Вы находитесь на странице: 1из 6

1

Исаак Башевис ЗИНГЕР

КАББАЛИСТ С ВОСТОЧНОГО БРОДВЕЯ

   Как это часто случается в Нью-Йорке, все вокруг переменилось:


синагоги стали церквами, ешивы - ресторанами или гаражами. Порой в
этом районе ещё можно было встретить старый еврейский дом, лавку с
еврейскими книгами или компанию земляков из румынского или
венгерского местечка. Я бывал в центре города несколько раз в неделю,
потому что идишная газета, в которую я писал, всё ещё находилась там.
Раньше завсегдатаями кафетерия на углу были еврейские писатели,
журналисты, учителя, собиратели пожертвований для Израиля и тому
подобный люд, а в меню всегда можно было увидеть блины, борщ,
печёночный паштет, фаршированные клёцки "креплах", рисовую
запеканку и пирожки с яйцами. Теперь публика состояла почти сплошь
из негров и пуэрториканцев. Другие голоса, другие запахи. И всё же я,
случалось, заходил туда, чтобы наскоро поесть или выпить чашку кофе.
И когда бы я ни вошёл в этот кафетерий, я сразу же замечал в нём
человека, которого назову Джоэлем Яблонером, - старого еврейского
писателя, главным интересом которого была каббала. У него вышли
книги о святом Исааке Лурии, Рабби Моше из Кордовы, Баал Шеме,
братиславском Рабби Нахмане и перевод на идиш части Зогара. Писал
он и на иврите. По моим прикидкам, ему было чуть за семьдесят.
   Джоэль Яблонер, высокий и тощий с жёлтым морщинистым лицом,
острым носом и впалыми щеками, был совершенно лыс. Из шеи у него
заметно выпирал кадык, а выпуклые глаза светились янтарём. Одет он
был в потрёпанный пиджак и незастёгнутую рубашку, открывавшую на
груди седые волосы. Яблонер никогда не был женат. В юности он
страдал чахоткой, и доктора порекомендовали ему санаторий в
Колорадо. Кто-то рассказал мне, что там его заставляли есть свинину,
из-за чего он впал в меланхолию. Едва ли я слышал от него хоть слово:
когда я с ним здоровался, он лишь чуть кивал и быстро отводил глаза.
Жил он на несколько долларов в неделю, которые выделял ему
еврейский писательский союз. В его квартире на Брум-стрит не было
ни ванны, ни телефона, ни центрального отопления. Он отказался не
только от рыбы и мяса, но даже от яиц и молока и питался лишь
хлебом, овощами и фруктами. Заказав в кафетерии только чашку
чёрного кофе и блюдце чернослива, он сидел там часами, уставившись
на дверь-вертушку, на кассу, на стены, где много лет назад какой-то
мазила изобразил по заказу базар на Садовой с тележками и
разносчиками. Теперь краска шелушилась и сыпалась.
   Президент писательского союза сказал мне, что хотя все нью-
йоркские друзья и почитатели Яблонера умерли, у него ещё остались
родственники и ученики в Израиле, которые зовут его к себе насовсем.
2

Обещают опубликовать его работы (у него накопилось несколько


ящиков рукописей), подыскать квартиру и, вообще, всячески
заботиться о нем. У Яблонера в Иерусалиме был племянник,
университетский профессор. Всё еще были живы несколько крупных
фигур сионизма, считавших его своим духовным отцом. Так зачем же
он торчит здесь на Восточном Бродвее, молчащий и всеми забытый?
Писательский союз готов был переводить его пенсию в Израиль, а
кроме того, он мог бы получать социальное пособие, за которым
никогда не обращался. В Нью-Йорке его квартиру уже трижды грабили,
и бандит выбил ему три последних зуба. Дантист Айзерман,
переводивший на идиш сонеты Шекспира, рассказывал мне, что
предложил вставить ему зубы, но Яблонер отказался: "От чужих зубов
толку, что от чужого ума", - сказал он.
   - Большой человек, но странный, - говорил мне Айзерман, когда
сверлил и подпиливал мои собственные зубы. - А, может, он таким
образом искупает какой-то старый грех? Слышал я, что в молодости у
него было немало любовных проказ.
   - Любовные проказы - у Яблонера?
   - Да, именно. Я сам знал одну учительницу, Дебору Солтис, которая
была от него просто без ума. Она у меня лечила зубы. Уже лет десять
как умерла.
   И в этой связи Айзерман рассказал мне один любопытный случай.
Джоэль Яблонер и Дебора Солтис были знакомы двадцать лет, вели
долгие беседы, часто обсуждали ивритскую литературу, тонкости
грамматики, маймонидов, Рабби Иуду ха-Леви, но до поцелуя у них так
и не дошло. Ближе всего они оказались однажды, когда отыскивали
значение какого-то слова в большом словаре Бен-Яхуды, и случайно
коснулись головами. Яблонер впал в игривость и сказал: "Дебора,
давайте обменяемся очками!"
   - Зачем? - удивилась Дебора.
   - А просто так. Ненадолго.
   Любовники обменялись очками, но он не мог читать в её очках, а она
- в его. Поэтому они водрузили собственные очки на собственные носы
- и это был их самый близкий интимный момент.
   Спустя какое-то время я перестал ездить на Восточный Бродвей, а
посылал свои статьи в газету по почте и совсем забыл о Джоэле
Яблонере. Я не знал даже, есть ли он ещё на белом свете.
   Однажды, зайдя в вестибюль тель-авивской гостиницы, я услышал
аплодисменты в соседнем зале. Дверь была полуоткрыта, и я заглянул.
Над трибуной возвышался Яблонер и произносил речь. На нём были
костюм из альпаги, белая сорочка, шёлковая киппа, и весь он выглядел
свежим, розовым и помолодевшим. Во рту у него блестели новые зубы,
а подбородок окаймляла седая бородка.
   Никаких неотложных дело у меня не было, и я присел на свободный
стул.
3

   Яблонер говорил не на современном иврите, а на старом


возвышенном языке ашкеназийских златоустов. При взмахе руки на
ослепительно белых манжетах вспыхивали запонки. Я слышал
талмудический распев: "Поскольку Он, Бесконечный, заполнил собою
всё пространство, сказано ведь в Зогаре: "Никакое пространство от
Него не пусто", то как же Он сотворил мир? Рабби Хаим Виталь
отвечает: "До самого акта творения все сущности Всемогущего являли
собой лишь возможность, а не действительность. Ибо как можно быть
королём без подданных, и как можно явить милосердие, если нет
принимающего милость?"
   Яблонер хватал себя за бороду и заглядывал в конспект. Время от
времени он отпивал глоток из стакана чая. В зале я заметил немало
женщин и даже девушек. Кое-кто конспектировал. Невероятно, но
сидела там и одна монашка. Она, кажется, понимала иврит.
   "Еврейское государство вдохнуло в Джоэля Яблонера новую жизнь",
- сказал я про себя. Нечасто приходится радоваться чьей-то удаче, и для
меня триумф Яблонера был олицетворением Вечного Жида: несколько
десятилетий он был одинок и заброшен, а сейчас, кажется, стал самим
собой. Я дослушал лекцию до конца, а после неё Яблонер отвечал на
вопросы. Трудно поверить, но оказалось, что у сумрачного отшельника
было чувство юмора. Я узнал, что лекцию организовал комитет,
взявшийся за публикацию трудов Яблонера. Один из членов комитета
узнал меня и спросил, не хочу ли я прийти на банкет в его честь.
   - Я знаю, что вы вегетарианец, - заметил он, - и случай как раз для
вас: будут только овощные блюда, фрукты и орехи. Вы слышали, чтобы
где-нибудь устраивали вегетарианский банкет? Такое случается раз в
жизни.
   Между лекцией и банкетом Яблонер вышёл на террасу передохнуть.
Жаркий день клонился к вечеру, и с моря подул бриз. Я подошёл к
нему и сказал:
   - Вы меня не помните, но я знаю вас.
   - Я очень хорошо помню вас и прочёл всё, что вы написали, - ответил
он. - Даже здесь я стараюсь не пропускать ваших рассказов.
   - Для меня действительно большая честь это слышать.
   - Присаживайтесь, - пригласил он меня, показав на стул.
   Боже правый, этот молчальник стал очень болтлив! Он задавал мне
множество вопросов об Америке, Восточном Бродвее, литературе на
идиш. К нам подошла какая-то женщина. Она была в шляпе без полей
на седых волосах, атласном плаще и мужских туфлях на широких
низких каблуках. Большеголовая, широкоскулая, с цыганской кожей -
её чёрные глаза метали молнии.
   - Уважаемый, - обратилась она ко мне решительным мужским
голосом, - мой муж только что закончил важную лекцию. Ему ещё
предстоит выступить на банкете, и я хочу, чтобы он немного отдохнул.
4

Будьте добры отпустить его. Он уже не молод, и ему нельзя


перенапрягаться.
   - Просите, пожалуйста.
   Яблонер нахмурился:
   - Абигейл, этот человек пишет на идиш, и он мой друг.
   - Он может быть сто раз писателем и твоим другом, но у тебя
перенапряжены голосовые связки. Если ты будешь с ним
дискутировать, ты охрипнешь.
   - Абигейл, мы ни о чём не дискутируем.
   - Уважаемый, послушайте меня, пожалуйста. Он не в состоянии о
себе позаботиться.
   - Хорошо, мы поговорим позднее, - согласился я. - У вас преданная
жена.
   - Все это отмечают.
   Я пошёл на банкет и ел всё, чем там потчевали: орешки, миндаль,
авокадо, сыр и бананы. Яблонер произнёс ещё одну речь: на этот раз он
разбирал каббалистическую книгу "Трактат о хасидизме". Жена сидела
рядом с ним на сцене. Каждый раз, когда голос его начинал хрипеть,
она подавала ему стакан с белой жидкостью: какой-то йогурт. После
речи, в ходе которой Яблонер обнаружил большую эрудицию,
председательствующий объявил, что доцент еврейского университета
пишет биографию Яблонера и что начат сбор средств на её
публикацию. Автора вызвали на сцену: молодой круглолицый парень с
блестящими глазами и в тонюсенькой киппе, которая сливалась с его
умащёнными волосами. В заключительном слове Яблонер
поблагодарил старых друзей, своих студентов, всех, кто пришёл в знак
уважения к нему. Он отдал должное своей жене, Абигейл, сказав, что
без её помощи он никогда не смог бы привести в порядок свои
рукописи. Он упомянул её первого мужа, о котором отозвался как о
гении, святом и столпе мудрости. Из огромного ридикюля, похожего
скорее на чемодан, чем на дамскую сумочку, миссис Яблонер достала
красный носовой платок, вроде тех, которыми пользовались раввины
старого склада, и высморкалась так громко, что вздрогнули стены.
   - Пусть он замолвит за нас слово перед Престолом Славы! -
воскликнула она.
   После банкета я подошёл к Яблонеру и сказал:
   - Часто, когда я видел вас в кафетерии, совершенного одинокого,
меня подмывало спросить, почему вы не едете в Израиль. Почему вы
так долго откладывали?
   Он помолчал, закрыв глаза, будто вопрос требовал долгих
размышлений, и, наконец, пожал плечами:
   - Человек не живёт по разуму.
   Прошло ещё несколько лет. Наборщик в газете, для которой я писал,
потерял страницу моей последней статьи, а поскольку газета должна
была выйти буквально на следующий день - в субботу -
5

воспользоваться почтой не оставалось времени, и мне пришлось


самому отвезти эту страницу на такси прямо к наборщикам. Я отдал её
бригадиру и спустился в поболтать с редактором и прежними
коллегами. Зимний день короток, и снова оказавшись на улице, я
ощутил давно забытую суету субботнего кануна. Хотя район уже
перестал быть преимущественно еврейским, некоторые синагоги,
ешивы и хасидские дома науки упорно держались здесь. Там и сям
можно было увидеть в окне женщину, зажигающую субботние свечи.
   Мужчины в широкополых бархатных и меховых шапках шли на
молитву, а рядом с ними - мальчики с длинными пейсами. Мне
вспомнились слова моего отца: "Место Божьего собрания пусто не
бывает" и литургические песнопения: "Возликуем", "Приди, мой
жених", "Храм Короля".
   Я больше не спешил и решил, прежде чем возвращаться на подземке
домой, выпить кофе в том кафетерии. Я толкнул дверь-вертушку. На
миг мне показалось, что ровным счётом ничего не изменилось, и я
снова слышу голоса моих первых лет в Америке - интеллигентов
Старого Света, кричавших что-то о сионизме, еврейском социализме,
жизни и культуре в Америке. Но лица были мне незнакомы, а речь
звучала испанская. Стены заново покрасили, и Садовая с тележками и
разносчиками с них исчезла. Вдруг я увидел то, чему не смог сразу
поверить: за столиком посреди зала сидел Джоэль Яблонер - без
бороды, в поношенном костюме и расстёгнутой рубашке. Он был
высохшим, сморщенным, распатланным, а рот опять казался впалым и
пустым. Его выпуклые глаза уставились на пустую стену перед ним.
Неужели я ошибся? Нет, это был тот самый Яблонер. И в выражении
его было отчаяние человека, попавшего в безвыходный тупик. С
чашкой кофе в руке я остановился. Может быть, подойти к нему и
поздороваться? Может быть, попросить разрешения присесть за его
столик?
   Кто-то толкнул меня, и я пролил полчашки. Ложечка со звоном упала
на пол. Яблонер повернулся, и наши глаза на секунду встретились. Я
кивнул ему, но он не ответил. Потом он отвернулся.
   Да, он узнал меня, но не хотел вести разговор. Мне даже показалось,
что он отрицательно покачал головой. Я нашёл столик у стены, сел и
допил то, что осталось от кофе, всё время исподтишка посматривая на
него. Почему он покинул Израиль? Его что-то тянуло сюда? Или он
бежал от кого-то? Мне очень хотелось подойти к нему и расспросить,
но я знал, что он ничего не скажет.
   Сила, которая могущественнее человека и его расчётов, погнала его
из рая обратно в ад, решил я. Он не пошел даже на пятничную службу.
Он был враждебен не только людям, но и самой Субботе. Я допил кофе
и вышел.
6

   Через несколько недель я увидел среди некрологов сообщение о


смерти Джоэля Яблонера. Похоронили его где-то на Бруклине. В ту
ночь я не мог заснуть часов до трёх, думая о нём. Почему он вернулся?
   Разве он не искупил в полной мере грехов своей юности? Может
быть, ключ к его возвращению на Восточный Бродвей спрятан в
преданиях Каббалы? Быть может, какие-то искры из Мира Света
заблудились среди Полчищ Зла? А отыскать их и вернуть к святому
источнику можно лишь в этом кафетерии? И ещё одна мысль пришла
мне в голову: а, может быть, ему захотелось лежать поближе к той
учительнице, с которой он поменялся очками? Я вспомнил последние
услышанные от него слова:
   - Человек не живёт по разуму.
  
   * * *

Перевёл с английского Самуил ЧЕРФАС

   "Cabalist from East Broadway"


   Из сборника:
   Isaac Bashevis Singer. Collected Stories
   Penguin Books, 1984