Вы находитесь на странице: 1из 39

ttyUr M

ГЛАВЫ ИЗ НЕОКОНЧЕННОГО РОМАНА

От редакции

Жизнь 'К. М. Вебера — яркая романтическая повесть, полная


живой творческой борьбы, полная глубокой целеустремленности и

силы. Все лучшие стремления и чаяния передовой немецкой культур-


ной интеллигенции эпохи раннего романтизма нашли свое отражение

в интенсивной и многообразной деятельности Вебера — этого пер-


вого музыкального романтика.
Неоконченный Вебера
роман «Жизнь музыканта» — это прежде
всего художественная автобиография одного из крупнейших ком-
позиторов первой четверти XIX столетия. Но замечательная и ха-
рактерная черта этого интереснейшего художественного документа
эпохи заключается в том, что в этой автобиографии раскрыт
обобщенный типический образ романтика-музыканта.
Гофман, Шуберт, Шуман говорят здесь устами Вебера. Ярким пафо-
сом романтической борьбы с косностью, филистерством, рутиной
насыщены эти разрозненные, в сущности, главы-фрагменты ромаца

Вебера.
Глубокой искренностью и страстностью романтической борьбы
(увы, беспочвенной и обреченной — в условиях мрачной реакции эпо-
хи реставрации) дышит каждая страница этого блестящего по стилю
и глубокого по своему содержанию музыкально-литературного произ-

ведения Вебера.
В настоящем номере мы печатаем первые четыре главы «Жизни
музыканта» (около половины всего романа). В одном из ближайших
номеров будут помещены остальные главы (б — &) романа, а также
статья Е. Л. Даттель, подготовившей к печати «Жизнь музыканта»
К. М. Вебера.
Перевод романа сделан В. В. Штокмар по заданию Научно-
исследовательского кабинета Ленинградской гос. консерватории.

ПЕРВАЯ ГЛАВА

ПЕРВЫЙ ВАРИАНТ

1809

Прочь отсюда... Прочь на простор... Поле деятельности худож-


ника — весь мир. В этой душной и тесной среде что длятебя мило-
стивое одобрение какого-нибудь покровителя искусства, одобрение
за выжатую из тебя мелодию к его пошлым и бездушным виршам-
4 К. М. Вебер

Что тебе в дружеском пожатии руки миловидной соседки в благо-

дарность за пару волнующих вальсов-; чтбтебе в приветственных


криках толпы за удачный марш на параде. — Прочь... Ищи себя
в ином; и когда твой гений принесет людям, наделенным чувством,
радость, когда ты усвоишь их знание, — вернись на любезную ро-

дину и жи-ви тем, что ты взял от них...


Быстро собрал я свои музыкальные детища, обнял немногих зна-

комых, которых называл друзьями, запасся несколькими адресами в

ближайшем городке и отправился в путь в скромной почтовой ка-

рете, — ее мне настойчиво рекомендовал мой кошелек.


Я не знаю, испытывают ли другие люди, сидя в почтовой карете,

чувства и настроения, подобные тем, которые овладевают мной.


Целый мир развертывается в моей душе и крепко смыкает мне
уста, так что они, неспособные произнести ни одного звука, заста-

вляют моих спутников считать меня отвратительнейшим собесед-


ником.

Тысячи предметов, пробегающих перед моими глазами, возбуж-


дают во мне столько ' же разнообразнейших ощущений. Одна тема
теснит другую, и в то время как я мысленно разрабатываю чертовски

запутанную фугу, где-то, мюжет быть, уже подпрыгивает востроно-


сая тема рондо, а ее в свою очередь вытесняет траурный марш

или что-нибудь в этом роде.


Всему этому положило конец прибытие в X.
X — хорошенький, благопристойный городок — первая остановка

на моем пути. Напевая арию Педрилло из «Похищения» 1 — я заснул,

сладко мечтая о предстоящем концерте.

На следующее утро я отправился к господину фон У., о музы-

кальном семействе которого я много слышал. В этом городке он мог

сделать все.

— А!.. — вскричал он, завидя меня, — добро пожаловать, очень

рад с вами познакомиться, мне пишут о вас много хорошего. Вы,


конечно, знакомы с моими последними сонатами?
Я (в некотором замешательстве): Простите, не имел случая.
О н: Ну, а квартет?
Я: Не припомню.
Он: Да, но «Кап-рисы»? Их-то вы уж должны знать, если вы чи-

таете газеты и хоть сколько-нибудь знакомы с музыкальной лите-


ратурой.
Я (в крайнем смущении): К стыду своему, я должен сознаться, я

даже не подозревал, что господин фон У. композитор.

Он: Любезный друг! Мне очень жаль, -н-о так как я слышал, что
вы собираетесь дать здесь концерт, я должен откровенно сказать,
что навряд ли вам удастся здесь что-нибудь устроить; у вас нет еще

никакой репутации, никакого имени; на нашу публику так же трудно

произвести впечатление, как и на венскую, и если вам н.е удастся

убедить мою дочь пропеть в вашем концерте, то...

Как раз в эту минуту в комнату -вошла мадемуазель. Я был не-

мало ошеломлен ее видом, ибо подобный opus встречается далеко

не каждый день.

Представьте себе крошечное создание, отягченное головой огром-

ных размеров, покрытой черной щетиной и украшенной диадемой.

1 «Похищение из Сераля» Моцарта.


}Кизнь музыканта 5

Из ее рта, напоминающего тактовую черту времен Аретина С нес-

лись такие каркающие звуки, что мои уши испытывали столь же

приятное впечатление, как если бы кто-нибудь царапал гвоздем по

стеклу. Ручки нежной дочери, напоминающие лапки майского жука,

обняли папа. Он представил меня, как начинающего музыканта, и

сказал:
-— Ты непременно должна спеть ему большую арию, где много

мест, то высоких, то глубоких, которые я очень люблю. Ты уже


знаешь мой вкус.

С покровительственным видом она смерила меня глазами снизу

вверх и заявила, откашливаясь:


Папа, вы знаете, что я с некоторого времени постоянно «анрю-

мирована» 2 и поэтому я навряд ли смогу исполнить ваше желание.


,

(Нарочито покашливая.) Боже мой, вы же сами слышите, как я


хриплю сегодня.

Пришпоривая свою вежливость, я попросил ее спеть хоть что-


нибудь, хоть несколько звуков...
И она, по природе своей уступчивая женщина, не могла устоять
перед соединенными мольбами.
С небрежным видом уселась она за рояль и после нескольких

яростных аккордов и неудавшегося хроматического пассажа закар-

кала бравурную арию Скарлатти.


Я удивлялся своему собственному добродушию и старался загля-

нуть в ноты через ее непокорные плечики (одно было высокомернее

другого).
Пропев несколько тактов, она воскликнула:
— Ну вот, видите, ничего не выходит...

Снова спела несколько' тактов, — прокляла свою хрипоту, — не-


смотря на это она кричала, как болотный дрозд, —■ и всеже, хоть

и с бесчисленными перерывами и остановками, достигла конца.

Мысленно я уже давал себе пощечину за то, что я не мог заста-

вить себя вымолвить хоть парочку «браво», как вдруг, на мое счастье,

появилась почтенная мама — великолепно сохранившаяся копия Ксан-


типпы — и заглушила мое робкое браво градом похвал, по сравне-

нию с которыми шумное Allergo Враницкого 3 показалось бы шеле-

стом листвы.

— О, да, моя дочь настоящий гений. Это просто невероятно, как

она талантлива. Правда, она занимается музыкой только с тринад-

цати лет, но она уже часто поправляет наших городских музыкантов.

На гармонике она просто великолепно играет. О, да принеси же ее,

это такой прекрасный инструмент.


Смертельный страх охватил меня в ожидании этого нового испы-

тания; я смог только пролепетать, что инструмент необычайно хорош


для исполнения Adagio.
— Совершенно правильно, — вскричала мама, — Adagio — это на-

стоящая музыка; сыграй же нам «Птицелова». 1

1 Гвидо из Ареццо (Гвидон Аретинский), родился около 995 г. Музыкаль-


ный ученый-теоретик.
2 Enrumiert — модное во времена Вебера слово (от французского «rhume —

насморк)..
3 Павел Враницкий (1756 — 1808). Капельмейстер придворного оркестра в Ве-
не, оперный композитор («Оберон», 1790), писал также симфонии и камерную

музыку.
4 «Я — птицелов» (ария Папагено из «(Волшебной флейты» Моцарта).
6 К. М. Вебер

Тут самообладание окончательно меня покинуло, и я слишком


явно ,рассмеялся.
Члены почтенной семьи, лица которых вытянулись, как децима,
шепнули друг дружке, что мои слуховые органы, должно быть, при-
ближаются к обезьяньим абсолютно ничего не понимаю в
и что я
искусстве. Мама поспешила в кухню, папа был срочно вызван по де-
лу, дочь, страдая от внезапной мигрени, спаслась в свой будуар, и
не прошло и пяти минут, как я очутился в совершенном одиноче-
стве. Я вздохнул так, как будто мои легкие были мехами в вестмин-
стерском органе, призадумался и решил, что раз я не чувствую осо-
бого расположения к подобным визитам, то мне лучше будет сразу
же отправиться на розыски нужных мне музыкантов.

ПЕРВАЯ ГЛАВА

ВТОРОЙ ВАРИАНТ

1819

-Sr

И молоточек вылетел из своей подставки и несколько струн шумно


испустили дух; столь яростно овладевшее мною негодование швырнуло мои руки
на клавиатуру, неисписанную нотную бумагу на пол, опрокинуло стул и заставило
меня вскочить и зашагать огромными шагами по моей узкой каморке.
Но я, — хоть чрезвычайно раздосадованный, всеже
и довольно искусно ла-
вировал между ящиками и прочей мебелью.
Уже несколько месяцев меня пугает, расстраивает и мучит неприятное, мину-
тами страшное чувство. За последние недели оно выросло и стало невыносимым.
— То неясное стремление в темную даль, от которой ждешь облегчения, хотя
и не можешь себе ясно представить, как оно наступит; то мучительное движение
внутренних сил, на которое сознание высокого идеала накладывает гнетущие
цепи — порою теряешь всякую надежду наосвобождение от них; — то непреодо-
лимо-могучее желание работать; — те гигантские образы творческой воли, что в
конце концов растворяются в абсолютной бездушности и свидетельствуют о ги-
бели творческого начала.
Этот хаос волнующих и пугающих чувств, хаос, столь часто овладевающий
всем существом художника, сейчас совершенно поглотил меня.
Желания, мечты и планы —■ тесное сплетение искусства и жизни — создавали
это настроение уже и раньше, но сейчас оно охватило меня с безумной силой.
Бремя жизни давило меня, я бежал от него в искусство, но так как искусство
живет только в жизни, а жизнь только в искусстве, то, соединяясь, — они лишь
помогали друг другу истощать себя и меня.

Уже то, что я для работы уселся за рояль, было плохим предвестником.
Композитору который черпает свой материал из этого источника, почти всегда
либо уже от рождения творчески ограничен, либо стоит на пути к тому, чтобы
отдать свой дух в руки обыденного и пошлого. Ибо, как-раз эти руки, эти прок-
лятые пальцы пианиста — приобретая в результате вечных упражнений известную
самостоятельность и своевольный разум — являются бессознательными тиранами
и деспотами творческой силы. Они не изобретают ничего нового, — ибо все но-
вое неудобно для них.

Потихоньку и мошеннически, как это и подобает настоящим ремесленникам,


склеивают они из старых, им давно уже привычных, музыкальных частиц целые
тела, целые произведения, и благодаря тому, что эти произведения выглядят по-
чти как новые и звучат очень мило и закругленно, они одобрительно принима-
ются первой судебной инстанцией — подкупленным слухом.
Жизнь музыканта 7

Совсем иначе творит тот, чей внутренний слух является судьей и цени-
телем созданных им произведений. Этот внутренний слух обладает удивительной
способностью схватывать и охватывать целые музыкальные построения. Он яв-

ляется божественной тайной, в таком виде она присуща только музыке и остается

непонятной для профана. Ибо этот слух позволяет одновременно слышать целые

периоды, даже целые пьесы, он не задерживается на незначительных пробелах


и неровностях, он оставляет их до того времени, когда начнет действовать рас-

судок. Тогда художник рассмотрит целое по частям, обдумает, подравняет и от-


делает его.

внутренний слух стремится увидеть нечто цельное, законченное, музы-

кальное создание с определенным обликом, чтобы даже чужой, однажды увидев-

ший его, мог бы снова узнать это создание среди других.

Вот то, к чему стремится он, ему не нужен склеенный из кусочков, тряпичный
король (zusammen geflickter Lumpenkonig)! Но вот воображение создало такой
образ, теперь оно хочет окончательно сформировать и выносить горячо люби-
мое духовное детище —• ибо хорошее произведение должно вылежаться и созреть.

Воображение хочет защитить себя от вредной пищи и других вещей, опасных


для жизни дорогого питомпа.

Тогда весь свинец и все золото повседневной жизни, все то, чем живут

лакеи и министры, бесцеремонно вторгаются и рвут на части уже начавшее

развиваться создание, — оно оказывается без глаз, с оторванной ногой и т. п.,

художник, ослепленный любовью и нетерпением, впадает в безумие, и все, пе-


рекрещиваясь, смешивается в хаотическом беспорядке.
1И тогда, наконец, в сердце художника, как это и случилось теперь со мной,
раздается вопль: —■ Прочь! Прочь отсюда, прочь на простор! Поле деятель-
ности художника — весь мир!..
В этой душной и тесной среде что значит для тебя милостивое одобрение
какого-нибудь высокорожденного меценатствующего рифмоплета за выжатую из
тебя мелодию к пошлым и бездушно-трескучим стихам...

Что значит дружеское пожатие руки миловидной соседки в благодарность


за пару волнующих вальсов, или же приветственные крики толпы за удачный
марш параде!..
на
Прочь!.. Твой дух познает себя в ином; и когда твой гений принесет ра-
дость людям, наделенным чувством, когда ты усвоишь их знание, — тогда вер-
нись на любезную родину и живи тем, что ты взял от них!..
Быстро собрал я свои многочисленные музыкальные детища и немногочи-
сленные пожитки, обнял некоторых знакомых, что называли меня другом, и от-
правился в соседний городишко в скромной почтовой карете, выбрать которую
мне настойчиво рекомендовал мой кошелек.
Был поздний вечер, вокруг меня, как немые тени, сидели мои спутники.
[Молодость и хорошее настроение духа быстро помогли мне спокойно и крепко
уснуть. Плотное покрывало моего сна не смог бы приподнять даже сам бог
сновидений. На рассвете это с большим успехом удалось руке ненасытного .

почтальона! Он, как живой, звенящий кошелек, переходил от одного пассажира


к другому, собирая деньги...
Природа всегда удивительно на меня действует, и уж, конечно, иначе, чем

на других людей...
Для меня созерцание местности подобно исполнению музыкального произ-
ведения. Я воспринимаю целое, не останавливаясь на создавших его деталях.
Одним словом, как это ни странно, для меня местность, пейзаж- — движется во

времени.
Она для меня — последовательное наслаждение. Это доставляет мне много
радости, но также и не мало неприятностей.
Радости — потому что я никогда не могу с уверенностью сказать, где нахо-
дится гора, дерево или дом и даже как называется какая-либо вещь, а поэтому,
когда я смотрю на местность, я каждый раз как бы переживаю ее новое
исполнение.
Однако, когда я путешествую, это свойство доставляет мне массу
неприятностей. Тогда в душе у меня начинается изрядная путаница.
Все предметы вертятся и мелькают. Все понятия и представления несутся,
переплетаются, кружатся и обгоняют друг друга.

Когда я, спокойно стоя на одном месте, твердым взглядом смотрю вдаль,


го почти всегда то, что я вижу, вызывает из родственного духовного мира
фантазии соответствующий музыкальный образ. Но праведное небо!.. С какой
быстротой летят кувырком, перелетая друг через друга траурные марши, рондо,
фуриозо и пасторали, когда природа движется перед моими глазами...
8 К. М. Вебер

В такие минуты я становлюсь все тише и тише; я стараюсь противостоять


этому чересчур яростному напору. Даже если я не могу отвести взора от вели-
колепного зрелища природы, то всеже вскоре я смотрю уже на это, как на
простую игру пестрых красок, и мои мысли удаляются от всего, имеющего
какое-либо отношение к музыке. Жизнь с ее отношениями вступает в свои
права. Я вспоминаю о прошлом, мечтаю о будущем. И — горе тому, кто надеется,
особенно в начале путешествия, найти во мне общительного попутчика. Он
горько разочаруется. Впрочем — это случится в конце концов и со мной, ибо
мой дух рождает быстро лопающиеся мыльные пузыри, недостойные даже вос-

поминания.

ВТОРАЯ ГЛАВА

После того, как я пропел ногами Scala descendencio \ — я встретил

на улице группу учеников — хористов, намеревавшихся исполнить ка-

кую-то песню.
О ты, первый, творцом нам дарованный инструмент, божественное
горло, ты, по образу которого построены все другие инструменты!
Ты, что одно лишь способно истинно потрясти душу! Как достойно
уважения ты в хоре, где, даже умеренно использованное, ты захва-

тываешь и зажигаешь мой дух! Я приказал своим ногам остано-

виться и приготовился услышать возвышенный хорал, столь созвуч-

ный духу народа. Но проклятье! вынести сегодня такую пытку! Эти


господа затянули, к моему величайшему удивлению, одну из новых

превосходных арий из «Фаншона». 2 Они визжали и пищали так фаль-


шиво и неясно, что я безо всяких угрызений совести обратился к

стоявшему возле меня долговязому басу, — который превосходно ис-

пользовал все паузы, уплетая румяную булку, и поэтому мне пока-

залось, что его можно отвлечь, — с просьбой указать мне квартиру

господина Штадтмузикуса.
—• Господин принципал живет вот здесь, направо. Вы его сразу
найдете; услышите там музыку. Как-раз сейчас у него идет репети-

ция русской роговой музыки, но только сейчас нет свободных ва-

кансий...
Я поспешил уверить его, что у меня уже есть хорошее место, и

направился к указанному дому.

Адский шум оглушил меня уже н -a лестнице. Опасения за целость

моей барабанной перепонки еще более усилились, когда я вошел в

комнату.

Человек 8 — 10 молодцов дули в рога, или. же во всяком случае

держали их так, как будто они в них дуют. СреДи этой компании

находился перр Штадтмузикус. В каждой руке он держал по здоро-

венной палке, топотал ногами и обеими руками отбивал такт по

стоящему перед ним клавесину, а также по головам своих учеников,

которые во что бы то ни стало должны были исполнить сочиненную

им увертюру. Увертюра была написана наподобие русской роговой


музыки, в которой каждому рогу всегда поручается лишь один и тот
же звук.

Направо и налево другие играли на скрипке, кларнете, фаготе и

пр- — все вперемежку, каждый свой отрывок и все — фортиссимо.


Все это смешивалось с возгласами директора, как например: «фаль-

1 Нисходящую гамму, т. е. спустился .по лестнице (scala —■ гамма, лестница).


5 «Fanchon» — зингшпиль Фр. Гиммеля (1765 — 1814), придворного берлинско-
го капельмейстера, писавшего оперы, зингшпили, песни.
Жизнь музыканта 9

шиво!», «собака, ты!», «выше», «ниже», «слишком скоро!», «внима-

ние!» и проч.

Ученики заметили мое появление раньше, чем1 г. Штадтмузикус, и

стали смотреть на меня больше, чем в ноты. Директор же, не заме-

чая меня, в порыве дирижерских страстей, стремясь привести все в

порядок, неожиданно с такой силой ударил по клавиатуре, что от

ужасного сотрясения упала подставка, партитура перекувырнулась и

полетела на пол, все докки 1 подскочили вверх, как ракеты, и гря-

нул всеобщий смех unisono. Невозможно было и думать о какой


бы то ни было музыке. Только спустя некоторое время мне удалось

напомнить о своей драгоценной особе и завладеть герром Штадт-


музикусом...

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Лейпциг, январь 1812

П и С ь м о К . . . .

Я оставил мой мирный А. и вновь окунулся в водоворот жизни.

Я готов вынести удары и бури судьбы, чем терпеть, чтобы этот горо-
дишко потихоньку подтачивал меня.

Как воин, который в опасных играх учится презирать смерть,

я хочу снова испробовать свои силы, чтобы в еще более угрожаю-

щих обстоятельствах стоять крепко и непоколебимо. Я никогда не


удивлялся прославленным героям, высоким мученикам безумной мечты,

истинность которой они подтверждали самоубийством или еще ка-

ким-нибудь блестящим заключительным аккордом своей жизни. Даже


самое маленкое пламя вспыхивает однажды и в жизни каждого

человека есть момент фокусом в центре существо-


(я бы назвал его
вания) когда он чувствует, что способен на великий поступок. Но
мелкие, повседневные жизненные неприятности — вот истинный проб-

ный камень, при соприкосновении с которым блестящее золото на-

ших философов столь часто оказывается простым металлом.


Как часто я имел возможность наблюдать великих людей, казав-
шихся издали столь достойными уважения, в тесном домашнем

кругу, и какими ничтожными являлись они мне; здась. Всегда выдер-

жанные и спокойные — дома они ворчали и придирались к любящей


жене из-за какой-нибудь мелочи. Они не теряют присутствия духа
и спокойствия, когда рушится государство и в то же время стано-

вятся боязливы и растеряны, если заболеет их любимый цветок!


Хорошо все это чувствуя и зная, я всеже до сих пор не был в со-

стоянии подняться до спокойной простоты величия. Чья жизнь боль-


ше преисполнена всякими случайностями и жалкими мелочами, чем

жизнь артиста?
В сознании своей силы он свободен, как бог. Искусство закаляет

и укрепляет его. До тех пор, пока он не вошел в мир, ему кажется,

что мир — его собственность. Все его мечты и все его силы исче-
зают, как только он очутится в узкой ограниченной области действия

обыденного человека. Едва я переступил порог своего дома, как

1 Докками («Docken») в клавесине называются деревянные палочки, в

которые вставляются так называемые язычки, с перышками, зацепляющими

за струны.
10 К. М. Вебер

на меня уже обрушилась такая масса всякой мерзости, что я, не-


смотря на известный опыт и желание быть твердым, — испытал боль-
шое искушение вернуться назад.
Если бы некоторые мгновения не вознаграждали за годы страда-
ний, .если бы не сознание, что я имею друга, который с полуслова
понимает меня и чувствует то же, что я, — еслиб не все это, к чему
привел бы меня этот вечно созидающий водоворот, который мятежно
клокочет и борется в моей душе?
Я едва знаю тебя; твой образ, окруженный пламенем, просвет-
ленно парит в моем воображении. Я никогда на забуду тот миг,

когда мы нашли друг друга.


В борьбе со стихиями заключила судьба наш союз, которому хо-

тели воспрепятствовать жалкие люди.


О, дай мне снова поведать о том дне, когда я потерял все и вновь

обрел все! Дай мне перенестись в мечтах в то время, когда моя до-
брая матушка воспитывала меня.

— Ах! Это длилось, к несчастью, так недолго!


Я был воспитан со всей роскошью, какую мне мог доставить мой
отец, ибо мы жили в достатке, а он молился на меня.

Уже в ранней юности в мою впечатлительную душу была зало-


жена любовь ко всякому искусству. Таланты, которыми я обладал,
развивались и грозили испортить меня. Ибо единственным удоволь-

ствием моего отца было блистать мною. Он находил превосходным

все, что я сочинял, сравнивал меня перед посторонними с великими


композиторами и безжалостно подавил бы во мне свойственное ка-

ждому человеку чувство скромности, если бы небо не послало мне

в лице моей матушки ангела-хранителя! Она, хотя и убеждала меня

в моем ничтожестве, но всеже не погасила теплящейся во мне искры,

которой после долгой борьбы было суждено возгореться ярким

огнем. Она не погасила этой искры и направила меня по истинному


пути.

Я читал романы и непосильно напрягал свое воображение. Я рано

созрел в этом опасном мире идей. Правда, я извлек из них большую


пользу, так как из бесчисленной массы героев я создал себе идеал

мужественности.

Отец путешествовал со мной. Я видел большую часть Европы, но


все, что я видел, я видел как в зеркале, как во сне, ибо я смотрел

чужими глазами. Я приобрел много знаний. Будучи до сих пор только

эмпириком, я накинулся на теоретические сочинения. Новый мир от-

крылся мне. Я думал, что могу исчерпать сокровищницу знания.

Я увлекался всякими системами, слепо доверяя авторитету великих

людей — творцов этих систем.

Я знал их все наизусть, и не знал ничего!


Но вот умерла моя добрая мать. У нее не было никакого плана

воспитания, но ее нежное чувство справедливого и истинного на-

учило ее дать мне основы, ставшие опорой всей моей жизни.

Я жил в одном городе с тобой, и хотя я и не ненавидел тебя,


я всеже презирал тебя, так как я постоянно слышал разговоры о

том, что ты также музыкант, виртуоз на том же инструменте, идешь

по тому же пути, что и я; жестоко критикуешь меня; преисполнен

зависти и коварно действуешь против меня.

Я не взвешивал того, что все это исходило из уст наших друзей-


завсегдатаев, а также от ослепленного любовью ко мне отца. Мной
овладело, горькое чувство по отношению к тебе.
Жизнь музыканта 11

Ужасы войны прервали наше мирное и спокойное существование.


Незадолго до этого ты со славой вернулся из путешествия и соби-
рался ехать дальше, в то время как я сидел дома, прикованный лю-

бовью отца, который не мог вынести даже мысли о том, что растя-

нется со мной.

Разбойничьи полчища напали на городок. Все мое имущество по-


гибло в огне. Я опоздал, чтобы спасти моих любимцев, мои книги; —

я забыл все, забыл самого себя. Меня считали уже погибшим, в то


время как мне удалось выбраться с другой стороны дома.

Но едва я безопасности на улице,


очутился в как я услышал, что

ты, рискуя погибнуть, бросился в пламя, чтобы спасти меня. В моей


душе что-то перевернулось: как будто открылись ворота в мир любви.
Несмотря на мольбы отца, настояния толпы, очевидную смерть —-

я стремился сделать для тебя то, что ты сделал для меня.

Сквозь огненные волны, рушащиеся балки, удушливый дым, я про-

бился к тебе; ты искал меня; охваченные чувством взаимной любви,


мы бросились друг к другу в объятия, и среди бушевавшей стихии,

ежеминутно грозившей нас поглотить, мы заключили союз, который


никогда не будет расторгнут.

1820

С тех пор ты так заботился обо мне, стольким жертвовал для меня,

открывая передо мной новые перспективы, прокладывая пути,

не задумываясь — развертывал передо мной все твои знания,

весь твой опыт, все тайны искусства, дорого доставшиеся тебе са-
мому. '

Ты показал мне действительный мир, отличный от мира, создан-

ного в моих мечтах. Ты доказал мне, что человек важнее артиста,

ты научил меня уважать жизнь.


Разве я могу повторить все, что ты сделал для меня?!
и рассказать

О, если б мне было суждено добиться высокого положения, чтобы я


мог восславить тебя и доставить тебе радость от* сознания, что твоя
чистота и искренность дали миру благодарного художника.
Слезы навертываются на глаза, и сердце мое болит при мысли, что

именно твое стремление помочь мне стало причиной нашей разлуки.

Я был беден и беспомощен, ты предоставил мне собрать урожай с

твоих полей.
Ты послал меня вместо себя в ту часть Германии, где ты должен
был давать концерты. Тебя уже ожидали, повсюду. Ты снабдил меня
наилучшими рекомендациями просьбами оказать мне благосклон-
и

ный прием, предназначенный тебя. И если необычность моего


для
положения (как твоего заместителя) возбудила любопытство и вдох-
новила меня сделать честь твоему имени, то скажи, кому, как не

тебе, обязан я всем этим?! Тебе, которого я не узнал сначала, тебе,


который заботился обо мне с великодушием истинного художника,
ибо ты думал, что нашел во мне подлинное призвание...
Правду говоря, я тоже был бы способен на такой поступок. И если

я говорю радостной дерзостью и гордостью, то я знаю, что


это с

именно, поэтому, быть может, я могу оценить твое великодушие.


Милый брат! Посмотри, я снова поймал себя на том, что я испы-
тываю редкое, странное чувство смиренной гордости и гордого сми-
рения; чувство, которое столь часто чудесно возносит и ранит меня.

Свойственно ли это одному? Или же это присуще природе худож-


12 К. М. Вебер

ника вообще? Я бы хотел, чтобы последнее было правильно, ибо


мне это неясно и я склонен приписать то, что мне кажется стран-
ным во мне, темной силе, владеющей мной.
Ты засмеешься и скажешь, что чрезвычайно удобно всегда думать,
что ты тут не при чем. Или, может быть, ты скажешь, это свойство
у меня — общее с женщинами? Ну да, разве они ие прирожденные
художественные натуры в собственном смысле этого слова?
Но о чем же я говорю? Конечно, уж не о том, о чем я хотел
сообщить тебе в этом письме. Итак, к делу! Если я раньше много
работал практически, много занимался теорией, прод-умал некоторые
замечания и (я разумею наш письменный обмен мнений) обсуждал
тот или другой вопрос, и ты помогал мне установить правильный
взгляд на него, то все же иногда мне приходит в голову, что все мои

знания — случайны и что мое образование было совершенно лишено


какого-либо плана и последовательности.
Недавно один чертовски умный doctor medicinae К которого я обу-
чаю генералбасу, — он хочет научиться сочинять и гармонизовать

мелодии для своей лютни, — привел меня в замешательство. У этого


доктора всегда столько всяких «почему» и так мало уважения к ав-

торитетам (он всегда хочет, чтобы мысли и действия были бы обо-


снованы сами по себе), что я, со всей моей многоученостью, зача-
стую оказываюсь в тупике.

С каждым днем я чувствую все острее, что мы только запрещаем


и приказываем, не объясняя «почему?» и не указывая «как?».
Мы Бах делал так! Гендель
говорим: не писал этого! Мо-

царт себе то-то и то-то!


позволял
Если тебе, по счастью, придет в голову что-нибудь, чего они еще
не написали, то это немедленно вычеркивается, ибо ничем нельзя
доказать, что это новое смеет быть таковым.
И как недостает музыке с самого начала твердой опоры и обо-
снования. Чувство и еще раз чувство! — кто может, однако, сказать —
«у меня настоящее»?

Я твердо решил преподавать музыку согласно определенным

школьным правилам, как и всякую другую науку, ибо каждому уче-

нику можно говорить разное: — -Сперва выучи то, затем это, из этого

следует то-то, и так далее до тех пор, пока ты не закончишь своего


образования... Закончил?
Да, конечно, только до известной степени...

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

Отрывок из музыкального путешествия, которое,


быть может, состоится

1809

Довольный счастливо оконченной поутру симфонией и прекрасным

ооедом, я задремал. Во сне я неожиданно увидел себя перенесенным

в концертный зал, где происходило собрание оживших инструментов

под председательством чувствительного и преисполненного наивно-

дерзким самодовольством гобоя. Направо образовалось общество из

1 Д-р Иосиф Мундинг в Аугсбурге был связан с Вебером длительной


дружбой.
Жизнь музыка нта 13

внольдамура, бассетгорна, viola da gamba и flute douce. Жалобными


голосами рассуждали, они о добром, невозвратном старом времени.
Налево, около Madame Hoboe 1 составился кружок юных и пожилых

кларнетов и флейт (с бесчисленными модными клапанами и без тако-


вых). Посередине же, окруженный несколькими сладкозвучными,

воспитанными в духе Плейеля и Гировеца, скрипками, расположился


галантный клавир. В углу пировали трубы и валторны, а пикколо-

флейты и флажолеты пронзительно на весь зал кричали наивными


детскими голосами; как утверждала Madame Hoboe, флейты эти обла-

дали поистине жан-полевским талантом, доведенным Песталоцци до


высшей степени естественности и совершенства.
Все были настроены необычайно благодушно, как вдруг в двери
ввалился угрюмый контрабас, сопровождаемый двумя родственницами
виолончелями. Он с таким негодованием опустился на стоявший не-
подалеку стул, что клавир и все присутствовавшие при этом скрипки
невольно зазвенели от ужаса.
— Нет, — вскричал контрабас, — чорт меня побери, если каждый
день будут исполняться такие произведения! Я только что был на
репетиции симфонии одного нашего новейшего композитора. И хотя,
как это всем известно, я довольно силен и вынослив, — я едва вы-
держал. Если бы это продолжались еще хоть пять минут, у меня
непременно упала бы подставка бы. и струны моей жизни порвались
Разве меня не заставляли козла? Разве
прыгать и беситься, как

я не должен был превратиться в скрипку, для того чтобы выразить


полное отсутствие идей у господина композитора? Да я скорее со-
глашусь стать скрипкой для танцев и зарабатывать свой хлеб мюл-
леровскими и кауэровскими контрадансами!
Первая виолончель (утирая пот с лица). Cher рёге 2 совер-
шенно прав! Я тоже ужасно изнурена. Со времени керубиниевских
опер не припомню такого echauffement 3 .

Все инструменты. Расскажите, расскажите!


Вторая виолончель. Рассказывать о таких вещах почти
невозможно, а слушать их, впрочем, просто невозможно, — ибо со-
гласно моим понятиям, которыми я обязана божественному мейстеру
Ромбергу 4 , только что исполненная нами симфония — какое-то музы-
кальное чудовище. Автор вовсе не стремится подчеркнуть природные
особенности отдельных инструментов или же провести какую-либо
мысль; ему, вообще, чуждо что бы то ни было, за исключением’ же-
лания казаться новым и оригинальным. Пас заставляют карабкаться
вверх, подобно скрипкам...
Первая виолончель (прерывая ее). Будто бы мы не можем
сделать этого с таким же успехом, как и скрипки!
Вторая скрипка. Всяк сверчок знай свой шесток!
Альт. Конечно, ведь я тоже стою между вами, а что же в та-

ком случае остается на мою долю?


Пер в* а я виолончель. Ах, да о вас вообще уже не прихо-
дится говорить! Вы только лишь подыгрываете нам в унисон; или же
вас применяют, чтобы вызвать у слушателей ужас, создать извест-

1 Гобой.
2 Дорогой отец.
3 Раэгорячение.
4 Бернгард Ромберг (1767 — 1841), виолончелист, преподаватель Парижской кон-
серватории, позднее придворный капельмейстер в Берлине, сочинявший для вио-
лончели.
14 К. М. Вебер

ную напряженность, как например в «Водовозе». Что же касается


певучести...
Первый гобой. Ну, здесь-то уж вряд ли кто сможет сравниться
со мной.
Первый кларнет. Позвольте, мадам, также отметить и наши
таланты...
Первая' флейта. О, да, особенно в маршах и на свадьбах.
Первый фагот. Кто более меня приближается к божествен-
ному тенору?
Первая валторна. Не воображаете ли вы, что вы соединяете

в себе такую нежность и такую силу, как я?!


Клавир. Но что значит все это по сравнению с моим диапазо-
ном и полнотой гармонии? В тех случаях, когда вы лишь части еди-
ного целого, я — совершенно самостоятелен и...
Вс-е инструменты (кричат одновременно). Ох, замолчите вы,

вы Даже не способны выдержать тона!


Первый Никакого
гобой. portamento!
Два флажолета. В этом мама совершенно права!
Вторая виолончель. Ни один порядочный тон не может
прозвучать среди такого шума!
Трубы и литавры (вступают fortissimo). Тише! Мы тоже хо-
тим говорить! Чем были бы все произведения без нашего эффекта!
Когда мы не гремим, никто не аплодирует.

Флейта. Лишь низкий дух прельщают шум и гром,


Возвышенное в шепоте живет...

Первая скрипка. Что стало бы с вами, если бы я вас не


вела?!
Контрабас (вскакивая). Заметьте себе, я поддерживаю все про-
изведения. Без меня все ничто! —

Все инструменты (кричат одновременно). Только я душа ор-


кестра, без меня — все ничто!

Вдруг в зал вошел сторож, и все инструменты в испуге начали


расходиться, так как знали его могущественную длань, которая их

хватала и доставляла на репетиции.

- Подождите! — вскричал он, — опять вы бунтуете? Подождите,


вот сейчас будет исполняться Sinfonia Eroica Бетховена. Посмотрим,
найдется ли среди вас хоть один, кто сможет сдвинуться после
этого с места.

— Ах, только не это! — взмолились все сразу.

— Уж лучше итальянская опера; там хоть иногда можно пере-


вести дух, — сказал альт.

— Чепуха! — вскричал сторож, — тут уж вам покажут! Не думаете

ли вы, что в наше просвещенное время, когда уничтожены всякие

условности, композитор из-за вас откажется от божественного ги-

гантского полета своих идей? Боже сохрани! Теперь уж больше не

говорят об ясности и отчетливости, сдержанности в выражении стра-

стей, как это делали старые' мастера — Глюк, Гендель, Моцарт.


Нет, послушайте-ка рецепт новейшей симфонии, только что полу-

генный мною из Вены, и. тогда судите сами: во-первых — -медленное

введение, изобилующее короткими, отрывочными мыслями; ни одна

из них не должна иметь никакого отношения к соседним. Через, ка-

ждые четверть часа по три — четыре ноты! Это поддерживает на-


Жизнь музыканта 15

пряжение! Затем — заглушенная дробь литавр и. таинственные фразы


альта. Все это украшается соответствующей порцией генеральных

пауз и фермат.

Наконец, после того как слушатели от чрезвычайного напряже-


ния отчаялись услышать allegro, следует бешеный темп, где главным
образом надлежит позаботиться о том, чтобы ни в коем случае не
выступила главная мысль. Слушателю предоставляется найти ее са-
мому. Переходы из одной тональности в другую также необходимы:

но тут уже совершенно нечего стесняться. Нужно лишь, как например


Паэр в Leonore г пробежаться по полутонам! и остановиться, где вам
,

нужно. Таким образом, модуляция готова. Вообще, избегай всего, что

согласуется с правилами, ибо правила только сковывают гений...


...Тут внезапно лопнула струна на висевшей над моей головой ги-
таре, и я в ужасе проснулся в тот момент, когда уже собрался стать

великим композитором на новый манер или — дураком.


Благодарю тебя, милая спутница моих песен, за твою вниматель-
ность. Я поспешил взглянуть на мою только что оконченную работу.
Я увидел, что она не соответствует рецепту ученого сторожа, и. ус-

покоился.

Заранее предвкушая небесное блаженство, я отправился на пред-


ставление «Дон-Жуана».

1 Фердинанд Паэр (1771—1839), дирижер итальянской оперы в Париже, опер-


ный композитор («Камилла» — 1799, «Элеонора» — 1805, и др.). Вебер посетил
его в Париже- в 1826 г.
ГЛАВЫ ИЗ НЕОКОНЧЕННОГО РОМАНА 1

ГЛАВА ПЯТАЯ

Общество собралось рано; наука и искусство, как обычно, слу-

жили темою живого и страстного обсуждения, когда Диль с сия-

ющим лицом вбежал в комнату.

— Представьте себе, — вскричал он, —вскоре дают Валенштейна,


и притом полностью, понимаете, полностью! Какая это
радость для меня, видевшего его всегда о подрезанными крыльями!
О, как воспарит этот царственный орел!
он теперь,

— Но скажиобратился он к Феликсу, — почему дирекция


мне, —

не могла додуматься до этого раньше?

Феликс. Актеры и дирекция стремятся к эффектам, тогда как


публика жаждет увидеть целое. Но ведь только добившись первого,
можно вызвать живой интерес ко второму. Так было с произведения-

ми Шиллера, так случится с Шекспиром, Кальдероном и другими!’


Д и ль. У тебя получается все в обратном порядке; я думаю, что
лишь из целого может возникнуть главный и общий эффект.
Феликс. Конечно, если только ты называешь главным и общим
эффектом точное воспроизведение замыслов автора. Сначала автор
создает свое произведение; он связывает его невидимыми нитями,
концы которых закреплены глубоко лежащих
в основаниях. Так его
произведение зачастую приобретает размеры, намного превосходя-
щие ту норму, которую практика узаконила для драматического
произведения. Тогда опытный директор, обладающий здравым взгля-
дом на вещи, берет в руки текст и начинает его просеивать. При
этом он, разумеется, выпускает много хорошего и, по убеждению
автора, необходимого. Однако подобные пропуски возможны, если
ими не нарушается цельность и единство произведения и если со-
храняется. связность его частей; теперь чувствам зрителя предоста-
вляется восполнить намеченные и высказанные автором тончайшие
внутренние органические моменты и мотивировки. Произведение за-
хватывает зрителя. Он хочет наедине с собою вновь пережить на-
слаждение. Он хочет задержаться на отдельных моментах, вызвать
в памяти все то, что его захватывает во время представления. Он
прочитывает произведение ' без купюр. Он восхищен, находя здесь
отчетливое выражение того, что чувствовал сам, и притом разве он

1 См. «Советскую музыку», № 7—8, 1935 Ред.


Жизнь музыканта 65

мог предполагать, что это будет настолько величественно, что это

•будет отлито в такую совершенную, такую прекрасную форму! Те-


перь он овладевает автором. Теперь он жаждет, чтобы произведение

было показано ему все, целиком. Теперь он замечает провалы и про-

белы, которых раньше не обнаруживал. Эти пробелы кажутся ему

надругательством, тогда как раньше они были всего лишь необходи-


мым сокращением. Однако теперь он может вытерпеть более длин-

ный спектакль, чем это казалось ему возможным в прежнее время.

Перед ним простирается уже знакомый ему сад, на каждом шагу его

ожидает милый цветок, он заранее радуется прекрасному виду, кото-

рый внезапно откроется перед ним. Он уже знает его и всеже всякий
раз изумляется, потому что ему ' отлично известно, в какой внезап-

ностью открывается эта панорама. В первый раз он хотел знать, где

он — в саду или в лабиринте; и лишь теперь, после того как он про-

бежал все целиком, он оглядывается еще раз и знает, что именно

ему преподносят.
Диль. Хорошо, все это так. Но кто же заставляет его бежать?
Почему он не движется с самого начала спокойно и не рассматри-

вает всего по порядку? Ведь это же поистине несчастье, что люди

всегда идут в сапогах-скороходах — и в путешествие, и в искусство


и в театр!
Феликс. Все уподобления хромают. Но разве ты можешь отри-

цать, что обычно принятый промежуток времени для представления

пьесы и ее нормальные размеры находят глубокое обоснование в на-


туре зрителя? Ведь вообще все меры и все пределы стали всеоб-
щими и обязательными благодаря воздействию медленно, непроиз-

вольно и бессознательно действующей силы. Скажи мне, разве ты

в состоянии следить с неослабным вниманием за ходом и развитием

драматического произведения дольше, чем три часа? Разве тебя не


охватывает нетерпение предвосхитить ход действия, разве это нетер-

пение не лишает тебя спокойного внимания, необходимого для вос-

приятия отдельных красивых мест, которые в сумме и составляют


самое действие? Не перебивай меня и не говори, что если бы это
было главной целью, то каждое произведение смотрели бы всегда
лишь по одному разу, и по окончании первого спектакля к нему про-
падал бы интерес, поскольку был бы уже известен ход действия.
Конечно, это никоим образом не является главной целью, но горе
тому произведению, в котором этот интерес к действию, как к та-
ковому, отсутствует. К себе вовсе не
тому же, сухой факт сам по
должен обладать столь ужасающей значительностью, чтобы он мог
потрясти и поразить, даже будучи прочитанным! в трехстрочной га-
зетной заметке. Нет, произведение и автор отвечают требованиям
зрителя к драматическому искусству лишь в том случае, если они

показывают, почему, каким, образом и при помощи каких средств


именно так, а не по-иному, те или иные факты воздействуют на ду-
шевную жизнь и на возникающие отсюда душевные состояния и по-
ступки проходящих перед нашими глазами личностей. Только в этом
случае они показывают нам течение подлинной жизни, только в этом
случае можно будет сказать: сама жизнь играет перед нами. Но если
произведение, всякий раз как мы его смотрим, когда нам уже вели-
колепно известен ход действия, не захватывает и не волнует нас
так же, как оно захватывало и волновало в первый раз, то мы мо-
жем смело сказать, что средства автора не отвечают поставленной им
цели и что такое произведение, представляя, быть может, эффект-
5 Советская музыка, № 10
66 К. М. Вебер

ное и трескучее зрелище, лишено всеже внутренней правды и потому


не может рассчитывать на продолжительную жизнь.

Диль. Мне хотелось бы знать, каким образом ты хочешь при-

менить сказанное тобой к драматической музыке и что должно слу-


жить ее подлинным содержанием— развитие действия или недвиж-

ность страсти? Недвижностью, — -быть может, и неверно, но лишь в

качестве противоположности поступательному движению действия, —


я называю закрепление момента страсти, взятого самого по себе.

1819

Феликс. Ты назвал уже этот камень преткновения всех опер и


их авторов. Как трудно этим последним выяснить для себя самих,
оказались ли они в состоянии создать большое произведение, кото-
рое мы навсегда запечатлеваем в своем сердце, или им удалось всего
лишь объединить отдельные и случайные блестки ума, которые дают
нам возможность с удовольствием воспринимать детали, предавая
забвению целое! Из всех видов произведений искусства чаще всего
это случается в опере, и в ней труднее всего избегнуть указанной
опасности. Здесь именно и проходит пограничная линия между дра-

мой и оперой. Само собой разумеется, что я говорю об опере, к ко-


торой стремятся французы и немцы, о замкнутом в себе художест-

венном произведении, где все части и элементы родственных и ис-

пользуемых искусств теряют свои особенности и, сливаясь в единое


целое, создают совершенно новый мир. Отдельные, ставшие излю-

бленными, музыкальные номера по большей части решают успех


всего произведения. Редко случается, чтобы эти благосклонно при-

нятые публикой части тонули бы затем в заключительном впечатле-

нии, как это собственно должно бы быть; ибо сначала нужно полю-
бить всю комбинацию в целом, чтобы затем, при ближайшем озна-

комлении, можно было бы наслаждаться прелестью отдельных ча-

стей, из которых это целое состоит. Природа и внутренняя сущность

оперы именно в том и заключается, что она как целое состоит


из таких же целостных, замкнутых в себе частей, откуда и про-
исходят эти исключительные трудности, преодоление которых до-
ступно лишь титанам в искусстве. Каждый музыкальный номер по
своему строению является самостоятельным, органически замкнутым

в себе явлением и в то же время, представляя собою лишь часть


всего здания, он должен исчезнуть, раствориться при обозрении
этого здания в целом'. При этом он может и должен (в особенности,
если он написан для ансамбля) обнаруживать одновременно разно-
сторонние качества и ' представлять собою как бы двуликую голову
Януса, доступную для обозрения единым взглядом. В этом и состоит
великая и глубокая тайна музыки, отлично ощущаемая, но не под-
дающаяся словесному выражению. Здесь объединяются волненеи и

взаимнопротивоположные натуры гнева, любви и блаженной печали,


где саламандры и ундины 1 сливаются друг с другом в объятиях. Од-
ним словом: музыка для искусства и для людей является тем же са-
мым, чем любовь является для человека, ибо она и есть, поистине,
подлинная любовь, ибо она и есть самый чистый эфирный язык
страсти, заключающий в себе тысячи всевозможных оттенков ее
чувствований и ощущений и всеже единственно истинный,

1 — т. е. духи огня и воды. Ред.


}Кизнъ музыканта 67

1817
Эта правдивость музыкальной речи, в какой бы новой и необыч-
ной форме она ни проявилась, в конце концов всегда победит и ут-

вердится в своих правах.

Судьбы всех наиболее замечательных и прекрасных произведений


искусства всех эпох обнаруживают это достаточно ясно и достаточно
часто. В те времена, когда поток итальянской чувственной музыки

захлестнул и разнежил все души, ничто, например, не могло казаться

более чуждым и странным, чем произведения Глюка.


Над нами теперь нависла опасность, правда, совсем другого рода,
но, быть может, еще более грозная, — погрязнуть в заблуждениях
по поводу искусства. Отражающиеся на всем события нашего вре-
мени сделали властелинами две крайности — наслаждение и

смерть. Подавленные ужасами войны и привыкшие ко всевозмож-


ным бедствиям, люди стали искать в очень грубом и возбуждающем
искусстве лишь развлечения. Театр превратился в своего рода раек,
балаган, в котором беззаботно, — избегая и страшась радостного
волнения души, пробуждаемого подлинным наслаждением от произ-
ведения искусства, — любовались пестрой сменой картин, испытывая

при этом удовольствие от щекотания нервов пошлыми шутками и ме-


лодиями и прельщаясь беспорядочным движением машин, применяе-
мых без цели и смысла. Привыкнув к тому, что жизнь ежедневно
оглушает и бьет, постарались создать и здесь трескучие и оглушаю-
щие эффекты. Постепенное развитие страсти и искусно вызываемое
напряжение интереса у зрителя считается тягучим, нудным и, вслед-
ствие невнимательности, непонятным. Как редко приносит с собою
зритель то спокойное, свободное от предвзятости настроение, кото-
рое, воспринимая все оттенки впечатлений, должно открыть душу для
данного сюжета и в то же время оградить ее от навязанного мнения
или чувства!
—. и, — воскликнул Д иль, — подобно тому, как английский нацио-
нальный долг возрастает благодаря чрезмерному напряжению сил
частных лиц, так и музыкальные претензии и требования к силам и
средствам искусства возрастают настолько чрезмерно, что они(не-
смотря на то, что выдают долговые обязательства лишь себе самим)
вскоре должны будут кончить полным банкротством!
Музыкальными богатствами, созданными новейшей культурой ин-
струментальной музыки, у нас преступно злоупотребляют. Пышность
смены гармоний и нагроможденность инструментовки в самых не-
значительных и мелких произведениях достигли высшей степени.
Тромбоны стали обычной приправой, без четырех валторн уже не
может обойтись никто. Французы, достигшие изощренности в при-
готовлении своих обжигающих рот рагу, точно так же, пользуясь
теми же ухищрениями и принимая уши за чувство и чувство за уши,
со всею мятежностью и необузданностью их натуры перевернули все
представления о музыке: они уничтожили простоту и, ясность гармо-
нии, как раньше свободу народов, и теперь в веселой пляске не-
истовствуют над пораженными ими и источающими кровь пропор
циями чистого и прекрасного!!
Остановись! — вскричал Феликс, — когда ты начинаешь свои'
пламенные речи, твой пыл заводит тебя слишком далеко! Ты забы-
ваешь, что знаменитый композитор , 1 которого ты имеешь в виду,

1 В черновике здесь стоит: Спонтини. Р е д.

5*
68 К. М. Вебер

был скорее ошеломлен глубиною и романтическим порывом М о-

ц а р т а, нежели руководился ими, что его соблазнили величайшая


правдивость декламации Глюка и его сила, он вынужден

был прибегнуть к сильно действующим средствам для того, чтобы


блеском гармоний и богатством инструментовки подчеркнуть

каждое слово, так как иначе он не мог бы воздействовать на приту-

пившиеся нервы своих слушателей. И всеже, несмотря на то, что

он соединил вместе всевозможные художественные направления и

создал причудливую смесь, он придал своим произведениям свое-


образную форму, на которую его вдохновил его большой та-

лант. В них есть нечто такое, что свойственно только им, хотя и не

может претендовать на вечное существование, — ибо отсутствует

печать классицизма, которая одна только и может обеспечить про-

изведению будущность; оно навсегда останется в искусстве как

весьма замечательный образец редкостного соединения романтиче-

ского с остроумным и точным соблюдением правил. А сейчас гораздо

более губительным является дующий с юга россиниевский си-


рокко, горячее дыхание которого, впрочем, вскоре остынет, — ибо
хотя укус тарантула и заставляет людей танцовать, но вскоре они

падают от изнеможения и затем исцеляются...

В этот момент музыкант, сидевший у фортепиано и прислушива-

вшийся к беседе, заиграл в неистовом темпе тарантеллу. Он вплел

в нее искусно и в высшей степени остроумно пародированное «di


palpiti» 1 и сумел этим позабавить все общество. С ловкостью
tanti
фокусника Диль набросил на себя свой коричневый плащ, поднял
воротник, сделав из него род монашеского капюшона, и, прервав
веселый гам, обратился со стула к - собравшимся с громогласной
речью:

1819

Хэйза! Дудельдум! Хэйа!


(Все здесь взбесились, кроме меня.

Что это за сочинители?


Турки ль, мелодии ль ревнители?
Можно ли такой создать конфуз?
Неужто подагра у повелителя муз,

Что нет у него уже власти


Спасти оркестр от напасти?
|В 'барабане ли да в ииколло все счастье?
В звуках свирепствуют духи войны,
И ваши спокойные позы — смешны.
А композитору — лишь бы писать:
На природу вещей ему наплевать.
Милей ему стук, нежели звук,
Милее музыки кунстштюк,
Была б гонораром полна сума,
А слушатель пусть хоть сойдет с ума! 2

1 Из «Севильского цирюльника» Россини.


2 Частичное и приблизительное воспроизведение многочисленных каламбуров
подлинника:

«Kilnmert sich raehr urn den К nail als den Schall,


Pflegt lieber die N a г r h e i t, als W a h r h e i t,...
Hat das Honorar lieber als das Honoriern...
Der Kontra/ounkt ist worden zu einem К un ter bunt,
Die Lernenden siad ausgelassene Larmende,
Die M e 1 о d i e n sind verwandelt in M a 1 a d i e n...» etc.
Жизнь музыканта 69

Директору что ж?! Он карман набивает,


Знаток же пеплом главу посыпает.
А контрапункт — пестрядинкой 'зарос,

Учение считается — мучением,


Пение стало шипением,
И вместо классических наслаждений
Нам преподносят одно недоразумение.
[Откуда все эти взялись элементы?
Скажу вам: последствие аплодисментов,
От криков «браво» и от визжаний,
Которыми публика шлет обожанье.
Пассаж нахальный — вот магнит,
Который в оперу всех манит.
Успех за дурацким трюком
Идет, как слеза за луком,;
Вопрос не нов и очень прост:
Осел за собой влечет свой хвост.
Заповедь есть: себя проверяй,
Голосоведенья чистого не теряй.
А кто в этом главные неприятели? —
Новые славные нотописатели.
Если б их квинты все и октавы,
Что они в партитурах пекут на славу,
Звоном отметить со всех церквей, —
В стране не хватило бы звонарей.
И если б за каждый акцент фальшивый,
Что с ваших перьев течет паршивых,
Один волосок с головы сорвать,
Будь с шевелюрой вы Авессалома, —
За ночь одну вы бы все неуклонно
Лысыми, право, должны бы стать.
Эффектно писал как будто и Глюк,
Немало придумал и Моцарт штук,
А кто отзывался сейчас или прежде
О любом из них, как о невежде?
Чернил одинаково, как мне известно,
Берут вдохновенье и общее место.
Но если водичкой наполнен бокал,
Не жди, чтоб вином дорогим он взыграл.
•И еще есть заповедь: не укради...
Ну, тут уже за вами следи, не следи,
Пред вами ничто не скрыто,
Вы все берете открыто.
Как ваши лапы ловки,
Как ваши практичны уловки!
Не спрячется нота на стене от вас,
За всем уследит ваш разбойничий глаз,
'ч 1 Вам годен немецкий, .французский запас.
«Contend estote», 1 сказал проповедник:
Довольствуйтесь хлебом, не слушайте бредней...
Но как повлиять на этих писак,
Чтоб с публикой не попасть впросак?!
Куда хвост прикажет, свернет голова,
Им вера, искусство — пустые слова.

Феликс. Остановись, можешь бранить нас, композиторов, но


публику чернить ты не должен!
Диль (спрыгивая со стула). А вы не трогайте моего Россини!
Неужели вы надеетесь, что если буду
я знать его бесчисленные сла-
бости, я буду любить его меньше? Нет, я обожаю моего дорогого,
необузданного мальчика, этого l’enfant chdri de fortune". Посмот-
рите, с какой грацией он проносится по комнате, посмотрите, сколько

1 Т. е. доволен будь. Ред.


2 Любимое дитя фортуны.
70 К. М. Вебер

ума 'светится в искрах его глаз, какие прекрасные ароматные и рос-

кошные цветы он бросает тем! дамам!


беда, если он второпях Что за
наступит на ногу старому господину, если он разбил чашку или даже
большое зеркало, так прелестно отражавшее натуру? Этому шаловли-
вому мальчику прощается все; его ласково берут на руки, а он, снова
веселый и задорный, пробует кусаться, убегает и, пробегая мимо

школы, потешается над бедными товарищами, которые корпят в ней

и в лучшем случае получают в пищу от публики картофель, тогда

как он грызет марципаны. Я боюсь только того времени, когда он


пожелает стать умным. Пусть небо милостиво дарует этой беззабот-
ной стрекозе смерть среди цветов, прежде чем( она, пытаясь стать

пчелою, станет назойливой, как оса!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1810

Я только что написал последнюю ноту и развлекался завитуш-

ками концовки, которые моя бумаге,


рука старательно выводила на

а воображении еще раз проносилось все произведение


в в целом.

Чувство удовлетворения по поводу окончания работы, смешанное


с рассеянным раздумьем особого рода, охватило меня. Тут вошел мой
веселый поэт; он был в домино и маске и с дружеской непринужден-
ностью схватил меня за руку.

Вечно работать и работать — это никуда


— не годится! Идем!
Сегодня маскарад, блестящий маскарад! Это уже второй, первого не
посещает никто. Сегодня — хорошенькие девушки, пунш и музыка,

правда, плохая, но зато шумная; сегодня можно выдать грубость


за остроумие и под защитным покровом маски даже женщинам вы-
сказать правду... Ну, живо! Карета ждет у дверей, в ней все необхо-
димое. Раздумывать нечего, марш!
Прежде чем я успел отдать себе отчет, хочу ли я ехать или нет,
я уже сидел в карете. Ловкими руками моего веселого друга я
с молниеносной быстротой был облачен в плащ и маску и с такою
же быстротой снова высажен из кареты. Я оказался посреди кружа-
щейся толпы пестрых созданий, которые сегодня имели право пуб-
лично казаться совсем не тем, чем они были в действительности.
Несколько толчков в бок, полученных мною от танцующих пар,
решительно вывели меня из задумчивости, и я начал понемногу на-
ходить удовольствие в этой суете. Под маской становишься совер-
шенно другим человеком, и здесь отчетливо обнаруживается, на-
сколько характер и склонности людей зависят от той формы, в ко-
торой им дано проявляться. Всякая мысль, всякая речь становятся
свободнее, лишь только почувствуешь на своем лице кусок восковой
бумаги. Под маскою робкий влюбленный впервые решается сделать
любовное признание своей милой; застенчивая девушка не страшится
покраснеть от стыда, ибо она знает, что лицо ее скрыто; друг бесе-
дует с другом более смело и дерзко; и даже трусливый нахлебник
решается упражняться в остроумии над своим покровителем.
Мой жизнерадостный спутник не переставал разглядывать проно-
сившихся мимо крестьянок, весталок, турчанок и монахинь и потчи-
вать их задорными замечаниями. Я протискался немного назад. Люд-
ской поток оазъединил нас, и я очутился перед парой приветливых
Жизнь музыканта 71

летучих мышей, которые запищали, обращаясь ко мне: «Давно ли

не играл на рояле?» — Нет! — «А мы знаем тебя»! — Много чести!


Садовница дернула меня и предложила померанец: «Это тебе за

твою прекрасную игру, что я слышала несколько дней тому назад»!


Чорт протискался ко мне и сказал: «Сочини мне музыку на это!»
Я прочел: «К Эмилии», торопливо схватил листок и ответил: «Я чту

все, что отмечено ее именем, даже тогда, когда это исходит от

чорта; на ближайшем маскараде ты получишь, что просишь».

Монахиня повисла у меня на руке: «Плохая музыка наверно за-

ставляет страдать твои уши знатока».

— Нет, дорогая! Но мои уши страдают от того, что весь свет не

умеет разговаривать с художником ни о чем другом, кроме того, о

чем он никогда охотно не говорит, что он только чувствует,

то-есть об его искусстве. — И взбешенный тем, что я узнан реши-


тельно всеми, я удалился в ложу.

Вскоре, однако, небольшая процессия соблазнила меня снова по-


дойти поближе. Большая толпа масок ввалилась в широко раскры-
тые двери. Здесь были самые удивительные химерические карика-

туры и призраки, великаны и карлики, и все это отличалось исклю-


чительной пестротой образов и форм. Музыка замолкла. Гансвурст 1
попросил у публики разрешения разыграть большое декламационное,
драматическое, мелопоэтическое и аллегорическое представление в
стихах; вслед затем он вывел вперед чопорное и холодное оущество,
у которого на лбу был прикреплен небольшой щит с надписью:
«Беспартийность», у рта подвешена фраза: «Рвение к искусству», а на

труди — длиннейший музыкальный каталог. Это существо щелкнуло


пальцами у себя в кармане, и я тотчас же понял, что оно изобра-
жает собою известный журнал. Оно приготовилось и начало следую-
щий пролог:
Пролог

Почтенные наши зрители,


Талантов, искусства ценители,
Доказать вам стремимся который год,
Что не только презренный металл нас влечет.
Рецензиями беспристрастными
Даем доказательства ясные,
Что любовь к искусству всегда нас вела.
Мы на многих вещах прогорали до тла,
Но не перестанем мы вечно трудиться
И к идеалам высоким стремиться.
Мы ежегодно с огромным рвеньем
Издаем с убытком большое творенье.
Возня с партитурой — сплошная досада,
Но жить композиторам тоже ведь надо!
Не станем мы вещь ни хвалить ни хулить,
Сама за себя должна говорить.
Пусть зрители убедятся любезные:
Мы пьесы выносим общеполезные,
Чему доказательством служит ясным,
Что снижена бумага прекрасная.
плата и
Гансвурст '(выскакивает вперед) :
Позвольте и мне пару слов добавить:
Наш план не в том, чтоб в одно все сплавить;
Здесь опера пышная пройдет перед вами,
В ней блерк с эффектными смешан местами.
Певица пассажи вам проворкует,
И сценой безумья герой околдует,

1 «Hanswurst* — буквально шут, паяц. Р е д.


72 К. М. Вебер

Блеснет балерина голой ножкой,


И prim’viojino сыграет немножко,
Простак заставит вас всех смеяться,
И шумно будет оркестр сражаться.
Машинист -же будет греметь и сверкать,
Чтоб расположение ваше снискать.
Но если не тронут вас штуки такие,
(Поверьте, есть средства у нас и другие:
Верблюды и кони к услугам вашим,
Искусство запенится полной чашей.
Словом, все, что гению только подвластно,
Предстанет пред вами в эффектнейших красках.
Вашему уху, вашему зрению
Такое предложим развлечение, \

Чтоб тенденцию наших времен прославить.


Умом шевелить вас не заставить,
И после театра за табльдотом,
Жуя впечатления и бутерброды,
Вы вспомните платье на той или этой
Иль изумительное па из балета...
Но в целом вы ничего не поймете
И потому к нам опять придете.

Он удалился с поклоном, и на сцене появилась большая италь-

янская опера, — длинная, тощая, прозрачная фигура с выражением

необычайной слащавости на бесцветном лице, остающемся всегда

неизменным, независимо от того, исполнял ли его обладатель роль

героя, селадона или варвара. На ней было надето тонкое платье со

шлейфом, цвет которого, в сущности, не поддавался определению.

Кое-где это платье была украшено блестящими камешками, привле-


кавшими внимание публики. При входе этого персонажа, в оркестре,,

чтобы водворить в публике тишину, начался шум, в Италии назы-

ваемый увертюрой. Фигура начала петь:


Сцена

R е с i t. Oh Dio — —- — aiddio — —

Arioso. Oh non pdanger mio bene

lascio — Idol mio


Ti —

oime
Allegro. GiS la Tromba suona —■ —

Colla parte. — Per te morir io voglio —•

Piu strett о. — О Felicita


(Ha ta — трель впродолжение десяти тактов; публика неистово аплодирует.)!
Duetto.
— Саго !
— Сага —■ — 1
a D U е. Sorte amara — —

(В слове amara, по случаю «а» —■ сладчайшие пассажи в терциях.)


Allegro. — Oh barbaro tormento — 1 (Этого никто не слушал, но какой-то .

знаток закричал: браво! браво! и вся публика fortissimo поддержала его.)


Г ансвурст (выходит .вперед, растроганный и восхищенный):

Ах, как в мелодическом пении


Выявляются, право, гении!
Говорю вам: истинны в нем чистота
И всем доступная высота.
Мелодия гладенько так течет,

1 Этот набор трафаретных оперных слов в переводе на русский язык означает


приблизительно: «О, боже... прощай... О, не горюй, мой любимый... Покидаю
тебя... Мой кумир... увы!.. Уже труба зазвучала... За тебя умереть я хочу.:. О,
счастье... Дорогой... Дорогая... Злосчастный жребий./, о, страшная мука...»
}Кизнь музыканта 73

Оценит портной ее, повар поймет.


Слушая арии и дуэты,
Шепчет: как мне знакомо все это!
Ухо и сердце сладостно тают
И от блаженства замирают.
Пред смертью герой поет так чудесно,
Что и сам готов с ним умереть совместно!
Правда, немцы-писаки нас презирают,
С грязью охотно они мешают
Нашу оперу бедную,
И вот их упреки зловредные: ,

Обрисовки характеров, видите ль, нет,


Для нас, мол, в глотке весь секрет,
И певец для нас — средоточие,
И прочее, и прочее, и прочее...
Вот эта опера нам подстать,
Ее однобокой нельзя назвать;
Правда, лучшая ария царю полагалась,
Но из-за этого примадонна расхворалась,
Ей тут, видите ль, нечего петь.
И пришлось композитору снова корпеть.
Вопрос стал — опере быть или не быть?
Так лучше слегка ее перекроить.
Не то все прекрасное будет пропущено,
И — смотришь — вся работа упущена.
И как примадонна 1 наша хотела, ч

Так композитор послушно и сделал.


Еще кое-что пришлось сварьировать,
Басу на квинту вниз транспонировать,
jHa квинточку вверх для второй донны, -

Чтоб лучше звучал голосок сладкозвонный...


И что ж?! Замечательно вещь принимают,
Транспорта никто и не замечает,
А от характеров публика тает.
Я говорю вам: Господа,
Так было, есть и будет всегда!
Вещь, действительно, гениальна,
Когда она универсальна.
И чего, ей-богу, себя волновать,
Как там тональность будет звучать:
Высоко ли, низко ли,
Бассо профундо, писком ли.
В тюрьме ли мрачной,
В полях ли поешь,
Ты арией к сердцу дорогу найдешь.
Человек ли, зверь ли, медведь иль герой, —

Мне все едино, — только пой!


И пусть возражает целый свет,—
Лучше итальянской оперы нет!
Что может ясней быть конца такого?
Остальное не стоит ореха пустого!

(Уходит.)

Входит большая французская опера.®

Благородная парижанка. Выходит на котурнах и передвигается по сцене


очень ловко в несколько стеснительном для нее греческом одеянии. Кордебалет
все время окружает ее. Различные боги бродят на заднем плане. Действие про-
исходит между 12 часами и полднем.

Первый акт

Принцесса. О, принц! Вы •— мой жених.

1 В подлинцике: «донна» — сопрано;, «вторая донна» — контральто. Ред.


2 В нижеследующем «либретто» Вебер использовал текст пародии на француз'
скую оперу, напечатанную и поставленную в Париже в 1778 г. Ред.
74 К. М Вебер

Принц. В восторге я, конечно!


Народ, пляши и пой, славь наше счастье вечно.
Хор. Мы пляшем и поем, мы славим счастье вечно.

Конец первого .акта.

Второй акт

Принцесса. Любовь!
(Шум битвы. Принцесса теряет сознание. Появляется принц; он
сражается со своими врагами, его смертельно ранят).
Ах, принц!
Принц. Увы!
Принцесса. Что?
.Принц. Смерть моя!
Принцесса. О, горе!
Народ, пляши и пой, беда вскоре!
настала
Хор. Мы пляшем « поем, — беда
настала вскоре!
(Второй акт заканчивается маршем.)

Третий акт

В облаках появляется Паллада.

П а л л а д а. Паллада жизнь тебе дарит.


Принцесс а. Миг дивный !
Принц. Что со мною?!
■Народ, пляши и пой, воздай хвалу герою!
Хор. Мы пляшем и поем, хвала, хвала герою!
Конец 1

Гансвурст (выходит с гордой осанкой и говорит


•с волнением в голосе):
1813
Страсть, декламация, слов бурление —
Вот что нам нужно. Остальному — ’презрение.
Ноты, на седьмой добавочной стоящие, —
Наших страстей гонцы визжащие!
Ввысь устремляйся,
Честный мой бас,
С тенором сравняйся,
Вот подвиг как-раз.

1 У Вебера дан без перевода французский текст этой пародии. Приводим его:

I акт.

La Princess е. Cher Prince, on nous unit.


L e Prince. J‘en suis ravi, Princesse;
Peuple, chantez, dansez, montrez votre a!16gresse!
Choeur. Chantons, dansons, montrons notre allegrdsse!

II акт.

La Princesse. Amour!.. Cher prince!


L Prince.
e Hdlas!
La Princesse. Quo! 1
L e Prince. J'expire!
LaPrincesse. О Malheur!
Peuple, chantez, dansez, montrez votre douleur!
Choeur. Chantons, dansons, montrons notre douleur!

III акт.

Pallas. Pallas te rend le jour.


La Princesse. Ah, quel moment!
L e P r i n с e. Ой suls-je?
Peuple, chantez, dansez, celebrez ce prodige!
Choeur. Chantons, dansons, ceidbrons ce prodige!
Жизнь музыканта 75

И не беспокойся, тенор защитится,


Он может с альтами сразиться!
сам
Так ввысь все пойдут,блюдя интерес,
свой
Немного с природой вещей в разрез!
Когда же до верху совсем доберутся,
Возможно, что в воздух они взовьются.
А коль не они, так балета искусство
Благородные их продолжит чувства.
/Млеет сердце француза и нежно тает,
Когда балерина грациозно страдает
Или когда в пируэтах прекрасных,
В дружбе клянется чистой и ясной!
Пенье и танцы, танцы и пенье, —

Вот в чем ^искусства видны достиженья.


Четыре валторны, тромбон, барабаны
Создают оркестр без изъяна.
Семь модуляций в такте одном
Публике мы без причины швырнем.
Гобои, фаготы, флейты, кларнеты
В количестве также даем несметном,
(Надрываются скрипки, ревет контрабас,
)И даже там-там есть у нас.
Поверьте, с такою блестящей оравой
Нам обеспечены имя и слава.

■Гансвурст стремительно скрывается.

Наступила пауза; публика стала проявлять беспокойство. Пауза


продолжалась, следствием чего явилось новое, усиливающееся вол-
нение. Немецкая опера никак не могла начаться. Нарастающий шум
привел дирекцию в замешательство. Наконец, появился Гансвурст,
совершенно измученный и обливающийся потом, и произнес:
«Почтеннейшая публика! Прости, если у меня не хватит времени
кратко рассказать тебе обо всем том, о чем я должен рассказать.
Я тебя (воистину не узнаю. Что с тобою случилось? Где твое много-
кратно испытанное терпение, которое прежде позволяло тебе спо-
койно ожидать всего того, что тебе было твердо обещано? Я даже
боюсь, уж не вообразила ли ты, в конце концов, что имеешь какие-то
права? Ладно, подожди уж немножечко, а я, пожалуй, тебе расскажу,
почему ты должна подождать! По совести говоря, дела с немец-
кой оперой обстоят весьма плачевно, она страдает судорогами и
не может твердо стоять на Толпа ассистентов хлопочет подле
ногах.
нее. И все же она, едва оправившись от одного обморока, снова па-

дает в другой. К тому же, предъявляя к ней всевозможные требова-


ния, ее настолько раздули, что ни одно платье не приходится ей бр-
лее впору. Напрасно господа переделывалыцики, в надежде украсить
ее, напяливают на нее то итальянский кафтан. Он не
французский, то
к лицу ей ни спереди ни сзади. И чем больше пришивать к нему но-
вые рукава и укорачивать полы и фалды, тем хуже он будет дер-
жаться. В конце концов, нескольким романтическим портным пришла
в голову счастливая мысль выбрать для нее отечественную 1 материю
и, по возможности, вплести в нее все то, что когда-либо создали у
других наций фантазия, вера, контрасты и чувства. Слышишь ли ты,
публика? Уж гремит над нашими головами гром, сейчас он разра-
зится...
Усталый, уходит , бормоча по дороге: «оКак тяжела проклятая проза, когда
'привык быть поэтическим Гансовурстом».
Всеобщая торжественная тишина, напряженное ожидание в публике.

1 Игра слов: немецкое Stoff означает и ткань и сюжет. Ред.


76 К. М. Вебер

.Агнесса Б е р н а у э р и н, отечественно-романтическое
музыкальное представление

Действующих лиц — сколько Действие происходит


надо. в сердце Германии.
Сцена первая

(Смена декораций.)

Сцена вторая

Агнесса и Брунгильда
Агнесса. аАх! Моя душа устала, утомилась и износилась.
Брунгильда. О, госпожа! Не
углубляй бездонную скалистую пропасть че-
ловеческих страданий. Фрейлейн, если вас обуяли чувства, про-
тивные духу, поделитесь ли вы со мною своим неудовольствием,
благородная дама?
Агнесса. Пойдем в замковый сад, там в темной таинственной роще мне
будет легче постигнуть неотвратимое предчувствие моей судьбы.
(Уходят.)
1 (Смена декораций).

Герцог (со свитою). Рыцари, следуйте за мной в Парадный зал! Сегодня


она должна дать свою руку, иначе ехидны и змеи, согласно ■

обычаю, в крепостной темнице... Вы поняли меня...

(Уходят.)

(Смена декораций.)
Альбрехт (входит).
Каспар, следуй за мной.
(Смена декораций.)
Появляется дух, делает предостерегающие жесты.
Альбрехт. -О, кто ты, странное существо?
Дух. Я всемогущ. Торопись, благородный юноша, торопись! Позднее я уж
тебя спасу.
Альбрехт. Спасти ее или умереть!
Два миннезингера (входят).
Обождите, благородный господин. Мы споем вам одну историю.

(Смена декораций).
Финал!
(Скалистая местность в лесу. Налево на заднем плане — замок; напротив-
него виноградник; немного далее хижина отшельника; налево впереди пещера;
далее впереди беседка; посередине — два дуплистых старых дерева; в глубине —

вход в подземелье.)
Отшельник (входит, поет молитву). — Агнесса (поет в замке арию). —

С противоположной стороны поет хор женщин (работающих в виноградни-


ке). —• В беседке дремлет Альбрехт (и сквозь сон напевает в отрывистых .

звучаниях). — Каспар (поет от страха полонез, дерева). —• Раз-


сидя в дупле
бойники (в пещере поют дикий и свирепый хор). — Гении (парят над
Альбрехтом, охраняя его). —■ За сценой шум битвы. — (Вдалеке с другой сто-

роны марш. >(Р а з у м е е тс я, все это одновременно). — Две молнии .

с противоположных сторон ударяют на -сцену и сокрушают кое-что.


Все хором. О!
(Занавес падает.)
Акт второй
Траурный марш.
(Агнесу приводят на Штраубингский мост. Она повисает, зацепившись пла-
тьем за шляпку гвоздя).
Альбрехт (появляется вместе со всадниками).
Вставная ария

1816
Речитатив. Ну, друзья, нельзя мешкать, секундное промедление будет ей
стоить жизн»!Клянитесь!
Хор. Мы клянемся!
Альбрехт. О клятва!
Allegro. Чрез горы и море,

С копьем на. просторе,


Жизнь музыканта 77

С отвагой во взоре,
Невзгодам на горе
Спасу тебя вскоре
С любовью в груди.
Махнешь мне рукою,
Блеснешь мне слезою,
О смерть, погоди!

Arioso. Мой светик,


Мой цветик,
В тиши расцветаешь,
Сама ты не знаешь,
О чем мечтаешь.
Хор. Как — неистов —

Гнев — героя — —

Альбр ехт. Но каким глубоким звоном

Наполняют сердце стоны,

Злых предчувствий чую лепет

И растет безумный трепет.

Piu stretto. Но я спешу тебя спасти.


Хор. Спеши!
Альбрехт. Спасая, спешу я тебя спасти.
Хор. Спеши!
Альбрехт. Спеша, спасу тебя себе,
Сломаю 'цепь наперекор судьбе!
(Пассаж). Злой-ой-ой-ой судьбе.
Хор. Победа иль смерть!
'(Они все бросаются вплавь; канцлер сам протыкает себя
колом забора. Альбрехт выносит на руках свою возлюбленную.
Герцог выходит в бешенстве.)
Альбрехт (взывает). Отец!!!
(Г ерцог немедленно оказывается растроганным и благославляет мокрую
пару.)
Финальный хор

Вслед за ненастьей солнышко светит!


(Мост превращается в апофеозное сияние —• и все хорошо!)

1818
Г анвурет (входит глубокомысленно и мечтательно):
В душе моей вестник, — не знаю, какой.
Цветок в глазу блеснул тоской. j

Я вижу, вокруг все кипит и клокочет,


Искусство из искусства извергнуться хочет.
О, немецкая родина честная,
Твой изгнанный сын безвестный я,
Дуралеев чужих ты приютила,
Какое ты благо от них получила?
Итальянский, английский, французский народ
Одною сладостной мыслью живет —

Родину и себя прославить,


А ты не знаешь, куда руль направить,
Божественных соков своих не чаешь,
Чужим искусством себя питаешь,
Не веришь собственным силам чистым,
Что мощью в тебе растут лучистой,
Что без подражанья, без ложных стремлений
В жизнь несут свои достиженья...

(Публика начинает беспокоиться, нетерпеливо стучит и кричит: «Гансвурст


стал дураком», «Мораль излишня» и т. д. Судьбы, машины, тромбоны!)
(Гансвурст делает смешной скачек и кричит):
Ах, простите, ваши сиятельства!

1 Перефразировка двух строк из баллады Шиллера «Кубок». Ред.


78 К. М. Вебер

Прошу покорно!
Я в ужасе непритворном.
Со мной случаются катастрофы:
Я делаюсь вдруг натурфилософом,
Старонемецкий обычай забродит,
■Но до бешенства он у меня не доходит.
Что я рано родился, — глупый случай,
Через десять лет меня поняли б лучше...
Не обижайтесь на вашего Касперля,
Завтра сыграю вам господина фон-Гасперля.
Меня на миг национальность заела,
Спасибо публике, что не свистела,
Прошу вас завтра почтить меня снова,
(Представлю вам с ножницами портного. 1

{Яростные крики: «браво!» Гансвурст выходит четыре раза на вызов, просит


о снисхождении, говорит о стремлениях и о новом свидании.)

1811
Начался шумный, увлекательный вальс, маски разбрелись и рас-

сеялись в толпе, и зрители дали волю своим высказываниям.

— Что за нелепый фарс! — вокликнул подле меня человек в голу-

бом домино,

— Глупая, абсурдная вещь, — подтвердил другой.


— Совершенно невозможно понять, что это все должно озна-

чать, —сказал третий.


Испанец. Простите, но здесь кроется глубокий смысл, который
меня удивительно заинтересовал.

Голубое домино. Вы его до конца схватили и поняли?


Испанец. Нет, я этого сказать не могу, и тут есть нечто такое...

Голубое домино. А я говорю вам, что это плохо. Или я

ровно ничего не понимаю, или я знаю автора, в голове которого,

поверьте, не может возникнуть ничего путного; плохие стихи...


Г ансвурст. Ага, Голубой рыцарь! Подари-ка мне свое копье..-
Домино поспешно скрывается.

Гансвурст (ему вслед). A -а, Шпигельберг, рецензент, я тебя


знаю.
У буфетной стойки миловидная крестьяночка торопливо говорила
турчанке: — Ах, какая жалость, что ты ничего не видела. Там лучше

всего было шествие. Первая пьеска очень красиво была поставлена,

правда, она немножко скучна, но при этом все же очень приятна;

вторая... — вторая заставила бы тебя умереть со смеху. Ах, как это

было интересно! Ух, это было даже слишком хорошо!


Цыган. Да, это было божественно.
— Нет, — вскричал мой поэт и отнял от губ только что начатый
стакан пунша: — что за окаянные рассуждения! Один находит пред-

ставление глупым, другой божественным, третий исполненным глу-


бокого смысла потому, что ровно ничего в нем не понял, четвертая

небесным — из-за пары пестрых лоскутов.


Феликс. Дорогой друг, здесь перед тобой в миниатюре публика
всех времен и народов, и каждый дурак — только потому, что он
заплатил за вход свои несколько грошей — считает себя вправе судить

и рядить о вещах, в которых он ничего не смыслит и о которых он

никогда раньше не думал. Своим одобрением или неодобрением он

1 Подразумевается, вероятно, комедия Коцебу «Портной Фипс, или опасное


соседство». Ред.
Жизнь музыканта 79

решает судьбу многолетних трудов, ибо он руководится капризом

момента и то, что в данную минуту кажется ему небесным, в другую

покажется нудным и скучным. Неловкий статист, испортивший одну

сцену, служит ему достаточным основанием, чтобы признать целое

никуда негодным; таковы эти судьи искусства, будь они на галлерее,

в партере или в ложах.

Диль. Ты совершенно прав, я думал почти то же самое, хотя

должен сказать, воскресная публика весьма отличается от обычной.


Простонародный сброд накануне сладко, наелся и напился, и теперь

его единственное желание состоит в том, чтоб развлечься. Он смот-

рит «Дунайскую русалку », 1 хохочет, как сумасшедший, хлопает, вы-

зывает актеров, и глядь! — пьеса произвела фурор.


Феликс. Светская чернь слышит об этом успехе, стремится

также познакомиться с пьесой, бранится, но между тем всеже посе-

щает спектакль еще и еще раз и тем самым портит свой вкус. Ме-
жду тем, я глубоко убежден, что публику можно воспитывать- Если
давать ей сплошь хорошие художественные произведения, она в

конце концов научится отличать между ними лучшие.


Диль.
Послушай, дружище, я очень люблю музыку, но, говоря
между ваши безнадежные оперы также немало испортили дело.
нами,
Феликс. Этим ты затрагиваешь мое больное место. Сколько
раз я еще должен буду тебе доказывать, что, несмотря на то, что
твое замечание частично правильно, всеже в целом...

—* Вор, держите вора! Здесь! Нет, там, — закричало множество го-


лосов. Началась общая суматоха, и меня мгновенно оттеснили от мо-
его друга. Я стал проталкиваться сквозь толпу, чтобы найти его, но
меня вдруг схватил за руку человек, очень тщательно замаскирован-
ный. «Вы все-таки нашли нас, принц», сказал он. Я смерил его взгля-
дом с головы' до пят, предположив, что это шутка, и хотел дви-
нуться дальше, но он снова остановил меня. «Сударь, узнайте же
меня, наконец, неужели я действительно настолько неузнаваем, что
ваша светлость не может признать во мне своего верного»... и тут
он прошептал мне на ухо совершенно незнакомое имя: Дарио.
Я. Сударь, вы заблуждаетесь, вы приняли меня за кого-то дру-
гого.
Маска. Нет, я отнюдь не заблуждаюсь. Ваша светлость пришли
раньше, чем я ожидал, но как раз во-время. Торопитесь, ваша свет-
лость, давно пора, Эмилия...
— Как, Эмилия! — вскричал я, и тысяча догадок промелькнула
в моем мозгу, в то время как все мое внимание сосредоточилось на
незнакомце...
Маска. Ну да, Эмилия танцует там с увлечением, и, наконец,
благодаря моим бесчисленным стараниям наступил благоприятный
момент. Ваша светлость сможет достигнуть цели своих желаний или,
по меньшей мере, проложить путь к их достижению.
Я (исполненный внутренней ярости). О, да! Вы молодец! — и я
сжал его руку с такой силой, что он едва не закричал.
Маска (пересиливая боль). себе радость,
Отлично. Я представлял
которую обнаружит ваша светлость Однако торо-
при этом известии.
питесь, иначе все мои старания окажутся напрасными. Согласно на-
шему уговору, я велел лейтенанту Ф. и Вильгельму, чтобы они все
время были возле Эмилии. Она страстно любит танцовать, оба они

1 «Donauweibchen» Ферд. Кауэра (1751 -18311). Ред.


«о К. М. Вебер

превосходные танцоры; не преминет также сказаться действие ста-


скана пунша. Неподалеку приготовлена комната, куда ее можно увлечь

под каким-либо предлогом. Тетушку занимает один из наших, он


прекрасно знает, чем можно отвлечь ее внимание. Ваша светлость

.случайно войдете в комнату, все также случайно из нее удалятся.

Наркотические ароматы и принц, это — достаточные средства, чтобы


преодолеть .такое слабое, химерическое препятствие, как женская

добродетель; они не могут не привести к желанным результатам.

Я едва сдерживался.
— Оба черные домино с красными перьями, — продолжал чело-

век в маске, — наши соучастники. Эмилия одета в простое белое


платье с лиловыми лентами. Бант, что приколот у нее на груди, пусть

будет в руках вашей светлости, и это послужит для нас знаком по-

беды. Я жду ваших приказаний, ибо, повторяю еще раз, уже давно

пора приступить к делу.

— Да, — ответил я, быстро соображая и взвешивая положение, —

уже пора, давно пора; ждите меня у той колонны, я хочу сам взгля-

нуть на Эмилию и проинструктировать Вильгельма.


— Я чуть не позабыл о самом главном, — закричал он мне
вслед: -— наш пароль —- «Радость!»

— Ладно, — ответил я и смешался с толпою для того, чтобы


отыскать друга Диля.
Полчища мучительных и бурных чувств боролись во мне, тысячи

планов переплетались в моем мозгу. Я то останавливался на каком-

либо из них, то отвергал его, между тем каждое мгновение было


так дорого. —Ты безумец, — сказал я себе: — при одном лишь упо-
минании ее имени ты загораешься пламенем. Кто поручится тебе,
что это — та самая Эмилия, о которой ты думаешь? Но ведь если

это и не она, не все ли равно, раз дело идет о пресечении подлой


затеи. Живее за дело и прочь колебания!
К счастью, мне навстречу попался мой поэт. Радостно обнял я

его, и вдруг мне стало сразу ясно, что именно необходимо предпри-

нять.

— Тебе предстоит кое-что сделать. Рискованная штука, но нужно


сделать быстро и обдуманно.
О н. Отлично, но только как? где? когда?
Я объяснил в двух словах положение вещей и попросил воз-
можно скорее подойти к танцующей паре, шепнуть кавалеру пароль,

без дальних околичностей взять Эмилию под руку, не отпускать ее,

даже если она будет противиться, усадить в первую попавшуюся ка-

рету и отвести домой, тогда я, переменив маску, буду ожидать его


возвращения.
— Ты вернешься сюда с лиловым бантом, что приколот у нее на

груди, и это будет для меня знаком счастливого исхода твоего пред-
приятия. А теперь, торопись, лети — наша дружба, наконец, самая

жизнь твоего друга умоляют тебя об этом.


Диль. Не будь чудаком! Это дело по-мне, и я вырву ее для тебя
■из когтей даже десяти тысяч дьяволов. Положись на меня.

Он торопливо удалился; я переменил маску. Первый порыв воз-


буждения миновал, и я заставил себя спокойно разобраться в об-
стоятельствах, ибо, действуя до сих пор по внутреннему побужде-
нию, я не успел отдать себе ясного отчета во всем! том, что про-
изошло так мгновенно.

Почему ты сам не занялся ее спасением, спрашивала голова, и ей


Жизнь музыканта 81

тихо отвечало чувство, которое охотно утешало себя мыслью, что

речь идет именно о м о е й Эмилии: оно не могло бы примириться

с противоположным, и оттого услужливая фантазия сумела найти


лазейку, к тому же украшенную приятной печатью бескорыстия. Раз
сердце и голова живут в постоянной взаимной войне и постоянно

стремятся перехитрить друг друга, должна ли, говорил я себе, пра-

вая рука ведать, что делает левая, даже в том случае, когда она это

видит? — Вот в чем вечная загадка для тебя и для всех!..


Я незаметно приблизился к Дарио, наблюдая за ним: он, прояв-

ляя все признаки живейшего нетерпения, все еще стоял у колонны.

Наконец, он, повидимому, не вытерпел, оставил свой пост и ис-


чез.Словно во сне, я слонялся взад и вперед, одержимый нетерпе-
нием и беспокойством из-за продолжительного отсутствия моего
ДРУга. ^ I

—- Ах, оставь меня, — бросил я злобно назойливому полишинелю,

который пытался задержать меня своими шутками.

— Ну, ну! Не так поспешно, дорогой мой, — сказал он и поднес

мне к глазам лиловый бант.


— Ах, это ты! в этом наряде?! Ну, скорее, рассказывай!
— Спокойствие, братец, спокойствие! И сначала — стаканчик
пунша !
Мы зашли в боковую комнату, и после нескольких энергичных

глотков язык Диля развязался:


— Все прошло великолепно, я сообщил пароль, со мною были
предупредительны. Я взял Эмилию под руку и повел ее. Она истолко-

вала мои намерения дурно, но я все-таки усадил ее в карету. Тут она

закричала было не испортила мне всего дела. В нескольких


и чуть
словах я объяснил ей, что ее честь подвергалась опасности и что
неизвестный дворянин (это ты, братец мой!) поручил мне ее спасти
во что бы то ни стало и что теперь она, ради всего святого, должна
назвать кучеру свой адрес.

Если бы ты видел это милое созданьице, как она проливала


слезы радостной благодарности, так что даже я был смущен и взвол-

нован. И уже до Mia, почувствовав себя в полной безопасности, она


сбросила маску, и предо мною предстало ее ангельское личико.

В ответ на мою просьбу о банте она отдала его мне и в трогатель-


ных словах выразила свою благодарность. В этот момент я решил,

что если это не твоя ЭмиЛия, то я осмелюсь полюбить ее!


Я. Ну и что же было дальше? Как ты ушел от нее?
О и. Все, что было до сих пор, было серьезным поручением и

в нем не заключалось ни крупицы смешного. Мне же захотелось


повернуть дело на свой лад и вплести кое-какие противосложения.
Я. Ты всеже не...
О н. Слушай же. Лишь только я оставил Эмилию, меня осенила
чудесная идея. Я мысленно перелистал список моих знакомых в по-
исках славного и приветливого существа, которое не принадлежало
бы к породе хищников и которое можно было бы немедленно разы-
скать. Мне вспомнилась одна такая девушка, и я снова поднялся
к Эмилии и попросил у нее весь ее бальный наряд.
Я. О, злодей, платье, которое она носит, ты хотел...
Он. Тише, тише! Не влюбленный, т. е. глупо. Короче
говори, как

говоря, я раздобыл ее платье, слетал к одной малютке, заставил ее

одеть на себя, проинструктировал, как она должна себя вести, со-


общил, что она кое-что заработает, если будет благоразумной, при-

4! Советская музыка, № 19
82 К. М. Вебер

вез ее вместе с собою на маскарад и передал одному из черных до-


мино, которому велел проводить ее в назначенную комнату. Как-раз
в этот момент, когда я закончил свои дела, в зал вошел принц, ко-
торого я отлично знаю.

Я. Что же дальше?
Он. Дальше? Дальше я, ничего не знаю, так как я предоставил

псевдо-Эмилию самой себе, переоделся и, как верный раб, предстал,


перед тобою. - <
Я. Ты выкинул необдуманный номер, ведь девушка тебя знает.
О н. О, об этом не беспокойся; она встречалась со мною не

часто и к тому же никогда не видела с глазу на глаз. Кроме того,

она приехала совсем недавно. Но чего бы только я ни отдал, чтобы

увидеть те дьявольские гримасы, которые будет строить его свет-


лость, когда обнаружит, что перед ним не неприступная ангельская
добродетель, а покорная и услужливая голубка.
Я. Я считаю, что нам всего благоразумнее было бы удалиться.
Значит теперь тебе известен адрес Эмилии.
Он (ударяет себя по лбу). Ах, какой же я осел! Я совсем не по-
думал об этом и не принял этого обстоятельства во внимание, увлек-

шись своим великолепным планом.


Я- Итак, опять исчезла всякая надежда узнать, была ли это та
Эмилия или нет. Идем, мне нужен покой, и эта сутолока веселящихся

людей меня раздражает.

1810
Я провел бессонную ночь. Бездумно промечтал я несколько дней.
Я пребывал в том несчастном настроении, в которое так часто впа-
дают страстные люди, ибо ощущение печали скорее заключаете^ в

них самих, чем бывает вызвано внешними обстоятельствами. Там, где

другие люди испытывают попросту радость, страстные ликуют; когда

первые тихо грустят, вторых раздирает боль. Вся их жизнь, все их

чувства и поступки постоянно мечутся между крайними полюсами.

Но в то же время эти натуры обладают всеобъемлющим участием ко

всему, той бесконечной теплотой, которой только и доступно .истин-


ное понимание шиллеровских слов: «Обнимитесь, миллионы, этот
поцелуй — всему миру» Б Эту теплоту в их душе рождают страдание

и чувство никогда не заполняющейся пустоты.

Томимый своими страстями и доведенный ими почти до горячки,

я устремился к музыке, надеясь выразить свои чувства в звуках. Мои


надежды оказались напрасными. В моих мыслях царил хаос, мои

чувства поглощали сами себя, вновь и вновь возрождаясь во всей


силе, и все попытки творить оканчивались каким-то мертвящим за-

думчивым бездумьем.
Обычное представление, что веделый человек может хорошо со-

чинять веселое, а печальный — печальное, на моем примере было оп-

ровергнуто. Тот, кто на этом настаивает, не понимает души человека.


То, что глубоко пережито, — чувствуется, но не выговари-

вается. Момент, в который создаются произведения духа, должен

быть проникнут спокойным настроением, способным в минуту произ-


вольно вызванного вдохновения покинуть, так сказать, свое индиви-

дуальное «я» и переселиться в другое, имеющее быть созданным.

1 «Seid umschlungen, Millionen — diesen Kuss der ganzen Welt».. (Schiller, «An die-
Freude»). Ред,
)Кизн.ь музыканта 83

Этот миг для меня тогда еще не наступил. Лишь понемногу ко

мне стало возвращаться спокойствие. Последний случай на маска-

раде,который, как казалось, так счастливо приблизил меня к моей


Эмилии, с тем чтобы потом низвергнуть мои прекрасные мечты в их

былое ничто, — ибо несмотря на все последующие поиски не уда-

лось обнаружить никаких следов, — привел меня к убеждению, что я

ее никогда более не отыщу и что, стало быть, судьба не предна-


значила ее для меня. Размышления по этому поводу и голос разума

привели меня в конце концов к тому, что я стал успокаиваться и да-

же — ее забывать.
Случайный взгляд, остановившийся на моем маскарадном костю-
ме, пробудил во мне тоскливые чувства и воспоминания; машинально

я опустил руку в карман сюртука, в котором! был в тот вечер,

и обнаружил листок бумаги. Я тотчас же узнал в нем то стихотво-


рение, что мне вручил чорт, с просьбой написать на него музыку.

Я вспомнил также, что обещал принести пьесу на ближайший ма-

скарад. Уже одно то, что это стихотворение было обращено к некоей
Эмилии, служило для меня достаточным основанием, чтобы выпол-
нить обещанное. Мне хотелось ознакомиться поближе с его содержа-

нием, и я прочел его...

Задушевный и милый тон, который просвечивал здесь во всем,


вдохновил меня. При втором чтении передо мною явственно пред-
стала мелодия, и я поторопился занести ее на бумагу. Мой друг

Диль застал меня за шлифовкою и окончательною отделкою.


— Ну, слава богу, наконец-то я вижу снова довольное и радост-
ное лицо, наконец-то ты снова работаешь! Я мешаю?
Я. Всегда и никогда. Продолжай.
Диль. Послушай, для меня всегда было загадкою, и я уж давно
хотел спросить тебя об этом, каким образом ты можешь работать
и одновременно беседовать?
' Я. Дорогой мой, я почти готов поверить вместе с Платоном, что
в человеке — или, по крайней мере, во мне — обитают две души.
Что касается меня, то я явственно ощущаю в себе две сущности, из
которых одну составляет страсть к музыке, а другую — склонность
к беседе- Ведь я могу совершенно свободно и связно говорить о
посторонних предметах и в то же время, отдаваясь всею душою сво-
ей работе, создавать музыкальные идеи и воплощать их в музыке.
Впрочем, я должен признать, что это меня утомляет, и я чувствую
себя, как медиум, чьи уста говорят о вещах, о которых он, соб-
ственно, ничего не знает и не думает.
Диль. И это у тебя всегда одинаково, независимо от того, над
чем ты работаешь?
Я. Нет, не совсем; так называемые сочинения строгого стиля, на-
пример, фуги и т. п., препятствуют в большей степени, чем что-либо
иное, соединять работу с беседой.
Диль. Это любопытно. А мне казалось, что при сочинении этой
рухляди меньше всего требуется сосредоточивать силу своего вооб-
ражения: мне казалось, что в этом случае достаточно лишь хоро-
шенько вызубрить своего Кирнбергера, Фукса, Вольфа 1 или как они
там еще прозываются.

1 Йог. Ф.ил. Кирнбергер <11721—1783), Эрнст Вилы. Вольф (1735—1792), Йог.


Фукс ( 1 660
- — 1741) — композиторы и музык. теоретики; последний — автор учеб-
ника контрапункта: «Gradus ad Parnassum». Ред.
/

84 К. М. Вебер

Я. Ах, именно для этих абстрактных композиций особенно необхо-


димо руководствоваться, как путеводной звездою, своим чувством,
чтобы не впасть в схоластическую ученость и не погрузиться в сухие

пески скуки.
Диль. Поскольку ты разговариваешь со мною так разумно, я де-

лаю вывод, что ты работаешь сейчас не над фугой.


Я. Когда же, наконец, вы, профаны, оставите в покое бедные
фуги? Нет, не над фугой, я только что сочинил песню.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1811
Покинув общество, я удалился в мою тихую, уединенную комнату,

и меня охватило благодетельное одиночество, позволившее мне, по

крайней мере, освободиться от того искуса, который я сам наложил

на себя и который изолировал мою внутреннюю жизнь от всего мира.


В борьбе с треволнениями я научился укрывать свои чувства под

личиной спокойствия; так что лишь немногие при моей внешней при-

ветливости и даже веселости могли бы заподозрить ту скорбь, ко-

торая пожирала меня и глодала мой дух и мое тело.

Лишь под напором массы воды подымается волна, лишь под дав-
лением! пружцра обнаруживает упругость, и лишь неблагоприятные
обстоятельства и условия порождают великих людей. Если так, то
мои притязания на величие достаточно обоснованы, ибо ни один
смертный не мог бы похвастать столь неблагоприятными, столь гне-

тущими и препятствующими развитию таланта обстоятельствами, как

я. И в больших, и даже в самых мельчайших делах моей жизни судь-


ба воздвигала на моем пути всевозможные препятствия. И если мне

всеже удавалось иной раз чего-нибудь добиться, то преодоленные


препятствия и побежденные трудности были поистине невероятны и

отравляли всякую радость успеха. В качестве единственного дости-

жения всего этого можно отметить выработавшуюся во мне почти


полную невосприимчивость ко всем превратностям судьбы. Впрочем,
эта невосприимчивость приносит с собою горькое чувство, подска-

зывающее, что даже радость не в состоянии захватить меня до конца,


ибо рука об руку с нею, как призрак, проходит твердая уверенность
в том, что она неминуемо будет отравлена.
Начиная с детства, весь мой жизненный путь пошел по совсем
иной линии, чем у других людей. Я лишен радости воспоминаний
о безмятежно проведенных годах детства; на мою долю не выпало
беззаботной юности. В юношеском возрасте я, предоставленный себе
самому и замкнутый в самом себе, был опытен, как старик. Я ни-
когда не любил, ибо мой разум всякий раз вскоре подсказывал мне,
что все женщины, о которых я, безумец, воображал, что они меня
любят, на самом деле играли со мною из самых жалких побуждений.
Одна любезничала потому, что в городе я был, пожалуй, единственным
мужчиною моложе -сорока лет, другая пленилась военным мундиром,
а третья... что ж, третья, быть может, верила и сама в свою любовь
ко мне, но это происходило лишь от того, что в ней была потреб-
ность играть в любовь и случай ввел меня в круг ее семьи. Моя вера
в женственность, высокий идеал которой я ношу в своем -сердце,
исчезла, а вместе с нею и значительная часть моих надежд на чело-
веческое счастье. О, если бы я встретил хоть одну женщину, кото-
/Кизнь музыканта S5

рая взяла бы на себя труд обмннуть меня столь искусно, чтобы я смог

ей поверить! Как бы я был ей благодарен за это даже и при про-

буждении!
Я чувствую, что я должен любить, я молюсь на женщин и в то

же время презираю и ненавижу их. Я знал только сладкие

узы братской любви. Моя мать умерла очень рано, отец любил меня

чересчур нежно, и, несмотря на все уважение и любовь, которые я

буду к нему всегда испытывать, это уничтожило мое доверие к нему.

Я чувствовал, что он много слабее меня, а это не прощается никогда.

Мне казалось, что я приобрел друзей. Привычка к общению со

мною привязала их ко мне; мы расстались, — и я был забыт. Я бро-


сился в объятия искусства, обоготворял великйх художников и

в конце концов добился того, что они со всей своей божествен-


ностью почти снизошли до меня и подарили столь страстно ожи-
даемой мною близостью. Однако мои учителя противоречили друг

другу. Что же нужно было делать ученику? О, святое искусство!


Когда бы в тебе самом не заключались законы, с помощью которых

можно тебя постигнуть, я бы запутался окончательно и погиб. Но


ведь и ты, мое единственное утешение, мое все, ты тоже иной раз
враждебно встречаешь меня и в тот миг, когда я восторженно от-
даюсь тебе, повергаешь меня наземь в сознании собственного ничто-
жества! Это вы, всемогущие обстоятельства, вечно суживающие че-
ловека наподобие одежды Геркулеса, — это вы рассорили меня с са-
мим собою, с друзьями, с искусством и богом. Когда я склоняюсь
перед вашим могуществом, я уничтожаю себя, когда я смеюсь, я
приближаюсь к своему закату, и, отпуская bon mot, я произношу
себе смертный приговор.
Коротко говоря, жалок жребий человека: далекий от совершен-
ства, всегда неудовлетворенный, вечно в разладе с самим собою, че-
ловек представляет олицетворение неустойчивого, вечного стрем-
ления, лишенного силы, покоя и воли. Ибо разве можно принимать
их в расчет, когда они так мимолетны, — и даже эти излияния, выте-
кающие из глубин моего я, служат доказательством этого!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

(Дон-Жуан)

Партер был заполнен почти целиком, ложи пусты , 1 что мгновенно


показало бы мне, если бы я не был осведомлен об этом заранее, что
предстоит нечто хорошее. Я поместился посередине между двух лю-
дей, в которых я рассчитывал соседей. Один из них,
найти спокойных
опершись подбородком о набалдашник трости, украдкой, как будто
он совершенно чужд окружающему, смотрел на все с видом посто-
роннего наблюдателя. Частями вздохами, которыми он старался
скрыть свое огорчение и удивление при виде порхающих мимо мо-
лодых мосье в очках, одеждой и, наконец, всем своим существом,
облик которого по стилю соответствовал какой-нибудь бравурной
арии времен Лео , 2 он явственно показывал, что родился, по крайней

1 Во времена Вебера в ложах — в противоположность партеру — размещалась


наиболее знатная и состоятельная часть пуолики. Ред.
2 Леонардо Лео 1(1694—1774) учитель Иомелли и Пиччини, плодовитый не-
аполитанский оперный и церковный композитор. Ред.
86 К. М. Вебер

мере, на пятьдесят лет раньше меня. Мой другой сесед, с резкими чер-

тами лица, сверкающими глазами и в черном парике, всем своим, ви-


дом и поведением напоминал итальянца- Нетерпеливо перенося дол-
гое ожидание, он бормотал про себя молитвы и проклятия, пока, на-

конец, когда ему стало уж больше невмоготу, не разразился осно-

вательным доннерветтером и тем не обнаружил в себе доброго немца.

Заметки на полях наброска плана к „Жизни музыканта 11

1 817

Валун. Мировые волны катили его до тех пор, пока мох любви .не закрепил
его на одном месте.
Данные о работном доме для музыкантов: Саксонское зерцало говорит

о странствующих музыкантах: людей.


.музыканта нельзя терпеть среди честных

Знакомство Захлопнуть двери; кто-то падает с лестницы


с Дидем. и на него,
быстро .подымается, горячо его обнимает, благодарит за счастье, доставшееся
ему —- свалиться на Феликса. «Сударь, вы взбесились или считаете меня дура-
ком? Кто вы?» — «Я, я вообще — ничто; но разрешите спросить, кто вы?» — Я,
вздыхая: «Тоже, собственно говоря, ничто, но людей, подобных мне, обыкновенно
называют артистами. Я делаю также кунстштюки, напр., могу заставить издателя
расплатиться, и тому подобное. Если вам угодно, мы сразу начнем со второго
года нашего знакомства и т. д.».
.Капельмейстер Штрих, который все зачеркивает У
Шиканье в пражском партере.
Уши постоянно, критикующих слушателей в конце концов превратились

в скелетирующие аппараты. (Все, что эти люди воспринимают, моментально ли-


шается цветов, бледнеет и подвергается растаскиванию пэ косточкам. Позднее,
при случае, за зубочисткою, наши критики предадутся солидному и совершенно
дозволенному энтузиазму и, если понадобится, предварительно аранжируют « его.

Итальянские каденции — это остов, на котором певец может развесить свои

лучшие драгоценности и который он украшает по своему усмотрению. Черные


подпорки при иллюминации.

Главы с нотными заголовками

и т. д., которые в конце, там, где он оглядывается на прожитую жизнь, образуют


хоральную концовку, а раньше — круговой канон, звучащий одинаково слева
направо и справа налево. Образ человеческой жизни вообще.

Мой стиль представляется мне пестрым, несколько вычурным и напыщенным,

потому что он хочет исчерпать свой -предмет. Я не .могу от него отделаться, как
бы я ни любил и ни почитал ясность Гете, Шлегеля или Тика. Возможно, что
отмеченные черты моего стиля идут от музыки. Изобилие эпитетов представляет
собою почти то же самое, что инструментовка музыкальной идеи, относительно t

которой я уверен, что смогу ее передать столь же эффектно, как задумал, что

мне почти никогда не удается с идеей, которую я хочу втолковать кому-нибудь


другому при помощи речи.

Самое трудное — это переносить похвалы дураков. Можно заставить себя


терпеливо переносить свистки, раздающиеся по твоему адресу, но весьма трудно

удержаться от пощечины, которую хочется отвесить невежде за его '«браво».


-Кто смог преодолеть и переварить это чувство, тот уже далеко пошел по пути

самоотречения' и житейской мудрости, и я его поздравляю.

1816
Характеристика известных эпох и периодов в искусстве посредством сопоста-
вления сходных форм обычаев
и в жизни и искусстве. Свести все к нескольким
тактам, стихам и обрядам.

1 Игра слов: Strich — черта, streicht — зачеркивает. Ред.


Жизнь музыканта 87

Например, первая эпоха, до Лютера. Посредством острой харак-

теристики, кратко, наполовину карикатурно. Все старинное жестко и добротно,


педантично, как фижмы. Также и танцы. Угловатые и деревянные, острые, как
старые комоды, — жиги, сарабанды и т. д. — в противоположность новейшим, вак-

хическим, сладострастным, задорным танцам.


Вторая эпоха. Себастьян Бах. Искусственность. Круговые, зер-
кальные и обратные каноны. Длинные ритурнели, длинные манжеты. Угловатые
столы и комоды с искусственными инкрустациями. Угловатое голосоведение и
.жесткость без мелодии. Музыка для глаз. Стихи без р(ифмы]. Квартет на пустых
струнах. Старинные формы грандиозны, например Magnificat Баха. Как старинные
колокольни церквей.
Краткая эпоха с Геоонером 1 и т. д. О Плейеле 2 и частично о Гайдне. Мни-
мая непонятность Клопштока и Моцарта.
Третья эпоха. Быстрые войны, быстрые темпы, представление старого
и нового Allegro, как они проносятся одно за другим. Мистика и романтика
в поэзии и музыке. Комический пример: Изегрим.

Мысли и заметки к роману

Разделение теоретического и практического. Практическое, будучи свойством


врожденным и принадлежа природе и жизненному опыту, должно развиваться
с юности. Позднее, когда разум становится более зрелым, он может самостоя-
тельно взвешивать, судить и принимать обдуманные решения.

1818
Есть нечто весьма странное в том, что нам часто случается так провиниться
по отношению к тем, кого мы любим больше других и крепко храним в своем
сердце, и в то же время к обыкновенным людям и делам мы проявляем такую
внимательность, что пишем ответные письма с первой отходящей почтой. Если
бы так случалось только со мною и только по отношению к тебе, — я бы счел
это непонятным и непростительным; но так как то же самое происходит с моими
лучшими друзьями ко мне и со мною в отношении их, то я думаю, что нужно
разобраться, -в чем тут причина. К полузнакомым или вовсе чужим людям под-
ходят с готовыми, раз формулами. Им говорят не боль-
навсегда установленными
ше и не меньше того, что требуется обсуждаемой темой, и на этом заканчи-
вается всякое общение. Совсем по-иному обстоит дело с другом. Отдать ему
что-либо наполовину противоречило бы чувству любви и дружбы. Хочется остать-
ся с ним навсегда, хочется ввести его в круг своих печалей и радостей. По
отношению к другу каждая мелочь представляется нам значительною, и вечером
каждого дня хочется поделиться с ним всеми мелочами нашей жизни. Чем
■больше расстояние, разделяющее друзей, тем реже происходит обмен мыслями,
и если втечение некоторого времени обстоятельства воспрпятствуют нам делиться
событиями нашей жизни, то у нас появляется чувство неловкости, точно мы что-
то утаиваем от своего друга, в чем либо вовсе не могли 'бы признаться, либо
признались бы с большим трудом. В конце концов возникает между друзьями
кажущаяся пропасть, и это весьма болезненно переживается ими.

Из гётевского «Сродства душ»: «Ничто не отдаляет так от мира, как искус-


ство, и ничто так не приближает к нему, как искусство».

То, что кажется нам разрозненным и фантастическим и представляется скорее


фантазией, нежели правильной музыкальной пьесой, доступно, — если только оно
действительно кое-что собой представляет, — лишь гениальным людям, создающим
для себя целый мир, в котором только по видимости царит хаос, но тот, кто
окажется в состоянии вместе с автором пережить и перечувствовать этот мир,
обнаружит в нем глубочайшую, подлинную связность и единство. Однако язык

1 Соломон немецкий писатель


Гесснер (родом из Швей-
<1730—1788),
царии), автор «Идиллий» (1756 — 1772) (русск.
знаменитых в своеперев. время
1787), высоко оценивавшихся Карамзиным. Г. был также выдающимся художником
и гравером (см. его «Briefe iiber die Landschaftsmalerei», 1772). Ред.
: Игнац Плейель (1757—11831), ученик Гайдна, автор многочисленных
■фортепианных и камерных произведений. !Им были основаны в Париже фабрика
роялей и нотная торговля. 'Ред.
88 К. М. Вебер

музыки таит в себе столько неопределенного, она оставляет индивидуальному


чувству такой простор самостоятельных переживаний, что лишь отдельным, на-

строенным в унисон, индивидуумам доступно идти нога в ногу с автором по-

тому пути, по которому прошло его чувство, ведущее свое развитие именно
таким образом, необходимым
находившее внесение именно этих контрастов и.

считавшее именно оборот мысли


этот единственно истинным. Впрочем, задача'
подлинного мастера заключается в том, чтобы господствовать как над своими
чувствами, так и над чувствами других. Чувства, которые он хочет передать,

он должен воспроизводить лишь теми красками и нюансами, которые тотчас же


создадут в сознании слушателя совершенную картину переживаний художника.

Подлинная быль зачастую бывает наиболее невероятной и в поэтическом


облачении может быть выдана за небылицу. Такова причудливость жизни; мы

перепрыгиваем через то, что находится рядом с нами, и вследствие этого на

истину налагаем печать вымысла. Таким образом, можно почти сказать, что не

все то правда, что совершилось в действительности, или что встречаются факты,,


которые имели место в действительности, но, будучи рассказаны, превращаются

в ложь. I

Подарок какой-либо вещи, являющейся уникумом или встречающейся не


часто, ценится высоко потому, что он благодаря этому становится как бы тай-
ным символом двух любящих. (Быть может, об этом подарке знает весь мир,
тем не менее и для того, кто подарил, и для того, кому подарили, он прикрыт

магической завесой сладкой тайны любви.

Какой эффект производит этот переход! Ну что же, возьмем модуляцию,

состоящую из трех, четырех или всего лишь из одного такта, и поместим ее


в спирт нашего разума. Чем она вызвана, почему она должна действовать именно
так, а не иначе, почему она находится здесь, а не где-либо в другом месте, —

об этом не думает никто. Это равносильно бы кто-нибудь


тому, как
взду- если
мал из картины вырезать один только нос или удачно найденные освещенные
точки и потом показывал бы это в отдельности как достопримечательность. Дело-
в сочетании, а не в куске!

Вредное действие анекдотов о великих мастерах, творивших якобы с пора-


зительной быстротой и т. д., на молодые души, губительное обезьянничание и т. д-

Злые люди и, в особенности, немецкие композиторы стремятся наговорить об


итальянской опере только дурное. Так, они, например, утверждают, что даже-
лучшие итальянцы совершенно не владеют характеристикой персонажей. Подоб-
ное утверждение всеже несколько преувеличено; ведь все так укладывается
в слух, а мелодия —- само совершенство. Это верно, что в этой опере, когда при-

мадонна имела несчастье охрипнуть, знаменитый композитор, чтобы не лишиться'


своих лучших номеров, транспонировал ее арию с тем, чтобы ее мог исполнить
первый бас, тогда как ария баса была передана контральто, при чем никто не
заметил никаких погрешностей в характеристике персонажей. Но ведь в том-то

и заключается прелесть настоящей музыки, что кто бы ее ни пел и в какой бы


тональности -она ни звучала, она всегда все-таки остается настоящей. Универсаль-
ность и итальянская ария приспособляются ко всему, вот почему я утверждаю,
что итальянская музыка — лучшая в мире. 5*
Композиторская рутина. Мысли или душевные движения должны,
как и все члены нашего организма, — получать питание и упражнение. Только-
тогда человек сможет думать определенным, свойственным ему образом. Так
например, у театральных композиторов отсутствует способность писать хорошие
симфонии, и -обратно. Первое произведение в новом для композитора жанре

дается с невероятным трудом, и в нем легко впасть в подражание. Но лишь толь-

ко он создал своего первенца и его ход мыслей втиснут в новую модель, — как-

все трудности Вот почему Г айдн столь велик в симфонии


исчезают. и т. д. Все-
мелодии приобретают
непроизвольно этот характер, этот облик. Гений универ-
сален, тот, кто им обладает, может достигнуть очень многого. Случайности и

обстоятельства жизни формируют его. Невозможно в одно и то же время быть


равно великим во всех стилях и жанрах, -можно быть великим лишь периодиче-

ски в одной области. Все хорошие оперы близки друг другу.

Музыкальный каталог и влюбленнейших сочинений:

Сотворение мира, для 1-й флейты.


Битва при Аустерлице, для 2-х гитар.

Времена года, для двух флажолетов, аранжировка А. Мюллера в Лейпциге-


Жизнь музыканта 89

Музыкальная цветочная корзинка, ежемесячник для образованных дилетантов,


для самоуслаждения за клавесином или фортепиано, содержит: финал первого
акта оперы«Дон-Жуан», с приложением ашшюатуры, для одного голоса.
«Леонора» Бюргера и «Детоубийца» Шиллера, аранжированные на излюблен-
ные народные мелодии.
Звезда на сюртуке — это патент, дающий привилегию получать в ответ
на каждое свое слово поклоны.

Только гармонически родственный тон заставляет струну трепетать; он, не


касаясь ее, пробуждает в ней внутреннюю жизнь, бокал лопается от сильно
звучащего и соответствующего ему по настроению тона. Так и человеческое
сердце: если ты коснешься нужного тона, он захватит его, растрогает, вызовет
отзвук и даже может заставить его разорваться.
Любительство. Я особенно поражаюсь piano и forte, которые каждый
употребляет по-своему; если я заучил свою вещь, то я хочу и показать, что
я ее зна|Ю.

Итальянская музыка. Инструментовка.

Obol coi Flauti, Clarinetti coi Oboi, Flauti coi Violini. Fagotti col Basso. Viol. 2do
col Primo. Viola col Basso. Voce ad libitum. Violini cola parte.

Перевод с немецкого А. Бобович

Стихотв. перевод И. Миклашевской

ПОСЛЕСЛОВИЕ К „ЖИЗНИ МУЗЫКАНТА" К. М. ВЕБЕРА

«... В то печальное время, когда едва решались играть целые сим-

фонии на концерте, а предпочитали исполнять избранное адажио или

скерцо, когда квартет запрятался в тихую комнату антикварствую-

щего любителя, когда Моцарт все больше и больше исчезал со сцены,

а Глюк почти совсем исчез, когда даже ярые классицисты считали


генделевские сольные арии старым хламом, а о Бахе почти не го-
ворили, когда музыкальные газеты вместо сухой критики предпочи-
тали давать новеллы на художественные темы или фельетонные шут-
ки, когда любителей музыки занимали почти исключительно перело-
жения из итальянских опер вместе с танцевальной музыкой и вари-
ациями и тому подобной мелочью, а в произведениях модных ком-
позиторов царило 1 — в эти
неслыханное легкомыслие и неряшество...»
самые годы протекала критическая деятельность Вебера. Она была
направлена против всех этих печальных явлений музыкальной жизни
в области исполнительства и творчества. В основе ее лежали борьба
с музыкальной рутиной и стремление объединить все, что было луч-
шего в музыкальном мире. Но не только литературная деятельность
служила ему средством для достижения поставленных целей; конечно,
одновременное и гораздо более сильное воздействие оказывали его
непосредственное музыкальное творчество и артистическая деятель-
ность дирижера и пианиста. Культуртрегерская целеустремленность
характерна Для всей деятельности Вебера, и часто она же определяла
его метания от литературы к музыке и от исполнительства к компо-
зиции. Правда, эти метания определялись и безалаберной, хаотичной
натурой его, и чрезвычайно неблагоприятными условиями воспита-
ния; Вебер уклонялся не только от музыки к литературе, но и в об-
ласть других искусств и даже в сторону — к придворной служебной
карьере. Много сил было потеряно им в этом разменивании, но, по

1 W. Н. Riehl, «Musikalische Charakterkopfe», т. II.