардейцы и японские агенты, шпионившие за мной в дороге, оставили меня в покое.
В Шанхае я сначала остановился в „Асторхауз“ — гостинице для иностранцев, выдержанной в старом
английском колониальном стиле. Через несколько недель обосновался в американском пансионе. Это
обеспечило мне общественное положение, необходимое для свободного, не вызывающего подозрений
передвижения, поскольку, в отличие от других иностранцев, я не открыл собственного дела и вообще не
имел определенных занятий»[101].
Каким же предстал Шанхай в глазах агента Коминтерна и военной разведки?
«…Шанхай казался спокойным, но это спокойствие было обманчивым. Поддерживаемые
международной полицией, ищейки Чан Кайши каждый день устраивали облавы на крупных текстильных
предприятиях, а ночью — в китайских кварталах. Они охотились за коммунистами. У тех, кого схватывали,
был один выбор: предательство или смерть. В то время в Китае тысячи лучших партийных работников были
обезглавлены, расстреляны или задушены. Уничтожались не только они, но и их семьи. Эти акции
истребления начались в 1927 году, сразу же после поражения национальной революции и разгрома
восстаний в Шанхае, Ухани, Кантоне и других городах, и проводились систематически, с неослабной силой.
В них наряду с полицией участвовали и гангстерские банды, давно сотрудничавшие с Гоминьданом и
„синерубашечниками“. Члены фашистской организации, незадолго до этого созданной Чан Кайши. Они
загнали коммунистов в глубокое подполье.
…Белый террор вынуждал и нас строго соблюдать все правила конспирации, тем более что мы были
предупреждены об этом. В 1930 году был арестован сотрудник представительства Коминтерна Ноленс-
Ругге, причем было захвачено много документов. Только путем подкупа продажных китайских судей
удалось тогда предотвратить вынесение ему смертного приговора и казнь»[102].
По приезде в Шанхай Отто Браун связался с представителем Коминтерна при ЦК КПК в Китае немцем
Артуром Эвертом, русским работником ОМСа (Отдела международных связей Коминтерна) и с
американцами — представителями КИМа (Коммунистического Интернационала молодежи) и
Профинтерна (Интернационал красных профсоюзов). Только А. Эверт и О. Браун раз в неделю выходили на
связь с сотрудниками Бюро ЦК КПК, обычно их было около шести человек (Бо Гу, Ло Фу, бывший секретарь
Чэн Дусю, заведующий Орготделом, имеющим связи с Особым отделом ЦК КПК и ОМСом Ван Винюн, Кан
Шэн и другими). Позднее появились вернувшиеся из СССР в 1933 г. Ли Цзушэнь (псевдоним — Славин,
отвечал за связь с партийным комитетом провинции Цзянсу) и Шэн Чжунлян (псевдоним Мицкевич,
отвечал за связь с представителем Профинтерна, ОМСа и работниками IV Управления советской военной
- 28 -
разведки[103] до их ареста и предательства в 1934 г.[104]), явка которых находилась в новом жилом
квартале и была тщательно законспирирована. Там же хранилась и вся партийная документация. На явку
разрешалось входить только по условному знаку (например, лампа, стоящая на одном из окон,
приподнятая штора в освещенной комнате и т. п.). В крайних случаях (провал явки и т. п.) имелась запасная
явка для встреч.
По мнению китайского биографа Кан Шэна, последний, опасаясь ареста и пытаясь замять свою
деятельность в Шанхае, решил, что лучшим и безопасным местом для существования будет Советский
Союз. К тому же в 1933 г. в китайских газетах появились документы, где были приведены списки около 100
фамилий военных и политических деятелей, которые выступали против Гоминьдана и Чан Кайши, среди
них были фамилии Ван Мина и Кан Шэна, которых якобы хотят истребить «синерубашечники». В 1935 г.
удалось установить, что этот список был подготовлен без разрешения партии руководителями Первого и
Второго секторов Особого отдела в 1933 г., которые скрыли даже сам факт подготовки этой
фальшивки[105], и затем он появился в газетах.
Вскоре Кан Шэну удалось реализовать свои замыслы, и вот в один из жарких июльских дней 1933  г. он
вместе со своей женой Цао Иоу и младшей свояченицей выехал из Шанхая.

- 29 -
Кан Шэн в Москве
В Москве он был известен под именами Кан Син, Кон Син, Пятницкий[106], Босс. Последним
псевдонимом он пользовался, подписывая шифро-телеграммы, направляемые к Китай.
Приехав в Москву, Кан Шэн с 1933 по 1936 г. был заместителем руководителя делегации КПК в
Коминтерне (руководителем был Ван Мин). В Москве он жил в гостинице «Люкс» (ныне «Центральная» на
Тверской) на одном этаже с Ван Мином, в хорошем номере с коврами, ванной, старинной мебелью,
приемной, кухней, в пятнадцати минутах ходьбы от Красной площади и Кремля. Здание гостиницы «Люкс»
было пристроено в конце XIX — начале XX в. архитектором Н.А. Эйхенвальдом к громадному по тем
временам дому для булочной Д.И. Филиппова, который москвичами так и назывался Филипповской
булочной. Раньше гостиница «Люкс» считалась довольно большой, на 550 мест, затем ее заняли под жилые
и рабочие помещения сотрудников Коминтерна. При входе в гостиницу стоял вооруженный охранник. Во
время передвижения по Москве Кан Шэна сопровождал телохранитель. Весьма характерно в эти годы его
отношение (хотя бы внешнее) к Ван Мину. «В Москве Кан Шэн буквально по пятам бегал за Ван Мином,  —
отмечал в своем дневнике связной Коминтерна в Яньани П.П. Владимиров, — и откровенно заискивал
перед ним. Он всячески подчеркивал свое восхищение знаниями и культурой Ван Мина, восхвалял
товарищей Димитрова и Мануильского»[107]. По словам самого Ван Мина, Кан Шэн, который официально
подчинялся Ван Мину как главе китайской делегации, на всех заседаниях и собраниях первый вскакивал,
горячо аплодировал и кричал исступленно: «Ваньсуй!..» (Да здравствует!..)[108]. Кстати сказать, эту
привычку Кан Шэн сохранил и в дальнейшем, достаточно вспомнить его славословия в адрес Мао Цзэдуна
в 50–60 гг., его поведение в период «культурной революции».
Начиная работу в Коминтерне, Кан Шэн ознакомился с целой серией инструкций Секретно-
инструкторского политотдела Отдела международной связи (ОМС), разработанных в 1930 г. и
утвержденных органами ИККИ. Это были: «Инструкция уполномоченным по секретному делопроизводству
в отделах, лендерсекретариатах ИККИ и родственных организациях», «Инструкция о порядке печатания
(размножения) секретных документов», «Инструкция по приему и отправке секретной почты канцелярий
Бюро Секретариата ИККИ», «Инструкция о порядке стенографирования секретных документов»,
«Основные правила конспирации для наших интернациональных вузов», «Правила обращения с
конспиративными документами и материалами, посылаемыми ИККИ за границу секциями Коминтерна и
фракциями родственных организаций»[109].
Кан Шэн по роду службы часто присутствовал на различных заседаниях аппарата Коминтерна. Так, 21
марта 1933 г., на заседании Политсекретариата ИККИ, рассматривавшем вопрос о поддержке
секретариатами и отделами ИККИ деятельности различных партий, а также о контроле со стороны
секретариатов и отделов осуществления партиями решений ИККИ, он выступил в поддержку Восточного
секретариата ИККИ. «Восточный л[ендер]с[екретариат ИККИ] помогал китайской партии в борьбе Красной
армии, в антиимпериалистической борьбе и в работе в Маньчжурии, — заявил Кан Шэн. — Восточный
[лендер]секретариат мало посылает длинные резолюции для китайской партии, но всегда посылает
краткие директивы, которые помогают в практической работе. Один из недостатков в этой работе то, что
китайская партия мало получает материалов по международному вопросу. Тут имелась трудность
международного характера, но [Восточный лендер]секретариат недостаточно снабжает»[110].
Бела Кун спросил его, можно ли действовать через Дальбюро ИККИ в Шанхае, которое издает эти
вещи?
Последовал ответ Кан Шэна, что это делать можно.

- 30 -
В 1934 г. произошло два крупных провала в центральных организациях ЦК КПК в Шанхае (в марте и
июне. Китайским представителям в Коминтерне Ван Мину и Кан Шэну было предложено заняться
разбирательством этих дел. Вот что говорилось об этих провалах в специальной «Докладной записке»
референта Отдела кадров ИККИ Чжана, подготовленной после провалов в 1936 г. Автором документа был
референт О.К. Крымов.
«После переезда в Советский район в Шанхае работало Бюро ЦК, в состав входили:
Славин [Ли Цошин, бывш. студент КУТК (имеется в виду Ли Цзушэнь.  — В.У.)] — секретарь.
Мицкевич [Чэн Цунлян, бывш. студент КУТК, затем вел парт. работу в ДВК (Шэн Чжунлян.   —
В.У.)] — зав. Агитпропом, заведовал партийной прессой.
Ван Винюн [быв. секретарь Чэн Ду-сю, когда последний был работником партии]. Зав.
Орготделом. Он имел связи с Особым отделом ЦК и с ОМСом. Славин имел связь с провинциальным
комитетом Ценсу (так у тексте, правильно читать Цзянсу.  — В.У.), а Мицкевич держал связи с
Китайской Федерацией труда. Славин и Мицкевич имели встречи с представителем КП Профинтерна
ОМС и работниками IV Управления.
Была такая нелегальная квартира, где эта тройка встречалась. В этом же помещении хранились
и партийные документы. У них была еще другая квартира, на которой устраивались встречи между
членами ЦК и ответственными работниками Цзя-суского провинциального комитета и
ответственными работниками Федерации труда. В результате, в эту квартиру имели право входить
6 человек: Славин, Мицкевич, Ван Винюн, секретарь и зав. Орг. Отдела Цен-суского провинциального
комитета, Ли-пон ответ. Работник Федерации труда. Это помещение снимали один мужчина и одна
женщина. Таким образом, в этом военно-конспиративном квартале встречалось 8 человек, к тому же
они там хранили огромное количество документов…
Приблизительно в марте 1934  г. Ван Винюн, заведующий Орготделом бюро ЦК получил сообщение
от Особого отдела, что полиция хотела оцепить этот квартал, где встречались 8 человек, но номер
квартиры был передан неправильно.
После этого Ван Винюн лично отправился туда, чтобы предупредить об этом. [С точки зрения
конспирации, он сделал большую ошибку, он должен был послать другого человека, а не идти сам.]
Когда он туда явился, он думал, что арест будет позже, т.  к. обычно приходят вечером, и он
предложил женщинам, которые там находились, оставаться в этом здании и спрятать документы.
Но не успел он это сказать, как пришла полиция и арестовала его и женщин. При этом арестован
также связист Ю Кан, помощник зав. Орг. Отделом Шанхайского губкома, пришедший в это здание
ночью, также был арестован. На следующий день туда пошел секретарь губкома Чао-Лин [учившийся в
Москве], и он тоже был арестован.
Таким образом, были арестованы следующие лица:
1.  Ван Винюн — [орг. Отдел Бюро ЦК], есть сведения, что он ведет себя хорошо.
2.  Ю Кан — связист. Точных сведений о его поведении на допросах нет. Ходят слухи, что 2  м-ца он
держался хорошо, после чего он якобы сдался.
3.  Чао-Лин, был арестован и вскоре освобожден якобы за неимением доказательства, к работе
вновь не привлекался, после опять был арестован, в тюрьме он все рассказал, что знал, его выпустили
из тюрьмы и начали следить, кто с ним будет связываться, но с ним никто не устанавливал связь,
т.  к. знали о его измене. Сейчас работает в полиции.

- 31 -
4.  Ли Иой — зав. Орг. Отд. Цяньсуского провинциального комитета. В первое время ареста ничего
не выдавал, говоря, что он не может ничего сказать о том, что знает, но все же написал декларацию,
в которой отказывается от коммунистических убеждений, и целиком перешел на сторону Гоминьдана.
5.  Женщина, которая жила в нелегальном помещении после ареста была освобождена, она была
коммунистка. Причина освобождения неизвестна.
Непосредственных причин провала нам не удалось установить. Возможно, что это было в
результате нарушения конспирации — широких встреч в конспиративных квартирах, неправильной
системы связи, и усиления слежки со стороны полиции, что же касается более глубокого корня, то надо
искать в системе провокаций в „Особом отделе“, на чем я буду останавливаться тоже».

- 32 -
Второй провал Бюро ЦК в Шанхае (июнь 1934 г.)
После ареста тов. Ван Винюн и др. видно, что Славину стало невозможно там оставаться, со стороны
представителя КПК при ИККИ даны две телеграммы, чтобы Славин немедленно уехал в советский район,
либо в Москву. Славин с протестом отказался.
В Бюро ЦК остались только двое, Славин и Мицкевич, тогда они потребовали от ЦК посылки из
советских районов человека в качестве зав. Оргбюро ЦК, в Советском районе Орг. отд. заведовал тов. Ло
Ша [он же Ван Тин или Ли Вихан (видимо, Ли Вэйхань. — В.У.)], кто он такой и какую ответственность он
несет за провал, буду останавливаться отдельно. Тов. Ло Ша посылал некого Ун [он же Ун Тин или Ян Кову]
в Шанхай в качестве зав. Орготделом Шанхайского бюро ЦК, впоследствии выяснилось, что он был
провокатором. Кто такой Ун, он был студентом промышленного университета в Шанхае, при бывшем зав.
Особым отделом Ку [теперешнем работником охранки], он был приглашен на строительство партийной
радиостанции, тогда было два инженера по радиоделу, Ун и Чанг [ныне работает по линии СС ИККИ], оба в
свое время они были большими приятелями Ку. После ареста Ку этим двум инженерам опасно оставаться в
Шанхае, потому одного послали в Москву [Чанг], другого в Советский район, человек использован партией,
исключительно как специалист, ни в коем случае не подойдет, как партийный работник, тем более, как
оргработник. Ло-ша посылал Уна в Шанхай по следующим соображениям [как зам. (так в тексте.  — В.У.)
выяснилось]: во-первых, Уна хорошо знает Шанхай, и во-вторых, потому, что он хорошо работал в
Советском районе.
Когда Ун был послан в Шанхай на работу зав. Орготделом, Бюро ЦК Славин имели с ним связь. В мае-
июне 1934 г. Славин получил извещение от Особого отдела о том, что недавно приехал из советских
районов человек, который сейчас ведет ответственную работу в бюро и что этот человек связан с
гоминьдановской охранкой; но Славин не подозревал, что речь идет об Уне и оставил его на этом посту. Ун
на практической работе оказался неспособным вести оргработу, тогда Бюро ЦК назначил тов. Ли Дэцао —
работника Особого отдела [раньше учился в КУТВ под фамилией Модестов] а Ун оставил его заместителем.
В это время в ЦК работали следующие пять человек: Славин — секретарь, Ли Тыцзя зав. Орготделом,
Мицкевич — зав. Агитпроп. И «дурачок» [Корсаков учился в КУТВ, затем был в издательстве инорабочих],
имели они нелегальное помещение, которое снимали две женщины, Чин Май-юн [быв. жена т. Пионерова]
по кличке «кантонская няня», другая [ныне учится в КУТВ]. Там жило еще двое мужчин, Мицкевич и его
помощник «дурачок», туда же приехал Славин и его жена, а также зав. Орг. Ли Дэцао. На этой квартире
помещалась редакция, а также хранились партийные документы, там же был пункт встреч.
Кроме того, Славин был связан с представителем КИ ОМСа и др. иностранцами. Он же руководил
Особым отделом. Мицкевич был связан с провинциальным комитетом Цзянсу, на квартиру к Ли Дэцао
ходил Ун и представитель Особого отдела.

«Однажды в мае м-це „дурачок“ [Корсаков] встретил в переулке около этого дома провокатора Хуан
Пина [Воровский], но по заявлению „дурачка“, что Воровский его не заметил. Несмотря на это, было
решено временно прекратить связи с этой квартирой. Все документы оттуда были изъяты, и там остались
жить только две женщины, но прошел целый месяц, и ничего не случилось. Они решили, что все в порядке
и что можно снова вернуться туда. Они думали, что это самое надежное помещение. Жена Славина Кулан,
ныне учится в МЛШ, пошла на эту квартиру. У магазина, напротив, стоял молодой человек. Она подумала,
что это приказчик магазина, но когда она вышла из этого дома, он все еще стоял там, это показалось ей
подозрительным и потому она не решилась прямо идти домой, где жил Славин, и пошла в другом

- 33 -
направлении. Она заметила, что этот человек за ней следит. Затем она его потеряла из виду, но когда
вышла на другую улицу, она его снова встретила, тогда она вскочила на ходу в трамвай, куда он вскочить не
успел. Она уехала далеко, и выйдя из трамвая, она никого не заметила. Она еще сделала большой круг по
улицам и вернулась к Славину. Славин решил, что несмотря на то, что она колесила по улицам, за ней все
же следят, следовательно, из этого помещения надо уходить, они ушли через несколько дней из своей
квартиры в помещение, где жили Мицкевич и др., по заявлению жены Славина — Кулан. Они думали, что
только в опасности квартира Славина, но не думали, что менее опасно это помещение.
Ночью [приблизительно 15.VI] жена Славина снова пошла домой, собрала одежду и ушла, но когда
она вернулась в это помещение, она в переулке увидела собравшихся людей, услышала шумные
разговоры, увидела картину, обычную после какого-нибудь провала. У них там был условный знак, что если
будет засада, снять с подоконника веник, который в остальное время лежал на подоконнике. Она увидела,
что веника нет и увидела также, что задний ход помещения открыт. Она знала еще одно место, где
встречались Славин, Мицкевич с представителями КИ, ОМС и др. иностранными товарищами, где жила Ян
Цзэли [жена тов. Чжан Готао]. Когда она туда пришла, то узнала, что Славин, Мицкевич и представитель КИ
и ОМС только что закончили совещание и ушли. Жена Славина осталась еще поговорить с Ян Цзэли и тоже
ушла.
Она хотела еще что-нибудь предпринять, но не могла, она и Ян Цзэли утешалась тем, что Славин и
Мицкевич заметят, вероятно, условный знак, отсутствие веника на подоконнике, они решили, что Славин
очень осторожный человек, но Мицкевич менее осторожен, может попасться. А вышло наоборот, Славин
пошел в помещение и был немедленно арестован. Мицкевич ушел с заседания раньше Славина, когда он
пришел на ту квартиру, он еще издали увидел, что оттуда ведут двух арестованных женщин. Он сразу
повернул в другую сторону и, сделав несколько кругов, вернулся в то помещение, где только что заседали.
Заведующий Орготделом Ли Дэцао [Модестов] был связан с Особым отделом. Он получил сообщение
о возможности провала в помещении, где живет Мицкевич. Он нанял автомобиль, хотел предупредить
людей, явился туда в момент провала, и его тоже поймали.
„Дурачка“ [Корсакова], к счастью, в этот момент не было дома, он был на каком-то собрании.
Мицкевич знал, что он пошел на собрание. Он организовал людей, чтобы его задержали на дороге, около 9
часов, его задержали, таким образом он не избежал ареста… Были арестовано всего 4 человека из
работников Бюро ЦК:
1. Славин — секретарь бюро ЦК, есть слухи о том, что он стал предателем, однако точного
подтверждения нет. До ареста товарищи его оценивали, как честного, но мягкого человека, осторожного,
но трусливого.
2. Модестов [Ли Дэцао, зав. Орг. Отделом Бюро ЦК. Вел себя прекрасно, был казнен полицией.
3. Чин Маюн [женщина, жившая в нелегальной квартире] — отреклась, освободили.
4. „Кантонская няня“ — освобождена, т. к. она считалась как прислуга, ныне учится в КУТВ.
5. При аресте полиция забрала документы и некоторое количество партийных денег. Также
провалилась личная квартира тов. Модестова, были арестованы жена и мать. Провалилась и Федерация
труда. Было арестовано около 14–15 человек.
6. Причины провалов — можно найти прямые: результат провокаций, в первую очередь провокация
Уна. Также можно установить ряд других менее важных причин. Однако общие и коренные причины надо
искать глубже, они связаны с дальнейшей серией провалов»[111].

- 34 -
После получения информации о крупных провалах китайских коммунистов в Москве собрали
Политкомиссию Политсекретариата ИККИ, которая на своем заседании 11 июля 1934 г. обсудила этот
вопрос. Была подготовлена и утверждена следующая телеграмма для китайских коммунистов:
«Мицкевичу от Ван Мина и Кан Шэна. После восстановления наших руководящих органов в Шанхае
рекомендуем:
Первое. Провинциальные комитеты партии и молодежной организации (имеется в виду КСМК. —
В.У.) [провинции] Цзянсу временно перевести из Шанхая в другой подходящий город этой провинции.
Второе. В Шанхае создать городской комитет [КПК] в составе от 3 до 5 членов без всяких отделов,
который должен быть связан с [Шанхайским] бюро ЦК [КПК] не прямо, а через провинциальный комитет.
Третье. Основную тяжесть работы в Шанхае переложить на районные комитеты, которые должны
проявлять больше инициативы и самостоятельности и которые по возможности разукрупнить и не
связывать непосредственно друг с другом, а только через городской комитет.
Четвертое. Тщательнее проверять и подбирать кадры, особенно для аппарата [Шанхайского] бюро ЦК
[КПК] и для техники. Это наши первые выводы из провалов, направленные к такой организационной
перестройке, при которой нам удастся отделить аппараты [Шанхайского] бюро ЦК [КПК] от
провинциального комитета и от районных комитетов, децентрализовать работу и избежать больших
провалов из-за провала какого-либо звена. Эти наши предложения перешлите для рассмотрения и санкции
в ЦК [КПК]. Надеемся, что ЦК КПК утвердит эти предложения и чтобы не терять времени до получения
ответа, считаем, что вы должны уже сейчас приступить к предлагаемой перестройке, так как важно именно
в данный момент, хотя бы временно, провести в жизнь эти меры»[112].
Текст телеграммы решили послать от имени Ван Мина и Кан Шэна. Телеграмма была зашифрована и
под грифом «секретно» и на французском языке немедленно отослана в Шанхай.
В 1934 г. началась подготовка к VII Конгрессу Коминтерна, в которой приняли активное участие
представители КПК в ИККИ, в том числе и Кан Шэн.
Сроки созыва VII Конгресса Коминтерна пришлось несколько сдвинуть с октября 1934 г. на более
позднее время. В письме Кан Шэна и Ван Мина в Политбюро ЦК КПК от 16 сентября 1934  г. разъяснялась
причина отсрочки созыва Конгресса (первоначально планировалось созвать его в октябре 1934 г., а
проходил он в Москве с 25 июля по 21 августа 1935 г.). «Вопрос подготовки к VII Конгрессу Коминтерна.
Главная причина отсрочки созыва VII Конгресса Коминтерна заключается в том, чтобы дать возможность
компартиям всех стран лучше подготовиться к нему, то есть, следуя опыту созыва II Конгресса Коминтерна
(проходил в Москве с 19 июля по 7 августа 1920 г. — В.У.), мобилизовать членов партий всех стран для
участия в подготовке Конгресса, — говорилось в письме. — Сейчас уже принято решение, что в середине
декабря будут опубликованы политическая программа Конгресса и тезисы доклада на нем. Не только
руководящие органы партий должны подробно изучить эти программу и тезисы, но и товарищи в
партячейках смогут принять активное участие в изучении программы. В нашей партии уже сейчас надо
начать политическую работу по подготовке Конгресса. От ЦК [КПК] до ячеек надо начать изучение опыта
революционного движения на международной арене и в Китае за последние шесть лет, особенно новых
моментов нынешней международной обстановки и китайской революции. До опубликования программы
партия должна использовать имеющиеся материалы по международным проблемам и организовать их
изучение, особенно необходимо мобилизовать всю партию для изучения проблем китайской революции.
Наша делегация и Восточный отдел (имеется в виду Секретариат. — В.У.) Коминтерна решили помочь вам
материалами, для чего решено написать следующие материалы (статьи, брошюры и т. д.)»[113].

- 35 -
В документе акцентировалось внимание на тщательном подборе делегатов на Конгресс и
информировалось об их количестве. «Делегаты на Конгресс должны быть тщательно отобраны,  —
говорилось в первом пункте письма Кан Шэна и Ван Мина. — В советских районах они должны избираться,
в белых районах — назначаться с большими предосторожностями. Состав делегатов должен быть нацелен
на гарантию действительного обобщения опыта работы всей партии, с одной стороны, и вобрать в себя
настоящих, авторитетных вожаков масс, имеющих тесные связи с ними, — с другой. Делегатами должны
становиться не только кабинетные функционеры партийных органов на местах. Что касается количества
делегатов, то нашей партии выделено 30 делегатов с решающим голосом; количество делегатов с
совещательным голосом определяется ЦК партии с согласия Коминтерна. Будет лучше, если не все
делегаты приедут в Москву накануне конгресса. Во-первых, к тому времени еще больше усилится
внимание со стороны врага. Во-вторых, наших людей будет много, и очень трудно гарантировать
своевременное прибытие всех на Конгресс. Поэтому всем, кто может, надо постараться приехать
заранее»[114].
В связи с информацией из Китая о крупных провалах в руководстве ЦК КПК в этом письме вновь
акцентировался вопрос об усилении конспирации. «В интересах конспирации, — говорилось в пункте 7
письма, — мы предлагаем ЦК [КПК] полностью изменить систему работы с документами в партии, главное
[в этих изменениях]: 1) По возможности меньше писать документов, сократив их количество до
минимума. Руководить местными парторганизациями методом живого общения. 2) Прочитанные
документы уничтожать под личную ответственность. Некоторые необходимые важные сведения
(например, статистические данные об организациях и т. п.) записывать шифрами. 3) В местах проживания
руководящих товарищей и в учреждениях партии не должно быть никаких документов. 4) В документах и
докладах категорически недопустимо писать фамилии товарищей и партийные адреса. 5) Наши письма по
прочтении немедленно отправить в соврайон (тезисно). Ненужные или особо секретные части
уничтожить… Надеемся, что ЦК [КПК] не только сам обратит на это внимание, но будет также
контролировать местные парторганизации в этом [вопросе]»[115].
Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «ориентировочную» смету расходов на проведение VII Конгресса
Коминтерна в сумме 280 тыс. рублей, «предложив Наркомфину СССР отпустить указанную сумму из
резерва СНК СССР»[116].

Кан Шэн был избран делегатом VII Конгресса Коминтерна, а на Конгрессе кандидатом в члены ИККИ,
членом Президиума ИККИ[117], а Ван Мин на конгрессе Коминтерна был избран в руководящие органы
Коминтерна, членом Президиума ИККИ и в состав Исполкома, состоящего из 46 членов и 33 кандидатов, —
кандидатом в члены Секретариата Исполкома и членом Интернациональной контрольной комиссии
Коминтерна, состоящей из 20 человек[118].
За решение вопросов по Китаю после VII Конгресса Коминтерна отвечал Секретариат Г. Димитрова, с
которым был тесно связан Кан Шэн. В Секретариат Димитрова входили один представитель от КПК, пять
политических помощников, два референта и другие сотрудники — всего 13 человек.

1 декабря 1934 г. в Смольном в 15 час. 37 мин. двумя выстрелами в упор был убит С.М. Киров. В
официальной «версии» убийства Кирова говорилось, что его убийца Л. Николаев является участником
«антисоветской подпольной троцкистско-зиновьевской группы», по поручению которой он якобы и
совершил убийство. Л. Николаев и его «группа», состоящая из 13 человек, Военной коллегией Верховного
суда СССР 28 и 29 декабря были признаны виновными и расстреляны в ночь с 29 на 30 декабря 1934 г. в
Ленинграде. Как вспоминал Н.С. Хрущев, «Киров был убит, а затем началась массовая резня. Если поднять
сейчас фамилии тех, кто был тогда арестован, то прежде всего это коснулось старых большевиков, людей
- 36 -
ленинской школы, которые занимали ведущее положение в партии и были расставлены на решающих
участках… Если кто-нибудь „под настроение“ что-то ляпнул, то и этого было достаточно, чтобы попасть в
соответствующие списки и потом быть высланным или уничтоженным»[119]. Массовые репрессии велись
под лозунгом «борьбы с подавлением троцкистской оппозиции».
Выступая 20 февраля 1935 г. на общем закрытом собрании партийной организации ИККИ,
посвященной урокам, вытекающим из убийства С. Кирова, Г. Димитров отметил, что «необходимы особые
мероприятия, особые методы, чтобы аппарат Коминтерна был защищен от проникновения в него агентов
врага и от опасности двурушничества. Если в других местах нужно проверять людей, то постоянная
проверка людей в аппарате еще более необходима. Кто не сигнализирует о подобной опасности, тот
является пособником врага».
1 декабря 1934 г. в СССР подписывается закон, предусматривающий рассмотрение политических дел
ускоренным порядком и немедленное приведение в исполнение «приговоров о высшей мере наказания».
Тот час же после убийства к смертной казни приговариваются 37 «белогвардейцев» в Ленинграде, потом
33 — в Москве, затем 28 — в Киеве. В Ленинградском НКВД расстреливали целыми ночами: по утрам в
подвале скапливалось до 200 трупов. ЦК рассылает закрытое письмо всем партийным организациям
страны: «Уроки событий, связанных со злодейским убийством тов. Кирова». Начинается активная «борьба»
с троцкистами. Ищут — и находят по всей стране троцкистов. Только в Ленинграде арестовывают около
40 тыс. человек.
Именно в этот период Кан Шэн зашел в канцелярию Ван Мина и заявил, что состав китайских
кадровых работников и членов партии, находящихся на учебе в СССР, весьма неоднороден: кто-то приехал
из белых районов, кто-то из революционных баз, кто-то из крупных городов, а кто-то из деревень,  — что
среди них встречаются и честные люди, и негодяи, любых хватает. Далее он предложил провести
«кампанию по подавлению троцкистов» в их среде, несколько «почистить ряды» с помощью «ветра с
Востока». Вскоре была создана «канцелярия по чисткам», власть в которой прибрал к рукам Кан Шэн.
Откуда же в СССР появились китайские студенты и слушатели, с которыми собрался бороться Кан
Шэн?
Напомним, что в СССР концепция осуществления мировой революции посредством свержения
правящих режимов силой революционных народов при прямой поддержке извне (то есть из Советской
России) предусматривала подготовку руководящих кадров для этих народов на территории Советской
России.
В первую очередь попытались организовать китайцев и корейцев, находящихся на территории
Советской России. С финансовой помощью Наркоминдела была создана китайская рабочая организация,
ей выделили три помещения в Петрограде и часть особняка в Москве по Богословскому переулку, дом 6.
Для китайцев были созданы агитационные курсы, им помогли созвать Всероссийский съезд китайских
рабочих (на последнее мероприятие было выделено 10 тыс. рублей), данной организации ежемесячно
выделялось до 20 тыс. рублей[120]. После определенной подготовки китайские и корейские агитаторы
стали посылаться на Дальний Восток с целью «установления связи с пролетарскими демократическими
организациями» того региона. Стоимость каждого агитатора с премией при возвращении обратно
определялась, судя по письму Л. Карахана В. Ленину о пропаганде на Востоке от 20 февраля 1919 г., в
Северный Китай и Корею 10 тыс. рублей, а в Южный Китай — 20 тыс.[121]
Учебные заведения, которые стали создаваться для трудящихся Востока, также могли
рассматриваться как школа подготовки определенного числа будущих потенциальных разведчиков (после
дальнейшего обучения в спецшколах) из китайцев, корейцев, японцев и т. д.

- 37 -
Предложение о создании учебного заведения для выходцев с Дальнего Востока прозвучало 26 июня
1920 г. на одном из заседаний II Конгресса Коммунистического Интернационала. Оно было сделано
ответственным работником ИККИ, голландцем Г. Марингом (1883–1942), который, выступая перед
делегатами Конгресса, заявил: «III Интернационал должен дать возможность выходцам из Дальнего
Востока [следовательно, и из Китая] прожить здесь в [Советской России] по полгода и прослушать курсы
коммунизма, чтобы они правильно понимали, что здесь происходит, и могли бы провести в жизнь идеи
тезисов [III Конгресса Коминтерна по национальному и колониальному вопросам], чтобы они могли
провести в жизнь советскую организацию и повести коммунистическую работу в колониях… Москва и
Петроград являются новой Меккой для Востока… Мы здесь в России должны дать возможность восточным
революционерам получить теоретическое образование, чтобы Дальний Восток стал живым членом
Коммунистического Интернационала»[122].
Для этих целей было решено создать специальные учебные заведения для народов Востока под
контролем Коминтерна. По постановлению ЦК РКП(б) от 10 февраля 1921 г. в том же году в Москве был
создан Коммунистический университет трудящихся Востока (КУТВ), в 1923 г. получивший имя И.В. Сталина,
просуществовавший до 1938 г. Уже в 1921 г. в нем учились 36 китайских революционеров, через год — 42,
а в 1924 г. уже около 90 человек[123]. В 1925 г. в связи с большим наплывом китайских студентов в
атмосфере роста национально-освободительного движения и начала национальной
антиимпериалистической революции в Китае созрела идея создания в Советской России специального
высшего учебного заведения для трудящихся Китая. С этой целью в Москве был открыт Университет
трудящихся Китая имени Сунь Ятсена, просуществовавший до 1930 г. После поражения КПК в
антиимпериалистической революции и установления в Китае жесточайшего «белого террора» УТК был
преобразован 17 сентября 1928 г. в Коммунистический университет трудящихся Китая (КУТК). В конце
1925 г. при участии М. Бородина Гоминьдан и компартия отобрали 310 человек для учебы в УТК. Первая
группа из 118 человек прибыла в Москву в ноябре. По данным Дэн Сяопина, как минимум 103 из них были
членами партии и комсомола[124]. Уже в феврале 1926 г. число китайских студентов в нем было около 340
человек (причем члены КПК и комсомола вначале составляли две трети, а затем, в период единого фронта
и Северного похода, — более трех четвертых от всего состава), а к концу года их насчитывалось уже более
500. По некоторым оценкам (точных данных в нашем распоряжении нет), в конце 1927 — начале 1928 г. в
Коммунистическом университете трудящихся Китая обучались уже около 800 человек[125]. Весной 1927 г.
вместе с ответственным работником ИККИ М.Н. Роем, и членом Политбюро ЦК КПК, членом ЦИК и
Политсовета ЦИК Гоминьдана Тань Пиншанем (1886–1956) в Китай выехала первая группа численностью
около 40 человек из числа лучших слушателей — членов КПК и комсомола[126]. К концу 1927 г.
двухгодичный курс подготовки закончили несколько первых групп общей численностью около 300 человек.
Часть выпускников была оставлена для работы в УТК в качестве переводчиков, инструкторов, для
исследовательской работы по Китаю, значительная часть была направлена в различные военные школы,
училища и военно-политические академии СССР. А с 1925 по 1930 г. прослушали различные курсы в УТК-
КУТК около 1200 китайских студентов[127].
Помимо этих учебных заведений существовали и другие: летом 1922 г. было открыто отделение КУТВ
в Иркутске, где также учились китайцы. Во Владивостоке с середины 20-х годов функционировала
Китайская ленинская школа, а также совпартшкола для молодых китайских рабочих. Помимо китайцев в
этих учебных заведениях учились и представители «национальных меньшинств» Китая, хотя их количество
было значительно меньше, всего несколько десятков человек. Среди них был довольно большой процент
уйгуров[128]. Только на территории Среднеазиатских республик в 20-х годах проживали около 500 тыс.
уйгуров, причем около половины из их числа формально являлись китайскими подданными[129].

- 38 -
По просьбе руководства КПК (в частности, Чжоу Эньлая) Советский Союз организовал военную
подготовку китайских революционеров, приехавших в Москву по коминтерновской и другим линиям, на
специальных военных курсах. Организация военно-учебного процесса была возложена на Генштаб. В связи
с этим во второй половине 1927 г. было внесено специальное предложение обсудить на
правительственной межведомственной китайской комиссии в Москве следующие вопросы:
«I. 1) О китайских учениках в ВУЗах.
2) Что делать с политически неблагонадежными.
3) Как быть с фыновцами (представители 1-й национальной армии Фэн Юйсяна. — В.У.),
оканчивающими в этом году.
II. О целевой установке для китайских групп в ВУЗах (УТК, Университет имени Сунь Ятсена) —
необходимо ли преподавание тактики партизанской борьбы, техники подполья, усиление идейного и
политического воспитания»[130].
Для китайских групп был открыт прием в Военную академию им. М.В. Фрунзе, Военно-политическую
академию им. В.И. Ленина, высшую артиллерийскую школу, военные учебные заведения в Киеве и др.
Обучение китайских командиров осуществлялось также на курсах «Выстрел». Только в 1927 г. китайские
группы проходили обучение: в военных школах и академиях (142 человека, из них 29 коммунистов, 51
комсомолец, 29 членов Гоминьдана, 33 фыновца), в школах ВВС (33 человека: 13 коммунистов, 7
комсомольцев, 9 беспартийных, 4 фыновца). Конкретно в Военной академии им. М.В. Фрунзе обучались 6
человек, в Военно-политической академии им. Н.Г. Толмачева — 14 (там в 1928 г. учился и сын Чан Кайши
— Цзян Цинго[131]), на курсах «Выстрел» — 31, в Московской артиллерийской школе — 63, в Тверской
кавалерийской школе — 5, в Московской пехотной школе — 13, в Военно-инженерной школе — 15, в
Летной военно-теоретической школе — 6, в Летной школе — 3, в Школе воздушного боя — 7, в Военно-
технической школе и в Военной школе спецслужб — по 9 человек[132]. На заседании Политбюро ЦК ВКП(б)
27 октября 1927 г. было принято решение принять в военные вузы еще 30 командиров-коммунистов из
бывших армий Хэ Луна и Е Тина, в связи с чем «увеличить смету Военведа на 45 000  руб. по параграфу
сметы об отпуске средств на обучение иностранцев в вузах»[133].
Студенты УТК и КУТВ проходили военную подготовку также в летних лагерях. Об этом говорит
Постановление закрытого заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16 июня 1927 г., где в пункте «д»
предлагается «КУТВ принять 79 студентов, окончивших Университет Сунь Ятсена, в лагерь на летний
период для прохождения военного обучения наравне со студентами КУТВ»[134].
В связи с событиями 1927 г. в Китае, связанными с «переворотом Чан Кайши» и налетом на
Генеральное консульство СССР в Гуанчжоу, где пять его сотрудников были зверски расстреляны, было
решено «неблагонадежных студентов» и «правых гоминьдановцев» высылать через Владивосток-Шанхай
на родину. Так, в пункте «г» Постановления закрытого заседания Политбюро ЦК ВКП(б) говорилось о
необходимости «отправить в Китай вместе с 36 правыми гоминьдановцами выпускного курса 32 правых
гоминьдановца первого курса Университета Сунь Ятсена»[135]. Решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 15
сентября 1927 г в Китай также отправлялись пять слушателей Академии — правых гоминьдановцев[136].
Решением Политбюро от 29 декабря 1927 г. была поддержана позиция руководства Университета имени
Сунь Ятсена по очистке его от «правых гоминьдановцев»[137].
Вследствие еще большего обострения ситуации в Китае и ухудшения отношений с Гоминьданом в
следующем году на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) от 22 марта 1928 г. было предложено «ввиду наличия
большого количества чуждых нам элементов среди киткурсантов в военных школах, поручить Киткомиссии
провести немедленно чистку с целью удаления всех гоминьдановцев, беспартийных фэновцев и
сомнительных либо нежелательных комсомольцев»[138]. Всех удаляемых из военных заведений
- 39 -
направлять в Китай. «Из числа оканчивающих в этом (1928 г. — В.У.) году военно-учебные заведения
оставить в СССР тех киткомандиров, которые при соответствующей политической обработке могут быть
использованы в дальнейшем Киткомпартией для военной работы в Китае»[139], — говорилось в
документе.
Администрация и партийное руководство УТК после этого приняли решение исключить из
университета детей Фэн Юйсяна: сына и дочь Хунго и Фунэн (жену Цзян Цинго, псевдоним Нежданова) (как
детей маршала Фэн Юйсяна, совершившего антикоммунистический переворот в Китае) и ряд других
студентов. Однако руководитель УТК Миф предлагал их не высылать в Китай, а рассматривать в «качестве
заложников». Но «наверху» были против этого, и вынужденные смириться с поступившими указаниями, 25
мая 1928 г. дети Фэн Юйсяна, включая еще одну дочь Фуфа (которая также училась в УТК, псевдоним
Собинова) выехали в Китай[140].
В связи с событиями в Южном Китае, арестом и убийством советских сотрудников в Гуанчжоу
Политбюро ЦК ВКП(б) 23 декабря 1927 г. приняло решение «китайских контрреволюционеров (студентов и
других), выступающих в пользу гоминьдановских генералов, арестовать и держать в заключении впредь до
освобождения всех сов[етских] граждан на территории Юж[ного] Китая, после чего выслать их». Этот факт
ареста группы детей гоминьдановских высших чиновников и военных, а затем их высылки из СССР
подтверждается данными личного переводчика Мао Цзэдуна Ши Чжэ[141], который в то время учился в
Советском Союзе[142]. Здесь же давалось указание НКИД «арест китайских контрреволюционеров
сопроводить соответствующим заявлением». Специальным пунктом в документе предлагалось
Московскому комитету ВКП(б) «организовать протест студенчества КУТВ и Университета имени Сунь Ятсена
против зверств в Южном Китае»[143]. В тот же день от имени ИККИ была разослана телеграмма
Центральным Комитетам всех компартий, в которой предлагалось «провести самую энергичную кампанию
против контрреволюции, белого террора в Китае, убийства представителей СССР в Гуандуне». Компартиям
предлагали организовать митинги и демонстрации перед английскими, японскими и американскими
консульствами под лозунгами «Защиты китайской революции и СССР»[144].
Большинство слушателей в военные учебные заведения принималось из КУТКа и Университета имени
Сунь Ятсена (127 человек в 1928 г.)[145].
По неоднократной и настойчивой просьбе китайской стороны снять с университета название «имени
Сунь Ятсена» «в связи с той борьбой, которую компартия ведет против Гоминьдана и против
суньятсеновской идеологии», по ходатайству ректора университета П. Мифа и в связи с изменившейся
ситуацией в Китае, 17 сентября 1928 г. было принято следующее постановление Оргбюро ЦК ВКП(б):
«Ввиду слияния китсектора КУТВ с Университетом имени Сунь Ятсена принять предложение
объединенного университета о присвоении названия „Коммунистический университет трудящихся
Китая“»[146].
Решающее слово при комплектовании китайских групп в военных училищах и академиях
принадлежало китайской делегации при ИККИ. Стал делаться упор на прием в военные учебные заведения
только китайских коммунистов. В протоколе № 16 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 22 марта 1928 г.
подчеркивалась необходимость в текущем учебном году «произвести прием в военшколы не менее 200
киткоммунистов, обратив особое внимание на увеличение контингента курсантов специальных военно-
учебных заведений (авиационных, артиллерийских, инженерных и т. д.)». Здесь же отмечалось, что «в
связи с изменяющимся составом курсантов поставить вопрос об уточнении целевой установки китгрупп в
военшколах в сторону специализации по особым предметам (тактика вооруженного восстания,
партизанская борьба, диверсионная работа и пр.)»[147].

- 40 -
Так, 17 сентября 1928 г. Генштаб сообщил руководству Военной академии им. М.В. Фрунзе: «Согласно
решению инстанций, в Военную академию в предстоящем году посланы 10 китайцев. Отбор кандидатов
произведен китайской делегацией, которой в этом отношении принадлежит решающее слово»[148]. Кто
же конкретно решал, кого и куда распределить? Судя по имеющемуся протоколу совещания по
распределению курсантов Высшей пехотной школы от 7 августа 1928 г., в данном случае решали Миф[149]
и Чжоу Эньлай. Тогда по их решению 110 китайцев «передавались в Военное ведомство для
распределения по различным школам» и «41 человек передавался в Университет трудящихся Китая»[150].
Перед советскими военными академиями была поставлена задача подготовить китайских кадровых
работников высшей военной квалификации. В июле 1928 г. Генштаб направил руководству академий
следующий документ: «Академии должны подготовить из китайцев военных и военно-политических
руководителей крупными войсковыми частями в Китае (от полка и выше)»[151]. В соответствии с этой
директивой академии РККА разработали трехлетний план академической подготовки особой (китайской)
группы. В него включался как самостоятельный курс «тактика вооруженного восстания», который
следовало читать по 60 учебных часов в год в течение трех лет, на втором и третьем годах должны были
проводиться «военно-политические игры на восстание». В цикл тактики вооруженного восстания входили
вопросы подготовки восстания в городах, деревнях, техника подполья, комплектование партизанских
отрядов, их подготовка и вооружение.
Изучение опыта партизанской борьбы, помимо изучения общей тактики и получения инструкторских
навыков по военным дисциплинам, по решению Оргбюро ВКП(б) ставилось в программы Высших
партийных курсов при КУТВ[152]. Для занятий с китайскими группами приглашали опытных советских
командиров, в том числе и бывших военных советников в Китае: В. Блюхера, Н. Лапина, И. Мамаева[153].
Перед военными учебными заведениями ставилась задача подготовки китайских специалистов «для
нелегальной военной работы в китайских условиях».
В письме начальника IV управления штаба РККА Я.К. Берзина и Ф. Судакова начальнику Военно-
политической академии РККА А.Л. Шифресу (1898–1938) предлагалось больший упор сделать «на
воспитание руководящих работников подполья, военных отделов парткомов и т. д. Все большее место в
учебной программе должны занимать такие предметы, как теория и тактика вооруженного восстания,
крестьянской партизанской войны и техника подполья»[154]. В документе сообщалось, что «в Москве уже
проведены односторонние игры на вооруженное восстание».
К началу 1928 г. в СССР прибыла новая большая группа — около 500 работников КПК и КСМК,
участников вооруженных выступлений в различных районах Китая.
Китайские коммунисты, приезжавшие в Советский Союз на VI съезд КПК, конгрессы Коминтерна и по
другому поводу, также обучались на специальных краткосрочных военных курсах. Как следует из
имеющейся в архивах справки, составленной соответствующим отделом Генштаба, 50 делегатов VI съезда
КПК были обучены владению оружием, подрывному делу, тактике уличного боя. 10 членов ЦК КПК
обучались тактике партизанского движения, технике подполья, владению оружием[155]. Подобные курсы
продолжали функционировать и в последующие годы.
Хотя справедливости ради следует сказать, что не всегда программы обучения соответствовали
желаниям китайцев, находящихся в СССР. Так, 16 декабря 1927 г. у здания ИККИ прошла демонстрация, на
которую вышли около 100 курсантов военно-политических курсов при УТК с требованиями улучшения
учебного процесса и военной подготовки. (За ней последовало предложение ректора университета Б.З.
Шумяцкого об исключении 14 курсантов из университета.)[156] Китайские студенты направили
специальное письмо представителям КПК в ИККИ с аналогичными жалобами, выдвигались предложения
улучшить учебную программу, материалы на китайском языке, число и качество переводчиков, разбивку на
- 41 -
группы, условия жизни. 28 января 1928 г. по этому вопросу в Политсекретариат ИККИ поступило письмо от
Сян Чжунфа, представлявшего КПК в Коминтерне. Он писал, что «причины недовольства и волнения
китайских курсантов в КУТВ нельзя искать в „анархизме“ и „ликвидаторском настроении“, которые, по
мнению некоторых русских товарищей, якобы существуют у китайских товарищей в КУТВ». Автор заявлял,
что «нельзя в данном случае этими обвинениями („анархизм“, „ликвидаторство“) прикрывать недостатки
работы в китайской части КУТВ». Сян Чжунфа предлагал «улучшить» «общее и партийное руководство
университета», «радикальным образом пойти на реорганизацию военно-политических курсов, потому что
от тех курсов, которые существуют сейчас, которые подобраны при огромной затрате средств, которые при
отправке в Москву подвергались большому риску, от этих курсов сроком в несколько месяцев или один год
пользы совсем мало», как показывает опыт, они себя не оправдали. «Для того чтобы эти курсы себя
оправдали, чтобы мы во время вооруженного восстания при помощи этих курсантов могли использовать те
или иные отобранные у врагов технические вооружения (пулеметы, оружие, аэропланы, инженерные
имущества и т. д.), — писал Сян Чжунфа, — а не только стрелять из винтовки, для этого необходимо
выделить часть более развитых и имеющих небольшой военный опыт курсантов из нынешнего состава и
направить их в строевые школы на различную военно-техническую подготовку, а остальных политически
более развитых — на общие политические курсы»[157].
После этого 20 января 1928 г. была сформирована комиссия по урегулированию конфликта в КУТВ во
главе с заместителем заведующего агитационно-пропагандистского отдела ЦК ВПК(б) Я.Э. Стэном (1924–
1937)[158], которая после определенной работы вынесла 27 февраля 1928 г. свои предложения на
заседание Оргбюро ЦК ВКП(б). Было признано, «что конфликт на китсекторе КУТВ и ВПК возник не только
по причинам, связанным с составом слушателей, но и вследствие существенных недостатков, допущенных
руководящими работниками КУТВ по линии партийной и учебной работы среди китайских товарищей».
Констатировались следующие недостатки: в университете «неудовлетворительный подбор партактива в
отношении его квалификации», чрезмерная текучесть состава сотрудников КУТВ, «недостаточная связь
администрации со студентами на почве их хозяйственно-бытовых нужд, излишняя административная
опека над студентами вне учебного времени», неудовлетворительное состояние общежитий[159].
Было признано «согласиться со снятием с работы в парткомиссии спецгруппы секретаря
парткомиссии т. Вельтнера, одновременно подтвердив необходимость снятия из университета тт.
Андреева, Преснева, Обухова и Игнатьева» (псевдонимы, читай: — У Хуцзин, Хуан Шицзя, Чжу Тинчжан и
Цзун Сицзюнь. — В.У.). Приняли также решение откомандировать из университета «активных участников
дезорганизаторских выступлений на китсекторе КУТВ и ВПК — Люлина, Ломоносова, Грибоедова, Петухова,
Осина (читай: Лу И, Ли Сягуна, Чжу Дайцзе, Ма Юаньшэна и Хэ Шэнъяна. — В.У.) и Ван Го и трех аспирантов
КУТВ: Меликсетова, Ким Сан Тачи и Удорятина»[160].
Однако проблемы с университетом продолжали существовать. В марте 1929 г. в ИККИ поступило
письмо делегации КПК, в котором вновь подвергли критике плохую работу в КУТК. В нем указывалось, что
за последние годы университет израсходовал на свои нужды 5 млн. рублей. «А полученные достижения
выражаются лишь в том, что среди 250 приехавших студентов только очень незначительное число можно
использовать для работы, — говорилось в письме. — Их учеба так не соответствует действительности и их
теоретический уровень так беден»[161]. В документе сообщалось, что около 30 приехавших в Китай
студентов выдали себя Нанкинскому правительству. «Они опубликовали в печати список студентов,
учащихся в Москве. Некоторые из них даже использованы и организованы Нанкинским правительством
для шпионства среди студентов, вернувшихся из Москвы в Китай, в Шанхае, Дайрене (Дальнем. — В.У.) и
других портах», — утверждалось в письме[162]. Считая, что «КУТК есть партийная школа КПК», китайская
делегация требовала отчета о работе от ответственных товарищей университета, она требовала «усиления
военной учебы, введения в курс учебы особого предмета „вооруженное восстание“, улучшения работы

- 42 -
библиотеки, максимального сокращения штата университета, состоящего из 396 работников». В
заключение было заявлено, что «нынешнее состояние КУТК не удовлетворяет» китайскую сторону и что
при определении курса университета «нужно исходить из спроса Китая»[163].
6 ноября 1929 г. по решению Секретариата ЦК ВКП(б) вновь была создана комиссия по обследованию
КУТКа во главе с заместителем директора МЛШ К.И. Кирсановой. Комиссия указала, что «директива ЦК о
необходимости мероприятий, ликвидирующих неудовлетворительность социального состава студенчества
КУТК, не выполнена, производственная и партийная практика для студентов не организована, КУТК не
обеспечен кадрами научных работников, преподавателей, руководителей кафедр. Среди политических,
практических и бытовых извращений в жизни ячейки КУТК были названы следующие: гоминьдановщина,
ликвидаторство, упадничество, правоуклонистские взгляды в вопросах положения в Китае и задачах КПК,
борьба против линии партии, призывы к борьбе против политики партии, примиренчество, троцкизм,
национализм, нарушение партийной и учебной дисциплины, мелкобуржуазные требования абсолютной
демократизации и справедливости, разрыв между массой и руководством, отсутствие минимального
доверия к руководящим парторганам и, наконец, беспринципная групповая борьба, личные склоки и
драки»[164]. После обсуждения комиссия разделилась поровну: одна часть за ликвидацию КУТК
(Кирсанова, Петерс, Пшеницын), вторая — против, за коренную реорганизацию (Булат, Гопнер и Таль). В
конце концов победила первая группа (Кирсанова, Петерс, Пшеницын), и КУТК был закрыт.
Таким образом, несмотря на сложную и противоречивую обстановку второй половины 20-х годов,
советская сторона, не жалея сил и финансовых средств, организовала довольно эффективную подготовку
военачальников для Китая и КПК. Долгое время учился и работал в СССР (всего около 15 лет) член КПК и
будущий переводчик Мао Цзэдуна Ши Чжэ[165].
Первые группы подготовленных военных специалистов отправились в Китай в период развертывания
строительства Красной армии и расширения масштабов партизанской войны уже весной — летом 1929 г., а
основная часть группами и поодиночке в конце 1929 — начале 1930 г.
Многие из слушателей советских военных учебных заведений внесли заметный вклад в дело победы
китайской революции. Хорошо известно, что такие китайские военачальники, ветераны китайской
революции, как Чжу Дэ, Линь Бяо, Хэ Лун, Е Тин, Не Жунчжэнь, Сюй Сяньцянь, Е Цзяньин, Дэн Сяопин и
многие другие прошли обучение в советских военных учебных заведениях либо изучили советский
военный опыт, взаимодействуя с военными советниками СССР в Китае.
Судя по приводившимся документам, требовалось все большее и большее количество китайцев,
прошедших обучение в СССР. Так, в пункте № 7 Протоколов № 63 и 64 (особый № 47) заседаний
Политбюро ЦК ВКП(б) от 20 и 21 октября 1926 г. говорилось: «Направить в распоряжение ЦК Гоминьдана и
Политуправления кантонских армий известное количество китайских товарищей из КУТВ и Университета
имени Сунь Ятсена в Москве»[166]. В Протоколе № 103 (особый № 81) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от
19 мая 1927 г. пункт «д» предлагалось «послать 10 коммунистов-китайцев из оканчивающих КУТВ и
Университет имени Сунь Ятсена для работы в частях Председателя правительства провинции Юй Южэня, а
в пункте „е“ поручалось заведующему Восточным отделом ИККИ Ф. Раскольникову снестись с Ханькоу по
вопросу о включении известного количества кандидатов, предложенных Юй Южэнем в общую разверстку
китмолодежи, направляемой в советские вузы»[167]. А через неделю 26 мая в пункте «д» Протокола
№ 105 (особый № 83) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) говорилось: «Отправить окончивших Университет
им. Сунь Ятсена 64 чел. в распоряжение Нацпра (Национального правительства. — В.У.); в первую очередь
— коммунистов и комсомольцев, во вторую — гоминьдановцев».
Студенты, обучающиеся в СССР, использовались также как пропагандисты и агитаторы точки зрения
Москвы на обстановку в Китае и в КПК. Об этом говорит пункт 1-й Предложений Ф. Раскольникова об

- 43 -
организационных мерах в отношении компартии Китая: «Направить в Китай, в частности в Ханькоу и
Шанхай, из КУТВа и Суньятсеновского университета группу студентов, способных объяснить нашу точку
зрения и бороться с оппортунизмом руководителей Киткомпартии»[168].
Обучение китайцев в военных учебных заведениях СССР продолжалось и в 30-е годы. Об этом
наглядно говорит «Письмо представителей ЦК компартии Китая при ИККИ Ван Мина и Кан Шэна И.А.
Пятницкому о зачислении китайских коммунистов в военные школы, академии, школы ОГПУ» от 31 июля
1933 г.
«По поручению ЦК нашей партии, — говорилось в нем, — обращаемся к вам с просьбой, чтобы вы
поставили перед ЦК ВКП(б) вопрос о том, чтобы ЦК ВКП(б) разрешил ЦК КПК откомандировать 100
китайских товарищей в разные военные школы и академии в СССР. Из них примерно: 20 в авиационную
школу, 20 в артиллерийскую, 15 в военно-химическую, 15 [в] военную, 10 в пехотную, 10 в кавалерийскую и
10 [в] специальную для работы по линии штаба. Кроме того, просим командировать 20 кит[айских]
товарищей на учебу по линии работу ГПУ. Все эти военные специалисты очень нужны нашей партии и РККА
Китая»[169]. Интересно, что над текстом письма слева была помета рукой неизвестного: «Поговорить
спешно с т. Берзиным»[170].
В середине 30-х годов в КУТВ было вновь организовано китайское отделение. Заведовал этим
отделением бывший студент КУТВ, китайский эмигрант, член Восточного секретариата Исполкома
Коминтерна Го Шаотан.
Справка. Го Шаотан (А.Г. Крымов (1905–1989), публиковался под псевдонимом Евгений Куо), родился
в селе Чжоухань провинции Чжэцзян на Юге Китая в бедной крестьянской семье. В 11 лет начал
зарабатывать на жизнь. В 1922  г. стал литографским рабочим в одной из шанхайских школ, которую
одновременно посещал в качестве вольнослушателя. В 1924  г. вступил в ряды КСМ Китая. Комсомол
рекомендовал его на работу в издательство Шанхайского университета, которым в ту пору
фактически руководили коммунисты.
В 1925  г. Го Шаотан — член КПК, активно работает в партийной печати, становится одним из
руководителей грандиозных выступлений шанхайских пролетариев и студентов, известных в истории
китайской революции 1925–1927  гг. как «движение 30 мая 1925  г.» Преследуемый за активное участие в
революционной деятельности, он по решению ЦК КПК направляется в конце 1925  г. в Москву на учебу в
Коммунистический университет трудящихся Востока, где учится до 1927  г., а затем возвращается в
Китай. В 1928  г. после поражения революции партия вновь направляет его на учебу в Москву. В ноябре
1928  г. Го Шаотан вступает в ряды ВКП(б) и направляется Секретариатом ИККИ и ЦК ВКП(б) на учебу в
Институт красной профессуры. В 1934  г. А.Г. Крымов заканчивает историко-партийное отделение ИКП
с присвоением ему звания кандидата исторических наук.
Одновременно с учебой А.Г. Крымов ведет и напряженную партийную работу: с 1929  г. он
является сотрудником представительства ЦК КПК при ИККИ, преподает в международной ленинской
школе, в КУТВе, входит в Большую редакцию журнала «Коммунистический интернационал»,
редактирует китайское издание журнала, является членом редколлегии по изданию произведений В.И.
Ленина на китайском языке. В 1932  г.  — инструктор ЦК ВКП(б) по Дальнему Востоку, а также член
бюро Отдела по работе в деревне.
В 1934  г. решением ЦК ВКП(б) А.Г. Крымов передан в распоряжение ИККИ и назначен помощником
заведующего сектором Восточного секретариата Коминтерна. В 1935  г. принимает участие в работе
VII Конгресса Коминтерна в качестве делегата от компартии Китая вместе с Кан Шэном. С тех пор
его судьба была связана с Георгием Димитровым, у которого он стал референтом по китайскому
вопросу. С мая 1937 по март 1938  г. Крымов работал заместителем заведующего научным отделом
- 44 -
НИИ национально-колониальных проблем и участвовал в подготовке коммунистов стран Востока. В
1938  г. был арестован в СССР и брошен в тюрьму, а затем отправлен на Крайний Север. Только 6
октября 1954  г. после смерти И. Сталина А.Г. Крымов был полностью реабилитирован Военной
коллегией Верховного суда СССР и восстановлен в партии.
23 июля 1955  г. А.Г. Крымов стал научным сотрудником ИВ АН СССР, а затем в 1967  г.  —
заведующим сектором государственного строительства Китая вновь образованного Института
китаеведения АН СССР. В 1962  г. защитил докторскую диссертацию по теме «Общественная мысль и
идеологическая борьба в Китае. 1917–1929  гг.» С 1970 по 1988  г. Крымов работал консультантом
Отдела Китая ИВ АН СССР, с 1974  г.  — персональный пенсионер союзного значения. Написал «Историко-
мемуарные записки китайского революционера», вышедшие посмертно в 1990  г.

Некоторые зарубежные источники высказывали предположение, что в эти годы Кан Шэн активно
сотрудничал с органами ОГПУ-НКВД, а другие прямо заявляли, что он просто являлся агентом НКВД.
Следует сказать, что его действия и поступки в Москве в 1934–1936 гг. дают на это достаточно веские
основания, однако определенно это можно будет утверждать лишь только тогда, когда архивные
материалы КГБ подтвердят или опровергнут эту имеющую широкое хождение версию.
Кан Шэн, видимо имея связи с органами НКВД, с их помощью начал производить аресты китайцев,
находящихся в СССР, приклеивая им различные ярлыки «предателей, спецагентов, шпионов и троцкистов»,
«изменников Родины»[171]. В общежития, номера гостиниц, где жили китайские студенты, под покровом
ночи врывались сотрудники НКВД и выводили неизвестно куда китайцев, которые часто бесследно
исчезали.
Так случилось с Сяо Шоухуаном, уроженцем Гуандуна, который в 1932–1934 гг. работал в органах ЦК.
Я встречался в КНР с его дочкой Женей, бывшей воспитанницей Ивановского интердома, и
поинтересовался биографией ее отца. Вот запись, сделанная с ее слов.
Сяо Шоухуан (Цю Вэнь), 1911 г. рождения, выходец из семьи сельского торговца. В 1925 г. окончил
начальную школу, а в 1928 г. — деревенскую среднюю школу. Затем уехал в Шанхай и поступил учиться в
университет «Цзинань дасюэ», где после трех лет учебы за активное участие в студенческом движении был
из него исключен. В университете в 1930 г. он вступил в КПК. Осенью 1932 г. стал работать в ЦК КПК,
сначала два месяца по связи с представителями провинциальных комитетов КПК, а затем был переведен в
Особый отдел ЦК КПК, где работал с 1932 по июль 1934 г. во Втором секторе, занимавшемся сбором
информации и разведывательной деятельностью внутри Гоминьдана, с июля 1934 г. был переведен в
Третий сектор Особого отдела по борьбе с предателями партии, где и проработал до октября 1934 г. В
октябре был командирован в один из особых провинциальных комитетов КПК, но вскоре из-за провала там
вернулся на прежнее место работы. Весной 1935 г. его вместе с тремя другими сотрудниками Особого
отдела ЦК КПК направили на учебу в Москву.
Вслед за Сяо Шоухуаном в Москву из Шанхая выехала его жена с дочкой, которой было всего
несколько месяцев.
В Москве супруги стали учиться в Международной ленинской школе, находившейся в поселке
Удельном. Дочь поместили в детский дом «Малютка», затем в подмосковный интердом, а в апреле 1939 г.
Женя была переведена из Монинского интердома в Ивановский, где она и закончила образование.
Сяо Шоухуан по роду работы хорошо знал о деятельности Кан Шэна того времени, когда последний
под именем Чжао Жуна погубил немало людей, приклеив им ярлык «предатель Родины». Видимо, Сяо был
«бельмом на глазах» Кан Шэна, который решил, что настало время с ним расправиться.

- 45 -
В феврале 1938 г. было заведено дело против Сяо Шоухуана как японского шпиона. Он был исключен
из партии. 16 и 17 марта 1938 г. сотрудниками НКВД был произведен обыск на его квартире, а сам Сяо
Шоухуан арестован и посажен в Бутырскую тюрьму.
1 апреля 1938 г. после продолжительных допросов и пыток в тюрьме его вынудили «признаться в том,
что он японский шпион». Из документов, переданных дочери по ее просьбе в 1998 г. из архивов ФСБ,
явствует, что арестованный определенное время оказывал решительное сопротивление. Вот акт об этом от
2 апреля 1938 г.: «Я, оперуполномоченный III отдела ГУГБ НКВД младший лейтенант Госбезопасности
Тихонов и надзиратели Бутырской тюрьмы Толмачев и Конголец составили настоящий акт в том, что
арестованный Чу-вэн (Цю Вэнь. — В.У.), он же Сяо Шоухуан, при допросе 2 апреля сего года пытался
напасть сзади на надзирателя Толмачева, что было предотвращено последним и подоспевшим к нему на
помощь надзирателем Конголец»[172]. Далее имеются подписи Тихонова и двух надзирателей.
26 апреля 1938 г. на заседании Военной коллегии Верховного суда СССР было «в закрытом порядке»,
без вызова свидетелей и участия обвинения и защиты заслушано дело Сяо Шоухуана. Обвиняемый заявил,
что «виновным себя не признает, от своих показаний на предварительном следствии отказывается, считая
их ложными, так как дал их под воздействием следствия», «никогда шпионажем он не занимался»[173]. На
следующий день, 27 апреля 1938 г. Военная коллегия зачитала приговор — расстрел. Приговор
немедленно был приведен в исполнение. Дочь расстрелянного ставит под сомнение дату смерти отца, так
как в некоторых предоставленных ей документах видны следы исправления года, она делает
предположение, что он мог быть расстрелян и в 1937 г.
Наличие новых документов из архивов ФСБ опровергает версию китайского автора, что после ареста
Сяо Шоухуана Кан Шэн сам продолжительное время его допрашивал, вынуждая к признаниям, в
результате чего допрашиваемый скончался[174].
5 июня 1996 г. Отделом реабилитаций РСФСР по запросу родственников было сделано заключение о
реабилитации Сяо Шоухуана: «В суде Чу (Цю. — В.У.) виновным себя не признавал и заявил, что агентом
японских разведслужб он не состоял, шпионской деятельностью на территории СССР не занимался и в
террористической организации не был, а на следствии дал признательные показания в результате
применения к нему физического воздействия со стороны следователей. Судом это заявление Чу не
опровергнуто. По данным архивных органов, Чу не состоял на службе иностранных разведок. Каких-либо
доказательств, подтверждающих то, что Чу был агентом японских разведслужб и занимался шпионажем
против Компартии Китая и СССР, в деле не имеется… Осужден Чу по политическим мотивам»[175].
Аналогичный случай произошел и с У Хуцзином, уроженцем Дунбэя. С 1929 г. он работал в Орготделе
ЦК и являлся земляком и сослуживцем Кан Шэна (обычно последний ценил своих земляков и старался
продвигать их наверх по служебной лестнице). Затем У Хуцзин был направлен на работу в Дунбэй на
должность секретаря парткома Северной Маньчжурии, в 1932 г. был вновь переведен в Шанхай, в Военный
комитет ЦК КПК, а летом 1933 г. стал ответственным сотрудником одного из учреждений ЦК партии. Когда
У приехал в Москву на учебу, он был занесен Кан Шэном в «черный список» и объявлен «спецагентом и
предателем», а затем передан органам НКВД, посажен в тюрьму и приговорен к смертной казни [176].
Такая же участь постигла и Ван Моу, который в 1932 г. работал вместе с Кан Шэном в Шанхае, а затем стал
секретарем парткома Маньчжурии. В 1934 г. он приехал в Москву, работал в газете «Цзюго шибао»
(«Спасение Родины»). Глубокой ночью в один из весенних дней 1937 г. он был арестован в своей квартире.
«Какие законы я нарушил?» — спросил Ван Моу при аресте. «Этот вопрос ты лучше адресуй своему
руководству, — последовал ответ. — А мы только выполняем приказ». После этого Ван Моу был
препровожден в тюрьму[177].

- 46 -
Приложил руку Кан Шэн и к аресту в Москве Ли Лисаня. Перед своим возвращением на родину Кан
Шэн сообщил в органы НКВД: «Ли Лисань — троцкист, это опасный человек»[178]. Ли Лисаня по ложному
обвинению как «троцкиста» и «японского шпиона» арестовали и посадили в тюрьму, где он просидел, по
данным его жены Е.П. Кишкиной, 22 месяца[179]. После ареста мужа его молодую жену Лизу сразу же
выселили из общежития Коминтерна. Лиза не могла поверить, что ее муж «враг народа», она каждый
месяц выделяла часть средств из своей скромной стипендии и передавала их в тюрьму для мужа[180]. Он
был освобожден в ноябре 1939 г. только после того, как приехавший в Москву на лечение Чжоу Эньлай,
услышав новость об аресте Ли Лисаня, провел переговоры с заинтересованными ведомствами. Кстати,
Чжоу Эньлаю в этих ведомствах прямо заявили, что Ли Лисань «арестован на основе предложения
китайской делегации, находящейся в Советском Союзе»[181]. Выйдя из тюрьмы, Ли Лисань немедленно
написал письмо в Коминтерн, в котором опровергал ложные обвинения в свой адрес и в адрес других
китайских коммунистов[182].
В российских архивах хранится справка, составленная в Интернациональной Контрольной Комиссии
Коминтерна, под названием «Общее количество членов партии, привлеченных в ИКК по годам».
Хронологически справка охватывает время с 1924 по первый квартал 1936 г. Было рассмотрено 1114 дел,
причем большинство из них (более 100 ежегодно) рассматривалось в 1931–1936 гг. Из 10 зарубежных
коммунистических партий по привлечению коммунистов к партийной ответственности первое место
занимала КП Германии (132 человека), затем КП Польши (97), КП Китая и КП Югославии делили третье и
четвертое место (по 43 человека).
В 1936 г. Коминтерн поручает трем своим представителям отправиться в Нанкин на переговоры с
Гоминьданом. Ими являются Ван Мин, Кан Шэн и Пань Ханьнянь[183]. Пань Ханьнянь в 1936 г. практически
был связным Коминтерна, доставляя документы из Москвы в Шанхай, Сянган, Сиань, Баоань и обратно, он
встречался с Сун Цинлин, с послом Гоминьдана в Москве, с людьми Чэнь Лифу, с Чжан Сюэляном.
Участвовал в «сианьском инциденте»[184], являясь помощником Чжоу Эньлая и одним из важных
исполнителей мирного разрешения «сианьского конфликта». Он участвовал вместе с Чжоу Эньлаем в
переговорах с Чан Кайши[185].

- 47 -
«Дело» Юй Сюсуна и других
Юй Сюсун (1899–1938), он же Шоу Сун (псевдоним Нариманов), уроженец провинции Чжэцзян,
возглавил студенческое движение в Ханчжоу после событий «4 мая» 1919 г. В 1920 г. приехал в Пекин,
вскоре вернулся в Шанхай, где работал на заводе. Был одним из основателей КПК в Шанхае. В марте
1921 г. был участником II Конгресса Коммунистического Интернационала молодежи в Москве. В мае 1922 г
Юй Сюсун был одним из 25 делегатов 1-го съезда Социалистического союза молодежи Китая,
проходившего в Гуанчжоу. На съезде был избран Центральный комитет, секретарем ЦК избрали Чжан
Тайлэя, а Юй Сюсун вошел в состав ЦК. В 1925 г. направлен партией на учебу в СССР, где учился и
преподавал в Университете имени Сунь Ятсена, в Международной ленинской школе и в Академии имени
В.И. Ленина до 1935 г. Уже в эти годы подвергался наскокам со стороны Ван Мина и Кан Шэна.
Во время проведения широких дискуссий по китайским проблемам Юй Сюсун как и некоторые другие
китайцы часто высказывал свою точку зрения по тому или иному вопросу, которая не всегда совпадала с
мнением руководства. На этой почве возникали конфликты. Наверх поступали письма и записки с
обвинениями их в «троцкизме», или примиренчестве с ним. Дело доходило до того, что этими вопросами
занималась даже Политкомиссия Политсекретариата ИККИ. Так, в Коминтерновском архиве сохранился
секретный протокол № 240 (Б) Постановления Политкомиссии ИККИ по поводу споров в Китайском секторе
Международной ленинской школы от 9 мая 1932 г. В нем говорилось:
«1) Что тт. Чугунов, Нариманов, Орлинский (читай: Чжоу Давэнь, Юй Сюсун и Дун Исян. — В.У.) и
некоторые другие товарищи в дискуссиях в МЛТТТ по китайским вопросам должным образом не
поддерживали правильную линию ЦК ККП (Китайской коммунистической партии. — В.У.);
2) что отдельные ошибки и неправильные формулировки, допущенные т. Чугуновым в школьном
журнале в прежних статьях, не дают основания для обвинения т. Чугунова в троцкистской или троцкистско-
чэньдусюистской контрабанде или примиренчестве к ней;
3) что обвинения Пролетариева, Крымова (читай: Бу Шуци и Го Шаотана. — В.У.), Ли Лисаня и Ван
Цина (Ли Вэйханя) в правом уклоне и троцкистской контрабанде не обоснованны;
4) что в отдельных политических вопросах, которых касались в дискуссии, не было и нет, по существу,
таких принципиальных разногласий, которые оправдывали бы обострение споров, которое фактически
получилось.
Поэтому Политкомиссия, считая совершенно недопустимым продолжение этих споров, постановляет:
А) поручить правлению МЛШ принять все необходимые меры для обеспечения полного прекращения
беспринципных споров в Китайском секторе.
Б) Обязать всех китайских товарищей как слушателей, так и преподавателей в МЛШ и других
институтах, где работают китайские товарищи, дружно и безоговорочно поддержать КИтКП и ее ЦК в
борьбе его за независимость Китая и за советскую революцию.
(Настоящее Постановление следует огласить перед всем коллективом МЛШ)»[186]. Документ был
подписан Секретарем ИККИ Пятницким.
В 1935 г. Юй Сюсун был направлен на работу в Синьцзян под псевдонимом Ван Шоучэн.
Синьцзян в то время был полуколониальной окраиной Китая, где проживали уйгуры, казахи, киргизы,
дунгане и другие народности, которые подвергались угнетению со стороны китайской администрации.

- 48 -
Учитывая внутриполитическую обстановку в Китае в целом, плохое состояние советско-китайских
отношений после разрыва в 1929 г. в связи с инцидентом на КВЖД дипломатических отношений между
двумя странами, Правительство СССР, руководствуясь соображениями безопасности своих границ, а также
интересами освободительного движения китайского народа, вынуждено было обратить особое внимание
на положение в Синьцзяне и установить с администрацией провинции дружеские отношения. Кстати,
синьцзянское руководство также хотело быть более независимым от Центра (когда после разрыва
отношений Китая с СССР центральное правительство Китая в Нанкине направило в Синьцзян телеграмму с
указанием отозвать все пять китайских консульств с советской территории Средней Азии и Казахстана, то
синьцзянские власти проигнорировали данную инструкцию, несмотря на официальный разрыв между
Москвой и Нанкином).
В Советском Союзе среди ведомств, занимающихся внешней политикой, и отдельными
руководителями Коминтерна имелись две противоположные точки зрения на события в Синьцзяне. Первая
— надо поддержать в Синьцзяне официальные китайские власти, другая — поддерживать национальные
восстания. Победила первая точка зрения, исходившая из прагматических соображений. Это видно из
секретной справки, подготовленной для правительства начальником IV (разведывательного) управления
РККА Я.К. Берзина. «Дальнейшее развитие повстанческого движения может привести к уничтожению
китайской власти в Синьцзяне, — говорилось в справке, — и попыткам создания мусульманского
государства. Необходимо иметь при этом в виду, что эти попытки неизбежно приведут к длительной
национальной борьбе за автономии (казахские, монгольские, киргизские, дунганские, уйгурские), причем
не исключена борьба за автономию и среди самих уйгур — между Хотаном и Кашганом. Подобная
обстановка будет широко использована англичанами для расширения своего влияния в Синьцзяне и
создания угрозы нашим интересам»[187].
Неспособность представителя китайского правительства Цзинь Шужэня в Синьцзяне справиться с
националистическими движениями в его провинции была использована одним из его подчиненных,
генералом Шэн Шицаем, занимавшим должность начальника штаба Синьцзянского военного округа.
Хитрый, коварный политик, Шэн Шицай стремился к тому, чтобы стать довольно независимым правителем
Синьцзяна, как были те, кого он сменил. Человек способный и энергичный, он, однако, не имел сколько-
нибудь твердых политических убеждений, хотя и утверждал позже, что уже в 20-х годах «верил в
марксизм». Шэн Шицай понимал, что добиться победы над повстанцами только с помощью оружия ему не
удастся. Поэтому уже 12 апреля 1933 г. он огласил свою программу социально-экономического развития
Синьцзяна (подготовленную с участием советских советников). СССР стал активно помогать Шэн Шицаю
советниками, специалистами, вооружением. Именно по его просьбе из СССР в Синьцзян выехали 25
кадровых работников-китайцев для оказания помощи и среди них Юй Сюсун. Он стал одним из
руководителей Синьцзянского общества борьбы с империализмом, главным редактором издания
«Антиимпериалистический фронт» и ректором Синьцзянского института. В первой декаде ноября 1937  г.
И.В. Сталин и Димитров в Кремле приняли китайских представителей в Коминтерне: Ван Мина, Кан Шэна, а
также Ван Цзясяна и Дэн Фа в связи с их ближайшей поездкой в Китай. Ван Мин и Кан Шэн в беседе со
Сталиным заявили, что Юй Сусун «плохой человек», что его критиковали в ленинской школе. В середине
ноября 1937 г. Кан Шэн и Ван Мин, оказавшись в Урумчи в Синьцзяне по пути из Москвы в Китай, при
встрече с Шэн Шицаем заявили о «необходимости борьбы с троцкистами» в его вотчине. Последний не
знал, кто из китайцев является «троцкистом». Он предоставил фотографии 25 китайцев Кан Шэну, который
и выявил «троцкистов». В результате из 25 китайцев, кроме одного, все оказались в этих списках, в том
числе и Юй Сюсун[188]. Вскоре его как «троцкиста» арестовали и в следующем, 1938 г. передали советским
карательным органам. В Советском Союзе Юй Сюсун подвергся репрессиям и умер в тюремных застенках в
период массовых репрессий.

- 49 -
В ноябре 1937 г. Кан Шэн вернулся в Китай, в Яньань. Однако в 1938 г. он, видимо, вновь появился в
Москве, о чем, однако, умалчивают его официальные биографии, изданные в КНР и за рубежом. В
воспоминаниях секретаря парткома уезда Мишань Чу Чжиюаня, который в 1936 г. был направлен на учебу
в Москву в Коммунистический университет трудящихся Востока, утверждается, что в феврале 1938  г. в
Университете неожиданно появился Кан Шэн, где, собрав более ста учащихся-китайцев, заявил, что Чу
Чжиюань во время подпольной работы в Дунбэе передавал информацию представителям советских
пограничных войск, а приехав в Москву, посетил посольство Гоминьдана в СССР и не доложил об этом в
организацию (это красноречиво говорит о том, как хорошо была поставлена служба слежки у Кан Шэна в
СССР). И только в результате широкой поддержки тех, кто хорошо знал Чу, а также Ян Шанкуня, который
присутствовал на собрании, удалось отстоять обвиняемого. В заключение Кан Шэн все же заявил: «Хорошо,
мы продолжим более детальное расследование»[189].

- 50 -
Жизнь Кан Шэна в Яньани
По возвращении на родину Кан Шэн начал преподавать в Антияпонской военной академии. Сейчас
трудно сказать, имел ли он отношение к раскрытию «заговора» сторонников Чжан Готао в военной
академии в Яньани в 1937 г., якобы «готовивших антиправительственный военный переворот», в
результате чего многие участники этого «заговора» были приговорены военным трибуналом к тюремному
заключению. Но совершенно очевидно, и это подтвердили и. о. начальника ГПУ г. Яньани Пэн Цзэн и Отто
Браун, воспользовавшись этим, Кан Шэн занял одно из вакантных мест в академии.
Справка. Чжан Готао (он же Амосов, Попов, Спиридонов, Котельников. 1897–1979). Один из
основателей КПК в 1921  г. Член ЦИК (ЦК) КПК в 1921–1923  гг. и 1925–1938  гг. Кандидат в члены ЦИК в
1924–1926  гг. Член Политбюро в 1928–1930  гг. Секретарь Цзянсийского и Хубэйского провинциальных
комитетов партии в 1926–1927  гг. Член делегации КПК в ИККИ в 1928–1930  гг. Заместитель
Председателя Китайского советского правительства в 1931–1936  гг. Исключен из партии из-за
конфликта с ЦК КПК в 1938  г. Эмигрировал в Канаду в 1949  г.

Следующая должность Кан Шэна — ректор партийной школы при ЦК КПК — пост, который ему весьма
импонировал благодаря в первую очередь возможности воспитывать высшие партийные кадры. В
приватных беседах Кан Шэн часто сравнивал себя с Чан Кайши, который тоже, будучи начальником
Военной академии Вампу, подготовил надежные кадры, с помощью которых совершил затем переворот.
1 января 1938 г. Кан Шэн в № 29–30 журнала «Цзефан», издававшегося в Яньани, опубликовал свою
статью «Искоренить троцкистских бандитов, которые являются общими врагами нации и шпионами
японских захватчиков». Эта статья явилась началом массовой кампании «упорядочения стиля»
(пресловутый «чжэнфэн», как ее называли в Китае) кадровых работников партии и административного
аппарата Яньани, которая затем распространилась и на всех патриотических деятелей районов,
занимаемых Гоминьданом.
Причем с так называемыми троцкистами боролись тогда в Китае, часто не имея никаких конкретных
фактов и доказательств, что такой-то человек является троцкистом. В этом отношении интересна беседа
Чжоу Эньлая, когда 10 июля 1929 г. в Яньани он (из-за Цзян Цин), упав с лошади и сломав себе руку, осенью
приехал для лечения в Москву, с братом Мао Цзэдуна Мао Цзэминем. Чжоу Эньлай тогда сказал, что
китайские троцкисты сейчас не представляют опасности, ибо у них нет группировки и они работают в
Гоминьдане. Поэтому вести борьбу с ними нет особого смысла. На вопрос Мао Цзэминя, почему не
расстреляли троцкиста Чжан Мутао, когда для этого имелись все данные, Чжоу Эньлай ответил, что «не
было никаких данных, за которые можно было бы его расстрелять». А что касается публиковавшихся
материалов о Чжан Мутао в органе ЦК КПК журнале «Цзефан», Чжоу Эньлай подчеркнул, что «все это
напечатано для агитации, а вообще в действиях Чжан Мутао не было ничего такого, что нарушало бы
гоминьдановские законы».
Как в действительности проходила борьба в Яньани с Чжан Мутао, описал в 1939 г. очевидец событий
заведующий отделением ТАСС в Китае В.Н. Рогов в письме из Яньани «О преступной деятельности
китайских троцкистов». В нем говорилось следующее: «В мае-июне прошлого года троцкист Чжан Мутао
откомандировал Сунь Юйхая, Го Вэньцяня, Хуан Фохая и еще пять человек для расширения подрывной
шпионской деятельности. К счастью, они были арестованы и посажены в тюрьму… Их секретные планы
сводились к следующему: а) подрыв морального духа 8-й армии и срыв войны против японцев… б)
попытки расколоть единый антияпонский национальный фронт. Они использовали всяческие способы,

- 51 -
чтобы сорвать сотрудничество между КПК и Гоминьданом… Хуан Фохай в своих высказываниях отмечал:
„Компартия — зло. Гоминьдан — гниль“. Сотрудничество между КПК и Гоминьданом совершенно
невозможно. КПК не ищет действительного сотрудничества. Когда она захватит в свои руки власть,
Гоминьдану придется плохо… Прежняя политика центрального правительства — „подавление
коммунистов“ не может измениться. Сейчас она приняла только менее решительные формы. Гоминьдан
под руководством Чан Кайши капитулирует перед Японией, так как он не хочет в действительности драться
с японцами… Сообщение об аресте Чжан Мутао 4 февраля 1939 г. в г. Линьфын было встречено в
Пограничном районе с большим воодушевлением… Радость по случаю ареста Чжан Мутао не уступала
радости по случаю первой победы 8-й армии над японцами в период Пинсингуаньских боев. 20 февраля
население Яньани собралось на митинге по случаю ареста Чжан Мутао. Накануне на улице, лицом к
воротам, было выставлено чучело Чжан Мутао, одетое в черную тужурку и желтые штаны. На его спине
была прикреплена доска с надписью: „Чжан Мутао — глава троцкистов будет расстрелян…“ Под гневный
ропот толпы чучело Чжана потащили за северные городские ворота, где совершили над ним казнь… К
своему большому разочарованию зрители обнаружили, что все это было методом пропаганды,
организованной специальной агитгруппой, и что Чжан Мутао не присутствовал при этом. На следующий
день состоялся массовый митинг, на котором с докладом о деятельности троцкистов в Китае выступил член
ЦК Кан Шэн. Он утверждал, что „убийство антияпонского генерала Ци Хунчана в Северном Китае — дело
рук Чжан Мутао“. Кан Шэн призывал „помочь Янь Сишаню искоренить троцкистов в Шаньси“, „помочь Чан
Кайши в искоренении троцкистов по всей стране“»[190].

Учитывая, что к этому времени возникли острые разногласия между Мао Цзэдуном и Чжан Готао, Кан
Шэн решил сделать ставку на первого и выступил против второго, назвав последнего «японским шпионом»
и приклеив ему дело 1932–1933 гг., во время пребывания в Шанхае.
В 1937 г. осенью не без помощи Кан Шэна в Яньани неожиданно появляется некая молодая
двадцатитрехлетняя миловидная киноактриса из Шанхая, тонкая и гибкая, как китайский лотос, с нежной
кожей лица и припухшими губами, с большим чувственным ртом, обворожительной улыбкой, известная
зрителям под псевдонимом Лань Пин («Голубое яблочко»), сама же называющая себя Цзян Цин
(«Лазурная река»).
Справка. Цзян Цин (Ли Юньхао, Ли Юньгу, Ли Цинюнь, Ли Цинпин, Ли Хао, Лань Пин, 1914–1991)
уроженка того же небольшого городка Чжучэна в Шаньдуне, находящегося в девяноста километрах от
курортного Циндао, где родился и жил Кан Шэн. При рождении в семье Ли девочке дали имя Юньхао
(«Подоблачная Журавушка»). Отец ее был плотником, мать одно время подрабатывала служанкой в
доме родителей Кан Шэна — зажиточных помещиков. Основной доход приносила ее ночная
проституция. По словам самой Цзян Цин, она росла в ужасающей нищете. Спасаясь от побоев часто
пьяного мужа, мать вместе с крошечной дочерью была вынуждена уйти из дома. Цзян Цин получила, по
ее словам, совершенно бессистемное образование. Школу она не посещала. Едва научившись грамоте,
стала сама читать китайские и зарубежные книги. Больше всего в юности она мечтала о славе
кинозвезды. Если у нее появлялись какие-то деньги, то она с упоением тратила их на посещение
кинотеатров.
Уже в шестнадцатилетнем возрасте Цзян Цин бросила мать и присоединилась к труппе бродячих
актеров, тогда же она взяла псевдоним Лань Пин. Какое-то время она работала в библиотеке
Циндаоского университета. Весной 1933  г. жизнь привела ее в Шанхай. Здесь девушка стала сниматься
в кино, с течением времени ей стали поручать значительные роли в таких фильмах «левого толка»,
как «Кровь на склонах Волчьих гор», и европеизированных драмах типа «Кукольного дома» Генрика
Ибсена. Карьеру кинозвезды прервал ее арест в октябре 1934  г. в Шанхае. Решив, что Цзян Цин
- 52 -
является тайной коммунисткой (в те годы она уже поддерживала тесные контакты с Кан Шэном, в
феврале 1933  г., по справочникам КНР, вступила в КПК, однако уже через пять месяцев утратила связь с
партией[191]), гоминьдановцы два месяца[192] продержали ее в тюрьме, после чего неожиданно и без
всяких объяснений выпустили. По различным курсирующим слухам, освобождением Цзян Цин была
обязана якобы таинственному вмешательству неизвестного, но влиятельного иностранца. По другим
слухам, ей помог выбраться из тюрьмы Кан Шэн, бывший в тот период ее любовником. Многих в
китайском руководстве интересовал вопрос, почему ее выпустили из тюрьмы. После выхода из
тюрьмы в ее партийной организации распространилось мнение, будто Цзян Цин предала в тюрьме
своих подруг и только поэтому была так быстро освобождена. (В решении 3-го Пленума ЦК КПК 9-го
созыва, принятого в июле 1977  г., утверждалось, что «изменница» Цзян Цин «в 1935  г. в Шанхае была
арестована шпионской организацией Гоминьдана, завербована и освобождена. С тех пор Цзян Цин
служила Гоминьдану. В 1937  г., скрыв свое помещичье происхождение и контрреволюционную
биографию предательницы, она пробралась в партию».) Сама Цзян Цин раньше вообще почти ничего не
рассказывала о периоде 30-х годов в своей биографии.

Газета «Жэньминь жибао» уже после ареста Цзян Цин как члена «банды четырех» в октябре 1976 г.
сообщала о том, что в период «культурной революции» (1966–1976) она всеми средствами стремилась
ликвидировать все следы своей прошлой деятельности. Так, в 1968 г. Цзян Цин поручила своим агентам из
секретной организации под видом «хунвейбинов» («красных охранников») совершить обыски в домах, где
могли находиться фотографии, документы, относящиеся к 30-м годам, и уничтожить все, что могло ее
компрометировать.
В 1964 г. Цзян Цин якобы встретила человека, которому было известно ее прошлое. Она немедленно
установила связь с агентом министра обороны Линь Бяо и заявила: «Вам следует воспользоваться этими
смутными временами и схватить моего врага. Если у вас какие-либо враги, скажите мне, я сама разделаюсь
с ними». Газета сообщала, что Цзян Цин обнаружила женщину, которая в 30-х годах была ее служанкой, и
велела арестовать ее, после чего эта женщина долго сидела в тюрьме.
Газеты сообщали также, что когда в 1934 г. Цзян Цин была арестована агентами Гоминьдана, ее
допрашивал некий Чжао Яошань. Она созналась там во всем и «предала дело революции». Цзян Цин
всегда скрывала эти факты и долго разыскивала Чжао Яошаня. И успокоилась только тогда, когда узнала,
что он уже умер. В 1964 г. Цзян Цин выясняла у руководителя службы общественной безопасности, нет ли в
архивах каких-либо документов, касающихся ее ареста в 1934 г.
В 1966 г. она с тем же вопросом обратилась к начальнику охраны Мао Ван Дунсину. Опасаясь, что
документы могут быть обнаружены, она попросила Чжан Чуньцяо арестовать двух вышеупомянутых людей
— служанку и следователя, допрашивавшего ее.
Для многих казался косвенной уликой ее предательства такой странный на первый взгляд факт, что
именно после кратковременного заключения в тюрьме она получила приглашение от прогоминьдановской
Лиги культуры, которая предоставила ей несколько ролей. Именно после этого началась ее довольно
успешная карьера в театре, а затем в кино.
В кино Цзян Цин работала в 1936–1937 гг. Ей было тогда только 22–23 года, казалось, исполнялась,
хотя и с некоторым опозданием, ее сокровенная мечта к 21 году стать кинозвездой. Работая актрисой, она
одновременно подвизалась в шанхайском отделении христианской Ассоциации молодых женщин.
Фильмы, в которых она снялась, были обычно либо пустыми развлекательными, либо политическими
прогоминьдановского содержания. (В Китае долгое время ходили слухи, что Мао Цзэдун приказал
уничтожить все фильмы, где снималась Цзян Цин.)

- 53 -
В 30-е годы Цзян Цин без конца вступала в любовные интрижки, которые с удовольствием смаковали
шанхайские газеты. По меньшей мере она дважды вступала в брак, причем второй ее немолодой муж,
руководитель небольшого общества искусств, актер и критик Тан На, от отчаяния несколько раз пытался
наложить на себя руки. Участники кружка искусств подняли шум вокруг этой истории, а затем она была
раздута прессой в сенсацию. При этом все единодушно указывали на Цзян Цин как на виновницу личной
трагедии Тан На. Брак с ветреным и впечатлительным Тан На был скорее со стороны Цзян Цин
вынужденным, он должен был помочь ей войти в театральную элиту шанхайского общества. Она стала
мишенью для издевательств и поношений и вынуждена была пожертвовать актерской карьерой.
Опасность войны с Японией превращала Шанхай в весьма ненадежное пристанище, и Цзян Цин
решает (видимо, не без подсказок со стороны Кан Шэна, с которым она активно общалась) пробираться в
Яньань. Недоброжелатели приписывали ей в ту пору нечаянно оброненную фразу, впоследствии
реализованную: «Я выйду замуж за самого знаменитого человека в Китае».
Еще в Шанхае до Цзян Цин стали доходить слухи о странствующем вожде красных Мао Цзэдуне и его
грозном соратнике Чжу Дэ. Однако тогда, по ее же словам, у нее не было никаких сведений о внешности
Мао. Но судя по этим словам, он уже тогда заинтересовал ее.
Чтобы понять процесс сближения Цзян Цин с Мао Цзэдуном, следует коротко рассказать о жизни в
Яньани в те годы. Супруга Эдгара Сноу Ним Уэйлс писала о «настоящем кризисе во взаимоотношениях
яньаньских мужчин и женщин». Как отмечал биограф Мао Цзэдуна Ф. Шорт, «прошедшие весь Великий
поход китайские женщины ощущали угрозу своему авторитету и положению со стороны идей свободной
морали и вседозволенности, которые в изобилии привозила из космополитических городов побережья
молодежь. Последовательный выразитель феминистских взглядов, известная писательница Дин Лин (была
известна и в СССР, Дин Лин лауреат Сталинской премии за роман „Солнце над рекой Сангань“.  — В.У.), как
и американка Агнес Смедли, была в числе тех, кто испытывал особую неприязнь коммунисток из-за своего
„анархического“ подхода к вопросам брака и защиты свободы любви, резко контрастировавшего с
пуританскими нравами, насаждавшимися партией в Яньани»[193].
До встречи с Цзян Цин Мао Цзэдун был официально женат на своей третьей жене Хэ Цзычжэнь (1909–
1984). Впервые будущего Председателя ЦК КПК Мао Цзэдуна, уроженца провинции Хунань, в 14 лет в
1908 г. женили на девушке, которая была старше него на четыре года. Как утверждается в книге «Род Мао
Цзэдуна», изданной в КНР, Лоши — невеста Мао, перешла в дом своего мужа и исправно исполняла
обязанности невестки, помогая свекрови по дому, занимаясь шитьем и рукоделием, 11 февраля 1910 г.,
когда Мао Цзэдуну было 17 лет, она скончалась после тяжелой болезни.
Во многих провинциях Китая в прошлом был распространен такой обычай, как браки между юношами
и девушками, не равными по возрасту, обычно жених был намного моложе своей невесты. «Молодого
господина» бывало женили еще ребенком.
По возвращении из Чанша Мао увлекся некой Тао И, девушкой из «Научного общества», и их
отношения тянулись до конца лета 1920 г., когда Мао, по-видимому, внезапно вновь вспомнил свою
первую любовь. В это время в качестве образца для подражания он предлагал взять участника I съезда КПК
Цай Хэсэня и его подруги Сян Цзинъюй, которые в письме из Парижа, где они находились, сообщали, что
они решили не вступать в законный брак, а заключить «союз двух любящих сердец». «Мы должны взять
Цая и Сян за образец, — писал Мао за три месяца до своей свадьбы, — и основать „Лигу отказа от брака“.
Те, кто уже подписал брачные контракты, обязаны порвать их, у кого их нет — пусть о них и не думают.
Люди, живущие в условиях законного брака, представляются мне бригадой насильников. Я давно заявил,
что никогда в нее не войду»[194].

- 54 -
Однако уже через два месяца он вошел в эту «бригаду насильников», так как семья Ян Кайхуй
настояла на том, чтобы все было сделано в соответствии с законом и китайскими традициями. Для дочери
профессора университета достаточно уже того, что ее муж — простой крестьянский сын. А к факту
вульгарного свободного сожительства в Чанша отнесутся куда с меньшей снисходительностью, чем во
Франции.
Зимой 1921 г. Мао женился на дочери своего бывшего профессора Ян Кайхуй. Любовь к Ян
зародилась у него еще в 1918 г., когда он был еще помощником библиотекаря. «Человеческая потребность
в любви сильнее другой потребности, — писал Мао Цзэдун в те годы. — Люди либо встречают любовь,
либо вступают в бесконечную череду постельных ссор, которые отправляют их искать удовольствий на
берегах реки Пу». Здесь, говоря о реке Пу, имеется намек на любовные утехи. Мао почти дословно
цитирует «Книгу ритуалов» («Лицзи»), где падение царства Вэй увязывается с распутством, творившимся у
реки Пу.
Первый сын Аньин появился на свет уже через год, 24 октября 1922 г. Мальчик родился именно в тот
день, когда успешно закончилась забастовка Аньюаньских горняков, которой руководили Лю Шаоци, Мао
Цзэдун и Ли Лисань. В те дни Мао очень поздно возвращался домой, весь поглощенный классовой
борьбой в Аньюане. И когда 24 октября глубокой ночью он появился у себя дома, то узнал, что у него
родился сын. Радостный и возбужденный этим событием, он назвал его Аньин (герой Аньюаня). Через год,
в ноябре 1923 г., родился второй сын — Аньцин. В 1927 г. на свет появился младший из сыновей — Аньлун.
Семью можно было назвать на редкость традиционной. Кайхуй сидела дома с детишками, Мао занимался
делом, которому посвятили себя оба супруга.
С годами Мао весь отдался революционному делу. Семья оказалась на заднем плане.
В 1930 г. Ян Кайхуй была арестована гоминьдановцами. В тюрьме у нее допытывались, где скрывается
ее супруг. Когда в Москве узнали об этом, то, по словам одного из бывших работников Коминтерна, был
составлен и опубликован 20 марта 1930 г. в международном пресс-бюллетене Коминтерна («Инпрекор»),
издававшемся за границей, некролог о смерти Мао Цзэдуна. В сообщении говорилось, что из Китая
получены сведения, что на фуцзяньском фронте в результате старой болезни легких умер товарищ Мао
Цзэдун, один из организаторов Коммунистической партии Китая, партизанских отрядов и Красной
армии[195]. Предполагалось, что после сообщения о смерти Мао, о которой узнают в Гоминьдане, они
освободят его жену. Однако эта публикация не помогла.
Итак, после гибели от руки гоминьдановцев его второй жены Ян Кайхуй в 1930 г. Мао женился в
третий раз на Хэ Цзычжэнь, своей соратнице по революционной работе.

От брака с Хэ Цзычжэнь у Мао родились пятеро детей, все они были отданы на воспитание в
крестьянские семьи в одном из районов Китая перед «Великим походом».
В дикой глуши провинции Цзянси во время тяжелых испытаний «Великого похода» Хэ и Мао
привязывала друг к другу естественная для человека потребность выжить — выжить в физическом и
политическом смысле. Отсутствие у Хэ Цзычжэнь образования — в шестнадцать лет она была вынуждена
бросить школу — в то время вряд ли смущало Мао. Недостаток знаний у жены с лихвой компенсировался
врожденной интеллигентностью и сообразительностью Хэ. Она любила своего супруга. Казалось, что и он
тоже ощущал свою привязанность к ней.
Жизнь в пещерах Яньани в провинции Шэньси текла своим чередом. Мао Цзэдун любил работать по
ночам, штудировал философские и исторические труды, знакомился с работами классиков марксизма-
ленинизма, переведенными на китайский язык (иностранных он не знал), а дни отдавал попыткам
усовершенствовать марксистскую теорию, устраивал глубокомысленные беседы с единомышленниками,
- 55 -
полемизировал со своими оппонентами, общался со студентами, приезжавшими в Яньань, читал лекции.
Хэ Цзычжэнь оставалась в стороне, иногда выполняя, как и предыдущая жена Мао, функции его
секретарши, привыкнув к ночной жизни супруга. Как вспоминала Цзян Цин со слов Мао, Хэ была очень
упрямой женщиной.
А вот что вспоминала о ней Цзян Цин, давая интервью американскому синологу Роксане Уитке уже в
период «культурной революции» и объясняя причину охлаждения отношений между супругами: «Когда я
приехала в Яньань, Мао не жил со своей женой Хэ Цзычжэнь уже больше года. Они были разведены, и она
лечилась в Советском Союзе». Цзян Цин сообщала (со слов Мао Цзэдуна), что его жена была очень
упрямой женщиной. Она так и не поняла «политический мир Мао». Причина, оказывается, была в том, что
Хэ якобы происходила из семьи помещиков и торговцев и привыкла к довольству и удобствам. Правда, она
заявила во время «Великого похода», что она хочет принять в нем участие, но, привыкнув к праздной
жизни, «отказалась резать бумагу и делать другую посильную работу…» Мао был недоволен ею, поскольку
она будто бы вымещала свое раздражение и свою болезнь на детях, постоянно избивала их. В результате
опеку над детьми взяли какие-то люди, а Хэ поместили в психиатрическую лечебницу. И впоследствии она
много раз лечилась методом шокотерапии[196].
Однако имеющиеся у нас данные несколько разрушают версию Цзян Цин.
До Цзян Цин, по словам последней, Мао был увлечен актрисой Лили У. Это соответствует фактам, что
можно найти подтверждение этому в «Китайских записках» очевидца событий Отто Брауна: «Летом или
осенью 1937 года в Яньань приехали Агнес Смэдли и жена Эдгара Сноу. Агнес Смэдли собирала материал
для своей книги о Чжу Дэ.
…Поскольку Смэдли с трудом объяснялась по-китайски, ей порекомендовали в качестве переводчицы
некую Лили У, хорошо владевшую английским. Мао Цзэдун часто посещал обеих американок и там
познакомился с Лили У. При посредничестве Агнес Смэдли они встречались в пещере с Ма Хайдэ (Ма
Хайжэ, по данным сына советского связного в Яньани Ю. Власова, „по декларативным заявлениям,
интернационалист, по образованию — врач, по национальности — еврей с Ближнего Востока, скорее всего,
из Палестины (Отто Браун утверждает, что он сириец), по статусу действительному, невымышленному —
резидент американской разведки Джордж Хэйтэм“[197]. Имел красавицу жену — китаянку, намного
моложе его. — В.У.). Я об этом даже не подозревал, так как встречи происходили в такое время, когда ни
меня, ни, по-видимому, Ма Хайдэ не бывало дома. Жена Мао — Хэ Цзычжэнь … узнала об этих свиданиях и
закатила ему грандиозный скандал (по воспоминаниям современников, она прилюдно дала ему
пощечину. — В.У.). …Дело зашло настолько далеко, что Чэнь Юнь организовал по просьбе Мао комиссию
ЦК, которая разрешила ему развод. Лили У при этом уже никакой роли не играла. Дело в том, что Мао
обратил благосклонное внимание на Цзян Цин, которая первое время после прибытия выступала в
Яньаньском театре. Мао зачастил в театр. Завязалось близкое знакомство. Они встречались за городом, в
Академии искусств имени Лу Синя. После развода Мао решил проблему на свой лад. Хэ Цзычжэнь
отправилась на „лечение“ в Советский Союз, а Лили У вернулась в родную провинцию Сычуань. Цзян Цин
осенью 1938 года переехала к Мао сначала под видом секретарши, а позднее стала его женой»[198].
А вот как более подробно описывается очевидцами одно из событий, произошедшее в яньаньской
пещере в конце мая 1937 г., которое резко обострило назревавший конфликт между Мао Цзэдуном и Хэ
Цзычжэнь, чем и воспользовалась Цзян Цин.
Однажды Агнес Смэдли и ее переводчица, молодая актриса, весьма привлекательная, с длинными
волнистыми волосами, Лили У, которая единственная из яньаньских женщин пользовалась губной
помадой, готовили ужин, когда к ним неожиданно зашел Мао Цзэдун. Компания, к которой он
присоединился, сидела до часу ночи за игрой в карты, Мао считался довольно сильным игроком. «В тот

- 56 -
вечер у него было превосходное настроение…, — позже в своем дневнике записала Ним Уэйлс. — Агнес не
сводила с него своих огромных голубых глаз, в которых временами сверкала искра фанатичного обожания.
Лили У тоже смотрела на Мао как на героя древних сказаний. Через несколько минут я поразилась, увидев,
что Лили, подсев ближе, нежно положила ладонь ему на колено. Видимо, сказалось выпитое за ужином
вино. Мао тоже удивился, но он был бы настоящим хамом, если бы позволил себе резко отбросить ее руку.
Нет, нежность Лили доставила ему явное удовольствие. Остаток вечера ее пальцы покоились в его
ладони»[199].
Справка. Агнеса Смэдли (1890–1950)  — американская писательница и журналистка. Работала в
Китае с 1929  г. в качестве корреспондентки немецкой газеты «Франкфуртер Цайтунг», а позднее
писала для английской газеты «Манчестер Гардиан». Она длительное время находилась в Яньани, была
в близких отношениях с Мао Цзэдуном. Последний продолжал поддерживать с ней связь и после того,
как было получено указание Коминтерна о том, что следует держаться подальше от А. Смэдли в связи
с ее троцкистскими взглядами и подозрительным поведением. Написала книгу «Великий путь: жизнь и
времена Чжу Дэ», изданную в США. В США вернулась незадолго до событий в Перл-Харборе. Умерла в
1950  г. в Лондоне на пути в Китайскую Народную Республику.

Эта трогательная сцена не привлекала к себе особого внимания; Ним Уэйлс вполне удовлетворилась
объяснениями Лили, сказавшей, что она действительно выпила слишком много вина. Хэ Цзычжэнь, до
которой эта история каким-то образом докатилась, расценила эти действия совершенно иначе. Она
ревновала своего супруга к Лили. Здесь вполне закономерен вопрос: не было ли у Мао с Лили романа?
Сохранились некоторые свидетельства, подтверждающие, что, скорее всего, он был. В дневнике Ним Уэйлс
вспоминала, как она сама «непринужденно опиралась на колено Мао». Агнес Смэдли как-то
проговорилась, что Лили якобы давала Мао «уроки северного диалекта» (в котором Мао не был силен).
Открыто Хэ Цзычжэнь никогда не обвиняла мужа в неверности, тем не менее считала, что Лили У
«настраивает Мао против нее».
По словам Цзян Цин, Мао был увлечен актрисой Лили У. И именно она расшатала почву под
супружеством Мао и Хэ и стимулировала его желание обрести новую подругу.
Вскоре после злополучного вечера Хэ обнаружила, что вновь беременна. Видимо, это стало
последней каплей. Хэ было всего двадцать семь лет, она хотела жить полнокровной жизнью, а не только
рожать детей от отдалявшегося от нее мужчины. Летом 1937 г. (а не 1935, как утверждала Цзян Цин. — В.У.)
Хэ Цзычжэнь объявила супругу о своем решении покинуть его.
Как писала в своих мемуарах Хэ, опубликованных уже после ее смерти, Мао умолял ее остаться,
вспоминая пережитые в прошлом трудности и старую любовь. В доказательство искренности своих слов и
намерений он настоял на отъезде Лили У и Агнес Смэдли из Яньани, однако это не смогло поколебать
решимости Хэ Цзычжэнь. В начале августа она отправилась в Сиань. Мао послал к ней своего
телохранителя, который отвез в качестве подарка вырезанную из дерева шкатулку для косметики и другие
столь любимые его супругой мелочи. В письме он еще раз просил ее передумать, но Хэ осталась
непреклонной. Она пересекла почти всю страну и добралась до столицы Синьцзяна Урумчи, так как ее
первоначальные планы перебраться в Шанхай были неосуществимы в связи с захватом его японцами.
Весной 1938 г., не обращая внимания на просьбы Мао и приказы партии немедленно вернуться в Яньань,
она перебралась в Советский Союз, где получила возможность избавиться, наконец, от сидевших в теле
осколков от снарядов. В Москве вскоре после приезда Хэ родила сына от Мао Цзэдуна, но он
десятимесячным умер от воспаления легких. Еще не успев оплакать потерю маленького сына, Хэ узнала о
женитьбе Мао на Цзян Цин[200].

- 57 -
Воспоминания советского связного П.П. Владимирова в Яньани, изданные в 1973 г., подтверждают
существование созданного там альянса Мао-Цзян Цин-Кан Шэн.
Справка.П.П. Владимиров (П.П. Власов, в Китае был известен как Сунь Пин, 1905–1953)  — видный
советский журналист и дипломат. С мая 1942 по ноябрь 1945  г. он находился в Яньани в качестве
начальника группы из трех человек из СССР: него, хирурга (генерал-майора медицинской службы А.Я.
Орлова, сталинского связника, подписывающегося псевдонимом «Теребин») и радиста Риммара. В
Яньани П. Владимиров находился в качестве связного Коминтерна при руководстве ЦК КПК, был связан с
органами военной разведки, одновременно исполнял обязанности военного корреспондента ТАСС.

Справка.Андрей Яковлевич Орлов (псевдоним по шифровкам из Яньани «Теребин»), генерал-майор


медицинской службы Красной Армии, хирург, сталинский связной. Был направлен без семьи в январе
1942  г. в Яньань в штаб-квартиру Политбюро ЦК КПК. В его задачу входило лечить Мао Цзэдуна и его
семью и обеспечивать шифр-связь между Мао Цзэдуном и Сталиным через специально
предоставленную Москвой радиостанцию. Переводчиком на связи с китайской стороны был Ши Чжэ
(Карский).
Возвратился в СССР в середине 1949  г. после настойчивых просьб об этом. Он сообщал в Москву,
что длительное пребывание в тяжелых климатических условиях, в одиночестве, без семьи очень
серьезно подорвало его здоровье, что нервы его находятся на пределе. На него из Яньани был донос, то
ли от людей Мао Цзэдуна, то ли от других «информаторов». В доносе бросалась тень на его поведение
в Яньани.
Есть предположение, что автором доноса был Кан Шэн. Видимо, он был недоволен тем, что
отстранен от переписки между Сталиным и Мао Цзэдуном, которая шла через радиосвязь. Переписка
была сверхсекретной. Со стороны советского высшего руководства о ведущейся переписке знали лишь
очень немногие из числа ближайших соратников Сталина. Ни в МИДе СССР, ни в советском посольстве в
Китае о ней ничего не знали. Радиосвязь поддерживалась по каналам Главного разведывательного
управления (ГРУ) министерства обороны СССР. С китайской стороны, по словам Мао Цзэдуна,
сказанным А. Микояну, материалы переписки между Москвой и им известны только членам ЦК: Чжоу
Эньлаю, Лю Шаоци, Чжу Дэ и Жэньбиши, переводчику Ши Чжэ и тов. Теребину. Указанные лица,
подчеркивал Мао Цзэдун, «совершенно надежны»[201].

Кан Шэн — личность не особо приметная в партии — решил с помощью Цзян Цин укрепить свое
влияние на Мао, и ради справедливости следует сказать, что ставка на Цзян Цин оправдалась. После того
как Цзян Цин выходит замуж за Мао Цзэдуна, происходит духовное сближение Кан Шэна с руководителем
ЦК КПК и налаживается действенный контакт между ними. В результате такой комбинации Кан Шэн
становится одной из самых заметных и зловещих фигур в окружении Мао.
Как и всем вновь прибывшим, Цзян Цин предстояло пройти проверку на благонадежность. У многих в
Яньани к ней были некоторые вопросы: не удавалось документально подтвердить, что она вступила в КПК
в 1933 г.; туманный вопрос относительно ее чудесного спасения из гоминьдановских застенков. Однако с
помощью ее бывшего любовника (и по некоторым данным супруга) молодого коммуниста-подпольщика
Юй Цивэя, прибывшего в Яньань в октябре, а также Кан Шэна доказывается искренность Цзян Цин и ее
преданность делу революции. И вскоре ее уже видят в стенах партийной школы, старательно изучающую
азы марксизма-ленинизма. В апреле 1938 г. она уже на административной работе в Академии литературы
и искусств имени Лу Синя.

- 58 -
«Мао Цзэдун обычно работает ночами, — писал в своих дневниках очевидец событий П.П.
Владимиров. — Встает поздно, к полудню. По натуре честолюбив, поэтому, наверное, напускает на себя
этакую многозначительность. А сам любит поесть, выпить, потанцевать, поразвлекаться с девицами, а для
всех прочих проповедует жесточайший революционный аскетизм. Он вообще не прочь прикинуться
пуританином. Он старательно создает о себе представление как о мудром правителе в традиционно
китайском духе. Он умеет пустить пыль в глаза и, когда надобно, показать всем, как стойко „Председатель
Мао“ разделяет тяготы с народом, ему подают чумизу, и он стоически поедает ее, запивая водой»[202].
Еще один очевидец, Ним Уэйлс, писала в дневнике: «Мао был из породы тех мужчин… кто не пропустит
мимо ни одной женщины. Ему нравились свободомыслящие дамы»[203].
И наконец характеристика самой Цзян Цин, высказанная личному лечащему врачу Мао Цзэдуна Ли
Чжисую: «Доктор, вы совершенно не знаете Председателя. Он очень любвеобилен и не пропустит ни
одной юбки. Его мудрый разум никогда не восстанет против плотских утех, а женщин, желающих доказать
ему свою преданность, более чем достаточно».
Поэтому естественно в поле зрения Мао попала и Цзян Цин, на которую впервые он обратил
внимание летом. Видимо, в ней его привлекала молодость и определенная сексуальность. Вот как
описывал Цзян Цин бывший телохранитель Мао Ли Иньцяо: «У нее были иссиня-черные волосы,
перехваченные на затылке лентой и падавшие хвостом до середины спины, тонкие брови, ярко
блестевшие глаза, аккуратный носик и крупный, щедрый рот. В Яньани все смотрели на нее как на
кинозвезду. Цзян мастерски писала иероглифы кистью, каллиграфия ее считалась отменной. Сама кроила и
шила себе одежду и выглядела в ней великолепно. Тогда Цзян Цин была очень общительной и не чуралась
простых людей. …Зимой все кутались в вороха теплой одежды, Цзян же обязательно ее перешивала, чтобы
подчеркнуть свою тоненькую фигурку»[204].
Уже в августе, ровно через год после ее прибытия в Яньань, Цзян Цин перевели на работу в Военную
комиссию — личным помощником Мао. Осенью они поселились вместе, а в ноябре Мао дал несколько
обедов для коллег из Политбюро, на которых Цзян Цин вела себя как полноправная хозяйка дома. Так,
можно сказать, была отпразднована их «свадьба»: никаких официальных церемоний. Однако эту
«свадьбу» Мао многие члены Политбюро ЦК встретили очень настороженно. Имеются сведения, что
некоторые выступили против развода Мао с третьей женой Хэ Цзычжэнь и особенно против женитьбы на
актрисе с сомнительной репутацией. Этот вопрос обсуждался даже на заседании Политбюро, однако Мао
Цзэдун настоял на своем, заявив, что свою личную жизнь он будет устраивать так, как хочет, несмотря ни
на что. Именно Кан Шэн сыграл главную роль в урегулировании этого семейного конфликта. Он дал на
Политбюро поручительство за Цзян Цин, заявив, что проведено детальное расследование и не обнаружено
в ее биографии ничего порочащего и подозрительного, и с той поры стал ее доверенным лицом.
Политбюро в конце концов согласилось на брак Мао лишь при следующих условиях: Цзян Цин не должна
вмешиваться в дела партии и мозолить глаза широкой публике, не должна занимать никаких
ответственных постов, посвятит себя исключительно личной заботе о Мао.
Еще одна услуга (поиск сыновей Мао Цзэдуна, которую оказал Кан Шэн), должна была способствовать
их сближению. Сыновья родились в очень неспокойное и тревожное время, они вынуждены были вместе с
родителями кочевать по Китаю. В 1924 г. их увозят в Шанхай, в следующем году возвращают в родные
места — в Шаошань. В 1926 г. вместе с родителями они едут в Гуанчжоу, вскоре вновь возвращаются в
Чанша, а затем оказываются в Ухани.
После того, как в 1927 г. революционное движение в Китае пошло на спад и потерпело поражение, 7
августа 1927 г. в Ханькоу было созвано чрезвычайное совещание ЦК КПК (известное также как Августовское
совещание), которое оценило текущий момент как временное, но «крупное и тяжелое поражение

- 59 -
китайской революции», оно осудило некоторых руководителей Наньчанского восстания, включая и Мао
Цзэдуна.
Мао со своей семьей в те тяжелые дни вынужден был скрываться, а детей и жену отправил к своему
тестю. Сам он принял участие в восстании «Осеннего урожая», руководя им в восточной Хунани.
7 сентября 1927 г. повстанческие отряды Мао Цзэдуна выступили из Чанша. Уже через неделю после
начала похода стало ясно, что восстание обречено на поражение. Не имея базы и не пользуясь
поддержкой в районах крестьянского движения, Мао был вынужден увести остатки своих войск из Хунани
в труднодоступный район Цзинганшань на границе Хунани и Цзянси. С этого времени целых три года дети
росли и учились без отца под опекой матери.
Ранним утром 24 октября 1930 г. старший восьмилетний Аньин сквозь сон услышал стук приклада
винтовки в дверь дома и какие-то громкие крики. Когда мальчик открыл глаза, то увидел, что здоровый
детина в военной форме выталкивает мать из маленькой комнаты, требуя, чтобы она вышла на улицу.
Аньин подскочил с постели как ужаленный и встал перед матерью, крича во все горло: «Не пущу, не пущу!
Моя мама — хорошая, никуда не пущу!». Тащивший мать солдат злобно процедил сквозь зубы: «Хорошо,
тогда и тебя — маленького коммунистического чертенка — также захватим с собой». Служанка пыталась
встать на защиту своей хозяйки, за что немедленно была арестована. Все трое были доставлены и
посажены в местную тюрьму. Мать Аньина в тюрьме многократно и жестоко избивали так, что на ней и
живого места не осталось, вся ее одежда и обувь после побоев были в крови. Сынишка плакал навзрыд и
своими маленькими ручонками гладил ее раны, спрашивая: «Мама, где болит, скажи мне. Подожди, я
вырасту и отплачу за тебя сполна, я их всех поймаю и каждому надаю по сто тумаков». От этих слов сына у
матери становилось тепло на сердце и казалось, что боль немного отступает. Когда у нее немного
подживали раны, она рассказывала сынишке сказки и учила его писать.
Через 20 дней после того, как они были посажены в тюрьму, Ян Кайхуй умерла, и маленький Аньин
горько и безутешно рыдал, потеряв любимое существо — свою мать. Его выпустили из тюрьмы. Однако
находиться в доме тестя Мао становилось все опаснее, велась постоянная слежка за домом и в любой
момент вновь могли последовать аресты. В такой обстановке местная подпольная организация решила
перевести троих детей Мао Цзэдуна в Шанхай. Тайно Аньин и два его младших брата на поезде были
доставлены в Ухань, а оттуда на пароходе их отправили в Шанхай. В те дни младший брат Мао Цзэдуна с
женой были в Шанхае на подпольной работе и лично позаботились о том, чтобы мальчиков определить в
детский сад, который был основан китайским экономическим обществом взаимодействия и находился под
контролем городской партийной организации. В апреле 1931 г. в связи с тем, что подпольные организации
Шанхая были разгромлены гоминьдановцами, детский сад «Датун» с детьми Мао Цзэдуна был закрыт,
воспитатели арестованы, а дети вышвырнуты на улицу. Трех мальчиков в Шанхае приютила семья Дун
Цхяньу. Вскоре семья Дуна перебралась на работу в Ухань, и след мальчиков затерялся. Младший брат
Аньлун по слухам во время переездов заболел и умер. Аньин с братом Аньцином, который был на год его
моложе, устроились подмастерьями у хозяина одной лавки, который занимался выпечкой лепешек. В
связи с плохим обращением, частыми избиениями и беспричинной руганью со стороны хозяев лавки,
мальчики, не выдержав такого обращения, убежали и стали на улицах продавать газеты, помогать
перевозить людей и тяжести на рикше, собирать утильсырье, подбирать окурки, тем самым зарабатывая
себе на пропитание.
Брат Мао Цзэдуна не терял надежды разыскать мальчиков, через своих людей он вышел на
сотрудника Особого отдела ЦК КПК Пань Ханьняня с просьбой найти детей. Пань поехал в Шанхай,
установил связи с местной партийной организацией и просил ее найти мальчиков и передать их ему. К лету
1936 г. подпольная организация Шанхая напала на след братьев. Беспризорные, оборванные, голодные
мальчики через пять лет бродячей жизни были найдены. ЦК КПК решил их направить жить и учиться в
- 60 -
Советский Союз. Стали обдумывать способ, как переправить детей в СССР. Подполье связалось с Единым
фронтом в «белых районах» и через одного знакомого высокопоставленного военного Гоминьдана,
воспользовавшись случаем, что командующий Дунбэйской добровольной армией генерал Ли Ду ехал в
Европу, договорились, чтобы последний взял мальчиков с собой. Были подготовлены фальшивые паспорта
для мальчиков и в конце июня 1936 г. Ли Ду тронулся в путь из Шанхая. На пароходе они добрались до
Гонконга, затем двинулись на Сайгон, далее через Суэц, Средиземное море. Только через месяц они
прибыли в Марсель, оттуда на поезде до Парижа. Во Франции они пробыли почти полгода, пока не
выполнили все необходимые формальности и не получили разрешения на въезд в СССР. В назначенный
день на железнодорожном вокзале в Париже их встретил Кан Шэн, в сопровождении которого они и
отправились в Москву. В Москве, куда они прибыли в начале 1937 г., детей поселили вместе с делегацией
КПК в здании, где жили сотрудники Коминтерна. Почти год братья учили русский язык. В конце 1938  г. они
были определены во второй интернациональный детский дом в Монино под Москвой, а затем
переведены в недавно отстроенный первый интернациональный детский дом в Иваново, где дети начали
учиться.
В августе 1940 г. к великой радости Мао Цзэдуна, у Цзян Цин родилась дочь Ли На. Она стала его
девятым по счету ребенком. Выжили из них всего четверо. Материнские заботы, однако, пришлись Цзян
Цин не по вкусу, и она категорически заявила, что не согласится ходить, подобно Хэ Цзычжэнь, «вечно
брюхатой». В 1941 г., когда наступила новая беременность, Цзян Цин настояла на аборте. Операция прошла
не совсем гладко: у нее началась горячка, и вскоре врачи поставили более точный диагноз: туберкулез.
После этого Цзян Цин согласилась на стерилизацию[205].
Со времени созыва VI съезда КПК прошло уже почти 10 лет и многие члены КПК поставили вопрос о
необходимости созыва в конце 1938 г. VII съезда КПК. Руководством партии принимается решение о
проведении подготовительной работы к съезду, для чего был создан специальный комитет, членом
секретариата которого становится Кан Шэн. Съезд в то время, однако, проведен не был, а вместо него
состоялся 6-й пленум ЦК КПК, сформировавший секретариат, в состав которого вошел Кан Шэн,
назначавший руководителей отделов, комитетов, бюро.
Кан Шэну удается сосредоточить в своих руках несколько довольно важных постов: по решению ЦК он
становится заведующим Социальным отделом (созданным в октябре 1939 г.)[206] и начальником Отдела
информационной службы, который затем преобразуется в Управление информационной службы. Его
заместителем по Социальному отделу становится Пань Ханьнянь, который в эти годы часто уезжал в
Сянган, Шанхай и другие районы, занятые противником, для сбора информации, выявления японских
шпионов и т. д.[207] Видимо, Пань Ханьнянь хорошо знал «деяния» своего непосредственного начальника
Кан Шэна и это последний ему не простил. Известно, что в период организованного Мао Цзэдуном «дела
Гао Гана» (Жао Шуши), имя Пань Ханьняня связали с их делом, его объявили «японским шпионом»,
«гоминьдановским спецагентом», тайно проникшим в КПК, и надолго посадили в тюрьму. Фамилия Пань
Ханьняня была вычеркнута из истории партии; он был реабилитирован по рекомендации больного Чэнь
Юня только в марте 1981 г.[208]
«Кан Шэн занимает пост шефа Цинбаоцзюй — начальника Управления информационной службы
Освобожденных районов Китая, которое объединяет функции разведки, контрразведки, суда,
прокуратуры, информации, — писал в своем дневнике П. Владимиров. — К 1941 году Кан Шэн превратил
свое управление в мощную службу, присовокупив к ней и многие функции Генерального штаба»[209].
Одновременно он продолжает оставаться ректором партийной школы.
Должности заведующего Социальным отделом и Отделом информационной службы были очень
важны для Кан Шэна: он отлично понимал, что судьбы многих кадровых работников в партии, их жизнь и
смерть находятся в его руках, что именно он определяет, кто из них является «чистым», у кого «все
- 61 -
благополучно», а кто «спецагент», «иностранный шпион», «троцкист» и «изменник Родины».
Одновременно Кан Шэн установил связи с различными тайными обществами, которые имели сеть хорошо
законспирированных организаций не только внутри страны, но и за рубежом, среди китайских эмигрантов.
«Кан Шэн пользуется этими организациями в террористических, диверсионных и шпионских целях,  —
пишет П. Владимиров. — В тайных обществах жестокая дисциплина, и отступников чаще всего
умертвляют»[210].
В 1939 г. по Яньани распространилась новость, которая потрясла всех жителей. «Цянь… —
гоминьдановский спецагент!» Люди, хорошо знавшие Цяня, не могли в это поверить. Цянь был
начальником Управления шоссейных дорог района Шэньси-Ганьсу-Нинся, всего себя отдавал порученному
делу. Кан Шэн твердил, что засланные спецагенты секретных служб Гоминьдана проникли в ряды
коммунистов. Допрашивая жену Цяня, Кан Шэн требовал от нее чистосердечного признания и полной
информации о деятельности ее мужа. Он предлагал ей следить за мужем, в противном случае угрожая
скорой расправой. Затем он устроил показательный суд над обвиняемым, согнав около 100 кадровых
работников из своих отделов и заинтересованных ведомств в зал, где лично допрашивал обвиняемого.
Сфабриковав дело, он посадил Цяня в темную пещеру на срок до семи лет, и только после капитуляции
Японии в 1945 г. его дело было пересмотрено. После этого Кан Шэн сфабриковал еще 12 аналогичных дел
на невиновных людей, некоторые из этих дел подробно описываются его китайскими биографами[211].
Когда в Китае началась война с Японией, в которой участвовали и коммунисты, И. Сталин предложил
Чан Кайши сотрудничество в области разведки. Проект сотрудничества предлагался между ГРУ (военная
разведка) и гоминьдановской разведывательной организацией BIS, возглавляемой Дай Ли. С 1937 по
1939 г. в Китай было послано несколько тысяч советских военных советников, возглавляемых опытными
генералами. В дополнение к этому Гоминьдану были переданы сотни лучших советских самолетов для
помощи гоминьдановской армии в борьбе с японцами.
В конце 1939 г. советские НКВД и ГРУ начали создавать разведывательную сеть на территории Яньани.
Здесь был организован под контролем советских представителей отбор и обучение китайцев
разведывательной и контрразведывательной деятельности. Открылась секретная разведывательная школа
под названием «Институт Восточного Мюнхена». Эта совершенно секретная разведшкола находилась на
окраине города Яньани, в финиковом саду, где слушатели и преподаватели жили в двух десятках пещер.
Рядом со школой находился Разведывательный отдел КПК и Отдел внутренней безопасности, а также
Отдел общественной безопасности Кан Шэна[212].
В разведшколе должны были учиться около года. Каждый курс состоял примерно из трехсот
слушателей, которые строго отбирались КПК в Китае и руководством Коминтерна в Москве. К примеру,
курс 1942–1943 гг. состоял из двух групп, около 170 слушателей были отобраны из КПК, остальные (около
ста человек) из китайских эмигрантов (хуацяо), представителей Индии, Индонезии, Кореи, Вьетнама,
Японии, а также Африки и кавказских народов[213]. Были строго засекречены поступившие в школу
слушатели, организационная структура, предметы обучения. После окончания разведшколы слушателям
предоставлялась секретная работа в тылу противника. За пять лет своей работы (1939–1943 гг.)
разведшкола подготовила довольно большое число выпускников как для работы в Китае, так и в других
странах Азии. Все обучение проходило под непосредственным контролем советских представителей в
Яньани.
В августе 1938 г. Мао Цзэдун потребовал от Кан Шэна, чтобы тот укрепил всю разведывательную
работу коммунистов в Китае[214]. Кан Шэн возглавил сразу два отдела: социальный (шэхуй бу), отвечавший
за политическую разведку и внутреннюю разведку, и отдел военной разведки (цзюньвэй цинбаоцзюй),
который подчинялся Военному совету ЦК КПК[215].

- 62 -
- 63 -
Чжэнфэн, или «упорядочение стиля»
Приближался 1941 год, год новой «охоты на ведьм» в партии все под тем же флагом «упорядочения
стиля» — чжэнфэна.
В конце лета — начале осени 1941 г. Мао Цзэдун, воспользовавшись международной обстановкой,
возникшей в результате Второй мировой войны и нападением немецких захватчиков на СССР, а также
относительным перевесом сил внутри КПК, которое ему удалось создать к этому времени, развернул
кампанию по «упорядочению стиля».
Он пытался с помощью данной кампании устранить своих оппонентов и всех тех, кто испытывал хотя
бы внутреннее сопротивление его идеям. Кампания, по Мао, «должна была лечить, чтобы спасти
больного», но лечение не должно быть безболезненным. «Начинать же нужно с того, чтобы дать больному
встряску, — пояснял Мао. — Нужно громко крикнуть такому больному: „Ведь ты болен!“ — так, чтобы он
пришел в ужас, чтобы его прошиб холодный пот, и тогда уже по-хорошему уговорить его лечиться».
Кампания проводилась основательно в течение четырех лет — до лета 1945 г. В ней можно на
основании рассказов очевидцев условно выделить пять периодов:
1) подготовка кампании (сентябрь 1941 — февраль 1942 г.);
2) проведение чжэнфэна (февраль 1942 — июль 1943 г.);
3) «период экстренного спасения» (июль 1943 — лето 1944 г.);
4) «период самоопровержений и реабилитации» (лето 1944 — весна 1945 г.);
5) «период подведения итогов» (весна-лето 1945 г.).
Причем абсолютное большинство кадровых работников Яньани было против этой кампании (Мао
Цзэдун сам откровенно признал это во время беседы с Ван Мином в апреле 1944 г.)
Для руководства кампанией чжэнфэна была сформирована лично Мао Цзэдуном руководящая
группа, называвшаяся «Центральной комиссией по проведению кампании по упорядочению стиля». В нее
вошли Лю Шаоци, Кан Шэн, Чэнь Юнь, Гао Ган и Ли Фучунь. До января 1943 г. председателем комиссии был
Кан Шэн; в январе в Яньань из Центрального Китая вернулся Лю Шаоци и возглавил эту комиссию. Как
замечал П. Владимиров, члены комиссии были целиком во власти и под влиянием Кан Шэна. А работа
комиссии, слившись с «чжэнфэном», приняла уродливые формы[216].
Кампания проводилась в трех крупных подразделениях Яньани:
1) В Центральной партийной школе, где подвергались «упорядочению стиля» кадровые работники
всех советских районов Китая, слушатели партшколы — кадровые работники партийных комитетов — от
уездных до территориальных бюро ЦК, вызванные на учебу, работники административных органов (от
уезда и выше) районов, занятых 8-й армией и новой 4-й армией; руководящие работники массовых
организаций.
2) Среди работников партийных и административных органов, а также массовых организаций всех
ступеней Пограничного района Шэньси-Ганьсу-Нинся.
3) Среди работников органов ЦК КПК.
Ван Мин вспоминал: «С началом „кампании по упорядочению стиля“ вся Яньань практически
превратилась в большой концлагерь. Каждое учреждение, школа или организация были превращены в
своего рода дом предварительного заключения. Без согласия руководителей „кампании по упорядочению
- 64 -
стиля“ никто не имел права общаться друг с другом — ни переписываться, ни созваниваться, ни совершать
другие самостоятельные действия»[217].
Начало кампании было положено публикацией ряда документов и выступлений, относящихся к
1941 г.: предисловие и послесловие Мао Цзэдуна к сборнику материалов об обследовании деревни, его же
доклад «Перестроим нашу учебу», резолюция Политбюро ЦК КПК от 1 июля 1941 г. «Об усилении
партийности», резолюция ЦК КПК от 1 августа 1941 г. «Об обследовании и изучении действительности». В
этих документах и материалах критиковался «субъективизм и формализм», «догматизм», «заморские
шаблоны». 2 сентября 1941 г. «Цзефан жибао» поместила редакционную статью «Против догматизма в
учебе», в которой отмечалось, что еще в 1928 г. на 6-м пленуме ЦК КПК «вождь нашей партии товарищ Мао
Цзэдун обратился с призывом изучать марксистско-ленинскую теорию, историю и конкретные условия
Китая, покончить с „заморскими шаблонами и догматизмом“, „китаизировать“ марксизм». «И хотя уже
минуло три года после этих указаний Мао Цзэдуна, — подчеркивалось в статье, — для их реализации не
было сделано ничего или сделано крайне мало». Как утверждалось в передовице, «„догматизм“ по-
прежнему сохраняется в системе учебы кадровых работников и партийных ячейках»[218]. Такие
утверждения явились идеологической базой кампании «упорядочения стиля». Осенью 1941 г. была
образована Центральная комиссия по проверке кадров (партийных и беспартийных) при ЦК КПК во главе с
Кан Шэном. 26 сентября 1941 г. ЦК КПК постановил создать учебные группы для кадровых работников
высшего звена, а 4 октября был разослан циркуляр ЦК о содержании обучения в них. Руководителем такой
группы в ЦК КПК стал Мао Цзэдун. В июне 1942 г. уже был сформирован Главный комитет по учебе при ЦК
КПК, Председателем которого стал Мао Цзэдун, его заместителем Кан Шэн, а также были сформированы
комитеты по учебе в учреждениях, непосредственно подчиненных ЦК КПК, которые возглавили Кан Шэн и
Ли Фучунь[219].
1 февраля 1942 г. Мао Цзэдун выступил в Центральной партшколе с речью «Упорядочим стиль
партии», по существу провозгласив тем самым начало «кампании за упорядочение партийного, учебного и
литературного стилей». Это же было подтверждено в его речи «Против шаблонных схем в партии» от 8
февраля 1942 г. на собрании руководящих работников Яньани. В выступлениях содержались утверждения
о том, что «многие товарищи оказываются отравленными ядом субъективизма», звучали требования «дать
больному встряску», предлагалось «взыскивать за прошлое в назидание на будущее»[220].
Широкомасштабную кампанию начали с молодого литератора Ван Шивэя.
Справка.Ван Шивэй — ранее известен под фамилией Ван Шухань (1906–1947)  — уроженец
провинции Хэнань. В 1926  г. вступил в КПК, но затем порвал связи с партией. Литературовед,
переводчик. Начал писать и переводить с 1930  г. В 1937  г. вновь вступил с КПК. В период антияпонской
воины перебрался в Яньань. В Яньани начал работу в Институте марксизма-ленинизма, участвовал в
переводе таких работ К. Маркса, как «Заработная плата, цена и прибыль», Ф. Энгельса «Революция и
контрреволюция в Германии», 18-го тома работ В. Ленина. После переименования этого института в
Научно-исследовательский институт ЦК работал научным сотрудником в кабинете исследования
литературы данного ведомства. «Дело Ван Шивэя» возникло в период «чжэнфэна» в Яньани в 1942  г. В
это время он написал такие заметки, как «Политик и искусствовед», «Дикие лилии», «Стойкость и
хондропатия». В них он, придерживаясь демократических взглядов, решительно выступал против идеи
уравнительности.

Очевидно, некоторым из руководства партии, включая Мао Цзэдуна, очень не понравилось


сатирическое эссе Вана «Дикая лилия», напечатанное в «Цзефан жибао» в марте (после того, как «Дикие
лилии» были перепечатаны в Гонконге, гоминьдановцы широко использовали этот материал для
словесных атак на КПК и Особый район).
- 65 -
Мао Цзэдуну очень не понравилось сатирическое эссе Вана «Дикая лилия», напечатанное в «Цзефан
жибао» в марте. Ван Шивэй осмелился рассказать о скрытой от посторонних глаз стороне жизни в Яньани:
о «трех классах одежды и пяти сортах пищевых продуктов», полагавшихся высшим чинам партии, в то
время как «больные и раненые оставались без чашки лапши, а молодежь довольствовалась двумя
чашками рисового отвара в день». Упомянул он и о плотских утехах высоких начальников, об их
абсолютном равнодушии к нуждам простых членов партии.
Такие заметки и эссе не могли не вызвать резкой критики в его адрес, что было естественно в тех
условиях. Кан Шэн сразу же приложил к этому руку. Социальный отдел начал расследовать это «дело», и
обнаружилось, что в 30-е годы в Шанхае Ван общался с троцкистами. И вскоре «идеологическая» проблема
Ван Шивэя с подачи Кан Шэна стала «политической», Вану был приклеен ярлык «троцкистского элемента».
В ходе разной критики его назвали «грязной и продажной душонкой» и уличили в том, что голова его
«полна контрреволюционного дерьма».
Над Ван Шивэем устроили показательное идеологическое судилище. Две недели беспрестанно
осуждали его «ошибки» товарищи по партии. Тон здесь задавал политический секретарь Мао Цзэдуна Чэнь
Бода. Он сравнил Ван Шивэя с присосавшейся к телу пиявкой, а обращался к нему не иначе, как к
«зловонной куче дерьма», повод чему нашел в многозначности иероглифов, составляющих фамилию и имя
писателя. Осудить критикуемого вынуждены были даже такие писатели и поэты, как Дин Лин и Ай Цин.
А в октябре Ван Шивэя уже официально обвинили в «шпионаже в пользу Гоминьдана», назвав
«шпионом» и «спецагентом». Кан Шэн безапелляционно заявлял, что в лице Вана сосредоточены «три
преступления в одном»: «троцкист», «гоминьдановский шпион», «сторонник реставрации»[221].
23 октября 1942 г. на партийном собрании Научно-исследовательского института Ван был исключен из
партии. Ему вменялось в вину «участие в троцкистской деятельности начиная с 1929 г.», он был объявлен
«контрреволюционным элементом, тайно проникшим в партию»[222].
В апреле 1943 г. Кан Шэн приказал сотрудникам своего ведомства взять Ван Шивэя под арест и вместе
с двумя сотнями других политически неблагонадежных отправить в Цзаоюань, где находились жилища
руководителей КПК, госпиталь, резидентура ИККИ (с целью конспирации она входила с состав госпиталя ЦК
КПК[223]) и находящийся в подножии горы и состоящий из двух комнат Первый сектор (занимался сбором
разведывательной информации в тылу Гоминьдана) социального отдела, возглавляемого Кан Шэном. Дом
самого Кан Шэна находился в двухстах метрах выше по склону горы.
Совершенно очевидно, что Кан Шэн не мог действовать и все решать в одиночку, он ориентировался
на Мао Цзэдуна, его взгляды и высказывания.
Сценарий репрессий Мао озвучил в мае лично, на специально созванном совещании работников
литературы и искусства. Сатира и критика, заявил он, совершенно необходимы, но и писатели, и художники
должны для себя решить, на чьей они стороне. Те, кто (подобно Ван Шивэю) тратит свою энергию на
обличение так называемых темных сторон диктатуры пролетариата, являются «мелкобуржуазными
индивидуалистами» и «трутнями в рядах настоящих революционеров». Цель искусства — служить
интересам пролетарской культуры, а основная задача людей творческих профессий — стать трибунами
масс, целиком отдав свою жизнь и талант священному делу революционной борьбы. Мао Цзэдун призвал
работников литературы и искусства «пройти долгий, даже мучительный процесс перековки».
Он поделился своим личным «опытом перековки», в результате чего якобы изменилась его
собственная психология. «В свое время я учился в школе, — рассказывал Мао Цзэдун. — Там у меня
выработалась интеллигентская привычка: мне казалось унизительным выполнять даже самую
незначительную физическую работу на глазах у других учащихся-белоручек, хотя бы, например, нести свои

- 66 -
собственные вещи. В то время я считал, что чистоплотнее всех на свете интеллигенты, а рабочие и
крестьяне — люди погрязнее. Я мог надеть чужое платье, если оно принадлежит интеллигенту: с моей
точки зрения, оно было чистым; но я не согласился бы надеть платье рабочего или крестьянина, считая его
грязным. Став революционером, я оказался в одних рядах с рабочими, крестьянами и бойцами
революционной армии. Постепенно я хорошо узнал их, а они узнали меня. Тогда и только тогда я
окончательно избавился от буржуазной и мелкобуржуазной психологии, привитой мне буржуазной
школой. И именно тогда, сравнивая неперевоспитавшихся интеллигентов с рабочими и крестьянами, я
понял, что эти интеллигенты нечистоплотны, что рабочие и крестьяне чище всех. Пусть руки у них черны, а
ноги в коровьем навозе — все равно они чище буржуазных и мелкобуржуазных интеллигентов»[224].
Мао Цзэдун за давностью лет не забыл Ван Шивэя и его эссе и вновь вспомнил об этом «деле» на
расширенном совещании ЦК КПК 30 января 1962 г. Говоря об арестах и казнях в истории КПК, он заявил:
«Еще один человек, которого звали Ван Шивэй, был тайным гоминьдановским агентом. В яньаньский
период он написал статью под названием „Дикие лилии“, в которой нападал на революцию, клеветал на
коммунистическую партию. Позднее его схватили и убили. Его арестовали и казнили без решения
Центрального Комитета, это сделали органы охраны общественной безопасности во время своей
передислокации. По этому поводу мы выступали с критикой, считая, что его казнить не следовало. Он был
агентом, писал статьи, в которых ругал нас, и ни за что не хотел переделываться. Нужно было оставить его в
живых, пусть бы поработал на физической работе; плохо, что его казнили»[225].
Затем, как и следовало ожидать, Ван Шивэй был исключен из Ассоциации китайских литераторов, что
фактически лишало его возможности писать и публиковаться.
Несмотря на оказанное давление, Ван Шивэй так и не отказался от своих убеждений, настаивая на
том, что все написанное им идет исключительно на благо партии. По информации Кан Шэна, Вану
симпатизировали 90 % яньаньской интеллигенции.
Критика Ван Шивэя стала «классическим» образцом в длительном процессе подавления
политического инакомыслия. По подобной модели были построены акции устрашения творческой
интеллигенции на протяжении всей последующей 34-летней истории правления Мао и даже после его
смерти. К примеру, генеральный секретарь ЦК КПК Ху Яобан в своем выступлении в апреле 1986 года,
затрагивая вопрос борьбы с интеллигенцией внутри партии, говорил: «Оглядываясь на историю нашей
партии, можно вынести из нее много полезных опыта и уроков: с критики Ван Шивэя в период Яньани,
затем критики Ху Фэна и вплоть до критики „Села трех“ в период „культурной революции“. Эти опыт и
уроки говорят нам: проводить (политические) кампании, размахивать дубинкой, идеологические вопросы
превращать в политические, затем с помощью организационных процедур выносить решение и карать —
если делать такие заключения — то мы потеряем почву под ногами. Независимо от того, какие имеются
идеологические проблемы нельзя их решать с помощью организационных методов»[226].
«Чжэнфэн» продолжался, его организаторы и руководители прилагали отчаянные усилия для того,
чтобы окончательно очернить и дискредитировать личность опального писателя.
Даже Мао Цзэдун, давший добро на арест Вана, попытался позже снять с себя всякую
ответственность, объяснив происшествие «досадной ошибкой».
После ареста Вана Мао Цзэдун отдал приказ не убивать его, но и не выпускать на свободу. Писатель
остался в заключении. В марте 1947 г., когда коммунисты покидали Яньань, будущий маршал КНР Хэ Лун
приказал отрубить Ван Шивэю голову, что и было немедленно исполнено ранним весенним утром в
деревеньке на берегу Хуанхэ. Когда Мао доложили об этом, он только поджал губы и не проронил ни
слова. (Ван Шивэй был официально полностью реабилитирован Министерством общественной
безопасности КНР только через 50 с лишним лет 7 февраля 1991 г.)[227]
- 67 -
Ван Шивэя также обвинили в создании «антипартийной группировки пяти», которая «прокралась в
ряды КПК с целью подрыва единства».
Кан Шэн лично вел дело этой «группировки».
«Антипартийная группировка пяти» была чистой воды фальсификацией, а в подобных делах Кан Шэн
уже имел богатый опыт и знал толк. Ван и четверо других участников «банды» — две молодые
супружеские пары — были едва знакомы, их связывала лишь общность либеральных взглядов. Один из них
— работник политического кабинета ЦК Чэн Цюань (Чэнь Чуаньган) писал, что «крупные кадровые
работники с помпой ездят по городу», а «мелкие члены партии докладывают, стоя у ворот»; «те, кто
усердно трудится, не стоят и гроша ломаного», а «люди умственного труда сидят наверху». Он утверждал,
что «крупные кадровые работники и мелкие кадровые работники, те, кто усердно трудится физически, и
люди умственного труда, находятся в оппозиции друг к другу», что уже высказано немало критических
мнений в отношении некоторых руководителей и т. д.[228] Практически эти взгляды были идентичны
взглядам Ван Шивэя, высказанным в эссе «Дикая лилия».
Кан Шэн, начав расследование деятельности Ван Шивэя, обнаружил, что его жена Ван Ли (Ван Жуци,
работавшая в женском комитете ЦК), являлась сестрой члена правительства Гоминьдана, отсюда он делал
вывод, что она заслана в Яньань в качестве спецагента Гоминьдана. Далее она училась в Фуданьском
университете в Шанхае с женой второй подозреваемой пары, они вместе питались, таким образом делался
вывод, что они все пятеро связаны, являются троцкистами и агентами[229].
Связав дело двух супружеских пар с Ван Шивэем, сотрудники ведомства Кан Шэна семьдесят два дня
критиковали эту пятерку. В марте обе семейные пары были арестованы его службой (эта четверка была
реабилитирована Орготделом ЦК КПК только через 39 лет — в 1982 г.)[230].

- 68 -
«Дело» Чжан Кэциня
Чжан Кэцинь (Фань Давэй) — в октябре 1936 г. был составе передовых отрядов по освобождению
китайской нации в Сиани, после того как началась война сопротивления Японии его из отделения 8-й
армии, находившегося в Сиани, послали в Ланьчжоу на подпольную работу. К этому времени он уже
вступил в КПК. В июне 1939 г. в связи с тем, что гоминьдановские власти стали его подозревать, Чжан
Кэцинь с согласия представителя КПК Линь Боцюя уехал в Яньань. В связи с тем, что его отец и жена (оба)
члены КПК, после ареста гоминьдановцами предали партию, а также вместе с ним приехавший в Яньань
человек после проверки оказался агентом, Кан Шэн решил проверить и Чжан Кэциня. В то время ему было
всего 19 лет. Люди Кан Шэна шесть дней и ночей подряд допрашивали его «методом крутящегося колеса»
(он заключался в том, что несколько человек поочередно непрерывно, днем и ночью, допрашивают
одного. Таким образом доводили допрашиваемого до потери сознания, приводили в чувство и
продолжали допрос либо заставляли при помутненном сознании допрашиваемого «признаться» в
совершенных преступлениях), обещая, что чистосердечное признание в том, что он являлся агентом,
сохранит его членство в партии. Кан Шэн лично, угрожая расстрелом, требовал признаний. В такой
невыносимой обстановке Чжан Кэцинь вынужден был признать, что он поддерживал с отцом тайные
отношения, длительный период являлся скрытым «агентом» Гоминьдана.

- 69 -
«Дело» Ли Жуя и отряда «Легких верблюжат»
Ли Жуй (будущий секретарь Мао Цзэдуна и автор биографии о нем) приехал в Яньань в конце 1939  г.
двадцатидвухлетним молодым человеком. Вскоре он поступил в «Школу комсомольских кадровых
работников Мао Цзэдуна», окончив которую, стал работать в Центральном комитете комсомола в отделе
пропаганды. В отделе Ли Жуй проработал год и девять месяцев. Работая в сфере пропаганды, он с
некоторыми другими сотрудниками отдела предложил создать в Яньани стенную газету. Подготовкой и
написанием материалов занялся специально сформированный из молодых людей отряд, называвшийся
«Легкие верблюжата». Многие яньаньцы, как руководители КНР, так и простые смертные, помнили
сенсационные материалы, публиковавшиеся в то время отрядом «Легких верблюжат». Интерес к
публикациям в стенной печати был большой в связи с тем, что там обнародовались не только «светлые»,
но и «темные» стороны яньаньской жизни. Молодые авторы этих публикаций, приехавшие из
гоминьдановских районов, считали, что Яньань является «меккой революции», что здесь должны править
бал «равноправие, свобода и демократия». Они считали: если появляются здесь какие-то темные стороны,
пережитки старого, то следует их активно критиковать и изживать. У некоторых руководителей
Центрального комитета комсомола возникли опасения в связи с появлением такой стенной газеты, они
считали, что не следует так резко критиковать негативные вещи, имеющие место в Яньани. Было принято
решение до вывешивания первых номеров газеты на всеобщее обозрение сначала вывешивать их в одной
из пещер, где руководители отдела пропаганды будут их «просматривать», а потом уже вывешивать для
всех. Первые номера были довольно умеренными и после просмотра получили «добро».
Ли Жуй был одним из активистов, кто писал заметки в эту газету. В одной из своих заметок он
критиковал имеющий место в Яньани руководящий стиль лести к высшему начальству и «зазнайства» к
низшему. В стенной газете появлялись заметки с критикой низкого уровня знаний преподавателей «Школы
комсомольских кадровых работников Мао Цзэдуна» по сравнению с уровнем знаний слушателей.
Критиковалось отношение некоторых молодых девушек к яньаньским юношам (напомним, что при
населении более 50 тыс. человек соотношение в Яньани между юношами и девушками было 16:1, что,
конечно, создавало определенные проблемы). Девушки заглядывались в поисках жениха на больших
чиновников и «крупных интеллигентов» и презирали и ни во что не ставили простых рабоче-крестьянских
кадровых работников и «мелких интеллигентов».
Критиковались и такие явления, когда при общей нехватке молока в Яньани, оно давалось в детских
садах только детям высших кадровых работников, а дети простых смертных его не получали.
Известно, что зданиями в Яньани были пещеры, вырубленные в твердо утрамбованной лессовой
почве, которая служила своеобразной изоляцией, делавшей их исключительно теплыми зимой,
прохладными летом и трудно пробиваемыми при бомбежке. В этих пещерах имелись сводчатые входы,
деревянные решетчатые окна, обтянутые бумагой, и прямоугольные внутренние помещения. Для
партийного руководства в каждом ряду пещер была соблюдена одна и та же архитектурная форма: две
комнаты — одна для того, чтобы спать и мыться, а другая — чтобы работать и есть; в одной пещере была и
третья комната — для приема гостей и заседаний ЦК. Лучшие пещеры, построенные для руководства, были
оборудованы прочными дверьми, покрытыми черным лаком, и в целом выглядели более культурно, чем
большинство обычных китайских жилищ. Окна в этих пещерах закрывала более белая и тонкая бумага, чем
в пещерах простых кадровых работников. Это обстоятельство и стало объектом критики на страницах
стенной печати. Такая критика молодых людей была близка по духу опубликованному в «Цзефан жибао»
13 марта 1942 г. эссе Ван Шивэя «Дикая лилия», где говорилось, что в Яньани носят одежду «трех

- 70 -
оттенков» и едят пищу «пяти сортов». Кстати, он также публиковал некоторые свои критические материалы
в стенной газете.
Однако не только критические статьи публиковались в стенных газетах. Так, будущий автор «истории
КПК» и личный секретарь Мао Цзэдуна Ху Цяому в ней опубликовал статью «Памяти Бэтьюна», а будущий
идеолог Сюй Лицюнь — статью «Против шаблонного стиля в партии», которой позднее восхищался Мао
Цзэдун.
Стенная газета выходила один раз в две недели, каждый номер на 7–8 страницах[231]. Она
просуществовала около года, затем в ходе «чжэнфэна» прекратила свое существование. В апреле 1943 г.
Ли Жуй, как и многие другие, был арестован службой Кан Шэна и посажен в тюрьму, где просидел один год
и три месяца. Не только многие его товарищи, писавшие в стенную газету, но и 95 % сотрудников
издательства «Цзефан жибао» были объявлены «спецагентами» и «шпионами». Сохранился свидетельский
документ Ли Жуя о том, как проводилось дознание и выколачивание признаний в тюрьмах службой Кан
Шэна. В то время от большого количества подследственных и нехватки места многих арестованных сажали
в одну пещеру, и они могли обмениваться информацией.
В тюрьме не давали спать по пять суток и более, не разрешая ни на минуту закрыть глаза, постоянно
проводя допросы и требуя признания своей вины. Допрашиваемых избивали, надевали на них на
длительное время наручники, привязывали на крестообразную раму и избивали, запугивали расстрелом,
ломали руки и ноги и т. д. Пытались выбить необходимые признания с помощью голодного пайка. Особо
«твердолобым» элементам давали в день по половине пиалы еды и так в голодном состоянии держали по
месяцу и больше. Были очень плохие условия содержания, спали в сырых пещерах на циновках на полу,
после чего многие болели ревматизмом. Только после признания, что они капитулировали перед Японией,
по данным Ли Жуя, человек 200–300, а возможно, и еще больше, выпустили из тюрем летом 1944 г. Ли Жуй
тогда писал в своем дневнике, что «Кан Шэн в тот год (1942. — В.У.) взял под стражу несколько сотен
„спецагентов“, свыше 80 % интеллигенции он превратил в „спецагентов“, однако в действительности тогда
не было ни одного спецагента, тайно проникшего в партию»[232].
Как вспоминал Ван Мин, «для достижения своих целей не брезговали никакими средствами —
арестовывали, жестоко пытали, избивали, чтобы добиться „признания“. Людей шантажировали,
подкупали, шельмовали на „массовых митингах“ и „обрабатывали“ на небольших собраниях, моральным и
физическим террором доводили до невменяемости»[233].
Особенно жестоким преследованиям и пыткам подвергались кадровые работники провинциальных и
уездных парткомов, прибывавшие из районов, находившихся под господством Гоминьдана. Он них
требовали «признания» в совершении инкриминированных им «преступлений».

- 71 -
«Дело» о «партии Красного Знамени»
После «дела» Чжан Кэциня, когда у того выбивали необходимые признания, Кан Шэн доложил
руководителям в ЦК КПК, что Чжан на допросах признал: «Партийная организация, находящаяся в
подполье в Ганьсу, размахивая красным знаменем, выступала против него, что явилось порождением
политики красного знамени Гоминьдана, по существу дела, созданием организации агентов Гоминьдана».
(В 1979 г. Чжан Кэцинь в письме в Дисциплинарную комиссию ЦК КПК писал, что в то время он вовсе не
знал никакой «партии Красного Знамени» и «политики Красного Знамени Гоминьдана», что его вынудили
это признать люди Кан Шэна. После этого Кан Шэн многие партийные организации, работавшие в таких
провинциях, как Ганьсу, Хэнань, Хубэй, Сычуань и других, превратил в «партии Красного Знамени», начал
расследование дел коммунистов этих районов[234], погубил бесчисленное количество революционеров и
разрушил эти партийные организации.
В одной из обобщающих работ историков КНР, посвященных революционному движению в Китае,
говорится, что «к концу 1942 г. упорядочение стиля и учеба в Яньани в основном были завершены, но в
процессе углубления движения были выявлены троцкистская группа Ван Шивэя и другие
контрреволюционные элементы. Поэтому весной 1943 г. движение перешло в этап проверки кадров. В
Пограничном районе Шэньси-Ганьсу-Нинся и на территориях антияпонских баз Северного и Центрального
Китая „упорядочение стиля и учебы“ было в основном завершено летом и осенью 1943  г. Позже в
большинстве этих районов „упорядочения стиля и учебы“ были продолжены вместе с проверкой
кадров»[235].
В марте 1943 г. в Яньани началось «движение по выявлению шпионов», проводившееся «ударными
методами».
За дело взялся аппарат Кан Шэна в соответствии с высказыванием Мао Цзэдуна, что «шпионов у нас
не меньше, чем волосков на бараньей шкуре»[236], и с использованием уже наработанных методов
выявления агентов.
Иллюстрацией к использованию подобных «методов» может послужить один из городских партийных
активов с участием 2 тыс. кадровых работников партии, состоявшийся в Яньцзялине в середине июля, где
побывал П. Владимиров, записавший ход совещания. Открывший совещание Пэн Чжэнь информировал
собравшихся о серьезности положения: разоблачено большое число «гоминьдановских шпионов».
«Особые органы, — сказал, распаляясь, Пэн Чжэнь, — не в состоянии выловить всех имеющихся в Яньани
агентов…»
После чего он вывел на сцену раскаявшихся «шпионов». «Они рассказывали о своих действиях, в
большинстве своем до глупости нелепых и надуманных, — писал в своем дневнике очевидец. — Просили
помиловать и клялись честно служить в рядах 8-й НРА под руководством Мао Цзэдуна… Взял слово Кан
Шэн… Оскаля зубы, он размахивал руками и выкрикивал: „…Вы прекрасно осведомлены, что немало из
ваших друзей уже под стражей! Не успеете разойтись по местам, как не застанете еще и других. И не
удивляйтесь, если завтра многие из сегодняшних здесь тоже попадут под замок!.. Вы все шпионите на
Гоминьдан! — кричал шеф цинбаоцзюя. — …Раскаивайтесь — простим, но помните: не всякое раскаяние
искренно. Процесс воспитания будет длительным!..“»
Среди участников совещания находились специальные люди, следившие за реакцией
присутствующих. Многих по тем или иным субъективным признакам брали на заметку как
подозрительных. Речь Кан Шэна оказала терроризирующее воздействие на окружающих. Это впечатление
не сняло и выступление Чжу Дэ, для которого такая направленность собрания оказалась неожиданной
- 72 -
(хотя он входил в состав Политбюро ЦК КПК). Чжу Дэ высказался против незаслуженного оскорбления
коммунистов: «Неужели после этого собрания я должен потерять веру в своих товарищей и соратников?  —
спокойно сказал Чжу Дэ. — Неужели я должен отныне смотреть и жить с опаской, ожидая ареста своего
или товарищей? Как вы смеете подобным образом относиться к партийному активу, лучшим людям
партии, ее опоре?» Кстати сказать, Чжу Дэ не терпел Кан Шэна, и последний, очевидно, об этом знал, не
случайно он причислил Чжу Дэ к группе Ван Мина и практически отстранил его от дел[237].
Как выбивались нужные Кан Шэну показания и признания, описывали очевидцы событий — советские
люди: «В следственной части каншэновского ведомства кандидату в „японского или чанкайшистского
наймита“ предъявляют обвинение в измене. Поначалу, естественно, никто не сознается, обвинение
повторяется снова и снова.
Ночь сменяет день, день опять ночь — чередуются следователи, а несчастному ни минуты покоя:
окрики, угрозы, требования сознаться, побои. В конце концов, обессиленный человек признается во всех
смертных грехах — лишь бы поспать или избавиться от пыток. Каншэновские сотрудники настолько
жестоки и беспощадны, что даже не останавливаются перед арестом беременных женщин»[238].
Ван Мин, участник «чжэнфэна», также подтверждает эти данные: «…Не брезговали никакими
средствами — арестовывали, жестоко пытали, избивали, чтобы добиться признания». Людей
шантажировали, подкупали, шельмовали на «массовых митингах» и «обрабатывали» на небольших
собраниях, моральным и физическим террором доводили до невменяемости. «Признания» добивались
при помощи допросов методом «крутящегося колеса» (метод, когда несколько человек поочередно,
непрерывно, днем и ночью, допрашивают одного человека. Таким образом доводили человека до потери
сознания, приводили в чувство и продолжали допрос либо заставляли при помутненном сознании
«признаваться» в совершенных «преступлениях»). Особенно жестоким пыткам подвергались кадровые
работники провинциальных и уездных парткомов, прибывшие из районов, находившихся под господством
Гоминьдана. Их специально вызывали для прохождения «упорядочения стиля»… Тех же, кто отвергал свою
причастность к «преступлениям», избивали и истязали. …Временами прибегали просто к диким приемам.
Например, приводили на «массовый митинг» преследуемого человека, клали перед ним на стол штык,
чашу с ядом и веревку. Затем требовали от присутствующих громко скандировать: «Или сейчас же
признавай себя контрреволюционером, или немедленно покончи с собой!» «Вот три способа
самоубийства, можешь выбирать любой!»[239] Один из современных китайских биографов Кан Шэна
приводит случай, когда 19-летней девушке, которую арестовали и обвинили в шпионаже и которая
отказывалась признать обвинения, в пещеру, где она находилась, Кан Шэн приказал подбросить для
устрашения и получения необходимым материалов двух больших ядовитых змей[240].
Китайские корреспонденты, которые посетили Яньань в 1942–1944 гг., замечали, что «развернутое в
Яньани движение за упорядочение стиля в партийной работе, в партийной учебе и в партийной пропаганде
Мао Цзэдун намеревается использовать для перестройки всей КПК, для изгнания инакомыслящих людей и
установления гегемонии», что «Мао Цзэдун для осуществления своей мечты о личной диктатуре прибег к
„тактике“ упорядочения стиля работы, уничтожает инакомыслящих и самым ожесточенным образом
нападает на Чэнь Шаоюя (Ван Мина) и Ци Юансяня (Бо Гу), обучавшихся в России и принадлежавших к
коминтерновской группировке», что, «развертывая „чжэнфэн“, Мао прибег к тому, чтобы нанести удар по
деятелям, которые обычно у него вызывают зависть»[241].
Одновременно они отмечали, что «первое, что производит на вас самое глубокое впечатление сразу
же по прибытии в Яньань, — это тот страх, который народные массы Пограничного района испытывают
перед Мао Цзэдуном. Это объясняется не его свирепым обликом или злым языком, а его хитроумной
тактикой, которая внушает к нему почтение»[242]. Правой рукой Мао Цзэдуна, насаждавшей этот страх,
был не кто иной, как Кан Шэн.
- 73 -
1 апреля 1943 г. в Яньани ждали для переговоров делегацию крупных гоминьдановцев, рассчитывали,
что, возможно, во главе ее прибудет сам Чан Кайши. Узнав об этой новости, Кан Шэн практически перевел
Яньань на военное положение, так как, по его логике, делегация гоминьдановцев ехала для встреч и
контактов с предателями и спецагентами, укрывшимися в КПК в этой местности. Ночью по приказу шефа
цинбаоцзюя были арестованы более 200 человек[243].
«Со дня на день ждут Чан Кайши или группу крупных гоминьдановцев во главе с Ху Цзунанем,  —
пишет в своем дневнике П. Владимиров. — Трудно понять, какая в этом необходимость, но Яньань
переведена на военное положение. Это в свою очередь вызвало целую волну арестов.
1 июля 1943 г. Кан Шэн от имени Центральной комиссии по проведению „чжэнфэна“ опубликовал в
„Цзефан жибао“ статью под названием „К экстренному спасению оступившихся“. Целью кампании, писал
автор, является „спасение тех, кто, оступившись, стал национальным предателем, вражеским шпионом,
контрреволюционером“[244]. После этого повсеместно были организованы митинги, на которых
обосновывалась необходимость „экстренного спасения“ и провозглашалось вступление кампании
„чжэнфэн“ в новый период.
Стал спрашивать об арестах Кан Шэна. Разговор пришелся ему явно не по вкусу. Однако он все же
сказал, что распоряжение об изоляции гоминьдановских и японских прислужников отдано руководством
КПК»[245]. Таким образом, как пишет китайский биограф Кан Шэна, Гоминьдан оказал дополнительную
услугу и дал повод шефу цинбаоцзюя к новым массовым чисткам.
На одном из экстренных митингов в своем выступлении перед молодежью в июле 1943 г. Кан Шэн,
призывая молодых людей «чистосердечно признаваться» в шпионаже в пользу Гоминьдана, заявил, что
уже за три месяца, начиная с 10 апреля сего года 450 человек признались в своих «преступлениях» перед
партией[246]. В другом выступлении на собрании перед членами партии он заявил, что «70–80  %
коммунистов ненадежны в политическом отношении, это — различные агенты, предатели и плохие
элементы»[247].
«Шпионов уже перестали арестовывать — нет мест в каталажках», — записывает П. Владимиров в
своем дневнике 29 июля 1943 г.
15 августа 1943 г. ЦК КПК принял решение о развертывании «движения по проверке кадров»,
фактически ставшего продолжением начатых в марте того же года кампаний «по выявлению шпионов» и
«экстренного спасения».
Как утверждает личный переводчик Мао Ши Чжэ, Кан Шэн в 1943 г. постоянно твердил о
необходимости повернуть кампанию «чжэнфэн» в плоскость «проверки кадров», а кампанию «проверки
кадров» повернуть в плоскость «искоренения контрреволюционеров»[248].
Однажды вечером он вызвал к себе Ши Чжэ, который в тот период был начальником первого отдела
ведомства общественной безопасности Пограничного района Шэньси-Ганьсу-Нинся, держа какой-то список
в руках. Разговаривая с Ши Чжэ он одновременно в этом списке ставил кружочки и точки, приговаривая:
это «представитель Си-Си», это «возражденец», это «спецагент», это «шпион», это «предатель», а это
«японский шпион». Затем он подозвал Ши Чжэ и приказал схватить по списку тех, у кого рядом с фамилией
были кружочки, и доставить их в административный институт Погранрайона. На вопрос Ши Чжэ, есть ли на
них материалы? Если нет достоверных материалов, то как мы можем их арестовывать и допрашивать? —
Кан Шэн ответил, что если бы были материалы, то зачем тогда бы вам их допрашивать? После этого только
за одну ночь были схвачены более 260 человек[249].

- 74 -
Ли Иминь, бывший в то время проректором Северо-Западного института и непосредственным
участником кампании, в 1981 г. приводил такой факт: один из студентов Института искусств имени Лу Синя
показал, что его товарищ Чжан Кэцин, студент Северо-Западного института, прибывший на учебу из
парторганизации Ганьсу, — шпион. На допросе Чжан сообщил, что прибыл в Яньань для сбора шпионских
сведений. На вопрос, откуда у него документ о членстве в КПК, Чжан Кэцин ответил: «Подпольные
парторганизации Ганьсу используют прием в партию для того, чтобы с помощью красного знамени
бороться против красного знамени… на деле они являются шпионскими организациями Гоминьдана»[250].
К тому времени, по некоторым данным, Кан Шэн со своим репрессивным аппаратом уничтожил
несколько сот тысяч человек. Самоубийством после выколачивания различных признаний покончили
более 20 тыс. человек. Только в Пограничном районе Шэньси-Ганьсу-Нинся обвинения в шпионаже в
пользу Гоминьдана и предательстве были предъявлены нескольким тысячам человек, в том числе
большинству работников аппарата ЦК. В аппарате самого Кан Шэна также велись чистки и были
«разоблачены» до 80 % сотрудников, в Центральном госпитале — 90, в некоторых учреждениях — до
100 %[251]. В школе связи Третьего управления Военного совета из 200 с лишним учащихся были схвачены
как «спецагенты» 170 человек, в педагогическом институте Суйдэ были обнаружены 230 «спецагентов», что
составляло 73 % от общего числа студентов. Из 88 человек педагогической школы Гуаньчжун,
участвовавших в кампании «чжэнфэна», были выявлены 62 «спецагента». В Яньаньском полку охраны
неожиданно были обнаружены от 80 до 90 % людей, являющихся «агентами» Гоминьдана. Только в одном
уезде Лундун за две недели была обнаружена целая «организация агентов» из 200 с лишним человек.
Даже в Секретариате ЦК КПК были обнаружены более десяти «спецагентов». Кан Шэн призывал
работников своей службы «сомневаться во всем», «бить всех», «вынуждать к признаниям», «безжалостно
наносить удары», вести «бескомпромиссную борьбу». В материалах, одобренных Кан Шэном 8 октября
1943 г., о массовом митинге осуждения преступлений «агентов» Гоминьдана уезда Суйдэ, который
проходил десять дней с участием 2600 человек, говорилось, что выступили с «признанием своих
преступлений» 250 человек и около 190 участников были разоблачены как шпионы. «Цзефан жибао» 22
сентября, информируя об обстановке на данном митинге, сообщала, что среди всех учащихся половина —
«спецагенты». Характерно, что впоследствии, в ходе реабилитации уцелевших, было признано, что свыше
90 % «разоблаченных» службой Кан Шэна являлись невиновными[252].
Наиболее важных арестованных, судя по воспоминаниям Ши Чжэ, доставляли в два места: одно —
Комитет общественной безопасности, другое — Социальный отдел. Менее серьезных арестованных
доставляли в Центральную партшколу либо Административный институт Погранрайона. Третью по
значимости группу, к которой были «не очень серьезные вопросы», либо какие-то сомнения, оставляли в
их же ведомствах, где они должны были раскаиваться и писать «покаянные письма».

Репрессиям и шельмованию подвергались как рядовые коммунисты, так и многие лидеры КПК.
Бесспорно, главными объектами чистки, критики и давления в ходе «чжэнфэна» были известные деятели
КПК — Чэнь Шаоюй (Ван Мин), которого Кан Шэн пытался даже отравить[253], Цинь Бансян (Бо Гу), Чжан
Вэньтянь (Ло Фу), Ван Цзясян, Чжоу Эньлай, Ян Шанкунь, Чжу Жуй[254], Гао Ган, который был арестован и
подвергся пыткам[255]. Большинство из них обвинялись в «левом оппортунизме и догматизме». Под
видом критики этих течений некоторые деятели в руководстве КПК пытались перечеркнуть определенные
заслуги многих видных руководителей партии, расчистить почву для культа личности Мао Цзэдуна как
якобы единственного непогрешимого руководителя и теоретика партии.
Итак, в ходе «чжэнфэна» стал активно насаждаться культ личности Мао Цзэдуна. Как отмечали
приехавшие в Яньань китайские корреспонденты, в «Яньани процветает культ личности Мао Цзэдуна», о
нем слагаются стихи и песни. Так, в одной из песен говорилось: «Когда из-за холмов поднимается солнце,
- 75 -
восточный горизонт становится красным; в Китае родился Мао Цзэдун, народ назвал его вождем; он
призывает народ стать хозяевами земли». Тогда же в первый раз прозвучала песня «Алеет Восток», так
любимая Мао Цзэдуном, которая в ходе «культурной революции» заменила гимн КНР, ее мелодию
транслировал первый искусственный спутник Земли, запущенный китайцами в 1970 г. весом 173 кг.
Восток заалел, солнце взошло,
Потому что в Китае появился Мао Цзэдун.
Он — борец за счастье народа,
Он — великий спаситель страны.

Со стен общественных зданий в городах и деревнях всей «красной зоны» на прохожих смотрел с
портретов Мао, его именем назывались школы, к примеру, «Школа молодых партийных работников имени
Мао Цзэдуна» в Яньани, «Школа имени Мао» на родине Кан Шэна в Шаньдуне. Детей с пеленок стали
учить распевать: «Мы — послушные ученики Председателя Мао». А ведь до пресловутой «культурной
революции» еще было более двадцати лет, когда все эти вещи расцвели вновь махровым цветом и так
поражали иностранцев.
В июле 1937 г. печатный орган КПК газета «Цзефан жибао» впервые опубликовала портрет Мао
Цзэдуна. Это был отпечаток с вырезанной на дереве гравюры, где лицо Мао озаряли лучи восходящего
солнца. Известно, что в Поднебесной такой мотив традиционно ассоциировался с богоподобным
императором — Сыном Неба.
Весной 1944 г. Мао, как императора, пригласили бросить в землю первые зернышки проса, и он
проложил, как в прошлом в императорском Китае Сын Неба, на поле символическую борозду.
На стене одной из комнат штаба артиллерийского соединения 359-й бригады 18-й армейской группы
висел лозунг: «Бороться за авторитет Председателя Мао».
Двое американских журналистов, Теодор Уайт и Аннели Якоби, посетившие тогда Яньань, сообщали
своим редакциям, что Мао «вознесен на вершину всеобщего поклонения» и стал объектом «слащавых до
отвращения панегириков».
Зарождению и распространению культа личности Мао Цзэдуна способствовало мартовское (1943 г.)
совещание Политбюро ЦК КПК, на котором было принято «Решение относительно упорядочения и
сокращения аппарата ЦК». В нем говорилось, что между съездами Политбюро ЦК берет на себя
ответственность по руководству всей работой партии и решает важнейшие вопросы. Политбюро
утверждает товарища Мао Цзэдуна Председателем. Секретариат, организационно подчиненный
Политбюро, является органом, который ведет повседневную работу и решает все вопросы повседневного
характера на основе курса, утвержденного Политбюро ЦК. «Секретариат, — говорилось в документе, —
вновь решено создать из трех человек: Мао Цзэдуна, Лю Шаоци и Дун Биу, сделав тов. Мао Цзэдуна
Председателем. При обсуждении вопросов на заседаниях Председатель имеет право на последнее
решение». В дальнейшем, во время войны в связи с нерегулярностью созыва совещаний Политбюро (было
положено собираться два раза в месяц) роль Секретариата значительно возросла, а следовательно, и
повышалось значение Мао Цзэдуна как человека, имеющего последнее слово в решении любого вопроса
(таким образом, все это делалось при попустительстве Лю Шаоци, Дун Биу и многих других, а особая роль
Мао Цзэдуна, закрепленная этим решением, закреплялась и в дальнейшем, и это бесспорно
стимулировало возрастание культа личности. — В.У.). Бывший личный секретарь Мао Ху Цяому считал, что
в «Решении по некоторым вопросам истории партии» 1945 г. уже было заложено начало культа личности
Мао Цзэдуна.

- 76 -
В середине 40-х годов впервые в употребление был введен термин «идеи Мао Цзэдуна» ( «Маоцзэдун
сысян»), начали печатать сборники его «Избранных трудов». Мао Цзэдун в это время даже предлагал
ввести термин «маоцзэдунизм». Вот как об этом вспоминал Ван Мин: «1 апреля 1944 г., в 4 часа дня, Мао
Цзэдун, сидя у моей постели, добродушно говорил: Товарищ Ван Мин! Вы заболели еще до того, как
официально началось упорядочение стиля. Поэтому я не успел поговорить с вами о некоторых вопросах,
касавшихся кампании по упорядочению стиля. Сегодня я пришел, чтобы высказать то, что таится в глубине
души.
Прежде всего, почему понадобилось упорядочить стиль? Первейшая цель кампании по
упорядочению стиля состоит в том, чтобы сделать возможным написание истории Компартии Китая как
моей личной истории. Каким же образом можно добиться этого? Необходимо создать маоцзэдунизм. Если
не будет маоцзэдунизма, то как же удастся написать историю Компартии Китая как личную историю Мао
Цзэдуна?»[256] Изучая историю и материалы «чжэнфэна», японский синолог Н. Токуда пришел к выводу,
что «раздутый миф о Мао Цзэдуне был создан из политической необходимости», а «идеи Мао Цзэдуна,
которые появились в качестве партийной идеологии на VII съезде КПК, в действительности не были
„собственно идеями Мао“, а коллективно суммированным и сформулированным итогом опыта китайской
революции» (кстати, намного позже, уже после «культурной революции» и смерти Мао, такая же точка
зрения стала преобладающей в КНР. — В.У.). «Однако когда „идеи Мао Цзэдуна“, — пишет Н. Токуда, —
превратились в миф, а Мао как концентрированное воплощение „идей“ стал символом революционного
движения, все значение этого движения было монополизировано одним Мао»[257].
И особая роль во всех карательных функциях отводилась Кан Шэну и его службе.
Часть неприглядных фактов, по сообщениям советских людей из Яньани, становилась известна
руководству Коминтерна. И видимо, Кан Шэн по своим каналам был неплохо информирован об этом. «Все
мы под наблюдением. Осведомители Кан Шэна — переводчики и завхоз. Слежка в доме и вне дома», —
очередная запись в дневнике П. Владимирова от 4 ноября 1942 г.[258]
Такие методы работы Кан Шэна не нравились определенной части партийного руководства. Так, Чжоу
Эньлай летом 1943 г., вернувшись из Чунцина в Яньань, высказал свое недоверие Кан Шэну,
утверждавшему, что подпольные организации КПК в гоминьдановских районах наводнены шпионами.
Еще недавно Чжоу Эньлай, участвуя в работе совещания членов партии Юго-Западного Китая, которое
проводилось Юго-Западным Бюро ЦК КПК с декабря 1941 по январь 1942 г. в Чунцине, как раз отмечал
«боевитость» отряда коммунистов, насчитывающих более 5 тыс. человек и работающих в подполье, их
тесную связь с массами, использование легальных и нелегальных методов работы[259]. Расследовать
ситуацию поручили Жэнь Биши.
Последний, по воспоминаниям Ши Чжэ, которого Жэнь Биши пригласил к себе для разъяснений,
обнаружил очень много фиктивных и ошибочных дел. Он опасался, что такой размах репрессий может
вызвать широкое недовольство масс. Жэнь Биши доложил Мао Цзэдуну, что он обнаружил, предложив
немедленно прекратить фабриковать явно ошибочные дела[260]. Представленный им Мао Цзэдуну доклад
никогда не публиковался, однако не вызывает сомнения тот факт, что он содержал резкую критику
методов Кан Шэна, поскольку уже в августе 1943 г. Мао отдал следователям Общественного отдела КПК
приказ поумерить свой пыл[261].
Итак, ропот и недовольство, вызванные «чжэнфэном» даже среди его ближайшего окружения,
вынудили Мао Цзэдуна несколько скорректировать свою политику, он понял, что несколько «перегнул
палку». Следуя своему излюбленному методу сваливать свою вину на других и всегда находить «козла
отпущения», Мао обвинил Кан Шэна в том, что тот якобы не выполнил его девять указаний и не
придерживался «политики великодушия», вынуждал к признаниям и верил в искренность признаний,
- 77 -
добытых путем грубого принуждения. В результате началась кампания «самоопровержений и
реабилитации». Всем тем, кто оклеветал себя в принадлежности к вражеской агентуре, к контрреволюции
и т. п., предоставлялось право написать опровержение с указанием, что показания были даны в результате
принуждения. Центральная комиссия по «чжэнфэну» рассматривала эти «опровержения» и принимала
решения о реабилитации. Эта кампания продолжалась до VII съезда КПК. Но она не касалась тех, кто
обвинялся в «догматизме и эмпиризме».
В мае 1943 г. Кан Шэн с большой радостью (кстати, как и Мао Цзэдун) встретил известие о роспуске
Коминтерна. Однако, несмотря на его роспуск, положение, сложившееся в КПК, вынудило Генерального
секретаря ИККИ Георгия Димитрова направить личное письмо Мао Цзэдуну, содержание которого,
видимо, сразу же стало известно Кан Шэну. «Не могу не сказать Вам о той тревоге, которую вызывает у
меня положение в Китайской компартии, — писал Г. Димитров. — Я считаю политически неправильной
проводимую кампанию против Чжоу Эньлая и Ван Мина, которым инкриминируется политика
национального фронта, в итоге которой они якобы вели партию к расколу. Таких людей, как Чжоу Эньлай и
Ван Мин, надо не отсекать от партии, а сохранять и всемерно использовать для дела партии. Меня
тревожит и то обстоятельство, что среди части партийных кадров имеются нездоровые настроения в
отношении Советского Союза. Сомнительной мне представляется также и роль Кан Шэна. Проведение
такого правильного партийного мероприятия, как чистка партии от вражеских элементов и ее сплочение,
осуществляется Кан Шэном и его аппаратом в таких уродливых формах, которые способны лишь посеять
взаимную подозрительность, вызвать глубокое возмущение рядовой массы членов партии и помочь врагу
в его усилиях по разложению партии. Еще в августе с. г. мы получили из Чунцина совершенно достоверную
информацию о том, что гоминьдановцы решили послать своих провокаторов в Яньань с целью поссорить
Вас с Ван Мином и другими партийными деятелями, а также создать враждебное настроение против всех
тех, кто жил и учился в Москве. Об этом коварном намерении гоминьдановцев я Вас своевременно
предупреждал. Сокровенное желание гоминьдановцев — это разложить компартию изнутри, чтобы таким
образом легче ее разгромить. Для меня не подлежит сомнению, что Кан Шэн своей деятельностью льет
воду на мельницу этих провокаторов»[262].

Таким образом, даже руководители Коминтерна и ВКП(б) были недовольны как размахом чисток,
осуществляемых Кан Шэном (а уж размах чисток в СССР им был хорошо знаком), так и тем, что в первую
очередь критикуют и шельмуют тех из руководителей, кто в свое время учился, преподавал, работал в
СССР, представлял КПК в Коминтерне. Видимо, эти китайцы также информировали советские руководящие
органы о борьбе, которая ведется против них в Яньани.
После получения послания от Димитрова Мао Цзэдун неожиданно 7 января 1944 г. пришел к П.
Владимирову и, попросив несколько листов бумаги, набросал текст телеграммы для Димитрова. Затем он
передал ее связному Коминтерна с просьбой срочно направить в Москву. «Мао выглядел обеспокоенным,
в движениях его сквозила напряженность и нервозность, — записал в дневнике 8 января П. Владимиров. —
…Вид у него был довольно утомленный. Похоже, что в эту ночь он так и не спал»[263].
В телеграмме Мао просил Димитрова не волноваться и благодарил последнего за помощь, за
предупреждение о недопустимости раскола единого антияпонского фронта. Он сообщил также, что в
Яньани проводятся энергичные меры по укреплению единства партии, а к Ван Мину относятся исходя из
главных положений внутрипартийной политики — объединение и сплочение.
«Послать телеграмму по нашей радиостанции — недурной ход Мао, — констатировал П.
Владимиров. — Кроме прочего, это будет свидетельствовать о том, что Председатель ЦК КПК и советская
группа „живут душа в душу“, что нет и не было нападок на Советский Союз, „догматиков“, выучившихся в
Советском Союзе, и всех, симпатизирующих моей Родине.
- 78 -
Телеграмма Председателя ЦК КПК преследовала и другую цель — любой ценой сохранить в
руководстве КПК Кан Шэна, окончательно разоблачившего себя как врага партии и народа. Мао Цзэдун
решил пойти на сделку: он сохранит в руководстве Кан Шэна — это, так сказать, для себя, но одновременно
оставит в покое Ван Мина — это в качестве доказательства преданного отношения к СССР и ВКП(б)»[264].
Как показали дальнейшие события, действительно Мао не хотел отдавать Кан Шэна, он предполагал
его еще неоднократно «использовать» в своей борьбе с оппозицией в партии, учитывая «большой опыт»
подковерной борьбы Кан Шэна.
С мая 1944 г. по 20 апреля 1945 г. работал в течение 11 месяцев 7-й пленум ЦК КПК 6-го созыва.
В ходе обсуждения доклада Кан Шэна об итогах работы Центральной комиссии по проверке кадров
проявилось широкое недовольство перегибами в движении «за упорядочение стиля», деятельностью Кан
Шэна и его окружения. Кан Шэн пользуется дружной неприязнью на пленуме, но он не сдает своих
позиций, зная, что за ним стоит Мао Цзэдун, он «четок и деловит, за очками все те же надменные брови».
Мао Цзэдун планировал поставить доклад Кан Шэна об итогах работы его комиссии на VII съезде КПК,
хотя первоначально он на съезде не предполагался, но «чжэнфэн» так больно задел всю партию и серьезно
ее руководство, что «умолчать о нем невозможно»[265].
«Доклад Кан Шэна позволит по-маоцзэдуновски изложить суть внутрипартийной борьбы в 1942–
1944 гг. В истории партии появится раз и навсегда отработанная версия. (Запись в дневнике П.
Владимирова.) — Этот же доклад выведет из-под удара и самого Мао Цзэдуна — возможно, какую-то часть
вины примет на себя Кан Шэн. И для Мао это отличный выход: мол всего лишь перегиб усердного
исполнителя, не более.
Доклад Кан Шэна суммирует итоги чжэнфэна, оправдает их ради подавления любого „догматизма“,
возведет их в норму партийной жизни.
В то же время устами Кана Мао Цзэдун намерен заявить, что чжэнфэн — явление необходимое, и не
должен и не может быть осужден»[266].
Однако большинство будущих участников съезда возражали против того, чтобы Кан Шэн выступал с
докладом на съезде, и давали понять, что подвергнут его резкой критике. «Мао Цзэдун не может допустить
осуждения Кан Шэна. Косвенно это означало бы признание ошибочности своего курса, — пишет П.
Владимиров, анализируя ситуацию, сложившуюся в партии. — Поэтому доклад Кан Шэна изъят из
программы съезда. Мао не без колебания решился на этот шаг; хотя такой доклад был бы кстати. Он
подвел бы итоги чжэнфэна»[267]. Однако несмотря на отсутствие в программе доклада Кан Шэна, волна
критических выступлений против него неуклонно возрастала, что уже непосредственно угрожало
положению самого Мао Цзэдуна. Это вынуждает его принять ряд шагов, чтобы несколько разрядить
ситуацию. 24 апреля 1945 г. он вкратце упомянул о негативных сторонах кампании: о «перегибах» в ходе
проверки кадров, о преследовании интеллигенции, работников нелегальных парторганизаций[268]. Более
того, Мао встает на путь выдачи Кан Шэна в качестве виновника «репрессий и перегибов». В выступлениях
же Чжоу Эньлая и ряда других делегатов съезда Кан Шэн прямо называется «палачом» партии.
Хотя, как утверждает Ши Чжэ, Кан Шэн никогда не признавал своих ошибок и никогда не выступал с
самокритикой и не делал «самоанализов» как другие руководители страны, несмотря на то, что он был
главным ответственным лицом за репрессии и уничтожение кадров в период «чжэнфэна»[269]. Как
вспоминали очевидцы событий, Кан Шэн в Яньани опасался только двух людей: Жэнь Биши и Мао
Цзэдуна[270].

- 79 -
Тем не менее, с помощью различных тактических уверток и уловок Мао Цзэдуну удается включить
Кан Шэна в список Секретариата ЦК КПК, принятый 19 июля 1945 г. на 1-м пленуме ЦК КПК 7-го созыва, и в
список членов Политбюро ЦК КПК.
Но удержать этого палача партии в своем окружении долго Мао Цзэдуну не удалось, в 1948  г. он был
по настоянию многих руководителей партии выведен из состава Политбюро ЦК за «левацкие перегибы в
работе», отстранен от должности начальника Особого отдела и направлен на работу в его родную
провинцию Шаньдун[271].

- 80 -
«Болезнь» Кан Шэна в первые годы после основания КНР
Военная победа народной революции во главе с КПК и развал гоминьдановского режима создали
условия для провозглашения в Китае новой государственности.
Китайская Народная Республика возникла в результате свержения власти блока крупной буржуазии и
помещиков, победы народной революции, руководимой компартией. Историческая победа КПК в
1949 г. — результат благоприятного стечения внутренних (единый и нарастающий поток революционных
перемен при определенной роли национального фактора, социальная самоизоляция Гоминьдана и его
постепенное разложение) и внешних (победа антифашисткой коалиции во Второй мировой войне,
существенно изменившая условия развития китайской революции и решительным образом
способствующая успеху борьбы КПК за власть, помощь СССР, общее изменение соотношения сил на
мировой арене) обстоятельств.
Победа народной революции ярко продемонстрировала огромное морально — политическое
превосходство КПК над всеми политическими противниками. Компартия сумела объединить вокруг себя в
ходе национально-освободительной борьбы все наиболее честные и передовые элементы общества и тем
самым стать подлинным руководителем народа, обладавшим исключительно высоким политическим и
моральным авторитетом.
Образование КНР имело историческое значение для ее народа и для всего мира. Был нанесен удар по
мировому империализму, резко ускорился распад его колониальной системы, получило огромный стимул
национально-освободительное движение народов колоний и полуколоний.
Эта победа стала историческим рубежом в жизни Китая, открыв новую эпоху в многовековой истории
китайского народа, создав предпосылки для укрепления политической независимости страны, для
завершения процесса преодоления феодальных (традиционных) отношений, всестороннего социально-
экономического и культурного прогресса китайского общества.
Начался и новый этап в истории КПК — фактически монопольной политической силой, ни с кем не
делившей власть в стране, которая превратилась в правящую партию. От нее зависело дальнейшее
развитие Китая — идти по пути некапиталистического развития, выполнять программу-максимум —
построение социалистического общества. А решение этой задачи требовало изживание таких пороков,
имевших место в прошлом, как утопизм, левачество, китаецентризм, перехода к научному мировоззрению.
Победа революции отнюдь не означала завершения борьбы за национальное возрождение и
социальное обновление страны, преодоление нищеты и отсталости, а решало главным образом вопрос о
направлении движения китайского общества.
В экономическом отношении в наследство новому Китаю досталось чрезвычайно отсталое хозяйство
хаоса и разрухи, дезорганизованное гоминьдановским режимом, истощенное многолетними войнами и
стихийными бедствиями, бандитизмом. Производство было серьезно парализовано, транспортное
сообщение нарушено. Народ испытывал лишения и нужду, безработица приняла массовый характер.
Выпуск в обращение на протяжении длительного периода огромного количества бумажных денег стало
основной причиной стремительного роста цен, галопирующей инфляции, разгула спекуляции и коррупции.
В 1949 г. народное хозяйство по всем показателям было отброшено далеко назад по сравнению с
наивысшим уровнем, достигнутым в старом Китае. Так, по сравнению с 1936 г. производство стали
снизилось на 83 %, угля — на 48, зерна — на 25, хлопка — на 48 %. В 1949 г. национальный доход страны на
душу населения достигал 27 американских долларов, что соответствовало менее двух третей

- 81 -
среднедушевого дохода в 44 доллара для всех стран Азии, и менее половины национального
среднедушевого дохода Индии, составлявшего 57 американских долларов.

21-30 сентября 1949 г. в Пекине состоялась 1-я сессия Народно-политического консультативного


совета Китая (НПКСК) (высшего органа Единого народно-демократического фронта, объединяющего
рабочий класс, трудовое крестьянство, городскую мелкую и национальную буржуазию и другие
патриотические силы, взявшего на себя роль учредительного собрания. Сессия приняла ряд
законодательных актов, решение об образовании КНР, было сформировано Центральное народное
правительство (ЦНП) во главе с Мао Цзэдуном, все ключевые позиции в котором заняли руководители КПК.
На сессии была принята «Общая программа» (НПКСК), которая до 1954 г. служила временной Конституцией
страны. В ней говорилось, что новое государство будет государством народно-демократической диктатуры
во главе с рабочим классом и основанным на союзе рабочего класса и крестьянства.
1 октября 1949 г. на торжественном митинге в Пекине на площади Тяньаньмэнь под ласковыми
лучами осеннего солнца Мао Цзэдун провозгласил создание Китайской Народной Республики.
Руководство ЦК КПК и Генеральный штаб Народно-освободительной армии Китая из Сибайпо
переехал в Пекин еще 25 марта 1949 г. Мао Цзэдун и Чжу Дэ устроили смотр войскам НОА. С этого дня
Пекин стал политической столицей Красного Китая.

Руководство в Пекине готовилось к 1 октября несколько месяцев. С площади были убраны ряды
древних шелковиц, ямы и выбоины залиты бетоном, уложен бордюрный камень. В центре поднялись
стальные мачты с прожекторами. Огромный, в два этажа высотой, портрет главного врага Мао Цзэдуна Чан
Кайши, выполненный на сваренных металлических листах из разрезанных бочек из-под бензина, был
заменен таким же по размерам портретом Мао Цзэдуна.
С площади Тяньаньмэнь было провозглашено, что КНР «ведет борьбу против империализма,
феодализма, бюрократического капитала, за независимость, демократию, мир, единство и создание
процветающего и сильного Китая».
Высшим органом власти КНР объявлялся Центральный народный правительственный совет (ЦНПС)
(возглавил Мао Цзэдун). ЦНПС в свою очередь сформировал ряд высших государственных органов:
Народно-революционный совет (возглавил Мао Цзэдун), Государственный административный совет
(высший исполнительный орган, его премьером стал Чжоу Эньлай), Верховный народный суд, Верховная
народная прокуратура. Они вместе и во главе с ЦНПС составляли Центральное народное правительство
(Председателем которого стал Мао Цзэдун). Таким образом, высокая степень концентрации власти в ее
высшем эшелоне оказалась в руках одного человека — Мао Цзэдуна (следует учитывать, что он также был
Председателем ЦК КПК), что в дальнейшем не могло не сказаться на развитии страны.
Первоочередной задачей нового правительства было завершение разгрома гоминьдановских войск,
установление новой власти на всей территории страны, борьба с контрреволюцией и создание нового
государственного аппарата.
1 октября 1949 г., в день провозглашения КНР, главнокомандующий Народно-освободительной
армии Чжу Дэ отдал приказ о развертывании наступления на юг с целью завершения освобождения
страны. Развернулось наступление против группировки Бай Чунси, разгром которой позволил НОА уже
через две недели (14 октября) вступить в Гуанчжоу. Далее были уничтожены войска Ху Цзуннаня и Чун
Силяня, освобождены Чунцин и Чэнду. В апреле 1950 г. была успешно осуществлена операция по
десантированию и освобождению одного из самых крупных китайских островов Хайнань и архипелага
Чжоушань. К лету мирным путем были освобождены обширные районы провинции Юньнань, Сычуань и
- 82 -
Сикан, регулярные военные действия практически были завершены. Были уничтожены за восемь месяцев
боев в общей сложности более миллиона гоминьдановских солдат и офицеров, а общие потери войск
противника за весь период освободительной войны достигли восьми миллионов 70 тысяч человек. За
исключением Тибета, Тайваня и небольшого числа островов было завершено освобождение всей
территории Китая. Сложнее дело обстояло с Тибетом, власти которого не торопились признать новое
правительство. Осенью 1950 г. части НОА начали поход в Тибет, быстро разгромив тибетскую
немногочисленную и плохо вооруженную армию. В мае между двумя сторонами было подписано
соглашение о мерах по мирному освобождению Тибета, в октябре войска НОА вошли официально в
столицу Тибета Лхасу. В освобожденных районах на континенте НОА продолжала вести борьбу с
вооруженными бандами и остатками войск противника, к июню 1950 г. ею было уничтожено около одного
миллиона человек.
Сломав гоминьдановскую государственную машину, КПК приступила к формированию новой
политической системы. Новый государственный аппарат строился на принципах военизации и
сверхцентрализма. Сотрудниками правительственных учреждений становились в основном кадровые
военнослужащие НОА. Во всех освобожденных районах на уровне крупных административных районов
создавались военно-административные, а в крупных и средних городах военно-контрольные комитеты
(ВКК). В их задачу входило не только утверждение на местах новой администрации, но и налаживание
хозяйственной деятельности, снабжения населения продовольствием, они же занимались экспроприацией
бюрократического капитала, однако пытаясь не разрушать, а переподчинить его предприятия ВКК,
сохраняя «прежние должности, оклады и структуры». Реформы и осуществление демократических
преобразований оставляли на последующее время. В результате этого удалось не только быстро решить
все административные проблемы, но и предупредить возникновение беспорядков, в целом избежать
случаев, связанных с остановкой производства или порчей оборудования. В начале 1950 г. под контроль
государства перешло в общей сложности более 2800 предприятий перерабатывающей и добывающей
промышленности, а также свыше 2400 банковских структур, принадлежащих ранее бюрократической
буржуазии.
Кроме того, новое правительство аннулировало все особые экономические права
империалистических государств, вернуло под свой контроль китайские таможенные органы, взяло в свои
руки рычаги управления внешней торговлей и валютного регулирования. В начале 1950 г. были
стабилизированы цены.
Империалистический мир пытался политически изолировать и организовать экономическую блокаду
КНР. «Империалистические государства, возглавляемые США, в то время проводили в отношении нашей
страны политику блокады и эмбарго, — вспоминал позднее министр иностранных дел КНР У Сюйюань, — и
только Советский Союз, а также несколько государств Восточной Европы выражали готовность оказывать
нам поддержку и помощь». Уже 2 октября 1949 г. Советское правительство первым заявило о признании
Центрального народного правительства КНР и установлении дипломатических отношений между двумя
странами. В результате советско-китайских переговоров 14 февраля 1950 г. в Москве был подписан
Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи между СССР и КНР и ряд других соглашений, в том числе о
предоставлении Советским Союзом КНР на льготных условиях (1 % годовых) досрочного кредита на сумму
1200 млн. рублей по курсу того времени для оплаты поставок оборудования и материалов, необходимых
для восстановления и развития китайской экономики. Вскоре КНР была признана всеми странами
народной демократии в Европе и Азии. В результате переговоров решение о разрыве дипломатических
отношений с гоминьдановским правительством и признании нового Китая приняли также Индия,
Индонезия, Бирма, Швеция, Дания и Швейцария.

- 83 -
Уже после образования КНР власти пришлось столкнуться с достаточно сильным сопротивлением,
сломить которое удалось только после напряженной борьбы. В целях противодействия безудержной
спекуляции, связанной с хождением в то время серебряного юаня, военно-контрольные органы во всех
крупных городах издали указы, запрещавшие свободное рыночное обращение золотых слитков,
серебряных юаней и иностранной валюты и обязавшие Народный Банк Китая закупать их по
фиксированным ценам. В качестве единственного законного средства платежа признавались только юани
КНР. Однако спекулятивные круги проигнорировали указы. В Шанхае, к примеру, открыто заявляли: хотя
сюда и вошла НОА, однако народный юань сюда никогда не допустят. В связи с этим 10 июня 1949 г. был
закрыт местный центр финансовых спекуляций — фондовая биржа, свыше 200 валютных спекулянтов были
арестованы. 10 октября 1950 г. ЦК КПК принял решение «О развертывании борьбы с внутренней
контрреволюцией». По китайским данным, в освобожденных районах только в 1950 г. от рук
контрреволюционеров погибли около 40 тыс. активистов и кадровых работников партии, а только в одной
Гуанси более 7200 человек. Были получены материалы о попытках покушений на китайских
руководителей: Пэн Дэхуая, Хэ Луна, Чэнь И, Пань Ханьняня, Мао Цзэдуна и Чжу Дэ. Борьба с
контрреволюцией вылилась в массовое движение с формированием специальных «рабочих групп» и
продолжалась до осени 1953 г. По официальным данным, к концу 1951 г. в ходе борьбы с
«контрреволюцией» были уничтожены свыше двух миллионов человек. Репрессии приняли массовый
характер и, по признанию руководства КНР, были «не всегда обоснованными».
Одновременно с ликвидацией феодально-помещичьего землевладения в стране были предприняты и
другие меры по устранению пережитков феодализма и проведению прогрессивных социальных
преобразований. Так, стала вестись борьба с преступностью, с азартными играми, с употреблением
наркотиков и проституцией, оставшимися от старого общества. Уже 21 ноября 1949 г. пекинские власти
приняли решение о закрытии всех публичных домов в столице. Более 200 их владельцев были арестованы
милицией, а свыше тысячи женщин легкого поведения отправлены в исправительные лагеря. Вслед за
Пекином аналогичные мероприятия были проведены в Шанхае, Тяньцзине и других крупных городах по
всей стране.
Кан Шэн ушел в тень. В то время, как Лю Шаоци, Дэн Сяопин, Чжоу Эньлай, Чэнь Юнь и другие
руководители были заняты подготовкой образования КНР, по предложению Линь Боцюя и Жэнь Биши Кан
Шэну, учитывая опыт его прежней работы, было поручено заняться сбором и хранением материалов и
документов, которые поступали в Центр после освобождения от гоминьдановских войск различных
районов страны. Во время поспешного отступления Чан Кайши было обнаружено множество архивных
материалов и документов, встречались и списки гоминьдановских агентов и провокаторов, отчеты о
положении в так называемых бывших «белых районах», списки работников партии, нелегально
работавших в них. Таким образом, неожиданно в руках Кан Шэна сосредоточилось обширное собрание
документов, которые пригодились ему в дальнейшем.
«Все самые худшие преступления уже совершаются к 55 годам», — сказал Л. Троцкий в 1934 г. Кан
Шэн опроверг это афористическое утверждение одного из лидеров русской революции — ему уже шел
шестой десяток, а «самые худшие преступления» его были еще впереди.
Во время «чжэнфэна» в Яньани он подвергался критике со стороны многих членов ЦК КПК за
«ведение жестокой борьбы против большого числа коммунистов», «безжалостного нанесения ударов»,
фабрикации массы «дел». Были к нему претензии и со стороны советской разведки. «Анализ провалов дал
неопровержимые доказательства причастности к этому определенной части руководства КПК, в частности
Кан Шэна. Он (П.П. Владимиров. — В.У.) неоднократно перепроверял данные — сомнения быть не могло.
Больше того, валюта, которой обеспечивалась деятельность сети, при провалах заблаговременно

- 84 -
присваивалась лично Кан Шэном», — вспоминал Ю. Власов[272]. (Сын Владимирова Власов Юрий
Петрович, писатель, кандидат юридических наук, экс-чемпион мира по тяжелой атлетике.)
В Яньани Кан Шэна критиковали и Чжоу Эньлай, и Лю Шаоци, и Чжу Дэ, некоторые предлагали
провести расследование в отношении его деятельности, он был понижен в должности. Многие в
центральном руководстве хорошо помнили эти факты, поэтому после образования КНР Кан Шэна
направили на партийную работу в его родную провинцию Шаньдун, не желая, а может быть, и опасаясь,
оставлять в Центре. Там он стал вторым секретарем регионального Бюро ЦК КПК Восточного Китая,
секретарем Шаньдунского подбюро ЦК и секретарем Шаньдунского комитета КПК, а также Председателем
Народного правительства провинции Шаньдун. Как подчеркивается во многих китайских материалах о Кан
Шэне, в то время он заболел «политической болезнью». Местом своего пребывания и «лечения» он
выбрал знакомый ему по прошлым годам Циндао. Здесь на берегу моря Кан Шэн наслаждался чистым
воздухом, стройными соснами, необычной для Китая архитектурой города. Чтобы скоротать время, он
целыми днями занимался живописью, каллиграфией, много читал, коллекционировал старинные вещи. К
примеру, у него была собрана великолепная коллекция тушечниц — специального прибора для растирания
туши, которую китайцы разводили водой, — из нефрита, агата, малахита, имелись и древнекитайские
керамические тушечницы. И это не случайно. Кисть, тушь, бумага, тушечница — эти четыре предмета
материальной культуры традиционного Китая известны в Поднебесной как «четыре драгоценности
ученого». Этим названием они были обязаны тому, что являлись неотъемлемой частью жизни всякого
образованного человека в старом Китае. Занятия каллиграфией и живописью во многом основываются
именно на владении кистью, тушью, бумагой и тушечницей, поскольку только посредством этих
принадлежностей можно добиться особой выразительности, присущей традиционному китайскому
искусству. Поэтому и придавалось столь большое значение «четырем драгоценностям ученого», одной из
которых и были тушечницы. Их делали по большей части из камня, который должен быть мелкозернистой
породы, достаточно твердой для растирания туши, но неспособной повредить кисть. Тушечница — весьма
долгоживущий предмет. В древности ученые люди нередко выгравировывали на тушечницах свое имя, и
те передавались из поколения в поколение как фамильные реликвии и произведения искусства. Твердая
тушь, которая растиралась в тушечницах, приготовлялась на основе клея и сажи. Чаще всего
использовалась сажа, получаемая путем сжигания дерева сосны, масла или лака. Цвет хорошей туши —
ярко-черный, без примесей.
Собирал Кан Шэн и бронзовые древнекитайские сосуды, которыми он дорожил больше всего.
Известно, что в древнекитайском обществе, в жизни которого очень важное место занимали всякого рода
ритуалы, бронза употреблялась главным образом для отливки церемониальных храмовых сосудов,
использовавшихся во время жертвоприношений духам неба и земли, божествам рек и гор.
Бронза — это сплав меди, олова и свинца — примерно появилась в Китае в XVII в. до нашей эры и
широко использовалась на протяжении приблизительно двух тысячелетий до династии Хань (206 г. до
н. э. — 220 г. н. э.). Редкая и дорогостоящая бронза использовалась для изготовления большого количества
ритуальных сосудов, музыкальных инструментов и оружия.
Бронзовые сосуды находили также применение во время пиров и похоронных ритуалов, они
жаловались китайской знати в качестве почетных государственных даров. Предметы из бронзы весьма
износоустойчивы, их не так-то легко сломать или повредить. Бронзовые сосуды, изготовлявшиеся в
императорских мастерских, очень часто отливались с мемориальными записями, в которых возносилась
хвала предкам, имевшим особые заслуги перед государством и явившим последующим поколениям
достойные образцы для подражания. Сосуды делались также в ознаменование пожертвований
императоров приближенным аристократам, различных должностных назначений и приказов Сына Неба
своим подданным. Именно такие древние, имеющие высокую материальную и историческую ценность
- 85 -
сосуды коллекционировал Кан Шэн. Его жена Цао Иоу коллекционировала древние каллиграфические
надписи.
Кстати, в каллиграфии, рисовании и резьбе по камню Кан Шэн изрядно преуспел и считался знатоком.
Поэтому все те, кто хотел ему угодить, при встрече никогда не начинали сразу говорить о политике, а
заводили светский разговор о каллиграфии, живописи, искусстве, и лишь потом постепенно и плавно
переходили к делу. За Кан Шэном имелась еще одна слабость: он был большим гурманом и любил хорошо
поесть. Еще в Яньани он нашел себе повара, который раньше готовил при императорском дворе.
В начале лета 1950 г. Кан Шэн решил поехать «лечиться» в Ханчжоу — этот райский уголок, одно из
красивейших мест в Китае. «На небе — рай, а на земле — Сучжоу и Ханчжоу» (так китайцы с древнейших
времен восхваляли красоту природы и климат Ханчжоу и его окрестностей. В городе проживали около
600 тыс. жителей. Ханчжоу более 2100 лет назад был основан как уездный центр, в эпоху «Пяти династий»
он был главным городом княжества У-юэ (893–978), затем был столицей династии Южной Сун (1127–1279).
На западной окраине города лежит красивейшее озеро Сиху. Вначале здесь был морской залив, который
все более и более засорялся наносами реки Цяньтан и постепенно превратился в озеро. Озеро Сиху
образуется из множества естественных источников, стекающих с ближайших гор. Слава о живописности
озера Сиху широко разнеслась в народе еще со времен династии Тан (618–907).
Хорош Сиху, когда над ним
Трав нежный аромат,
И лодка легкая скользит,
Послушная веслу.
Змеится голубой поток,
Меж дамбами зажат,
И песнею издалека
Свирель ласкает слух[273].

Так писал поэт Оуян Сю в стихотворении «Строфы об озере Сиху».


Озеро Сиху окружено с трех сторон цепью красивых гор, а с четвертой замыкается городом.

Поэт Су Дунпо (XI в.), в свое время руководя работами по очистке Сиху, распорядился соорудить в
самом глубоком месте озера три бутылевидных каменных башенки в качестве предостерегающих знаков, и
в обозначенной ими зоне не разрешалось разводить водяной орех и другие водоросли. К началу эпохи
Мин эти башенки разрушились, и даже их местонахождение оказалось забытым. Впоследствии, в период
династии Мин (1368–1644) вблизи того места, где прежде стояли башенки, была сооружена кольцевая
дамба, внутри которой образовался заповедный водоем и таким образом получилось нечто вроде «озера
на озере». Трем же небольшим башенкам, вновь воздвигнутым за дамбой, было дано прежнее название, и
они сохранились до наших дней.
За водоемом водоем…
Над озером
Весенний гром.
Как живописны эти воды,
Как все тут яшмою звенит,
И к кисти и вину манит
И в дождь,
И в ясную погоду
Злаченый озера котел!
Здесь Су Дунпо,
Былой изгнанник, под ивами приют нашел[274]
- 86 -
— писал поэт Сюй Цзайсы в эпоху Юань (XIII–XIV вв.).
В горном районе рядом с озером Сиху выращивается один из самых знаменитых и известных как в
Китае, так и в мире «лунцзинский чай». Этот чай берет свое название от названия места. «Лунцзин» прежде
называлось «Лунхунцзянь» («Ручей драконовой пучины»). Согласно древнему преданию, в старину, когда
случалась засуха, люди приходили сюда молить о дожде, и их молитва всегда была услышана повелителем
дождей — драконом, а потому считали это место обиталищем дракона. Отсюда название «Лунцзин»
(«Драконов колодец»). Тут поблизости лежит каменная глыба, достигающая трех метров высоты, ее
причудливая форма напоминает плавающего дракона. Каждый, кто посещает Ханчжоу, считает за большое
удовольствие попробовать чай «лунцзин», заваренный особенной водой «Хупао». «Хупао» — одно из
достопримечательных мест на озере Сиху, известное своим источником. Иероглиф «Ху» означает тигр, а
«пао» — рыть, копать. По древнему преданию, когда-то два тигра, пришедшие на это место, вырыли яму,
откуда хлынула родниковая вода. Отсюда и название этого источника. Источник «Хупао» известен как
«Третий источник во Вселенной», очень богат минеральными веществами, прозрачен, и вода его
удивительно приятна на вкус, она обладает большим сцеплением и поэтому, когда нальешь полный до
краев стакан воды и затем бросишь в него какие-то мелкие предметы (монеты, иголки, булавки),
поверхность воды в стакане вздуется горочкой, но не выльется через край.

Ничего странного в том, что Кан Шэн появился в Ханчжоу, не было. Казалось, он решил несколько
поправить свое здоровье в известном курортном месте, так называемом районе Сишань (Западных гор),
где у подножия горы располагались санатории Всекитайского профсоюза моряков, санаторий
Чжэцзянского провинциального объединения профсоюзов и многие другие. Однако скорее всего здесь
скрывался и определенный умысел. Хотя Ханчжоу и находится от Пекина на расстоянии 1651 км, но (и Кан
Шэн хорошо об этом был информирован) здесь было любимое место отдыха Мао Цзэдуна и некоторых
других членов Политбюро ЦК КПК, здесь находились их дачи и резиденции. Видимо, Кан Шэн надеялся на
встречу с Председателем КПК и изменение к лучшему своей дальнейшей судьбы. В сопровождении
охранника, личного секретаря и домашних он почти ежедневно прогуливался по берегу озера Сиху, плавал
на лодке на острова, наслаждался живописной природой, любовался горами, памятниками старины, пил
лунцзиньский чай. Он доходил до горной долины южнее Лунцзин, известной как «Девять ручьев и
восемнадцать потоков», которая являлась одним из красивейших мест в окрестностях Ханчжоу. Здесь течет
горный поток, его прозрачная вода, журча и переливаясь, несется к реке Цяньтан. В этот поток стекаются
девять ручьев и восемнадцать потоков. А кругом лесистые горы, по их склонам, широко раскинулись
чайные плантации, в воздухе непрестанно слышится мелодичное журчание ручьев — все это доставляет
человеку поистине эстетическое наслаждение.
Ивы купают зеленые ветви
В озерной влаге прозрачной
Цапли и чайки взмыли в испуге —
Челн расписной проплывает…

приходили на ум слова из стихотворения Гао Ци «Гуляю вдоль озера Сиху», написанные еще в XIV в.
Либо такие строки:
Дождь над Сиху перестал.
Озерная даль светла.
За осень на полшеста
Прибавилось здесь воды.
Свесившись за борт, гляжусь
- 87 -
В холодные зеркала,
В них старое вижу лицо
И пряди волос седых.
С хмельной моей головы
Ветер повязку рвет,
Гонит волну за волной —
И в них ныряет луна.
Я правлю в обратный путь
Один, не зная забот…
Пускай же мой утлый челн
Укачивает волна![275]

— известного поэта Су Ши, жившего в эпоху Сун (X–XIII вв.)


Однако долгожданная встреча не состоялась, и Кан Шэн решил уехать. 23 июля 1950 г. он выехал из
Ханчжоу на «лечение» в столичную больницу.

Кан Шэн понимал, что в Пекине, находясь рядом с власть предержащими, он будет в курсе многих
дел и событий, которые иногда и не доходят до Шаньдуна и Ханчжоу. Здесь его могут скорее заметить и
вернуть в центральное руководство страны. Однако такого случая ему пришлось ждать почти пять лет…
Недовольство Кан Шэна своим положением еще более усугубилось, когда после реорганизации в
октябре 1949 г. регионального Бюро ЦК КПК Восточного Китая он стал всего лишь вторым заместителем
секретаря бюро, в то время как Жао Шуши, Чэнь И и Тань Чжэньлинь были назначены секретарями.
Особое раздражение Кан Шэна вызывало назначение Ло Жуйцина министром общественной
безопасности КНР. Ло был на восемь лет моложе его, а в составе ЦК КПК 7-го созыва был лишь кандидатом
в члены, в то время как Кан Шэн был членом Политбюро ЦК КПК, имел большой опыт конспиративной
работы, во время подготовки VII съезда отвечал за размещение пунктов связи и координацию работы по
охране прибывших на открытие съезда делегатов. И если некоторые члены ЦК КПК и делегаты, прибывшие
в Яньань, и были преданы и схвачены врагами по пути на съезд, то надо было еще доказать, что здесь есть
доля его вины.
Болезненно он воспринимал и назначение Жао Шуши в конце 1952 г. заведующим таким важным
Организационным отделом ЦК КПК. Отдел практически решал судьбу высшего и среднего партийного
руководства страны, определяя, кого куда назначить, кого где снять. Кан Шэн считал, что с его опытом
работы, наличием у него материалов и документов он мог бы успешнее проводить кадровую политику как
в аппарате ЦК КПК, так и в провинциальных и региональных структурах партии.
Как явствует из одного выступления Ху Яобана, в это время Кан Шэн затеял переписку с Лаврентием
Берия. Их роднило многое. Как и Берия в Москве, Кан Шэн за время пребывания в Шаньдуне, по китайским
данным, совершил несколько изнасилований, и эту «практику» продолжал и впоследствии. Вообще
следует сказать, что Кан Шэн всегда был неравнодушен к женскому полу. На эту тему за рубежом написано
и издано довольно много материалов. Здесь в качестве примера можно отослать читателя,
интересующегося этим вопросом, к роману известного французского журналиста и писателя, одного из
крупнейших во Франции знатоков Китая Люсьена Бодара «Тень Мао». Роман, кстати переведенный на
русский язык и изданный в 1996 г., основываясь на историческом материале, рассказывает о жизненном
пути жены Мао Цзэдуна Цзян Цин в ее молодые годы. В нем подробно рассказывается о ее любовных
связях с Кан Шэном в 30-е годы XX в.

- 88 -
Кан Шэн «болел», а в стране происходили положительные сдвиги. К концу 1952 г. большинство
отраслей народного хозяйства превысили наивысший уровень производства, достигнутый до 1949 г., была
преодолена инфляция, стабилизированы цены, стала улучшаться жизнь народа (средняя заработная плата
рабочих достигла 446 юаней в год, что было на 70 % выше уровня 1949 г., реальные доходы крестьян за то
же время выросли на 30 %). Постепенно решалась проблема безработицы. Число рабочих в стране
увеличилось до 15,8 млн. человек.
Таким образом, власти потребовалось всего три года, чтобы в основных чертах восстановить
народное хозяйство, укрепить новый строй, нанести удар по феодальным отношениям, подавить
контрреволюцию, создать эффективный административный аппарат. Заметно укрепилось влияние
государственного сектора в экономике.
В связи с тем, что среди государственных чиновников в те годы часто имели место факты коррупции,
расточительства и бюрократизма, КПК развернула движение против этих «трех зол», руководить которым
было поручено министру финансов Бо Ибо. Особый упор делался на борьбу с коррупцией. В ходе широкой
кампании, в которой участвовали по всей стране более 3 млн. 850 тыс. гражданских кадровых работников
выше уездного уровня, исключая военных, было выявлено, что около 80 % работников госаппарата в
разной степени замешаны в таких делах. Общая сумма хищений оценивалась в 6 млрд. юаней. Несколько
процентов работников аппарата были репрессированы специальными народными трибуналами (вплоть до
вынесения смертных приговоров). К примеру, секретари парткомов Тяньцзиньского округа Лю Циншань и
Чжан Цзышань были расстреляны. В Шэньяне, «вотчине» Кан Шэна, в коррупции были замешаны 3629
кадровых работника.
В народе крупных расхитителей называли «старыми тиграми», тех, кто незаконным путем собрал
более 100 млн. юаней, звали «крупными» (таких выявили около 100 тыс. человек), менее 100 млн. юаней
(«мелкими тиграми»). В результате кампании, по официальным данным, (нам они представляются
несколько заниженными. — В.У.), были заключены в тюрьмы на определенный срок 9942 крупных
расхитителя, осуждены на пожизненное заключение 67 человек, расстреляны 42 человека и девяти
преступникам смертная казнь была отсрочена. Однако Мао Цзэдун был недоволен количеством
репрессированных и требовал увеличить число осужденных.
С января 1952 г. ЦК КПК обнародовал новое указание с требованием развернуть, «опираясь на
рабочий класс в союзе с лояльной буржуазией», широкую кампанию борьбы против «пяти
злоупотреблений»: взяточничества, уклонения от уплаты налогов, недобросовестного отношения к
государственным заказам, присвоения государственного имущества, хищения у государства
экономической информации. В ходе расследований было установлено, что три четверти
предпринимателей уклонялись от уплаты налогов. По разнарядке определили, что около 5 % капиталистов
от их общего числа должны подвергнуться наказанию. По воспоминаниям Бо Ибо, когда он 25 февраля
1952 г. приехал в Шанхай, там кампания шла вовсю. Были арестованы более 200 человек, атмосфера в
стране накалялась, это подогревала центральная и местная пресса. Были зафиксированы 48 капиталистов,
покончивших жизнь самоубийством, 34 человека умерли. Шанхайский горком партии собрал
изобличительные материалы на 240 тыс. человек. Как говорилось в одном докладе, направленном в ЦК
КПК 25 октября 1952 г. по случаю «завершения» кампании, в шести крупных районах Китая (Северном,
Северо-Восточном, Северо-Западном, Центрально-Южном и Юго-Западном) в движении были
задействованы 999707 семей промышленников, из них арестованы 1509 человек, 19 человек приговорены
к смертной казни.
С занимавшихся якобы «незаконной» деятельностью частных компаний было взыскано штрафов
примерно на два миллиарда американских долларов — сумму по тем временам астрономическую.

- 89 -
Через шесть месяцев после начала новая кампания была завершена. Она явилась прямым
наступлением на частный капитал. Как позднее признавалось историками КНР, в ходе этих кампаний были
допущены «определенные перегибы».
С осени 1951 по осень 1952 г. в Китае была развернута еще одна кампания по «идейному
перевоспитанию интеллигенции». Сигнал был дан Мао Цзэдуном. Выступая на открытии 3-й сессии
Народно-политического консультативного совета Китая 1-го созыва в октябре 1951 г., он заявил, что
«одним из важнейших условий осуществления глубоких демократических преобразований во всех
отраслях и постепенного проведения индустриализации» является идейное перевоспитание
интеллигенции.
Хорошо известно, что в начальный период образования КНР среди широких слоев интеллигенции,
особенно старшего поколения, были весьма сильны патриотические настроения. Одним из доказательств
этого было то, что значительное число ее представителей, добившихся успеха на научном поприще, не
хотели покидать Родину вслед за Гоминьданом, а остались на материке, приветствуя освобождение
страны. Некоторые известные деятели интеллигенции, в число которых входили Ли Сыгуан, Лао Шэ,
возвращались в Китай, чтобы принять участие в созидательном труде на Родине. Они стремились понять
новое создаваемое общество, адаптироваться в нем, понять КПК, разобраться в марксизме-ленинизме и
идеях Мао Цзэдуна, так как раньше были довольно далеки (за некоторым исключением) от всего этого.
Некоторые действительно считали себя недостаточно подготовленными идеологически для полнокровного
участия в созидательном труде на благо нового общества.
Широкие мероприятия в связи с празднованием в 1951 г. 30-й годовщины КПК и выход в свет первых
томов «Избранных произведений» Мао Цзэдуна подогревали их интерес.
1 июня 1951 г. руководителем старейшего Пекинского университета стал экономист Ма Иньчу (1882–
1982). Он, поддержанный другими руководителями вуза, решил организовать и провести во время летних
каникул курсы политической учебы в университете для преподавателей и сотрудников
продолжительностью около 40 дней. Участники курсов добровольно должны были заниматься
идеологическим перевоспитанием, чтобы, как говорил Мао Цзэдун, еще «лучше служить народу».
3 сентября Ма Иньчу доложил Чжоу Эньлаю обстановку по политической учебе в университете. Ма
Иньчу предложил сделать университет «экспериментальным полем» и если здесь учеба пройдет успешно,
ее опыт распространить на всю страну. А чтобы поднять уровень курсов и привлечь к ним большее
внимание, предложили пригласить в качестве преподавателей для выступлений все высшее руководство
страны: Мао Цзэдуна, Лю Шаоци, Чжоу Эньлая, Чжу Дэ, Дун Биу, Чэнь Юня, Пэн Чжэня, Лу Дини и Ху Цяому.
Об этом предложении было доложено Мао Цзэдуну, который в ответном письме от 11 сентября
1951 г. сообщал, что «такой вид учебы очень хорош, можно попросить нескольких товарищей выступить, но
сам он приехать не может»[276]. Очевидно, Мао считал, что уровень курсов для него слишком низок,
поэтому не стоит унижаться до выступления на них. Методы учебы рекомендовались следующие:
заслушивание докладов, чтение документов, связывание этих материалов с личными взглядами и
обстановкой в учебном заведении, развертывание широкой критики и самокритики.
В ходе учебы, заслушивая сообщения и изучая документы, каждый слушатель должен был
определить свою идеологическую позицию. В результате была развернута кампания критики и
самокритики. Проанализировав опыт занятий, организованных для преподавателей вузов Пекина и
Тяньцзиня, партия приступила к распространению его в высших и средних учебных заведениях по всей
стране. Постепенно этот опыт начал внедряться среди представителей различных слоев интеллигенции, что
привело к перерастанию этой деятельности в движение по идеологическому перевоспитанию
интеллигенции в масштабах всей страны.
- 90 -
7 января 1952 г. руководством страны с целью расширения рамок и объектов кампании было издано
уведомление о «Решении относительно разворачивания движения по идеологическому перевоспитанию
представителей различных кругов населения», где требовалось от местных властей взять на себя
ответственность за организацию и руководство по мобилизации интеллигенции на изучение марксизма-
ленинизма, идей Мао Цзэдуна, политики партии, разворачивание должным образом критики и
самокритики[277].
Начиная с 23 октября 1951 г., такие центральные газеты как «Жэньминь жибао», «Гуанмин жибао» и
местные «Тяньцзинь жибао», «Цзиньбу жибао» открыли специальную колонку, где печатали статьи с
самокритикой известных ученых и интеллигенции. Эти статьи в то время сыграли как бы мобилизующую
роль по быстрому развертыванию критики и самокритики среди интеллигенции по всей стране, но
позднее, в 60-е годы, были использованы Кан Шэном и его сторонниками для нанесения по этим ученым и
интеллигенции ударов и их дискредитации.
Движение в основном было завершено к осени 1952 г. Всего по стране учебой было охвачено 91 %
профессорско-преподавательского и 80 % студенческого состава высших, а также 75 % преподавателей
средних учебных заведений Китая.
Однако как сегодня признают китайские историки, в ходе этого движения, хотя и были достигнуты
«положительные результаты», выявились и некоторые недочеты и упущения. Они в основном сводились в
тому, что «в процессе идейной критики по отдельным проблемам неправильно разграничивалось
истинное и ложное» (читай: было много клеветнических «ложных» материалов в адрес критикуемых, не
соответствовавших действительности. — В.У.). Например, в некоторых учреждениях при изучении
советского опыта настаивали на том, чтобы признать «пролетарскими» ряд теорий в области биологии,
распространенных в СССР, и критиковали некоторые биологические теории западных ученых, называя их
«буржуазными». Признавалось, что в некоторых учреждениях использовались довольно «грубые приемы и
методы борьбы, наносившие определенным лицам душевные травмы» (только ли душевные? — В.У.).
Помимо трех общекитайских кампаний почти в это же время проходила и еще одна, но уже
внутрипартийная — «движение по исправлению стиля». 1 мая 1950 г. ЦК КПК принял решение «об
упорядочении стиля», развернув в стране первую крупномасштабную кампанию, скопированную, по сути, с
яньаньского «чжэнфэна» и направленную на чистки партии, но без основного исполнителя — Кан Шэна.
Кампания по замыслу руководителей должна была изменить образ мыслей части членов партии, особенно
из рядов городской интеллигенции, в первую очередь тех, кто обучался на Западе, и проникся, по их
понятиям, буржуазными идеями, очиститься от тех, кто не желал изменять свои взгляды. По данным на
июль 1953 г., в результате трехлетнего «чжэнфэна» из КПК были вычищены более 238 тыс. членов партии,
более 90 тыс. человек «добровольно» вышли из партии, за тот же период в КПК были приняты около 1 млн.
70 тыс. новых членов КПК.

25 июня 1950 г. по инициативе корейского лидера Ким Ир Сена, одобренной Сталиным, армия
Корейской Народно-Демократической Республики начала наступление на юг, вторглась на территорию
Корейской республики с целью объединения Кореи в единое государство под властью коммунистов.
Два дня спустя Совет Безопасности ООН единогласно объявил КНДР агрессором и санкционировал
придание вооруженным силам США и еще 15 государств в Корее статуса войск ООН. СССР заседание Совета
Безопасности бойкотировал, отозвав своего представителя в ООН Я. Малика. Н.С. Хрущев позднее
следующим образом характеризовал это решение: «Мы глупо сделали, когда мы из-за Чан Кайши ушли из
Совета Безопасности, и тогда как раз Совет Безопасности принял решение о войне с тем, чтобы высадить
войска в Корее. Это была идея Сталина. Он не сознался, но он жалел, что это был необдуманный шаг».

- 91 -
Итак, ООН осудила агрессию Пхеньяна. США и войска ООН вмешались в военные действия на
Корейском полуострове, высадились в тылу наступавшей армии КНДР. Разгромив армию Ким Ир Сена,
войска сил ООН развивая военный успех, пересекли 38-ю параллель, заняли Пхеньян и приблизились к
границам Китая. Руководство КНР, учитывая неоднократные просьбы Ким Ир Сена о помощи и опасаясь,
что военные действия, ведущиеся в непосредственной близости от его северо-восточных границ, в любую
минуту могут перенестись на территорию Китая, 19 октября 1950 г. после нескольких дней и ночей бурных
дискуссий на Политбюро ЦК КПК о целесообразности вступления в войну, вступило в войну в Корее. Войска
КНР под командованием Пэн Дэхуая, как народные добровольцы, 25 октября 1950 г. приняли первый бой с
силами противника. После длительных и жестоких боев «китайские добровольцы» к лету 1951 г. оттеснили
войска противника к 38-й параллели. Добровольцы КНР около трех лет участвовали в корейской войне, и
только у лету 1953 г. было достигнуто соглашение о перемирии, подписанное 27 июля. В войне погибли
около девяти миллионов корейцев и 500 тыс. китайских добровольцев, в том числе старший сын Мао
Цзэдуна Мао Аньин, который был офицером в штабе Пэн Дэхуая. Позже, когда Пэн Дэхуай прибыл в Пекин
и покаялся перед Мао Цзэдуном, что не смог сберечь его сына, «Мао сгорбился, руки у него тряслись так,
что не могли зажечь спичку. Несколько минут он сидел молча. „Ведя революционную войну, — наконец
подняв голову, проговорил Мао, — всегда платишь какую-то цену. Аньин стал одним из многих тысяч… Не
стоит относиться к нему как-то иначе лишь потому, что он был моим сыном“»[278]. В корейской войне
погибли 54 тыс. американцев. Война отвлекла колоссальные ресурсы от нормального экономического
развития страны и создала дополнительные трудности народу КНР. По сообщению Чжоу Эньлая, в беседе
со Сталиным в 1952 г., расходы на оборону несколько превышали официально опубликованные данные.
Так, в 1950 г. они составляли 44 % всего бюджета (41,5 % — по официальным данным), в 1951 г. — 52 %
(42,5 %), в 1952 г. — 27,9 % (26 %)[279]. В то же время война усилила международную изоляцию Китая.

К концу восстановительного периода перед КПК в полный рост встала задача определения
дальнейшего пути развития Китая. В общих чертах социально-экономическая стратегия КПК после
завоевания власти была представлена в докладе Мао Цзэдуна на II пленуме ЦК КПК (март 1949 г.) и в его
статье «О демократической диктатуре народа» (июнь 1949 г.). В этих документах ставилась задача
«превратить Китай из аграрной страны в индустриальную и построить великое социалистическое
государство» по советскому образцу. При этом неоднократно подчеркивалась неизбежность длительного
переходного к социализму периода и существования многоукладной экономики при господстве
государственного сектора, необходимость постепенности в социалистическом преобразовании сельского
хозяйства, кустарной промышленности и частнокапиталистического уклада. Эта точка зрения была
подтверждена и в решения 3-го пленума ЦК КПК 7-го созыва (июнь 1950 г.).
Уже в 1951 г. в руководстве страны разгорелись споры относительно темпов строительства новой
экономики. Министр финансов Бо Ибо выступил против ускорения хода коллективизации. Его поддержал
Лю Шаоци и некоторые другие руководители страны.
Однако уже в 1952 г. Мао Цзэдун при поддержке члена Политбюро Гао Гана, возглавлявшего
партийную организацию Маньчжурии, и других начал борьбу за ускорение перехода к социализму и
радикализацию методов социалистических преобразований, за скорейшее завершение коллективизации
страны. Скорейшее завершение коллективизации, говорил Гао Ган, является настоятельной
необходимостью, поскольку «стихийное сползание крестьянства в капитализм» приведет к тому, что Китай
через два-три года окажется от социализма дальше, чем в самом начале пути. Несомненно, что этой точки
зрения придерживался и Мао Цзэдун. Напомним, что он ее вновь выдвинул уже в начале 60-х годов,
считая, что в результате политики «урегулирования», проводимой Лю Шаоци и Дэн Сяопином, Китай теряет

- 92 -
свой «красный» цвет. Очевидное столкновение взглядов этих двух направлений произошло на почве
налоговой политики.
В декабре 1952 г. по инициативе министра финансов Бо Ибо была выдвинута новая налоговая
система, которая, ставя в равные условия все формы собственности, провозглашала «равенство
государственных и частных предприятий». Госсовет под руководством Чжоу Эньлая и при участии Дэн
Сяопина одобрил эти предложения Бо Ибо, правда, без согласования с аппаратом ЦК КПК и Мао Цзэдуном.
Естественно это вызвало резкое раздражение Мао Цзэдуна. В мае 1953 г. он подверг острой критике Лю
Шаоци и Ян Шанкуня за самовольную рассылку документов от имени ЦК КПК, которые не были
просмотрены им. «В дальнейшем все документы и телеграммы, идущие от имени ЦК, рассылать только
после моего просмотра, иначе они недействительны», — сделал серьезное внушение Мао Цзэдун своим
соратникам. А на совещании по финансово-экономическим вопросам он резко критикует Бо Ибо и всех тех,
кто его поддерживал в отходе от генеральной линии, проявлении буржуазной идеологии и
правоуклонистских взглядов. Идеологическая тональность совещания была задана его выступлением на
заседании Политбюро ЦК КПК 15 июня 1953 г., где он обрушился на тех деятелей КПК, которые «после
победы демократической революции топчутся на месте. Они не понимают, что характер революции
изменился». Мао Цзэдун критиковал выдвинутый для успокоения крестьян-середняков (а это было сделать
необходимо, так как только в течение 1950 г. в сельских районах страны были убиты более трех тысяч
чиновников, собиравших с крестьян продовольственный налог[280]) лозунг «прочно охранять частную
собственность», назвав его «правым уклоном». На совещании после критики ошибочной «налоговой
системы», которая якобы «уменьшала бремя частных промышленных и торговых предприятий и
увеличивала налоговое бремя государственных и кооперативных», принося выгоду капиталистам и
ущемляя интересы последних, подверглись критике и ее разработчики и инициаторы. С «самокритикой»
выступили Лю Шаоци и Дэн Сяопин, однако самой резкой критике подвергся Бо Ибо, как человек,
«поддавшийся влиянию буржуазной идеологии», в которого попал, как заявил Мао, «духовный
буржуазный снаряд в засахаренной оболочке». Выступивший с заключительным словом Чжоу Эньлай
также осудил новую налоговую систему, вступившую в действие с января 1953 г.
В сентябре 1952 г. Мао Цзэдун заявил, что «следует построить социализм в течение 10–15 лет, а не
начинать переход к нему спустя 15 лет», как думают некоторые. На ряде экономических и политических
совещаний высшего партийного руководства Мао Цзэдун прямо отмежевался от концепции «новой
демократии» и подверг критике более умеренных сторонников социализма (Лю Шаоци, Дэн Сяопин, Чэнь
Юнь, Бо Ибо, Дэн Цзыхуй и др.), которые якобы «толкутся на одном месте» и препятствуют рывку к
социализму. В такой обстановке острой полемики и сложного маневрирования и компромиссов в
партийном руководстве в конце 1953 г. была выработана и в начале 1954 г. утверждена генеральная линия
и генеральная задача КПК в переходный период: «В течение длительного отрезка времени постепенно в
основном осуществить индустриализацию страны и постепенно в основном завершить социалистические
преобразования сельского хозяйства, кустарной промышленности, а также капиталистической
промышленности и торговли». Эта формулировка была затем включена в текст первой Конституции КНР.
«Путь, пройденный Советским Союзом, и есть тот пример, которому мы должны сегодня
следовать, — говорилось в документе. — Наша страна не только может использовать передовой опыт
Советского Союза, но и непосредственно получает советское оборудование и техническую помощь
советских специалистов».
Важным этапом осуществления генеральной линии должна была стать реализация 1-го пятилетнего
плана развития народного хозяйства (1953–1957 гг.). Разработка плана была начата еще в 1951 г. под
руководством Чжоу Эньлая и Чэнь Юня, а в окончательном виде он был сверстан с участием советских

- 93 -
экспертов и утвержден только летом 1955 г. на 2-й сессии Всекитайского собрания народных
представителей 1-го созыва.
Было принято решение определить темпы среднегодового прироста промышленного производства в
объеме 14,7 %, при этом 70 % такого прироста надлежало обеспечить за счет мобилизации потенциальных
возможностей уже существовавших предприятий, а среднегодовые темпы роста в сельском хозяйстве
установить в объеме 4,3 %.
План предусматривал увеличение в 1957 г. валовой продукции промышленности (не считая
кустарной) на 98,3 %, продукции сельского хозяйства — на 23,3 % по сравнению с уровнем 1952 г. При этом
государственную промышленность, и особенно тяжелую, намечалось развивать более высокими темпами.
Основные усилия концентрировались на создании или развитии важнейших отраслей тяжелой
промышленности (металлургии, автомобилестроения, производстве современных вооружений).
Предусматривалось строительство 694 крупных промышленных объектов, главными из которых были 156
предприятий, строившихся с помощью СССР. Заложенные в план темпы социалистических преобразований
соответствовали установкам генеральной линии, рассчитанной на 15 лет.
Осуществление индустриализации и социалистических преобразований намечалось на три пятилетки,
не считая восстановительного периода, то есть на 1953–1967 гг. По плану должна была на одну треть
возрасти заработная плата рабочих и служащих. В ходе разработки и осуществления этого плана очень
большая помощь КНР была оказана со стороны Советского Союза. Именно в 1953–1955  гг. произошло
наибольшее идейно-политическое сближение руководителей КПСС и КПК, именно тогда Советский Союз
оказывал КНР наиболее значительную политическую, экономическую и научно-техническую помощь.
В августе 1952 г. Председатель Госплана КНР Ли Фучунь представил на рассмотрение в Госплан СССР
один из вариантов первого пятилетнего плана КНР, получившего название «Экономическое положение в
Китае и задачи пятилетнего строительства». В соответствии с положениями данной записки, одной из
основных задач первого пятилетнего плана было ускоренное создание тяжелой, главным образом
современной оборонной промышленности.
А еще летом 1952 г. группа советских специалистов приступила к выбору в Китае места и
проектированию 15 оборонных заводов и восемь установок. В понятие установок входили отдельные цеха
на предприятиях. Указанные 15 оборонных заводов и восемь установок вошли в число 91 предприятия,
помощь в строительстве и восстановлении которых оказывал СССР по соглашению от 15 мая 1953  г.[281] В
памятной записке от 31 января 1954 г. была высказана просьба китайского правительства о пересмотре
списка предприятий, предусмотренных соглашением от 15 мая 1953 г., в сторону сокращения
строительства гражданских предприятий и увеличения до 35 предприятий оборонной
промышленности[282].
В 1953–1954 гг. были заключены советско-китайские соглашения о содействии в строительстве и
реконструкции 156 индустриальных объектов (в том числе Аньшаньского, Уханьского и Баотоуского
металлургических комбинатов, Чанчуньского автомобильного и Лоянского тракторных заводов,
Тайюаньского и Шэньянского заводов тяжелого машиностроения), а также соглашения о льготных кредитах
для закупки оборудования для этих строек. В 1954 г. Советское правительство приняло решение о
безвозмездной передаче китайской стороне свыше 1400 объектов промышленных предприятий и свыше
24 комплексов различной научно-технической документации. КНР направила на учебу в СССР свыше семи
тысяч студентов и стажеров, около пяти тысяч практикантов. Китайское правительство пригласило более
трех тысяч высококвалифицированных советских специалистов, ставших советниками во всех отраслях
народного хозяйства страны. Такого объема экономической и научно-технической помощи и поддержки

- 94 -
история еще не знала. Значительный вклад в индустриализацию и модернизацию КНР внесли и
европейские страны народной демократии (помощь в строительстве свыше 100 предприятий).
Всего на апрель 1956 г. Советский Союз оказывал помощь в восстановлении и строительстве 213
предприятий, из которых 81, то есть более одной трети, были чисто оборонного характера[283].

В 1954 г. Советский Союз по своей инициативе вывел советские военные части с совместно
используемой военно-морской базы Порт-Артур и безвозмездно передал эту базу вместе со всеми
построенными там за 10 лет сооружениями военно-стратегического назначения КНР. СССР также передал в
полную собственность КНР все свои права и долю в смешанных советско-китайских акционерных
обществах, которые к тому времени уже представляли собой современные комбинаты, оснащенные
передовой по тем временам технологией и имевшие современную систему управления.
Существенная помощь была оказана КНР в создании новых отраслей современной промышленности,
в том числе оборонной, строительство ее 100 базовых предприятий осуществлялось или намечалось
осуществить при всестороннем материальном и техническом содействии СССР.
Завершение гражданской войны и аграрной реформы и окончание войны в Корее означало
вступление страны в полосу мирного строительства. Это позволило отменить военный контроль и перейти
к созданию постоянных органов власти на выборных началах.
В 1953–1954 гг. в КНР прошли (многоступенчатые) выборы в собрания народных представителей, и в
сентябре 1954 г. 1-я сессия ВСНП приняла первую в истории КНР Конституцию. Она определяла, что КНР
является государством народной демократии, руководимой рабочим классом и основанном на союзе
рабочих и крестьян. В соответствии с конституцией были произведены изменения в структуре высших
государственных органов. На введенный пост Председателя КНР был избран Мао Цзэдун, его заместителем
— Чжу Дэ, Председателем Постоянного Комитета ВСНП, между сессиями, выполнявшими функции высшего
органа государственной власти, избран Лю Шаоци. Правительство — Государственный совет — по
предложению Мао Цзэдуна возглавил Чжоу Эньлай, став его премьером (с 1949 г. он возглавлял
Государственный административный совет).
После образования КНР Мао Цзэдун начал серию идеологических кампаний чисток интеллигенции.
Величайшее произведение классической прозы Китая — роман «Сон в красном тереме» автора Цао
Сюэцина (1716–1763) вновь стал одним из главных объектов такой кампании в КНР в 1954  г., связанной с
именем Кан Шэна.
В марте 1954 г. известный литературовед старой школы Юй Пинбо в журнале «Синь цзяньшэ» («Новое
строительство») (1954, № 3) опубликовал статью «Коротко о „Сне в красном тереме“». Юй Пинбо и Ху Ши
уже давно занимались исследованием романа. Еще в 1923 г. Юй издал книгу «Исследование „Сна в
красном тереме“». Книга уже в новой редакции вышла в 1952 г. в КНР, но без особых концептуальных
изменений. Роман не был закончен Цао Сюэцинем. Как доказал в своей работе Юй Пинбо, последние 40
глав найденного текста принадлежали Гао Э.
Юй Пинбо пытался доказать в своем исследовании справедливость утверждений Цао Сюэциня о том,
что роман носит в основном автобиографический характер и не содержит критики правящей маньчжурской
династии. (Данное утверждение не совсем верно, известно, что именно за критику правящего класса роман
Цао Сюэциня по цензурным соображениям был включен властями в число «запрещенных книг» и запрет
сохранял силу до конца правления последней династии Китая. Издавались только отдельные фрагменты
книги. Это усиливало привлекательность романа, любознательные читатели стремились иметь

- 95 -
первоначальный, не подвергшийся цензуре текст романа. Книга переписывалась от руки, поэтому
возникло несколько неадекватных копий романа. — В.У.)
Неожиданно два молодых автора Ли Сифань и Лань Лин в шаньдунском провинциальном научном
журнале (орган Шаньдунского университета) не без помощи Кан Шэна опубликовали статью с критикой
посвященных роману работ известного Юй Пинбо. (Раньше Кан Шэн был горячим поклонником этого
классического романа, в прошлом он неоднократно рассказывал Цзян Цин, как он наслаждался
великолепными портретами, представленными в романе.) Молодые авторы объявили эти работы
методологически порочными, написанными с позицией буржуазного идеализма; утверждалось, что
исследователь не увидел антифеодальной направленности и реалистической глубины романа,
рассматривал его лишь как выражение субъективных взглядов писателя, чрезмерно увлекался
фактологическими изысканиями. Авторы упростили и модернизировали идейный смысл и социальное
звучание романа «Сон в красном тереме».
Цзян Цин немедленно проявила интерес к этим провинциальным публикациям (очевидно не без
помощи Кан Шэна).
Она познакомилась с редким изданием романа, хранившимися в Пекинской библиотеке, и попросила
сделать ей фотокопии самого полного из них, состоящего из 80 глав. Это издание было уникальным, так как
на его полях сохранились многочисленные пометки автора. В романе насчитывалось до 400 действующих
лиц, из которых главное внимание автора сосредоточено на 20. «Эти 20 — господа, — утверждала Цзян
Цин, — а остальные — рабы, питающиеся кухонными отбросами из дворцов, где живут господа».
Интересно сравнить терминологически это высказывание со следующим замечанием Мао Цзэдуна:
«В романе „Сон в красном тереме“ отображена ожесточенная классовая борьба. В ходе этой борьбы
многие люди погибают. Лишь 20 или 30 персонажей принадлежат к правящему классу, остальные же
(около 300) — рабы».
Цзян Цин пришла в бешенство от той «ядовитой травы», которую якобы распространяет Юй Пинбо.
Она считала, что роман следует проанализировать, пользуясь методом диалектического материализма. Вся
проблематика романа сводится к одному коренному вопросу: каким образом относиться к культурному
наследию? Юй Пинбо и другие рассматривают «Сон в красном тереме» как роман-описание биографий
действительно существовавших людей. Но не будет ли правильнее считать, что этот роман лишь по форме
биографический? Разве в нем не содержится широкая обобщающая картина китайского общества? Разве
это произведение — не образец критического реализма, дополненного романтизмом? Она полагала, что
этот исторический роман следует рассматривать с позиций классовой борьбы.
Цзян Цин выяснила через своих людей, что молодые авторы предлагали свою статью литературной
газете Шанхая «Вэньхуй бао» (редакторами которой были Ху Фэн и писательница Дин Лин), но та
отказалась печать статью.
Она показала статью молодых авторов супругу. Мао Цзэдун рекомендовал жене напечатать ее в
«Жэньминь жибао» без ссылок на его указание. Ряд руководителей идеологического ведомства КПК
высказался против этого, ссылаясь на дискуссионный характер статьи и ее резкий тон. Когда Цзян Цин
передала статью в Отдел пропаганды ЦК КПК Чжолу Яну и Ху Цяому, те, познакомившись с материалом, с
презрительной усмешкой заявили: «Это написано такими маленькими людьми. Как столь маленькие люди
осмеливаются критиковать другого маленького человека, Юй Пинбо?» Под давлением Цзян Цин статья все
же была перепечатана в «Вэньи бао», органе Всекитайской ассоциации работников литературы и искусства
(ВАРЛИ), но с редакционным примечанием, в котором говорилось о молодости авторов и недвусмысленно
предупреждалось о необходимости осторожно относиться к оценкам и выводам. А главная партийная
газета страны «Жэньминь жибао» молчала.
- 96 -
16 октября 1954 г. недовольный Мао Цзэдун направил письмо по поводу исследования романа «Сон в
красном тереме» членам Политбюро ЦК КПК (оно было открыто опубликовано через 13 лет, в 1967  г.) и
созвал совещание для всестороннего рассмотрения проблемы.
«Прилагаю к письму две статьи, критикующие Юй Пинбо. Прошу с ними ознакомиться. За последние
30 с лишним лет впервые серьезно открывается огонь по ошибочным воззрениям так называемого
авторитета в области исследования романа „Сон в красном тереме“. Авторы — два члена Союза молодежи.
Сначала запросили журнал „Вэньи бао“, можно ли критиковать Юй Пинбо. Запрос был оставлен без
внимания. Им ничего не оставалось, как написать письмо своему преподавателю в родной вуз —
Шаньдунский университет. Там их поддержали, а печатный орган университета — „Вэньшичжэ“ —
опубликовал статью с критикой „Заметок о романе „Сон в красном тереме““, — писал Мао Цзэдун. —
Некоторые предложили перепечатать эту статью в газете „Жэньминь жибао“, чтобы вызвать критику и
развернуть дискуссию. Но их предложение под разными предлогами (главный из которых — это-де „статья
маленьких людей“, „партийный орган — не место для свободной полемики“) было отвергнуто некими
людьми и не могло осуществиться. Дело кончилось тем, что пошли на компромисс и разрешили
перепечатать эту статью в журнале „Вэньи бао“. После этого газета „Гуанмин жибао“ в рубрике
„Литературное наследие“ опубликовала еще одну статью этих двух юношей, критикующую написанные Юй
Пинбо „Исследования романа „Сон в красном тереме““. …Дело было поднято двумя „маленькими
людьми“, но „большие люди“, как правило, не удостаивали их своим вниманием и зачастую создавали
всякие помехи. Они установили с буржуазными писаками единый фронт в области идеализма и
добровольно сдались в плен буржуазии», — делал вывод Мао Цзэдун.
Наконец через неделю, 23 октября 1954 г. «Жэньминь жибао» опубликовала статью «Больше
внимания критике ошибочных взглядов в изучении романа „Сон в красном тереме“». В ней уже
указывалось, что критика Ли Сифанем и Лань Лином формалистических, антинаучных воззрений Юй Пинбо
явилась первым за тридцать с лишним лет ударом по «маститым ученым» реакционной, буржуазно-
идеалистической школы Ху Ши, которые, занимая господствующее положение в области изучения
китайской классики, фальсифицировали историю китайской литературы, проповедовали порочные,
идеалистические концепции в литературе и искусстве.
В конце октября — после публикации в «Жэньминь жибао» написанной в духе письма Мао Цзэдуна
статьи с открытой критикой руководителей фронта культуры — ВАРЛИ и Союзу китайских писателей
пришлось вплотную заняться «делом» Юй Пинбо. Этому разбирательству было посвящено восемь
совместных заседаний президиумов упомянутых творческих организаций. В критическую кампанию,
развязанную Мао Цзэдуном при активном содействии Кан Шэна и Цзян Цин, вынуждена была активно
включиться печать. Заведующий отделом пропаганды Чжоу Ян и его приближенные, на которых намекал
Мао в своем письме, как на «больших людей», произнеся подобающие самокритичные слова, сумели
представить основным виновником всего случившегося редакцию «Вэньи бао». Было принято решение о
ее реорганизации, с поста главного редактора сняли старого коммуниста, соратника Лу Синя Фэн Сюэфэна.
Началась «охота на ведьм» в лице писательской интеллигенции. Довольный Кан Шэн потирал руки. В
1955 г. он вместе с женой и двумя сыновьями перебрался в Пекин в огромные апартаменты, построенные в
Цинский период, недалеко от Советского посольства.
В результате сильного идеологического давления, угроз и резкой критики Юй Пинбо вынужден был
изменить свои прежние суждения о романе, это наглядно видно из его вступительной статьи к новому
изданию романа в 1958 г.
Видя, что в Пекине делятся важные руководящие посты и он, Кан Шэн может остаться не у дел, весной
1955 г. Кан Шэн стал всем внушать, что он «выздоровел» и вновь может активно включиться в
руководящую работу.
- 97 -
В это время Мао Цзэдун на одном из совещаний ЦК КПК предложил на западный манер создать
научно-исследовательский кабинет, или институт политических исследований, который бы занялся
политическими изысканиями. Причем Мао Цзэдун намеревался собрать секретарей ряда парткомов и
провести с ними лично учебу. Руководителем кабинета после некоторых раздумий был назначен бывший
личный секретарь Мао Цзэдуна Чэнь Бода.
Справка.Чэнь Бода родился в 1904  г. в провинции Фуцзянь, учился в Цзимэйской средней школе, в
Шанхайском рабочем университете и университете им. Сунь Ятсена в Москве. После окончания
рабочего Университета служил в армии чиновником в войсках под командованием Чжан Чжэня, в 1927  г.
тайно вступил в КПК. Был личным секретарем Чжан Чжэня, который считал его ценным сотрудником,
и позднее, когда Чэнь Бода был арестован, активно, хотя и безуспешно, заступался за него перед
властями. Несколько лет Чэнь Бода просидел в тюрьме в Нанкине, в 1927  г. после освобождения из
заключения поехал в Москву и поступил в Университет имени Сунь Ятсена, вступил в так называемую
«фракцию» КПК в университете, во время партийной чистки в КПК получил взыскание за
«фракционизм». В 1931  г. после возвращения в Китай начал изучать теорию коммунизма. Вел
подпольную работу в Тяньцзине. В 1937  г. с началом китайско-японской войны переехал в Яньань. Вскоре
среди яньаньских «теоретиков» стал одним из самых известных. Из-за нехватки
высококвалифицированных преподавателей и учитывая опыт преподавания Чэнь Бода в Пекине на
литературном факультете, его пригласили преподавать в Яньани, вскоре он уже преподаватель
Центральной партийной школы, директором который был Кан Шэн. 5 мая 1938  г. в Яньани создается
Институт марксизма-ленинизма, директором которого назначается Чжан Вэньтянь. Чэнь Бода
преподает в институте историю, марксистско-ленинские знания и философию.
Чэнь Бода работал в ЦК КПК в качестве лектора Партшколы и руководителя китайского
исследовательского бюро, кроме того, с 1939  г. по рекомендации Чжан Вэньтяня стал политическим
секретарем Мао Цзэдуна. В апреле 1945  г. на VII съезде КПК был избран кандидатом в члены ЦК КПК. В
1945  г. в течение некоторого времени после победы над Японией выполнял задания КПК в Гонконге, в
1946  г. стал членом ЦК КПК 7-го созыва. С октября 1949 по июль 1955  г. был заместителем
заведующего Отделом пропаганды ЦК КПК, в 1949  г.  — заместителем директора Института
марксизма-ленинизма в Пекине. С октября 1949 по октябрь 1954  г. был заместителем Председателя
комитета по вопросам культуры и образования Государственного административного совета. С
декабря 1949 по февраль 1950  г. сопровождал Мао Цзэдуна в Москву на переговоры о китайско-
советском договоре о дружбе. В июне 1955  г. стал членом отделения философских и общественных
наук Академии Наук Китая.

После основания КНР, когда Пекин стал столицей Китая, встал вопрос, где должны размещаться
руководители КНР. Чжоу Эньлай избрал для них местом работы и проживания Чжуннаньхай.
Чжуннаньхай, расположенный к востоку от императорского дворца Гугун, в прежние времена был
частью Императорского запретного города.
К зданию, где жили Мао и Цзян Цин, примыкал дворик, в котором размещались комнаты двух
дочерей Мао — Ли Минь и Ли На. Вместе с ними жила старшая сестра Цзян Цин — Ли Юньлу, которая
после смерти матери занималась воспитанием Цзян. Позже Ли Юньлу жила некоторое время с одним
бизнесменом. После переезда руководства КПК в Чжуннаньхай Цзян Цин пригласила Ли Юньлу с сыном к
себе, чтобы она заботилась о подраставших Ли На и Ли Минь. «Мао и его супруга, — пишет его личный
врач, — не особенно интересовались жизнью детей и виделись с ними очень редко. Дети четы Мао
учились и воспитывались в интернате и приезжали домой только в каникулы. Иногда они обедали вместе с
родителями, но это случалось лишь несколько раз в году»[284].
- 98 -
Спальня Мао с высоким потолком была размерами с танцевальный зал. Мебель там стояла явно не
китайского производства, современная и удобная. На четырех окнах висели массивные плюшевые шторы,
которые почти никогда не раздвигались. Известно, что Мао Цзэдун работал по ночам, вставал поздно.
Находясь в его спальне, невозможно было определить, день за окнами или ночь. Мао спал на огромной
деревянной кровати, изготовленной по специальному заказу каким-то плотником в Чжуннаньхае. В
последние годы две трети кровати всегда были завалены книгами, даже на имеющихся опубликованных
фотографиях спальни всегда видна эта кровать, заваленная книгами. Китайская пропаганда после ареста
«банды четырех», включая Цзян Цин, этим самым доказывала, что Мао Цзэдун последние десятилетия не
спал с Цзян Цин. С той стороны кровати, где лежал Мао, край кровати был немного выше. Это было
сделано специально, чтобы предохранять Председателя от падения с кровати во сне (как считал личный
врач Мао, этот уклон был связан не с безопасностью вождя, а с сексуальными наклонностями
Председателя)[285].
Рядом с кроватью стоял широкий квадратный стол, служивший Мао одновременно и письменным, и
обеденным. Мао обычно принимал пищу в одиночестве, прямо в спальне. Как вспоминают сослуживцы,
обедал вместе с Цзян Цин он крайне редко.
Место, где ранее были апартаменты Мао Цзэдуна, находящееся во внутреннем дворе в густой тени
кипарисов, сейчас превращено в его музей.
Библиотека Мао Цзэдуна не уступала лучшим библиотекам китайских императоров. Причем Мао
Цзэдун, поселившись в Чжуннаньхае, жил недалеко от «Кабинета благоухающих хризантем», где раньше
размещалась императорская библиотека.
В формировании библиотеки Мао принял активное участие Кан Шэн. Собирать ее начали еще в
яньаньский период, с конца 1930 г. Кан Шэн обеспечивал Мао как классической, так эротической
литературой и, в частности, богато иллюстрированными книгами по сексуальной практике, искусству
«внутренних покоев», включая и рукописные издания. Пожалуй, нигде в мире не было собрано более
полной библиотеки эротической литературы, как в Китае. Драгоценной жемчужиной этой коллекции по
праву считается роман «Цзинь, Пин, Мэй» («Цветы сливы в золотой вазе»). В нем дана широкая панорама
жизни китайского высшего общества XIII в. Стремясь отразить жизнь в ее конкретности, автор романа,
рисует неприглядные картины китайской жизни. Перед читателем проходит целая галерея пестрых по
социальному составу образов. В обыденной обстановке действуют персонажи, в большинстве своем
отталкивающие: не брезгающие никакими средствами дельцы вроде главного героя Симынь Цина,
льстецы и прихлебатели, готовые на любую подлость, жадные до денег сводни, прорицатели, знахари,
монахи и монахини, превратившие монастыри в притоны.
С поучительной целью — внушить отвращение к пороку (пьянство, алчность, разврат), в романе
даются натуралистические его описания. Натуралистичность для той эпохи не представляется недостатком.
Она помогает автору порвать со средневековой нормативностью и создать изображение живого человека,
своего современника, выбрать героя, типичного для своей эпохи, с его слабостями, негативными
характеристиками, даже извращениями, и поставить его в центр всех коллизий.
Сексуальные пассажи в «Цзинь, Пин, Мэй» настолько детализированы, что пуританские европейские
ученые, делавшие перевод, вынуждены были страницу за страницей писать по-латыни, дабы оградить их
от любопытствующих невежд. У нас в стране роман по цензурным соображениям несколько раз был
опубликован в значительно усеченном виде (впервые в 1977 г.) и все такого рода сюжеты были вымараны.
Помимо прочего, Кан Шэн занимался поисками по стране раритетов для коллекции Мао. Заодно он
не забывал и себя и собрал богатейшую личную коллекцию — к началу «культурной революции» она
насчитывала свыше 10 тыс. предметов искусства и более 40 тыс. книг, многие из которых были
- 99 -
уникальными, древние рукописи, довольно редкие книги. Его супруга старалась не отставать от мужа.
После смерти Мао Цзэдуна и ареста «четверки» ей было предъявлено обвинение в краже экспонатов из
государственных музеев и книг из библиотек для пополнения своей частной коллекции.
Чэнь Бода, бывший тогда заместителем директора партийной школы, жил и работал на территории
Центральной партийной школы (бывшего Института марксизма-ленинизма), которая располагалась
недалеко от летней загородной резиденции последних маньчжурских императоров парке Ихэюань в
западном районе Пекина. Но вскоре Мао Цзэдун вновь сделал его своим политическим секретарем, часто
вызывая в Чжуннаньхай. Однако расстояние от Чжуннаньхая до Центральной партийной школы было
довольно большим, Чэнь Бода на дорогу тратил обычно от получаса до часа, чтобы на машине добраться
до канцелярии Мао. Последнему это не очень нравилось, особенно когда были срочные дела, а секретаря
не было, и Мао Цзэдун предложил ему переехать на жительство в Чжуннаньхай. Чэнь Бода поселился в
здании дворца «Иньчуньтан», Там в направлении с юга на север имелось три подходящих для жилья
помещения, соединенных вместе. Чэнь Бода поселился в центральном из них. Рядом жили заведующий
Отделом пропаганды ЦК КПК Чжоу Ян и сычуанец, заведующий секретариатом Отдела пропаганды ЦК КПК
Сюн Фу.
Чжуннаньхай был разделен на две зоны: «А» и «Б». В зоне «А» жил Мао Цзэдун, Чэнь Бода был
поселен в зону «Б». Нужно было иметь специальный пропуск, чтобы из зоны «Б» пройти в зону «А». Чэнь
Бода, как личный секретарь Мао, имел такой специальный пропуск, у него дома также был установлен
прямой телефон («вертушка») с резиденцией Мао, теперь он мог уже быть у Мао Цзэдуна через десять с
небольшим минут.
В составе нового Кабинета политических исследований, возглавляемого Чэнь Бода, оказался и Кан
Шэн, однако пока официальной должности ему не было предложено. Тем не менее, он решил, что
представился хороший случай быть поближе к Мао Цзэдуну, тем более что Канцелярия ЦК КПК,
находившаяся по соседству с кабинетом, выделила Мао Цзэдуну еще одно служебное помещение для его
занятий со слушателями. Всеми правдами и неправдами Кан Шэн сделал так, чтобы его рабочее место
соседствовало с кабинетом Мао Цзэдуна.
В феврале 1956 г. в Москве готовились открыть XX съезд КПСС. Заранее были разосланы приглашения
коммунистическим и рабочим партиям мира, получила приглашение и КПК.
Кан Шэн по китайской прессе и закрытой информации внимательно следил за событиями в Восточной
Европе и СССР, подумывая, как их можно использовать в своих целях. Он отслеживал шифровки и отчеты
китайской делегации о ее поездке по Восточной Европе в конце 1955 г. и ее позиции на XX съезде КПСС,
надеясь, что этот материал в дальнейшем ему пригодится.
За неделю до съезда — 6 февраля 1956 г. Н.С. Хрущев встретился с главой китайской делегации Чжу
Дэ и имел с ним беседу. Чжу Дэ с Хрущевым затронули вопросы ошибок Сталина, нанесших серьезный
урон союзу рабочего класса и крестьянства, признали неправильность политики в отношении
крестьянства[286]. Учитывая особо доверительные отношения между двумя партиями, китайской
делегации за день до съезда от имени Н.С. Хрущева был сделан намек, что на съезде возможна критика
культа личности И.В. Сталина. Как утверждает в своей книге «Период зигзагообразного развития (1956–
1966)» китайский военный историк Цун Цзинь, делегация КПК, узнав о возможности критики на съезде
КПСС И. Сталина, срочно сообщила об этом в Пекин, поставив вопрос: следует ли ей после этого оставаться
на съезде и участвовать в заседаниях, когда будет подвергаться критике И. Сталин? В ответной шифровке
из Пекина, подписанной ЦК КПК, говорилось следующее: «На заседаниях, где будет подвергнут критике
Сталин, присутствовать как обычно, но не выступать, избрав тактику уклонения»[287]. Анализ имеющихся в
нашем распоряжении материалов показывает, что Мао Цзэдун поначалу был заинтересован в критике

- 100 -
Сталина, в том числе его позиции по Китаю. Это наглядно видно из беседы бывшего посла в Китае Юдина с
Мао Цзэдуном в марте 1956 г. Мао тогда отметил, что Сталин, безусловно, является великим марксистом,
хорошим и честным революционером. Однако в своей большой работе в течение длительного времени он
допустил ряд крупных и серьезных ошибок, главные из которых перечислены в докладе Хрущева. Он их
свел к семи пунктам: 1) незаконные репрессии; 2) ошибки, допущенные в ходе войны, причем главным
образом в начальный, а не заключительных период войны; 3) ошибки, которые нанесли серьезный урон
союзу рабочего класса и крестьянства; 4) ошибки в национально вопросе, связанные с незаконными
переселениями отдельных народностей и др.; 5) отказ от принципов коллективного руководства,
зазнайство и окружение себя подхалимами; 6) диктаторские приемы и стиль в руководстве; 7) серьезные
ошибки во внешней политике (Югославия и т. д.). Мао Цзэдун подчеркивал советскому послу, что
материалы съезда произвели на него сильное впечатление.
18 февраля 1956 г. глава китайской делегации Чжу Дэ выступил на XX съезде КПСС с приветственной
речью.
Известно, что свой секретный доклад с критикой Сталина Хрущев сделал уже после того, как
состоялись выборы в ЦК КПСС и сам Хрущев был избран первым секретарем ЦК партии. Это было сделано
не случайно. Хрущев считал неосмотрительным выступление с докладом до выборов[288].
Когда Хрущев делал свой «секретный доклад», то, по утверждению члена китайской делегации Ши
Чжэ, делегацию КПК просили не присутствовать. Советские руководители заблаговременно разъяснили
китайской делегации, что у них нет никаких тайн, которые следовало бы скрывать от китайской делегации,
однако отношение к другим делегациям иное, поэтому другие делегации не будут присутствовать на нем.
После того, как Хрущев сделал свой «секретный доклад», стенограмм последнего немедленно была
передана делегации КПК. После внимательного ознакомления с содержанием переданного доклада члены
китайской делегации обсудили его и обменялись мнениями. Чжу Дэ, в частности, подчеркнул, что «то, что
говорилось на этом совещании, это их собственное дело, а мы приехали сюда в качестве гостей», то есть,
явно желая дистанцироваться от этого доклада. Дэн Сяопин решительно заявил, что Сталин — это
международный деятель и так относиться к нему — нелепость, нельзя так относиться к Сталину —
революционному лидеру. Тань Чжэньлинь считал, что делегация КПК не должна соглашаться с мнением
Н.С. Хрущева и что следует официально высказать свою позицию. Однако — это внутреннее дело КПСС, и
делегация КПК не обязательно должна влиять на позицию советского руководства[289].
В воспоминаниях посла КНР в СССР Лю Сяо, опубликованных в 1987 г., читаем: «В день закрытия
съезда Хрущев выступил перед всеми делегатами с секретным докладом по вопросу о культе личности
Сталина. Экземпляр этого секретного доклада был передан делегации КПК Щербаковым, работавшим в те
годы заведующим сектором Китая в Отделе международных связей ЦК КПСС. Мне, как послу КНР в СССР,
специально направили отдельный экземпляр доклада. На конверте была напечатана моя фамилия и имя
Лю Сяо с пометкой „совершенно секретно“»[290].
Однажды, для прояснения некоторых деталей автор обратился с несколькими вопросами к бывшему
референту сектора Китая Отдела международных связей ЦК КПСС, известному китаисту В.Я. Сидихменову,
который в 1956 г. работал с делегацией КПК в Москве и сопровождал ее в поездке по СССР. По его словам,
он задал вопрос главе делегации КПК в Москве Чжу Дэ относительного «секретного доклада» Хрущева и, в
частности, критики культа личности Сталина. Развернутого ответа на свой вопрос В.Я. Сидихменов не
получил. На взгляд последнего, Чжу Дэ уклонился от развернутого ответа потому, что еще не знал мнения
Мао Цзэдуна. В беседе с Сидихменовым он только сказал: «Сталин считается вождем международного
коммунистического движения. Значит, он принадлежит не только КПСС, но и другим партиям. Вы же
раскритиковали его, не посоветовавшись с другими партиями, в том числе и с КПК».

- 101 -
Позиция Мао Цзэдуна по отношению к критике культа личности Сталина на XX съезде четко
проявилась уже во время 2-го пленума ЦК КПК 8-го созыва 15 ноября 1956 г. Тогда, говоря о «двух мечах»,
он заявил буквально следующее: «Я думаю, что имеется два „меча“: один — Ленин, другой — Сталин.
Теперь Сталина как меч русские отбросили…
Не отбросили ли теперь в известной мере некоторые советские руководители и Ленина как меч? Я
думаю, что они и его отбросили в довольно значительной мере. Остается ли в силе Октябрьская
революция? Может ли она еще служить примером для всех стран? В докладе Хрущева на XX съезде КПСС
говорится, что можно захватить власть парламентским путем. Это значит, что другим странам мира больше
не надо учиться у Октябрьской революции. С открытием этой двери ленинизм уже в основном
отброшен»[291].
Не мог пройти мимо этого вопроса Мао Цзэдун и в своей апрельской 1956 г. работе «О десяти
важнейших взаимоотношениях».
«В Советском Союзе те, кто превозносил Сталина до небес, — писал он, — теперь вдруг стараются
отправить его в преисподнюю. У нас в стране тоже нашлись люди, которые пошли по их стопам. ЦК нашей
партии считает, что ошибки у Сталина составляют 30 %, а заслуги — 70, что в целом он остается великим
марксистом. В духе этой оценки и была написана статья „Об историческом опыте диктатуры пролетариата“.
Оценка с соотношением 3:7 является более или менее подходящей. В отношении Китая Сталиным был
допущен ряд ошибок… Несмотря на это, мы все же считаем, что ошибки у него составляют 30 %, а заслуги
— 70. Это справедливо»[292].
29 декабря 1956 г. «Жэньминь жибао» опубликовала редакционную статью «Еще раз об
историческом опыте диктатуры пролетариата», написанную после обсуждения вопроса о Сталине на
очередном расширенном заседании Политбюро ЦК КПК. Сравнивая ее с предыдущей, апрельской, можно
заметить смещение некоторых акцентов по ряду вопросов, в том числе по поводу ошибок Сталина и культа
личности. Обе статьи, утверждается в «Кратком словаре истории КПК», отражали взгляды Мао
Цзэдуна[293]. Историк Чжоу Чжэнь в статье «Несколько вопросов относительно VIII съезда КПК» добавляет,
что они «собственноручно редактировались Мао Цзэдуном».
В марте 1957 г. Кан Шэн, сравнивая эти две редакционные статьи, отмечал, что «в основном они
тождественны, однако имеются и некоторые различия», и заявил, что если в первой статье рассматривался
вопрос о культе личности, то во второй «уже отсутствует даже сам термин»[294]. Далее Кан Шэн
откровенно заявил, что «лозунг так называемой борьбы против культа личности не соответствует реальной
действительности, он является антинаучным, более того — ошибочным». Комментируя данное
высказывание Кан Шэна, современные китайские историки пишут, что он «свалил в одну кучу вопросы
выступления против культа личности и выступления против руководства партии, проблему борьбы с
культом личности и проблему полного отрицания заслуг Сталина»[295].
В хунвэйбиновской прессе мая 1967 г. приводилось выступление Дэн Сяопина от 12 января 1957 г. в
Пекинском университете Цинхуа. Там давалась оценка редакционной статьи «Жэньминь жибао» от 29
декабря 1956 г. «Некоторые люди могут сказать, что в Китае все в порядке, — говорил он, — что мы не
совершили подобных ошибок (речь идет о культе личности. — В.У.), фактически же и мы совершили
немало ошибок… и нам не следует особенно хвастаться».
После выступления Кан Шэна практически прекратилось, за редким исключением, обсуждение
проблем культа личности на страницах центральной и местной печати, все реже о них говорили и
китайские руководители.

- 102 -
Уже в первые годы пятилетки выявилось острое противоречие между потребностями принятой
программы индустриализации и крайне скромными возможностями сельского хозяйства как источника
накоплений, поставщика товарного зерна и сырья для легкой промышленности. Складывалось все более
напряженное положение в сфере снабжения населения городов продовольствием и легкой
промышленности сырьем. Естественно, все это создавало серьезные трудности для реализации
программы индустриализации. В этих условиях делались шаги к ликвидации возникших противоречий
методами резкого ускорения темпов социалистических преобразований, в первую очередь
кооперирования деревни на отсталой материальной базе.
В 1953 г. КПК приняла одно за другим два постановления по проблемам кооперирования сельского
хозяйства. Первое — весной («Постановление ЦК КПК о развитии сельскохозяйственных производственных
кооперативов» — его проект был готов еще в декабре 1951 г., однако из-за разногласий о формах
организации и перспектив трудовой взаимопомощи дорабатывался до 1953 г.), в котором акцент делался
на объединение единоличных крестьянских хозяйств в группы трудовой взаимопомощи и
производственные кооперативы. Однако уже второе постановление, принятое в декабре, нацеливало на
ускорение процессов кооперирования. В ЦК КПК был специально создан отдел по работе в деревне,
возглавляемый заместителем премьера Госсовета Дэн Цзыхуем, который должен был следить за
движением в деревне и контролировать его. Аналогичные отделы были созданы в региональных бюро ЦК
КПК и провинциальных парткомах. Число бригад взаимопомощи и кооперативов низшей ступени росло как
грибы после дождя. В связи с тем, что только за один год число кооперативов увеличилось на 350  тыс. и в
их работе возникло много проблем, в ряде мест встал вопрос об их дееспособности, вновь стала звучать
критика о «забегании вперед». Встала сложная задача укрепления этих кооперативов. Все кооперативы
были разделены на три категории. В зависимости от того, как у них шли дела, — хорошо, посредственно
или неважно, они назывались, соответственно, кооперативами первой, второй или третьей категории.
Ставилась задача усилить уже имеющиеся кооперативы первых двух категорий, создав тем самым основу
для их дальнейшего распространения.
Дэн Цзыхуй, в отличие от некоторых «горячих голов» в руководстве КПК, пытался вести
преобразования по плану, не создавать кооперативы без подготовки, без определенной материальной
базы, дабы не опорочить саму идею кооперировании крестьянства. В этом начинании его поддерживали
Лю Шаоци, Чэнь Юнь, Дэн Сяопин. Было решено пойти на «упорядочение» кооперативного движения и
сосредоточить все силы на укреплении имеющихся кооперативов и сокращении их количества там, где это
необходимо. Эта политика получила в Китае название «приостановления, сокращения и развития». В
результате «упорядочения» было распущено более 26 тыс. кооперативов (15607 в Чжэцзяне, более
4 тыс. — в Шаньдуне и около 7 тыс. — в Хэбэе. В ходе «культурной революции» в китайской прессе,
контролировавшейся Кан Шэном и «четверкой», говорилось, что «за два месяца с небольшим во всей
стране было распущено 200 тыс. кооперативов»[296]), однако по признанию Бо Ибо, эта цифра была
фальсифицирована почти в 10 раз. По событиям в Чжэцзяне, где было распущено больше всего
кооперативов, Дэн Цзыхуй поручил своему недавно назначенному заместителю Чэнь Бода поехать к Мао
Цзэдуну и доложить обстановку. Политика роспуска кооперативов вызывала резкое недовольство Мао
Цзэдуна и всех тех, кто выступал за их быстрое наращивание («чем больше обобществления,  — считал
Мао, — тем больше социализма»). Они начали резко критиковать своих оппонентов, и прежде всего Дэн
Цзыхуя, Ли Фучуня и Бо Ибо, называя их «традиционалистами» и «правыми оппортунистами», требуя резко
ускорить темпы кооперирования. Под давлением этой критики Отдел ЦК КПК по работе в деревне
выдвинул план увеличения их числа к весне 1956 г. до одного миллиона, утвержденный на заседании
Политбюро ЦК КПК. Во время его обсуждения Лю Шаоци подчеркнул, что «по достижении цифры в один
миллион слегка прикроем двери, подождем, когда середняки сами постучаться в двери» кооператива.
Однако Мао Цзэдуну этот план явно не понравился, он потребовал увеличить цифру в два раза, доведя
- 103 -
число кооперативов до 1,3 млн., назвав сотрудников Отдела ЦК КПК по работе в деревне «правыми
консерваторами и оппортунистами». На совещании секретарей парткомов провинциального уровня,
созванном 31 июля 1955 г., Мао Цзэдун обрушился с критикой на Дэн Цзыхуя, Бо Ибо, Ли Фучуня и их
сторонников, назвав их «правыми уклонистами». На 6-м расширенном Пленуме ЦК КПК в октябре 1955 г.
все подвергшиеся резкой критике во главе с Дэн Цзыхуем как «правые оппортунисты», «правые
консерваторы», вынуждены были выступить с «самокритикой». С основным докладом на пленуме
выступил по поручению Мао Цзэдуна Чэнь Бода. В нем он изложил подход Мао Цзэдуна к вопросу о
темпах преобразований, из которого следовало, что в 1957 г. в кооперативах должно насчитываться свыше
50 % хозяйств крестьян всей страны (напомним, что по пятилетнему плану рассчитывали охватить
кооперативным движением только одну треть). В результате политического нажима, ставшего следствием
острой критики «правого оппортунизма», наметки плана кооперирования были пересмотрены в сторону их
ускорения. Если по первоначальным расчетам на кооперирование отводилось 18 лет, то по новым
установкам оно должно быть завершено всего за семь лет. В действительности темпы кооперирования
оказались еще выше. К концу 1956 г. число крестьянских дворов, вступивших в кооперативы, по всей стране
достигло 96,3 %. При этом подавляющее большинство — 87,8 % крестьянских дворов от этой цифры
состояли в кооперативах высшего типа (так называемых «социалистических»). Китайские историки делают
вывод, что летом 1955 г. «взгляды Мао Цзэдуна на темпы кооперирования резко поменялись, что привело
к „забеганию вперед“, к дискредитации кооперативного движения в глазах значительных слоев
крестьянства».
Стремительный процесс кооперирования в сельском хозяйстве оказал влияние на ускорение темпов
кооперации кустарной промышленности. В конце 1955 г. было выдвинуто требование о завершении ее в
целом в течение двух лет. Уже к концу 1956 г. членами кооперативов кустарной промышленности состояли
91,7 % общего количества ремесленников и кустарей.
Под воздействием стремительного роста количества сельскохозяйственных кооперативов страну
захлестнула очередная кампания повсеместного создания государственно-частных отраслевых
предприятий в капиталистическом промышленно-торговом секторе. В ноябре 1955 г. Политбюро ЦК КПК
приняло решение об ускорении этого процесса и сплошном преобразовании частнокапиталистической
промышленности и торговли в течение двух лет. Оно предусматривало переход частных предприятий в
масштабах всей страны под непосредственное управление государственных компаний, выплату
капиталистам за принадлежащие им средства производства 5 % годовых отчислений от их капитала в
течение семи лет (фактически выплата была приостановлена только в 1966 г.) и предоставление им
высокооплачиваемой работы. К концу 1956 г. 99 % частных фабрик и 82,2 % частных магазинов стали
смешанными государственно-частными предприятиями. Таким образом, существенное ускорение
преобразований со второй половины 1955 г. вплоть до 1956 г. («малый скачок»), как отмечают китайские
историки, «явилось результатом перегибов в практической работе».
Последствия радикальных экономических преобразований привели к нестабильности и росту
социальной напряженности в китайском обществе. Возникшие сложности с зерном вынудили руководство
страны в октябре 1953 г. принять постановление об осуществлении плановых централизованных закупок и
поставок и снабжения зерном. Осуществление централизованных закупок и сбыта зерна было нацелено на
ограничение частной торговли, на запрещение всех без исключения свободных хозяйственных операций с
зерном, разрешалось лишь ведение комиссионной торговли от имени государства. Такие меры, как
введение обязательных поставок в деревнях и карточное распределение в городах, осуществление
строжайшего контроля за частной торговлей, должны было разрешить проблему нехватки зерна. В 1954  г.
были введены также централизованные закупки хлопка и продажа хлопчатобумажных тканей. Тогда же в
результате чрезмерного увеличения объема государственных закупок зерновых возникла напряженная

- 104 -
ситуация, вызвавшая резкое недовольство крестьян, в связи с чем в 1955 г. объем закупок был несколько
сокращен. Во второй половине 1956 г. во многих городах была отмечена нехватка продовольствия, мяса и
товаров повседневного спроса. Учащиеся, рабочие и демобилизованные военнослужащие сталкивались с
большими трудностями при поступлении в учебные заведения или на работу. В Шанхае социалистические
преобразования частной промышленности привели к снижению заработков рабочих, потере некоторых
льгот. Согласно неполным статистическим данным, с сентября 1956 по март 1957 г. в стране прокатилась
волна забастовок, в которых участвовали более 10 тыс. рабочих. Только в Шанхае крупные «беспорядки»
охватили 587 предприятий, на которых были заняты около 30 тыс. рабочих. Свыше 10 тыс. студентов
прекратили занятия, требуя удовлетворения выдвигаемых ими требований. После завершения летней
страды во многих сельских районах начались волнения крестьян, требовавших права выхода из
кооперативов и недовольных нехваткой продовольствия Интеллигенция открыто критиковала недостатки и
ошибки в деятельности КПК и правительства, а также стиль работы руководящих кадров в ходе
провозглашенной политической кампании «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ». В
такой обстановке руководство КПК принимает решение о начале кампании за «упорядочение стиля» и
«борьбы против правых». К концу завершения этих кампаний 410 тыс. членов партии (6,3 % от всех членов
КПК) были исключены из ее рядов, количество репрессированных «правых» и тех, в чей адрес был брошен
клич «об углублении поиска», достигло 550 тыс. человек. Как отмечают сегодня китайские историки, среди
тех, кто был причислен к «правым элементам», лишь незначительное меньшинство выступало против
партии и социализма. Многие просто высказывали свои правильные критические замечания по поводу
деятельности КПК и руководящих кадров.
В начале 1956 г. ЦК КПК обнародовал проект «Основных положений развития сельского хозяйства КНР
на 1956–1967 годы» и выдвинул курс на ускоренное строительство социализма, разработанный Мао
Цзэдуном и основанный на принципе «Больше, быстрее, лучше и экономнее». Чжоу Эньлай, который
первоначально поддерживал данную стратегию ускоренного развития, в условиях все более
обостряющейся напряженной ситуации в области финансовых и материальных ресурсов, вызванных
постоянным и неоправданным увеличением показателей, был против выдвинутого лозунга «о досрочном
осуществлении индустриализации», призывая исходить из реальных возможностей страны. На совещании
ЦК, проходившем в мае 1956 г. под Председательством Лю Шаоци, был выработан курс «одновременной
борьбы с консерватизмом и необоснованным забеганием вперед». Он содержался в докладе Си Сяньняня
на 3-й сессии ВСНП 1-го созыва и был принят в июне 1956 г.
Начиная подготовительную работу к созыву VIII съезда КПК, Лю Шаоци, который должен был
выступать на форуме с основным докладом, решил заслушать представителей большинства экономических
ведомств страны. Об этом он доложил на заседании Политбюро ЦК КПК 5 декабря 1955 г. И уже с 7
декабря 1955 г. по 8 марта 1956 г. такие встречи с представителями 34 министерств и ведомств состоялись.
Часто на таких заслушиваниях были Чжоу Эньлай (чаще всех), Чэнь Юнь, Дэн Сяопин, Бо Ибо и другие.
Когда приехавший в столицу Мао Цзэдун узнал об этом от Бо Ибо, он также захотел присоединиться и
заслушивал подобные сообщения отдельно от всех в течение более двух месяцев. На основании этих
материалов Мао Цзэдун подготовил доклад «О десяти важнейших взаимоотношениях», с которым он
выступил на расширенном заседании Политбюро ЦК в апреле. Затем этот доклад был зачитан 2 мая 1956 г.
на Верховном государственном совещании. Десять вопросов (или десять важнейших взаимоотношений), о
которых шла речь в докладе, с одной стороны, явились результатом обобщения опыта КНР и изучения тех
проблем, которые возникли перед страной в ходе строительства, а с другой стороны, попыткой извлечь
уроки из практики Советского Союза. Мао Цзэдун подчеркивал, что в вопросах теории марксизма-
ленинизма «мы должны изучать все, что относится к всеобщей истине, при сем изучать в сочетании с
конкретными условиями Китая. Было бы нелепо механически следовать каждой фразе, в том числе и
марксовой». Касаясь зарубежного опыта, он призывал не отбрасывать его огульно, без анализа, но и не
- 105 -
копировать механически. «Особого внимания заслуживают и выявившиеся недавно в Советском Союзе
недостатки и ошибки в строительстве социализма, — заявил он. — Ведь никому из нас не хочется делать
тот крюк, который был совершен Советским Союзом, не правда ли?» Таким образом, с помощью данного
документа Мао Цзэдун пытался выработать и определить собственный, китайский путь индустриализации
и построения социализма, отличный от советского и исключающий те ошибки и зигзаги, которые имели
место у СССР. Что из этого «благого» намерения получилось, красноречиво говорит вся история КНР с
периода «большого скачка» до окончания «культурной революции» и смерти Мао Цзэдуна.

Приближалось лето 1956 года. Шла активная подготовка к открытию VIII съезда партии, Кан Шэн
также готовился к нему, но по-своему. Он считал, что как член Политбюро 7-го созыва должен весомо
выступить на съезде, привлечь к себе внимание делегатов и участников съезда, чтобы попытаться
сохранить за собой место в новом составе Политбюро ЦК КПК. Однако последние шесть лет он был не у
дел, оторвался от «большой политики», а на старом капитале, на «яньаньском опыте» в новых условиях
войти в Политбюро ЦК было бы трудно, тем более, что многие из делегатов были в Яньани и о его
«деятельности» там хорошо знали.
После длительных раздумий Кан Шэн сел в машину и направился в западную часть Пекина. Недалеко
от Ихэюаня — летней императорской резиденции маньчжурских правителей — машина остановилась. Кан
Шэн вышел и через несколько минут оказался в Центральной партийной школе. Вскоре в сопровождении
директора школы он прошел в зал заседаний. Сказав несколько слов участникам заседания, гость
подчеркнул, что «длительный период времени болел, оторвался от реальных дел и сегодня пришел к ним
учиться».
В партшколе Кан Шэн провел два дня, затем пригласил к себе домой члена парткома школы и
одновременно заместителя заведующего кафедрой философии Сунь Динго. Дома хозяин заявил, что уже
давно хотел пригласить Суня к себе поговорить, так как оба они земляки-шаньдунцы. Они поговорили о
древней литературе и искусстве, затем хозяин пригласил гостя к столу. Стол ломился от яств, было и
спиртное: крепкий почти 70-градусный маотай в белой фаянсовой бутылке, на которой было
каллиграфически выведено несколько иероглифов, говоривших о названии напитка и месте его
изготовления, было выставлено также красное виноградное вино. После обильного ужина Кан Шэн
попросил гостя подготовить ему тезисы выступления на VIII съезде, подчеркнув, что это должно оставаться
в тайне. Гость согласился оказать эту любезность для своего земляка. Сунь серьезно отнесся к просьбе Кан
Шэна и несколько суток усердно готовил тезисы. Ему и в голову не могло прийти, что со стороны Кан Шэна
может быть сделана такая подлость, когда через одиннадцать лет, в самый разгар «культурной
революции» весной 1967 г., тот, выступая перед хунвэйбинами Пекинского авиационного института,
неожиданно заявит буквально следующее: «Некоторые из Центральной высшей партийной школы
умышленно клевещут на меня, говоря, что тезисы, с которыми я выступил на VIII съезде, написаны мне
большим тухлым яйцом (китайское ругательство. — В.У.), крупным бандитом и большим обманщиком Сунь
Динго. Это чистой воды ложные слухи и грязная клевета… Разве я неграмотный и не знаю иероглифов, что
и тезисов не могу написать, буду кого-то просить брать ручку? Этих вредных людей, злостно
компрометирующих нас, необходимо до конца подвергнуть проверке, и рука при этом не должна
дрогнуть»[297]. Это был смертный приговор для Сунь Динго.
Над подготовкой документов VIII съезда КПК начали работать загодя. Проект Основного доклада и
нового Устава партии стали готовить еще в 1955 г. Проект Устава партии, составленный и
отредактированный личным секретарем Мао Цзэдуна Ху Цяому, вчерне был готов, как утверждают сегодня
историки КНР, к 20 октября 1955 г. Учитывая изменяющуюся обстановку в мировом коммунистическом
движении, в нем уже отсутствовали фразы из Устава VII съезда КПК, где говорилось об «идеях Мао
- 106 -
Цзэдуна» как теоретической основе партии. После этого проект редактировался и справлялся еще пять раз,
перед тем как он был представлен участникам VIII съезда КПК.
Китайские историки в последнее время, полемизируя с неназванными зарубежными оппонентами
(имеются в виду советские китаеведы, которые в своих работах утверждали, что «идеи Мао Цзэдуна» как
теоретическая основа партии были вычеркнуты из Устава КПК после XX съезда КПСС и «секретного
доклада» Хрущева с резкой критикой культа личности Сталина), пишут, что вычеркивание из проекта
Устава «идей Мао Цзэдуна» не имело никакого отношения к XX съезду КПСС, выступившему с критикой
культа личности, потому что китайский проект начал готовиться за пять месяцев до созыва XX съезда
КПСС[298].
Однако как пишет в своих мемуарах личный биограф и секретарь Мао Цзэдуна Ли Жуй, один
сотрудник китайского МИДа рассказывал, что в «первоначальный проект документов VIII съезда были
вписаны „идеи Мао Цзэдуна“, однако после уроков XX съезда КПСС по критике культа личности Сталина
„идеи Мао Цзэдуна“ были выброшены из документов VIII съезда и Мао Цзэдун это близко принял к
сердцу»[299].
В протоколах допроса арестованного в годы «культурной революции» министра обороны КНР и члена
Политбюро ЦК КПК, маршала Пэн Дэхуая (28 декабря 1966 г. — 5 января 1967 г.) приводится следующее его
высказывание, которое опровергает точку зрения вышеприведенных китайских историков: «В 1956  г. во
время работы VIII съезда КПК я предложил исключить [из Устава партии термин] „идеи Мао Цзэдуна“ и
сразу же получил согласие Лю Шаоци, который сказал: „Лучше все же исключить! Я против культа
личности“». В авторитетном китайском журнале «Данши яньцзю» были помещены отрывки из выступления
Кан Шэна от 7 декабря 1959 г., относящиеся к позиции Пэн Дэхуая и Дэн Сяопина: «Разве не оказала
влияния на некоторых наших членов партии критика культа личности, прозвучавшая на XX съезде КПСС?
По-моему, утверждать, что критика культа личности не оказала никакого влияния на нас, значит идти
против фактов… Товарищ Пэн Дэхуай сразу же выразил свои мысли во время обсуждения пересмотра
Устава партии на VIII съезде КПК. Надо полагать, что некоторое число лиц выступило против культа
личности Мао Цзэдуна!»[300] Итак, у нас явно противоречивые данные по этому вопросу, но поверим
историкам на слово, хотя партийные архивы этого периода в КНР не раскрыты до сегодняшнего дня.
В работе над подготовкой проекта устава участвовали также Лю Шаоци и Дэн Сяопин, а на последнем
этапе подключился Мао Цзэдун, который, внеся всю основную правку, утвердил проект документа уже в
окончательном виде.
Чэнь Бода было поручено подготовить проект «Резолюции VIII съезда КПК по политическому отчету»,
Ху Цяому — проект «основного политического отчета» съезду, с которым должен был выступить Лю
Шаоци. Мао Цзэдун поручил также Чэнь Бода написать проект своей «Вступительной речи» при открытии
съезда. Тот готовил ее два месяца, затем вновь переписывал и редактировал, однако сам остался не очень
доволен текстом и был не уверен, понравится ли он Мао Цзэдуну. Через три дня после того как текст
передали Мао Цзэдуну, его вернули с большой правкой. Чэнь Бода с головой ушел в работу по
редактированию и доработке речи. После этого он сам отнес новый вариант Мао. Просмотрев новый
вариант текста, Мао Цзэдун вновь был очень недоволен. Из-за невозможности, как считал Мао,
использовать этот подготовленный Чэнь Бода вариант, он поручил написать новый текст своему второму
секретарю — Тянь Цзяину. А Чэнь Бода подключили к подготовке «Основного политического отчета»
съезду. Вместе с Чэнь Бода, ответственным за «Основной политический отчет», был и Ху Цяому. Последний
также помогал редактировать Чжоу Эньлаю проект доклада «О предложениях по второму пятилетнему
плану развития народного хозяйства»[301].

- 107 -
15 сентября 1956 г. VIII съезд КПК начал свою работу. На съезд прибыли 1026 делегатов со всего
Китая, более 50 иностранных делегаций, включая советскую во главе с А.И. Микояном.
Открывая съезд, Мао Цзэдун сказал: «За 11 лет, прошедших после VII съезда, мы полностью
завершили буржуазно-демократическую революцию, а также добились решающей победы
социалистической революции в большой стране с обширной территорией, с огромным населением и
сложными условиями… Задача нашего съезда состоит в том, чтобы обобщить опыт, накопленный за время
после VII съезда, сплотить все силы внутри партии и вне страны, которые только можно сплотить, для
борьбы за построение великого социалистического Китая».
Микоян поблагодарил КПК за «полное понимание и поддержку» мероприятий ЦК КПСС по
разоблачению культа личности.
Вопрос о «культе личности» не мог не занять определенного места в материалах VIII съезда и в
первую очередь в докладе Дэн Сяопина «Об изменениях в Уставе партии», сделанном 16 сентября 1956 г.
«XX съезд КПСС дал убедительные разъяснения важнейшего значения неуклонного соблюдения принципа
коллективного руководства и борьбы против культа личности, — говорил Дэн Сяопин. — Эти разъяснения
оказали огромное влияние не только на КПСС, но и на другие коммунистические партии всех стран мира.
Совершенно очевидно, что единоличное решение важных вопросов противоречит принципам партийного
строительства в партиях, борющихся за коммунизм, и неизбежно приводит к ошибкам. Только связанное с
массами коллективное руководство отвечает принципам демократического централизма в партии и
способствует максимальному сокращению возможности допущения ошибок». В докладе было отмечено,
что КПК «стоит за укрепление коллективного руководства, но это никоим образом не принижает роли
личности». «Признавая народные массы творцом истории, марксизм никогда не отрицал роли
выдающейся личности в истории; марксизм указывал лишь на то, что роль личности, в конечном счете,
определяется известными общественными условиями, — заявил Дэн Сяопин. — Марксизм никогда также
не отрицал роли вождей для политической партии. Их авторитет и опыт являются ценным достоянием
партии, класса и народа. Мы, китайские коммунисты, особенно глубоко осознали это на своем
собственном опыте. Конечно, такие вожди рождаются самим ходом народной борьбы и не могут быть
самозванцами». Дэн Сяопин подчеркнул, что одна из важнейших заслуг XX съезда КПСС «заключается в
том, что он раскрыл перед нами, к каким серьезным отрицательным последствиям может привести
обожествление личности».
Чжоу Эньлай в своем докладе «О предложениях по второму пятилетнему плану» подчеркнул
необходимость определения региональных темпов развития народного хозяйства с учетом потребностей и
возможностей и разработки планов такого развития на более энергичной и одновременно устойчивой и
надежной основе с тем, чтобы обеспечить относительную равномерность в росте национальной
экономики. В принятых партийным съездом предложениях по второму пятилетнему плану развития
народного хозяйства КНР намечалось увеличить промышленное производство вдвое по сравнению с
заданиями 1-й пятилетки, а продукции сельского хозяйства на 35 %. Предполагалось по-прежнему
концентрировать основные усилия на преимущественном развитии тяжелой промышленности; намечалось
некоторое повышение удельного веса капиталовложений в легкую промышленность, что, несомненно,
должно было способствовать сокращению существующего разрыва между этими областями,
образовавшегося в годы 1-й пятилетки.
В резолюции съезда, принятой до докладу Лю Шаоци, указывалось, что если при наличии
благоприятных условий недоучесть возможность развивать производительные силы Китая высокими
темпами, это будет консервативной ошибкой; если же не учитывать различные объективные ограничения
и установить слишком высокие темпы такого развития, это будет авантюристической ошибкой.

- 108 -
Кан Шэн выступил на заседании одной из секций, но широкого отклика его выступление в отличие от
выступлений Лю Шаоци, Чжоу Эньлая, Чэнь Юня, Дун Биу, Дэн Сяопина, Чжу Дэ и Бо Ибо не получило. Его
выступления нет в официозном трехтомном издании «Материалов VIII съезда Коммунистической партии
Китая», сразу же после форума изданном на русском языке в Пекине.
27 сентября 1956 г., в последний день работы съезда, были проведены выборы в ЦК КПК. В состав
Центрального Комитета вошли 97 членов ЦК. В том числе и Кан Шэн. Но он в этом и не сомневался, его
более волновало то, пройдет ли он в состав нового Политбюро ЦК КПК, избранного на 1-м пленуме ЦК КПК.
Его опасения оказались не напрасными, он был избран только кандидатом в члены Политбюро, то есть
опустился на несколько ступеней ниже своей прежней партийной должности. Причем по списку он
оказался даже после Чэнь Бода, которого недолюбливал, считая недалеким политиком. В яньаньский
период, когда Кан Шэн был директором Института марксизма-ленинизма, Чэнь Бода был только одним из
его слушателей. Справедливости ради следует сказать, что и Чэнь Бода недолюбливал Кан Шэна. Как-то он
с презрением сказал: «Такой человек, как Кан Шэн, недостоин даже взгляда». Итак, яньаньского палача
партии, несмотря на то, что прошло уже более десяти лет, еще многие в партии не забыли и явно не
желали видеть его в руководстве КПК. И выборы нового Политбюро ЦК КПК это наглядно
продемонстрировали.
Руководство КНР пошло на ослабление рыночного регулировании со стороны государства,
предоставление предприятиям определенной степени свободы в отношении закупок и сбыта, разрешения
продажи на свободном рынке части сельскохозяйственной продукции после выполнения государственных
заказов и обеспечения поставок. Произошло оживление свободного рынка. С учетом бытовавших еще в то
время в обществе взглядов, будто увеличение количества единоличников наносит вред кооперации,
«Жэньминь жибао» 21 декабря 1956 г. подчеркивала, что развитие частного кустарного промысла, с одной
стороны, удовлетворяет потребности населения, увеличивает рыночную товарную массу, а с другой,
способствует увеличению занятости городского населения. «Стране от этого только польза, — делала
вывод газета, — а не вред». КНР, испытывая острый недостаток в финансовых средствах, пыталась активно
привлекать капиталы китайских эмигрантов (хуацяо), обещая, что их капиталовложения не будут
подлежать конфискации в течение 100 лет.
Лю Шаоци заявил, что в КНР, где уже более чем на 90 % преобладает социализм, допускается наличие
нескольких процентов капитализма, и это вовсе не страшно. Чжоу Эньлай на совещании Госсовета КНР
утверждал, что в ходе социалистического строительства не мешает в незначительных размерах сохранить
частный сектор, который способствуя некоторому оживлению экономики, принесет свою пользу.
Новые идеи оживления экономики, которые некоторые окрестили «новой экономической
политикой», явились результатом разработки утвержденного VIII съездом партии курса на использование
государственной и коллективной форм хозяйственной деятельности в качестве основных, а единоличных
хозяйств в определенных пределах в качестве дополнения к ним (особенно рельефно эти идеи прозвучали
в выступлении на съезде Чэнь Юня).
Было принято решение об увеличении земельного надела, находившегося в личном пользовании
члена кооператива. В отдаленных и глухих горных районах разрешалось закреплять производственные
задания за производственными звеньями кооперативов или крестьянскими дворами. Бригада могла
давать производственным звеньям подряд на выполнение некоторых заданий или сезонных работ, а
крестьянским дворам — подряд на выполнение текущих полевых работ. Таким образом, крупные объемы
работ должны были выполняться всем коллективом, а их мелкие виды — отдельными членами
кооператива. Данные директивы были разработаны под руководством Дэн Цзыхуя и являлись творческими

- 109 -
начинаниями на пути к осуществлению системы производственной ответственности, широко
распространенной в начале 60-х, а затем уже 80-х годов XX в.
Три проекта принятых решений, разработанных под руководством Чэнь Юня, касающихся
совершенствования системы управления в промышленности, торговле и финансах.

- 110 -
«Большой скачок» и Кан Шэн
Однако такая экономическая политика не устраивала Мао Цзэдуна, и он решил ее менять. В своем
выступлении на 3-м пленуме ЦК КПК 8-го созыва осенью 1957 г. он не только подверг ревизии выводы VIII
съезда КПК об основных противоречиях в китайском обществе, но и внес изменения в принятый курс на
борьбу против консерватизма и «слепого забегания вперед». Он упрекал собравшихся в том, что в 1956 г.
уже отказались от лозунга «больше, быстрее, лучше и экономнее». В результате этого Мао Цзэдуну удалось
добиться в принципе одобрения идеи необходимости ускорения темпов экономических и общественных
преобразований. Его конкретные предложения включали в себя требование резкого повышения
урожайности и эффективности сельскохозяйственного производства, привлечение огромных масс
населения к ирригационному строительству, что должно было бы обеспечить радикальное изменение
положения в сельском хозяйстве. Он предлагал наряду с развитием крупного производства создавать
средние и мелкие предприятия, что позволило бы активнее использовать избытки рабочей силы. В
частности, им было выдвинуто предложение развернуть создание небольших сталеплавильных заводов с
целью резкого увеличения производства чугуна и стали. То есть в его выступлениях уже проступали
основные очертания грядущего «большого скачка».
13 ноября 1957 г. «Жэньминь жибао» опубликовала передовую статью, где говорилось: «Некоторые
люди, заразившись консерватизмом правых, в своей медлительности уподобляются улитке. Они не
понимают, что после кооперирования сельского хозяйства у нас есть условия и необходимость совершить
большой скачок на фронте производства». В статье впервые было упомянуто о «большом скачке», который
вскоре стал осуществляться в КНР.
Очевидно, Мао Цзэдун уже принял решение об организации «большого скачка» в экономике. Цель
«скачка» — в кратчайшие сроки на основе утверждения таких форм общественной организации, которые
позволили бы добиться небывалой экономической эффективности производства, перейти к коммунизму.
Быстрое осуществление главных принципов коммунистической утопии, по его мнению, способствовали бы
укреплению главенствующего положения Мао Цзэдуна в КПК, а КПК и КНР — в международном
коммунистическом движении в мире, причем выдвижение лозунга «большого скачка» подавалось как
стремление к созданию новых условий поиска собственного пути построения социализма, отличного от
советской модели.
Мао Цзэдун выступая, призвал организовать «большой скачок» в экономике с помощью резкого
расширения мелкого производства за счет местных ресурсов, к созданию «целостной системы
промышленности» в масштабах уезда, района, провинции. Он взял под защиту «скачок» 1956  г., заявляя,
что без него «невозможно было бы выполнить пятилетку». Необоснованные попытки взвинтить темпы
экономического строительства были названы «марксистским методом строительства социализма».
Мао Цзэдун предложил ввести «двойную бухгалтерию» при составлении государственных планов.
«Один план — это тот, который должен быть выполнен, во что бы то ни стало. Этот план опубликовывается.
Второй, завышенный по сравнению с первым, — тот, который желательно выполнить. Этот план не
подлежит публикации. На местах тоже должно быть два плана. Первый местный план — как раз и есть
второй план Центра. Он подлежит безусловному выполнению». Причем он предлагал оценку работы
производить только по показателям второго плана, то есть плана центральных организаций. Таким
образом, «второй план», то есть план «большого скачка», который формально не публиковался,
рассматривался как обязательный для всех ведомств.

- 111 -
На совещании в Чэнду в марте 1958 г. Мао Цзэдун вновь подчеркивал необходимость форсирования
темпов развития. Десятилетний план он предлагал отдельным кооперативам выполнить «либо за год, либо
за три года упорной работы», остальным за пять лет. «Нужен скачок, а не пустозвонство… Надо прибегать к
„слепому забеганию вперед“», — говорил Мао Цзэдун, называя такой «скачок» «марксистским методом».
После выполнения пятилетки в три года им ставилась задача за 15 лет догнать Англию, за 20 — США, а по
развитию сельскохозяйственного производства догнать Японию в три года.
Большое место на совещании занимала критика Мао Цзэдуном опыта социалистического
строительства СССР. Подчеркивая новые политические условия в Китае, Мао утверждал, что здесь «больше
жизни, больше бодрости, больше ленинизма» чем в СССР, а там «утратили ленинизм и погрязли в
косности».
В конечном счете, участники совещания в Чэнду вынуждены были поддержать новый курс на
«большой скачок».
Как вспоминал известный сценарист Ся Янь, шанхайский партийный лидер Кэ Цинши при нем в
1958 г., как-то бахвалясь, сказал Мао Цзэдуну, что «в следующем году в Шанхае можно будет уже наладить
бесплатное питание горожан». Мао Цзэдун, услышав это, очень обрадовался и сказал: «Если мы сделаем
бесплатным питание, то это окажет влияние на весь мир, можно будет запустить намного более крупный
спутник, чем Советский Союз»[302].
Кан Шэн активно включился в пропаганду и реализацию лозунгов этого курса. Он постоянно ездил по
стране с выступлениями и докладами. За 100 с лишним дней своих поездок в 1958 г. он 71 раз выступал с
докладами и сообщениями[303]. Среди руководства страны и партии, пожалуй, он был одним из самых
активных и мобильных в это время. Если подсчитать количество иероглифов в текстах его выступлений, то
оно перевалит за цифру в 1,5 млн. В выступлениях Кан Шэн говорил о «большом скачке», «реформе
образования», «уничтожении домашних очагов» ради «светлого будущего», «скорого вступления в
коммунизм» и т. д.
С лета 1958 г. началось воплощение идей «казарменного коммунизма» под лозунгом «три года
упорного труда — десять тысяч лет счастья!». Вся страна была мобилизована для участия в «большом
скачке», огромные массы народа (в ноябре 1957 г. более 60 млн., в январе 1958 г. уже около 100 млн.
человек) участвовали в реализации амбициозных ирригационных проектов. В отдельные дни на
сооружение водохранилищ выходили до 150 млн. человек, включая высших руководителей КНР (Мао
Цзэдун, Лю Шаоци, Дэн Сяопин и др.)
Большое значение для осуществления своих идей Мао Цзэдун придавал ликвидации во всей стране
«четырех вредителей»: крыс, воробьев, мух и комаров. Он заявил, что после агитации и подготовки весной
1958 г. будет развернута кампания по их ликвидации. Когда поступило предложение убивать больше
воробьев, как вредителей, съедающих зерновые, шанхайский биолог Чжу Си высказался, что воробьи
приносят больше пользы, чем вреда. Он привел пример из истории, рассказав, что в прошлом веке в
Европе также уничтожали воробьев, и это привело к тому, что появилось огромное количество вредных
насекомых, портящих и уничтожающих леса. Чжу Си заявил, что не следует уничтожать воробьев[304].
Однако этого «буржуазного интеллигента» никто не хотел слушать. Только в Шанхае было уничтожено
около нескольких сотен тысяч воробьев. Пионеров и школьников страны призывали активнее участвовать в
этой кампании, они должны были ежедневно отчитываться перед старшими количеством тушек убитых
воробьев, нанизанных на веточки, как рыболовы иногда нанизывают пойманную рыбу.
Так, по данным бывшего императора Пу И, который в период своего «перевоспитания» в КНР также
участвовал в этой кампании, за два года борьбы против «четырех зол» всего в Китае были уничтожены
полтора миллиарда воробьев, шестьдесят четыре тысячи тонн мух, восемь тысяч тонн комаров.
- 112 -
Средства пропаганды в это время односторонне акцентировали внимание на том, что определяющим
в генеральной линии партии является «именно темп», и что «быстрота — это ядро принципа „больше,
быстрее, лучше и экономнее“». Вскоре, выполняя указания партии и Мао Цзэдуна, Госплан КНР разработал
новый вариант второго пятилетнего плана, который предусматривал уже увеличение производства
промышленной продукции в 6,5 раза и сельскохозяйственной — в 2,5 раза по сравнению с 1958 г., причем
среднегодовой прирост в промышленности должен был составить 45 %, а в сельском хозяйстве — 20 %.
Показатели по выплавке чугуна и стали должны были быть увеличены почти в 10 раз и составлять 60–
80 млн. т. уже в 1962 г.

В стране развернулось также движение за массовую выплавку стали, в «битве за сталь» приняли
участие до 100 млн. человек, было сооружено более одного миллиона мелких кустарных доменных печей,
вагранок, в которых выплавляли по традиционным простым технологиям чугун и сталь. В усиленном темпе
работала и вся промышленность, причем предприятия стремились максимально увеличить объем
производства, нарушая все нормативы и инструкции, правила охраны труда и не заботясь о рациональном
использовании ресурсов.
Началась массовая кампания по организации «народных коммун». В течение нескольких месяцев
740 тыс. кооперативов в стране были преобразованы в 26 тыс. «народных коммун», включавших 120 млн.
крестьянских дворов. В коммунах всемерно насаждались военизированные формы организации,
нагнеталась обстановка, приближающаяся к боевой, внедрялся коллективизм в быту. Рабочая сила,
подобно армии, распределялась по отделениям, взводам, ротам и батальонам. Коммуны стали выполнять
также функции низовых органов власти.
Отвлечение десятков миллионов крестьян на выплавку стали, добычу кустарным способом угля, на
ирригационное, капитальное, дорожное строительство нанесло серьезный ущерб экономике Китая.
Рабочая сила в стране оказалась распыленной. Население городов увеличилось на 30 млн. (и составило
130 млн. человек), что привело там к резкому увеличению потребления продуктов питания, истощению
продовольственных резервов, к нехватке рабочих рук на селе.

Неудовлетворенность своим положением, стремление подняться выше по иерархической лестнице


после VIII съезда КПК все чаще заставляли Кан Шэна задумываться, на чем же он может составить себе
«политический капитал», восстановить подмоченную в прошлом репутацию. Он знал, что на съезде
Генеральный секретарь ЦК КПК Дэн Сяопин в своем докладе практически осудил культ личности Иосифа
Сталина. Причем вопрос о культе личности Сталина после проведения XX съезда КПСС рассматривался
специально еще и на расширенном заседании Политбюро ЦК КПК в конце марта — начале апреля 1956 г.
Наблюдая за реакцией ряда высших партийных руководителей на этот раздел доклада Дэн Сяопина,
Кан Шэн заметил, что они явно не разделяют изложенную точку зрения. И он решил, что будет играть на
этом, укрепляя культ личности Мао Цзэдуна. Хорошо зная последнего, Кан Шэн рассчитал правильно:
внешне Мао может не реагировать и не выказывать своего отношения, а в душе будет доволен. Он
вспомнил рассказы, услышанные им в 40-50-е годы о реакции Мао Цзэдуна на приглушение его культа. В
1946 г. один из товарищей из Отдела пропаганды ЦК КПК в лозунге опустил несколько следующих
иероглифов: «Под руководством Председателя Мао». Мао Цзэдун очень разозлился и заявил ему, что «тот
стал слишком смелым», выбрасывая из лозунга слова, предложенные массами. В дальнейшем этот
товарищ был назван «фальшивым коммунистом», «спецагентом», «контрреволюционером-
ревизионистом».

- 113 -
Другой случай произошел в апреле 1950 г. Тогда Отдел пропаганды ЦК КПК составил проект лозунгов
к международному празднику Первое мая. Два последних из них звучали так: «Да здравствует Китайская
Народная Республика!», «Да здравствует Китайская Коммунистическая Партия!». Просматривая этот
проект, Мао Цзэдун в конце собственной рукой дописал еще один лозунг: «Да здравствует Председатель
Мао!».
При этом дело Кан Шэн решил вести так, чтобы способствовать и повышению международного
престижа Председателя Мао. Уже 13 марта 1957 г., когда заканчивалось совещание ЦК КПК по работе в
области пропаганды, Кан Шэн, подводя итоги, заявил: «Товарищи! Начиная с 1956 г., вслед за большими
социальными переменами Председатель Мао сделал четыре новых разъяснения марксизма-ленинизма,
дал этому учению новое развитие и поднял его роль… Стоящая в настоящее время перед нами задача —
изучать вклад Мао Цзэдуна, анализировать и разъяснять его».
Буквально через пять дней, 18 марта, на совместном совещании Организационного отдела, Отдела
пропаганды ЦК КПК и партийных школ страны он выступил с большим докладом, в котором, в частности,
сказал: «Главное содержание того, что я сегодня скажу, заключается в изложении бурного развития в Китае
марксизма-ленинизма. Начиная с 1956 г., Председатель Мао выдвинул целый ряд новых теоретических
обоснований, об этих новых теоретических обоснованиях не говорили ни Маркс, ни Энгельс, ни Ленин, ни
Сталин, хотя последний и затрагивал эти вопросы, но не высказался о них не до конца».
Весной 1958 г., выступая перед столичными преподавателями политических наук, Кан Шэн вновь сел
на своего конька: «Сегодня я заострю свое выступление на вопросе развития Председателем Мао
марксизма-ленинизма», а в конце выступления прямо заявил, что «идеи Мао Цзэдуна являются вершиной
марксизма-ленинизма, и в мире нет человека, который мог бы превзойти их уровень».
Кан Шэн, как руководитель группы по образованию, стал больше уделять внимания работе
министерства просвещения КНР. В июле 1957 г. он провел там ряд совещаний с преподавателями
политических наук, осуществил проверку учебных материалов. В докладе на совещании преподавателей
политических наук высших и средних учебных заведений Пекина, подводя итоги работы в этой области, он
потребовал «вновь водрузить великое красное знамя идей Мао Цзэдуна в области преподавания
политических наук». В ноябре 1957 г. по его инициативе ЦК КПК принял решение о прекращении
преподавания четырех политических дисциплин в учебных заведениях страны и введения «курса
социалистического воспитания», главным учебным материалом которого являлись произведения Мао
Цзэдуна.
В качестве потенциального препятствия на пути реализации своих целей Кан Шэн видел члена ЦК
КПК, директора Центральной партийной школы, философа Ян Сяньчжэня. Последний в своих лекциях и
беседах призывал к серьезному и всестороннему изучению трудов Маркса, Энгельса, Ленина, не признавая
идеи Мао Цзэдуна новым этапом в развитии марксистко-ленинской теории.
Справка.Ян Сяньчжэнь (1856–1993) родился в провинции Хубэй. В 1926  г. вступил в КПК, закончил
коммерческое торговое училище в Учане. Учился в Пекинском институте русского языка, окончил
Пекинский университет, затем уехал учиться в СССР и Германию. Долгое время работал переводчиком
в Москве в Дальбюро Исполкома Коминтерна, вернулся в Китай в 1949  г. С 1953  г. заместитель
ректора Центрального института марксизма-ленинизма при ЦК КПК, с июля 1953  г. назначен
преподавателем по обучению кадров теоретиков при партийном центре КПК, с марта 1954  г.  —
заместитель заведующего сектором теоретического образования Отдела пропаганды ЦК КПК. В
1954  г. избран депутатом ВСНП 1-го созыва от провинции Хубэй, в декабре 1958  г. вновь избран в ВСНП
2-го созыва. С декабря 1954  г. член оргкомитета института философии АН Китая, с июля 1955  г. член

- 114 -
отделения философских и общественных наук АН Китая. В сентябре 1956  г. на VIII съезде КПК избран
кандидатом в члены ЦК КПК, а в мае 1958  г. на 2-й сессии VIII съезда КПК переведен в члены ЦК КПК.
По мнению российского философа В.Г. Бурова, «на рубеже 50-60-х годов Ян Сяньчжэнь являлся
фактическим лидером ученых-марксистов в Китае»[305]. Подобное положение, естественно, было не
выгодно Кан Шэну и даже вызывало у него тайную зависть. Он поручил своей жене, работавшей тогда
в Центральной партийной школе, вести наблюдение за Яном и о результатах докладывать ему, чтобы
всегда быть в курсе событий. Она-то и сообщила Кан Шэну, что «Ян Сяньчжэнь в своих выступлениях и
материалах делает упор только на работы Маркса и Ленина, а работы Мао Цзэдуна не ставит ни во
что». Супруг посоветовал жене как члену парткома партшколы заняться чисткой таких людей как Ян
и продолжал активно собирать компрометирующие материалы на него.

В 1958 г. в философских кругах Китая началась дискуссия о единстве бытия и сознания. В центре
обсуждения было два вопроса — возможно ли использование марксистами самого термина «единство»
для обозначения связи между бытием и сознанием, и если возможно, то как следует понимать этот
термин, причем наиболее сильная полемика развернулась вокруг второго вопроса. На первый взгляд
казалось, что дискуссия носит чисто научный характер, у некоторых могло создаться впечатление, что речь
идет лишь о словах, о правомерности употребления в конкретном случае определенного философского
понятия. Однако в действительности за этой научной полемикой скрывались вопросы, связанные с
выяснением причин переживаемых в тот период КНР серьезных социально-экономических трудностей,
поэтому эта дискуссия вызывала такую бурю на политической сцене Китая.
Ян Сяньчжэнь тоже написал такую статью на эту тему и перед публикацией одну копию передал Кан
Шэну, другую — Чэнь Бода. В статье резко критиковался субъективный идеализм. (Ян Сяньчжэнь
последовательно выступал в защиту диалектико-материалистической теории познания, против
всевозможных попыток подменить ее идеализмом. Об этом говорит прочитанная им еще в 1955  г. лекция
на тему «Что такое материализм?», где он выступил против тезиса субъективного идеализма и
нерасторжимости связи субъекта и объекта.)[306] Кан Шэн понял, что настал момент открыто выступить
против философа, но для этого следовало заручиться поддержкой Мао Цзэдуна.
Взяв статью Ян Сяньчжэня, Кан Шэн направился в Чжуннаньхай.
— Мао Цзэдун сейчас плавает, — сказал секретарь.
Все знали о любви Мао Цзэдуна к плаванию. Он умудрялся не только китайцев, но даже зарубежных
политических деятелей иногда принимать в собственном бассейне. Известен факт, когда Мао Цзэдун
принял Н.С. Хрущева у бассейна и они вели переговоры, плавая в бассейне, при помощи переводчика,
плывшего между ними. Вот как этот эпизод описывал личный врач Мао Цзэдуна Ли Чжисуй: «Мао принял
руководителя великой страны (имеется в виду Н. Хрущев. — В.У.) возле своего любимого бассейна. Он был
в одних плавках и предложил Хрущеву тоже переодеться для плавания. К нашему удивлению, тот отнесся к
этому совершенно спокойно и через несколько минут, тоже в плавках, появился возле Председателя. Затем
они оба прыгнули в воду. Хрущев плавать не умел (здесь, скорее всего, врач ошибается, в отличие от
китайцев, большинство граждан СССР умеют плавать, умел плавать и Н. Хрущев. Это доказывают даже его
„Воспоминания“, где есть фотография, когда Н. Хрущев и его внук Никита вместе плавают в
бассейне[307]. — В.У.) и поэтому надел на себя спасательный круг (может быть, для экстравагантности? —
В.У.). Я с телохранителем расположился у кромки бассейна, а обеспокоенные переводчики бегали по его
периметру, пытаясь перевести (по воспоминаниям М.С. Капицы на одной из его лекций, прочитанных
студентам-китаистам, включая автора этих строк, в Институте Восточных языков при МГУ в первой

- 115 -
половине 60-х годов, который тогда ездил вместе с Н. Хрущевым, он как переводчик плыл между Мао и
Хрущевым. — В.У.) реплики плескавшихся в воде Мао и Хрущева»[308].
«Очень хорошо, — подумал Кан Шэн. — Небо мне помогает. Это счастливый случай. После плавания
Председатель не будет внимательно просматривать статью».
Сам он плавать не собирался, подождал, когда Председатель выйдет из бассейна. Затем подошел
поближе к Мао Цзэдуну:
— Председатель, недавно в прессе возникла дискуссия по одной теоретической проблеме. Но у меня
нет уверенности, и я обращаюсь к Председателю за указаниями.
— Дискуссии по какому вопросу? — спросил Мао.
— Относительно сознания и бытия. Вопрос в том, есть ли тождество или его нет. Ян Сяньчжэнь
говорит, что нет тождества в сознании и бытие. Другие товарищи говорят, что тождество есть. Обе стороны
не уступают друг другу.
— А разве в работе «Относительно противоречия» (имеется в виду работа Мао Цзэдуна, написанная в
августе 1937 г. — В.У.) это ясно не разъяснено? Сознание и бытие — тождественны, — отрезал Мао и ушел
из бассейна.
Кан Шэну это и надо было. Он стал раскручивать маховик борьбы с одним из виднейших философов
страны, и когда однажды ему прислали материалы с выступлениями Ян Сяньчжэня в Центральной
партийной школе, он внимательно их прочел, подчеркнул самые «крамольные» на его взгляд места,
попросил секретаря их аккуратно выписать и отослал лично Мао Цзэдуну.

«Зеленый свет» распространению культа личности дал сам Мао Цзэдун своим выступлением в марте
1958 г. на совещании в Чэнду. Затрагивая вопрос о культе личности, он, в частности, заявил: «Марксизм-
ленинизм требует одинакового отношения к любому человеку, и необходимо относиться к людям с
позиций равноправия. Хрущев одним махом покончил со Сталиным… В китайской партии большинство
выразило несогласие, но были и такие, кто покорился этому давлению и хотел покончить с культом
личности (Мао использовал термин „гэжэнь чунбай“ — некоторые переводят этот термин как
„преклонение перед личностью“. — В.У.).
Культ личности может быть двух видов: один правильный — например, мы должны преклоняться
перед Марксом, Энгельсом, Лениным, Сталиным. Нельзя не преклоняться перед ними. Да и почему не
преклоняться перед ними, если истина в их руках? Мы верим в истину, ибо истина — это отражение
объективной действительности. Отделение должно преклоняться перед своим командиром, без этого
нельзя. Другой вид — это неправильный культ личности, слепое подчинение без аналитического подхода.
Так не годится.
В борьбе с культом личности также могут быть две цели. Одна из них — это борьба с неправильным
преклонением, требованием поклонения перед ним самим. Развенчание Сталина кое у кого вызвало
именно такой резонанс»[309], — заявил Мао Цзэдун.
Характерно, что выступивший за Мао член ЦК КПК, первый секретарь Шанхайского горкома партии Кэ
Цинши поддержал Мао, заявив: «Если верить Председателю Мао, то верить до слепого преклонения, если
подчиняться Председателю Мао, то до слепого подчинения»[310]. Причем, как позднее отмечали
китайские историки, «эти слова, идущие вразрез с принципами марксизма», не получили должной
отповеди, а напротив, вызвали у части участников восхищение.

- 116 -
Кан Шэн в 1959 г. заявлял, что ошибка Сталина заключалась не в жестоком подавлении
«контрреволюции», а наоборот, в недостатке жестокости[311].

Экономические результаты 1958 г. по существу продемонстрировали провал политики «большого


скачка». Однако вопреки недовольству масс, эта политика по настоянию его инициаторов продолжала
проводиться. Крушение иллюзий, связанных с идеей «большого скачка», и апатия, охватившая массы и
руководство после спада «горячки», порождали недоверие к директивам партийного руководства,
вызывали недовольство населения.
В конце ноября 1958 г. было собрано рабочее совещание в Учане. Оно должно было подвести итоги
выполнения плана за 1958 г. и рассмотреть план на 1959 г. Как вспоминал министр обороны КНР Пэн
Дэхуай, при обсуждении цифровых данных о собранном урожае зерновых и хлопка в 1958 г., которые
предстояло обнародовать официально, некоторые товарищи говорили, что зерновых собрано более
500 млн. т., другие — что 450 млн. т., а хлопка — от 3 до 3,5 млн. т. «Некоторые считали, что мы можем
сейчас выращивать зерновых столько, сколько захотим, и что сейчас промышленность значительно отстает
от сельского хозяйства, — писал маршал. — Выступив, я сказал, что зерновых собрано не так много, как
здесь говорят.
Тогда один товарищ, подвергнув меня вежливой критике, спросил:
— Командующий, ты сомневаешься в этом?
— Если цифра, которую мы официально сообщим, будет немного меньше реального урожая, то в
дальнейшем ее можно будет увеличить, — сказал я. — Но если она будет больше реального урожая, то в
дальнейшем мы попадем в затруднительное положение.
Председатель Мао предложил официально опубликовать цифру 375 миллионов тонн. Хотя я
согласился тогда, меня все же мучили сомнения по поводу этой цифры. Когда совещание закончилось, я
поехал в народные коммуны Уши и Шаошань в уезде Сянтань, а затем отправился в уезд Пинцзян. Я понял,
что реальные цифры собранного урожая не соответствуют тем большим цифрам, которые мы официально
сообщили. Объясняли это тем, что рабочей силы не хватало, и урожай был убран плохо, а в отдельных
местах зерна было съедено больше, чем планировали получить. На выставке местной продукции в
Пинцзяне я обнаружил, что статистические данные об урожае зерновых за два года противоречат
официально опубликованным. Так, высокий показатель зерновых за 1957 год официально объявлялся
производством зерновых за 1958 год, а сравнительно низкий показатель 1958 года официально объявлялся
показателем зерновых 1957 года. Манипулирование подобными дутыми цифрами могло только привести
всех в ужас»[312]. Причем, такое положение скорее всего было не только в тех уездах, которые посетил
Пэн Дэхуай, а по всей стране.
Затем маршал встретился с членом Госплана КНР Бо Ибо и, беседуя с ним о количестве собранных
зерновых, сказал:
«Реальная цифра зерновых, видимо, не столь значительна, как объявлено. Поэтому закупать
государству в этом году 60 миллионов тонн зерна довольно сложно. Если страна и закупит сполна зерно, то
могут возникнуть трудности с его транспортировкой, а это повлияет на производственную активность
крестьян. Мне думается, что лучше закупить 45 миллионов тонн.
— Ты пошли телеграмму в ЦК, — посоветовал товарищ Бо Ибо.
— Пожалуй, я так и сделаю, — ответил я.

- 117 -
Составив телеграмму, я подписал ее своим именем и отослал. Я один несу ответственность за эту
телеграмму, независимо от того, была она уместной или нет, и только хочу подчеркнуть, что я не скрывал
своих сомнений в то время»[313].
Армия своими транспортными средствами пыталась помочь провинциям, где положение с
продовольствием было крайне тяжелым. Туда транспортными военными самолетами ВВС срочно завозили
зерно, чтобы спасти провинцию от голода, однако рейсы были также ограничены из-за нехватки горючего.
По оценкам экспертов, в те годы от голода в Китае умерли более 30 млн. человек[314], упала
рождаемость, общая численность населения впервые за годы существования КНР стала резко сокращаться.
Ущерб от политики «большого скачка» позднее оценивался в КНР в размерах от 100 до 120  млрд.
юаней[315], что соответствовало общей сумме национального бюджета Китая 1980 г. Как писала «Гуанмин
жибао», из-за ошибок «большого скачка» было «потеряно 7–8 лет драгоценного времени»[316].
Чжоу Эньлай понимал причины последних экономических неудач в КНР. «Причина всех наших
просчетов, — заявил он министру угольной промышленности СССР 17 июня 1959 г., — та, что в прошлом
году во время большого скачка, не имея достаточного опыта, мы не сумели всесторонне подойти к
решению ряда важнейших хозяйственных задач и в результате нарушили пропорции в народном
хозяйстве, которые сложились в процессе выполнения первого пятилетнего плана. Сейчас мы очень много
занимаемся восстановлением этих пропорций.
В свое время мы обратились к СССР с просьбой об увеличении поставок оборудования и даже
торопили с ними, приступая к „большому скачку“ в нашей стране. Но когда оборудование стало поступать,
оказалось, что мы не в состоянии его установить, так как нам нечем было его комплектовать, и
оборудование кое-где лежит. Мы растрачиваем много ресурсов и сил на различные мелкие объекты
строительства и часто не можем найти материалов для завершения крупных строек»[317].
Чжоу Эньлай во время этой беседы подчеркнул: «В прошлом году мы во многом стояли на
субъективистских позициях и только сейчас в полной мере поняли, что надо ко всем вопросам подходить
реальнее, с учетом объективных условий. Вместе с тем мы убеждены, что в результате принятых мер
улучшим обстановку в стране, совершим новый скачок, но не такой, как предполагали раньше,
поменьше»[318].
Немало китайских инженеров, знакомых со сталелитейным производством, откровенно говорили, что
на выплавку стали в ходе последней кампании затрачено 2 млрд. 300 млн. На эти деньги можно было
построить несколько Аньшаньских металлургических комбинатов (самый крупный металлургический
комбинат в Китае в те годы, построенный с помощью СССР. — В.У.). А если бы на эти деньги закупать сталь
за рубежом, можно было бы скупить всю выпускаемую сталь в мире[319].
Кадровые военные работники Гуанчжоуского военного округа откровенно говорили, что обстановка в
экономике очень напряженная, причем что такое положение повсеместно. «Сейчас, — говорили
военные, — во всем, кроме воды и воздуха, чувствуется напряжение.
…„Большой скачок“ известен всему миру, однако нас по данному вопросу берет сомнение, и разве
это не доказывается напряженным положением на городских рынках». Некоторые считали, что «мы
откатываемся назад, в 1956 г. было все хорошо, в 1957 г. — сравнительно хорошо, а в 1958 г. уже
проблематично». Многие отрицали необходимость создания «народных коммун» и их преимущества,
говорили, что те созданы слишком быстро и слишком рано. У части рабочих, крестьян и военных имелись
отрицательные мнения по вопросу о создании «коммун», они считали, что напряженное положение в
экономической жизни страны связано с ошибками в линии партии. Они говорили, что «в прошлом году
имелись проблемы не только в методах работы, но были и ошибки, носившие характер ошибок в линии, за
это должен нести ответственность Центр»[320].
- 118 -
Некоторые ответственные работники различных демократических партий страны также выступили с
критикой «большого скачка», опубликовав острые, а иногда и язвительные статьи.

Высказываемое недовольство политикой «большого скачка», большая смертность, голод в ряде


районов страны заставили руководство КПК вновь вернуться к проблеме «эффективности» политики «трех
красных знамен». На заседании Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК 13 июля 1959 г. было принято
решение, что руководящие работники ЦК должны отправиться в «низы» для обследования и изучения
ситуации в стране, затем должно быть созвано рабочее совещание и подведены итоги обследования,
обобщен опыт и исправлены ошибки там, где они будут выявлены. Руководители разъехались по стране,
Мао Цзэдун поехал обследовать южные районы страны.
Летом он решил выехать с «инспекционной поездкой» по городам Тяньцзинь, Цзинань, Нанькин,
Шанхай и Ханчжоу. С собой он пригласил министра общественной безопасности Ло Жуйцина и Ян Шанкуня,
заявив, что они будут его стажерами и он будет их «обучать». Мао Цзэдун специально взял их с собой, как
считал его личный врач, желая им показать, как любит вождя китайский народ. «На Ло Жуйуина и Ян
Шанкуня это зрелище произвело неизгладимое впечатление. Они восторженно смотрели на Мао и с
удовольствием купались в лучах его славы, пьянее от счастья, — писал врач Ли Чжисуй. — Ян Шанкунь
сожалел лишь об одном. Во время поездки Мао часто делился с ними своими планами. Он рассказывал о
том, как построить отношения партнерства между промышленностью и сельским хозяйством, как
организовать работу и жизнь „народных коммун“, как добиться разумного распределения доходов и
справедливой оплаты труда. Но все эти соображения вождя никем не фиксировались. А ведь они являлись
руководящими принципами как для самой партии, так и для всего народа. Как-то вечером, беседуя с Ло
Жуйцином и секретарями вождя, Ян Шанкунь сказал, что хотел бы найти способ записывать ценные мысли
Председателя, уж коли Секретариат ЦК не побеспокоился о том, чтобы высказывания вождя облечь в
форму документов, и руководство провинций тоже не подумало об этом. Если бы у них были записи
рекомендаций и соображений Мао по многим вопросам, то они могли бы переслать их высшему
руководству — Лю Шаоци и Дэн Сяопину. Но без официальных бумаг никто из провинциальных
партократов не хотел брать на себя ответственность.
— Нам нужно подумать, как организовать запись выступлений Председателя, чтобы затем отправить
эти протоколы в Секретариат ЦК на рассмотрение и утверждение, — сказал Ян Шанкунь.
Е Цзинлун (охранник Мао. — В.У.) мне сказал, что Ян Шанкунь предложил ему испросить разрешения
вождя на вызов из Чжуннаньхая стенографиста, который неотлучно следовал бы за Мао в этой и
следующих поездках по стране. В результате ЦК будет всегда знать о новых идеях и предложениях
Председателя. Однако Мао заявил, что стенографист ему ни к чему, огорченно добавил Е. „Великий
кормчий“ прекрасно знал магическую силу своих заклинаний. Стоило ему официально назвать „народные
коммуны“ величайшим достижением китайского народа, как они стали расти по стране, словно грибы
после дождя. Теперь он решил быть более осторожным и не хотел, чтобы брошенные им случайные слова
становились политическими лозунгами. Ситуация в стране была очень тяжелой, и Мао понимал, что
ответственность слишком велика.
Через несколько дней в поезд Мао заявилась группа технических специалистов из министерства
общественной безопасности. Они получили указание установить в спальном отсеке вождя и в салоне, где
мы проводили дискуссии и совещания, аппаратуру для прослушивания разговоров. Миниатюрные
микрофоны были так искусно спрятаны в абажурах, настенных светильниках и цветочных вазах, что вождю
вряд ли удалось бы их обнаружить. Все эти микрофоны были присоединены к записывающей аппаратуре,
установленной в одном из соседних помещений. Эту технику обслуживал прибывший вместе с техниками
молодой человек по имени Лю. От Мао скрыли, чем должен заниматься Лю, который стал неотлучно
- 119 -
сопровождать нас во всех поездках. Е Цзинлун мне рассказал, — вспоминал личный врач Мао, — что такие
же подслушивающие устройства были установлены в апартаментах, которые предназначались для вождя,
во всех провинциях. Е Цзинлун предупредил всех нас о том, что мы должны об этом молчать. Он сказал,
что все эти меры предприняты по решению высших партийных органов. Мао о них не уведомлен. Поэтому
если Председатель узнает обо всем этом, последствия могут быть ужасными.
В тот момент никто из нас даже не подозревал, к какой катастрофе приведет этот рискованный шаг ЦК
КПК»[321].

На пути в Лушань Мао Цзэдун посетил впервые после 1927 г., свои родные места — отчий дом в
Шаошани. 25 июня 1959 г. в солнечный и жаркий день он с охраной и личным врачом направились в
сторону Шаошани. В машине было невероятно душно, через открытые окна в салон проникали клубы
пыли, которая прилипала к мокрым от пота телам, забивалась в нос и уши, першила в горле. Через два часа
они прибыли в центр уезда Сянтань. Их встречал уездный партийный секретарь Хуа Гофэн, которому
заранее сообщили о приезде Председателя Мао. Приезжие от пыли и грязи были похожи на глиняных
идолов. Отдохнув в Сянтане и переговорив с Хуа Гофэном Мао и его сопровождающие двинулись дальше.
Хуа Гофэн намеревался поехать вместе с ними, но Мао сказал, что это, пожалуй, лишнее. Он опасался, что
крестьяне в присутствии уездного партийного вождя будут вести себя скованно и побоятся выложить все,
что у них в голове. Через сорок минуты езды кортеж, поднимая клубы пыли, подъехал к родной деревне
Председателя. Мао остановился в стареньком доме для гостей на вершине живописного холма. В этом
домике когда-то жили христианские миссионеры, которые добрались даже до этой глухой и отдаленной
деревеньки.
«Утром в начале шестого мне позвонил Ли Иньцяо (заместитель начальника охраны вождя. — В.У.).
Мао собирался на прогулку, но идти одному, без собеседника, ему не хотелось, — вспоминал позднее
личный врач Мао Цзэдуна. — Я встретился с вождем на пороге его домика, и мы стали медленно
прогуливаться по склону холма. Вскоре к нам присоединились Ло Жуйцин (министр общественной
безопасности. — В.У.), Ван Жэньчжун (кандидат в члены ЦК КПК, один из руководителей Хубэйского
провинциального комитета КПК. — В.У.), Чжоу Сяочжоу (кандидат в члены ЦК КПК, Первый секретарь
комитета КПК провинции Хунань. — В.У.) и несколько телохранителей. На середине склона, в сосновой
роще, Мао остановился возле какого-то могильного холма. Здесь я увидел вождя в традиционном
китайском поклоне до самого пояса. Мы догадались, что стоим у могилы его родителей. Один из офицеров
службы безопасности — Шэнь Тун — быстро нарвал букетик полевых цветов и отдал Мао. Тот
торжественно возложил цветы на могилу и, как того требует древний обычай, трижды низко поклонился.
Все, кто стоял за спиной Председателя, низко поклонились тоже. „Здесь когда-то было надгробие, —
заметил Мао, — но теперь куда-то исчезло“. Когда Ло Жуйцин предложил вождю восстановить прежний
вид могилы, Мао отказался. „Достаточно того, что я помню, где она находится“, — обронил он.
Отойдя от священного для вождя места, мы направились туда, где издавна жили предки Мао. Там он
снова остановился, что-то увидев. Мы стояли недалеко от площадки, на которой когда-то возвышался
буддийский храм. О нем Председатель часто вспоминал в ночных откровениях со мной. Маленький храм,
как и надгробие с могилы его родителей, тоже исчез. Это случилось после того, как в деревне организовали
„народную коммуну“. Кирпичи стен святилища пошли на строительство „доменной печи“, а все
деревянные части храма были сожжены в топке этой же печи.
Во время прогулки Мао был на удивление молчалив. Его очень опечалило уничтожение буддийской
святыни. „Это очень грустно, — сказал вождь. — Храм следовало сохранить. У бедняков нет денег, чтобы
платить врачам за лечение, они молятся богам, чтобы те вернули им здоровье, и лечатся священной золой

- 120 -
от сожженного сандала. Молитвы придают им силу духа и вселяют надежды. Кроме Будды, им никто не
поможет“.
При этих словах вождя я не смог сдержать улыбки, но Мао, похоже, говорил совершенно серьезно.
„Не смотрите с иронией на лечение священной золой, — продолжал он. — Мы знаем, что медицина
бессильна против неизлечимых болезней. Ритуальная зола придает больным силы сопротивляться
болезням. Вы врач и должны прекрасно знать, что элементы самовнушения помогают при лечении“.
Мао был уверен — прежде чем лечить тело, нужно помочь больному обрести душевное
спокойствие»[322].
Руководство коммуны отозвало мужчин со своих рабочих мест, чтобы Мао мог с ними поговорить.
Желая придать беседе непринужденный характер, вождь устроил вечером в своих апартаментах на холме
товарищеский ужин, на который пришли около пятидесяти отцов семейств. Все стали дружно жаловаться
на общественные столовые. Старикам они не нравились потому, что молодые успевали прибежать туда
раньше них и расхватать самые лучшие блюда. Молодых же не устраивало то, что порции были настолько
маленькими, что парни после обеда оставались голодными. Из-за этого в крестьянском «ресторанчике»
часто случались драки, после которых на полу оказывалось немало посуды и остатков несъеденной пищи.
Наконец Мао поинтересовался успехами сельской «металлургии». Но и в этот раз услышал в ответ
одни жалобы.
«Когда вопросы закончились, в зале наступила гнетущая тишина, — вспоминал врач. — Все
напряженно молчали, ожидая вердикта Мао, которому стало совершенно ясно, что в его родной деревне
политика „большого скачка“ потерпела крах.
— Если вы не в состоянии насытиться в общественной столовой, то лучше ее закрыть и не переводить
зря продукты, — сказал вождь. — Что касается вашего водохранилища, то мне кажется, что не обязательно,
чтобы оно было в каждой коммуне, но если уж сооружать, то как следует, чтобы от него была польза.
Теперь насчет стали. Если вам не удастся получить хорошую сталь, то лучше не тратить на это силы»[323].
Эти высказывания Мао Цзэдуна не попали в печать, но, тем не менее, очень скоро стали известны
всей стране.

Однако как бы ни жаловались земляки Мао, жизнь в Шаошани была несравненно лучше, чем во
многих других районах Китая. В стране начался страшный голод. В совершенно бедственном положении
оказались провинция Аньхуй, в которой год назад Мао впервые увидел доморощенные «доменные» печи.
Не лучше была ситуация и в Хэнани, куда в августе 1958 г. ездило руководство, чтобы посмотреть на
«величайшее достижение китайского народа» — «народные коммуны».

- 121 -
Лушаньское совещание 1959 г. «Дело» Пэн Дэхуая
Для подведения итогов «большого скачка» первоначально планировалось собраться в Чжэнчжоу
(провинция Хэнань), однако Мао Цзэдун вскоре решил перенести место совещания в горное курортное
местечко Лушань (провинция Цзянси). Обычно когда говорят о Лушаньском совещании 1959 г., то имеют в
виду два события: расширенное совещание Политбюро ЦК КПК, проходившее целый месяц (со 2 июля по 2
августа), и 8-й пленум ЦК КПК 8-го созыва (со 2 по 16 августа 1959 г.) под Председательством Мао Цзэдуна.
На расширенное совещание прибыли члены Политбюро ЦК КПК, первые секретари провинций,
ответственные лица аппарата ЦК партии, министерств и ведомств Госсовета КНР.
Дэн Сяопин на Лушаньское совещание не приехал: летом, играя в настольный теннис, сломал ногу и
остался в Пекине.
На 8-й пленум прибыли более 145 человек (75 членов и 74 кандидата в члены ЦК КПК из 170-
списочного состава членов и кандидатов в члены ЦК), среди них был и Кан Шэн. Некоторые приехали в
Лушань уже во время работы пленума (к примеру, Ян Сяньчжэнь только 10 августа, то есть через девять
дней после начала пленума, выехал из Пекина и 12 августа, за четыре дня до его окончания, прибыл в
Лушань).
Когда в июле 1959 г. Секретариат ЦК КПК прислал Пэн Дэхуаю извещение с требованием прибыть на
совещание в Лушань, последний из-за плохого самочувствия попросил представителей секретариата дать
ему возможность отдохнуть. Напомним, что Пэн Дэхуай во главе китайской делегации с 24 апреля по 13
июня 1959 г. посетил СССР, Польшу и ряд других стран Восточной Европы, а до этого в апреле летал в
Варшаву во главе военной делегации, участвовавшей в совещании стран-участниц Варшавского Договора.
Пэн Дэхуай предложил вместо себя Хуан Кэчэну принять участие в этом совещании. «Ты — член
Секретариата ЦК КПК и довольно хорошо знаком с положением дел на местах и в армии», — заявил
министр обороны. Однако Хуан стал отказываться. «Неудобно было нажимать на него сильнее,  —
рассказывал Пэн Дэхуай, — пришлось в Лушань поехать мне самому». Тем более, что ему было передано
требование Мао Цзэдуна немедленно выехать в Лушань. Ничего не оставалось делать, и 30 июня Пэн
Дэхуай в одном вагоне с Чжан Вэньтянем выехал в Лушань. Добравшись до Уханя, они пересели на
пароход и 2 июля были в городке Цзюцзян (провинция Цзянси), откуда примерно за час на автомашине
добрались по искусно вымощенной камнем магистрали до высокогорного курорта Лушань. Лушань — это
довольно обширный горный хребет, известный своими живописными плато, таинственными пещерами и
величественными буддийскими храмами. В прошлом любимое место отдыха Чан Кайши. Мао Цзэдун жил
в двухэтажной вилле, ранее принадлежащей Чан Кайши, на высоте полторы тысячи метров над уровнем
моря. Когда после сна открываешь глаза и смотришь в окно, то мимо проплывают облака причудливой
формы. Воздух здесь прохладный и влажный.
Именно в день их прибытия в Лушань 2 июля, когда открылось рабочее совещание, выступил Мао
Цзэдун, охарактеризовав обстановку в стране несколькими словами: «достижения огромны, проблем
много, перспективы светлые» и выдвинув 19 вопросов для обсуждения на совещании.
Подобной постановкой вопросов Мао Цзэдун пытался вызвать всех участников на откровенные
выступления. Как оказалось впоследствии, это была его старая тактика — выявить своих потенциальных
противников и нанести по ним удар. Он откровенно об этом заявил в одном из своих выступлений 22 июля
1959 г.: «Я считаю, что нужно проявить выдержку и слушать, даже если ругают предков до третьего колена.
Это, конечно, трудно, в молодости и в средние годы я тоже не мог слушать гадких слов — сразу же

- 122 -
сердился, а если меня затрагивали, я отвечал тем же, если меня трогали первого, то я давал сдачи… Сейчас
научился слушать, стиснув зубы, слушаю говорящего одну-две недели, а затем отвечаю ударом на удар».

Еще почти за месяц до совещания, 9 июня 1959 г., Мао Цзэдуну было послано длинное письмо
(объемом более 10 тыс. иероглифов) от бывшего заместителя начальника отдела Госплана КНР,
начальника группы комплексного планирования Северо-Восточного Китая Ли Юньчжуна (подавляющее
большинство зарубежных синологов почему-то его игнорируют, а может быть, и не знают о существовании
письма?). Ли Юньчжун, собрав материалы (по работе ему необходимо было это делать) по китайской
экономике последнего времени, реально представлял себе нынешнее положение в стране и решил
откровенно высказать свои взгляды. «Я давно думал написать Вам это письмо, — обращается он к Мао
Цзэдуну, — но только сейчас это сделал. Я простой член партии и, основываясь на том, что я узнал по своей
работе, я хочу высказать свое мнение относительно тех вопросов, которые возникли в нынешней нашей
экономической жизни и связать их с идеологическим стилем…»[324] Автор считал, что с осени 1958 г. в
партии преобладающими были ошибки и недостатки в работе. В письме он приходит к выводу, что КПК
совершила ошибки «левоуклонистского авантюризма и оппортунизма».
Ли Юньчжун считал, что массовое движение за выплавку стали, охватившее десятки миллионов
человек, принесло огромные убытки и ни на йоту пользы, что «народные коммуны» тоже были ошибкой.
Он крайне пессимистически высказывался по поводу капитального строительства в Китае и в отношении
положения в сельском хозяйстве страны. Касаясь вопроса об ирригации, Ли выражает мнение, что
«левоавантюристические» и «оппортунистические» ошибки партии проистекают из планов широкого
ирригационного строительства. В письме откровенно говорилось, что «польза не покрывает ущерба», что
«есть только потери и нет достижений». Автор серьезно критиковал недостатки в работе по планированию
экономики. В заключение автор письма писал, что трудности преодолимы, лишь времени на это
понадобится больше. (Судьба Ли Юньчжуна после этого письма была в тех условиях обычной: позднее его
сняли с работы, исключили из партии, послали на перевоспитание в деревню.) А само письмо Мао Цзэдун
использовал на Лушаньском пленуме в своей борьбе с «оппозицией».
В первые дни совещания Первый секретарь Хунаньского провинциального парткома, кандидат в
члены ЦК КПК Чжоу Сяочжоу дважды забегал к Пэн Дэхуаю поболтать. Когда гость пришел во второй раз,
он сказал, что показатели сбора зерновых в прошлом году были фиктивными.
«Я поинтересовался, почему, — вспоминал Пэн Дэхуай, — и он ответил:
— Это было результатом давления. Когда цифровые данные представили наверх в первый раз, там
сказали, что данные не соответствуют действительности. Когда их представили второй раз, там вновь
заявили, что они не соответствуют действительности. Цифровые данные посылались подряд несколько раз,
но вышестоящие кадровые работники добивались фиктивных, а не реальных цифр.
— Докладывать надо было только правдивые данные, и ни в коем случае не следовало давать дутых
цифр либо занижать сводки, — сказал я.
— Сейчас народ питается в общественных столовых, — сказал Чжоу Сяочжоу. — Для этого
необходимы большой котел и большая печь, а в результате в провинции расточительно расходуются дрова
для приготовления пищи и рабочая сила. А нельзя ли, чтобы народ готовил пищу дома в маленьких печах и
котелках, и пусть этим занимаются старики и женщины, незачем использовать для этого здоровую силу.
Общественные столовые создают неудобства в использовании горячей воды в индивидуальных хозяйствах.
У народа имеются возражения в отношении общественных столовых.
— Ты можешь информировать Председателя об этих проблемах? — спросил я.

- 123 -
— Вчера я беседовал немного с Председателем, — сказал Чжоу Сяочжоу, — надеясь, что и у меня еще
будет случай поговорить с Председателем, и тогда я проинформирую последнего о конкретной
обстановке»[325].

На совещании и последовавшем за ним 8-м пленумом ЦК КПК 8-го созыва с резкой критикой
политики «большого скачка» активно выступили наиболее здравомыслящие участники, среди них — член
Политбюро ЦК КПК, заместитель премьера Госсовета и министр обороны КНР Пэн Дэхуай, кандидат в
члены Политбюро, заместитель министра иностранных дел Чжан Вэньтянь, начальник Генштаба НОАК Хуан
Кэчэн, первый секретарь комитета КПК провинции Хунань Чжоу Сяочжоу и другие.
За восемь дней работы (с 3 по 10 июля) Пэн Дэхуай на своей секции выступил семь раз, включая
комментарии к другим выступлениям. В своих выступлениях он указал на преждевременность создания
коммун без предварительной подготовки, «ибо преимущества кооперативов высшей ступени только
начали проявляться и еще не проявили себя полностью».
Пэн Дэхуай смело обратил внимание участников на нарушение принципа коллективного руководства
в КПК, на удушающую атмосферу культа личности.
Выступления на своей секции и положительная реакция на них привели министра обороны КНР к
мысли о необходимости выразиться более конкретно и сказать то, что еще не сказано в личном письме
Мао Цзэдуну.
Тем более Пэн Дэхуай хорошо запомнил выступление Мао Цзэдуна на одном из предыдущих рабочих
совещаний ЦК КПК в апреле, когда он заявил, что откровенность не подлежит наказанию, что «правым
иногда оказывается и один, а большинство ошибается». Партия всегда стояла на том, что у людей есть
право выражать свое мнение. Именно тогда Мао привел пример с честным чиновником Хай Жуем,
который в XVI в. при династии Мин выступил с упреками в адрес императора и потерял свой пост. А 2 июля
1959 г., в день открытия Лушаньского совещания, Мао с высокой трибуны еще раз подтвердил: «Критика и
свободный обмен мнениями не повлекут за собой никаких наказаний».
Пэн Дэхуай, оценив обстановку и учитывая, что по первоначальным наметкам планировалось закрыть
совещание 15 июля, считал, что при бездействии не будут должным образом исправлены «левые» ошибки.
«Поэтому, — пишут современные китайские авторы, — 14 июля он написал письмо Мао Цзэдуну, правдиво
и подробно высказав свое мнение относительно ошибок и опыта, который следует извлечь из них».
«Уже к вечеру 12 июля у меня сложилось мнение о том, что в Китае допущены серьезные
диспропорции в государственном планировании и что курс Председателя Мао „идти на двух ногах“ во
многих областях нашей практической работы не проводится. Это и стало основным содержанием моего
письма от 14 июля 1959 г., — писал Пэн Дэхуай в своей „Исповеди“. — Сначала я решил устно изложить
свое мнение Председателю 13 июля, но когда я пришел в резиденцию Мао Цзэдуна, его охранник сказал
мне, что Председатель только что лег спать. Тогда я пошел на совещание Северо-Западной группы. После
ужина 13 июля я сел писать письмо (план письма был готов уже накануне) и закончил его только утром 14
июля, затем собственноручно отнес его Председателю».
Приведем полностью вторую часть письма «Как обобщить опыт и уроки», вызвавшую резко
отрицательную реакцию у Мао Цзэдуна.
«Все товарищи, прибывшие на данное совещание, обсуждают опыт и уроки работы, начатой с
прошлого года, они уже высказали немало полезных мнений. Благодаря данной дискуссии работе нашей
партии будет принесена колоссальная польза, пассивность в некоторых областях превратится в активность,
еще лучше будут осмыслены экономические законы социализма, своевременно урегулирована постоянно

- 124 -
существующая диспропорция и правильно понят смысл „активного баланса“, — говорилось в письме. — На
мой взгляд, трудно было избежать некоторых недостатков и ошибок, которые возникли в ходе „большого
скачка“ 1958 года, точно так же, как наряду с великими успехами всегда имели место и недостатки, когда
наша партия стояла у руководства в течение 30 с лишним лет, ибо это две стороны одного вопроса.
Характерное противоречие, с которым мы сталкиваемся сейчас в нашей работе, состоит в напряженной
обстановке в различных областях, вызванной диспропорцией. По своему характеру развитие подобной
обстановки уже повлияло на взаимоотношения между рабочими и крестьянами и между различными
классовыми прослойками в городе и деревне. Поэтому оно носит политический характер и затрагивает
ключевой момент, связанный с дальнейшей мобилизацией нами широких народных масс на продолжение
„большого скачка“.
Недостатки и ошибки, возникшие в нашей работе в прошедший период, обусловлены всесторонними
причинами. Объективный характер этого состоит в том, что мы не были знакомы с делом
социалистического строительства, не обладали опытом. Мы недопонимали закономерностей планового
пропорционального развития социализма, не внедрили курс „идти на двух ногах“ в практической работе в
различных областях. При решении проблем экономического строительства задуманное не может так легко
претворяться в жизнь, как это бывает в политических или военных вопросах типа артиллерийского
обстрела островов Цзиньмэнь, усмирения мятежа в Тибете и так далее. Объективная обстановка
характеризуется, во-первых, бедностью нашей страны — все еще имеются люди, материально плохо
обеспеченные; например, в прошлом году на человека в среднем приходилось только 18 чи (1 чи
равняется приблизительно 0,3 м. — В.У.) хлопчатобумажной ткани, из которой можно сшить летний костюм
и пару трусов) и, во-вторых, ее отсталостью. Народ постоянно требует изменить существующее положение.
Кроме того, имеются благоприятные для нашей страны тенденции в международной обстановке. Это
также является важным фактором, способствующим нашему „большому скачку“. Совершенно необходимо
правильно использовать этот благоприятный момент, пойти навстречу требованиям широких народных
масс, ускорить нашу работу по строительству, как можно быстрее покончить с экономической бедностью и
культурной отсталостью в нашей стране и создать еще более благоприятную международную ситуацию. В
прошедший период в области наших методов мышления и стиля работы также вскрыто немало вопросов,
заслуживающих внимания. Прежде всего, это касается следующего:
1. Поветрие бахвальства нарастало почти повсеместно. В прошлом году на совещании в Бэйдайхэ
были слишком завышены оценки сбора продовольственных культур, и создалось ложное впечатление,
когда нам казалось, что продовольственная проблема уже решена и поэтому можно высвободить руки,
чтобы как следует заняться промышленностью. Серьезной однобокостью страдало понимание вопроса об
увеличении выплавки стали, по-настоящему не изучалась плавка, недостаточно внимания уделялось
прокатному, дробильному и коксовому оборудованию, не исследовались залежи угля, руды и наличие
крепежного леса, мало внимания обращалось на транспортные возможности. Увеличение рабочей силы,
рост покупательной способности, порядок поставки рыночных товаров также не изучались. Одним словом,
отсутствовал необходимый сбалансированный план, и были допущены промахи из-за недостаточно
реалистического подхода к делу. Это, пожалуй, и было причиной, породившей целый ряд проблем.
Поветрие бахвальства охватило все районы и ведомства. В газетах и журналах печатались материалы
о неправдоподобных, удивительных чудесах, авторитету партии был нанесен огромный ущерб. Из
всевозможных докладов и отчетов следовало, что коммунизм наступит очень быстро, и у многих
товарищей голова пошла кругом. Под шум высоких урожаев зерновых и хлопка и многократного
увеличения выплавки стали начали нарастать явления расточительства и роскоши, осенний урожай был
собран кое-как, издержки не окупались; нищенствуя, люди жили как богатые. Самым серьезным было то,
что в течение довольно длительного периода было трудно представить действительную обстановку и

- 125 -
вплоть до совещания в Ухане и совещания секретарей парткомов провинций и городов, состоявшегося в
январе сего года, по-прежнему не было полностью выяснено реальное положение дел. Возникновение
подобного поветрия бахвальства имеет свои социальные корни и заслуживает того, чтобы его как следует
изучили. Это связано также с тем, что в некоторых конкретных делах у нас имеются только задачи и
показатели, но отсутствуют конкретные мероприятия. Хотя Председатель в прошлом году уже дал указание
всей партии сочетать небывалый энтузиазм с научным анализом и следовать курсу „идти на двух ногах“,
по-моему, большинство руководящих товарищей не усвоили этого, и я тоже не являюсь исключением.
2. Мелкобуржуазный фанатизм заставляет нас легко совершать левые ошибки. Во время „большого
скачка“ 1958 года меня, как и многих товарищей, сбили с толку первые успехи и энтузиазм массового
движения, некоторые левацкие тенденции получили определенное развитие, кое-кто думал одним махом
заскочить в коммунизм, идея борьбы за то, чтобы стать первыми, в какой-то мере одержала верх, а линия
масс и стиль реалистического подхода к делу, которые складывались в партии в течение длительного
времени, были преданы забвению. Зачастую начали смешивать стратегические замыслы с конкретными
мероприятиями, курс на длительную перспективу — с насущными мерами, общее с частным, большой
коллектив с маленьким и так далее. „Меньше сеять, добиваясь высокой урожайности, и побольше
собирать“, „За 15 лет догнать Англию“ и другие призывы, выдвинутые Председателем, относятся к
стратегическим, долговременным курсам. Мы мало обращали внимания на анализ конкретной текущей
обстановки, не строили работу на активной прочной и надежной основе.
По некоторым показателям одна инстанция за другой увеличивали процентные данные, и цифры,
которых можно было достигнуть только в течение нескольких лет, превращались в показатели, которые
надо было выполнить за год или за несколько месяцев. Из-за этого мы оторвались от практики и не
заручились поддержкой масс. Так, например, слишком рано был отвергнут закон эквивалентного обмена,
слишком рано предложено бесплатное питание; считая, что у нас продовольствия в избытке, в некоторых
районах отказались от политики централизованного сбыта, ратовали за то, чтобы есть до отвала; кроме
того, без заключения экспертизы необдуманно внедрялись некоторые виды техники, опрометчиво
отрицались некоторые экономические законы и научные закономерности. Все это было своего рода
левацким уклоном. По мнению этих товарищей, все можно подменить политикой, что политика как
командная сила служит повышению трудовой сознательности, обеспечению качества и количества
продукции, развитию активности и творческой инициативы масс и тем самым ускорению нашего
экономического строительства. Но политика как командная сила не может заменить экономических
законов и тем более не может заменить конкретных мероприятий в экономической работе. Необходимо
уделять должное внимание и политике как командной силе, и действительно эффективным мероприятиям
в хозяйственной работе, нельзя оказывать предпочтения одному, намеренно пренебрегая другим.
Исторический опыт нашей партии свидетельствует о том, что исправить такое левачество труднее, чем
опровергнуть правый консерватизм. Во второй половине прошлого года сложилась такая обстановка, когда
уделяли внимание борьбе с правым консерватизмом, но упускали из виду левые тенденции
субъективизма. Благодаря ряду мер после совещания в Чжэнчжоу, состоявшегося зимой прошлого года,
некоторые левые тенденции в основном были исправлены, и это — великая победа. Эта победа воспитала
всех товарищей по партии, не помешав их активности.
Сейчас обстановка внутри страны в основном прояснилась. Благодаря нескольким последним
совещаниям у большинства товарищей в партии уже имеется в основном единое понимание. Нынешняя
задача состоит в том, чтобы вся партия сплотилась воедино и продолжала усиленно работать. Мне
представляется весьма полезным сделать систематическое обобщение достижений и уроков в нашей
работе со второй половины прошлого года и еще лучше воспитать всех товарищей по партии. Цель состоит
в том, чтобы провести четкую грань между правдой и ложью, повысить идейный уровень, но без

- 126 -
выяснения личной ответственности каждого. В противном случае это не будет благоприятствовать
единству, не будет благоприятствовать делу. Что касается проблем неосведомленности в закономерностях
строительства социализма, то одни вопросы можно выяснить благодаря практике и поискам,
предпринятым начиная со второй половины прошлого года, в других вопросах можно разобраться после
учебы и изысканий в течение определенного времени. Что касается проблем методов мышления и стиля
работы, то данный наглядный урок довольно легко заставил нас пробудиться и осознать их. Но чтобы
окончательно справиться с ними, необходимо приложить настойчивые усилия, ибо, как и указывал
Председатель на данном совещании, „достижения — велики, проблем очень много, опыт — богатый,
перспективы — светлые“.
Существуют условия и для того, чтобы проявить инициативу в сплочении всей нашей партии, упорно
бороться и продолжать „скачок“, — говорилось в заключении письма. — Планы текущего и будущего годов
и последующих четырех лет непременно должны быть успешно выполнены, боевая задача — за 15 лет
догнать Англию — может быть в основном осуществлена в ближайшие четыре года, а по некоторым
важным видам продукции определенно можно и обогнать Англию, и в этом наши великие достижения и
светлые перспективы»[326].
Итак, в письме Мао Цзэдуну от 14 июля 1959 г. Пэн Дэхуай подверг справедливой критике установку
«политика — командная сила», насаждавшуюся в последние годы, заявив, что она «не может отменить
экономических законов и тем более не может заменить конкретные мероприятия в хозяйственной
работе». По мнению Пэн Дэхуая, просчеты и ошибки «большого скачка» были вызваны «чванством и
головокружением от успехов, субъективизмом, забеганием вперед, мелкобуржуазным фанатизмом,
администрированием, очковтирательством и авангардизмом»[327]. В целом письмо, выдержанное в
корректных тонах, большее внимание уделило недостаткам, а не «преимуществам» «большого скачка».
Однако это письмо было истолковано превратно. 16 июля Мао, написав заголовок на письме:
«Мнение товарища Пэн Дэхуая», дал указание Канцелярии ЦК «размножить и распространить среди
участников совещания», про себя считая, что письмо является «наступлением на партию», но официально
не делая никаких комментариев. В связи с этим многие считали, что Мао поддерживает мнение Пэн
Дэхуая, и сами решили высказать определенные критические замечания в адрес политики партии.
«Утром 17 июля я получил копию моего письма, размноженную Канцелярией ЦК, на которой сверху
было написано крупными иероглифами: „Мнение, изложенное товарищем Мао Цзэдуном“ — вспоминал
Пэн Дэхуай позднее. — 18 июля на совещании группы по Северо-Западу я потребовал вернуть мне мое
письмо, мотивируя это тем, что оно было написано второпях и не полностью раскрывает мои
взгляды»[328].

17 июля начальник Генерального штаба НОАК Хуан Кэчэн, который только что прибыл в Лушань,
критически выступил на совещании по вопросу о коммунах. 19 июля первый секретарь комитета КПК
провинции Хунань Чжоу Сяочжоу на своей секции выступил с поддержкой мнения Пэн Дэхуая, отметив его
«хороший дух». 21 июля кандидат в члены Политбюро ЦК КПК, заместитель министра иностранных дел
Чжан Вэньтянь в своем трехчасовом выступлении на секции делегатов Восточного Китая подверг резкой
критике ошибки «большого скачка» и призвал извлечь из этого определенные уроки. Он согласился с
мнением, изложенным в письме Пэн Дэхуая, одновременно высказав недоумение по поводу упреков
некоторых участников совещания в адрес автора письма. Во время выступления Чжан Вэньтяня его
неоднократно прерывали, высказывались совершенно противоположные мнения. Чжан Вэньтяня
поддержали заместитель заведующего Канцелярией Председателя КНР, один из секретарей Мао Цзэдуна
Тянь Цзяин, заместитель руководителя Комитета по исследованию политики ЦК КПК Чэнь Епин,
заместитель министра энергетики и некоторые другие.
- 127 -
Все выступавшие, если суммировать то, что они говорили, предложили, по существу, отказаться от
курса «трех красных знамен» и возвратиться к линии VIII съезда партии. «Большой скачок» и «поветрие
коммунизации» были охарактеризованы ими как «мелкобуржуазный фанатизм» и «мелкобуржуазная
горячность», тесно связанные с настроениями зазнайства, бахвальства и большой спеси, проявлением
великодержавных замашек. Пэн Дэхуай, поддерживаемый сторонниками, поставил вопрос о
недопустимости подмены экономической работы игрой в политические лозунги, обратил внимание
участников на нарушение принципа коллегиальности, на удушающую атмосферу культа личности в КПК.
Некоторые на совещании, воодушевленные смелыми выступлениями Пэн Дэхуая и его сторонников,
откровенно заявили, что Мао Цзэдун уже достиг «преклонного сталинского возраста», что у него
«диктаторские и деспотические замашки», что он не дает другим «свободы» и «демократии», что он
«любит величие» и «судит обо всем предвзято». Говорилось, что он «приходит к выводу о том, что надо
сделать поворот только после того, как окончательно ошибается», что «поворачивает сразу же на 180
градусов», что он всех «обманывает», что «ловит многих на крючок словно рыбку», к тому же у Мао «есть
кое-что от Тито». Другие утверждали, что при Председателе Мао «никто не смеет высказываться», что
сейчас «черные силы просто-напросто торжествуют»[329].
Понятное дело, что такой тон выступлений вызвал гнев Мао Цзэдуна.
Очевидно, некоторые еще не уяснили себе к этому времени, что к 1959 г. единственной фигурой,
имевшей полное право критиковать Мао Цзэдуна и его политику, являлся сам Мао Цзэдун. Остальным за
это предстояло заплатить дорогую цену.

В 1955 г. Дэн Цзыхуй выступил против Мао в вопросе скорее техническом, нежели политическом, — о
темпах коллективизации. В отличие от Гао Гана Дэн не наложил на себя руки, но фактически лишился
всякой власти, новое столкновение с Мао у него произошло уже в 1961–1962 гг. Чуть позже Чжоу Эньлай
поделился некоторыми сомнениями по поводу «малого скачка», чтобы через полтора года, ради
сохранения за собой государственных и партийных постов и чтобы не очутиться в политической изоляции,
подвергнуть себя беспощадной самокритике. Столь же обескураживающим были наглядные примеры и
тех, кто излишне откровенно, поверив Мао Цзэдуну и его окружению на заявления о свободе критики
членов партии сверху донизу, откровенно высказывался об ошибках коммунистической парии и ее
руководства в ходе кампании «пусть расцветают все цветы, пусть соперничают все ученые».
Пэн Дэхуай, как пишет личный врач Мао, дважды на совещаниях Политбюро критиковал Мао Цзэдуна
за любовные приключения с танцовщицами.
Еще в Яньани в «Саду свиданий» по пятницам под музыку, издаваемую переносным патефоном,
заводимым специальной ручкой, устраивались танцевальные вечера.
Лучшими танцорами были Чжоу Эньлай и Линь Бяо. Е Цзяньин был неутомимым танцором. Любил
потанцевать и Чжу Дэ. Никто не видел танцующим Дэн Сяопина, говорят, он стыдился своего малого роста
— 156 см. Мао Цзэдун, по словам одного из очевидцев, танцевал как медведь. Он подходил к своим
партнершам с растопыренными руками, был напряжен, насторожен, старался держаться во время танца от
партнерши на определенном расстоянии. У Мао Цзэдуна был плохой музыкальный слух и ему было все
равно, под какую мелодию танцевать: мелодия ли из пекинской оперы либо современные музыкальные
танцевальные ритмы. Он, мурлыча и напевая, без устали кружил партнерш по площадке с глиняным
полом.
После создания КНР Мао Цзэдун продолжил эту традицию. Известно, что развратные императоры
монгольской династии Юань в XIV в. развлекали своих гостей с помощью девушек-танцовщиц и
забавлялись с ними сами именно в Чжунаньхае. Танцовщицы исполняли эротические танцы, сверкая
- 128 -
роскошной парчой и великолепными драгоценностями, они отличались своим раскованным поведением.
Женская танцевальная труппа императоров династии Юань исполняла балет на воде на озерах
Чжунаньхая, а сыны Неба и их гости наслаждались зрелищем, представляемым на роскошных лодках,
скользящих по озерной глади.
Танцы, устраиваемые Мао Цзэдуном, уступали по представительству, грации и великолепию
императорским. Они проходили в огромном «Зале весеннего лотоса» Чжунаньхая, находившемся чуть
севернее резиденции Мао. В них должны были участвовать почти все партийные руководители КНР,
Председатель внимательно следил за этим.
«Я вошел с Мао в огромный зал, — вспоминал личный врач Мао Цзэдуна. — Его мгновенно окружила
стайка прелестных молодых девушек из танцевальной труппы корпуса личной гвардии Мао. Они
заигрывали с ним и приглашали на танец. Военный духовой оркестр исполнял различные танцевальные
мелодии в ритме фокстрота, вальса и танго, а Мао по очереди танцевал с каждой из юных танцовщиц. Его
движения были не столь грациозны, но он прекрасно чувствовал ритм и танцевал вполне прилично. После
каждого танца он успевал обменяться со своей партнершей лишь несколькими фразами. Тут же появлялась
следующая и увлекала вождя в танцевальный круг… Время от времени западные ритмы уступали место
сложным музыкальным пассажам пекинской оперы — традиционного китайского театра. Все
представляемые в ней сюжеты порой могут показаться иностранцу грубоватыми, надуманными и
примитивными, а порой даже неприличными. Сама китайская музыка плохо воспринимается западным
слушателем и режет слух своей кажущейся какофонией и диссонансом, но это объясняется не
несовершенством музыки, а существенным отличием музыкального строя на Востоке от привычного для
западного человека».
С восстановлением «танцевальных сезонов» встала проблема, где брать для Мао Цзэдуна и его
окружения партнерш? Вопрос был решен путем реквизиции работающих в китайском МИДе женщин и жен
чиновников. Затем «ансамбль» доукомплектовали профессиональными танцовщицами, проверенными
службой безопасности и размещенной в одной из резиденций вождя, чтобы всегда быть под рукой. Этот
танцевальный ансамбль был приписан к элитному корпусу охранной части китайского руководства,
возглавляемого Ван Дунсином. За подбор танцовщиц отвечали министр общественной безопасности Ло
Жуйцин и личный охранник Мао Цзэдуна Ван Дунсин, курировал эти дела Кан Шэн.
Министр обороны КНР, маршал Пэн Дэхуай дважды критиковал Мао за любовные приключения с
танцовщицами. Он заявил, что «Мао введет себя как император и содержит около себя почти три тысячи
наложниц»[330].
23 июля Мао Цзэдун выступил на совещании, заявив, что в последние дни там был сколочен хор, в
котором солировал Пэн Дэхуай, а другие ему подпевали. Далее Мао заявил, что они открыли
«массированный огонь, которым чуть не наполовину накрыли Лушань».
«Вот говорят, что вы первосортные марксисты-ленинцы, мастера обобщать опыт, — наступал на
оппонентов раздраженный Мао Цзэдун, — что вы больше говорите о недостатках и меньше об успехах
(здесь все понимали, что он бросает камень в Пэн Дэхуая. — В.У.). Генеральную линию, дескать,
необходимо пересмотреть, „большой скачок“ не оправдал себя, „народные коммуны“ провалились.
„Большой скачок“ и „народные коммуны“ — это не более чем мелкобуржуазный азарт»[331].
«И что же это такое, — возмущенно спрашивал он, — как не антипартийная группировка?».
Чтобы предотвратить дальнейшие критические высказывания в свой адрес, Мао Цзэдун стал
запугивать собравшихся тем, что «если гибель неизбежна», то он «уйдет, пойдет в деревню и возглавит
крестьян, чтобы свергнуть правительство». «Если твоя Освободительная армия не пойдет за мной, — пугал

- 129 -
всех Мао, — то я пойду искать Красную армию. Но, по-моему, Освободительная армия все-таки пойдет за
мной»[332].

Во время выступления Мао Цзэдуна Пэн Дэхуай молча сидел в последнем ряду зала. «По его лицу
было видно, что он весь кипит от гнева, — вспоминал личный врач Мао Цзэдуна, принимавший участие в
Лушаньском совещании. — Дело в том, что еще до начала заседания Пэн успел прилюдно поцапаться с
вождем. Он с возмущением поинтересовался у Председателя, какое тот имел право распространять личное
письмо среди участников встречи, не спросив на это разрешения автора. Мао уклончиво ответил, что Пэн
не предупредил его о том, что письмо сугубо личное и не подлежит разглашению. Пэн пришел в ярость и,
прекратив разговор, уселся в последнем ряду»[333].
«Очень трудно подобрать слова, чтобы выразить то тяжелое состояние духа, которое я испытывал,
слушая выступление Председателя, — писал Пэн Дэхуай позднее, сидя под домашним арестом. — …Люди
сами разберутся в конце концов, кто прав, а кто виноват, где правда, а где ложь. Время само собой все
прояснит».
После такой резкой критики «большого скачка» и «народных коммун» вынужденный определить
ответственных за определенные провалы в экономике Мао Цзэдун поочередно назвал Ли Фучуня, Тань
Чжэньлиня, Кэ Цинши и себя, причем признав, что главная ответственность лежит на нем. Здесь же он
призвал всех «товарищей, проанализировать собственную ответственность» за проводимую политику
подчеркнув, что они сразу же почувствуют себя лучше, «освободив кишечник»[334].

После выступления Мао Цзэдуна совещание резко изменило повестку дня и начало критиковать и
«разоблачать» Пэн Дэхуая, Хуан Кэчэна, Чжан Вэньтяня, Чжоу Сяочжоу и их сторонников за так называемый
правый уклон.
26 июля 1959 г. Мао Цзэдун для усиления «критического духа» совещания и поднятия уровня
дискуссии дал указание размножить письмо Ли Юньчжуна («Мнение Ли Юньчжуна») для его участников,
написав на письме свою резолюцию объемом в 3 тыс. иероглифов «О замечаниях, высказанных в письме
Ли Юньчжуна». В резолюции утверждалось, что материалы, представленные в письме Ли Юньчжуна,
«специально посвящены только нашим недостаткам». Мао Цзэдун заявил, что взгляды автора письма «в
целом ошибочные, он отвергает почти все», что «у него не нашлось доброго слова по поводу широкого
ирригационного строительства, которое зимой позапрошлого и весной прошлого года проводили почти
сотни миллионов крестьян под руководством партии». «Автор письма критикует недостатки работы по
планированию, эта критика занимает большую его часть, — утверждал Мао, — по-моему, она бьет не в
бровь, а в глаз. За 10 лет не нашлось никого, кто пожелал бы и посмел бы четко вскрыть недостатки нашей
работы по планированию, проанализировать и систематизировать их и потребовать исправления этих
недостатков. Я что-то таких людей не видел. Я знаю: они есть, но не осмеливаются подать доклад „наверх“.
Поэтому я предлагаю подготовить и провести обсуждение данного письма в партийных организациях на
уровне ЦК и на местах, особо в плановых комитетах тщательно проанализировать достоинства и
недостатки, достижения и упущения в своей собственной работе за 1958–1959 гг., обобщить полезный
опыт, сплотить товарищей, улучшить работу, вдохновить на отдачу всех сил, на смелое движение вперед,
добиться новых великих побед в экономике и других областях».
Однако более важной была другая часть резолюции. «Сейчас в партии и вне ее наблюдается новое
явление — правоуклонистские настроения, правоуклонистские взгляды, правоуклонистская деятельность,
широко развернулось яростное наступление правых элементов. Это нашло отражение в многочисленных
материалах выступлений всех участников упомянутого совещания». — Подчеркнув, что после 1957 г. вновь

- 130 -
началось наступление «правых элементов», и охарактеризовав его как «буржуазное», Мао Цзэдун отметил
«нездоровые» взгляды некоторых «товарищей», которые «преувеличивают ошибки и приуменьшают
великие успехи». «Мы не боимся яростного наступления правых, — заявил Мао, — мы боимся шатаний
этих товарищей потому, что шатания вредят партии и народу, препятствуют тому, чтобы вся партия, как
один человек, напрягая все силы, преодолевая трудности, добивалась побед». Он призвал всех дать
«должную оценку этому явлению внутри партии». Пытаясь привлечь на свою сторону колеблющихся, в
заключение резолюции Мао Цзэдун писал: «Когда партия встречается с крупными проблемами,
выявляется разница во взглядах и начинается дискуссия; некоторые вначале колеблются, занимают
промежуточную позицию, а некоторые отходят вправо. Это дело обычное, не стоит удивляться и пугаться. В
конце концов, ошибочные взгляды и даже ошибочная линия непременно преодолеваются, большинство
людей, в том числе и временно колеблющихся, даже повинные в проведении ошибочной линии,
сплачиваются на новой основе. За 38 лет наша партия прошла через это; когда мы боремся против правых,
непременно появляются „левые“, когда боремся против „левых“, появляются правые. Это неизбежно. Обо
всем надо говорить своевременно, сейчас пришло время сказать об этом. Если не сказать, то нанесешь
вред единству партии, отдельным лицам».

Началось политическое линчевание Пэн Дэхуая. Как это происходило, хорошо видно по протоколу
совещания от 1 августа 1959 г., записанному рукой секретаря Мао Цзэдуна Ли Жуя.
«Председатель. После того как письмо (имеется в виду письмо Пэн Дэхуая. — В.У.) было открыто
опубликовано, все правые закричали от радости.
Пэн Дэхуай. Письмо передавалось тебе. Понимая, что совещание должно закончиться, написал
письмо, просил просмотреть и наложить резолюцию. Причина, по которой я написал письмо, — обдумать,
представляет ли оно какую-нибудь ценность.
Председатель. Это неправда… Люди, только что увидевшие тебя, думают, что ты простой, прямой и
откровенный, что на уме, то и на языке, вначале видна только эта сторона. Но позже, когда исходишь из
сущности, то видишь, что ты личность коварная, скрытная, и никому не известно, что у тебя на уме. Люди
говорят, что ты лицемер, двуликий Янус. Нельзя сказать, что ты весь фальшивый, в отношении борьбы с
врагами ты честный. Ты не выказываешь довольно многих серьезных вещей, которые есть у тебя в голове.
Пэн Дэхуай. Совещание в Шанхае было периодом наблюдений. Встал вопрос о Тибете, я пошел в
Тибет, это действительный факт. В обычное время мелочей много, заняты хозяйством. Крупных дел не
обсуждали, только слушали доклады.
Председатель. Наблюдения начались с совещания в Ланьчжоу и совещания в Ухане.
Пэн Дэхуай. На совещании в Ухане у меня было письменное выступление.
Председатель. Шаг за шагом формировалась твоя концепция.
Пэн Дэхуай. Прошлые дела можно расследовать.
Председатель. Какими были выявившиеся противоречия в то время? Коммунистическое поветрие,
(высокие) показатели претворяли в жизнь, приостановили работу на объектах, поветрие бахвальства. Все
эти вопросы уже разрешили. Сейчас появились другие аргументы, пришедшие им на смену: чем меньше,
тем лучше, и это является развитием нового правого уклона. Язык — голос сердца, ты — именно и есть
правый оппортунист. В соответствии с твоей второй частью письма как руководство, так партия уже не
годятся, ты хочешь подрубить знамя пролетариата.
Пэн Дэхуай. Я писал письмо непосредственно тебе, чтобы ты прочел, никакой организационной
деятельностью не занимался.
- 131 -
Председатель. Занимался правой деятельностью.
Пэн Чжэнь. Ты в группе по северо-западу говорил, что ответственность за ошибки лежит на каждом,
включая и Председателя Мао, авторитет одного человека не равен авторитету партии. Ты говорил, что
слова Председателя Мао беспорядочно распространяются повсюду и им слепо все должны подчиняться,
ты говорил везде, что выдвижение первого секретаря на лидирующее место приводит к ослаблению
коллективного руководства, что показатели по выплавке стали, равные 10,7 млн. т., выдвинуты одним
человеком…
Председатель. У Дэн Сяопина в отношении тебя имеются опасения, но еще не сложилось мнения.
Пэн Дэхуай. Несколько раз Дэн Сяопин отказывался быть Председателем на военных совещаниях, он
говорил, что у меня есть геройство.
Председатель. Говорим о буржуазном геройстве, но лучше пролетарское геройство. Геройство
одного человека очень опасно, честолюбие как раз здесь и проявляется. Растим, растим, воюем и растим,
хотим организовать отряды.
Лю Шаоци. Ли Цзинцюаню также думается, что ты вырастил его. Говорит, что в Сычуани плохо
запускали спутники.
Линь Бяо. Сражаться ожесточенно, растить упорно, сначала бить, потом растить, сначала растить,
потом бить — это метод старых милитаристов.
Хэ Лун. У тебя сложилось глубокое предубеждение в отношении Председателя. Из письма явствует,
что у тебя имеется историческая предвзятость к Председателю.
Линь Бяо. Выместить накопившуюся злобу.
Чжоу Эньлай. Курс — атака на генеральную линию, занял правую позицию, острие письма нацелено
на генеральную линию.
Председатель. …Вы хотите развалить партию. Есть план, есть организация, ведете подготовку, с
правых позиций атакуете правильную генеральную линию. В прошлый раз (в выступлении от 23 июля)
говорил неверно, говорил, что нет плана, что не готовитесь, нет организации, вы уже почти приблизились к
позиции правых, осталось всего каких-то 50 метров!»[335]
На следующий день 2 сентября Мао Цзэдун в своем выступлении продолжил эту тему. «Когда мы шли
на Лушаньское совещание, говорилось о трех вещах: „О больших успехах, многих проблемах и ясных
перспективах“, — заявил он. — Однако впоследствии формулировка „многие проблемы“ стала
проблематичной, а именно свелась к одной проблеме — проблеме борьбы против правого оппортунизма,
бешено нападающего на нашу партию. Поскольку такие вопросы, как „поветрие обобществления
имущества“, „уравниловка“ и очковтирательство, сняты с повестки дня, речь идет о борьбе не с „левыми“,
а с правыми, которые предприняли злобное наступление на партию, на победоносное движение к
социализму 600-миллионного народа».
По воспоминаниям участника совещания, который вел дневник, Ли Жуя, Кан Шэн на совещании был
одним из самых активных. 3 августа 1959 г. он передал Мао Цзэдуну два экземпляра материалов «Сталин о
правой опасности в ВКП(б)» — выступления от октября 1928 г. и апреля 1929 г., подчеркнув, что они «могут
пригодиться для анализа борьбы с правым уклоном у нас». Он также предложил Мао Цзэдуну
переименовать КНР в «Китайскую народную коммуну»[336].
Он вел себя очень агрессивно во время выступлений других товарищей, перебивал чужие
выступления своими репликами, пытаясь сбить выступающего с толку. К примеру, когда некоторые,
защищая Пэн Дэхуая, говорили, что у последнего есть великие заслуги в прошлом, он вставлял:

- 132 -
«Действительно из-за того, что имеет заслуги, не может успокоиться и идет на большой риск». А когда Ван
Чжэнь заявил, что он признает Пэн Дэхуая национальным героем, Кан Шэн вставил: «Без руководства со
стороны товарища Мао Цзэдуна и КПК, без марксистского руководства он не смог бы стать национальным
героем», назвав тут же Мао «великим марксистом и пролетарским вождем».
3 августа 1959 г. после обеда Кан Шэн выступил с докладом в четвертой секции Лушаньского
совещания, которой руководил член Политбюро ЦК КПК, первый секретарь Сычуаньского комитета КПК Ли
Цзинцюань. Он держал себя как «авторитет в области теории» (кстати сказать, именно в четвертой секции
Пэн Дэхуай подвергся самой ожесточенной критике).
«Председатель говорил об исторических уроках ошибочных линий: Ли Лисаня, Ван Мина, Чжан Готао,
второй линии Ван Мина, линии Гао Гана-Жао Шуши, — заявил Кан Шэн. — Вчера вечером я немного
вспоминал об этом. В период линии Ли Лисаня я не совершал ошибок, в период первой линии Ван Мина я
ее проводил, совершил ошибки. Во время первого исправления стиля (чжэнфэна) я сделал самоанализ. В
период линии Чжан Готао я был за пределами страны. Во времена второй линии Ван Мина, дела Гао Гана-
Жао Шуши, борьбы с правыми и исправления стиля, а также проведения нынешней генеральной линии
партии под непосредственным руководством Председателя Мао и ЦК партии я не колебался, не совершал
крупных ошибок»[337]. После части, в которой Кан Шэн покаялся в совершенных ошибках, он перешел ко
второму пункту своего выступления. «Я считаю, что два крупных „преступления“: широкая выплавка стали и
народные коммуны, о которых говорил Председатель, если говорить об их обратной стороне, является
точкой зрения, исходящей от врагов, правых, антипартийных элементов. Если говорить исходя из нашей
точки зрения, из точки зрения всей партии, всего народа, то они не только не являются „преступлением“, а
напротив, являются двумя великими достижениями. К тому же история свидетельствует, что это также
является великим вкладом в мировое коммунистическое движение и в социалистический лагерь.
Имеющиеся некоторые недостатки и ошибки в конкретной работе — явление временное, локальное,
которого трудно избежать, — констатировал он. — К тому же легко исправить»[338].
В своем выступлении Кан Шэн говорил также об экономике, об истории ВКП(б), но наиболее
запомнившимся всем эпизодом был тот, в котором он поставил на одну доску Пэн Дэхуая и Чжан Вэньтяня
с Бухариным. Докладчик заявил: «В СССР через 10 лет после победы революции появилась группировка
Бухарина, у нас через 10 лет после победы революции появилась правая линия Пэна и Чжана. Обстановка,
условия и обстоятельства сейчас у нас отличаются от советских 1928 г., однако по затрагиваемому вопросу
также имеются некоторые проблемы: о темпах развития промышленности и проведения
коллективизации». Далее он сказал, что выступления Пэн Дэхуая и Чжан Вэньтяня следует читать между
строк: есть ли у них желание сменить руководство ЦК КПК и Председателя или нет? Докладчик заявил, что
из их выступлений и письма вытекает стремление все провалы в стране свалить на одного человека — Мао
Цзэдуна и «сейчас это хорошо видно»[339].
Касаясь письма Пэн Дэхуая, Кан Шэн утверждал, что в нем имеются противоречия, нет логики: в
первой части письма все говорится утвердительно, во второй — отрицательно, в первой говорится за
здравие, во второй — за упокой. «Если посмотреть на данное письмо, то оно вызывает у людей
идеологическую путаницу, — заявил выступавший. — Данное письмо — это не вопрос стиля, а проблема
идеологического направления»[340].
Кан Шэну очень импонировало выступление Ху Цяому 10 августа 1959 г. во второй половине дня на
четвертой секции, пытавшегося в качестве адвоката Председателя доказать, что Мао Цзэдун не похож на
Сталина в последние годы жизни, как пытались представить это некоторые лица, выступавшие на
совещании ранее, и что их сравнения бездоказательны. Он выдвинул шесть (довольно слабых и не
убедительных) аргументов: 1) Мао Цзэдун не отрывается от масс, как это делал Сталин. 2) Сталин в
последние годы жизни не говорил уже о демократии в партии либо говорил очень мало, не собирал
- 133 -
пленумы ЦК. В КПК же не только регулярно собираются пленумы, но довольно часто собираются и
расширенные пленумы ЦК, как происходит на данном совещании. Председатель Мао постоянно уделяет
особое внимание демократии в партии, уважает мнение товарищей. 3) Сталин в последние годы жизни
насаждал культ своей личности, Мао Цзэдун же действует в противоположном направлении, он даже
запретил выставлять свои статуи в общественных местах, кроме тех, что как произведения искусства
выставляются на художественных выставках. 4) Сталин уничтожил множество членов ЦК КПК и высших
руководителей, смешав несколько видов противоречий: противоречия в партии, противоречия внутри
народа с противоречиями между нами и нашими врагами. А Мао Цзэдун разве уничтожил хоть одного
человека из состава ЦК КПК, одного делегата, одного генерала? — задавал риторический вопрос Ху Цяому.
Председатель Мао активно применяет следующий принцип исправления: наказывать за прошлое в
назидание на будущее, лечить, чтобы спасти больного. Следуя данному принципу, он многих товарищей,
совершивших ошибки, оставил работать в ЦК для его сплочения. 5) Ху Цяому утверждал, что в последние
годы жизни у Сталина и в теории, и на практике был застойный период, сельское хозяйство в сталинское
время не могло превысить высшие показатели царского времени. Выступающий доказывал, что у Мао
Цзэдуна наоборот, в его 60 с лишним лет энергии намного больше, чем у многих молодых людей, он бодр
и жизнерадостен. Генеральная линия, «большой скачок», «народные коммуны» — все эти вещи
неразделимы с его глубоким уяснением диалектики. 6) Сталин во внешней политике осуществлял
великодержавные ошибки. Председатель Мао же всегда уважал другие страны и народы. Один из
наглядных примеров этого — корейский вопрос, отношения с Вьетнамом и Монголией строились на таких
же принципах уважения.
Во время выступления Ху Цяому Кан Шэн его неоднократно прерывал, показывая, что не следует
увлекаться сравнениями и забывать о критике Пэн Дэхуая. «У товарища Пэн Дэхуая есть две стороны: одна
реакционная, другая — революционная, — заявил Кан Шэн, пытаясь показать свои глубокие знания в
марксистской философии и диалектике и выставить себя как главного теоретика партии. — Сейчас твоя
(Пэн Дэхуая. — В.У.) реакционная сторона атакует революционную. Почему революционная сторона не
отражает атаку твоей реакционной стороны? И если твоя революционная сторона не уничтожит
контрреволюционную, то каким же ты будешь коммунистом?»[341] Тем самым он подыгрывал Мао
Цзэдуну и пытался доказать, что Пэн Дэхуай переродился из революционера в контрреволюционера.
Кан Шэн пытался максимально использовать Лушаньское совещание в своих корыстных целях. Он
бегал с заседания одной секции на другую, собирал «компрометирующие» материалы, активно выступал,
вступал в дискуссии и полемику. «Пэн Дэхуай человек, которому с нами вовсе не по пути, — говорил Кан
Шэн на заседании секции. — То, что он идет с нами по одной дороге, это временное, он пройдет
определенный отрезок и кинется в свою деревню». «Ты давно не един душой с партией и Председателем
Мао, — обвинял он министра обороны на одном из заседаний, зная о своем главном козыре.  — Ты открыл
огонь по партии и Председателю Мао… ты стопроцентный карьерист»[342].
Секретарь Чжан Вэньтяня вспоминал, что в последние дни работы совещания, когда уже откровенно
говорилось о том, что «антипартийная группировка Пэн Дэхуая» якобы выступила против Мао Цзэдуна,
пытаясь заставить его признать ошибки, стремясь свергнуть Председателя Мао, Чжан Вэньтянь как-то
парировал: «Кто хочет свергнуть Председателя Мао? Если бы действительно хотели его свергнуть, разве не
свергли бы?»[343]
Совершенно очевидно, что Кан Шэн приложил руку к выработке «Решения об антипартийной
группировке, возглавляемой тов. Пэн Дэхуаем», принятого пленумом, решения «Бороться в защиту
генеральной линии партии, против правого оппортунизма» и решения о снятии участников
«антипартийной группировки» со своих постов, в том числе Пэн Дэхуая с поста министра обороны.

- 134 -
7 августа 1959 г. ЦК КПК от имени пленума издал «Указания относительно борьбы с правой
идеологией», требовавшие немедленно начать в партии борьбу против «правого уклона», ставшего
«главной опасностью в КПК».
Как признавал позднее Дэн Сяопин, говоря о Лушаньском совещании и пленуме, тогда «товарищ Пэн
Дэхуай высказал правильные замечания. И то, что он как член Политбюро написал письмо Председателю
партии, было в порядке вещей. Хотя у товарища Пэн Дэхуая были недостатки, но наложенное на него
взыскание было совершенно ошибочным»[344].
По указанию Мао Цзэдуна среди участников совещания был распространен текст древней поэмы
жившего в Ханьскую эпоху Мэй Шэна (умер в 140 г. до н. э.) «Семь суждений», используемой также для
борьбы и запугивания своих политических оппонентов. Как он признавался 16 августа 1959 г., еще в детстве
он прочитал эту поэму. Более 40 лет не обращался к ней, и вот в последние дни вдруг заинтересовался ею,
«перелистывая ее вновь, он словно повидался с давним другом».
«Мэй Шэн обрушивался на лиц из высшего света с их инертностью, пессимизмом, праздностью и
правым уклоном, — заявил он. — У нас сейчас тоже имеются люди такого рода». «Мэй Шэн прямо укоряет
чуского (южное царство Чу VIII–III в. до н. э. — В.У.) наследника: „Сейчас у наследника изнеженная кожа,
ослабли конечности, дряблые мышцы и хрупкие кости, кровеносные сосуды чересчур наполнены, а руки и
ноги ленивы. После служанок из княжества Юэ наследника ублажают наложницы из княжества Ци. Вся его
жизнь — одно пустое шатанье: развлечение, бражничество, распутство в тайных домах и укромных местах.
Сладостно вкушая этот яд, вы играете с когтями и клыками хищных зверей. Если не отбросить все прежнее,
что может укорениться всюду и затянуть навсегда, будет ли прок от лечения самим Бянь Цяо (известный
лекарь эпохи Хань. — В.У.) или от лечения заклинаниями шаманов?“ — задавал риторический вопрос
Мао. — Слова Мэй Шэна в чем-то сходны с нашим методом, когда товарищу, допустившему ошибки,
громко кричат: „Твоя болезнь обострилась! Не будешь лечиться — погибнешь!“ После этого в течение
нескольких дней, недель или даже месяцев больному не спится, смятение охватывает его душу и мысли, и
он не находит себе места. И тогда появляется надежда (на выздоровление)».
«Сейчас у нас в стране каждый интеллигент, партийный и государственный работник или
военнослужащий должен под руководством КПК заниматься определенным физическим трудом. Ходьба,
плавание, альпинизм, физическая зарядка по радио — это, по Павлову, своего рода труд. Я уж не говорю о
более действенном труде, выполняемом при посылке на низовую работу на заводы или в деревню. Одним
словом, — резюмировал Мао, — надо, во что бы то ни стало напрягать силы и вести борьбу с правым
уклоном».

Сразу же через два дня после Лушаньского пленума с 18 августа по 12 сентября 1959  г. в Пекине было
проведено расширенное заседание Военного совета ЦК КПК, куда первоначально были приглашены около
140 военных. Из-за экстренности созыва совещания некоторые участники прямо из аэропорта вынуждены
были ехать в зал заседаний правительственной резиденции Чжуннаньхай, а тех, кто прибывал поездом,
даже не успели к его открытию. Цель совещания: продолжить дальнейшую критику Пэн Дэхуая и
«ликвидировать его влияние в армии». Совещание уделило особое внимание «расследованию» вопроса
об «антипартийной группе» и «поддержанию тесных связей с заграницей» этой группой. Пэн Дэхуай,
прибыв на совещание, решил выступить с «самокритикой» и послушать критику в свой адрес со стороны
присутствовавших. Однако многие из участников не желали выступать, а если и брали слово, то не
затрагивали вопроса, связанного с оценкой деятельности министра обороны.
20 августа член Политбюро ЦК КПК Кэ Цинши и кандидат в члены Политбюро ЦК партии Чэнь Бода
позвонили Мао Цзэдуну и Лю Шаоци и сообщили, что «совещание идет плохо», что «Пэн Дэхуай сделал

- 135 -
самопроверку формально, вновь скрытно подстрекал собравшихся атаковать партию», что «он в основном
не примирился с поражением и пытается, используя свое положение в армии, пересмотреть свое дело». А
Кан Шэн сам побежал к Мао Цзэдуну и упрашивал последнего лично принять участие в заседаниях, чтобы
изменить ход совещания и обстановку на нем.
После таких шагов Кан Шэна в тот же день вечером Мао Цзэдун вызвал к себе Лю Шаоци, Чжоу
Эньлая и Линь Бяо и имел с ними беседу, пытаясь поподробнее выяснить, как идет совещание. В тот же
вечер (около 10 часов) от имени ЦК партии было принято решение продлить совещание до 12 сентября
1959 г., увеличив его состав до 1061 человека. На основании этого Военный совет ЦК КПК издал экстренную
директиву: «Кадровым работникам больших военных округов, кроме тех, кто непосредственно находится
на дежурстве, в полном составе немедленно прибыть на совещание. Также прибыть на совещание
командующим полевых армий, по одному кадровому работнику от дивизии, по одному представителю от
руководящих кадровых работников от всех родов войск, от штабов, политотделов и служб тыла также
выделить по одному человеку для участия в заседаниях». Всем давались одни сутки для сборов и прибытия
в столицу. 21 августа 1959 г. из Пекина вылетело 18 самолетов для сбора всех участников и доставки их в
столицу.
С 22 августа заседание Военного совета ЦК КПК уже работало в расширенном составе, на нем были
1061 военный из руководящего состава НОАК выше дивизионного уровня с правом решающего голоса и
508 человек с правом совещательного, которые были разбиты на 14 групп. На совещании также
присутствовали Мао Цзэдун, Лю Шаоци, Чжоу Эньлай, Чжу Дэ и Линь Бяо.
Президиум заседания попросил Чжоу Эньлая выступить с докладом «Относительно исторических
вопросов, связанных с Пэн Дэхуаем». Тот вначале заявил, что «он не может с полной ясностью изложить об
исторических вопросах, связанных с Пэн Дэхуаем», так как многого не знает. Но президиум якобы настоял,
и Чжоу Эньлай вынужден был выступить с докладом. В нем он развил точку зрения Мао Цзэдуна о том, что
Пэн Дэхуай в своих действиях «на одну треть сотрудничал с Мао Цзэдуном, а на две трети нет». Далее он
разделил всю политическую деятельность Пэн Дэхуая в прошлом на 15 исторических отрезков,
рассматривая каждый из них отдельно. В своем выступлении Чжоу Эньлай признал и свою вину,
подчеркнув, что если бы он лично все делал хорошо, то, возможно, сегодня и у Пэн Дэхуая не было таких
ошибок. Мао Цзэдун отсутствовал во время этого выступления, и когда ему позднее доложили о
содержании выступления Чжоу Эньлая (скорее всего, это сделал Кан Шэн), он, усмехнувшись, сказал: «Он
всегда был таков, беспринципно сглаживает острые углы»[345].
9 сентября 1959 г. Лю Шаоци выступил на заключительной стадии совещания, коснувшись «вопроса о
культе личности Мао Цзэдуна». Он заявил, что после обсуждения культа личности Сталина на XX съезде
КПСС в Китае также появились лица, требующие выступления против культа личности, внутри ЦК партии
также есть люди, выступающие против культа личности. Их представителем именно и является товарищ
Пэн Дэхуай. Хотя есть и кое-кто еще. Лю Шаоци привел в качестве примера выступления министра обороны
против песни «Восток заалел». «Я тот человек, который издавна активно поощрял „культ личности“, хотя
можно сказать, что термин „культ личности“ и не слишком подходящий, — заявил он. — Я лучше скажу, что
я поднимал руководящий авторитет Председателя Мао. Причем я делал это довольно долго. Перед VII
съездом (КПК) я уже прославлял Председателя Мао, в докладе об изменениях в Уставе партии на  VII съезде
я также прославлял, и сейчас еще продолжаю это делать. Я создаю культ личности товарищам Линь Бяо и
(Дэн) Сяопину[346]. Хотя вы и не одобряете того, что я делаю, но я продолжаю это делать[347]. И я могу
допустить, что другие не согласны с моим мнением. Но я продолжаю так делать. Некоторые, взяв за
пример борьбу в СССР с культом личности Сталина, требуют начать борьбу с культом личности Мао
Цзэдуна в Китае»[348]. Лю Шаоци расценил такие взгляды «полностью ошибочными», заявив, что это
практически «является подрывной деятельностью, действиями, подрывающими дело пролетариата». В
- 136 -
одном из китайских партийных журналов этот отрывок выступления Лю Шаоци дополняется следующими
словами: «Если нет авторитета личности, то нельзя создать авторитет и партии»[349].
Как отмечал Бо Ибо в своих мемуарах, не было бы культа личности Мао Цзэдуна, не были бы
возможными «большой скачок», критика Пэн Дэхуая как лица, «возглавлявшего антипартийную
группировку правых ревизионистов», не было бы критики «трех поветрий»: «труда в одиночку»,
«очернительства» и «пересмотра дел» и невозможна была бы «культурная революция».
Характерно, что приведенный отрывок из выступления Лю Шаоци о культе личности находится в
явном противоречии с выступлением Ху Цяому в защиту Мао Цзэдуна, сделанном ровно месяц назад на
пленуме.
На следующий день после выступления Лю Шаоци, 10 сентября 1959 г., взял слово маршал Чжу Дэ.
Здесь следует отметить, что его выступление со слабой критикой Пэн Дэхуая на заседании Постоянного
комитета Политбюро во время Лушаньского совещания несколько дней назад вызвало издевку Мао
Цзэдуна. А на расширенном совещании Военного совета ЦК Линь Бяо подверг резкой критике Чжу Дэ с
конкретным упоминанием его имени. Поэтому Чжу Дэ вынужден был на совещании выступить с
определенной долей самокритики. Он сказал, что в прошлом совершал ошибки в линии, неоднократно
поддерживал ошибочную линию. Маршал признал, что и в период социалистической революции и
социалистического строительства также совершал крупные ошибки. В первую очередь он отметил «дело
Гао Гана-Жао Шуши». Якобы в то время, когда Мао Цзэдун и другие руководители уже начали вести борьбу
с «их заговорщицкой деятельностью», Чжу Дэ продолжал считать, что «они хорошие люди» и «оказывал
им всяческую поддержку и защиту». И только к 4-у пленуму ЦК КПК (февраль 1954 г.) он «разобрался в их
„антипартийной сущности“ и „решительно поддержал борьбу“ с ними». Второй своей крупной ошибкой
Чжу Дэ назвал позицию, занимаемую в период Лушаньского совещания. Объяснял он ее тем, что знал Пэн
Дэхуая, Хуан Кэчэна, Чжан Вэньтяня и Чжоу Сяочжоу только с хорошей стороны, думал, что если у них и
были ошибки, то они их уже исправили, что у него была аналогичная точка зрения, как и у них. Поэтому
Чжу Дэ своевременно и не обнаружил и не раскусил их сущность как «антипартийных интриганов».
«Некоторые товарищи указывали мне (уж не Кан Шэн ли? — В.У.), что это интриганы, — говорил Чжу Дэ. —
но я все же не верил этой критике. Однако еще раз все обдумав, я наконец встал на одну точку зрения с
Председателем Мао и другими руководителями, решительно придерживающимися марксистско-
ленинской правильной линии»[350]. Далее маршал вынужден был признать, что в прошлом шесть-семь
раз отходил от правильной линии Мао Цзэдуна и заявил, что согласен с прозвучавшей в его адрес
критикой.
Линь Бяо выступил на совещании в тот же день, что и Мао Цзэдун — 11 сентября 1959  г. Он большую
часть своего выступления сосредоточил на прославлении Мао Цзэдуна и его идей. Линь Бяо говорил, что
марксистко-ленинских произведений очень много и изучать марксизм-ленинизм надо также как человек,
который изучает химию, но не обязательно будет делать открытия по химии. Поэтому не обязательно
читать их первоисточники. Далее было заявлено, что работы Мао Цзэдуна это «высокосортные работы» и
изучение его произведений это «кратчайший путь к марксизму-ленинизму», от их изучения можно
получить «баснословную прибыль»[351]. Интересно, что по данным китайских историков, 8 сентября
1959 г. Кан Шэн предложил Линь Бяо в своем критическом выступлении на заседании использовать второе
письмо Мао Цзэдуна, направленное 1 сентября 1959 г. в редакцию журнала «Шикань» («Поэзия»). И Линь
Бяо воспользовался этим советом Кан Шэна. «Председатель Мао в своем письме указывал, — заявил Линь
Бяо, — что в настоящее время правый оппортунизм ведет бешеную атаку, утверждает, что и то плохо, и это
плохо у народа, что „имеются серьезные ошибки“ в генеральной линии, что „большой скачок не смог
достичь желаемого“, „народные коммуны провалились“ и т. д. Что они кричат о том, что ясное небо
социализма заволокло бушующими тучами, кругом кромешная тьма!.. Председатель Мао выразил в
- 137 -
отношении их действий, противоречащих здравому смыслу, серьезный протест: горстка ревизионистов,
прикрывающихся внутри страны „коммунистическими“ лозунгами, ведет атаку на генеральную линию
партии, большой скачок, народные коммуны. Они действительно похожи на смешных муравьев, которые
не соизмерив свои силы, вздумали раскачать большое дерево!» Как вспоминали позднее участники этого
заседания, многим было непонятно, где слова Мао Цзэдуна, а где Линь Бяо. Далее выступавший подверг
критике Пэн Дэхуая за то, что тот допустил ошибки в пяти линиях, все время колебался то вправо, то влево
и, наконец, встал на правую сторону. «Ты должен сойти со сцены, это будет большой пользой как для тебя
одного, так и для партии, это приведет к тому, что у тебя будет возможность исправить ошибки». Линь Бяо
считал, что если не разгромить правый оппортунизм Пэн Дэхуая, то в один прекрасный день, когда умрет
Мао Цзэдун, «это может привести к появлению еще более серьезных ошибок».

Помимо критики Пэн Дэхуая и Хуан Кэчэна на данном совещании подверглись острой критике якобы
поддерживающие эту группу член ЦК КПК, командующий Шэньянским (Мукдэнским) военным округом,
бывший заместитель командующего китайскими добровольцами в Корее, знакомый с Пэн Дэхуаем с 20-х
годов, когда он примкнул к отрядам последнего после Пинцзянского восстания Дэн Хуа, кандидат в члены
ЦК КПК, член комиссии по научному планированию Госсовета КНР в 1957–1958 гг., начальник отдела
военного снабжения Главпура НОАК (с мая 1958 г. генерал-лейтенант Вань И), кандидат в члены ЦК КПК с
декабря 1956 г. по октябрь 1959 г., начальник главного управления службы тыла НОАК генерал армии Хун
Сюэчжи, в ноябре 1957 г. ездил в СССР как член военной делегации КНР и Чжун Вэй. Вскоре они были
отстранены со своих постов.
На совещании было заявлено, что «Пэн Дэхуай — это главный корень догматизма» в армии, что он
«главное руководящее лицо и инициатор осуществления линии буржуазного строительства в армии».
17 сентября 1959 г. Пэн Дэхуай был снят с поста министра обороны КНР, который занял Линь Бяо.
Только в декабре 1978 г., то есть через девятнадцать лет, на 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва дело Пэн
Дэхуая, Хуан Кэчэна, Чжан Вэньтяня и Чжоу Сяочжоу было пересмотрено, и они были реабилитированы.

Итак, после пленума в КНР развернулась новая политическая кампания борьбы против «правого
оппортунизма». Только за месяц борьбы новой кампании в армии серьезной критике подверглось 847
кадровых работников. А к концу ноября 1959 г. в НОА были выявлены 1848 человек «правых
оппортунистов», причем среди них 195 офицеров, командующих полками и выше. В Пекинском
университете подверглись «упорядочению стиля» 128 преподавателей, среди них 27 человек были
серьезно раскритикованы, в университете Цинхуа таких было 17 человек из 174 подвергшихся
«упорядочению стиля»[352].
Знаменательно, что вслед за Кан Шэном, который еще весной 1958 г. выдвинул положение об «идеях
Мао Цзэдуна», как «вершине марксизма-ленинизма», Линь Бяо одновременно с чисткой армии от
сторонников Пэн Дэхуая также взял курс на прославление Мао Цзэдуна. Уже 11 сентября 1959 г. на
расширенном заседании Военного совета ЦК КПК он в присутствии Мао Цзэдуна занялся прославлением
последнего и его «идей».
После призывов Кан Шэна и Линь Бяо с начала 60-х годов кампания по возвеличиванию Мао Цзэдуна
и пропаганде его «идей» набирает все новые обороты. В январе 1960 г. Секретариат ЦК КСМК принимает
решение о развертывании движения за изучение произведений Мао Цзэдуна. В указании ЦК КПК по этому
поводу говорилось, что в кампании следует использовать следующую формулировку «изучать марксизм-
ленинизм, изучать работы Мао Цзэдуна», а не формулировку «изучать марксизм-ленинзм и идеи Мао
Цзэдуна», ибо это может вызвать ошибочное представление у народа, что «марксизм-ленинизм и идеи

- 138 -
Мао Цзэдуна — это два направления», а «по сути идеи Мао являются марксизмом-ленинизмом и серьезно
развивают последний». Все это сопр