Вы находитесь на странице: 1из 150

Этьен Балибар

О ДИКТАТУРЕ ПРОЛЕТАРИАТА
© NLB, 1977 [New Left Books]

Перевод: Андрей Репа, Дмитрий Колесник, Леся


Ивашкевич

Общая редакция: Андрей Репа

Оформление обложки: Николай Власов

Макет и верстка: Виталий Атанасов

2008

ЧАСОПИС СОЦІАЛЬНОЇ КРИТИКИ


www.contr.info
Предисловие

Что такое диктатура пролетариата?

В этой работе я хотел бы предложить начальные подходы к ответу


на этот вопрос, тема которого не может не вызывать интерес у всех
коммунистов. Надеюсь, что внесу некоторую лепту в открытие и
развитие отныне неизбежного теоретического обсуждения этого
вопроса в партии и не только.
Решения XXII съезда Французской Коммунистической Партии
по этому вопросу, вопреки явно абстрактному характеру, повлекли
парадоксальный результат, во всяком случае, он не мог не удивить
многих коммунистов.
Теоретический вопрос диктатуры пролетариата в
«подготовительном документе» к съезду открыто не упоминался.
Возник он в ходе обсуждения, когда Генеральный секретарь ФКП
Жорж Марше предложил оставить понятие диктатуры пролетариата
и как можно скорее убрать его из партийной программы. Тогда-
то этот вопрос и начал задавать тон во всех предсъездовских
дискуссиях; решение этого вопроса было необходимо и выражало
всю суть политической линии съезда. Доклад Центрального комитета,
зачитанный Жоржем Марше, представил его позицию шире: с целью
установления основ для демократического пути к социализму, за
который борются коммунисты, нужно по-новому подойти к оценке
теоретического вопроса диктатуры пролетариата. Фактически съезд
единогласно принял решение отбросить перспективу диктатуры
пролетариата как отжившую свое и противоречащую тому, чего
коммунисты хотят для своей страны.

4
Но, по сути, это решение ничего не прояснило. Никто не
может с точностью утверждать, что вопрос серьезно изучался
во время подготовительных обсуждений и еще меньше на самом
съезде. Так что не удивительно, что после всего происшедшего
коммунисты задают вопросы о точном значении этого решения.
Они спрашивают, насколько сильно оно предполагает исправление
или пересмотр принципов марксизма. Им небезынтересно узнать,
как это решение поможет нам анализировать прошлый и нынешний
опыт коммунистического движения. Им хочется знать, какой свет
оно прольет на нынешнюю ситуацию внутри международного
коммунистического движения, противостоящего империализму,
который, несмотря на кризис, агрессивен как никогда. Они задаются
вопросом, какие изменения это решение вызовет в их повседневной
деятельности и борьбе.
Они спрашивают: что же такое «диктатура пролетариата»? Как
её определить? И, следовательно, если «диктатура пролетариата»
отброшена, то что именно было отброшено? Этот логичный вопрос
довольно простой, и на него ответить несложно, – но по всей
видимости он имеет решающее значение. Для всех, кто задумался
над этой проблемой, становится вполне понятно, что, пока мы
не ответим на этот вопрос, выражения «отбросить диктатуру
пролетариата» и «отказаться от диктатуры пролетариата» не имеют
никакого смысла. Понятно, что существует тесная связь между
отказом от политической линии или теоретического концепта и
содержания и объективным значением принимаемого выбора.
Но поскольку не все коммунисты сходятся в понимании
диктатуры пролетариата, это привело только к тому, что имевшая
место дискуссия не затронула сути вопроса. И так как понятие
или понятия диктатуры пролетариата, то, как они были выражены
в дискуссии, не соответствует объективной действительности,
так как, вопреки видимости, дискуссия велась на самом деле не о
диктатуре пролетариата, а о чем-то другом, получилось, что единство
во время конгресса только прятало различные интерпретации и
практики. Имеет место не единство, а расхождения. В то же время,
хотя диктатура пролетариата, как слово и вещь, казалось, совсем
5
отброшена, выходило так, что проблемы, которые поставили её на
повестку дня, никуда не делись и даже усилились. Вот такая ирония
и разочарование реальной истории.
Если хотите примеры, только посмотрите на реакцию французской
буржуазии, не упустившей момент половить рыбку в мутной воде и
использовать нашу слабость, даже на теоретическом уровне. Её самые
известные идеологи (Раймон Арон) и политические руководители
(Жискард’Эстен), теперь провозглашенные «экспертами по
марксизму», на полную силу используют свое положение, чтобы
загнать коммунистов в рамки одной дилеммы: или же отказаться от
теории и практики классовой борьбы, или же вернуться к однобокости
сталинского искажения, имевшее, бесспорно, длительное влияние
на ослабление партии. Их тактика: наброситься на отмежевание
ленинского принципа диктатуры пролетариата от политики народного
единства – а народное единство действительно есть условие победы
над крупным капиталом, – чтобы подтолкнуть дальше к (логичному)
выводу: потребовать, чтобы партия также отказалась от классовой
борьбы, поскольку диктатура пролетариата – логичное развитие этой
классовой борьбы. В дополнение, они заявляют, что принятое XXII
съездом, а значит, самими коммунистами решение приравнивается
к признанию того, что доныне сами коммунисты противостояли
демократии, что они, сражаясь за социалистическую революцию,
боролись против демократии и свободы.
Важно, чтобы коммунисты осознали, что из этих парадоксов,
реальных трудностей нет иного выхода, как инициировать широкую
дискуссию. Они не должны бояться, что это может их ослабить.
Наоборот, обратившись к сути вопроса, они только усилят свое
влияние. Каждый коммунист, по мере своих сил и возможностей,
должен помочь партии в этом. И что касается диктатуры
пролетариата, хотя бы в одном съезд имеет позитив: он может
освободить коммунистов, в их теоретической работе, от догматичной
концепции и догматичного использования марксистской теории, в
которой формулы подобно «диктатуре пролетариата» вырываются
из контекста, отделяются от присущей им линии аргументации,
превращаясь в поверхностные фразы, формальные, уготованные на
6
все случаи жизни ответы. Лишенные объективного исторического
содержания, они ритуально произносятся для оправдания самой
разной и даже самой противоречивой политики. Такое использование
принципов марксизма и понятия диктатуры пролетариата не только
следует, но настоятельно должно быть отброшено.

7
Глава 1
Париж (1976) – Москва (1936)

Чтобы достичь сути вопроса в дискуссии, нужны четкие


отправные пункты. Корректное марксистское определение диктатуры
пролетариата – первый из таких отправных пунктов в области теории.
Но само по себе этого недостаточно: нельзя поставить политические
вопросы, ограничившись определениями. Но определения
необходимы. Если этому открыто не уделить должное внимание,
существует опасность принятия не марксистского определения
диктатуры пролетариата, а определения, навязанного постоянным
давлением господствующей буржуазной идеологии. Это и произошло
на XXII съезде [Французской коммунистической партии], как бы это
не отрицали. Я не собираюсь цитировать или подытоживать детали
дискуссий: каждый помнит их или может просмотреть записи. Я
постараюсь быть по мере возможности краток, чтобы обратиться,
на мой взгляд, к самому важному, а именно к тому, как проблема
была поставлена; к тому, что так или иначе, если оставить детали в
стороне, определяет ход размышлений, представленных на съезде.
Многим товарищам это представляется единственно возможным
способом подойти к проблеме, сегодня это даже «очевидно». Так
что мы начнем с этого.

«ДИКТАТУРА ПРОЛЕТАРИАТА»

В первую очередь вопрос был поставлен в рамках простого


выбора: или «диктатура пролетариата» или «демократический путь
к социализму». Выбирайте между двумя терминами, – третьего
8
не дано, иной альтернативы нет. При таком определении выбор
дан скорее «логически», чем исторически. На деле исторические
аргументы вводятся только после события, они лишь обрамляют,
иллюстрируют логическую схему настолько просто, что она кажется
неизбежной. Нам говорят, что выбор не между революционным
и реформистским путем, но между двумя революционными
путями, основанными на массовой борьбе, выбор между двумя
видами совершения революции. Есть «диктаторские» средства
борьбы и «демократические» средства; подходят они к различным
обстоятельствам времени и места и дают различные результаты.
Таким образом, съезд должен был продемонстрировать что
отличает демократические средства от диктаторских и сделал это,
позаимствовав три общих различия.
(a) Во-первых, различие между «мирными» политическими
средствами и «насильственными» средствами. Говорится, что
демократический путь к социализму в принципе исключает
восстание против государства как средство захвата власти. Он
исключает гражданскую войну между классами и их организациями.
А значит, исключает как белый террор, совершаемый буржуазией,
так и «красный» контртеррор, совершаемый пролетариатом. Он
исключает полицейские репрессии: ибо революция рабочих не
намерена суживать свободы, а расширять их. Чтобы оставаться у
власти демократически, рабочие должны применять в первую очередь
не принуждение, полицию или «административные методы», но
политическую борьбу – т.е., по случаю, идеологическую пропаганду,
борьбу идей.
(b) Во-вторых, различие между «законными» и «незаконными»
средствами. Демократический путь к социализму позволил бы
существующей правовой системе регулировать свои трансформации,
не прибегая к беззаконию.
Трансформация существующей правовой системы – например, в
форме национализации предприятий – единственное, что следует
осуществлять в соответствии с формами и нормами, которые
содержит (буржуазное) право, в соответствии с возможностями,
которые оно предоставляет. Следовательно, такая революция не
9
будет противоречить закону; наоборот, она просто исполнит на
практике принцип народного суверенитета, к которому постоянно
обращается. Наоборот, предполагается, что легальность – то
бишь легитимация – революционного процесса позволит и четко
ограничит использование насилия. Ибо любое общество и любое
государство, – аргументируется далее, – имеет право (и обязанность)
принудительно подавлять «преступления», незаконные попытки
меньшинств с помощью силы и низвержения противостоять
упразднению своих привилегий. Так что, если возникает потребность
в принуждении, новым режимом будет считаться, что в этом нет
ничего неправильного. И это использование насилия не будет формой
классового насилия, но принуждением отдельных индивидов, как
это позволяет буржуазное законодательство.
(с) Наконец, различие между объединением и разъединением,
связанное с различием между большинством и меньшинством.
Говорится, что при диктатуре пролетариата политическая
власть исполняется одним рабочим классом, который сам по
себе все еще меньшинство. Такое меньшинство есть и остается
в изоляции: его власть очевидно слабая и может удерживаться
силой. Ситуация, – утверждается далее, – совсем обратная,
когда, в новых исторических условиях, социалистическое
государство представляет демократическую власть большинства.
Предполагается, что существование единства большинства народа,
«воля большинства», выраженная всеобщим избирательным правом
и законным правительством мажоритарных политических партий,
должно гарантировать возможность мирного перехода к социализму
– революционному социализму, конечно, с учетом его социального
содержания, но постепенного и последовательного по отношению к
своим средствам и формам.
Если вы принимаете и мыслите согласно этим различиям (я
упомянул только самые важные), различиям, которые начинают
всё теснее связываться и зависеть от друг друга, тогда на каждой
стадии вы должны выбирать между двумя полюсами: гражданская
война или гражданский мир; законность или беззаконие; единство
большинства или изолированность меньшинства и разделение
10
народа. На каждом шагу вам нужно решать, какой выбор
«возможен», а какой нет; какой вы «хотите», а какой вы «не хотите».
Простой выбор между двумя историческими путями для перехода
к социализму, выбор между двумя концепциями социализма, две
систематически противопоставленные «модели». Предполагается,
что, исходя из этих решений в выборе, диктатура пролетариата
должна определяться как насильственная политическая власть
(в двух смыслах слова «насильственный»: репрессия и поворот к
беззаконию) меньшинства рабочего класса, осуществляя переход к
социализму немирным путем (гражданская война). К этому можно
добавить один последний (но не наименее важный) аргумент, коль
это естественное следствие: такой путь приведет к политическому
доминированию одной партии и закончится установлением её
монополии. Многие товарищи среди вас говорят: если вы не хотите
оставить понятие диктатуры пролетариата, хотя бы признайте честно,
что вы за однопартийную систему, против плюрализма партий…
Но что нам думать об этих парных противопоставлениях?
Их первая отличительная черта в том, что они делают невозможным
какой-либо действительный анализ, ибо уже содержат готовый
ответ на каждый вопрос. Поставленная в таких терминах, проблема
диктатуры пролетариата уже предполагает свое разрешение.
Классическое упражнение. Определение диктатуры пролетариата
становится простым перечислением ее недостатков, которые
сравниваются с демократическим путем. Анализ конкретных
условий перехода к социализму во Франции превращается в
простое поздравление самих себя с тем, что историческое развитие
теперь (наконец) позволяет нам ступить на добрый путь, путь
демократии, а не на плохой путь, путь диктатуры. Можно быть
большим оптимистом, когда знаешь, что сама история следит за
созданием условий, устанавливающих желаемый выбор. Нужен
один только шаг, чтобы сделать вывод: когда капиталистическая
страна имеет недемократическое государство (как в случае царской
России), она не может совершить переход к социализму, кроме как
недемократическим путем, со всеми прилагаемыми опасностями.
Но когда капиталистическая страна (как в случае Франции) является
11
к тому же страной «старой демократической традиции», она
может совершить переход к социализму способом, который сам по
себе демократичен. Более того, переход к социализму неспешно
предстанет для широкого большинства как единственное средство
сохранения демократии, на которую набрасывается крупный капитал.
И еще, установленный в этом случае социализм поднимется на
высший уровень, освобожденный от противоречий и опасностей,
которые сулит диктатура (пролетариата).
Линия аргументации действительно соблазнительна, но не
объясняет, как коммунистические активисты, годами вовлеченные
в борьбу, позволили обмануть себя ею и принять эту риторику
«здравого смысла». Чтобы понять, почему они так поступили, нужно
рассмотреть вопрос, что же – в истории самого коммунистического
движения и в интерпретации марксистской теории, которая на
протяжении многих лет преобладала в движении – могло произвести
такого рода «здравый смысл». В этой связи аргументы XXII съезда
определялись тремя идеями, каковые никоим образом не новы, и
отныне четко озвучены. Первая: идея, согласно которой диктатура
пролетариата в своих главных чертах тождественна пути, которым
следовал Советский Союз. Во-вторых, идея, согласно которой
диктатура пролетариата представляет особый «политический
режим», набор политических институтов, которые гарантируют –
или гарантируют неудачно – политическую власть рабочего класса.
Наконец – и это решающий пункт на теоретическом уровне – идея,
будто диктатура пролетариата – это средство или «переходный путь»
к социализму. Теперь следует показать, почему эти три простые идеи,
хотя они являются продуктом реальных исторических причин, тем
не менее ложны.

ТРИ ПРОСТЫЕ ЛОЖНЫЕ ИДЕИ

Несколько слов об этих идеях.


Достаточно прочесть записи дискуссий XXII съезда и более

12
ранние выступления1, чтобы признать, что за вопросом диктатуры
пролетариата в первую очередь стоит проблема, поставленная
историческим развитием Советского Союза. Не случайно, что в
то же время, когда партия заявляет, что социализм на повестке
дня во Франции, ее лидеры также публично поднимают вопрос об
«отличиях» по отношению к политике советских коммунистов, в
том смысле, что ясно, будто существуют реальные противоречия.
Посмотрите на факты, которые не скроет тщательный подбор
выражений: разногласия по «социалистической демократии»
(а значит по структурам партии и государства); разногласия по
«мирному сосуществованию» (которое наша партия отказывается
принимать, подразумевая статус-кво для таких капиталистических
стран, как Франция, как затемнение классовой борьбы или – еще
хуже – как требование социалистических стран дать политическую
поддержку власти французской крупной буржуазии); разногласия
по «пролетарскому интернационализму» (который наша партия
отказывается интерпретировать в терминах «социалистического
интернационализма», интерпретация, драматически
проиллюстрированная военным вторжением в Чехословакию).
Такие противоречия требуют радикальных объяснений. Этот
вопрос четко стоит за обсуждениями съезда. Этот вопрос, и никакой
другой, лежит в основе несколько раз озвученного аргумента
Жоржа Марше: «Фраза «диктатура пролетариата» сегодня имеет
недопустимую коннотацию для рабочих и масс». Это существенный
вопрос, а не пример фашистских диктатур, которые возникли после
времен Маркса и Ленина. Рабочие и массы очевидно ничего не
ждут от фашизма, кроме возрастания угнетения и эксплуатации.
Существование фашистских диктатур только придает все больший
вес тезисам Маркса и Ленина: пролетариат должен противостоять
классовой диктатуре буржуазии своей собственной классовой
диктатурой.
1См. статьи Жана Еллейнстайна (Jean Elleinstein) в France Nouvelle (22 сентября 1972
г. и последующие выпуски) о «Диктатуре и наступлении социализма». С удивительной
дальновидностью Еллейнстайн уже выдвигал аргументы, которые несколько недель спустя
будут использоваться для их противопоставления принципу диктатуры пролетариата.

13
Больше всего коммунистов интересует давняя идея, которая
выражает их надежды на протяжении десятилетий тяжелейших
сражений: а именно то, что диктатура пролетариата возможна с тех пор,
как проложен исторический путь, путь в истории социалистическими
странами, составляющими нынешний «социалистический мир» или
«социалистическую систему», и прежде всего Советским Союзом.
Что подразумевает нечто простое и конкретное: «Если вы хотите
понять диктатуру пролетариата, её условия, зачем она необходима,
тогда посмотрите на пример СССР!» Получается, что отныне нечто,
так долго служившее гарантией и воодушевлением, должно, не
изменяя своего характера, служить предостережением и примером
того, чего следует остерегаться. А это значит, что при разных выводах
многими товарищами разделяется одна и та же мысль: сущность,
фундаментальные характеристики диктатуры пролетариата
напрямую реализованы и выражены в истории СССР, и, стало быть,
в роли, которую играет государство в Советском Союзе, и в типе
институтов, которые в нем существуют или существовали.
Я представил эту мысль схематично, но думаю, никто не будет
серьезно отрицать, что многие наши товарищи воспринимают вещи
именно так. Это не значит, что в случае надобности они не добавят
несколько нюансов и поправок. Многие скажут, что диктатура
пролетариата, как она существовала в СССР, имела «особый»
характер (действительно, весьма особый): её несовершенства,
ошибки, отклонения, преступления; и что вследствие этого
нужно уметь «выделить» из этой несовершенной реальности
существенные характеристики диктатуры пролетариата. Им
не приходит в голову, что история СССР до, во время и после
сталинского периода может представлять процесс и тенденцию в
противоречии с диктатурой пролетариата. Они не задумываются
о том, что история Советского Союза могла представлять не только
возможность диктатуры пролетариата и ее возникновения в истории,
но и, возможно, прежде всего препятствия, с которыми столкнулась
диктатура пролетариата, сама нынешняя реальная сила (не просто
власть, унаследованная от «феодального» прошлого) исторических
тенденций, противоположных развитию диктатуры пролетариата.
14
Теперь их представление о советской истории, несмотря на
отсутствие какого-либо диалектического материалистического и,
следовательно, марксистского качества, разделяется товарищами,
некоторые из которых используют его как аргумент в пользу
диктатуры пролетариата, другие – против. Выражаясь без обиняков,
это значит: одни товарищи до сих пор, даже если с оговорками,
верят в универсальное значение советской «модели» политики
и общества, а другие отбрасывают это притязание (полностью
или предлагая свое понимание развития исторических условий).
Но это представление только препятствует как критическому и
научному анализу советской истории, так и любому рассмотрению
теоретической проблемы диктатуры пролетариата, хоть тем не менее
и выдвигает «исторические» аргументы для оправдания поспешного
решения.
Конечно, существуют веские исторические причины для прямого
отождествления понятия диктатуры пролетариата с советской
историей. Они относятся к определяющему месту пролетариата и его
объективной роли в истории международного рабочего движения.
В определенном смысле это отождествление – факт, непреложный
факт, который связывает нас, так как не бывает теории, значение
которой независимо от условий её практического применения. Но
если факт непреложный, это не значит, что он неизменный.

* * *

С этой первой идеей тесно связана вторая – идея, которая также


лежит в основе аргументов XXII съезда, – согласно которой
диктатура пролетариата это всего лишь особый «политический
режим». В марксистской (или предположительно марксистской)
терминологии слово «политика» отсылает к государству, его природе
и формам. Но государство не существует в вакууме: все знают, что оно
– «надстройка», т.е. связано с экономическим базисом, от которого
оно зависит, на который оно реагирует. Тем не менее, оно не есть
базис и не должно смешиваться с ним. «Демократия» и «диктатура»
– термины, которые могут предположительно обозначать всего лишь
15
политические системы. Разве Ленин однажды не зашел так далеко,
чтобы сказать: «Демократия есть одна из категорий области только
политической. (…) Производство нужно всегда, демократия не
всегда»2? Почему бы даже с большим основанием не распространить
эту формулировку на симметричную противоположность, в
повседневном языке, демократии: т.е. диктатуру? Государство,
уровень политического действия и институтов, довольно отличаются
от других уровней, особенно от экономического уровня, разве нет?
Я хочу сосредоточить внимание на этой идее, даже если придется
представить ее немного схематично, поскольку она играет ключевую
роль в мышлении многих коммунистов. И здесь снова возникает
вопрос Советского Союза. Эта идея, например, должна бы привести
нас к такому утверждению: с «экономической» точки зрения, по
сути, социализм везде одинаков, его законы универсальны; но, с
«политической» точки зрения, он может и должен быть различен,
коль марксизм учит об относительности надстроек, относительной
независимости политических надстроек и государства по
отношению к экономическому базису. Также эта идея должна бы
привести нас к утверждению: диктатура пролетариата в Советском
Союзе привела к катастрофическим последствиям с точки зрения
политического режима, привела к установлению политического
режима, который на самом деле не есть социалистическим, который
противоречит социализму, потому что, с политической точки зрения,
социализм предполагает по возможности наиширочайшие свободу
и демократию. Но, будут утверждать, это не помешало развитию
социализма как «экономической системы» или по крайней мере
лишь немного сдержало его, затруднило, сделало более сложным, не
затрагивая его «природы», сути. Доказательство: в Советском Союзе
нет эксплуататорской буржуазии, монополистической собственности
на средства производства, нет анархии в производстве, есть
общественная, коллективная апроприация средств производства и
социальное планирование экономики. Таким образом, утверждается,
что у антидемократического политического режима нет ничего
2. Ленин В.И. «О профессиональных союзах, о текущем моменте и об ошибках т. Троцкого»
// Полное собрание сочинений (ПСС). Москва. 1963. 5-е издание. – Т. 42. – С. 210–211.

16
общего с «природой» социализма; это лишь исторический «случай».
К этому добавляют, с явно материалистическим тоном, что нет ничего
странного в том, что надстройка «идет позади» базиса – таков закон
истории человеческих обществ, который гарантирует, что рано или
поздно политический режим соединится со способом производства,
начнет «соответствовать» способу производства.
Но следует отметить, что здесь мы сталкиваемся с довольно
механистической карикатурой на марксизм, связывая
механистическое разделение государства и средств производства
с механической зависимостью политики от экономического
базиса (в виде разговоров о «природе» социализма, «случаях», о
том что «впереди», а что «позади»). При таком рассмотрении уже
невозможно объяснить историю капиталистического государства.
А особенно невозможно поставить проблему, что же изменяется
в соотношении политики и государства с экономическим базисом,
когда происходит переход от капитализма к социализму и диктатуре
пролетариата3.
Теперь эта идея диктатуры пролетариата, как простого
«политического режима», прямо определяет термины, в которых
выражается проблема политической власти рабочего класса или
рабочих. Диктатура пролетариата становится особой политической
властью рабочих в узкой форме (так как не все рабочие являются
пролетариями). Фактически это приводит к выводу, что диктатура
пролетариата – это форма правления (в законодательном,
конституционном смысле), что она представляет особую систему
институтов. Выбирать между неким числом переходных путей
к социализму, за или против диктатуры пролетариата значит
– согласно этой идее – выбирать между неким числом систем
институтов, в особенности между институтами парламентского
или так называемого «плюралистического» типа (предполагающего
несколько политических партий) и институтами непарламентского
типа, при которых власть рабочих исполняется посредством одной
партии. На этот взгляд, социалистическая демократия отличается от
3. Я ничего не придумываю. Такую карикатуру на марксизм можно найти в книге Жана
Элленстайна «Феномен Сталина»: Jean Ellenstein, The Stalin Phenomenon, Lawrence and
Wishart, London, 1976.
17
диктатуры пролетариата, как один политический режим отличается
от другого; она воспринимается как иная форма политической власти
рабочих, в которой другие институты иначе организуют выбор
управляющих правительством «представителей» рабочего класса и
«участие» индивидов в функционировании государства.
Согласно этой картине, переход к социализму можно осознать
(во всяком случае в теории) или в терминах диктаторской формы
политики или в терминах демократической формы. Это зависит
от обстоятельств. В особенности от уровня развития, от уровня
«зрелости» капитализма: в стране, где капитализм особенно
развит, где достиг стадии Государственно-Монополистического
Капитализма, крупный капитал уже будет практически изолирован,
развитие экономических отношений само придаст очертания для
широкого союза всех рабочих и немонополистических социальных
слоев, а диктаторский путь станет невозможным и бесполезным, тогда
как демократический путь станет возможным и необходимым.
Но этот способ определения проблемы предполагает, что в истории
существуют довольно общие формы государства, различного
рода режимы, как вот «диктатура» или «демократия», которые
предшествуют выбору общества, выбору переходного пути к
социализму и политической формы для социализма. Выражаясь без
околичностей: альтернатива диктатура/демократия находится вне
области классовой борьбы и ее истории, она просто «применяется»
послесобытийно с точки зрения буржуазии или с точки зрения
пролетариата. А это значит, что революционный марксизм был
бы подчинен абстрактным категориям буржуазной «политической
науки».
Но здесь мы касаемся наиболее глубоко укорененной из всех
теоретических идей, которые преобладали в аргументах XXII
съезда – и на вид идеи наименее сомнительной, так как термины
обыденного языка напрямую выражают её; поскольку эти термины
проникли в повседневную речь настолько, что больше никто не
задается вопросом, верны они или нет. Я имею в виду идею, будто
диктатура пролетариата – это единственный «переходный
путь к социализму», не важно, считается ли он хорошим или нет,
18
единственно возможным или особым (политическим) путем среди
других. Только поставив под вопрос эту идею, мы сможем понять
то, как другие идеи влияют на нас, понять власть идеологической
«очевидности», из которой они получают выгоду.
Но кто-то спросит: если диктатура пролетариата не может быть
определена таким образом, тогда как она может быть определена? Я
отвечу на этот вопрос позже, по крайней мере в принципе. Но нам
следует понять, что подразумевает под собой это определение. Если
диктатура пролетариата – это «переходный путь к социализму», это
значит, что ключевым понятием пролетарской политики является
понятие «социализма». А значит, достаточно обратиться к социализму,
чтобы изучить эту политику и применить её на практике. Переход
к социализму и так называемое строительство социализма – это
ключевые понятия. Но чем теперь становится проблема диктатуры
пролетариата? А становится она проблемой средств, необходимых
для этого перехода и для этого строительства, в различных смыслах
слова: переходный «период» или «стадия» между капитализмом и
социализмом, а значит, совокупность стратегических и тактических,
экономических и политических средств, способных осуществить
переход от капитализма к социализму, – «гарантировать» его, как
спонтанно выразился кто-то из товарищей. И как определить эти
средства, как их организовать в связную стратегию, объективно
обоснованную исторически? Вполне естественно, противопоставляя
настоящее и прошлое, отправную точку и точку прибытия (т.е. точку,
куда есть желание, надежда прибыть). Определяя, с одной стороны,
решающие, «универсальные» условия социализма (в классическом
ключе: коллективную апроприацию средств производства,
соединенную с политической властью рабочих) и изучая то,
как реализуются эти условия при существующей ситуации и
национальной истории каждой страны. Старый добрый Кант назвал
бы это «гипотетическим императивом».
Это значило бы, что пролетарская политика зависит от
определения «модели» социализма, которой она вдохновляется
– даже когда (действительно, прежде всего – когда) эта модель не
заимствована у других, чужих опытов, но разработана независимо
19
как национальная «модель». Даже когда (да, прежде всего – когда)
эта модель не есть сентиментальное видение будущего золотого века
общества, а представлена как согласованный «научный план» для
реорганизации социальных отношений, соединенный с тщательным
расчетом средств и стадий его реализации.
А на более существенном уровне это значило бы, что вопрос
диктатуры пролетариата не может быть поставлен, и нельзя
диктатуру пролетариата определить, если не исходить из точки
зрения социализма, согласно некоему определению социализма
и с учетом его практической реализации. По этому поводу все,
очевидно, согласны; и если вплоть до недавнего времени коммунисты
настаивали на необходимости диктатуры пролетариата, то для того,
чтобы совершить переход к социализму, в одной стране после другой;
если же теперь они решили отбросить диктатуру пролетариата
и установить иную стратегию, то тем не менее для того, чтобы
совершить переход к социализму.
Но когда Маркс открыл историческую необходимость диктатуры
пролетариата, он не обратился просто к социализму; он обратился к
процессу, который внутри существующей классовой борьбы ведет
к бесклассовому обществу, к коммунизму. Социализм сам по себе –
как бы идеальная «стоянка на полпути», где каждый может выбрать
собственное меню, где демаркационная линия между пролетарской
политикой и буржуазной или мелкобуржуазной политикой еще ясно
не прочерчена. Это «затемнение смысла», как мы увидим, изменяет
всё. Определяя диктатуру пролетариата в терминах «социализма»,
мы уже захвачены в буржуазные рамки.

ПРЕЦЕДЕНТ: 1936 ГОД

Давайте здесь на минуту остановимся. Прежде чем обратиться


к изучению марксистского понятия диктатуры пролетариата
как такового, нам нужно коротко посмотреть на исторические
предпосылки той ситуации, которую я только что описал. Она

20
ведь не упала с неба. Это не было решением XXII съезда как
логическое следствие или послесобытийное признание длительной
политической эволюции, которая привела партию к оригинальной
революционной стратегии; скорее это особая концепция диктатуры
пролетариата, к которой она обращалась уже, во всех существенных
характеристиках, будучи длительные годы принятой и даже
доминирующей в Международном Коммунистическом Движении.
Решение XXII съезда действительно имеет исторический прецедент,
без которого оно осталось бы частично непонятым.
Следует в этом месте напомнить факт, о котором большинство
молодых коммунистов не подозревает, или же важность которого
в отношении к нынешним дебатам для них непонятна. Именно
советские коммунисты, под руководством Сталина, довольно
открыто и осмысленно, впервые в истории «отставили» понятие
диктатуры пролетариата. Они сделали это в 1936 году по случаю
принятия новой советской конституции. Спустя двадцать лет после
Октябрьской революции Конституция 1936 года торжественно
провозглашала конец классовой борьбы в СССР4. По словам
Сталина, вдохновившего и заложившего основы того, чем и
сегодня является официальная теория государства в СССР, в
Советском Союзе существуют отдельные классы: рабочий класс,
крестьянство колхозов и совхозов, интеллигенция, инженерно-
технические работники и госслужащие5. Но эти классы больше не
антагонистичны, они равные члены союза, объединения классов,
составляющий фундамент советского государства. Начиная с этого
момента, советское государство не интересуется классами как
таковыми, а, вне разделяющих их различий, индивидами, со всеми
гражданами, всем рабочим народом. Оно становится всенародным
государством.
Даже тогда было возможно – да и сейчас возможно ретроспективно
задаться вопросами касательно обоснованности (и даже честности)
утверждения: «Классовые антагонизмы исчезли». Это утверждение
4. См.: Сталин И.В. «О проекте конституции Союза ССР. Доклад на Чрезвычайном VIII
Всесоюзном съезде Советов 26 ноября 1936 года» // Собр. соч. в 16 тт. – Т. 14.
5. Вопрос, два или три по счету основных «класса», никогда не был поставлен ясно. Таким
образом, «марксистской социологии» была подарена обширная область для исследований.
21
возникает, например, только несколько лет спустя после
коллективизации сельского хозяйства, засвидетельствовавшая
вспышку классового конфликта не менее острого, чем конфликты
революционного периода, в котором социалистическое государство
должно было сломить сопротивление капиталистического
крестьянства (кулаков), а также, без сомнения, масс сельских
бедняков и середняков, пуская в ход всевозможные средства,
пропаганду и силу. Более того, заявление было сделано в тот самый
момент, когда по всей стране, захватывая все классы, проходили
процессы, известные нам как кровавые массовые репрессии.
На их фоне большие «московские процессы» были всего лишь
видимым и эффектным фасадом. Как нам в материалистическом
ключе объяснить эти репрессии (которые тогда были только на
первой стадии!), если не соотносить их с продолжительностью
и развитием классовой борьбы, которая, хотя, возможно, и была
непредвиденной и неконтролируемой, но довольно реальной? Как
нам интерпретировать заявление о «конце» классовой борьбы и
административное решение покончить с диктатурой пролетариата,
если не как ошеломительный отказ посмотреть существующему
состоянию вещей в лицо, что, в свою очередь, в силу произведенных им
мистифицирующих эффектов, усилил и кристаллизовал трагическое
теоретико-практическое отклонение? Этого примера, если есть
в этом необходимость, было бы достаточно, чтобы предостеречь
нас в том, что отказ от диктатуры пролетариата не имеет никакой
исторической гарантии против насилия; фактически он может даже
говорить о том, что в этом случае такое насилие становится лишь
более жестоким и требовательным к людям и революции.
Конечно, Сталин ретроспективно не отбросил прошлое
применение диктатуры пролетариата (он даже использовал понятие,
дабы оправдать и идеализировать в целом всю историю предыдущих
годов); он просто утверждал, что Советскому Союзу оно больше
не нужно. А значит, как он настаивал, оно остается совершенно
необходимым… для других, для всех других стран, которые еще
должны совершить свои революции. Так что то, как по-особому он
объявил об окончании диктатуры пролетариата, позволило ему в
22
то же время развивать идею, будто Советский Союз представляет
«образец» для всех социалистических революций, нынешних или
грядущих.
Если сталинское оправдание понятия «всенародного государства»
игнорировало – и на то есть причины – существование жестких форм
классовой борьбы в СССР, тем не менее, оно формально признавало
важность теоретических проблем, поднимаемых таким решением,
с марксистской точки зрения. Маркс, Энгельс и Ленин доказали,
что существование государства связано именно с классовым
антагонизмом, и говорили об исчезновении классового разделения
и «отмирании государства» как о двух неотделимых аспектах одного
исторического процесса. С их точки зрения, диктатура пролетариата
– необходимый переход к исчезновению классов – лишь тогда может
прийти к завершению, когда классы действительно исчезают; за
ней не может следовать усиление и увековечение государственного
аппарата, но, наоборот, только с его исчезновением, даже если этот
процесс потребует много времени.
В ответ такому возражению Сталин выдвигает два аргумента.
Первый вводится в спор в обходную. Сталин извлекает пользу из
тезиса «социализма в одной стране», подтвержденного Октябрьской
революцией и основанием СССР. Но вместо того, чтобы прийти к
выводу о возможности для социалистической революции в одной,
а потом и в других странах «разрывов» в империалистической
цепи, зависящих от существующих в каждой стране условий,
он заявляет, что социалистическая революция смогла достичь
окончательной победы в СССР независимо от развития остального
капиталистического мира. Таким образом, социалистическая
страна (а позже «социалистический лагерь») рассматривалась как
образование, учреждающее закрытый мир, которому тем не менее
в то же время угрожали извне – но только извне. У государства
нет причин существовать как орудие классовой борьбы внутри
страны, так как классовой борьбы больше нет; но оно оставалось
совершенно необходимым как инструмент классовой борьбы,
направленный вовне, как средство защиты социализма против
угрозы и атак империализма. Ни Маркс, ни Энгельс, ни Ленин
23
(хотя в этом вопросе Сталин был более осторожен) не могли, как
говорилось, предвидеть такую ситуацию; и могла ли предоставиться
лучшая возможность для того, чтобы сделать мудрое замечание,
что марксизм не есть застывшая догма, а развивающаяся наука и
руководство к действию?
Впрочем, этого первого аргумента было недостаточно. Даже
приняв его обоснованность (т.е. даже полностью оставляя в стороне
вопрос, какой тип государства подходит для защиты страны против
внешних врагов – и это правда, что Сталин использовал возможность
осудить каждого оппонента его политики как «иностранного
шпиона»), он предлагает другой аргумент: аргумент полной победы
социализма в СССР.
В своем докладе «О проекте конституции Союза ССР» Сталин
говорит:

Таким образом, полная победа социалистической системы


во всех сферах народного хозяйства является теперь фактом…
Это значит, что эксплуатация человека человеком уничтожена,
ликвидирована, а социалистическая собственность на орудия и
средства производства утверждена как незыблемая основа нашего
советского общества. (…)Можно ли после этого назвать наш
рабочий класс пролетариатом? Ясно, что нельзя. (…) Это значит,
что пролетариат СССР превратился в совершенно новый класс, в
рабочий класс СССР, уничтоживший капиталистическую систему
хозяйства, утвердивший социалистическую собственность на
орудия и средства производства и направляющий советское
общество по пути коммунизма6 .

Этот второй тезис – самый важный аспект в аргументе, выдвинутом


Сталиным, потому что проясняет теоретическое отклонение, лежащее
в основе решения 1936 года. Это отклонение эволюционистского типа,
в котором различные аспекты революционного процесса отделены
друг от друга и представлены как моменты, которые просто-напросто
следуют друг за другом, как отдельные исторические «стадии».
Революция, как представляет Сталин, начинается со свержения
6.Там же.
24
власти буржуазии, ликвидации капиталистической собственности,
замещения старого государственного аппарата новым; это первая
переходная стадия, стадия диктатуры пролетариата. Как только этот
период осуществлен, наступает новая стадия, стадия социализма:
социализм основан на особом «способе производства» и приносит
с собой стабильное государство, социалистическое государство,
которое больше не является классовым государством, а государством
всего народа, народа, состоящего из разных классов рабочих, мирно
сотрудничающих вместе. Внутри социализма, под руководством
социалистического государства, заложены «основы» будущего
общества, коммунизма, более или менее скоро, согласно с темпом
развития производительных сил; при коммунизме государство
станет ненужным, коль скоро исчезнут сами классы. В общем, три
последовательные стадии, каждая из которых начинается, когда
предыдущая проходит свой курс; а связи между ними, согласно
сталинской теории, могут объясняться большой исторической
необходимостью развития производительных сил, которым
механический материализм Сталина приписывает роль двигателя
истории.
Как следствие, удаляются или же выталкиваются в сторону два
основных фактора: диалектика исторических противоречий и
классовая борьба.
Диалектика исчезает, потому что Сталин, в его теории последующих
стадий, попросту упразднил определенным образом направленное
противоречие, проясненное Марксом и Лениным: пролетарская
революция – это одновременно «установление пролетариата как
господствующего класса», развитие государственной власти, которая
воплощает это в жизнь, и революция, которая предпринимает, на
материальных, созданных капитализмом основаниях, упразднение
всех форм классового господства, а значит, ликвидацию любого
государства. То, что Маркс и Ленин анализировали как настоящее
противоречие, Сталин разрешает схоластически (в прямом смысле
слова), механически проводя раздел между отдельными аспектами
и стадиями: сначала – отмена антагонизма, социалистическое
государство, потом – исчезновение любого государства (Сталин
25
не отвечает на правомерный вопрос: почему теперь государство
должно исчезнуть, если «социалистическое государство» уже
представляет власть и интересы всего народа. Или, во всяком
случае, он довольствуется замечанием, что «Маркс предвидел»
его исчезновение). К списку механических разграничений можно
добавить еще один пример: идея, согласно которой сначала наступает
диктатура (диктатура пролетариата, переход к социализму), потом
приходит демократия (социализм).
В то же время в теории Сталина классовая борьба перестает
быть двигателем исторических трансформаций, и в частности
революционных трансформаций. Она – не более чем особый аспект
определенных стадий. Таким образом, существует необходимая
связь между общим аргументом Сталина (см. «Диалектический и
исторический материализм» (1938)), согласно которому двигателем
истории является развитие производительных сил, тогда как
классовая борьба – всего лишь следствие или выражение этого, и
его теорией социализма: социализм – это переход к бесклассовому
обществу, что имеет место не как следствие классовой борьбы,
а после завершения классовой борьбы, как следствие иного
рода необходимости, технико-экономической необходимости,
руководимой государством. И существует необходимая связь между
этой концепцией социализма, провозглашением «полной победы
социализма» в СССР и оставлением диктатуры пролетариата,
которая совпадает с усилением бюрократических и репрессивных
государственных аппаратов. Таким же образом в марксистской
теории существует необходимая связь между противоположными
тезисами: признанием реальных противоречий в историческом
отношении пролетариата к государству и доводом, что невозможно
упразднить классовые разделения, иначе чем посредством развития
самой классовой борьбы, так как классы, в историческом смысле,
ничто иное как следствия антагонистических классовых отношений,
следствия, которые возникают, трансформируются и исчезают
вместе с этими отношениями. Решение 1936 года (и не случайно,
что оно получает государственническую форму конституционного
решения, а значит, носит глубокий отпечаток буржуазной
26
идеологии) ставит печать на связь, потом на тесное слияние между
особой практикой и особой теорией. Тот, кто удивляется, что
«самая свободная», самая демократическая (восстанавливающая
всеобщее избирательное право) конституция в мире должна
была сопровождаться установлением самых антидемократичных
бюрократичных и полицейских аппаратов, и тем более тот, кто
убеждает себя, интерпретируя всё это как доказательство того, что
«хотя бы на уровне принципов» социализм поддерживает связи с
демократией, таким образом ослеплял себя в отношении реальной
истории социализма с его противоречиями и отступлениями.
Нужно учитывать этот парадокс: направленное определенным
образом слияние марксистской теории и рабочего движения,
являясь великим революционным событием современной истории,
также распространяется и на свои отклонения. Непонимание
или переоценка классовой борьбы в теории не уберегает от её
развязывания на практике: по той причине, – которую надлежит
сегодня напомнить ради всех тех, кто сомневается в этом, – что
классовая борьба не есть идея, а неизбежная реальность. Кроме
того, теоретическое непонимание классовой борьбы не есть просто
теоретическим событием: его следствие в том, что пролетариат
может упустить практическую инициативу, добытую высокой ценой,
стать пешкой социальных отношений эксплуатации и угнетения, а
не силой, способной их преобразовывать7.

7. Конечно, механическая деформация марксизма, произошедшая после Ленина, не была


придумана Сталиным, не появилась она и в 1936 году. Что касается понятия диктатуры
пролетариата, можно показать, что эта деформация уже имеет место в известных текстах
1924 года [«Об основах ленинизма» - ред.] и 1926 года [«К вопросам ленинизма» - ред.]
на «принципах ленинизма»: в частности, в наиболее значимой форме, заключающейся
в перенесении в законную плоскость анализа Ленина роли советов и партии в Русской
революции и определения их «исторического превосходства» над буржуазной парламентской
системой как следствия определенной системы институтов. Однако здесь перед нами не
стоит задача изучить проблемы, возникающие в связи с этими текстами. Было бы также
интересно исследовать «Учебник политэкономии», выпущенный Академией Наук СССР.

27
* * *
Конечно, речь не идет о том, чтобы делать прямое сравнение
между решением, принятым Сталиным и советскими коммунистами
в 1936 году, и решением, принятым XXII съездом Французской
Коммунистической Партии. Не являются теми же ни намерения
(которые, однако, немного значат в истории), ни тем более
исторические условия, а следовательно, предвиденные последствия.
Тем не менее, решение XXII съезда нельзя ни понять, ни серьезно
обсудить независимо от этого прецедента.
Во-первых, оно действительно представляет одно из отдаленных
последствий решения 1936 года. Если ограничиться теоретическим
уровнем, это решение, – а еще шире, весь идеологический
продукт, который подготовил и окружал его, – навязало всему
Международному Коммунистическому Движению господствующую
механистическую и эволюционистскую концепцию марксизма,
основанного на первичности развития производительных сил,
внутри которых диктатура пролетариата функционирует всего
лишь как средство или даже как политическая «техника» для
установления социалистического государства (несмотря на то, что
Хранители Догмы настойчиво повторяли и даже настаивали на том,
что это необходимое средство). Ибо это решение давало – ценой
неимоверной идеализации, а значит, ошибочного истолкования
советской действительности, идеализации, в которую были втянуты,
по доброй воле или без неё, миллионы коммунистов со всех стран –
средства для своего собственного «удостоверения». Доказательство
того, что марксизм, в своей эволюционистской или техницистской
сталинской версии, был «истинным» или «научным», состояло как
раз в том, что завершилась диктатура пролетариата, что завоевана
«окончательная» победа над капитализмом, что построено
социалистическое общество и государство, перед которым отныне
стоят иные, в сущности, мирные, технические, культурные и
экономические задачи. Другими словами, это доказательство
во всеобще-историческом масштабе было ничем иным, как

28
воображаемой проекцией на «факты», проекцией теории, которая
предполагалась как их подтверждение.
Таким образом, мы обязаны заявить, что Французская
Коммунистическая Партия – когда нужно ответить на требования,
выдвинутые её собственной революционной борьбой, пытается
избавиться от мистификации и наконец критически посмотреть на
историю социализма – тем не менее как никогда сильно захвачена
теорией, на основе которой была разработана критика: она ставит в
той же общей форме тот же вопрос о «переходе к социализму»,
даже если и пытается предложить другой ответ. К сожалению,
неверен сам вопрос, и именно этот вопрос должен быть отброшен.
Но решение XXII съезда – это не просто отдаленное последствие
прецедента 1936 года. Оно также представляет, в измененных
условиях, его повторение. Просто то, что Сталин и советские
коммунисты применяли к социализму в период, последовавший
после захвата власти рабочими, XXII съезд применяет к периоду,
предшествующему захвату власти, к самому процессу «перехода к
социализму». Но процедура та же: утверждая, что экономические
и социальные условия в этом отношении теперь «созрели», партия
объявляет, что пришло время отказаться от использования диктатуры,
которая всегда была неправильной, и принять демократический подход,
поддержав законность и народный суверенитет. Таким же образом
необходима поправка (или пересмотр) марксистской концепции
государства: утверждается, что государство – не только и не всегда
орудие классовой борьбы; оно имеет «другую» сторону, ту, которая
подавляется капитализмом, но которая позволяет ей стать орудием
для разрешения общественных отношений при общем интересе
всех граждан. Задействовано то же сужение понятия диктатуры
пролетариата к его репрессивной стороне, вместе с его прямым
отождествлением с институциональными особенностями Русской
революции (одна партия, ограничения всеобщего избирательного
права и личных свобод относительно представителей буржуазии). То
же сужение применено к роли классовой борьбы и антагонизма между
капиталом и пролетариатом в историческом процессе исчезновения
классов. Так что невозможно избежать вопроса: вы действительно
29
надеетесь, повторяя таким образом прецедент 1936 года, исправить
отклонение, которое он представляет? Разве не вероятней всего
то, что это отклонение будет ретроспективно усилено, в рамках
нынешнего нереализуемого компромисса? И более того, разве вы
снова не толкаете себя к неприятнейшим сюрпризам со стороны
классовой борьбы, сюрпризам для тех, кто не отдает полного отчета
о развернутых ею противоречиях и спрятанных в ней антагонизмах
во время исторического периода социалистических революций?
Эти вопросы должны быть поставлены, и они будут становиться все
более неотложными. А удовлетворительные ответы будут найдены
только благодаря практике. Но это случится только в том случае,
если нам удастся «свести счеты» с теорией диктатуры пролетариата,
которая в своей сталинской форме перешла к нам в искаженном и
деформированном виде, что со всей невинностью воспроизводится
и сегодня. И поскольку сорок лет истории коммунистических партий
и революционных сражений, отмеченных победами и поражениями,
дали свою собственную поддержку ленинизму, который тот же
Сталин безошибочно определил, формально, как «марксизм в эпоху
империализма и пролетарской революции», также необходим вопрос
о сведении счетов с ленинизмом. Таким образом, для начала следует
вновь установить, что это такое, и изучить его, чтобы мы могли
открыть действительные вопросы, которые он поднимает.

30
Глава 2
Три теоретических аргумента Ленина
о диктатуре пролетариата

Всем известно, что Ленин так и не написал «трактат» о диктатуре


пролетариата, как и Маркс и Энгельс. Что касается Маркса и
Энгельса, причина очевидна: не считая короткого и фрагментарного
опыта революций 1848 г. и Парижской Коммуны, чьи основные
черты они сумели раскрыть и проанализировать, у них не было
возможности изучить «действительные примеры» проблем
диктатуры пролетариата. Что же касается Ленина, причина иная:
Ленин столкнулся с реальным опытом диктатуры пролетариата.
Этот опыт был чрезвычайно сложен и труден. Именно противоречия
диктатуры пролетариата, как они начали развиваться в России,
формируют предмет ленинского анализа и его аргументов. Если
забыть об этом факте, можно легко впасть в догматизм и формализм:
ленинизм можно представить как завершенную теорию, закрытую
систему – долгое время внутри коммунистических партий так и
делали. Но, с другой стороны, если согласиться с поверхностным
взглядом на эти противоречия и их исторические причины, если
принять упрощенную и ложную идею, согласно которой нужно
«выбирать» между точкой зрения теории и точкой зрения истории,
реальной жизни и практики, если интерпретировать аргументы
Ленина просто как отражение вечно изменяющихся, всё менее
пригодных, чем больше они отдаляются в истории, обстоятельств,
тогда реальные причины этих исторических противоречий
становятся непонятными, а наше собственное соотношение с
ними теряется из виду. Тогда попадаешь в область субъективных

31
фантазий. В конкретных исследованиях Ленина, в его тактических
лозунгах выражено постоянное усилие охватить общие исторические
тенденции и сформулировать соответствующее теоретическое
понятие. Если это понятие не охватить должным образом,
невозможно критически и научно исследовать исторический опыт
диктатуры пролетариата.
Для большей ясности прежде всего я изложу в общих чертах то,
что мне представляется основой теории, которую можно обнаружить
у Ленина.
Теорию диктатуры пролетариата в целом можно суммировать
исходя из трех аргументов или трех групп аргументов, которые у
Ленина постоянно повторяются и перепроверяются. Открыто или
подспудно их можно встретить на каждой странице ленинских
текстов, относящихся к периоду Русской революции; в частности они
возникают всякий раз, когда критическая ситуация, драматический
поворот в революции требует внесения поправок в тактику на основе
принципов марксизма с целью объединения теории и практики.
Каковы же эти аргументы?
Первый из них касается государственной власти.
Его можно подытожить, исторически говоря, так: государственная
власть всегда является политической властью одного класса, который
удерживает её как господствующий класс в обществе. Вот что имеют
в виду Маркс и Ленин, когда говорят, что любая государственная
власть есть «классовая диктатура». Буржуазная демократия является
классовой диктатурой (диктатурой буржуазии); пролетарская
демократия рабочих – также классовая диктатура. Давайте будем
точнее: этот аргумент предполагает, что в современном обществе,
основанном на антагонизме между капиталистической буржуазией
и пролетариатом, государственная власть абсолютным образом
удерживается буржуазией, которая не делится ею ни с одним другим
классом, как и не разделяет её между своими же частями. И это так,
независимо от того, какие имеются особые исторические формы,
в которых осуществляется политическое господство буржуазии,
какие имеются особые формы, используемые буржуазией в истории
каждой капиталистической общественной формации для того,
32
чтобы сохранить свою государственную власть, которой постоянно
угрожает развитие классовой борьбы.
Первый тезис имеет следующее следствие: единственно
возможная историческая «альтернатива» государственной власти
буржуазии – это равно абсолютный захват государственной власти
пролетариатом, классом наемных работников, эксплуатируемых
капиталом. Так же как буржуазия не может делиться государственной
властью, так и пролетариат не может делиться ею с другими
классами. И этот абсолютный захват государственной власти – суть
всех форм диктатуры пролетариата, какими не были их изменения и
историческое разнообразие. Тем не менее, говорить об альтернативе
на самом деле неточно: скорее следует сказать, что классовая борьба
неминуемо приводит к государственной власти пролетариата. Но это
невозможно с уверенностью предсказать наперед – ни момент, когда
пролетариат будет способен взять власть, ни те особые формы, в
которых он это сделает. Еще меньше можно «гарантировать» успех
пролетарской революции, как будто она «автоматична». Нельзя ни
спланировать, ни запрограммировать развитие классовой борьбы.
Второй аргумент касается государственного аппарата.
Можно обобщить этот аргумент, сказав, что государственная власть
господствующего класса не может существовать в истории, как и
не может осуществиться и удерживаться, не приняв материальной
формы в развитии и функционировании государственного аппарата
– или, используя одну метафору Маркса, которой часто пользуется
Ленин, в функционировании «государственной машины», чьё ядро
(главный, но не единственный аспект – Ленин никогда не говорил
иначе) устанавливается государственным репрессивным аппаратом
или аппаратами. Имеются в виду: с одной стороны, регулярная
армия, так же как и полиция и суд; а с другой – государственная
администрация или «бюрократия» (Ленин использует эти два
термина более-менее как синонимы). Этот тезис имеет следующее
следствие: пролетарская революция, т.е. свержение государственной
власти буржуазии, невозможна без разрушения существующего
государственного аппарата, в котором государственная власть
буржуазии принимает материальную форму. Покуда этот аппарат
33
не разрушен – что есть сложная и многотрудная задача – диктатура
пролетариата не может развить и исполнить свою историческую
задачу: упразднение отношений эксплуатации и создание общества
без эксплуатации или классов. Покуда этот аппарат не разрушен,
пролетарская революция невозможна, а эксплуатация будет
сохраняться, какими не были её исторические формы.
Понятно, что аргументы Ленина имеют прямое отношение
одновременно к государству и к диктатуре пролетариата. Обе
проблемы неразделимы. В марксизме нет с одной стороны общей
теории государства, а с другой стороны (особой) теории диктатуры
пролетариата. Есть лишь одна единственная теория.
Два первых обозначенных мною аргумента уже явным образом
содержатся у Маркса и Энгельса. Они не были открыты Лениным,
хотя Ленин действительно должен был освободить их от искажений
и цензуры, имевших место в той версии марксизма, которую
официально проповедовали социал-демократические партии. Что
отнюдь не значит, будто роль Ленина и роль Русской революции не
были решающими. Но если ограничить наше внимание тем ядром
теории, о котором я говорил, верно, что эта роль в первую очередь
состояла в том, чтобы действенным образом перенести теорию
Маркса и Энгельса в область практики. Это позволило произойти
слиянию между революционной практикой пролетариата и массами,
с одной стороны, и марксистской теорией государства и диктатуры
пролетариата, с другой, – слияния, которое раньше по-настоящему
никогда не имело места. А это значит, что, хотя и был важный
прогресс в организации Рабочего Движения после времен Маркса,
он сопровождался значительным сужением своей автономии,
теоретической и практической независимости от буржуазии, а
значит, в своей действительной политической силе. Трансформация
марксизма в ленинизм позволила преодолеть эту историческую
регрессию, делая шаг вперед.
Это приводит нас к третьему аргументу, о котором я упоминал.
Третий аргумент касается социализма и коммунизма.
Он не лишен предшествующих разработок, подготовительных
элементов в работах Маркса и Энгельса. Очевидно, не случайно Маркс
34
и Энгельс всегда представляли свою позицию как коммунистическую,
и термин «социалистический» принимали только лишь как явную
уступку. Действительно, можно сказать, что в отсутствии этой
позиции (и тезиса, который его предполагает) теория Маркса и
Энгельса была бы невразумительной. Но у них не было возможности
развить её как можно шире. Эта задача выпала Ленину, и выполняя
её, он основывал свою работу на развитии классовой борьбы периода
Русской революции, продуктом которой – в прямом смысле слова
– она является. Теперь этот аргумент переживает судьбу, которую
довелось пережить первым двум аргументам до времен Ленина
и Русской революции: в истории коммунистического движения
и ленинизма он был «забыт», деформирован (с драматическими
последствиями), так же как в истории марксизма были забыты и
первые два аргумента.
Первая, очень абстрактная формулировка сделана Марксом
в «Манифесте Коммунистической партии» и «Критике Готской
программы»: только коммунизм является бесклассовым обществом,
обществом, из которого исчезают все формы эксплуатации. А
поскольку капиталистические отношения составляют последнюю
возможную историческую форму эксплуатации, это значит, что только
коммунистические общественные отношения, в производстве и во всей
общественной жизни, действительно находятся в антагонистическом
противоречии с капиталистическими отношениями, только они по-
настоящему несовместимы, непримиримы с капиталистическими
отношениями. Что предполагает ряд чрезвычайно важных следствий,
одновременно с теоретической и практической точки зрения. Это
предполагает, что социализм есть ничто иное как диктатура
пролетариата. Диктатура пролетариата это не просто форма
«перехода к социализму», не «переходной путь к социализму»,
– она тождественна самому социализму. А это значит, что нет двух
разных задач, достигаемых по отдельности, «расставляя проблемы
по порядку»: во-первых, социализм, а потом – как только социализм
построен, завершен, как только он «развит» (или «доведен до
высшего уровня»), т.е. усовершенствован, как только, как говорится,
заложены «основы коммунизма», – во-вторых, новая задача, переход
35
к коммунизму, построение коммунизма. На самом деле есть только
одна задача, достижение которой растягивается на довольно
долгий исторический период (бесспорно, более длительный и
противоречивый, чем это представлялось рабочим и их теоретикам).
Но эта задача определяет прямо с самого начала борьбу, стратегию
и тактику пролетариата.
Пролетариат, пролетарские массы и все те массы народа, с которыми
связан пролетариат, не борются за социализм как независимую
цель. Они борются за коммунизм, по отношению к которому
социализм всего лишь средство, для которого он первоначальная
форма. Никакая иная перспектива не может интересовать их, в
материалистическом смысле слова. Они борются за социализм
только потому, что это – путь к достижению коммунизма. И они
борются за социализм с помощью средств, уже предоставленных
коммунистическими идеями, коммунистической организацией (на
деле, коммунистическими организациями, потому что партия может
быть только одной из них, даже если её роль явно решающая). В
конечном счете, массы борются за то, чтобы развить тенденцию к
коммунизму, которая объективно присутствует в капиталистическом
обществе, и которую развитие капитализма усиливает и укрепляет.
Следует очень важный вывод, который я выражу в абстрактной
форме: теория социализма единственно возможна, когда
развивается с позиции коммунизма, и действительная реализация
социализма единственно возможна с позиции коммунизма, на
основе коммунистической позиции на практике. Если эта позиция
теряется, если она исчезает из виду, если неимоверные сложности
достижения приводят к пренебрежению или отбрасыванию её на
практике, даже если она всё еще имеет место в нашей теории или всё
еще обсуждается как отдельная идея, тогда социализм и построение
социализма становится невозможен, по меньшей мере до тех пор,
пока социализм не будет представлять революционный разрыв с
капитализмом.
Теперь следует задаться вопросом не о разработке всех выводов,
следующих из этих аргументов, а о подготовке более полного
анализа, объяснения того, как он формулируется, и опровержения
некоторых ложных интерпретаций и необоснованных возражений.
36
Глава 3

Что такое государственная власть?

Сначала нужно разобрать вопрос о власти. Это самый общий


вопрос: в процессе исторического обладания властью тем или иным
классом мы обнаруживаем в концентрированной форме или условия
его воспроизводства (производственные отношения и эксплуатация),
или условия его революционной трансформации.
Ленин, вслед за Марксом, всегда подчеркивал, что главным
вопросом революции является вопрос о власти: у кого власть, во
имя какого класса? Этот вопрос ставился за несколько недель до
Октябрьской революции (вопрос «двух революций», буржуазной
и пролетарской): возьмут ли власть большевики? То есть, станут
ли они средством захвата власти рабочими массами, осознавшими
непримиримый антагонизм между собственными интересами
и интересами буржуазии? Или же буржуазия, объединившись
с остатками царского режима, насаждая с помощью террора и
обмана свое господство над крестьянскими массами и частью
пролетариата, поддерживаемая в финансовом и военном плане
империалистическими союзниками, преуспеет в разгроме
революции и восстановлении буржуазного государства, благодаря
чему вместо изменения политической формы сможет сохраниться
её основной фактор (эксплуатация)? Все происходившие отныне
революции и контрреволюции, какими не были разными их условия,
формы и длительность, всего лишь подтверждают это утверждение.
Это верно для всей современной истории; и что есть современная
история как не история революций и контрреволюций, их лобовое
столкновение, которое чувствуется даже в тех странах, где временно
царит спокойствие? Поэтому вы не найдете революционера, который
отрицал бы, хотя бы на словах, решающего характера вопроса о
37
власти.
Но есть еще кое-что. Достаточно только проследить за развитием
любой социалистической революции (в частности Русской
революции), чтобы убедиться, что вопрос, который нужно решить
немедля, тем не менее не может быть решен раз и навсегда. Он
остается, или даже возобновляется, по ходу всего революционного
процесса, возникая в поставленных каждой новой исторической
ситуацией формах, предлагая определенный ответ. Удержат ли
большевики власть или нет? С этого вопроса начинается исторический
период диктатуры пролетариата. Но также этот вопрос возникает
снова и снова, поскольку причина его появления сохраняется в
форме существования классовых отношений в производстве и во
всем обществе. Пока существует этот базис, диктатура пролетариата
остается необходимой для того, чтобы развивать революционные
силы и разбить силы контрреволюционные, противоречивый союз
которых еще долго сохраняется после захвата власти.
Это говорит о том, что проблема власти не может быть полностью
сведена к вопросу тактики. Формы, в которых в первую очередь
производится захват власти (вооруженное восстание, гражданская
война, мирная политическая победа, возможно, другие неожиданные
формы) четко зависят от исторической ситуации и национальных
особенностей. Мы знаем, что даже в российских условиях между
апрелем и октябрем 1917-го, Ленин некоторое время верил, что
условия позволяли мирную (но не «парламентскую») победу
революции, когда впервые выдвинул лозунг: «Вся власть Советам!».
Фактически в истории нет ни одного примера революции,
которую можно было свести к одной из этих форм, и которые не
представляли бы оригинальное сочетание нескольких форм. Но в
любом случае это многообразие не затрагивает природу общей
проблемы государственной власти, или скорее она представляет
только один аспект проблемы, который нельзя принимать за всю
проблему. Понятие диктатуры пролетариата по сути ничего не
имеет общего с условиями и формами «захвата власти». Но прямо
относится к вопросу удержания власти, который практически
определяет весь ход революции.
Если всё именно так, то потому, что в конечном счете
38
государственная власть не является властью одного человека,
группы, отдельного общественного слоя (как «бюрократия» или
«технократия») или простой, более-менее широкой части класса.
Государственная власть всегда является властью определенного
класса. Государственная власть, производящаяся в классовой борьбе,
может быть только орудием господствующего класса – тем, что
Маркс и Энгельс называли диктатурой господствующего класса1.
Почему термин «диктатура»? Ленин совершенно четко ответил
на этот вопрос в непрестанно повторяемой фразе, термины которой
нужно всего лишь правильно объяснить:

Диктатура есть власть, опирающаяся непосредственно на насилие,


не связанная никакими законами.
Революционная диктатура пролетариата есть власть, завоеванная и
поддерживаемая насилием пролетариата над буржуазией, власть, не
связанная никакими законами.
[Эта простая истина] ясна как божий день для всякого
сознательного рабочего (…) очевидна для всякого представителя
эксплуатируемых, борющихся за свое освобождение, бесспорна для
всякого марксиста…2

В другом месте Ленин использует похожее и меткое выражение


(цитирую по памяти): диктатура пролетариата это абсолютная
власть, стоящая над любым законом, законом буржуазии или
пролетариата. Государственную власть нельзя поделить.

1. Кауцкий выдвинул ряд аргументов в доказательство того, что термин «классовая


диктатура» не нужно понимать «в прямом смысле», потому что класс как таковой править
не может… Следовательно, «по определению», любая диктатура есть власть меньшинства,
а идея диктатуры большинства – противоречие в терминах. Ленин, отказываясь смешивать
правительство, которое только одно из её орудий, с государственной властью, доказал в
1903 году (в «К деревенской бедноте»), что при царской автократии власть принадлежит
не царю и не «всемогущим» чиновникам, а классу крупных землевладельцев. Нет «личной
власти», ни власти Жискара д’Эстена, ни власти Жака Ширака, ни власти боссов двадцати
пяти крупнейших капиталистических монополий! Так как эта «личная власть» – всего
лишь политическое выражение власти буржуазии, т.е.её диктатуры.
2. Ленин В.И. «Пролетарская революция и ренегат Кауцкий» // ПСС. – Т. 37. – С. 245.
39
МАРКСИЗМ И БУРЖУАЗНАЯ ПРАВОВАЯ ИДЕОЛОГИЯ

«Ясна как божий день для всякого сознательного рабочего», –


говорит Ленин. Он прав, потому что это утверждение – всего лишь
логическое развитие признания классовой борьбы, а это признание
является частью повседневного опыта эксплуатируемых рабочих
в их борьбе против эксплуатации. Это не значит, что логическое
развитие не должно преодолевать какие-либо препятствия. Наоборот,
оно никогда не перестает выступать против власти (т.е. действия)
буржуазной правовой государственной идеологии, в поддержке
которой жизненно заинтересована буржуазия. Буржуазная правовая
идеология непосредственно влияет на самих рабочих. У них нет от
нее «прививки»; действительно, она вбивается им в голову всеми
практиками буржуазных идеологических государственных аппаратов,
начиная с самого детства в начальной школе до совершеннолетнего
участия в качестве граждан в политических учреждениях страны.
Таким образом, развивать анализ государства с пролетарской точки
зрения классовой борьбы означает одновременно критиковать её
непрестанно возрождающееся буржуазное представление в праве.
Весь вопрос «демократии против диктатуры» глубоко укоренен
в правовой идеологии, которая впоследствии возникает внутри
самого рабочего движения в форме оппортунизма; поразительно,
до какой степени термины, в которых формулируется этот
оппортунизм, остаются неизменными в разные периоды истории.
Невозможно понять, почему это так, если не обратиться к
первопричинам, воспроизводству правовой идеологии буржуазными
государственными аппаратами.
Правовая идеология связана с правом; но, хотя она необходима
для того, чтобы оно функционировало, это не одно и то же. Право
– это всего лишь система правил, т.е. материальных ограничений,
которым подчиняются индивиды. Правовая идеология трактует и
легитимирует это ограничение, представляя его как естественную
необходимость, вписанную в человеческую природу и в потребности
40
общества в целом. Право, практически, не «признает» классов, то есть
оно гарантирует сохранение классовых отношений, кодифицируя и
усиливая правила, обращенные только к «свободным» и «равным»
индивидам. С другой стороны, правовая идеология «доказывает»,
что социальный порядок основан не на существовании классов, а
на существовании индивидов, к которым право и обращается. Его
наивысшая точка – это легальное представительство государства.
Буржуазная правовая идеология пытается (успешно) внушить,
будто само государство находится над классами, что оно имеет дело
лишь с индивидами. То, что эти индивиды «неравны», совершенно
её не смущает, ибо рассматривая индивидов как «равных» друг
другу в свете закона, каждое государство, достойное этого названия,
естественным образом устранит эти неравенства… Следовательно,
утверждается, что государственную власть нельзя рассматривать
как исключительное доминирование одного класса, поскольку это
выражение, с правовой точки зрения, на самом деле бессмысленно.
Вместо идеи о господстве одного класса над другим, в правовой
идеологии вы найдете, если быть точным, понятие государства
как сферы и организации общественных интересов и публичной
власти индивидов – против приватных интересов индивидов или
групп индивидов и их личной власти. Это существенный момент
для понимания основополагающей черты буржуазной правовой
идеологии, если вы не хотите вольно или невольно попасть в
ловушку её неумолимой «логики».
Я сказал, что право это не то же что и правовая идеология;
хотя они слипаются как моллюски. И вот прямое доказательство:
различие между «публичной» и «приватной» сферами – довольно
реальное, для всего права определяющее законное соотношение, чьи
материальные последствия неизбежны, покуда закон существует.
Но утверждение, будто государство (или государственная
власть) должно определяться в терминах этого различия – как
«публичный» сектор или сфера; как орган «коммунального» (public)
обслуживания; «государственной» (public) безопасности и порядка;
«государственной» (public) администрации и т.д. – представляет
большую идеологическую мистификацию. Правовое различие
41
между «публичным/приватным» это средство, которым государство
может подчинять каждого индивида интересам класса, который оно
представляет, оставляя – в буржуазную эпоху – полную «приватную»
свободу заниматься торговлей и «бизнесом»… или же продавать на
рынке свою рабочую силу. Тем не менее это различие не является
исторической причиной существования государства. Иначе следовало
бы признать, что подобно всемогущему Богу наших священников и
философов государство есть причина и следствие самой себя.
Тот же круг встречаем и там, где буржуазная правовая идеология
противопоставляет «диктатуру» и «демократию» – как всеобщую и
абсолютную противоположность между двумя видами учреждений
или форм государственной организации, в частности двух типов
правления. Исходя из этой точки зрения, демократическое государство
диктатурой быть не может, потому что оно – «конституционное
государство», в котором источником власти выступает народный
суверенитет, в котором правительство выражает волю большинства
народа и т.д. Итак, правовая идеология проделывает хитрый трюк:
непрестанно объясняет, убеждает себя и особенно массы (только
опыт собственных битв учит их противоположному), будто закон
– это их собственный источник или, что ведет к тому же выводу,
противоположность демократии (в общем) и диктатуры (в общем)
– две абсолютные противоположности. В этом вся суть, говорит она,
потому что демократия – это утверждение закона и его легитимность
(а «доведенная до предела демократия» есть утверждение и уважение
доведенного до предела закона), тогда как диктатура это отрицание
этой легитимности. Вкратце, для буржуазной идеологии, откуда
возникает закон? – из демократии. А демократия откуда берется?
– из закона. К понятию государства как «публичной» сферы, как
«коммунальных» (public) услуг, теперь добавляется, для завершения
круга, идея «народной воли» (или «народного суверенитета»): идея,
согласно которой «народ» является единым целым (общностью,
нацией), объединенный вне каких-либо различий, связывая
воедино «волю» всех индивидов и превращая их в единую волю,
представленную мажоритарным правительством.
Таким образом, можно выбирать: или система понятий
42
буржуазной правовой идеологии, которая сбивает любой анализ
государства в терминах классовой борьбы, но именно по этой
причине служит классовой борьбе буржуазии, инструментом которой
выступает существующее государство, или пролетарский взгляд,
разоблачающий эту мистификацию для того, чтобы бороться против
классового господства буржуазии. Между этими двумя позициями
нет возможности для компромисса: невозможно «отвести место»
для точки зрения классовой борьбы внутри буржуазной правовой
концепции государства. Как говорил Ленин, ссылаясь на Кауцкого:

Кауцкий рассуждает следующим образом: «Эксплуататоры


составляли всегда лишь небольшое меньшинство населения».
Это бесспорная истина. Как следует рассуждать, исходя из этой
истины? Можно рассуждать по-марксистски, социалистически; тогда
надо взять за основу отношение эксплуатируемых к эксплуататорам.
Можно рассуждать по-либеральному, буржуазно-демократически;
тогда надо взять за основу отношение большинства к меньшинству.
Если рассуждать по-марксистски, то приходится сказать:
эксплуататоры неминуемо превращают государство (а речь идет
о демократии, то есть об одной из форм государства) в орудие
господства своего класса, эксплуататоров, над эксплуатируемыми.
Поэтому и демократическое государство, пока есть эксплуататоры,
господствующие над большинством эксплуатируемых, неизбежно
будет демократией для эксплуататоров. Государство эксплуатируемых
должно коренным образом отличаться от такого государства,
должно быть демократией для эксплуатируемых и подавлением
эксплуататоров, а подавление класса означает неравенство этого
класса, изъятие его из «демократии».
Если рассуждать по-либеральному, то придется сказать:
большинство решает, меньшинство повинуется. Неповинующихся
наказывают. Вот и всё3.
Для марксистской теории государства, которая предполагает
классовую точку зрения, диаметрально противоположную точке зрения
буржуазной правовой идеологии, любая демократия – это классовая
диктатура. Буржуазная демократия – это классовая диктатура,
диктатура меньшинства эксплуататоров; пролетарская диктатура – это
тоже классовая диктатура, диктатура огромного большинства рабочего
3. Там же. – С. 259–260.
43
и эксплуатируемого народа. Устанавливая прямое отношение между
государством и классовой борьбой, мы сохраняем единственный ключ
к материалистическому анализу.

* * *

Давайте вернемся к словам Ленина, которые я цитировал выше:


«власть, стоящая над законом». Значит ли это, что государственная
власть должна существовать без какого-либо закона, какой-либо
организованной правовой системы – и здесь мы должны иметь в
виду диктатуру пролетариата, поскольку, опять-таки, диктатура
пролетариата всегда есть государственная власть, как диктатура
буржуазии? Вовсе нет. Наоборот, это значит, что каждое государство
устанавливает свою власть обществу посредством системы
законов, а значит, закон не может быть основанием этой власти.
Реальным основанием может быть только соотношение сил между
классами. Им может быть только соотношение исторических
сил, распространяемое на все сферы действия и вмешательства
государства, т.е. на всю жизнь общества, ибо нет сферы социальной
жизни (особенно сферы «приватных» интересов, определенных
законом), которая избегала бы вмешательства государства; поскольку
сфера действия государства по определению универсальна.
В этом месте нужно разобраться с распространенным
«возражением», которое, конечно же, ни в коем случае не делается
просто так, ибо подспудно возвращает точку зрения правовой
идеологии.
Согласно этому возражению, ленинское определение государства
«слишком узкое», поскольку отождествляет государственную власть
с репрессивной функцией, грубым насилием правящего класса над
своим законом. Кроме того, что это возражение совсем не ново –
вопреки тому, что могут себе вообразить, приняв во внимание, что
поскольку это теоретический пересмотр ленинизма, то представляет
собой теоретическое продвижение вперед и «преодоление» позиции
Ленина – оно совершенно абсурдно с марксистской или даже просто
материалистической точки зрения.
В определении Ленина основной фактор не в репрессиях или
репрессивном насилии со стороны государственного аппарата, о
котором мы говорим, и его специальных органов – полиции, армии,
чиновников и т.д. Он не утверждает, что государство действует только
с помощью насилия, а говорит, что государство основывается на
соотношении сил между классами, а не на публичных интересах
или всеобщей воле. Соотношение это само по себе насильственно
в том смысле, что оно не ограничивается каким-либо законом,
поскольку лишь на основе соотношения общественных сил, и в ходе
их развития, могут существовать законы и законодательная система
– форма законности, которая, не ставя это насилие под вопрос, всего
лишь легитимирует его.
Я сказал, что это распространенное возражение совершенно
абсурдно, потому что если что-либо верно по поводу репрессий,
например, полицейских репрессий, то именно то, что они не
стоят «над законом». Наоборот, в большинстве случаев они
обеспечиваются и организуются самим законом (законом, который
в случае надобности может создаваться специально для этой цели
правящим классом с помощью её законодательных и юридических
государственных аппаратов). В этой связи стоит напомнить, что
закрытие заводов, отданных «юридической ликвидации», или их
простой «перенос» в другое место, увольнение рабочих, захват
судебными приставами собственности должников, нападения
на «незаконные» массовые демонстрации – все эти действия
совершенно законны, во всяком случае в большинстве случаев;
тогда как забастовочные пикеты, которые пытаются преградить
путь на завод небастующим или штрейкбрехерам, захват заводов,
организованная оппозиция выселениям из домов рабочих, опасные
для правительства политические демонстрации представляют
собой, выражаясь официальным языком, «препятствованием
праву работать», «посягательствами на право собственности» или
«угрозами общественному порядку» и являются незаконными. Только
вдумайтесь немного в значение этих каждодневных примеров, чтобы
понять слова Ленина: «классовая диктатура это власть, стоящая
над законом». Таким образом, речь не о забвении закона, сведении
государственной власти к её репрессивным функциям, но признание
истинного материального соотношения между государственной
властью, законом и репрессиями.
Одновременно вы увидите, насколько абсурдно представлять
буржуазию, и в частности империалистическую буржуазию
нынешних дней, в виде класса, толкаемого историей, кризисом
системы, к «совершению насилия над собственным законом»! Конечно
же, может такое случаться, и на самом деле это иногда происходит,
что рабочие, шаг за шагом защищая себя против эксплуатации,
используя в своей борьбе все им доступные (и законные тоже)
средства, преуспевают в использовании (в борьбе против конкретного
нанимателя или конкретного административного решения) «трещин»
и противоречий в существующей законодательной системе, которые
не может устранить даже неустанная работа юристов, добиваются
своей борьбой некоторых благоприятных законных условий. Ни
один профсоюз или коммунистический активист не питает иллюзий
по поводу необычайных трудностей, с которыми сопряжены такие
действия, и их неизбежных ограничений, и особенно по поводу того,
что они всегда могут провалиться, если не прибегнуть к определенным
силовым отношениям и поддержке массового давления. Но прежде
всего эта постоянно возобновляемая борьба учит рабочих как раз
тому, что господствующий класс, поскольку ему принадлежит
государственная власть, сохраняет весь контроль ситуации за собой:
с точки зрения правящего класса – пока вы не смешиваете эту точку
зрения с моральным сознанием его юристов и мелкобуржуазных
идеологов, – право не является неосязаемым абсолютом. Применяя
закон или позволяя его применять, можно находить в нем лазейку, а
значит, всегда нужно его изменять и приспособлять к потребностям
борьбы капиталистического класса и накоплению капитала. И если
этот процесс приспособления нельзя проделать, не поставив под
вопрос конституционную форму (государственные учреждения –
парламентские, судебные, административные), благодаря которым
вершится власть правящего класса, тогда, в таком случае, буржуазия
не против совершения политической «революции»: история Франции
от 1830 до 1958 гг. предоставляет достаточно таких примеров.
46
Соотношение сил между классами не может поддерживаться без
помощи институционализированной формы репрессий. Но никакое
соотношение сил не может сохраняться с помощью одних только
репрессий или отождествляться с ними. Это было бы совершенно
идеалистическое понятие. Историческое соотношение сил между
классами может основываться только на всей совокупности форм
классовой борьбы, продолжаться или изменяться относительно
развития всех форм классовой борьбы. В частности оно сохраняется
в отношениях экономических сил, в которых буржуазия владеет
преимуществом монополии на средства производства и, стало
быть, постоянным контролем и давлением на жизненные и рабочие
условия масс. Сохраняется оно и в отношениях идеологических сил,
в которых буржуазия владеет преимуществом правовой идеологии
(включая и то, что Ленин называл «конституционными иллюзиями»
и «суеверным почтением к государству», поддерживаемым
буржуазным правом), преимуществом всей буржуазной идеологии,
материализованной в повседневной работе идеологических
государственных аппаратов, в которые включены сами рабочие.
Таким образом, ленинское определение не может быть «слишком
узким», в том смысле, что будто бы учитывает только один аспект
государственной власти (репрессивный аспект). Наоборот, оно как
раз пытается продемонстрировать, что все аспекты государственной
власти (репрессивные и нерепрессивные, которые собственно не
могут быть разделены) определяются отношением классового
господства и делают вклад в воспроизводство своих политических
условий. В этом смысле все функции государства от начала до
конца политические: включая, конечно же, «экономические» и
«идеологические» функции. Но ленинское определение слишком
«узкое», чтобы исключить возможность того, что в классовом
обществе какой-либо аспект государства мог бы избежать сферы
классового антагонизма.
На самом деле разделение «узкого» и «широкого» определения
государства – тема довольно старая, и можно проследить её долгий

5. Там же. – С. 337.


47
путь в истории рабочего движения. Её уже поднимали теоретики
социал-демократии против марксистских тезисов о государстве и
диктатуре пролетариата: «Государство, у Маркса и Энгельса, это не
государство в широком смысле, не государство, как орган ведения,
представитель общих интересов общества. Это – государство-
власть, государство – орудие господства одного класса над другим»,
– писал бельгийский социалист Вандервельде в 1918 году и
которого цитирует Ленин4. Необходимость, на которой настаивает
Маркс, свергнуть государственную власть, разрушив буржуазный
государственный аппарат, по всей видимости, исходя из этой
перспективы, относилась бы только к «государству в узком смысле»...
Что касается «государства в широком смысле», орган ведения и
коммунальных услуг, оно не должно быть разрушено, а должно
развиваться: значит, нужно совершить «переход от государства
в узком смысле к государству в широком смысле», организовать
«отделение государства, органа авторитета, и государства, органа
ведения, или, употребляя сен-симонистское выражение, управления
людьми от администрирования вещами»5. Ссылка на сен-
симонистский гуманистический технократизм многое объясняет.
К этому же противопоставлению пришли и наши товарищи,
которые поспешно начали искать, уже после съезда, «теоретические»
подпорки для отказа от понятия диктатуры пролетариата. Вот
типичный пример. Франсуа Инкер после XXII съезда ФКП
опубликовал три статьи, где он пишет:

«Во всей истории марксистско-ленинского рабочего движения


были распространены и пересекались два понимания [sic]
понятия государства. (…) «Узкое» понимание: государство – это
репрессивный аппарат, создаваемый правящим классом [sic],
отделенным от социального базиса (производительных отношений),
который вмешивается в него извне (…) «Широкое» понимание:
(…) суть государства – организация классового общества в
направлении воспроизводства существующих производственных
отношений, в направлении воспроизводства доминирования
господствующего класса. (…) Всё говорит о том, что «заниматься
политикой» для политического персонала господствующего
48
класса значит преодолевать непосредственные и конкурирующие
интересы отдельных членов буржуазии. Это господство, гегемония
проводятся репрессивными средствами, средствами идеологии,
но также средствами организации, настолько и потому, что сулят
услуги, которые, взятые по отдельности, имеют универсальную
потребительскую стоимость. Старые и новые классики марксизма
не обращали достаточно внимания на этот последний аспект6. (…)
Господствующий класс должен представлять свои интересы в
универсальных терминах, (…) строить дороги, школы, больницы,
обеспечивать работу судов в форме правовой системы, которая в
целом работает на пользу господствующего класса [sic], но волей-
неволей гарантирует определенную безопасность, порядок, мир
и т.д.»7.

Итак, мы, наконец, приходим к этой жемчужине этатической


идеологии: «Разбить государство – значит развить демократическое
государство с целью заставить его исполнять все социальные
функции»8.
Фактически, если государство «в широком смысле» нельзя
свести к классовому господству, если это господство действует
лишь послесобытийно, толкая и деформируя государство «в
направлении» воспроизводства этого господства, то рано или поздно
оно приходит в противоречие с «потребностями общества», и тогда
революционная борьба будет не борьбой против существующего
государства, а на более глубоком уровне борьбой за государство,
за развитие его универсальных функций, борьбой за спасение его
от порочной «мертвой хватки» господствующего класса… Тогда
не удивительно, что определение государства просто-напросто
принимает традиционный образ, предложенный ей буржуазной
правовой идеологией. Марксистский тезис утверждает: поскольку
общественные отношения производства являются отношениями
эксплуатации и антагонизма, для их воспроизводства необходим
6. Отметим, с какой элегантностью автор мастерит и отмеряет «узкое» понятие
классиков, которое он использует для того, чтобы потом триумфально ввести аргумент о
его «расширении».
7. F. Hincker, in La Nouvelle Critique, April 1976, p. 8.
8. Ibid., p. 9.

49
специальный орган, государство; вот почему поддержка работающего
населения, в котором нуждается капитализм, и условия развития
производительных сил, в которых нуждается капитализм, – включая
строительство дорог, школ, больниц, – должны неизбежно принять
форму государства. Но сейчас нам предлагают буржуазный тезис (на
ценность которого, как некоторым кажется, классики марксизма «не
обращали достаточно внимания»), согласно которому государство это
нечто другое, чем классовая борьба; и оно частично (основной своей
частью) отделено от борьбы, и это ограничивает область классовой
борьбы (подчиняя ее требованиям «всего» общества). Но пока эта
борьба его ограничивает (сковывает и извращает)9. А значит, если
преодолеть эти границы, оно сможет «свободно» исполнять свои
универсальные (демократические) функции… Но всё это просто-
напросто основано на одном фальшивом утверждении: судя по
тому, что общество не может обойтись без государства на основе
существующих производственных отношений, – оно не сможет
обойтись без него, даже когда эти отношения исчезнут! Буржуазная
идеология отталкивается от предположения, будто государство, её
государство, вечно, и, не удивительно, это также её вывод.
Вспомним слова Маркса из «Коммунистического манифеста»:
«Подобно тому, как уничтожение классовой собственности
представляется буржуа уничтожением самого производства, так
и уничтожение классового образования для него равносильно
уничтожению образования вообще»10. Так же исчезновение
государства равносильно для него исчезновению самого общества!
Другими словами, невозможно на самом деле отделить признание
классовой борьбы от признания классовой природы государства как
такового, – из этого следует необходимость диктатуры пролетариата.
Если вы признаете, что государство, учитывая те или другие её
функции, может находиться вне области классовой детерминации,
9. Есть оппортунистический вариант: утверждение об «удавке частных интересов» на
шее у государства, о «злоупотреблении» публичной властью в личных интересах. Отсюда
лозунг: давайте бороться за как можно скорейшее возвращение государству его свободы
и универсальности!
10. Маркс К., Энгельс Ф., «Манифест Коммунистической партии» // Избранные
произведения. 1983. В 3-х т. Т. 1. – С. 122.
50
если вы признаете, что оно должно исполнять обычные
«коммунальные услуги» и представлять интересы всего общества
до представления интересов господствующего класса, что-то
другое, а не исторические интересы господствующего класса, тогда
неизбежно следует признать, что эксплуататоры и эксплуатируемые
«также» имеют некоторые общие исторические интересы (например,
«национальные»), что их борьба не определяет всю область
общественных отношений, что она сводится к определенной сфере
общественной жизни или может исчезнуть под весом некоторых
более высоких требований. И в довершение всего, это ограничение,
а фактически отказ от классовой точки зрения, проделывается как
раз относительно нынешнего развития государства, исторически
представляющего выражение, усиление и концентрацию власти
господствующего класса, одновременно с развитием империализма
и отягчением его противоречий.
Я только что говорил о классовых интересах буржуазии в
целом. На самом деле буржуазия как класс имеет только один
главный, объединяющий её интерес. Кроме этого интереса, всё
разделяет её. Этот интерес заключается в сохранении и расширении
эксплуатации наемного труда. Таким образом, можно легко понять,
что подразумевали Маркс и Энгельс под словами о государственной
власти: государственная власть может принадлежать только одному
классу, потому что корни её – в антагонизме между классами,
в непримиримом характере этого антагонизма. Более того, в
воспроизводстве всех условий этого антагонизма. Нет «третьего
пути» между расширением этой эксплуатации, за которую борется
буржуазия, поскольку от этого зависит само её существование, и
борьбой пролетариата за упразднение эксплуатации. Нет никакой
возможности примирения этих двух соотнесенных исторических
тенденций. Маркс и Ленин всегда старались доказать следующее:
основа мелкобуржуазной идеологии государства – и это верно,
даже когда она проникает в социализм и организации рабочего
класса – это идея, согласно которой государство представляет на
собственном особом уровне место примирения классовой борьбы
между эксплуататорами и эксплуатируемыми. И ключевая идея
51
пролетарской концепции государства (совершенно неприемлемая для
буржуазной и особенно мелкобуржуазной идеологии) состоит в том,
что государство происходит из непримиримого, антагонистического
характера классовой борьбы и является инструментом
господствующего класса в этой борьбе. Историческое существование
государства непосредственно связано с существованием классовой
борьбы, даже и особенно тогда, когда пытается исполнять «всеобщие
общественные функции», либо экономические, либо культурные; ибо
эти всеобщие функции необходимым образом подчинены интересам
господствующего класса и становятся средством его господства.
Чем более важными и разнообразными становятся эти функции, тем
более эта характеристика государства как инструмента классового
господства выходит на передний план.

ИСЧЕЗ ЛИ ПРОЛЕТАРИАТ?

Давайте подойдем к вопросу иначе. «Границы» классовой


борьбы устанавливаются самой классовой борьбой, материальными
средствами, которые она предлагает эксплуатируемым массам для
организации и мобилизации их сил. Нужно прояснить одну вещь:
если классовая борьба угасает, это не значит, что антагонистические
классовые интересы пришли к примирению или конфликт между
ними был снят. Наоборот, это значит, что в процессе борьбы
пролетариатом было установлено некое соотношение сил. Если
взять только один пример, вызвавший в свое время дискуссии
внутри рабочего движения и потребовавший особого внимания или
вмешательства со стороны коммунистов: избрание представителей
рабочих в государственные органы (парламент, муниципальные
советы) это показатель роста их силы, и помогает им в борьбе; кто-
то среди прочих хотел бы подтолкнуть эту борьбу дальше; но это,
конечно же, не предполагает, что рабочие таким образом захватывают
последнюю часть государства, как будто государственную власть
можно разделить на несколько частей, разделённых между классами
пропорционально их политической силе, а стало быть, перестает
52
абсолютно принадлежать господствующему классу. Опыт самой
борьбы, при условии, что этот опыт последовательно развивается,
неизбежно ведет к признанию государственной власти как
инструмента господствующего класса, к тому, что Маркс называл
классовой диктатурой11.
Если государственная власть является диктатурой одного класса,
в том смысле, который я обозначил ранее, она должна быть или
диктатурой буржуазии или диктатурой пролетариата, которые
в тенденции составляют два класса современного общества,
производимых и воспроизводимых развитием капитализма. Классовое
государство, диктатура буржуазии, диктатура пролетариата – это
три понятия, представляющих моменты одного антагонистического
процесса. Опять же, это демонстрирует нынешняя дискуссия, ибо,
как мы видели, отказ от диктатуры пролетариата, самой логикой
идеологического размышления, сразу приводит к уклонению,
разбавлению и, наконец, пересмотру идеи диктатуры буржуазии,
а значит, и государства как классового инструмента. Итак, можно
видеть, почему понятие диктатуры пролетариата неотъемлемо от
марксистской теории государства и классовой борьбы; отнимите это
у нее – и рухнет всё остальное!
Пролетарская революция есть полное изменение существующего
соотношения общественных сил, установление в ходе борьбы нового
соотношения сил, противоположного предыдущему. Представить,
будто это изменение может принять какую-либо иную форму,
чем диктатура пролетариата, значит предположить, что в истории
существует противостоящая буржуазии иная антагонистическая
сила, чем пролетариат, независимая от пролетариата «третья
сила», способная объединить рабочих против капитала. Это всё
более невероятное чудо, эта «третья сила», является спасительницей,
которую мелкобуржуазная идеология давно ждала, чтобы избежать
классового антагонизма, в котором она себя чувствует истощенной; она
«открывает» эту силу в крестьянстве, интеллектуалах, технических
специалистах и технократах, «новом рабочем классе» и даже

11.Коммунисты потратили немало времени, выступая с критикой против мифа такой


«оппозиционности», чтобы в конце концов самим попасться в эту ловушку.
53
(ультралевый или полуанархистский вариант) «субпролетариате»
и т.д. Всё это предполагает, вопреки всему историческому опыту
рабочего движения, что помимо буржуазной и пролетарской
идеологии, внутри общества, «преодолевающего» конфликт между
ними, должна возникнуть «другая» идеология. В конце концов, это
предлагает идею, будто капиталистическая эксплуатация должна
исчезнуть иначе, чем путём исчезновения наемного труда, а значит,
любого классового разделения в обществе. Но тот, кто в это верит,
как подчеркивал Ленин, должен перестать называться марксистом!
Я знаю, какое здесь выдвинут возражение: представляя антагонизм
между буржуазией и пролетариатом как абсолютный, неизбежный и
неминуемый (тогда как сам капитализм существует и развивается),
я отрицаю реальность истории, представляя этот антагонизм
как неизменный. Разве «факты» не доказывают, что нынешняя
буржуазия довольно таки отличается от своих предшественников,
что нынешний рабочий класс уже не тот по структуре и социальному
статусу по сравнению с тем, о котором писал Маркс (или о котором
нам кажется, что писал Маркс)? Может, я просто, из любви к самому
понятию, отказываюсь принять следствия этих «фактов»? Проблема
этого возражения, которое предполагает, что сразу же разрушает
собственную ценность, в том, что оно основывается на полнейшем
непонимании марксистской теории и её диалектического характера.
Теория Маркса не основывается на определении какой-либо
разновидности «чистого» пролетариата (выступающего против
«чистой» буржуазии): не существует «чистого» пролетариата,
нет «чистой» революции, нет «чистого» коммунизма. Эта теория
не зависит от картины общественных классов с застывшими
характеристиками той или иной эпохи (девятнадцатый век,
начало двадцатого и т.д.). И по той простой причине, что предмет
марксистской теории не в том, чтобы нарисовать такую картину,
чем могут заниматься социологи, но анализировать антагонизм как
таковой, открывать тенденции и законы его развития, историческую
его трансформацию и, стало быть, объяснять необходимость этих
трансформаций в структуре общественных классов, непрестанно
устанавливаемых развитием капитала. Вспомним, что писал Маркс
в «Коммунистическом манифесте»: в отличие от предыдущих
54
способов производства, капитализм «революционен», постоянно
разрушает общественные отношения, включая и те, что создал он
сам.
Теперь можно видеть, почему неправильно смешивать абсолютный
характер антагонизма между классами (в чем корень всего вопроса) с
идеей о неизменности общественных классов, идеей, которую можно
триумфально «разоблачить с помощью фактов»; это смешение на
самом деле приводит к отрицанию антагонизма между классами,
к его постепенному угасанию, и, как следствие, отбрасыванию
потребности революционного разрыва с капитализмом. Точно так же,
как в других обстоятельствах, изменение в области естественных наук
позволило идеалистической философии объявить об «исчезновении
материи», мы столкнулись с ситуацией, при которой нам объясняют,
что классы исчезают; больше нет «буржуазии» в точном смысле
этого слова, нет «пролетариата», в точном смысле. Нам говорят,
что власть принадлежит не буржуазии как классу, а нескольким
семьям или, скорее, двум или трём десяткам людей, руководителям
крупных монополистических групп; то есть она - нигде или, скорее,
в простой, политико-экономической системе, которая влияет на
людей, на народ благодаря отсталости их политического сознания!
Противоположностью капиталистической системе выступает
больше не пролетариат, а каждый или почти каждый, потому что
почти каждый в том или ином смысле принадлежит к рабочим!
Пролетариат теперь интерпретируют просто как одну категорию
рабочих среди других12.
Факты (поскольку их уже упоминали) совершенно другие. Они
показывают, что с развитием капитализма, и особенно нынешнего
империализма, антагонизм становится глубже и постепенно
расширяется на все области мира, оставляя общественным классам
очень узкое поле для маневра, оставшееся от прошлого в их
попытке получить экономическую и политическую независимость.
Возрастает централизация государственной власти буржуазии и её

12.Легко оценить серьезность и солидность теории, которая, отбросив все атрибуты


рабочего класса, делающие из него потенциальный господствующий класс, продолжает
говорить о нем как о господствующем классе.

55
зависимость по отношению к пролетариату в процессе накопления
капитала. Происходит неизбежное превращение все больших и
больших масс работающих людей в пролетариев, даже если иногда
этот процесс и замедляется при столкновении с историческими
препятствиями.
Конечно, история капитализма свидетельствует о непрерывном
развитии реального отношения, в котором различные части
буржуазии выступают за государственную власть своего класса.
Эволюционирует подбор служащего персонала, гарантирующего
власть на практике с помощью государственного аппарата. Что еще
более важно, эволюционируют способы, которыми государственная
политика поддерживает интересы тех или иных частей буржуазии.
Но это совершенно не значит, что государственная власть перестает
быть государственной властью всей буржуазии. Это было бы
противоречием в терминах и фактически привело бы к краху
государственной власти (что может произойти в революционной
ситуации, при условии, что пролетариат и его союзники знают,
как её использовать). Государственная власть с необходимостью
«монополизирована» теми, кому она принадлежит исторически, но
она может быть монополизирована только общественным классом.
Фактически, в каждой эпохе истории капитализма существует
глубокое неравенство между разными частями господствующего
класса, даже если оно выражено в компромиссах и шаткой рабочей
организации. Всегда существует часть, которая должна, для
сохранения власти государственного аппарата, играть на практике
«роль авангарда», используя государственный аппарат в свою пользу,
часть, чья гегемония является условием доминирования всего
господствующего класса в целом. Причина этого – и это подводит
нас к сути вопроса – в том, что государственная власть не имеет
исторической автономии: она не является собственным источником.
В конечном счете она происходит от классовой власти в области
материального производства, от апроприации средств производства
и эксплуатации. Вот почему в империалистическую эпоху
монополистический капитал является доминантным в государстве
и изменяет инструменты государственной «экономической
56
политики» для того, чтобы усилить свою доминантную позицию. Но
она остается доминантной только потому, что силой и материальным
принуждением утверждает себя как представитель классовых
интересов всей буржуазии.
Важное следствие в отношении пролетарской революции
и диктатуры пролетариата в том, что буржуазия как класс не
однородна; она пронизана – а сегодня еще больше как никогда
– множеством противоречивых интересов; некоторые из них
глубоко укоренены, что настраивает крупную монопольную
буржуазию против средней капиталистической буржуазии и
производительной или интеллектуальной мелкой буржуазии
собственников и служащих. Факт в том, что буржуазия владеет
властью, которая позволяет ей преодолевать эти противоречия,
обязывая среднюю и мелкую буржуазию признавать гегемонию
крупного и промышленного капитала. Пока буржуазии как классу
принадлежит государственная власть, очень трудно или даже
невозможно вызвать длительные расколы внутри буржуазии,
чтобы окончательно отделить крупную буржуазию и объединить
мелкую буржуазию и пролетариат в одно революционное целое. В
любом случае очевидно, что для этой цели недостаточно изменить
правительство, не затрагивая структуру государства; исторический
опыт показывает, что любое правительство, нравится ему это или нет,
всегда подчинено соотношению классовых сил; оно не возвышается
над государственным аппаратом, частью которого оно является,
а занимает подчиненное к этому аппарату положение. «Аппарат
государственной власти», как иногда говорил Ленин, не занимает
внешнее положение по отношению ко всей борьбе господствующего
класса, и это тем более верно, чем централизованней и авторитарнее
становится его характер. Хотя по виду правительство возвышается на
«верхушке» государственной иерархии, оно находится в зависимости
от своей власти над этим аппаратом, оно бессильно против него, его
«авторитет» ничего не значит. То, что в правительстве находятся
представители рабочих, может представлять важный момент в
политической борьбе, но это не значит, что пролетариат вместе с
другими эксплуатируемыми людьми обладает властью. Французы,
57
которые жили во времена правительства Народного Фронта 1936
года и времен Освобождения, в этой связи припомнят не только
тогдашние победы, но и то, что мы должны принять (чтобы вынести
объективный урок) как факт: они были побеждены, поскольку
были неспособны продвинуться от народного правительства,
действующего в пользу рабочих и поддерживая их требования,
к революционному захвату государственной власти. И если мы
вспомним историю других стран, примеры чилийского «Народного
единства» или португальского «Движения вооруженных сил»,
– все они напоминают о существовании критического порога, до
преодоления которого все достигнутые борьбой масс победы, какими
бы героическими они ни были и как бы много их ни было, могут
быть повернуты вспять, если не хуже. Этот же урок необходимо
извлечь и из Русской революции.

* * *

Теперь мы можем вернуться к вопросу пролетариата. Если


классовая структура буржуазии исторически изменяется вместе с
накоплением и концентрацией капитала, расширяя свое влияние на
всё общество, то пролетариат не стоит неизменно в стороне этого
процесса. Всё это время он преобразуется. Его ядро было создано
развитием мануфактуры и первыми промышленными революциями.
Фактически, историческая тенденция к диктатуре пролетариата
никогда не стала бы реальностью без этой трансформации
пролетариата. В свою очередь, практический опыт революций 1848-
50 гг. позволил Марксу поставить проблему пролетарской власти:
«Мы говорим рабочим: если вы хотите изменить условия и быть
способными к управлению, вам нужно пройти пятнадцать, двадцать
или пятьдесят лет гражданской войны»13. Как только ставится
проблема диктатуры пролетариата, нужно дать историческое (и
диалектическое) определение пролетариата.
Дать историческое определение классам и, в частности,
58
пролетариату, не значит дать социологическую дефеницию, структуру,
в которой классифицированы индивиды (даже такую структуру, где
«экономические», «политические» и «идеологические» критерии
собраны вместе), а потом приложить эту дефиницию к последующим
«историческим данным». Необходимо нечто совершенно другое;
нужно изучить процессы их становления и утверждения в качестве
классов и их отношения в исторической борьбе за государственную
власть. «А всякая классовая борьба есть борьба политическая»,
– писал Маркс в «Коммунистическом манифесте», – что не значит,
будто она выражается только политическим языком; скорее,
формирование антагонистических классов является следствием
самой борьбы, в которой вопрос кому принадлежит власть с
самого начала уже поставлен как главная задача. Нельзя изучать
«поляризацию» общества на два антагонистических класса отдельно
от исторической борьбы за государственную власть.
Пролетариат не есть однородная, неизменная группа, судьба
которой четко определена раз и навсегда. Он является историческим
результатом непрекращающегося процесса, в котором он
устанавливается, и который выступает обратной стороной процесса
накопления капитала. Это неравномерный и противоречивый
процесс, но в конечном итоге он необратим.
Нужно ли напоминать о материальных основаниях этого
исторического непрерывного процесса? Это развитие рабочего
класса в сфере производства, к тому же индивидуального и семейного
производства. Это концентрация рабочих на больших предприятиях
под влиянием концентрации капитала, а значит, подчинение рабочей
силы «машинной системе», в которой отношения эксплуатации, отныне
необратимые для каждого индивида, принимают материальную
форму. Таким образом, это формирование «коллективного рабочего»
крупного капиталистического предприятия, чья производительность
беспрестанно возрастает в ритме технологических революций, тогда
как сами они становятся разнообразными средствами выкачивания
его рабочей силы, гарантирующими широкомасштабное накопление
13. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Обращение Центрального комитета к Союзу коммунистов.
Сентябрь 1850.

59
капитала. Также это тенденция к расширению промышленных форм
эксплуатации рабочей силы на другие обрасти общественного
труда, – или «производительного» (чтобы прямо увеличить
прибавочную стоимость – сельское хозяйство, транспорт), или
«непроизводительного» (чтобы свести к минимуму «невидимые
затраты» капиталистического производства – торговля, банковое
дело, государственное и частное управление, но также образование,
здравоохранение и т.д.). Таким образом, на социальном уровне,
это сведение индивидуального потребления рабочих к простому
воспроизводству рабочей силы в данных исторических и
национальных условиях – не исключая форму «массового
потребления», т.е. вынужденного потребления, в котором потребности
воспроизводства капитала определяют не только количество, но и
«качество» средств потребления, необходимых для воспроизводства
рабочей силы. Наконец, это установление резервной армии труда,
развиваемой и поддерживаемой относительной перенаселенностью,
предоставленной капиталу периодической безработицей, разорением
мелких ремесленников, колониализмом и неоколониализмом.
Все эти элементы не работают одинаково, хотя и связаны
в один механизм, являясь историческим следствим одного
производственного отношения. Однако не утратили ли они своего
значения в империалистическую эпоху, в которую мы живем?
Не переживаем ли мы громадный скачек вперед в непрерывном
процессе становления пролетариата, процессе, каждый пик которого
обозначен очередным «кризисом» и «реструктуризацией» капитала?
И тем более в такой стране как Франция, принадлежность которой к
силам империализма, с её обширными колониальными владениями,
позволяла длительное время задерживать и ограничивать этот
процесс и таким образом поддерживать на плаву мелкую буржуазию
(которая, несмотря на свою многочисленность и экономическую
«неэффективность», необходима капиталу по политически мотивам).
необходима). Не сталкиваемся ли мы с разрывом в традиционной
системе сдержек и противовесов и резким ускорением перехода
этих групп в ряды пролетариата?
Тем не менее, этот процесс не ведет автоматически к становлению
60
пролетариата в качестве независимого класса или, скорее, он ведет
к этому только через взаимодействие противоречий, присущих его
тенденционному закону. Поэтому нельзя представлять пролетариат
«ядром» всего рабочего народа, ядром, не затронутым этими
противоречиями. Эксплуатация рабочего класса сохраняется и
благодаря конкуренции между рабочими, без которой не было бы
класса намного труда; это объясняет сущностную роль промышленной
резервной армии труда в капиталистическом способе производства.
В каждую новую эпоху эта конкуренция принимает новые формы,
зависящие от успехов капиталистического класса в классовой
борьбе (концентрация, промышленная революция, выброшенные
на свалку квалифицированные рабочие), но также от самих рабочих
(насколько скоро они объединятся против капитала, чтобы защитить
свои трудовые и жизненные условия). Империализм усиливает
эту конкуренцию. В области производства новые технологические
революции и «научная» организация труда, ставшая возможной
благодаря монополистической концентрации, полностью изменяет
систему квалификации и в конце концов углубляет разделение
между физическим и умственным трудом. В то же время служащие и
специалисты отбрасываются в ряды пролетариата; также мы видим
формирование новой «рабочей аристократии». Эти перегородки
внутри класса усложняются и усиливаются под влиянием методов,
применяемых капиталом для эксплуатации мирового рынка рабочей
силы. Сейчас экспортируются целые предприятия в «недоразвитые
страны» или импортируются целые промышленные армии
изолированных и сверхэксплуатированных рабочих-иммигрантов.
Говорить о пролетариате значит также принимать во внимание
поддерживаемую капитализмом разобщенность среди рабочих.
Но также это значит принимать во внимание борьбу этих людей
против таких разделений, борьбу экономическую и политическую,
которая, как борьба экономическая, как таковая уже есть решающее
политическое явление в масштабе всей истории, потому что её
первейшей задачей и главным результатом является преодоление
внутренних разделений, объединение эксплуатированных масс
против капитала, короче, создание антагонистичного буржуазии
61
класса. Существование организаций рабочего класса, профсоюзов и
политических организаций и их переход от корпоративной к классовой
точке зрения, от сект к массовым организациям, от реформизма к
революционным позициям – это вещи, которые не возникают после
того, как пролетариат уже сформировался, – наоборот, они сами
являются моментами в его становлении как класса; моментами,
оказывающими непосредственное влияние на условия эксплуатации
и приводящими население в ряды пролетариата. Буржуазия должна
учитывать эти факторы и находить новые способы борьбы, более
эффективные чем те, что используются против отдельных индивидов,
большого их числа или «большинства» индивидов.
Итак, определение пролетариата в соответствии с его полным
историческим понятием прямиком ведет к двум важным для нас
выводам.
Первое: развитие государственной власти буржуазии, усиление её
материальных средств вмешательства и возрастающее использование
такого вмешательства совершенно не есть следствие простых
технических и экономических требований, не есть неизбежное
развитие политической власти в целом, но прямая функция
исторического становления пролетариата как класса. Государство
империалистической эпохи не есть продукт классового антагонизма,
встроенный в капиталистические производственные отношения с
самого начала: это государство эпохи революций и контрреволюций;
оно организовано как государство превентивной контрреволюции.
Второе: процесс становления пролетариата как класса
является, по той основной причине, о которой мы говорили выше,
незавершенным процессом, находящимся в противодействии с
побуждающим его к активности капитализмом. Этот процесс нельзя
привести к завершению без пролетарской революции: пролетариат
может завершить свое становление в качестве класса лишь тогда,
когда ему удастся стать господствующим классом посредством
диктатуры пролетариата. Это предполагает, что диктатура
пролетариата создаст ситуацию, противоречивую в новом смысле:
ситуацию, в которой пролетариат сможет наконец преодолеть
внутренние перегородки и сформироваться в класс. Одновременно с
62
этим пролетариат начнет движение к тому, чтобы вообще перестать
быть классом. И это движение зайдет тем дальше, чем меньше он
будет подвергаться эксплуатации. Таким образом, мы можем понять,
почему, как мы теперь видим, аргументы о диктатуре пролетариата
непосредственно предполагают аргументы о пролетариате как
таковом, и почему отказ от понятия диктатуры пролетариата сразу
же заставляет понятие пролетариата «исчезнуть». Круг замкнулся:
рабочие, если они не составляют пролетариат, не могут обладать
властью как класс; им просто нужно государство для обеспечения
своих потребностей. Это красивая мечта, но, к сожалению, это всего
лишь мечта.

63
Глава 4
Разрушение государственного аппарата
Мы за революционное использование
революционных форм государства.
Ленин, «Письма из далека»

Диктатура пролетариата есть упорная борьба, кровавая и бескровная,


насильственная и мирная, военная и хозяйственная, педагогическая и
администраторская, против сил и традиций старого общества. Сила
привычки миллионов и десятков миллионов – самая страшная сила.
Ленин, «Детская болезнь «левизны» в коммунизме»

Государство основывается на соотношении сил между классами,


которое его развивает и воспроизводит. Иначе оно не могло бы
продолжать свое существование. Но государство это не одно и
то же, что и соотношение сил. Ему необходим «специальный
орган», созданный и усовершенствованный специально для этой
цели. Это и есть второй аргумент Маркса и Ленина: не может
быть государственной власти без государственного аппарата.
Государственная власть в руках класса облекает материальную
форму и действие государственного аппарата.

ОППОРТУНИСТСКИЙ УКЛОН

Теперь можно в нескольких словах объяснить то, как в вопросе


о государстве представляет себя оппортунистский уклон внутри
рабочего движения и в самом марксизме. Мы видели, как под
постоянным давлением буржуазной легальной идеологии он
заканчивает тем, что принимает её терминологию. Ленин постоянно
повторял и доказывал, что главным пунктом оппортунизма есть

64
его позиция по вопросу о государственном аппарате. То есть
позиция оппортунизма по вопросу о революционном разрушении
существующего государственного аппарата, а не просто по
абстрактному вопросу обладания властью, и не по вопросу
использования термина «диктатура пролетариата» – социал-
демократический оппортунизм, от Каутского и Плеханова до Леона
Блюма, всегда формально ссылался на «диктатуру пролетариата»,
в тоже время лишая её практического содержания – разрушения
государственного аппарата. Ленин писал:

Между Марксом и Каутским – пропасть в их отношении к задаче


пролетарской партии готовить рабочий класс к революции1.

Ленин комментировал памфлет Каутского о социалистической


революции следующим образом:

В брошюре говорится везде о завоевании государственной


власти, и только, т. е. выбрана такая формулировка, которая делает
уступку оппортунистам, поскольку допускает завоевание власти без
разрушения государственной машины. Как раз то, что Маркс в 1872 году
объявил «устарелым» в программе «Манифеста Коммунистической
партии», возрождается Каутским в 19022.

Далее Ленин пишет:

Каутский уходит от марксизма к оппортунистам, ибо у него


совершенно исчезает именно это разрушение государственной
машины, совершенно неприемлемое для оппортунистов, и остается
лазейка для них в смысле истолкования «завоевания» как простого
приобретения большинства3.

1. Ленин В.И. «Государство и революция» / ПСС. – Т. 33. С.107.


2. Там же. Марксистская теория государства и диктатуры пролетариата не будет
понята, если не принять во внимание эту историческую поправку к «Манифесту
Коммунистической партии». Я попытался объяснить это в разд. 2 книги «Cinq études du
matérialisme historique», Maspero, Paris, 1974.

65
Давайте оставим чисто исторический аспект этой критики, даже
если она и представляет определенный интерес, так как оппортунизм
всегда, вплоть до наших дней, не придавал значения поправкам к
«Манифесту Коммунистической партии» и пояснял концепцию
«диктатуры пролетариата» в работах Маркса как означающую
«не более» чем просто «победу демократии», ссылаясь на самые
общие места в «Манифесте». Теоретический аспект более важен.
Ленин показывает, что оппортунизм не характеризуется отказом
говорить о захвате государственной власти или о необходимости
для рабочих взять политическую власть. Наоборот, оппортунизм
характеризуется тем, что принимает и провозглашает необходимость
этого, но при этом не говорит о классовой природе государственного
аппарата и, следовательно, не говорит о безусловной необходимости
разрушения пролетариатом буржуазного государственного аппарата
с последующим разрушением всякого государственного аппарата,
обосновывая это тем, что это было бы поддержкой «анархистской»
(или «ультралевой») позиции. Другими словами, оппортунизм и
заключается в том, что считает, будто буржуазия и пролетариат могут
пользоваться властью посредством аналогичного государственного
аппарата, государственного аппарата того же самого исторического
типа, возможно, с некоторыми перестановками, некоторой
трансформацией его институтов и способа действия, но без какого-
либо исторического слома, без революционного перехода от одного
типа государства к другому. Против оппортунизма марксистская
теория не предпринимает ничего, кроме простого указания на него;
он не пророчествует, не предсказывает, какую форму приобретет
этот исторический слом в каждой конкретной ситуации или как эти
формы будут модифицированы с развитием противоречия между
империализмом и диктатурой пролетариата. Но марксизм не может
согласиться на меньшее: он настаивает на необходимости такого
слома. Это точный смысл только что упомянутого мною аргумента:
существует материальный порог, ниже которого, даже если
правительство будет под руководством представителей рабочих,
государственная власть фактически останется в руках буржуазии,

3. Ленин В.И. «Государство и революция» // ПСС. – Т. 33. С. 113.


66
которая либо будет использовать «социалистическое» правительство
в своих целях либо свергнет его и уничтожит массовое движение.
Следовательно, оппортунизм заключается в вере в то, что
государственный аппарат – это инструмент, который можно
использовать согласно воле, намерениям и решениям определенного
класса. Аргумент оппортунизма заключается в том, что правительство
управляет государственным аппаратом. А также управляет
действиями, которые исходят из этой веры.
Всё это полная идеалистическая несуразица. Социальный
класс вообще ничего не «решает»; он не индивидуум, даже не
миллионоголовый индивидуум. А это значит, что государственная
власть класса не есть продукт решения или субъективной
воли: это организация, объективно-практическая деятельность
государственного аппарата, набор общественных отношений,
независимых от воли людей, играющий материальную роль в структуре
государственного аппарата; и так как это является краеугольным
камнем марксистской теории государства, оппортунизм вынужден
игнорировать этот наиважнейший аспект марксистской теории.
Но всё это имеет не только теоретические следствия. Оппортунизм
действует, основываясь на идеалистической концепции «завоевания
власти». Коммунисты должны серьезно осмыслить исторический
опыт, в течение которого революционному авангарду не удалось
ни отбросить иллюзию возможности использования буржуазного
государственного аппарата, ни найти способы конструирования
нового аппарата. За подобную иллюзию или неспособность должны
были расплачиваться массы – и они расплачивались дорогой ценой
и на протяжении долгого времени.
Но и это еще не всё. Как я только что отметил, проблема
власти рабочих, реального использования власти рабочими, не
решается раз и навсегда с первым «захватом» власти. Так как эта
проблема возникает вновь на протяжении всего периода диктатуры
пролетариата, оппортунизм также снова возникает на протяжении
этого периода, возрождается в новых формах. Следовательно,
нетрудно будет разобрать последствия неспособности революции
установить государственный аппарат, отличный от буржуазного
государственного аппарата, аппарат, стремящийся не к увековечению
67
и усилению себя, а к постепенному отмиранию по самой своей природе
– или же неспособности просто представить себе необходимость
этого, хотя это черным по белому разъясняется марксистской
теорией. Всё это может привести лишь к искажению, отступлению
и вырождению диктатуры пролетариата. Фактически это приводит к
превращению диктатуры пролетариата в свою противоположность, в
то, что я назову диктатурой буржуазного государственного аппарата
над пролетариатом, несмотря на те возражения, которые может
вызвать этот термин у тех, кто настойчиво отрицает существование
такой проблемы.
По этому поводу у меня есть еще одно небольшое замечание. Вы
можете задать вопрос: помимо общей причины – существующего
разделения внутри рабочего класса, разделения, используемого и
углубляемого империализмом, и неравномерности исторического
процесса формирования пролетариата – не имеет ли склонность к
оппортунизму в организациях рабочего класса также и внутренней
причины, имеющей отношение к условиям классовой борьбы при
капитализме и к форме, сообщенной этой борьбой революционной
партии? Ленин развивает именно эту гипотезу, когда пытается
анализировать причины, по которым «революционная немецкая
социал-демократия… ближе всего была к такой партии, которая
нужна революционному пролетариату, чтобы он мог победить»4 .
Она приблизилась, но в действительности не стала такой партией – в
конце концов, это признали все. Дело в том, что любая политическая
партия рабочего класса неизбежно сталкивается с противоречием,
которое может преодолеть, если с ним справится, если признает
его, но которое не может произвольно избежать. С одной стороны,
она представляет форму (только форму) достижения пролетариатом
политической независимости. Она представляет форму, в которой
пролетариат может самостоятельно направлять собственную
классовую борьбу при поддержке своей социальной базы и на основе
собственной идеологической классовой позиции, освобождаясь от
рамок господствующей буржуазной идеологии, вместо того, чтобы
быть просто «рабочей лошадкой» той или иной формы буржуазной
политики. Таким образом, «освобождение рабочего класса является
4. Ленин В.И. «Детская болезнь «левизны» в коммунизме» // ПСС. – Т. 41. – С. 16.
68
задачей самих рабочих» (Маркс). Но в тоже время так как классовая
борьба пролетариата не ведется независимо от существующих
социальных отношений и для того, чтобы она могла происходить
политически в полной мере, на всем пространстве социальной
активности, партия рабочего класса не может оставаться в стороне
от буржуазной государственной «машины», т.е. в частности от
конкретного политического и идеологического государственного
аппарата (основы парламентской системы, «партийной системы»).
Находясь внутри этой машины, она может служить либо её винтиком,
либо песчинкой, которая может заклинить эту машину. Во время
исторического периода капитализма и империализма, во время
исторического процесса формирования пролетариата как класса,
партия рабочего класса не является, по крайней мере, не склонна
быть простым элементом идеологического государственного
аппарата буржуазной политики. Но следует признать, что существует
и противоположная тенденция, постоянный риск, которому
подвержена партия, и которого она не может избежать без постоянно
повторяющейся внутренней борьбы – тенденция стать пленником
государственного аппарата, против которого она борется.
На основе этого можно понять, почему решающий аспект
оппортунистского уклона связан как раз с этим положением, который
включает в себя одновременно и историческую цель его борьбы, и
повседневную практику этой борьбы. В вопросе о революционной
партии это жизненно важное положение. В этой точке расходятся
пути коммунистической и социал-демократической политики.

ОРГАНИЗАЦИЯ КЛАССОВОГО УПРАВЛЕНИЯ

Чем же тогда является государственный аппарат? По сути, это


материальная организация, продукт особого «разделения труда», без
которого не может существовать ни одно государство: одновременно
это и организация правящего класса, и организация всего общества
под руководством одного класса. Прежде чем приступить к более
детальному анализу, мы должны сначала понять эту двойственную
организационную функцию, лежащую в основе исторической
69
эффективности государственного аппарата и в основе большинства
иллюзий, касающихся природы государства.
Утверждая, что государственный аппарат – это организация
правящего класса, мы имеем в виду то, что без государственного
аппарата – вооруженных сил, административных институций,
правового аппарата, внушающего уважение к закону, и всех
идеологических государственных аппаратов – правящий класс
(сегодня это буржуазия) никогда не могла преуспеть в процессе
унификации своих классовых интересов, примирении или
преодолении своих внутренних противоречий и в проведении
унифицирующей политики по отношению к другим классам в
обществе. Естественно, этот процесс унификации, принимающий
формы централизации государственной власти в системе
политических институтов, не является ни результатом соглашения,
добровольно достигнутого различными фракциями правящего
класса, ни результатом мирной дискуссии между ними. И если всё
же таковая дискуссия и имеет место (например, когда представители
различных партий вместе вырабатывают конституцию), то в случае
договоренности она лишь ратифицирует ранее установившееся
материальное соотношение сил.
Следует также уделить внимание второму аспекту: организации
общества в целом внутри государственного аппарата в соответствии
с необходимостью воспроизводства эксплуатации. Если бы
государственный аппарат был всего лишь закрытой организацией
правящего класса, он бы фактически создавал серьезные препятствия
для удержания власти правящим классом, так как вскоре привел бы
к изоляции правящего класса перед всеми массами общества. То, что
мы говорили относительно закона, является ключом к пониманию
того, как и в какой последовательности всё это действует, так как
закон, благодаря действию правового аппарата (правовой кодекс,
суды, юристы, юриспруденция), является существенным аспектом
государственного аппарата в капиталистическом обществе. Это
положение можно более детально проиллюстрировать, если
обратиться к истории государства. В феодальном обществе
государственный аппарат включает в себя одновременно и формы
70
организации, присущие правящему классу (наподобие феодальных
отношений линеажа и вассального подданства), которые формируют
его как относительно закрытую «касту», и более общие формы
организации, корректирующие или компенсирующие такую
изоляцию, посредством организации всех неправящих классов, вплоть
до самых беднейших низов, в союз с правящим классом, в единый
порядок, связывающий всех и каждого. Это религиозный порядок,
где церкви принадлежит решающая роль в функционировании
феодального государственного аппарата.
Что же в связи с этим характеризует государственный аппарат в
буржуазную эпоху? Чем объясняется тот факт, по словам Маркса,
что он представляет собой постоянно «усовершенствующийся»
государственный аппарат, унаследованный от старых правящих
классов? Это объясняется тем, что – не говоря о громадном увеличении
самого государственного аппарата, увеличении количества его
органов и роста способности вмешательства в социальную жизнь,
а также увеличении количества профессиональных служащих – он
действует гораздо лучше и всеохватнее, чем предыдущие формы
объединения и интеграции двух функций, о которых я упомянул:
организация правящего класса и организация всего общества.
Буржуазия, как результат развития её прямой и внутренней роли
в производстве и циркуляции товаров, абсолютно не нуждается в
организации себя в качестве закрытой социальной «касты». Наоборот,
ей нужно организоваться в класс открытый для индивидуальной
мобильности, класс, в который индивидуум может войти или покинуть
его в процессе исторического развития. Действительно, существуют
определенные, свойственные буржуазии формы организации,
«корпоративные» формы, например, организации работодателей
(типа «Национальный совет французских работодателей» (CNPF)),
профессиональные ассоциации и буржуазные политические партии.
Однако последний из перечисленных типов организаций действует
скорее как средство подчинения мелкобуржуазных масс и рабочих
политической и идеологической гегемонии буржуазии, а не в качестве
средства объединения частей буржуазии на основе кооперативных
отношений. Сами буржуазные политические партии создают лишь
один аспект действия буржуазного политического аппарата с его
71
парламентскими, муниципальными и другими институтами.
Важно понять, что именно эта двойная, синхронная
функция государственного аппарата позволила капитализму
усовершенствоваться. Это поможет нам понять, почему классовая
борьба происходит не только между государственным аппаратом с
одной стороны и эксплуатируемыми классами с другой, но также и
внутри самого государственного аппарата. Государственный аппарат
твердо придерживается классовой борьбы, продуктом которой он
является.
Эти схематические замечания позволяют нам, прежде всего,
понять весьма важный факт, который постоянно подчеркивал Ленин:
каждая великая историческая эпоха, основанная на определенном
материальном способе производства, имеет тенденцию к включению
в себя одного типа государства, т.е. одной общей определенной
формы государства. Правящий класс не может использовать
любой тип государственного аппарата; он обязан организоваться в
исторически императивных формах, имеющих прямое отношение
к новым формам классовой борьбы, которой он придерживается.
Феодально-церковный тип организации абсолютно неэффективен
в качестве организации процесса управления классом буржуазии.
Это положение является истинным и в том, что касается диктатуры
пролетариата. Если проводимая пролетариатом классовая борьба
совершенно отлична по типу от буржуазной, то из этого следует,
что даже если пролетариат и нуждается в государственном аппарате
определенного типа, он все же не может просто использовать – как
если бы это был простой инструмент, которым можно манипулировать
как угодно – регулярную армию, суды и судей, секретные и
специальные полицейские формирования, парламентскую систему,
административную бюрократию, независимые по отношению к
практически всем формам народного контроля, или школьную систему
с её сегрегацией детей и оторванностью от сферы производства и
т.д. Чтобы проиллюстрировать это простыми словами, скажем, что
если даже государственная власть и является орудием, служащим
классовым интересам буржуазии, то государственный аппарат,
в котором она принимает материальную форму – это не просто
орудие: это «машина», за которую крепко держится правящий класс,
72
и которой он, в определенном смысле, подчинен, по крайней мере
в том, что касается её общих исторических форм. Эта «машина»
детерминирует возможные политические действия правящего
класса, так же как необходимость прибыли; жажда накопления и сила
капиталистической конкуренции детерминируют его возможности
экономического действия. Избежать этого невозможно: «воля»
капиталистов, как и воля народа, роли здесь никакой не играет.
В качестве иллюстрации давайте возьмем небольшой, но
весьма важный пример из современной жизни. В Западной
Германии и Франции недавно был поднят политический вопрос,
касающийся прав и обязанностей госслужащих. Западногерманское
правительство и администрация, в традициях прусской империи
и нацизма, отождествляют службу государству со службой
действующего правительства и его политикой и увольняет всех
несогласных с этой политикой, мотивируя это тем, что они
«экстремисты» и «враги конституции». Во Франции же, несмотря
на желание людей типа Понятовского наследовать столь заманчивый
пример, связь с демократической борьбой всё еще гарантирует
сохранение некоторого расстояния между «службой государству» и
службой тому или иному правительству, задачей которого является
проведение политики господствующей крупной буржуазии. А это
большая разница, которую нельзя недооценивать, так как люди,
живущие на одном берегу Рейна имеют права и гарантии, которых
лишены живущие на противоположном берегу. Но это означает лишь
то, что эти люди, как частные граждане, могут что угодно думать о
классовой политике, которую они проводят, но им не разрешается
противостоять ей; иначе и во Франции и в Западной Германии они
окажутся без работы, и не по причине Berufsverbot5, а по причине
«профессионального несоответствия» – но результат тот же.
Но это еще не всё. Что может означать «служба государству»
исторически, если она отличается от службы тому или иному
конкретному правительству? Неполитическая служба стоит над
или вне классовой политики? Вовсе нет; это означает службу

5. В 1970-е закон о запрете на предоставление работы в государственных учреждениях


людям, «ставящим своей целью свержение конституционного строя». Фактически закон
был направлен против коммунистов и левых активистов в ФРГ. – ред.
73
любому правительству, чья политика совместима с поддержанием
существующего порядка, порядка буржуазных отношений
собственности и буржуазного права. Являясь относительно
независимым от изменений в правительстве, штат госслужащих
буржуазного государства, какие бы идеи кто-либо из его членов ни
имел в голове, гарантирует верховенство государственного аппарата
над правительством. Таким образом, контроль буржуазии как класса
над государственной властью, вместо того, чтобы подвергать себя
риску выборов, неуверенности или причудам и ошибкам Президента
Республики, может склоняться в сторону поддержки более прочного
обоснования «чувства долга», «профессиональной этики» тысяч
госслужащих (и, конечно же, что более прозаично, их полной
финансовой зависимости от государства).
Но давайте возьмем другой пример, имеющий отношение к
данному положению. В ответ на провокационные замечания министра
общественного порядка, обвинившего верхушку госслужащих в
симпатиях к социалистической партии по причине использования
«в политических целях» полученной ими при исполнении своих
обязанностей информации, т.е. в разглашении государственной
тайны, лидер социалистической партии выступил с обвинением,
что экзаменационные результаты студентов национальной
административной школы были подтасованы в соответствии с
их политическими взглядами. Этот аргумент открывает глаза на
многое, так как за «левой» критикой скрывается та же идеология
госслужащих как состава, независимого от классовой политики и
классовых антагонизмов. Только она здесь в некой измененной форме:
поскольку аполитичных госслужащих не существует в помине, нужно,
чтобы различные политические силы должны быть справедливо
представлены в администрации в соответствии с их национальным
значением! Так как эта идеология исповедуется именно верхушкой
госслужащих, идеология, которую они впитывают в национальной
административной школе, обвинение, правдивое оно или ложное, не
достигло цели – оно было встречено всеобщим возмущением даже
среди самих студентов-социалистов! Продолжение этой истории
еще более интересное: газета «L’Humanité» (31 мая 1976 г.) решила
74
объяснить, что же реально было поставлено на карту в этих дебатах,
и пришла к следующему выводу: «Одно можно сказать наверняка:
социальное происхождение студентов не отражает классового
состава нации. Количество студентов (практически ноль) из рабочего
класса с определенной долей иронии доказывает, что подавляющее
большинство производителей богатства исключены из процесса
управления государственными делами». Спустя два дня профессор
права и социалист привел те же аргументы в газете «Le Monde» (2
июня 1976 г.):

Создатели Национальной административной школы заявили, что


их желанием было создать инструмент для демократического набора
кадров в высшие эшелоны штата госслужащих. Такая политика
совершенно провальная. Школа набирает студентов из очень узкой
прослойки французского общества, из наиболее экономически и
культурно привилегированных групп; и поскольку этим студентам
впоследствии будет вверена реальная экономическая и политическая
власть, как внутри, так и вне государственной сферы, эта школа
оказывается одним из инструментов сохранения власти теми, кого мы
должны назвать правящим классом. Это не мое мнение – это факт,
который можно наблюдать. (…) Это помогает понять, чем же на самом
деле является верхушка госслужащих, получающая образование в
этой школе, и предположить, как они впоследствии воспользуются
своей властью. (…) Эта система обеспечивает государство
высококачественными госслужащими, (…) но такая, основанная на
ограничении, политика набора студентов обязательно приведет к
возникновению глубокой пропасти между верхушкой администрации
и массами граждан.

Я процитировал столь длинный текст, потому что он очень хорошо


иллюстрирует следующее положение: сначала вы видите развитие
утопической идеи независимой от правительства администрации
благодаря противовесу, создаваемому присутствием госслужащих,
придерживающихся иного мнения, а затем развитие утопической
идеи администрации, стоящей на службе народа благодаря
демократизации политики набора студентов, реформированной
так, чтобы она отражала «классовый состав нации». Как следствие,
75
вы вынуждены признать отсутствие революционной позиции по
вопросу о госслужбе и государственном аппарате: так как всякий сын
рабочих или бывших рабочих, ставший госслужащим, перестает
быть, по определению, рабочим. «Классовое происхождение»,
которое они принесут с собой, абсолютно ничего не изменит в том,
что касается основных характеристик государственного аппарата:
«разделения труда» между госслужащими, администрацией,
правительством и материальным производством; разделения
между государственным аппаратом и производственным трудом.
Когда кто-либо оспаривает это по причине того, что с XIX века
количество госслужащих увеличилось настолько, что они более
не формируют «привилегированную» прослойку, предполагая, что
ранее формировали и сейчас формируют массу служащих плохо ли
хорошо ли, но оплачиваемых государством, и делает из этого вывод,
что ныне стало возможным то, что государственный аппарат как
таковой может однажды качнуться в сторону революции – он просто
совершенно «забывает», что такое увеличение количества говорит
лишь об огромном увеличении «разделения труда» в государстве.
Такое разделение представляет собой материальные общественные
отношения, созданные институтами, практикой и идеологическими
«привычками» (как говорил Ленин): оно должно быть «сломано»
длительной, тяжелой и настойчивой классовой борьбой, если
политическая и социальная революция рабочих когда-нибудь станет
реальностью. Проблема пролетарской революции не заключается
в наборе членов правительства и верхушки госслужащих из среды
рабочих, – это скорее проблема того, каким образом рабочие смогут
самостоятельно «управлять» и «исполнять административные
функции».
Ленин сделал необходимый вывод, задаваясь вопросом: какой тип
государства необходим пролетарской революции, чтобы захватить
и удержать власть? Не буржуазный тип государства, наивысшую
и наиболее развитую историческую форму которого представляет
парламентская республика, независимо от какого-либо размаха
«реформ», предусмотренных внутри этого типа государства. Но
новый тип государства, «коммунистический тип, советский тип
76
или, возможно, некий третий тип»6. Ленин постоянно подчеркивал (в
частности в связи с известным вопросом, о роли которого в работах
Сталина я уже говорил – о советской конституции и о лишении
буржуазии права голоса), что развитые советской властью особые
институты сами не формируют «модель» государства. Они лишь
следствие общей тенденции пролетарских революций к созданию
этого нового типа государства. Их важность (важность советов)
заключается в том, что они доказали реальность этой тенденции.
Все последующие революции, даже если они потерпели поражение
от более сильного врага, даже если они были лишь «генеральной
репетицией», по-своему, но отразили эту тенденцию: от итальянских
«рабочих советов» и чилийских «рабочих кордонов» до китайских
«народных коммун».

ЧТО ДОЛЖНО БЫТЬ «РАЗРУШЕНО»

Диктатура пролетариата означает разрушение буржуазного


государственного аппарата и конструирование государственного
аппарата нового типа; но не все аспекты буржуазного государственного
аппарата могут быть разрушены подобным образом, подобными
методами и в подобном ритме.
Мы знаем, что Ленин (вслед за Марксом) особо настаивал на том,
что ядро государственного аппарата составляет государственный
репрессивный аппарат, и, как следствие, абсолютным приоритетом
для всякой социалистической революции является уничтожение
этого репрессивного аппарата с использованием всех объективных
возможностей, предоставленных каждой реальной революционной
ситуацией, в которой массы трудового народа вовлекаются в борьбу
за захват власти на фоне жесткого кризиса капитализма.
Почему же Ленин уделял столько внимания репрессивному
государственному аппарату и его немедленному уничтожению, что,
по его мнению, является условием и первым следствием революции?

6. См. «Пролетарская революция и ренегат Каутский».

77
На это есть две причины, хотя, на самом деле, речь идет об одном и
том же.
Во-первых, потому что – в моменты открытой и острой
классовой борьбы – именно репрессивный аппарат, в соотношении
сил пребывая на стороне буржуазии, на котором держится её
(абсолютное) государство и классовая власть, придает государству
материальную форму и гарантирует его существование. И это
так всякий раз, когда, даже в ограниченных размерах (например,
забастовки, демонстрации), классовая борьба становится открытой
и острой. Закон должен иметь силу для того, чтобы правящий класс,
стоящий над законом, мог сохранять свою власть.
Во-вторых, потому что репрессивный аппарат остается одним
и тем же во всех формах буржуазного государства и во всех
политических режимах, формы которых он принимает, говорим
ли мы о «демократических» республиканских режимах или об
«авторитарных» режимах, монархических или, сегодня, фашистских.
И это, конечно, не «инвариантный» аспект государственного
аппарата, стоящий вне исторического развития – это, в любую
конкретную эпоху, аспект, развитие и воспроизводство которого не
зависит от различного типа политических режимов. Армии именно
демократических республик принимают участие в фашистских
переворотах. И принципы организации французской и немецкой
полиции не отличаются от принципов, использовавшихся во
франкистской Испании; и не сама полиция определяет, использовать
ли эти принципы одинаковым образом, также как и не определяет
допустимые пределы своих действий.
Сказать, что репрессивный аппарат является ядром буржуазного
государства, еще не значит, что не существует различия между
«демократическими» режимами и откровенно диктаторскими, в том
смысле, в котором буржуазная «политическая наука» определяет эти
термины, в том, что касается форм политического и экономического
доминирования, относительного «веса» и роли неприкрытых
репрессий с одной стороны и идеологической гегемонии с другой,
и, наконец, в том, что касается возможностей, которые открыты
пролетариату в его классовой борьбе с целью развивать эту борьбу
«свободно», как политическую борьбу. Но поскольку затрагиваются
78
формы организации репрессивного аппарата, «последнего
прибежища» правящего класса, эти различия не существенны7.
Как говорил Ленин: «От парламентской буржуазной республики
возврат к монархии совсем легок (как и доказала история),
ибо остается неприкосновенной вся машина угнетения: армия,
полиция, чиновничество. Коммуна и Советы рабочих, солдатских,
крестьянских и т.д. депутатов разбивают и устраняют эту
машину»8. История показывает также, собственно у нас перед
глазами, от Греции до Чили, через Испанию и Португалию, что
возврат от тоталитарного и фашистского режима к «нормальной»
буржуазно-парламентской республике происходит весьма тяжело.
Так происходит потому, что в эпоху империализма наблюдается
сильнейшее развитие классовой борьбы и угрозы власти буржуазии,
тогда как противоречия в борьбе за политический и экономический
раздел мира приобретают наиболее острый характер и, как следствие,
процесс милитаризации и, шире, развития репрессивной стороны
государственного аппарата приобретает новый импульс. Таким
образом, как с дальновидной настойчивостью отмечал Ленин:
«Чем более высокоразвита демократия, тем больше вероятность
погромов или гражданской войны как следствия всякого глубокого
политического расхождения, опасного для буржуазии»9. Причина
этого не заключается в «силе» или «слабости» демократических
условий этой страны – демократические традиции всегда сильны
среди простого народа, в особенности в среде пролетариата, и
всегда слабы в среде правящего класса. Причина заключается
7. Что означает «последнее прибежище» правящего класса? Во-первых, это означает
средства, к которым прибегает правящий класс в минуту наибольшей опасности, когда
государство буржуазии сталкивается со смертельной революционной опасностью;
и, во-вторых, оно может прибегнуть к этим средствам в последнюю минуту, когда их
использование подготовлено подходящей тактикой классовой борьбы. В связи с этим я
хотел бы процитировать комментарий Доминика Лекура по поводу известного фильма
«Спираль» о движении чилийского «Народного единства»: «Чилийская буржуазия
преуспела в создании массовой базы, которой ей не доставало в 1970 году (…) Но за
короткий срок изоляции она выработала и применила свою «массовую линию», чтобы
подорвать позиции, захваченные ее врагом…» (Le Monde, 13.5.1976).
8. Ленин В.И. «Задачи пролетариата в нашей революции». // ПСС. –Т. 31. – С. 163.
9. Ленин В.И. «Пролетарская революция и ренегат Кауцкий» // ПСС. – Т. 37. – С. 254 -255

79
в том аспекте буржуазной демократии, который и делает ее
реальностью (не без последствий): в том факте, что буржуазная
демократия позволяет «свободно» развиваться политической
классовой борьбе, «свободному» формированию политических
организаций пролетариата, которые могут, при условии, что они
сохраняют свою идеологическую независимость, вести пропаганду
и организовывать массовые действия за освобождение от
капиталистической эксплуатации. В этом заключается неоспоримое
преимущество демократической республики с пролетарской
точки зрения. Именно поэтому борьба за её создание и её защита
всегда являются целью пролетариата. Неверным, однако, является
предположение (присущее оппортунистам) о том, что под давлением
борьбы рабочего класса государственный аппарат приобретает
форму, которую пролетарская революция может использовать.
Борьба за политическую демократию, когда она становится борьбой
классовой против реакционной буржуазии, позволяет пролетариату
самоорганизоваться, самообразовываться и вовлечь массы народа в
борьбу за более передовые цели.
То, что репрессивный аппарат является ядром государственного
аппарата, не значит ни то, что государство можно свести к одному
лишь этому аспекту, ни то, что репрессивный аппарат может
действовать самостоятельно. И, конечно же, это не означает, что все
аспекты государственного аппарата могут быть «разрушены» серией
ударов молота, что представляет собой вульгарное и механическое
представление, которое буржуазия оборачивает против марксизма,
используя его как пугало. Историческое разрушение государственного
аппарата – это, на самом деле, бескомпромиссная борьба, в
результате которой не останется камня на камне от буржуазного
государственного аппарата, так как его существование несовместимо
с реальным освобождением трудового народа. Но разрушение всего
государственного аппарата и замена его новыми политическими
формами организации материальной и культурной жизни общества
не может быть выполнена немедленно, она может только немедленно
начаться. Такое разрушение нельзя ввести декретом или выполнить
с помощью одной атаки. Это можно сделать, только использовав
80
все политические противоречия капиталистического общества и
повернув их на службу диктатуры пролетариата.
Ленин еще в 1916 году заявил в противовес механическим
концепциям секции «левой» социал-демократии:

Капитализм вообще и империализм в особенности превращает


демократию в иллюзию – и в то же время капитализм порождает
демократические стремления в массах, создает демократические
учреждения, обостряет антагонизм между отрицающим демократию
империализмом и стремящимися к демократии массами. Свергнуть
капитализм и империализм нельзя никакими, самыми «идеальными»
демократическими преобразованиями, а только экономическим
переворотом, но пролетариат, не воспитывающийся в борьбе за
демократию, не способен совершить экономического переворота.
Нельзя победить капитализма, не взяв банков, не отменив частной
собственности на средства производства, но нельзя осуществить
этих революционных мер, не организуя демократическое управление
захваченными у буржуазии средствами производства всем народом, не
привлекая всей массы трудящихся, и пролетариев, и полупролетариев,
и мелких крестьян, к демократической организации своих рядов,
своих сил, своего участия в государстве. (….) но пробуждение и рост
социалистического восстания против империализма неразрывно
связаны с ростом демократического отпора и возмущения. Социализм
ведет к отмиранию всякого государства, следовательно, и всякой
демократии, но социализм не осуществим иначе как через диктатуру
пролетариата, которая соединяет насилие против буржуазии, т.е.
меньшинства населения, с полным развитием демократии, т.е.
действительно равноправного и действительно всеобщего участия всей
массы населения во всех государственных делах и во всех сложных
вопросах ликвидации капитализма.
Вот в этих противоречиях и запутался П. Киевский, забыв учение
марксизма о демократии. (…) Марксистское решение вопроса о
демократии состоит в использовании ведущим свою классовую борьбу
пролетариатом всех демократических учреждений и стремлений против
буржуазии в целях подготовки победы пролетариата над буржуазией,
свержения её. Это использование не легкое дело (…) Марксизм учит
нас, что «борьба с оппортунизмом» в виде отказа от использования
буржуазией созданных и буржуазией извращаемых демократических
81
учреждений данного, капиталистического, общества есть полная
сдача перед оппортунизмом10!

Если нужны подтверждения этих слов, написанные накануне


захвата власти, перечитайте «Государство и революцию», текст,
считающийся «утопическим» и «анархистским»:

Выход из парламентаризма, конечно, не в уничтожении


представительных учреждений и выборности, а в превращении
представительных учреждений из говорилен в «работающие
учреждения»11.

И, ссылаясь на пример Парижской Коммуны, Ленин добавляет:

Продажный и прогнивший парламентаризм буржуазного общества


Коммуна заменяет учреждениями, в коих свобода суждения и
обсуждения не вырождается в обман, ибо парламентарии должны
работать сами, сами исполнять свои законы, сами проверять то,
что получается в жизни, сами отвечать непосредственно перед
своими избирателями. Представительные учреждения остаются,
но парламентаризма, как особой системы, как разделения труда
законодательного и исполнительного, как привилегированного
положения для депутатов, здесь нет. Без представительных
учреждений мы не можем себе представить демократии, даже и
пролетарской демократии, без парламентаризма можем и должны,
если критика буржуазного общества для нас не пустые слова…12

И аналогичным образом относительно бюрократии:

Об уничтожении чиновничества сразу, повсюду, до конца не может


быть и речи. Это утопия. Но разбить сразу старую чиновничью
машину и тотчас же начать строить новую, позволяющую постепенно
сводить на нет всякое чиновничество, это не утопия, это… прямая,
очередная задача революционного пролетариата13.

10. Ленин В.И. «Ответ П. Киевскому (Пятакову)» // ПСС. –Т. 30. С. 71–72.
11. Ленин В.И. «Государство и революция» // ПСС. –Т. 33.С. 46.
12. Там же. – С. 47–48.
82
Много было сделано иронических и дешевых замечаний с
совершенно разных сторон по поводу ленинской мысли о том, что
целью диктатуры пролетариата является такое положение, когда
даже кухарка сможет принять участие в управлении государством.
Но есть что-то дурное в этой иронии; и не потому, что она бесстыдно
эксплуатирует, играя на руку контрреволюции, миллионы жертв,
которые принес советский пролетариат и народ в ходе революции, но и
потому, что выражает откровенное презрение к кухаркам. Поскольку
я уже процитировал отрывок из «Государства и революции» по
поводу разрушения бюрократизма, я процитирую еще один отрывок,
написанный несколько месяцев спустя (и который, по существу,
актуален до сих пор):

Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая


кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством.
(…) Но мы…требуем немедленного разрыва с тем предрассудком,
будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу
управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые
чиновники. Мы требуем, чтобы обучение делу государственного
управления велось сознательными рабочими и солдатами и чтобы
начато оно было немедленно, т.е. к обучению этому немедленно начали
привлекать всех трудящихся, всю бедноту. (…) Самое главное теперь
– распроститься с тем буржуазным интеллигентским предрассудком,
будто управлять государством могут только особые чиновники,
всецело зависимые от капитала по всему своему общественному
положению14.

Ленин вновь возвращается к этому вопросу в 1920-м, когда пытается


объяснить, что же в ходе русской революции имеет универсальное
значение, принимая во внимание различия в политической истории
в разных странах Европы. Особый интерес представляет тот факт,
что Ленин, который никогда не отступал ни на дюйм в вопросе о
необходимости разрушения государства, полностью отвергает идею
того, что процесс этого разрушения может иметь какие-либо иные
13. Там же. – С. 48–49.
14. Ленин В.И. «Удержат ли большевики государственную власть» // ПСС. – Т. 34. – С.
83
формы кроме длительной классовой борьбы, классовой борьбы,
уже находящейся в подготовительной стадии до революции и резко
обостряющейся после революции при диктатуре пролетариата,
существование которой ею и обусловлено.
«Ультралевая» идея немедленной отмены буржуазных институтов
и появления откуда ни возьмись «чистых» пролетарских институтов
– это не только миф, неприменимый на практике, но это также
ведет к механической инверсии парламентского кретинизма,
которым руководствуется оппортунизм. Не будет преувеличением
говорить в связи с этим о «антипарламентском» кретинизме, для
которого специальные формы организации (советы, «рабочие»
советы, «рабочий» контроль) становятся панацеей и их введение и
немедленное «применение», как предполагается, позволит прямо
перейти от капитализма к социализму, отменяя в конце концов
необходимость политической классовой борьбы. Такая комплексная
борьба, все повороты которой обусловлены самой радикальной
природой её развития, занимает первое место в анализе Ленина.
Таким образом, диалектика представлена между открытием
огромных политических задач, вступающих в противоречие с
диктатурой пролетариата после русской революции, и анализом
условий захвата власти в европейских «буржуазных демократиях».

Эти тексты стоит процитировать в достаточном объеме для четкого


противопоставления их часто возникающему догматическому и
упрощенческому имиджу ленинизма.

…опыт целого ряда, если не всех, революций, свидетельствующий


о том, как особенно полезно во время революций соединение массового
действия извне реакционного парламента с сочувствующей революции
(а еще лучше: прямо поддерживающей революцию) оппозициею
внутри этого парламента. (…) «левые» вообще рассуждают здесь
как доктринеры революции, никогда в настоящей революции не
участвовавшие, или в историю революции не вдумавшиеся, или наивно
принимающие субъективное «отрицание» известного реакционного
учреждения за действительное его разрушение совместными

84
силами целого ряда объективных факторов. Самое верное средство
дискредитировать новую политическую (и не только политическую)
идею и повредить ей состоит в том, чтобы, во имя защиты ее, довести
ее до абсурда15.

Именно по этому поводу Ленин приводит следующий аргумент:


«России легко было в специфических и исторически уникальных
условиях 1917 года начать революцию, но ей будет труднее, чем
европейским странам продолжить революцию и довести ее до конца».
И это не абстрактное сравнение «отсталой», «нецивилизованной»
России и «передовой», «развитой» Европы, которое сегодня можно
триумфально развить, чтобы доказать прирожденно варварский
и примитивный характер русского социализма (крестьянский
социализм!), от которого наша демократическая и цивилизованная
культура, слава Богу, спасет нас (пока мы можем взяться за дело…).
Но для того, чтобы показать конкретную историческую связь между
задачами русского пролетариата, пытающегося найти материальную
форму собственной власти и создавая действенную «пролетарскую
демократию», и задачами европейского пролетариата, пытающегося
прийти к государственной власти в рамках «буржуазной демократии».
И оба они сталкиваются с проблемой существования буржуазного
государственного аппарата, который никогда не исчезнет в результате
простой воли «отвергнуть», разрушить его, но только посредством
терпеливого революционного действия.

…пролетариат, если он хочет победить буржуазию, должен


выработать себе своих, пролетарских, «классовых политиков», и
таких, чтобы они были не хуже политиков буржуазных.

Автор письма [Ленин ссылается на «статью т-ща Галлахера,


который пишет от имени «Шотландского рабочего совета» в Глазго»]
превосходно понял, что не парламент, а только рабочие Советы могут
быть орудием достижения целей пролетариата, и, конечно, те, кто не
понял этого до сих пор, суть злейшие реакционеры… Но автор письма

15. Ленин В.И. «Детская болезнь «левизны» в коммунизме» // ПСС. – Т. 41. – С. 45–46.
85
не ставит даже вопроса, не помышляет о необходимости поставить
вопрос о том, можно ли привести Советы к победе над парламентом,
не вводя «советских» политиков внутрь парламента? не разлагая
парламентаризма изнутри? не подготовляя изнутри парламента
успеха Советов в предстоящей им задаче разогнать парламент?16

Следовательно, необходимо быть в состоянии, в свою очередь,


осваивать и комбинировать различные формы действия, различные
виды тактики образования масс в борьбе, так как государственный
аппарат (и особенно идеологический аппарат, включающий
политический аппарат) это не просто «организация господствующего
класса», но также и организация классового доминирования,
в которое объективно попадают эксплуатируемые, угнетенные
классы, но внутри которого в первую очередь должны иметь место
«развитие их классового сознания» и их борьба за социализм. Их
исторической задачей является «разрушить» нечто, что не является
абсолютно внешним по отношению к ним: это структура мира, в
котором они живут. Но он должен быть разрушен, чтобы дать место
для нового мира.
Ленин обращается к революционерам европейских стран в тот
момент, когда новые коммунистические партии только нарождаются.
Но он обращается также и к российским коммунистам, он говорит
также и о задачах диктатуры пролетариата, задачах, оказавшихся
более сложными, чем кто-либо мог себе представить. Между двумя
видами борьбы нет Великой Китайской стены, если использовать
одно из его любимых выражений. Борьба за захват власти
включает в себя борьбу против парламентаризма, включая также
попытку введения «советской формы политики» в самом сердце
парламентской системы, внося таким образом её противоречия
во главу системы (форма политики, которая не ограничивается
парламентской скамьей: для коммунистов гораздо более важно
«идти к народу и говорить с ним», работать на фабриках и в районах,
где проживает рабочий класс!), но эта борьба не столь проста, так
как парламентаризм может возродиться в самих советах. Ленин

16. Там же. – С. 65.

86
продолжает:

Вы кажетесь себе самим «ужасно революционными», милые


бойкотисты и антипарламентаристы, но на самом деле вы испугались
сравнительно небольших трудностей борьбы против буржуазных
влияний изнутри рабочего движения, тогда как ваша победа,
т.е. свержение буржуазии и завоевание политической власти
пролетариатом, создаст эти самые трудности в еще большем, в
неизмеримо большем размере…

При Советской власти в вашу и нашу, пролетарскую, партию


полезет еще больше буржуазно-интеллигентских выходцев. Они
пролезут и в Советы, и в суды, и в администрацию, ибо нельзя, не
из чего, строить коммунизм иначе, как из человеческого материала,
созданного капитализмом, ибо нельзя изгнать и уничтожить
буржуазную интеллигенцию, надо победить, переделать, переварить,
перевоспитать её – как перевоспитать надо в длительной борьбе,
на почве диктатуры пролетариата, и самих пролетариев, которые от
своих собственных мелкобуржуазных предрассудков избавляются
не сразу, не чудом, не по велению божией матери, не по велению
лозунга, резолюции, декрета, а лишь в долгой и трудной массовой
борьбе с массовыми мелкобуржуазными влияниями. При Советской
власти те самые задачи, которые теперь так горделиво, так
высокомерно, так легкомысленно, так ребячески отбрасывает от
себя антипарламентарий одним движением руки, – те самые задачи
возрождаются внутри Советов, внутри советской администрации,
внутри советских «правозаступников»… Внутри советских
инженеров, внутри советских учителей, внутри привилегированных,
т.е. наиболее квалифицированных и наилучше поставленных, рабочих
на советских фабриках мы видим постоянное возрождение решительно
всех тех отрицательных черт, которые свойственны буржуазному
парламентаризму, и только повторной, неустанной, длительной,
упорной борьбой пролетарской организованности и дисциплины мы
побеждаем – постепенно – это зло17.

В этих замечательных ленинских формулировках 1920 года есть


несколько поразительных аспектов. Они в основном описательного
характера: Ленин в первый раз открывает конкретные формы
87
решающего для революции вопроса, до сих пор развивая лишь
его абстрактные понятия; он должен был, прежде всего, описать
эти формы, нащупать путь к пониманию тенденции, которую они
представляют. Задним числом можно сказать, что, так как эти
формулировки имели лишь описательный характер (на остальное у
Ленина не было времени), это дало весьма печальный результат – это
позволило Сталину, опираясь на букву определенных формулировок,
сознательно игнорируя прочие, ввести то, что ханжески называют
«административными методами» решения политических проблем
диктатуры пролетариата – использовать чистки партии и
государственной администрации в качестве метода идеологической
борьбы, комбинируя затем полицейский террор с административными
привилегиями, чтобы гарантировать «лояльность» всякого рода
интеллектуалов к советскому правительству. Ленин, конечно же,
предвидел, что эти методы в итоге не разрешат историческую
проблему, они лишь будут ухудшать положение вплоть до того
дня, когда, вследствие сталинской политики, ссылка на диктатуру
пролетариата, т.е. признание объективной реальности проблемы,
должна будет, в свою очередь, отринута в новой попытке изгнать и
закамуфлировать это противоречие.
Ленинские формулировки описательны, но в то же время на
многое проливают свет, так как ясно показывают, что проблема
возрождения парламентаризма и бюрократии внутри самих советских
институтов, другими словами, проблема сопротивления буржуазного
государственного аппарата своей революционной деструкции,
не является проблемой индивидуумов. Бессмысленно поднимать
шум и крик по поводу буржуазных интеллектуалов, посылать их
в концентрационные лагеря, заменять их рабочими, имеющими
иммунитет от заразы старого общества… Противоречие вырастает
изнутри «системы». Проблема касается не индивидуумов, а масс, тех
практик, в которые они вовлечены, которые они должны научиться
понимать и осваивать, чтобы трансформировать их. Следовательно,
– и это, возможно, концепция, которой недоставало Ленину, чтобы
выкристаллизовать свой анализ, – это касается общественных

17. Там же. – С. 101–102.


88
отношений, в которых пребывают массы, от интеллектуалов и
госслужащих до рабочих, общественных отношений, которые
противопоставляют их друг другу и в то же время сводят их
вместе посредством идеологической силы «привычки». Сегодня
ясно, что различные аспекты разделения физического и умственного
труда, постоянно воспроизводимого, углубляемого во всяком
классовом обществе и переносимого в наследство социализму
вместе с «человеческим материалом», о котором говорил Ленин, –
это, фактически, материальный базис этой системы общественных
отношений, придающий буржуазному государственному аппарату
поразительную способность к сопротивлению. Следовательно,
абсолютно ясно, что борьба («насильственная и мирная, военная и
хозяйственная, педагогическая и администраторская», как выражался
Ленин) против форм разделения труда, как в производстве, так и вне
производства, является ключом к революционной трансформации,
которая, в конечном счете, освободит рабочих от векового
угнетения.
Но мысли Ленина по этому вопросу имеют и другое следствие,
возвращающее нас к нынешней ситуации. Отбрасывая обращение
к диктатуре пролетариата, вы неизбежно уклоняетесь, хотите
вы этого или нет, от проблем, которые ставит действительное
обладание рабочих политической властью, или, по крайней мере,
вы полагаете, что эти проблемы разрешатся сами собой, «по
велению божией матери», что всё, что вам надо – это хорошая
«демократизация» государственного аппарата: армии, госслужбы,
системы права, системы образования и т.д. Таким образом, вы
механически создаете брешь между революционной борьбой
сегодня и завтрашними проблемами; как следствие, вы затемняете
для рабочих вопрос относительно условий и ставок их будущей
борьбы. Вы уверяете тысячи и десятки тысяч коммунистических
активистов в том, что препятствия, с которыми они ежедневно
сталкиваются на практике в борьбе за объединение рабочего класса,
за объединение рабочих физического и умственного труда в борьбе
против крупной буржуазии, – это лишь проблемы индивидуального
сознания, и, следовательно, должны разрешаться с помощью
пропаганды. То есть, если каждый коммунист удвоит свои усилия,
89
чтобы убедить всех вокруг себя в превосходстве социализма над
капитализмом, в непоколебимой преданности коммунистов идеалам
счастья человечества, то массы, в конце концов, качнутся в хорошую
сторону и, проявив собственную волю, сметут препятствия на пути
к тому, чтобы каждый смог насладиться благами цивилизации.
Тем не менее, к сожалению, столь идеальный порядок никогда
не выстраивается, и массы никогда не смогут победить в борьбе
против капитализма с помощью одной лишь силы аргументов, на
основе обещаний осуществления прекрасной мечты в будущем. Это
возможно лишь на основе их собственного опыта антагонизма между
их жизненными интересами и существующими экономическими и
политическими отношениями. В то же время именно в ходе этой
борьбы они открывают для себя, по мере того как растут задачи, с
которыми они сталкиваются, практические средства их разрешения.
После захвата государственной власти эти задачи становятся еще
более сложными и важными, но они отнюдь не совершенно иного
характера, чем прежде. Отстаивая, вопреки всякой оппозиции, то
положение, согласно которому революционная партия не может
удовлетвориться лишь признанием факта существования классовой
борьбы, а должна «распространить признание борьбы классов до
признания диктатуры пролетариата», Маркс и Ленин позволили
каждому коммунисту оценить важность ежедневной работы по
организации массовой борьбы, так как эта работа не есть лишь
техническое средство для обеспечения захвата власти рабочей
партией; это также первый шаг к новой политической практике и ее
первый опыт – беспрецедентный в истории, совершенно отличный от
буржуазного государственного аппарата, и без которого этот аппарат
никогда не сможет быть «разрушен». Диктатура пролетариата не
дает коммунистам готовых ответов, не обозначает четко дорогу, она
дает им лишь возможность встать перед неизбежными вопросами.
Но хорошо поставленный вопрос будет более ценен, чем десяток
умозрительных ответов.

90
ГЛАВНЫЙ АСПЕКТ ДИКТАТУРЫ ПРОЛЕТАРИАТА

Несмотря на всю смелость этих слов, они все же обращают внимание


на то, что окажется главным аспектом диктатуры пролетариата
как нового типа государства, – на несовместимость с поддержкой
старого государственного аппарата. Этот главный аспект, на который
Ленин четко указывает и который подтверждается опытом всех
революций, не состоит в создании определенного типа институтов
в правовом смысле слова, который может рассматриваться как
имеющий универсальную ценность и который может существовать
без изменений и продолжать выполнять свою революционную роль
на протяжении всего периода перехода к бесклассовому обществу.
Подобные институты необходимы для диктатуры пролетариата
и, поскольку она всё еще остается государством, придают ей
определенную «политическую форму», которая зависит от
исторических условий, в которых она создана и от уровня развития.
Некий тип институтов (советы, например, поскольку они приняли
определенную форму и были официально признаны как органы
нового революционного государства) может лишь частично отражать,
причем, иногда достаточно противоречиво, требования диктатуры
пролетариата на определенной фазе революции и в определенных
исторических условиях. Но необходимое политическое основание
и принципиальный аспект всех этих форм – это то, что мы можем
назвать массовой пролетарской демократией. Сейчас такую форму
демократии нельзя установить, её нельзя «гарантировать», короче,
в основе своей она не зависит от институтов, какой бы степенью
свободы они не характеризовались; она может быть завоевана лишь
ценой тяжелой борьбы, когда сами массы ворвутся на политическую
сцену.
Поскольку это положение является краеугольным камнем
марксистской теории диктатуры пролетариата (также и в том, что
касается репрессивного аспекта – борьба «вооруженного народа»
против контрреволюции), рассмотрим его тщательней.
Во-первых, я бы хотел напомнить тем товарищам, которые забыли
(не без причастности всей заинтересованной буржуазии), что никакая
реальная социалистическая революция никогда не была революцией
91
«меньшинства», не была насильственным переворотом меньшинства.
Всякая социалистическая революция, начиная с русской и продолжая
китайской, кубинской, вьетнамской революциями, являвшимися
эпохальными событиями в истории диктатуры пролетариата,
обязательно были революциями большинства, революциями,
произведенными движением масс и массовыми организациями,
вооруженными или невооруженными, поднявшимися в процессе
самой революции и изменившимися вместе с ней. В противном случае
не была бы возможна никакая социалистическая революция, никакая
революция не смогла бы сломить материальную силу буржуазного
государственного аппарата, его репрессивную и идеологическую
власть (идеологическое влияние, которое он производит на массы).
И именно когда в ходе советской революции массовое движение
начало ослабевать и увядать под беспрецедентным давлением
и силовой атакой коалиции всех внутренних и внешних сил
империализма, а также как следствие ошибок русских коммунистов,
когда это движение отклонилось от своих революционных целей,
когда было выхолощено содержание самих массовых организаций
и они превратились в бюрократический инструмент контроля над
массами, именно тогда контрреволюционные тенденции смогли
развиться на государственном уровне.
Тем не менее, опыт русской революции дал Ленину возможность
показать на конкретном примере, что пролетарская демократия,
демократия революционных масс, бесконечно реальнее и
демократичнее, чем любая буржуазная демократия.
Один из наиболее распространенных видов глупостей и клеветы
врагов ленинизма, распространявшихся как правыми, так и левыми
теоретиками социал-демократического движения, заключается
в том, что Ленин всегда «недооценивал демократию», ценность
и пользу демократических институтов. Эта глупость, а на самом
деле фальсификация, повторялась недавно даже, простите, нашим
товарищем Жаном Еллейнстайном, использовавшим ее в качестве
объяснения «сталинского феномена», т.е. разрушения пролетарской
демократии в Советском Союзе. Та же глупость, к сожалению, имеет
отношение и к постоянно возникающей идее, будто невозможно
говорить о диктатуре большинства народа, что понятие диктатуры
92
синонимично диктатуре меньшинства. Следует осторожнее относится
к словам. Говорить, что диктатура пролетариата невозможна,
означает, нравится вам это или нет, что государственная власть
большинства невозможна, что «низы, реальное большинство»18 не
может самостоятельно использовать государственную власть. Это
значит, что власть масс всегда будет ограниченной, и, следовательно,
пролетарская революция невозможна.
Вопрос большинства и меньшинства не может быть формальным
вопросом для марксиста и коммуниста. В свою очередь, это означает,
что на него нельзя ответить, не ответив на вопрос: кто составляет
большинство населения? Какие классы формируют большинство
и как их можно объединить в едином массовом движении? Всякая
буржуазная демократия уже опирается на тот факт, что каждое её
правительство представляет большинство, избрано большинством,
обязательно включая в это число и миллионы трудящихся. Но это,
конечно же, никоим образом не значит, что большинство классов
в обществе, классов, формируемых трудящимися, и в частности
пролетариатом, в каком-либо смысле обладают государственной
властью или используют её: наоборот, это значит, что они подчинены
государству. Потому что между массами с одной стороны и
парламентом или правительством с другой существует дистанция
непрозрачного государственного аппарата и идеологического
аппарата государства.
Когда Ленин говорит, что пролетарская демократия бесконечно
более реальна, чем любая буржуазная демократия, какой бы
прогрессивной или передовой она ни была по сравнению с
открытыми, жесткими формами буржуазной классовой диктатуры
(например, современный фашизм), это значит, что разница между
ними не просто в степени, между узкой, ограниченной демократией
и широкой или расширенной демократией, а они различны по своей
природе: это отличия правовых демократических форм реализации
власти класса меньшинства, исключающих возможность того, что
народные массы самостоятельно обладали бы государственной
властью, от демократии, реализующей власть класса большинства,
18. См. «Империализм и раскол социализма» (1916).

93
требующей постоянного вмешательства масс, руководящей роли
масс народа в государстве.
В связи с этим, уроки русской революции, как они отражены в
ленинском анализе, привлекают наше внимание к двум большим
практическим вопросам, всегда открытым и вновь открываемым,
никогда окончательно не разрешаемым, но от которых зависит
развитие революционной демократии масс.
1. Первый вопрос, он хорошо известен, касается союза
пролетариата и мелкой буржуазии интеллектуалов, производителей
(мелких крестьян и ремесленников) и служащих. Этот союз может
быть создан лишь посредством борьбы за преодоление противоречий,
противопоставляющих пролетариат и мелкую буржуазию, борьбы
за отрыв мелкой буржуазии в ходе классовой борьбы от гегемонии
над ней капиталистической и империалистической буржуазии с
целью развития гегемонии пролетариата и его революционного
авангарда над мелкой буржуазией. Мы никогда не должны забывать
о том, что Ленин был в марксистской традиции своего времени
единственным (поскольку по этому вопросу его позиция была
отличной как от позиции правого оппортунизма Каутского, так
и от ультралевой позиции, и даже от позиции таких подлинных
революционеров как Роза Люксембург), единственным теоретиком
не придерживавшимся «рабочистской» концепции диктатуры
пролетариата, являвшейся в конечном счете экономистской и
механистической концепцией государственной власти рабочего
класса. Не может быть диктатуры пролетариата, если рабочий класс,
в процессе захвата и удержания власти, не ведет за собой не только
бедных крестьян, не только прослойку мелкой буржуазии, которая
уже поглощена пролетариатом, но и массы мелкой буржуазии, даже
если этому противоречат их исторические интересы. Не может
быть диктатуры пролетариата, если рабочий класс не преуспеет в
создании крепких политических, экономических и идеологических
связей с этими массами.
Другими словами, не может быть диктатуры пролетариата, если
пролетарская революция не является одновременно народной
революцией. По этому поводу, даже незадолго до Октября, Ленин
94
повторял истину, преподанную ему Марксом и Парижской
Коммуной: «Особенного внимания заслуживает чрезвычайно
глубокое замечание Маркса, что разрушение бюрократически-
военной государственной машины является «предварительным
условием всякой действительно народной революции». Это понятие
«народной» революции кажется странным в устах Маркса»19, –
продолжает Ленин; и он показывает, что это происходит по причине
того, что большинство марксистов механически воспринимают
понятие диктатуры пролетариата и пролетарской революции, что
они просто ожидают тот мифический момент, когда пролетариат,
воспринимаемый как по природе однородный и революционный
класс, самостоятельно сформирует большинство общества и
обнаружит, что стоит всего лишь перед горсткой не нужных в
производстве капиталистов. В другом месте он пишет: «Один из
главных, научных и практически-политических признаков всякой
действительной революции состоит в необыкновенно быстром,
крутом, резком увеличении числа «обывателей», переходящих к
активному, самостоятельному, действенному участию в политической
жизни, в устройстве государства»20.
Диктатура пролетариата не может означать изоляцию пролетариата
– это противоречит фактически самому термину – диктатура
пролетариата не может победить контрреволюцию, не может
дезорганизовать массовую основу буржуазного государства, если не
распространит реальную гегемонию пролетариата на массы народа,
если не создаст революционный альянс пролетариата, крестьянства и
мелкой буржуазии. То, что такой альянс всегда находится под угрозой
распада, представляет собой смертельную опасность для революции.
Этим объясняются и многие трагические аспекты современной
истории и социализма. Но тот, кто действительно читал Ленина и
следовал всем пробам и ошибкам, разочарованиям, приносимым
реальностью, чьи тенденции проявляются даже в противоречиях, из
которых она соткана, поймет, что происходит. Во всяком случае, он
поймет это лучше тех коммунистов, которые для решения проблемы

19. Ленин В.И. «Государство и революция» // ПСС. – Т. 33. – С. 38–39.


20. Ленин В.И. «Задачи пролетариата в нашей революции» // ПСС. – Т. 31. – С. 156.
95
классового альянса, проблемы, которая с 1917-го, особенно во
Франции, оказалась камнем преткновения для многих процессов
революционной борьбы, думают, что пролетариат следует утопить
в неразличимой массе «трудового народа», «заинтересованного
в социализме». Концепция диктатуры пролетариата, конечно
же, не исключает вопрос альянса и союзников пролетариата в
революционном процессе, наоборот, она безотлагательно ставит
этот вопрос. Она показывает, что это вопрос политический, в
прямом смысле этого слова, вопрос массовой политики, далеко
выходящий за рамки конституционных решений и гарантий.
Союз пролетариата и его союзников не может возникнуть
спонтанно из общности их экономических интересов. «Без перемены
взглядов большинства рабочего класса революция невозможна,
а эта перемена создается политическим опытом масс, никогда не
одной только пропагандой»21. Сегодня это центральный вопрос для
коммунистических партий. Если появление противоречий между
революционной борьбой в капиталистических странах и защитой
интересов советского государственного аппарата представляет собой
негативный пример тенденции, ныне появляющейся во Франции,
к «отказу» без дальнейших церемоний от концепции диктатуры
пролетариата, то это не должно заставлять нас игнорировать другой
столь же явный пример: поиск позитивного решения проблемы
классового альянса, народного союза против империалистического
капитала.
Потому как невозможно было, несмотря на все попытки
Народного Фронта и Сопротивления, найти ответ на этот вопрос
в период, когда диктатура пролетариата (как тогда было принято
считать) являлась священным принципом, и отсюда делался вывод:
путь вперед заключается в её отрицании. Но это решение иллюзорно
и может привести лишь к самообману, если коммунисты уверятся,
что союз народа уже существует, потенциально, в экономической
социологической эволюции капитализма, его нужно только
лишь проявить, раскрыть с помощью терпеливой пропаганды и

21. Ленин В.И. «Детская болезнь «левизны» в коммунизме» // ПСС. – Т. 41 – С. 69.

96
разъяснением. Экономическая основа альянса революционного
класса всё же существует во всех империалистических странах,
включая самые «развитые», но поскольку капитализм продолжает
развиваться (а империалистический, монополистический
капитализм развивается гораздо быстрее, чем когда-либо) – также
продолжает существовать основа гегемонии крупного капитала.
Противоречивый процесс, ведущий к изоляции крупного капитала
и к классовому союзу пролетариата, к альянсу всего трудового
народа в целом, включая даже определенные фракции буржуазии,
не предопределен и не является просто переводом на язык политики
процесса экономической эволюции. Это вопрос практической
борьбы между революционными и контрреволюционными силами,
в которой революционные силы пролетариата, крестьянства и тех
работников физического и умственного труда, которые поглощаются
пролетариатом, обязаны использовать противоречия классового
врага. В 1920 году Ленин писал:

Вести войну за свержение международной буржуазии, войну во


сто раз более трудную, длительную, сложную, чем самая упорная из
обыкновенных войн между государствами, и наперед отказываться при
этом от лавирования, от использования противоречия интересов (хотя
бы временного) между врагами, от соглашательства и компромиссов
с возможными (хотя бы временными, непрочными, шаткими,
условными) союзниками, разве это не безгранично смешная вещь?
Разве это не похоже на то, как если бы при трудном восхождении
на неисследованную еще и неприступную доныне гору мы заранее
отказались от того, чтобы идти иногда зигзагом, возвращаться иногда
назад, отказываться от выбранного раз направления и пробовать
различные направления? (…) Победить более могущественного
противника можно только при величайшем напряжении сил и при
обязательном, самом тщательном, заботливом, осторожном, умелом
использовании как всякой, хотя бы малейшей, «трещины» между
врагами, всякой противоположности интересов между буржуазией
разных стран, между разными группами или видами буржуазии внутри
отдельных стран, – так и всякой, хотя бы малейшей возможности
получить себе массового союзника, пусть даже временного, шаткого,
непрочного, ненадежного, условного. Кто это не понял, тот не понял
97
ни грана в марксизме и в научном, современном, социализме вообще.
Кто не доказал практически, на довольно значительном промежутке
времени и в довольно разнообразных политических положениях,
своего уменья применять эту истину на деле, тот не научился еще
помогать революционному классу в его борьбе за освобождение всего
трудящегося человечества от эксплуататоров. И сказанное относится
одинаково к периоду до и после завоевания политической власти
пролетариатом22.

Я бы представил это следующим образом: преследуя такую


политику, в предшествующий и подготавливающий захват власти
период, пролетариат может научиться разрешать наилучшим
образом проблемы, последующие за этим. Осознав, почему это
необходимо особенно после захвата власти, мы сможем понять,
почему это необходимо до этого, если конечно идея захвата власти
не является для нас всего лишь авантюрой и будущее не имеет
значения. Именно поэтому концепция диктатуры пролетариата,
в исторических условиях каждой конкретной страны, не является
концепцией, вместо которой можно поставить жизненно важный
вопрос классового альянса: в действительности это концепция, с
помощью которой этот вопрос может быть поставлен в реальных
условиях, так чтобы можно было критически проанализировать
объективные основы этого альянса и природу препятствий пути к
нему.
2. Но понятие массовой демократии включает в себя и другой
вопрос, определяющий ответ на предыдущий: вопрос массовых
организаций пролетариата. Что позволило захватить власть во
время русской революции, что позволило партии большевиков взять
тактическое лидерство в процессе захвата власти? Это существование
беспрецедентного массового движения рабочих, крестьян и солдат, а
также то, что это движение нашло в русской революционной традиции
необходимые формы организации: «Советы». В этом, следовательно,
заключается двойной, диалектический аспект советов. Достаточно
противоречивым образом они являются и зародышем нового

22. Там же. – С. 54–55.


98
государства, нового типа государственного аппарата, и прямой
организацией масс, отличной от какого бы то ни было государства,
переводящей политическую активность по наиболее важным общим
вопросам (в первую очередь войны и мира) из ведения весьма далеких
от масс специалистов и представителей, в область ведения самих
масс. Именно поэтому Октябрьская революция смогла приступить
к разрушению буржуазного государственного аппарата как «снизу»,
так и «сверху». Поэтому Советы исторически революционны,
они стоят после Парижской Коммуны и перед иными формами,
большинство из которых еще предстоит открыть.
Как мы знаем, этот вопрос постоянно возникал на протяжении
русской революции, как возникает во время всякой революции.
Природа проблем изменяется, «фронт» борьбы передвигается,
организации, игравшие революционную роль, становятся
неспособными её выполнять, частично по причине того, что, как
и советы, склонны редуцироваться до роли просто государства,
административных институтов. Сейчас видно, что поставлено
на кон; важность этого, как показывает опыт, не может быть
переоценена коммунистами – это просто-напросто «руководящая
роль» коммунистической партии в диктатуре пролетариата. Чем
можно гарантировать, что эта роль политического лидерства
приведет не к отождествлению партии и государства, а к постоянно
расширяющемуся контролю над действиями государства со стороны
самих масс?
Позицию Ленина в этот период, в борьбе с «правым» и «левым»
уклонами, характеризует с одной стороны то, что он никогда не
впадал в иллюзию, будто диктатура пролетариата сможет обойтись,
разве что через длительный период времени, без централизованного
государственного аппарата, в котором функции организации
экономики будут в основном исполняться специалистами,
увековечивая таким образом разделение физического и умственного
труда. В то же время, на основе опыта самих масс, на основе анализа
препятствий, с которыми они столкнутся, Ленин постоянно искал
средства к отмене государственной монополии, даже в государстве
нового типа, в администрации, управлении и политическом контроле
99
над общественными делами, с тем, чтобы передать эти задачи
организациям народных масс, которые, конечно же, нельзя путать
с коммунистической партией, которые отличны от нее и гораздо
шире.
Первый аспект ленинского ответа часто интерпретируют в
качестве иллюстрации его неумолимого политического «реализма»:
ни малейшей уступки относительно необходимости концентрации
пролетарской государственной власти и не только по причине
«военной» необходимости в условиях гражданской войны, так как
она является всего лишь одной из форм острой классовой борьбы,
характеризующей всякую революцию.
Второй аспект ответа Ленина часто интерпретируют в качестве
иллюстрации его «утопизма» или даже «анархизма», для того
ли, чтобы снизить его важность или, наоборот, изолировать и
эксплуатировать в своих специфических целях. Не следует только
терять из виду то, что реализм Ленина лежит в единстве этих двух
аспектов: это диалектический, т.е. критический и революционный
реализм, так как постоянно связывает обе части этого противоречия,
несмотря на гигантские практические трудности, с которыми это
связано.
Здесь находится ключ к разгадке тайны истории Советской
революции. Приведу лишь один пример: изменение позиции
Ленина по вопросу о профсоюзах, о чем было много комментариев.
За год, с конца 1919 до начала 1921 г., Ленин перешел от лозунга
«наделения профсоюзов правительственными полномочиями»,
т.е. преобразования профсоюзов в органы управления экономикой
(в частности для организации распределения рабочей силы и
гарантии дисциплины на производстве), интегрированные в
государственный аппарат, к лозунгу независимости профсоюзов
от государства, так как при социализме профсоюзы всегда должны
представлять интересы рабочих перед лицом государства, даже
если они идут против самого пролетарского государства. Верно,
конечно, и то, я еще вернусь к этой теме, что такая смена взглядов
может быть объяснена и относительной неудачей некой политики,
самокритикой и переходом к НЭПу, при котором определенный
100
возврат к капитализму подразумевал возврат профсоюзов к борьбе
за требования рабочих. Но если присмотреться, эти внезапные
изменения не столь «случайны» при социализме, и даже вне
политики Ленина можно различить такую тенденцию, становящуюся
даже более отчетливой по мере возникновения новых препятствий.
Преобразование профсоюзов в элементы государственного аппарата
и даже госслужбы является попыткой использовать их незаменимую
функцию в прямой организации масс, функции, развившейся
на протяжении десятилетий борьбы при капитализме, с целью
передать массам ведение государственной политики, объяснить
её им, вовлечь их в процесс использования власти, с тем чтобы
потихоньку создать в их среде «лидеров» исторически нового типа
экономики и политики. Одна единственная фраза суммирует это
положение: «профсоюзы – школа коммунизма» (и они действительно
являются, частично, той школой, которая необходима коммунистам).
Позже Ленин пояснял, критикуя воинственный подход Троцкого,
но также, следует заметить, борясь с анархо-синдикалистским
уклоном так называемой «рабочей оппозиции»: «мы должны эти
рабочие организации использовать для защиты рабочих от своего
государства и для защиты рабочими нашего государства. (…)
надо уметь использовать мероприятия государственной власти
для защиты материальных и духовных интересов поголовно
объединенного пролетариата от этой государственной власти»23.
Сейчас это является вопросом борьбы против «бюрократической
деформации» и единственным оружием, способным подрубить её
корни является инициатива, культура и организация масс, реальный
контроль над политикой, который они должны производить, чтобы
эта политика стала их собственной. Это также было целью Ленина
в его попытках реорганизовать Рабкрин (см. работу «Как нам
реорганизовать Рабкрин»), состоящий из прямых представителей
трудового народа, и трансформировать его в орган постоянного
контроля над административным аппаратом. Кроме того, это имело
цель противодействовать тенденциям партии трансформироваться
23. Ленин В.И. «О профессиональных союзах, о текущем моменте и об ошибках т.
Троцкого» // ПСС. – Т. 42. – С. 208, 209.
101
в новый орган государства и идеологических функционеров. Так
как «бюрократическая деформация» – это не просто случайность,
не просто наследие старых времен, исчезающее при развитом
капитализме (наоборот, мы собственными глазами видим, что это
приводит к чрезмерному развитию бюрократии!), её в различных
формах и в различной степени наследует каждое государство вместе с
«разделением труда». Фактически, противоречия сконцентрированы
в самом пролетарском государстве.
Еще одно, последнее замечание по вопросу о демократии. Осознав,
как демократия революционных масс устанавливает главный аспект
диктатуры пролетариата и условия её существования, или скорее
её развития, теперь мы можем, наконец, взглянуть на два явных
противоречия.
Во-первых, то, что «разрушение государственного аппарата»
кажется чисто негативной целью, хотя в реальности она подразумевает
исторически беспрецедентную попытку инновации и организации,
так как источник её находится, впервые, в самих широких массах.
Во-вторых, диктатура пролетариата, поскольку она накладывается
на государственный аппарат, не может определяться как замена
одного государственного аппарата другим, она должна определяться
комплексно – и как создание нового государственного аппарата
и как незамедлительный запуск процесса, направленного на
исчезновение или отмирание всякого государственного аппарата.
Второй аспект, как мы увидим, определяет значение первого.
Давайте рассмотрим это положение по-другому. Поскольку идея
«разрушения государственного аппарата» представлена весьма
абстрактно, она остается тяжелой для понимания и в то же время
открытой для множества произвольных толкований (и для взрывов
притворного негодования). Именно эта идея заставляет некоторых
заявлять, что «диктатура пролетариата» «противоречит сама себе»
и даже ведет к опасной мистификации, что она одновременно
имеет два образа, прикрываясь хорошей стороной, проталкивает
плохую: этатизм под маской демократии. Но это результат
игнорирования реальных противоречий, продуктом которых и
является диктатура пролетариата и которые позволяет анализировать
102
концепция диктатуры пролетариата. Но чтобы провести такой
анализ, необходимо дать концепции конкретное определение,
т.е. следует избегать расщепления этих двух аспектов. Оба эти
вопроса – «разрушение» буржуазного государственного аппарата
и «отмирания» всякого государства – признаются марксистской
традицией. Но оба становятся схоластичными и неразрешимыми,
если искусственно разделяются. Определение Маркса, принятое
Лениным, согласно которому государство диктатуры пролетариата,
государство, позволяющее пролетариату «сформироваться как
господствующему классу» и является уже «не государством»,
становится мистическим или, что еще хуже, оказывается неким
трюком. Государство (государственный аппарат), не начинающее
с самого первого момента существования «отмирать», т.е. не
передающее политическое руководство самим массам, различными
способами, которые возможно изучить только на опыте, не имеет
шанса стать когда-либо государством (госаппаратом) нового типа: это
приведет лишь к возрождению и усилению старого типа государства.
В этом смысле, понятие пролетарского государства означает
не абсурд, а противоречивую реальность, настолько, насколько
противоречиво положение пролетариата в роли «правящего класса»
социалистического общества. Пролетариат должен обратить
против буржуазии оружие, выкованное самой буржуазией, так как
это – обоюдоострое оружие. Опыт социалистических революций
показывает, что это возможно. Но опыт показывает также, что
очень сложно, даже сложнее, чем кто-либо может представить,
избежать ошибок, уклонов и откатов. Это реальное противоречие,
развивающееся в истории и на практике, растущее всё более и более,
пока окончательно не будет разрешено, противоречие, которое
невозможно, разве что в утопических идеологиях, разрешить, не
развив его до конечной точки.
Существование всякого государственного аппарата предполагает
продолжение существования классов, т.е. классовой борьбы,
антагонистических социальных отношений. Он держится благодаря
этому антагонизму. Всякий государственный аппарат (всегда)
буржуазен, даже если рабочие и преуспели в использовании его против
103
капиталистов. Коммунизм означает конец всякого государства, а не
«государство всего народа», – это выражение нонсенс для марксиста.
Между пролетариатом и буржуазией существуют отношения
симметрии (оба нужны государству) и асимметрии (пролетариат
нацелен на разрушение всякого государства и использует классовую
борьбу, предполагая отмену всех классов). Диктатуру пролетариата
определяет историческая тенденция государства, которую оно же
и создает: тенденция к собственному исчезновению, а отнюдь не к
усилению.
Ленин говорил, что диктатура пролетариата должна толкнуть
демократию «к собственным границам», что означает: она
должна толкнуть её к той точке, где нет больше государства,
даже демократического государства. Ленин никогда не называл
пролетарскую демократию «чистой» демократией, абсолютной
демократией, он в этом никогда не впадает в правовую, либеральную
иллюзию: он всегда настаивает, следуя Марксу и Энгельсу, что всякая
демократия, включая пролетарскую, является формой государства,
источником её являются всё еще существующие классовые
отношения, что, следовательно, эта демократия не есть свобода.
Свободу можно сравнить лишь с исчезновением всякого государства,
другими словами, лишь с коммунизмом, имеющим собственные
общественные основания. И коммунизм уже существует в качестве
активной тенденции в социализме: социализм не может быть
построен иначе как с позиций коммунизма. Пролетарская революция
влечет за собой, с самого начала, развитие коммунистических
общественных форм, в частности в формате политического
вмешательства и организации самих масс, без чего невозможно
перейти от буржуазного государства к пролетарской демократии.
Другими словами, пролетарская демократия не есть реализация
полной свободы трудового народа – это борьба за освобождение,
процесс и конкретный опыт освобождения, осуществляющийся в
самой этой борьбе.
Исходя из этого, можно объяснить, почему диктатуру пролетариата
отвергают и бояться. И причина здесь не в принципиальной
приверженности демократии, не в решимости сохранять
104
демократию, вводя тем временем социализм демократическими
методами. Наоборот, суть заключается в страхе демократии, в
страхе массовых форм демократии, которые преодолевают рамки,
подрывают слишком узкие границы, в которых всякое буржуазное
государство держит демократию. Или, возможно, от отчаяния, что
история когда-нибудь сможет развить эти формы.
Давайте не забывать, что оппортунизм определяется отнюдь
не излишней приверженностью демократии; кроме простого
злоупотребления термином «демократия», он испытывает еще
и отвращение к распространению демократии, представленной
диктатурой пролетариата, даже когда эта диктатура вынуждена
защищаться от империалистической контрреволюции применяя
революционное насилие масс. В конечном счете, оппортунизм – это
защита буржуазной демократии, являющейся формой этатизма, и
воспринимает организацию государства, вмешательство государства
в качестве средства преодоления социальных антагонизмов.
Бесспорным является по крайней мере то, что Ленин именно так
представлял этот вопрос. И пусть никто после этого не говорит, что
он когда-либо «недооценивал» демократию!

105
Глава 5
Социализм и коммунизм

Итак, мы подходим к третьему аспекту диктатуры пролетариата – к


тому, что вначале я назвал третьим аргументом Ленина. Ему нужно
уделить надлежащее внимание, поскольку предыдущая дискуссия
продемонстрировала насколько он важен. Лишь опираясь на третий
аргумент, мы сможем понять два предыдущих. Он показывает почему
они необходимы и позволяет понять историческую роль диктатуры
пролетариата. Даже представленный несколько схематично, учитывая
отводимое нам пространство, он обладает более конкретной и более
диалектической формой, чем первые два.
Я представил этот тезис в весьма аллюзивной манере: я сказал, что
диктатура пролетариата – это период перехода от капитализма
к коммунизму. Из этого следует, что диктатура пролетариата не
является периодом «перехода к социализму», это даже не особый
политический «путь», избираемый при переходе к социализму:
это и есть социализм, исторический период непрекращающейся
революции, углубляющейся классовой борьбы, период перехода к
коммунизму. Таким образом, диктатуру пролетариата невозможно
должным образом определить без отсылки её с самого начала
к теоретическим и практическим положениям коммунизма;
её невозможно определить исходя из положений социализма,
рассматриваемого в качестве независимой цели.
Следует, конечно же, показать, что в данном случае мы имеем дело
не просто со словесной проблемой, проблемой определений. Здесь
наиболее важно не то, как используется то или иное слово (даже
если используемые термины всё же имеют коннотации, которые, на
практике вовсе не случайны); решающим моментом здесь является
историческое содержание. Проблема тут не в том, чтобы назвать
«диктатурой пролетариата» то, что другие называют социализмом,
ради того лишь, чтобы разочаровать кое-кого, а в демонстрации того,
106
почему в принципе вопрос о социализме невозможно поставить
революционным образом, иначе как в терминах диктатуры
пролетариата, и в использовании этого знания в качестве основы и
инструмента анализа реальной истории социализма.
По поводу этого не лишним будет спросить: почему Ленин
считал этот аргумент столь принципиально важным? И не в
«академическом» смысле – как использование фразы должной нас
напугать, но в качестве руководства к практическому действию;
признание этого аргумента может стать вопросом жизни и смерти.
Эта проблема заслуживает отдельного исследования; она поведает
нам об исторических условиях ленинизма. Упомяну лишь о двух
моментах, двух решающих эпизодах революционного процесса.
Во-первых, Ленин в 1917 году поставил вопрос о Русской
революции в этих терминах к большому удивлению самих
большевиков. И сделал он это, потому что осознал, что происходящая
революция действительно была, несмотря на множество
исключающих такой вариант характеристик, парадоксальных
условий, действительно была пролетарской и, следовательно,
коммунистической революцией. Это, конечно, не была, как я уже
говорил, «чисто» пролетарская революция; Ленин считал, что
в истории нет «чисто» пролетарских революций. Но главным
аспектом этой революции всё же был пролетариат, её ведущей силой
был пролетариат, так как врагом его являлась империалистическая
система, «цепь империализма», в которой Россия была звеном.
В империалистическом мире больше не было места какой-либо
иной революции. Следовательно, лишь пролетариат мог вести её,
самостоятельно взяв власть, несмотря на все сопряженные с этим
трудности. (Ленин впоследствии говорил: «Отсталая Россия, под
влиянием ряда совершенно своеобразных исторических условий,
первая показала миру… значение пролетариата, бесконечно более
высокое, чем его доля в населении»1).
Поэтому в «Государстве и революции» (работе, написанной в
разгар «политического кризиса» 1917 года!) Ленин прямо ставит
вопрос о пролетарской революции, эпоха которой как раз началась:
1 Ленин В.И. «Детская болезнь «левизны» в коммунизме» // ПСС. – Т. 41. – С. 75.

107
это вопрос коммунизма, который обязательно нужно прояснить,
которым нужно заниматься.
Давайте рассмотрим первый момент внимательней. Он позволит
нам понять, что в этом вопросе нет ничего спекулятивного.
Биографы Ленина и историки русской революции сотни раз
повторяли анекдотичную сторону событий апреля 1917 года,
когда Ленин вернулся в Россию после пересечения Германии в
знаменитом «опломбированном вагоне», приехал на Финляндский
вокзал в Петрограде, где его ждали делегаты партии большевиков
и Временного правительства. Речь, которую он произнес, должна
была поразить его товарищей, бывших непосредственными
свидетелями падения царского режима, создания советов и
Временного республиканского правительства и новых условий
политической борьбы. Он должен был, тем не менее, повторять
её вновь и вновь на протяжении следующих дней на встречах с
лидерами и рядовыми членами партии. Он должен был опубликовать
свои тезисы, знаменитые «Апрельские тезисы»2 в «Правде»; но
редакция, хотя в ней и были его лучшие товарищи, присовокупила к
ним преамбулу, дескать, Ленин выражает лишь свое личное мнение.
Во время этих дискуссий Ленина прерывали, считали сумасшедшим
и анархистом – тот самый человек, который впоследствии предстал
основателем, учителем, главным теоретиком партии, был в этот
период совершенно одинок, изолирован в собственной партии и
практически в полном несоответствии со своей же предыдущей
линией. Ему понадобился месяц, чтобы, находясь в самой гуще
событий, когда массы крестьян, рабочих и солдат вступили в фазу
острой борьбы с «революционным» правительством буржуазии (в
которое входили и социалисты), добиться принятия партией его
анализа и лозунгов и, следовательно, создать условия, в том, что
касается «субъективных условий» для Октябрьской революции.
Что это были за тезисы, которые Ленин так отстаивал и на
невероятности и неожиданности которых я акцентирую внимание?
Смог бы Ленин всего лишь несколькими месяцами ранее
сформулировать свои тезисы подобным образом? Они явились
2 См. «Задачи пролетариата в нашей революции».

108
результатом особого анализа, в соответствии с которым только что
начавшаяся революция в России, как следствие империалистической
борьбы, являлась, несмотря на все её особенности, началом мировой
пролетарской революции. В связи с этим необходимо было поставить
перед собой цель захвата государственной власти, с чего и начался
бы период диктатуры пролетариата. Это и было причиной появления
нового лозунга: «Вся власть Советам!», так как Советы представляли
перед лицом буржуазного государства зародыш пролетарского
государства. По этой же причине на организационном уровне было
внесено предложение не называться более Социалистической,
«Социал-демократической» партией, а назваться (и стать
реально) Коммунистической партией, первым отрядом нового
«Коммунистического» Интернационала. В этих тезисах, впервые
со времен Маркса, происходит привязывание вопроса о диктатуре
пролетариата к конкретным перспективам коммунизма, а не просто
намерение на словах «отмежеваться» от оппортунистических
социалистических партий, историческое «банкротство» которых
продемонстрировала империалистическая война. Мы говорим об
этих тезисах как о принципиальных вопросах, но они, тем не менее,
обязательны и немедленно должны применяться и при решении
практических вопросов.
Чтобы понять это положение, нам следует ненадолго оглянуться
назад. Почему вплоть до 1917 года Ленин говорил так мало о
«диктатуре пролетариата»? Почему он создал, с целью освоения
политических задач революции 1905 года, концепцию, которую во
многих отношениях можно считать «гибридом», неким монстром, а
именно – концепцию «революционно-демократической диктатуры
пролетариата и крестьянства», концепцию заимствованную частично
из опыта Французской революции, не являющуюся полностью
«диктатурой пролетариата» (даже если она и предполагает некоторые
аспекты последней) и которая даже в 1917 году оставалась основой
мышления большинства лидеров большевиков? Причиной этого было
вовсе не то, что, как можно было бы подумать (и что предполагали
впоследствии «ортодоксальные» ленинцы), социал-демократия в
этот период в целом либо игнорировала, либо не принимала термин
109
«диктатура пролетариата». Наоборот, фактически она по-своему
защищала этот термин от ревизионизма Бернштейна. Причина
здесь в том, что Ленин на протяжении всего дореволюционного
периода разделял некоторые теоретические положения социал-
демократии; в то же время он делал диаметрально противоположные
выводы на практике и конфликтовал с российскими теоретиками
социал-демократии. Другими словами, Ленин разделял концепцию
диктатуры пролетариата как форму перехода к социализму, также
как вначале он разделял идею о том, что такие «отсталые» страны
как Россия были еще не «готовы» к социалистической революции,
что им еще нужно пройти через более или менее длительную фазу
«буржуазной» революции. То есть он не мог четко и радикально
освободиться от механистической и эволюционистской концепции,
согласно которой у каждой отдельной страны есть свой «уровень
зрелости» экономического и социального развития капитализма, и
лишь этот уровень может создать условия для социализма в этой
стране, лишь он делает капиталистическую собственность на средства
производства «избыточной» и вредной и лишь он, следовательно,
приводит к «неизбежности» политической и социальной революции,
революции, которая сделает из производителей коллективных
собственников на средства производства. Результатом, конечно
же, был вывод о том, что диктатура пролетариата невозможна в
конкретной исторической ситуации, существующей в России.
Но получилось так, что, с одной стороны, экономическая и
эволюционистская концепция социализма оказалась неспособной
ни проанализировать империализм, ни реально противостоять ему;
с другой стороны, объективные условия революции были внезапно
созданы самим империализмом в стране, где «в теории» такая
революция была невозможна… После этого Ленин вынужден был
пересмотреть свою позицию – отвергнуть не материалистическую
идею о порождении самим капитализмом объективных условий
для революции и создания нового общества, а доминирующую
в социал-демократии идею, согласно которой необходимо ждать
«созревания» условий социализма. Необходимо было понять, что
капитализм не создает условий нового общества посредством некой
110
предшествующей гармонии, в таком случае капитализм мог бы быть
уничтожен простым голосованием или военным переворотом, и
новое общество затем вышло бы на свет божий уже подготовленное
в самом капитализме. Необходимо было понять, что если «социализм
стучится в дверь каждого современного капиталистического
государства», то это только потому, что противоречия капитализма
стали непреодолимы и эти элементы противоречия социализм
должен скорректировать, развить, завершить и собрать воедино.
Начиная с этого момента, стало возможным осознать, что
пролетарская революция, хотя и связана с общим развитием
мирового капитализма, достигшего империалистической стадии,
не обязательно механически привязана, в той или иной её фазе, к
«развитым» странам, к лидерам «развития» капитализма. Развитые
страны не обязательно являются теми странами, где наиболее остры
противоречия.
Посредством нового представления и очищения концепции
диктатуры пролетариата, посредством прямого её соотнесения с
перспективой коммунизма (и, следовательно, с непреодолимыми
противоречиями капитализма, которые не исчезнут до тех пор,
пока не исчезнут классы), а не только социализма, предполагаемого
как результат спонтанного развития наиболее развитых форм
капитализма, Ленин смог понять и объяснить конкретный и
уникальный характер исторических условий, в которых началась
пролетарская революция.
Поэтому, поняв реальную историю этой проблемы в марксистской
теории, невозможно не удивиться тому, что сейчас выдвигаются
аргументы о «диктатуре пролетариата» как об идее изначально
предназначенной для «отсталых» условий Русской революции
(где находящийся в «меньшинстве» пролетариат вынужден был
использовать ненормальные средства борьбы, поскольку не
представлял большинство населения и т.д.); нет ничего более
противоречащего фактам, чем идея, будто концепция диктатуры
пролетариата является лишь временным ответом на не существующую
уже историческую ситуацию, её отражением. Истина же заключается
в том, что Ленин, ведя спор со всей марксистской ортодоксией своего
111
времени, смог спасти концепцию «диктатуры пролетариата» от
реформистского социализма и открыть условия ее неожиданного
«применения» в условиях Русской революции. Таким образом,
он смог также подвергнуть её предварительному теоретическому
исправлению, важность чего должна быть сегодня по достоинству
оценена, сведя её к краткому выражению: «коммунистическая точка
зрения»; не просто социалистическая точка зрения на развитие
классовой борьбы в истории. Я еще вернусь к этому.
Сейчас нужно столь же кратко рассказать о втором упомянутом
мною факте. Для марксиста, желающего мыслить диалектически, он
даже важнее предыдущего – он подтверждает его. Когда в 1922 году
Ленин подводил предварительный итог пяти лет непрекращающейся
революции, он должен был принять во внимание и победы (над
вооруженной контрреволюцией) и поражения, включая и те, что
оказались результатом механического применения марксистской
теории. Сам факт, что Советская власть одержала победу над
целой коалицией внутренних и внешних врагов, что смогла
удержаться, несмотря на изоляцию, послевоенную разруху и
голод, являлся огромной исторической победой, но не победой
более эффективной, чем другие, с военной и технической точки
зрения, с точки зрения системы управления, а победой класса,
доказательством того, что наконец началась эпоха пролетарских
революций. Но период «военного коммунизма» вызвал также
весьма драматические последствия, которые едва не привели к
крушению Советской власти: «исчезновение пролетариата» (так
как сотни тысяч пролетариев погибли на фронтах Гражданской
войны, значительная часть пролетариев была вынуждена выполнять
военные и административные задачи, задачи по управлению
предприятиями и др. и уйти из области производства); кризис
союза пролетариата и крестьянства, вследствие в частности
политики реквизиций урожая и методов принуждения, необходимых
для проведения этой политики (продразверстка); и, наконец,
«возрождение бюрократии при советском режиме», всю опасность
которой можно понять, учитывая два предыдущих феномена.
Таким образом, перед нами возникает картина изолированного,
112
разложившегося революционного пролетариата, попавшего в
ловушку между «верхом» старого государственного аппарата,
оставшегося на месте, и «низом» враждебной крестьянской массы
и мелкобуржуазных производителей. Поэтому Ленин и подверг себя
тщательной самокритике и вовлек в этот процесс коммунистов. По
крайней мере, он отчаянно пытался это сделать. Верно и то, что эту
ситуацию можно объяснить и объективными причинами, которые
никто не может отбросить, но объективные причины оказывают
определенный эффект лишь на практике, внутренне присущими
этой практике усугубляющимися противоречиями. Ленин показал,
сколь серьезную ошибку он допустил, поверив в возможность
прямого перехода от существующей капиталистической системы к
коммунизму, недооценивая неизбежные «задержки», следовательно,
игнорируя стадии перехода и путая коммунизм с различными,
более или менее жизнеспособными формами государственного
капитализма3; «мы вынуждены признать, – писал он, – коренную
перемену всей точки зрения нашей на социализм»4.
Надо внимательней присмотреться к тому моменту, когда Ленин
обратился к самокритике, а именно в каком направлении эта
самокритика направила его и направляет нас. Ленинская самокритика
отнюдь не была направлена – вопреки тому, что думали некоторые
большевики – против того, что мы назвали потребностью определить
социалистическую революцию в терминах коммунизма; так как
именно эта потребность в конечном счете несет ответственность за
3. По поводу всех этих и многих других пунктов, на которые я только ссылаюсь в этой
работе, следует обратиться к анализу Роберта Линхарта (Robert Linhart ) в его работе
«Lenine, Les Paysans, Taylor» (Le Seuil, Paris, 1976). Линхарт совершенно прав, когда
отмечает, что «Ленин постоянно противоречил сам себе, в отличие от современных ему
марксистских теоретиков и большинства его собственных последователей. Идея того, что
«Ленин никогда себе не противоречил» является лейтмотивом «Вопросов ленинизма»
Сталина». Книга Линхарта – это ценный путеводитель, помогающий нам избежать
выбора: или старый добрый догматизм, или поверхностный релятивизм, к которому нас
ведет Еллейнстайн. Внимательный читатель поймет, сколь смешны дефиниции типа:
«Ленинизм = пространственно-временные условия русской революции»; такие аргументы
лишь демонстрируют незнание исследуемого предмета (скажем лишь несколько фраз об
отсталости русского крестьянства, пьяного от водки, одурманенного священниками, плюс
немного статистики), равного помпезности их тавтологических апелляций к Истории.
4. Ленин В.И. «О кооперации» (1923) // ПСС. – Т. 45. – С.

113
то, что мировая социалистическая революция началась в стране, где,
в конкретный момент, сосредоточились самые острые противоречия5
. Несмотря на постоянное давление, Ленин никогда не соглашался,
и по праву, вернуться к механической схеме, согласно которой
социализм наступит, когда «назреют его условия», а революция, если
всё будет идти «правильно», произойдет где-то, в другом месте…
вместо того, чтобы пройти сложное испытание реальностью! Вот
почему самокритика Ленина, отбрасывая все иллюзии, выступая
против всех форм волюнтаризма, определяя характер препятствий
на пути к коммунизму, не представляет какое-нибудь самоотречение
или субъективное покаяние, но большой шаг вперед в смысле
объективности; вследствие чего в это время возникает сила,
способная, несмотря на все недостатки и ошибки, изменить мир
– Международное Коммунистическое Движение.
Это становится даже очевиднее, если проследить за развитием
ленинской самокритики и изучить её, следуя направлению, по
которому она движется. Сначала Ленин воспринимал Новую
Экономическую Политику, вводящую товарные отношения с
крестьянством, «уступки» иностранному капиталу и развитие
кооперативов, как «шаг назад», вызванный временным разорением
русской экономики, которое нельзя было преодолеть чисто
административными мерами. Но позже Ленин всё больше приходил
к выводу, что НЭП, учитывая «русскую» специфику, фактически
был шагом вперед к коммунизму. Ибо причины ошибок и иллюзий
большевиков были глубже и шире, чем эти взятые по отдельности
особые условия; драматические обстоятельства Гражданской войны
только подтвердили этот вывод. Нужно было признать, что на самом
деле капиталистические производственные отношения никуда не
делись, что на них был наброшен покров «коммунистической» (а
фактически, государственнической) правовой формы, а задача

5.Самым важным было противоречие между молодой русской империалистической


буржуазией и русским пролетариатом, который, несмотря на относительную слабость
количественного характера, смог создать более сильную связь с марксистской революционной
теорией, чем какой-либо другой пролетариат в Европе; оба эти класса возникли из старого,
быстроразлагающегося полуфеодального режима на фоне «национального кризиса,
затронувшего и эксплуататоров и эксплуатируемых».
114
по изменению этих отношений оставалась всё еще не решенной.
Точнее, эти отношения просто возобновлялись в новой форме,
навязанной государством, с помощью принуждения и идеологии.
Вот что нужно было признать и проанализировать, вот почему,
с учетом всех противоречий диктатуры пролетариата как формы
перехода от капитализма к коммунизму, с учетом всех остановок и
этапов, вызванных этим переходом, было как никогда необходимо
стать на коммунистическую точку зрения и шаг за шагом применять
её на практике. Таким образом, ленинские тезисы «Государства и
революции» подтверждались – они исправлялись на практическом
опыте.
На каждом шагу этого опыта Ленин отстаивал и развивал
марксистскую теорию, ценой непростой и непрерывной внутренней
борьбы в партии и на уровне самой теории. Против течения. Против
того, как социализм Второго Интернационала склонялся в своих
принципах к экономизму и этатизму. Против тенденции, которая
уже ощущалась внутри самой партии, «посмертной мести Второго
Интернационала», как выразился Альтюссер. Против эволюционизма
– за революционную диалектику.
Кто из первых рук исследует условия, при которых понятие
диктатуры пролетариата сначала возникло, потом развивалось и
исправлялось, врагов, с которыми оно должно было столкнуться
на каждой стадии внутри Рабочего Движения, термины, в которых
оно выражалось, учитывая конкретные условия и оппонентов, тот
обязательно придет к выводу, что понятие диктатуры пролетариата
всегда было на острие своего времени, как и были на острие своего
времени сами революции, в которых массовое движение внезапно
и неожиданно поднимало голову. Иногда это понятие превосходило
любые надежды, иногда оно разочаровывало ожидание тех, кто
рассчитывал на него, терпеливо разрабатывая и собирая его по
крупицам. Оно на острие времени, так же как на острие времени
действительная диалектика истории, противостоящая механическим
схемам общественной эволюции, даже когда они формулируются
на марксистском языке. В этом смысле был бы прав Грамши
(«революция против «Капитала»!)… если бы весь «Капитал» не был
115
понятен только в связи с диктатурой пролетариата, необходимость
которой он доказывает. Ничто так не поучительно, в этом смысле, как
сравнение между ситуацией, в которой пятьдесят лет назад оказался
Ленин, и ситуацией, в которой сегодня находимся мы. Тогда, во
имя «диктатуры пролетариата», самый ортодоксальный марксизм
провозглашал невозможность социалистической революции
в России, объясняя рабочим, крестьянам и интеллектуалам,
что они должны подождать, пока империализм, после ужасов
войны, обеспечит на несколько десятилетий капиталистическое
индустриальное развитие. Сегодня некоторые коммунисты считают,
что мы прождали достаточно, капиталистическое индустриальное
развитие продвинулось так далеко, что нам больше не нужна
диктатура пролетариата, и мы достигли черты, за которой она
больше не играет никакой роли. Два явно противоположных вывода.
Но их теоретические основы одинаковы. Оставляю читателя самому
сделать вывод: если не правда, что диктатура пролетариата была,
исторически, понятием, созданным специально для описания
сложного перехода к социализму в «отсталой» капиталистической
стране, то какая ценность в тезисе этого псевдо-исторического
аргумента, согласно которому нам сегодня больше не нужна
диктатура пролетариата, чтобы справиться с особыми проблемами
и рисками нашей собственной революционной ситуации?

ИСТОРИЧЕСКАЯ ТЕНДЕНЦИЯ К ДИКТАТУРЕ


ПРОЛЕТАРИАТА

Мы немного отошли в сторону, описывая историю условий, в


которых формировалось ленинское понятие диктатуры пролетариата.
Теперь мы можем вернуться к вопросу, что подразумевает этот тезис,
если говорить об отношениях социализма и коммунизма.
Конкретный анализ, проделанный Лениным, со всеми его
изменениями, показывает: диктатура пролетариата не есть «лозунг»,
подытоживающий ту или иную практическую тактику, даже если
она действительно определяет выбор правильных лозунгов. Это
116
даже не особая стратегическая линия, значение которой относилось
бы к определенным переходным историческим условиям, даже если
она действительно определяет стратегию и позволяет нам понять,
почему данную стратегию нужно изменить6. Это и не тактика,
и не стратегия, которую следует применить после того, как она
придумана; диктатура пролетариата, прежде всего, есть реальность,
настолько объективная, насколько объективна сама классовая борьба,
из которой она и происходит. Это реальность, которую Ленин
старался изучать научно, настолько, насколько она обнаруживала
себя на практике, чтобы уметь открывать её в борьбе.
Но какого рода реальность? Не реальность на подобие стула или
стола, которую можно «потрогать» и «увидеть». Это не может быть
недвижимая, неизменная реальность, чем не может быть и классовая
борьба. Это реальность исторической тенденции, реальность,
подчиненная непрерывным изменениям, которые нельзя свести к
той или иной форме правления, той или иной системе институтов,
даже революционных институтов, учрежденных раз и навсегда7.
Тенденция не прекращает существовать, потому что сталкивается
с препятствиями, потому что её направление корректируется под
воздействием исторических условий. Наоборот, это как раз тот
способ, в котором она существует и развивается.
Чтобы понять этот момент и действовать соответственно, мы должны
соотнести диктатуру пролетариата с совокупностью её условий, в
масштабе всей истории человеческих обществ; это тенденция, которая
начинает развиваться внутри самого капитализма, в борьбе против
капитализма. Так же как, формально, капитализм сначала являлся
исторической тенденцией, которая начинала развиваться внутри
феодального общества, в борьбе против него, в различных, сперва
6. Именно в этом смысле я обращался, во время предсъездовской дискуссии XXII съезда, к
«линии размышления», склонной «определять новые исторические цели» для деятельности
коммунистов. Ответ Жоржа Марше – «Наша цель не изменилась – это всё также социализм»
– позволила мне выразить мою мысль точнее и приводит нас к главному вопросу: что же
такое социализм, с марксистской точки зрения?
7. В этом состояла точка зрения Сталина, выраженная в его определении «системы диктатуры
пролетариата»; для Сталина диктатура пролетариата – просто иерархическая структура
институтов, возглавляемая Партией, связывает массы с Партией посредством определенного
числа «приводных ремней».числа «приводных ремней».

117
отрывочных и нерешительных формах. Эта тенденция, стало быть,
предшествовала первым победоносным революциям, что позволило
Марксу и Ленину утверждать, что коммунизм – не идеал, не простая
абстрактная историческая стадия в будущем, которая может быть
предсказана и напророчена, но реальная тенденция, присутствующая
в существующих противоречиях капиталистического общества,
даже пусть в отрывочных и неустойчивых формах, которые, тем не
менее, со временем становятся всё сильнее.
В каком смысле коммунизм является реальной тенденцией, уже
присутствующей в самом капиталистическом обществе? Если
представить это в схематичной форме, то ответ такой: в двух
смыслах, которые сначала прямо между собой не связаны.
- С одной стороны, в форме тенденции к обобществлению
производства и производительных сил. Само капиталистическое
накопление непрерывно развивает эту тенденцию, в форме
концентрации капитала и государства;
- С другой стороны, в форме классовой борьбы пролетариата, в
которой сначала выражена независимость, а позже идеологическая
и политическая гегемония пролетариата. Эта борьба позволяет
пролетариату организоваться как революционному классу, поднять
солидарность на более высокий уровень по сравнению с конкуренцией
и разобщенностью. Эта борьба не ищет – и небезосновательно! –
союзника в лице государства, но она возникает из самих жизненных и
производственных условий и начинает осуществлять коллективный
контроль над этими условиями.
На протяжении всего развития капитализма эти две тенденции
постоянно друг на друга влияли, но оставались довольно чуждыми.
Они не сливались, наоборот, находились по разные стороны баррикад.
Для того, чтобы они соединились, нужна реальная пролетарская
революция, взятие пролетариатом государственной власти.
История показала, что условия для такой революции создаются
капитализмом только тогда, когда он достигает стадии империализма,
неравномерно от одной страны к другой, хотя само движение на
глобальном уровне необратимо (что не значит, будто оно необратимо
в каждом конкретном случае). Только тогда, при определенных
118
социальных условиях, которые должны отличаться от случая к
случаю, сначала в одной стране, потом во многих, может наступить
эпоха диктатуры пролетариата. И ленинская теория отражает
этот факт, доказывая, что эпоха империализма – это также эпоха
социалистических революций, т.е. объясняя характеристики эпохи,
в последнем счете, в терминах одновременного, противоречивого
развития империализма и диктатуры пролетариата. Это
противоречие имеет место на всемирном уровне и неизбежно
отражается в самых различных формах в каждой социальной
формации, до и после социалистической революции.
В ходе исторического развития диктатуры пролетариата начинают
сливаться две противоположные формы, в которых длительное время
коммунизм был в тенденции представлен в рамках развития самого
капитализма. Можно сказать, Маркс уже отмечал, что они имеют
место с самого начала истории капитализма; это не значит, будто
условия для их действительного соединения могут реализоваться
только после долгого периода, несмотря на некоторые попытки
(например, Парижская Коммуна). Но поскольку с самого начала
существовала марксистская теория, она смогла наперед подготовить
теоретические основы для революции. Вместе с революцией
открывается новый период, когда эти сначала противоположные
формы начинают соединяться и изменять друг друга, при
доминировании второй формы, представляющей непосредственно
пролетарский элемент. Обобществление производства прекращает
в тенденции принимать капиталистическую форму, но только в
результате длительной борьбы, пока не становится реальностью
прямое администрирование обществом со стороны рабочих, вместе
с формами коммунистического труда. Это слияние двух форм не
может произойти немедленно, избежав противоречия. История
диктатуры пролетариата это история развития и разрешения этого
противоречия.
Но если это так, значит, нам нужно пересмотреть одну идею,
пустившую глубокие корни во всё Международное Коммунистическое
Движение, идею, которая, как мы видели, пагубно влияет на
обсуждаемые нами здесь проблемы. Это идея о якобы простом
119
«внешнем» противоречии между социализмом и империализмом,
идея, согласно которой социализм (или «социалистический лагерь»)
и империализм представляют два мира, не просто чуждые и
противоположные друг другу, но лишенные какой-либо иной общей
точки или линии соприкосновения и коммуникации, чем «внешние
отношения» дипломатического характера, которые могут быть, в
зависимости от случая, или враждебными или дружественными.
Это правда, что империалистическая буржуазия времен «холодной
войны» всегда представляла вещи в таком свете (вместе с другим,
противоположным тезисом: будто эти два мира по сути одинаковы,
являясь разновидностями «индустриального общества»), но
для нас это не повод соглашаться с такой недиалектичной и
нематериалистичной идеей. Социализм и империализм не
являются ни «двумя непроницаемыми мирами», ни единым миром.
Это понятие «двух миров» ставит коммунистов в невозможное
положение: социалистический мир представляет «будущее»,
империалистический – «прошлое»; между этим прошлым и будущим,
по определению, не может быть связи, взаимодействия, – всего
лишь тонкая нить переходного момента, который тем более нелегко
заметить, ибо он еще должен возникнуть и уже имел место. Чтобы
найти выход из этой путаницы, ничего иного не потребуется, как
хорошая идеалистическая философия вечного повторения истории,
«кольца вечности»…
Не удивительно, что при таком подходе, новые революции, которые
должны произойти по ту сторону «социалистического лагеря» и
впоследствии усилить кризис империализма и его историческое
разложение, строго говоря, даже невозможно представить!
Но не удивительно и то, что, с той же точки зрения, нельзя
объяснить недавнюю историю социалистических стран – в тот
момент, когда мы вынуждены попытаться её объяснить: мы не
можем объяснить ни социальные противоречия, которые всплывают
на поверхность в той или иной стране, ни противоречия, которые
характеризуют отношения между разными социалистическими
странами. Как можно объяснить их, если социализм – это тот
«другой мир», в котором исторические тенденции капитализма и
120
империализма представляют не более чем косное и почти забытое
прошлое, возвращение которого защищается сильной армией на
национальных границах? И как, с другой стороны, мы можем
избавиться от мысли, что капитализм будет действительно (просто-
напросто) восстановлен, когда, при всё более острых противоречиях,
социализм в его «чистой» и идеальной форме, которую мы уже
воображали, что он существовал вне границ империалистического
мира, не может более выносить испытания фактами? В конце
концов, как мы можем далее оправдывать идею, будто, хотя рабочее
и коммунистическое движение социалистических стран повлияло
и продолжает влиять на движение капиталистических стран,
противоположное не является правдой, и что коммунисты всех стран
в роли пассивных наблюдателей только могут смотреть на развитие
истории социализма, несмотря на то, что сами имеют повседневный
опыт прямых отголосков на их собственную классовую борьбу?
Вещи начнут выглядеть не такими бессмысленными, подчеркиваю,
начнут, как только мы исправим это механическое понятие и
поймем, что противоречие между социализмом и империализмом
не «внешнее», а внутреннее, и как только мы попытаемся сделать из
этого факта правильные выводы. Это – внутреннее противоречие,
во-первых, потому, что оно есть одна из форм, в которой развивается,
в нынешнюю эпоху, антагонистическое противоречие между
капиталом и трудом, или буржуазией и пролетариатом. Во-вторых,
как всегда, не один из терминов противоречия не может оставаться
«чистым», независимым друг от друга; в развитии противоречия
каждый из них влияет друг на друга и изменяет его, порождая
новые ситуации и общественные структуры. Никто не будет
отрицать, что само существование социализма в некоторых странах
существенно повлияло на историю империализма, даже снабжая
его некоторыми средствами развития тенденции к государственно-
монополистическому капитализму. И пора признать, что развитие
империализма, – которое не завершилось в 1917 году, – продолжало
иметь политическое и экономическое влияние на историю
социалистических стран, играя на внутренних основах, играя на их
внутренних общественных противоречиях.
121
Если мы не хотим, чтобы признание этого факта, – который
предполагает неотложную потребность в конкретном анализе, –
привело, как опасаются некоторые люди, к реакционным выводам, к
идее, что существует симметричное отношение между социализмом
и империализмом, к идее, что два термина противоречия
эквивалентны, что использует империализм для подрыва
революционного движения, мы должны отнести всю проблему в
рамки общей тенденции, из которой противоречие возникает. Мы
должны, как увидел Ленин, определить империализм как стадию
капитализма, на которой начинается история самого коммунизма, в
опасной и противоречивой форме диктатуры пролетариата.

ЧТО ТАКОЕ СОЦИАЛИЗМ?

То, что я выразил в самых общих чертах, можно объяснить,


отталкиваясь от простого, но очень актуального вопроса: что такое
«социализм»?
Сегодня общепринято определять социализм в терминах
соединения «коллективной собственности на средства
производства» и «политической власти трудового народа». Но это
определение недостаточное. Хуже того, оно неправильное, потому
что, игнорируя вопрос классовой борьбы, место социализма в
истории классовой борьбы и формы, которые она принимает после
социалистической революции, оставляет место для неимоверного
числа неопределенностей. Оно не позволяет нам ясно отличить
пролетарский и буржуазный или мелкобуржуазный «социализм»,
который на самом деле имеет место на идеологическом и
политическом поле. Ошибка становится даже более серьезной, когда
социализм определяют в терминах планирования, экономической
рациональности, социальной справедливости, «логики
потребностей» и т.п.
Таким образом, давайте сначала скажем несколько слов, чем
социализм не может быть, с марксистской точки зрения: социализм не
может быть бесклассовым обществом. А поскольку это не общество
122
без классов, оно не может быть обществом без эксплуатации,
обществом, в котором исчезли все формы эксплуатации. Социализм
может быть в обществе, в котором все формы эксплуатации
находятся на пути исчезновения, настолько, насколько исчезают его
материальные основания.
Ленин объяснил это уже в 1919 году, в выдающемся тексте
«Экономика и политика в эпоху диктатуры пролетариата», мысли
которого было бы полезно сравнить с мыслями «Детской болезни
«левизны» в коммунизме» (1920) и, среди прочего, с его отчетом о
НЭПе на «XI съезде РКП(б)» в 1922 году. Ленин пишет:

Теоретически не подлежит сомнению, что между капитализмом


и коммунизмом лежит известный переходный период. Он не
может не соединять в себе черты или свойства обоих этих укладов
общественного хозяйства. Этот переходный период не может не быть
периодом борьбы между умирающим капитализмом и рождающимся
коммунизмом; – или иными словами: между побежденным, но не
уничтоженным, капитализмом и родившимся, но совсем еще слабым,
коммунизмом8.

Давайте на минуту остановимся, чтобы пристальней взглянуть


на эти выдающиеся слова: неизбежный переходный период,
занимающий целый исторический период (даже если в 1919
году Ленин и большевики переоценили его длительность)
есть сам социализм. Это значит, что социализм не является
независимой экономической и общественной формацией, и еще
меньше независимым историческим способом производства. Нет
социалистического способа производства в том смысле, что есть
капиталистический способ производства или коммунистический
способ производства, вопреки тому, чему верили механистические
марксисты типа Кауцкого или Плеханова (они всегда пытались
определить уровень его «зрелости»), и вопреки тому, чему некоторые
коммунисты верят сегодня. Представлять себе, будто существует

8. Ленин В.И. «Экономика и политика в эпоху диктатуры пролетариата» // ПСС. – Т. 39.


– С. 271.

123
независимый социалистический способ производства, отличный от
капиталистического и от коммунистического способа производства,
значит или утопически представлять, будто бы можно сразу перейти
от капитализма к бесклассовому обществу, или представлять, будто
классы могут существовать без классовой борьбы, что классовые
отношения могут существовать, не будучи антагонистичными. И
общим корнем этих утопичных идей в целом является путаница
между производственными отношениями, в марксистском смысле,
которые являются отношениями людей друг к другу и людей к
материальным средствам производства в производительном труде,
с простыми правовыми отношениями собственности или же с
отношениями распределения дохода, распределения общественного
продукта между индивидами и классами, регулируемым законом.
Давайте выразим этот момент точнее, потому что вопросы
терминологии могут играть решающую роль. Основное
производственное отношение капиталистического способа
производства – это «прямое отношение рабочего к средствам
производства»; это отношение эксплуатации, которое основывается
на рабочем классе, покупке и продаже рабочей силы, «затрачиваемой»
в процессе производства. Общественное отношение (относится
к классам, не индивидам; функция правовых форм, которые
оно принимает, в том, чтобы подчинить индивидов основному
отношению как таковому) превращает средства производства в
разные средства «выкачивания» рабочей силы и заставляют её
производить определенный объем прибавочной стоимости. Как
доказывал Маркс, это производственное отношение – последнее
возможное отношение эксплуатации в истории; достигнув его,
нельзя вернуться к предыдущим способам эксплуатации – при
которых рабочий имел некую форму собственности на его средства
производства и некий личный контроль над их использованием, – ни
пойти вперед к «новому» способу эксплуатации. Ибо капитализм
характерен именно абсолютным отделением рабочего от средств
производства, с которыми рабочий может контактировать только
через контролирующего их собственника. Капитализм может
продолжаться довольно долго, может претерпевать длинную
124
череду трансформаций относительно (правовой) формы (частной
или общественной) собственности на средства производства. И
он может переносить долгую череду трансформаций на основе
технологических революций и революций в организации процесса
труда, со всеми необходимыми последствиями для системы
квалификации, а значит, для образования рабочих и их отношения
к рынку труда и т.д. Но все эти трансформации всегда выступают
как основное производственное отношение: капиталистический
наемный труд. Социализм – не новый способ эксплуатации (что бы
некоторые не думали). И не способ производства без эксплуатации и
классов; он может быть понят только как переходный период.
Новая ли это мысль для марксизма? Отнюдь. Наоборот, это
часть марксизма. Это ключ к теоретической работе Маркса – от
«Коммунистического манифеста» до «Капитала», – в которых были
заложены её теоретические основы. Наконец, они четко озвучиваются
в «Критике Готской программы», где Маркс выводит её первейшие
следствия, чтобы подвергнуть критике оппортунистическое
отклонение социал-демократов; он доказывает, что «социализм»
– только первая фаза коммунистического общества, а значит, период
перехода к коммунизму. В этой связи очень интересны некоторые
формулировки Маркса. Например, он объясняет, что социализм
– это коммунистическое общество, которое еще не «развилось на
собственной почве», т.е., если заимствовать строгие определения
«Капитала», на собственном способе производства. К этому аргументу
он добавляет, что при социализме всё еще действует «буржуазное
право» – мы бы просто сказали право, потому что любое право, с
начала капитализма и далее, является буржуазным – неминуемо
регулируя отношения рабочих к средствам и продукту своего
труда. Также небезынтересно то, что он упоминает трансформацию
социального разделения (и в частности разделения физического и
умственного труда) как одно из условий поступательного перехода
от социализма к коммунизму в четком смысле, т.е. на более высокую
ступень коммунистического общества, внутри которого, как только
переход осуществится, и настолько, насколько он осуществится, он
обретет «свои основания».
125
Для понимания нашей нынешней ситуации, особенно важно
напомнить об исторической судьбе этих формулировок Маркса.
С одной стороны, их сразу же раскритиковала Немецкая социал-
демократическая партия и её «марксистские» лидеры, в то же время и
по той же причине критиковавшие «поправку» к «Коммунистическому
манифесту», важность которой в связи с вопросом государственного
аппарата я уже упоминал. Всё это было довольно логично.
Впоследствии, подхваченные и обильно комментированные
Лениным9, они превратились в каноническую формулу, которую
постоянно цитировали, но фактически использовали недиалектично,
в рамках «теории стадий». Я показывал вначале книги (в первой
главе) типичный пример применения этой теории у Сталина. Без
сомнения, если сначала поискать теоретические причины, которые
содержатся в букве самих текстов, то эта проблема связана с тем,
что формулировки Маркса всё еще (и неслучайно, поскольку Маркс,
вопреки народной легенде, не был пророком) довольно общие и
абстрактные. Вот почему они оставляют место двузначности. Они
оставляют место для недиалектического понимания отношения
между социализмом и коммунизмом, в котором это отношение может
быть представлено как простая, механическая последовательность.
Действительно, для того, чтобы схватить идею, нужно читать тексты
очень «поверхностно», т.е. сконцентрироваться прежде всего на
«общей идее перехода», более или менее игнорируя содержание,
которое Маркс придает каждой из этих стадий, а значит, связывающий
их двигатель для перехода. На этом пути возникает фетишизм
формального числа этих стадий – и вы скатываетесь к утопической
идеологии.
Конечно же, любой нынешний «марксист» готов признать, что
после «окончания» социализма будет что-то дальше (коммунизм) и,
стало быть, социализм на длительный срок, на очень длительный
срок, не есть самоцель и т.п. То, что Маркс для того, чтобы очертить
различие между социализмом и коммунизмом, позаимствовал
два старых революционных лозунга утопического социализма,
9. По этому вопросу читателю следует ознакомиться с полным комментарием Ленина в
«Государстве и революции» (глава V).

126
делающих ударение именно на распределении, а не на производстве
(«Каждому по труду/Каждому по потребностям»), этот факт
парадоксальным образом поспособствовал приравниванию
вопросов коммунизма к разновидности золотого века или
неопределенному «концу истории». Он был использован для
определения так называемых «общих законов» социалистического
способа производства и коммунистического способа производства и
для построения на этой основе целой воображаемой политэкономии
этих способов производства. В этой недиалектической, механической
и эволюционисткой интерпретации Маркса «социализм» и
«коммунизм» становятся последующими стадиями, вторая из
которых начинается сразу же, как только заканчивается первая. И
в этой перспективе диктатура пролетариата переопределяется как
«путь перехода к социализму», таким образом мало-помалу становясь
невразумительным. По логике такого эволюционистского подхода,
неспособного мыслить в терминах тенденций и противоречий,
увеличивается количество «промежуточных стадий», во избежание
проистекающих теоретических сложностей: к переходному периоду
между капитализмом и коммунизмом добавляется еще один; между
империализмом и переходом к социализму – другой, и еще один
внутри стадии социализма и т.д. Но почему именно эти «стадии»?
Почему не больше, или меньше? И как их нужно отличать друг от
друга, если все они представляют формы «бесклассового общества»?
Круг замыкается.
Поэтому давайте возвратимся к формулировкам Ленина:

Не только для марксиста, но для всякого образованного человека,


знакомого так или иначе с теорией развития, необходимость целой
исторической эпохи, которая отличается этими чертами переходного
периода, должна быть ясна сама собою10.

Что означают эти «черты переходного периода»? Ленин просто


говорит: они касаются борьбы между капитализмом и коммунизмом.
10. Ленин В.И. «Экономика и политика в эпоху диктатуры пролетариата» // ПСС. – Т.
39. – С. 271–272.

127
И добавляет:

И однако все рассуждения о переходе к социализму, которые


мы слышим от современных представителей мелкобуржуазной
демократии (…) отличаются полным забвением этой самоочевидной
истины. Мелкобуржуазным демократам свойственно отвращение
к классовой борьбе, мечтания о том, чтобы обойтись без нее (…)
Поэтому такие демократы либо отмахиваются от всякого признания
целой исторической полосы перехода от капитализма к коммунизму,
либо своей задачей считают выдумку планов примирения обеих
борющихся сил вместо того, чтобы руководить борьбой одной из этих
сил11.

Так как мы хотим упразднить классовую борьбу, говорят они,


давайте её не поощрять! Давайте строить планы. До сих пор история
всегда продвигалась «плохой стороной», с помощью борьбы или
насилия – теперь она может идти вперед с «хорошей стороны»…
Определяя переходную фазу как фазу борьбы, противоречия
между сохраняющимися элементами капиталистического способа
производства и рождающимися элементами коммунистических
производственных отношений, Ленин, хотя и не указывает, какие
конкретные формы должна приобрести эта борьба, объясняет
довольно ясно (только не для дураков), что она должна не переставая
изменять свою форму в ходе своего развития. Он не довольствуется
«построением планов». Не пытается предсказать, сколько времени
она продлится или будет ли она легкой или трудной. Но он
действительно предлагает ключ, позволяющий марксисту избежать
парадокса существования классов и классовых отношений как
попытки найти квадратуру круга: парадокса существования классов
и классовых отношений без классовой борьбы!
Именно по этому поводу он говорит:

И классы остались и останутся в течении эпохи диктатуры


пролетариата. Диктатура будет ненужна, когда исчезнут классы. Они

11. Там же. – C. 272.

128
не исчезнут без диктатуры пролетариата.
Классы остались, но каждый видоизменился в эпоху диктатуры
пролетариата; изменилось и их взаимоотношение. Классовая борьба
не исчезает при диктатуре пролетариата, а лишь принимает иные
формы12.

Только попутно отмечу, что в действительности это «просто»


указывает на громадную задачу, с которой сталкиваются марксисты,
и которая тем не менее для всех коммунистов жизненно необходима:
анализ новых форм существования классов и классовой борьбы
при социализме, не забывая, конечно, что эти новые формы всегда
коренятся в капиталистических отношениях производства и
эксплуатации. Мы не можем сказать, что со времен Ленина был
проделан значительный прогресс в этой задаче. Нет сомнения, что
эта «задержка» не связана, опять-таки, со сталинской позицией,
колебавшейся в тридцатых годах между двумя одинаково ложными
тезисами: один отстаивал непрерывное обострение классовой
борьбы при социализме, другой провозглашал, что в Советском
Союзе классовая борьба завершилась.
Если перечитать анализ, проделанный Лениным в годы революции,
можно прийти к выводу, что именно эту проблему он старался
поставить в правильной форме, чтобы понять природу препятствий
на пути борьбы, и чтобы исправить линию партии. Ленин мало-
помалу открывал неимоверную сложность этой проблемы, которая
не происходила из особых условий, существующих в России (в
частности экономическая и культурная «отсталость»), но в первую
очередь из природы самой социалистической революции, с которой
ранее никто не сталкивался. Он возвращается к этому вопросу при
обсуждении НЭПа:

Я говорил о коммунистическом соревновании не с точки зрения


коммунистического сочувствия, а с точки зрения развития форм
хозяйства и форм общественного уклада. Это не есть соревнование, это

12. Там же. – C. 279.

129
есть отчаянная, бешенная если не последняя, то близкая к тому, борьба
не за живот, а на смерть между капитализмом и коммунизмом13.
…Это еще одна форма борьбы между двумя непримиримо
враждебными классами. Это другая форма борьбы между буржуазией
и пролетариатом.

Но в этой борьбе «сегодня на нас не наступают с оружием в


руках, и тем не менее борьба с капиталистическим обществом
стала во сто раз более ожесточенней и опасной, потому что мы не
всегда ясно видим, где против нас враг и кто наш друг»14. Новые
формы классов и классовой борьбы, в которых больше невозможно
просто атаковать «политическую власть» капиталистов («У нас
вполне достаточно политической власти»!) или их «экономическую
власть» («Экономической силы в руках пролетарского государства
России совершенно достаточно для того, чтобы обеспечить переход
к коммунизму»15); нужно атаковать сами капиталистические
отношения, материально выраженные в товарном производстве и
государственном аппарате. При новых формах классовой борьбы
нужно прислушаться к совету одного коммуниста из провинции,
которого цитирует Ленин: «Это еще полдела – мало буржуазию
победить, доконать, надо её заставить на нас работать»16. Таким
образом, массовая линия диктатуры пролетариата, где неразрывно
соединены единство и борьба, становится даже более необходимой;
важно «строить коммунизм руками некоммунистов». Ленин
подчеркивает: «Построить коммунистическое общество руками
коммунистов, это ребячья, совершенно ребячья идея. Коммунисты
– это капля в море, капля в народном море»17.
И что случается, когда коммунистам не удается выковать, а потом
применить эту массовую линию? Тогда «не они ведут [и не могут
вести], а их ведут [и будут вести]». Ленин не такой самодовольный,
чтобы игнорировать это; он даже признает, что есть некоторая
13. Ленин В.И. «XI съезд РКП(б)» // ПСС. – Т. 45. – С. 95.
14. Там же. – С. 94–95.
15. Там же. – С. 95.
16. Там же. – С. 97.
17. Там же. – С. 98.

130
истина в оценке иммигрантских буржуазных политиков, достаточно
умных, чтобы схватить реальную тенденцию, возникающую из одной
стороны противоречия и которые делают вывод: «Большевики могут
говорить, что им нравится (…) они придут к обычному буржуазному
государству, и мы должны их поддержать. История идет разными
путями…» Это уже «просто классовая правда классового врага»!18
Итак, слова Ленина в 1920 году приобретают полный смысл:
«Диктатура слово большое, жесткое, кровавое, слово, выражающее
беспощадную борьбу не на жизнь, а на смерть двух классов, двух
миров, двух всемирно-исторических эпох»19. И что такое социализм,
если не два мира в одном мире, две эпохи в одной исторической
эпохе? Ленин добавляет: «Таких слов на ветер бросать нельзя».
Это выражение имеет два смысла: с одной стороны, оно
предполагает, что вы не говорите такое на пике момента; с другой – вы
не можете, от одного момента к другому, отделаться от реальности,
которую они выражают.

РЕАЛЬНЫЕ «ПРОБЛЕМЫ ЛЕНИНИЗМА»

Когда сегодня перечитываешь ленинские тексты или, возможно,


в действительности читаешь их впервые, то не только отдаешь
ленинизму революционный долг, но и вновь открываешь силу
его критики, столь долго похороненную под грузом догматизма,
и начинаешь понимать его реальную политическую позицию.
Не существует совершенной теории социализма и диктатуры
пролетариата. У Ленина нет догматической системы, и его работы не
являются простым набором эмпирических ответов на требования
конкретной политической ситуации просто потому, что Ленин
никогда не покидает область конкретного анализа революционного
процесса и способен схватить общее значение решаемых проблем.
Ленинская теория диктатуры пролетариата не является системой
догматических или эмпиристских ответов (догматизм и эмпиризм
18. Там же. – С. 93.
19. Ленин В.И. «Заметки публициста» // ПСС. – Т. 40. – С. 132.
131
идут рука об руку) – это система вопросов, поставленных перед
противоречивой реальностью, в ответ на противоречия реальности,
это попытка избежать утопизма и волюнтаризма во всех их формах.
В этом отношении легко понять, почему абсолютно необходимым
является то, что я назвал ленинским «третьим аргументом», в
котором проявляется точка зрения коммунизма: лишь она может
гарантировать последовательность и развитие революционного
марксизма. Являясь далеко не «замыкающейся на себе» теорией,
воображающей себя совершенной, эта теория представляет
собой элемент прогресса, открывающий новые перспективы. Это
тезис, функция которого – открыть такие перспективы, развить и
очистить анализ диктатуры пролетариата, анализ, который, хотя
и начался, находится всего лишь на начальной стадии. Исходя из
этого можно также, хотя бы частично, понять, почему подавление
третьего аргумента – это основа сталинистского искажения,
оказавшего такое влияние на всё международное коммунистическое
движение. Поэтому в современном мире, соединяющем новые
формы империализма с первыми формами социализма, правильное
понимание и творческое применение марксистской теории
государства и диктатуры пролетариата зависит, и это следует открыто
признавать и открыто заявлять, от признания и развития ленинского
третьего аргумента – социализм приобретает смысл лишь с точки
зрения коммунизма, как фаза его конкретной реализации.
Таким образом, стоять на принципах ленинизма значит на самом
деле, как мы уже не раз повторяли на протяжении многих лет,
развивать ленинизм. Но эта фраза не имеет реального содержания,
если не подразумевает того, что мы серьезно займемся вопросами,
поставленными Лениным, обсудим то, как они сформулированы и,
принимая в расчет условия их возникновения и необходимость их
практической направленности, попытаемся раскрыть те проблемы,
которые они подразумевают. Развивать ленинизм означает не только
пользоваться неким неопределенным «методом» или оправдывать
замену одной концепции другой, взывая к «конкретной реальности»,
которая, как предполагается, отбросит все необходимые нам
новые концепции и нам останется только лишь удивляться при их
132
появлении.
На свой страх и риск я хотел бы отметить два вопроса, возникающих
из вышеупомянутых аргументов.

* * *

1. Первый вопрос возникает из того факта, что социализм всегда


базируется на товарном производстве и товарном обороте в процессе
трансформации в нетоварное производство. Если вы поднимаете
этот вопрос (а я только что попытался показать, что это сделать
необходимо) в терминах способа производства, то может показаться,
что существование товарных отношений при социализме вызывает
постоянную тенденцию к новому установлению отношений
эксплуатации и развитию еще сохранившихся форм эксплуатации.
Это прежде всего является следствием того, что труд всё еще остается
товаром, он продолжает быть наемным трудом (подчиненным
«буржуазным законам»). Средства производства не могут перестать
быть товаром, даже если они производятся и распределяются
государством, пока сохраняется наемный труд. Но теперь возникает
вопрос: является ли социалистическое планирование нетоварной
формой организации производства? При каких исторических
условиях оно могло бы быть такой формой? Принимая во
внимание исторический опыт пятилеток и «экономических
преобразований» в социалистических странах, вполне можно
полагать, что планирование, вместе с коллективной собственностью
на средства производства, прежде всего является и являлось на
протяжении длительного исторического периода фактически новой
(модифицированной) формой товарного производства и товарного
оборота, а не его полной противоположностью.
Ленин не «опередил свое время», он никоим образом не разрешил
этот вопрос, но он позволил нам поставить его. По очевидным
причинам, связанным с ситуацией в Советском Союзе в 1920-х, Ленин
обычно поднимал этот вопрос в связи с проблемой крестьянского
мелкотоварного производства. Он постоянно повторял общие
доводы о сохранении классов при социализме, как правило, отсылая
133
к проблеме сохранения мелкокрестьянского производства, массовой
и конкретной формы товарного производства, с которой русская
революция вынуждена была примириться. Это позволило Сталину,
как мы знаем, впоследствии в контексте коллективизации заявлять,
что классовый антагонизм «исчез» и свести «выжившие товарные
категории» к простой разнице между секторами производства
(кооперативная собственность, государственная собственность).
Но в некоторых случаях (в частности см. работу «Детская болезнь
«левизны» в коммунизме», отрывки из которой я уже цитировал)
Ленин преодолевал ограниченность подобной точки зрения
постановкой весьма значимого вопроса относительно классов:
капиталистические отношения имеют тенденцию «к возрождению»
не только благодаря мелкотоварному производству, но и благодаря
другой «привычке», порожденной существованием буржуазных
идеологических отношений внутри государственного аппарата и
внутри производственного аппарата. Речь идет об «интеллектуалах,
политических представителях, учителях, инженерах,
профессиональных рабочих», следовательно, о мелкобуржуазных
и пролетарских массах, загнанных в эти отношения, для которых
они, по ленинскому выражению, заставившему вздрогнуть
наших друзей-гуманистов, – «человеческий сырой материал».
Или, скорее, мы говорим об этих же отношениях, напрямую
связанных с политическими и экономическими отношениями,
воспроизводимыми целой системой воспитания и образования: их
не отменишь декретом.
Замечание Ленина предполагает, что вопрос о товарном
производстве и в частности вопрос о товарной форме человеческого
труда, не должен быть отделен от вопроса о формах разделения труда
и антагонистических отношений, накладываемых этим разделением
в формах, унаследованных социализмом от капитализма. Сейчас
коллективная собственность и планирование сами по себе ничего
не делают для модифицирования разделения труда; наоборот,
они постоянно сталкиваются с устойчивостью противоречий
между различными «социальными категориями», которые они же
производят.
134
Потому-то это ничего и не дает, кроме изображения социализма
в терминах простой «рационализации» организации общественного
труда при уничтожении паразитического класса капиталистов
(даже если этот процесс, предположительно, сопровождается
на социальном уровне прямым распределением продуктов
труда, а на политическом уровне – большей свободой и большим
«участием» масс). Подобное изображение социализма не учитывает
одного важного момента: социализм, как исторический процесс,
может развиваться лишь на основе глубокой и прогрессивной
трансформации разделения труда, на основе сознательной
политической борьбы против разделения физического и умственного
труда, против «узкой» специализации, за то, что Маркс назвал
«всесторонней компетентностью». Социализм не может заключаться
в постоянном объединении, стоять на службе общих интересов,
интересов всеразличных социальных слоев и категорий «трудового
народа», существующих в капиталистическом обществе: он не
может увековечить или даже «гарантировать» различие в функциях
и статусе, разделяющих это общество, как если бы всегда с одной
стороны должны существовать неквалифицированные рабочие, а с
другой – профессора, юристы, квалифицированные рабочие… Он
может быть лишь продолжающимся процессом трансформации
этого разделения, подавляющим в итоге все основания для любой
конкуренции, в капиталистическом смысле этого слова, между
рабочими и, следовательно, всякие основания для наемного труда,
а значит, основу товарного производства, как планового, так и
непланового. Ранее я уже говорил о формировании пролетариата
как класса – как о процессе, который может «закончиться» лишь
формированием пролетариата как господствующего класса. Мне
кажется, что сейчас самое время предложить следующий аргумент:
социализм – это процесс, в ходе которого условия воспроизводства
пролетариата приобретают всеобщий характер и, в то же время,
трансформируются, под воздейсвием тенденции к исчезновению.
Это и есть, в обоих смыслах слова, конечная точка формирования
пролетариата.

135
* * *

2. Этот первый вопрос приводит нас к следующему, более


конкретному вопросу об отношениях между социализмом и
государственным капитализмом.
Примечательно, что хотя Ленин сначала рассматривал
государственный капитализм, продукт непреодолимых противоречий
империализма, как «преддверие социализма», должен был
пройти через весь опыт революции, чтобы увидеть практические
последствия такого прямого соотношения. В области экономики
социализм вначале принимает форму государственного капитализма,
не прекращая развиваться. Вспомним известное высказывание из
«Грозящей катастрофы и как с ней бороться»:

Социализм есть не что иное, как ближайший шаг вперед от


государственно-капиталистической монополии. Или иначе: социализм
есть не что иное, как государственно-капиталистическая монополия,
обращенная на пользу всего народа и постольку переставшая быть
капиталистической монополией20.

Как становится понятно не только из контекста данной цитаты,


но также из всех последующих мыслей Ленина по этому поводу21,
говорить, что капиталистическая монополия перестала быть
капиталистической монополией значит, что она перестала быть
классовой монополией буржуазии, но это не значит, что она сразу
же утратила свой капиталистический характер. Или, если угодно,
это значит, что она утратит его лишь тогда, когда действительно
можно будет говорить о присвоении средств производства всем
народом, так как весь народ будет состоять из производственных
рабочих и исчезнут антагонистические формы разделения труда,
унаследованные от капитализма; иными словами, так как всё
общество станет пролетариатом – пролетариат как таковой
20. Ленин В.И. «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» // ПСС. – Т. 34. – С. 192.
21. См. «О продовольственном налоге» (1921), в котором Ленин цитирует, резюмирует и
пересматривает аргументы 1917 и 1918 гг.

136
исчезнет.
Обычно, когда цитируют эту ленинскую формулировку, берут
лишь один ее аспект: идею о том, что объективные основания
для социализма находятся в самом капитализме, в форме
(капиталистического) обобществления производительных сил и
производства, революционный же аспект обычно опускается, а
именно – не существует иного возможного разрешения противоречий
монополии и государственно-монополистического капитализма
кроме пролетарской революции и социализма. Но, кроме всего
прочего, обычно также игнорируются диалектические последствия
данного аргумента – не делается никаких попыток анализа того факта,
что противоречия процесса капиталистического обобществления
(противоречия, которые лишь представляют собой материальную
форму интенсификации капиталистической эксплуатации)
неизбежно «наследуются» социализмом и переносятся в него. Они
не могут чудесным образом исчезнуть в результате простого захвата
власти.
Конечно же, формы, принимаемые государственным капитализмом
при социализме беспрецедентны и глубоко противоречивы. Ленин
указывал на это в 1922 году:

Мы… мудрим насчет того, как понимать государственный


капитализм, и заглядываем в старые книги. А там написано совершенно
не про то: там написано про тот государственный капитализм, который
бывает при капитализме, но нет ни одной книги, в которой было бы
написано про государственный капитализм, который бывает при
коммунизме. Даже Маркс не догадался написать ни одного слова по
этому поводу… 22

И добавляет:

…государственный капитализм, в таком виде, какой мы имеем у

22. Ленин В.И. «XI съезд РКП(б)» // ПСС. – Т. 45. – С. 91.

137
себя, ни в какой теории, ни в какой литературе не разбирается по той
простой причине, что все обычные понятия, связанные с этими словами,
приурочены к буржуазной власти в капиталистическом обществе. А у
нас общественность, которая с рельсов капиталистических соскочила,
а на новые рельсы еще не вошла, но руководит этим государством не
буржуазия, а пролетариат. Мы должны понять, что когда мы говорим
«государство», то государство – это мы, это – пролетариат, это
– авангард рабочего класса. Государственный капитализм, это – тот
капитализм, который мы сумеем ограничить, пределы которого мы
сумеем установить…23

Комплексные противоречия: государственный капитализм в одно


и то же время представляет в отношении товарного производства
общую борьбу между социализмом и капитализмом и одновременно
также то, что должно быть контролируемо, ограничиваемо и,
наконец, подавлено и уничтожено пролетарским социализмом.
С какой точки зрения государственный капитализм, находясь в
оппозиции предыдущим формам капитализма, «представляет»
социализм, и в какой степени это революционная тенденция? С какой
точки зрения он, наоборот, является главным врагом, в котором все
фундаментальные характеристики капитализма имеют тенденцию к
«концентрации», против которого пролетариат должен бороться? И
как эти два аспекта комбинируются в конкретной стране?

Это типичный пример вопроса, на который невозможно ответить и


который невозможно задать, если не исходить из теоретической точки
зрения коммунизма, борьбы между капитализмом и коммунизмом.
Исходя из конкретных условий, существовавших в России («Никто
не мог предвидеть того, что пролетариат достигнет власти в стране
из наименее развитых и попытается сначала организовать крупное
производство и распределение для крестьян, а потом, когда, по
условиям культурным, не осилит этой задачи, привлечет к делу
капитализм»24), Ленин всё сильнее и сильнее настаивал на этой

23. Там же.


24. Ленин В.И. ПСС. – Т. 45. – С. 118.
138
точке зрения. С высоты своего времени мы можем понять почему:
социализм в первую очередь – это коллективная собственность на
средства производства и эта форма собственности не может быть
тем же, что и апроприация средств производства государством,
какую бы конкретную юридическую форму это ни принимало.
Ограничение социализма государственной апроприацией повлечет
за собой то, что, с точки зрения рабочих, подобная апроприация
останется формальной, так как сама по себе не устранит отчуждение
рабочего (рабочей силы) от средств производства.

Но в то же время государственная апроприация всё-таки производит


существенную трансформацию предыдущей ситуации. В первую
очередь она подавляет характеристики капитализма, разделяющие
политическую и экономическую сферы, или, если точнее, сферу
труда (термин «экономическая» (сфера) в данном случае имеет
двоякий характер – буржуазные политики и буржуазные экономисты
никогда не были разделены!).
С другой стороны, она превращает проблему организации труда и
трансформации трудовых отношений в проблему политическую.
Далее, она позволяет всем формам массового движения,
революционной демократии масс стать средствами
революционизирования самого труда и производственных
отношений. И, в то же время, она связывает «политическую»
проблему отмирания государства с «экономической» проблемой
отмены эксплуатации. Так как эти проблемы не могут быть решены
отдельно, их можно решать совокупно – одну посредством другой.
В этой связи я еще раз повторю то, что говорил ранее: социализм,
исторический период диктатуры пролетариата, обязательно
характеризуется беспрецедентным расширением новых форм
и новой практики политики. И это, конечно же, означает, что
социализм может существовать и развиваться при условии, что
также существует и развивается эта новая (массовая) политическая
практика. По-моему, именно в этом контексте можно объяснить
известную ленинскую формулу, определяющую социализм как
«электрификацию плюс советскую власть», при этом не игнорируя, а
139
принимая во внимание конъюнктуру, в которой она была выдвинута.
Это не значит, что с одной стороны имеется электрификация (либо в
более общем смысле – планируемое развитие производительных сил)
и советская власть – с другой, одно рядом с другим, одно в экономике,
другое в государстве; подразумевается, что каждая составляющая
диалектически соотнесена с другой, так что электрификация и
плановое развитие происходят в рамках развития власти советов
и массовых организаций. И, как следствие, государственный
капитализм подчиняется развитию коммунистических общественных
отношений и коммунистических форм организации.

140
Несколько слов в заключение

Что касается диктатуры пролетариата, то здесь возникает много


вопросов. Конечно, не один и не два.
Со времени XXII съезда Французской коммунистической партии
наши товарищи – а также революционно настроенные рабочие
и близкие нам по духу интеллектуалы – должны были поднять
следующий вопрос (поскольку у них действительно не было шанса
поднять его до съезда): если мы «откажемся» от перспектив и
понятия диктатуры пролетариата, какие изменения на самом деле
будут внесены в марксистскую теорию, теорию, обеспечивающую
рабочему движению научный базис, необходимый для того, чтобы
анализировать действительность и действовать соответственно ей?
Дискуссия по этому вопросу остается открытой.
Если идея Ленина правильна и если дело не в подборе слов
– а в этом уже никто не сомневается – то диктатура пролетариата
действительно является значительной составляющей марксистской
теории классовой борьбы и не может быть выброшена без того, чтобы
подвергнуть сомнению всю теорию. Для марксиста бессмысленна
сама идея, что в истории и стратегии коммунистических партий
диктатура пролетариата устарела. Поскольку, как мы видели,
диктатура пролетариата – не просто частный метод, частная модель
«переходного пути» к социализму. Это историческая тенденция,
ведущая от капитализма к коммунизму через переходный период
социализма в условиях империализма.
Поэтому возможно и необходимо дополнять и обогащать
понимание диктатуры пролетариата, изучая реальную историю
социалистических революций, которые имели место до сегодняшнего
дня. Но это исследование, обязательное для коммунистов всех стран,
может основываться лишь на принципах анализа, изобретенных
Марксом и Лениным. Недопустимо редуцировать диктатуру
пролетариата к понятию из далекого прошлого – из старой
эпохи империалистических войн, насильственных революций
141
и контрреволюций – нужно развивать внутреннюю диалектику
его противоречий конкретным анализом. Настоящая история
социализма, которая, как я подчеркивал в начале книги, является
отдельным вопросом, достойным целой дискуссии, будь она
историей «социальной демократии», «мирного сосуществования»
или пролетарского интернационализма – может быть понята только
через язык диалектики. Отрицая понятие диктатуры пролетариата
– такое отклонение встречается сегодня и будет встречаться и
впредь – социалистические революции можно рассматривать только
как стечение несчастливых случайностей, неудач и непостижимых
поражений или как новая разновидность «детской болезни», от
которой, мы надеемся, нас спасет наша собственная зрелость. Их
победы, открывшие путь нашим победам, могут рассматриваться
только как результат счастливого случая. Но, принимая понятие
диктатуры пролетариата, мы можем проанализировать и учесть
ошибки прошлого и попробовать узнать и исправить своевременно
эти же ошибки в будущем.
Прежде всего, можно и нужно выработать пути революционных
изменений в условиях нашей собственной капиталистической
страны, учитывая опыт прошлого и применяя критический анализ
этого прошлого. В результате принципы марксистской теории,
на которой основываются аргументы о диктатуре пролетариата,
несомненно, будут подвергнуты беспрецедентным изменениям.
И именно это делает их материалистическими принципами, а не
догмами, «неподвижными идеями» или банальными лозунгами.
Давайте пойдем другим путем: сегодня всем, кто не закрывает
глаза на внешний мир, очевидно, что мы переживаем очень серьезный
исторический кризис ленинизма как формы организации и принципа
единства интернационального коммунистического движения и,
следовательно, как формы соединения революционной теории и
практики. Этот исторический кризис невероятно ослабил рабочее
движение в тот момент, когда сама империалистическая система
входит в новый период сильного всеобщего кризиса, открывая таким
образом революционные возможности и требуя революционных
решений. Но этот исторический кризис ленинизма имеет также и
142
свою положительную сторону: он значит, что в действительности
революционная теория и практика уже соединяются. Этот кризис
настолько острый, что вряд ли его можно решить простым
«возвращением» к предыдущим формам организации, к старым
методам политической и теоретической работы. Каждый осознает,
что нужно выработать новые формы. И постоянное давление
буржуазной идеологии старается использовать этот кризис, чтобы
назвать ленинизм гигантской «исторической ошибкой» рабочего
движения и ликвидировать его (а вместе с ним и марксизм) и,
прежде всего, ликвидировать ленинскую теорию государства, а,
следовательно, диктатуру пролетариата, заменяя её на идеологию
реформистов и технократического социализма, с изрядной долей их
внутреннего побочного продукта – анархизма.
Мне кажется, что значение этой атаки, соединенное со значением
современных задач пролетариата, четко показывает, что неотложный
долг коммунистов – критически изучать ленинизм и развивать его.
Я предложил как оружие нашей борьбы некоторые темы для
коллективных и общественных размышлений. Это вовсе не
гипотетический, а вполне практический вопрос, как и каждый
настоящий вопрос марксистской теории. Но давайте не будем
забывать, что это вопрос не для дискуссии в удобном мягком кресле
или разговора у костра о причинах наших предпочтений и желаний.
Этот вопрос возникает в условиях конфронтации, когда каждая наша
ошибка, каждое наше отступление мгновенно используется врагом.
И этот враг, империализм, уже давно выбрал для нас позицию, не
противоречащую его интересам. Диктатуре буржуазии ни к чему,
чтобы её называли её настоящим именем и чтобы понимали её
настоящую историческую силу. Отрицать диктатуру пролетариата
значит отрицать наличие диктатуры буржуазии. Ничто не служит
этой диктатуре лучше.
Никогда не поздно сделать вывод.

143
Дополнение

Товарищи, давайте не отказываться


от диктатуры пролетариата!

Цитируя недвусмысленные слова Маркса, Ленин писал:


«Ограничивать марксизм учением о борьбе классов – значит
урезывать марксизм, искажать его, сводить его к тому, что приемлемо
для буржуазии. Марксист лишь тот, кто распространяет признание
борьбы классов до признания диктатуры пролетариата»
(«Государство и революция»).
Во-первых, следует подчеркнуть, что теоретическое изменение
[отказ от понятия диктатуры пролетариата] не делается ad hoc*.
[…] Французским коммунистам было предложено отбросить,
без научного изучения проблемы, понятие, которое составляет
неотъемлемую часть марксистской традиции и которое не сводится
к простому вопросу словоупотребления. Можем ли мы в этом случае
быть уверенными, что у нас имеется объективное понимание того,
чем мы собираемся его заменить?
Я процитировал Ленина. Можно предложить тысячу других цитат.
Но цитирование ничего не доказывает. Ограниченный цитатами,
марксизм становится формой бесплодного догматизма, ритуальной
мантрой; болезненный опыт научил нас кое-чему по поводу
последствий. Там не менее, давайте напомним один факт: «диктатура
пролетариата» – это не теоретическое изобретение, смастеренное
марксистскими теоретиками; это открытие, которое должно было
появиться, выражая собой уроки многолетней деятельности. И эта
деятельность учит нас в частности, что революционный класс не
должен поддаваться на уловки, одурманивающие решения, на которых

*Для определенного случая (лат.)


144
основывается буржуазная правовая идеология: «диктатура» вообще
или «демократия» вообще; организация рабочих как господствующего
класса посредством использования государственного принуждения
или демократическая массовая борьба за свое освобождение. Но
именно в эту ловушку мнимого выбора мы сейчас и попались.
Нужно понять, что здесь стоит на кону. Если рабочее движение
в ходе классовой борьбы должно было установить своей целью
диктатуру пролетариата, со всеми сложностями и даже серьезными
противоречиями, которые ей сопутствуют, а не «просто» определить
эту цель в виде счастья, свободы, демократии и т.д., то этому есть
материальная причина. Потому что капиталистическая эксплуатация
неизбежно приносит вместе с собой классовую диктатуру буржуазии,
и основывается на ней, какими не были, более или менее жестокими
и открыто репрессивными, формы принимаемой ею диктатуры в
особых исторических условиях. И потому что невозможно разрушить
исторические основы этой буржуазной диктатуры, одновременно
не взявшись за разрушение существующего государственного
аппарата, который не может, как таковой, быть «на службе трудового
народа». Представлять, будто мы можем бороться за «реальную»
демократию, за демократию для народных масс, минуя диктатуру
пролетариата, означает игнорировать существование диктатуры
буржуазии, игнорировать роль государственного аппарата как
орудия эксплуатации. Соответствует ли это действительному опыту
рабочих Франции в их повседневной борьбе?
Мы столкнулись с чрезвычайно важным фактом, по поводу
которого в конце концов должны признать, что он был значительным
препятствием для массового движения. Он заключается в том, что
история социалистических стран (или некоторых из них) исказила
и дискредитировала «диктатуру пролетариата». Её путали с
диктатурой над пролетариатом, отождествляя партию и государство;
практически он противопоставил диктатуру пролетариата массовой
политической демократии. Это повлекло немалые политические
кризисы и глубочайшие расколы внутри международного
коммунистического движения. Но ничего хорошего нет в том, что
мы просто выразим свое сожаление по этому поводу или будем
145
надеяться избежать этого, закрывая глаза, а потом публично отбросив
проблему диктатуры пролетариата. Наоборот, эта ситуация должна
быть проанализирована. Историческое явление имеет исторические
причины. В чем заключаются исторические причины, не позволившие
(оставляя в стороне все вопросы относительно «личностей») народам
социалистических стран в полной мере реализовать диктатуру
пролетариата и которые, таким образом, превратились в нечто
противоположное ей? Какие формы эти причины принимают сегодня,
и в капиталистическом мире тоже, и как им можно противостоять?
Каковы, следовательно, должны быть сделаны добавления (включая
исправления) к понятию диктатуры пролетариата, чтобы направить
революционную активность коммунистов?
Отсутствие этих вопросов довольно таки искажает нынешнюю
дискуссию внутри партии. Приведу только один пример.
Программный документ посвящает один небольшой абзац
«международной обстановке». Ударение сделано, с одной стороны,
на том, что мировая ситуация однозначно развивается в ущерб
для империализма и во благо для социалистического лагеря:
национально-освободительные выступления, рабочее движение и
объединение этих сил ради прогресса; с другой стороны, Франция,
благодаря своей «мировой значимости», владеет средствами
для осуществления внутренних общественных преобразований,
избежав вмешательства империализма. Но факты свидетельствуют,
что этот упрощенный и сверх-оптимистичный взгляд совершенно
неверен. Единственные народы, сумевшие в ходе последних
десятилетий освободиться от империализма и стать на путь к
социализму, смогли сделать это ценой длительных сражений против
империалистической интервенции, – это Куба и Вьетнам. Дело вовсе
не в том, чтобы недооценить историческую важность этих побед,
ибо они демонстрируют, что революцию могут делать народы и
рабочие всего мира. И это вопреки препятствиям, возникающим из-за
разъединенности социалистического лагеря и из-за хрупкости союза
между социализмом и борьбой за национальную независимость (см.
Ближний Восток!), на которой постоянно играет империализм.
Но что нам думать об утверждении о «мировой значимости»
146
Франции? По сути оно может значить лишь одно: поскольку
Франция это империалистическая страна, она находится в более
благоприятном положении, чтобы нейтрализовать какое-либо
вмешательство в свои внутренние дела мировой империалистической
системой (частью которой она является) или даже совсем избежать
такого вмешательства! Однако это утверждение совершенно
неприемлемо, и посему никто открыто его так не высказывает. Потому
что всё обстоит как раз наоборот: чем ближе страна находится к
сердцу империалистической системы, тем легче империализму
противостоять революционному развитию, и тем больше у него
для этого экономических, идеологических, политических и
военных средств. Таким образом, меньше надобности прибегать к
крайним мерам атаки извне, которая в результате только усиливает
национальное единство народных сил против него. Однажды уже,
в 1945-47 гг., народное движение было изолировано и разбито во
Франции. Но степень, до которой сегодня французское общество
зависимо от мирового империализма, с тех пор не уменьшилась, а
только увеличилась.
В чем урок, в частности, Чили, Португалии и вот теперь Италии?
Конечно же, атаки империализма не происходят везде одинаково, а
приноравливаются к сложившейся обстановке. В этом смысле в одном
месте он успешен совершая военный путч, в другом – экономическое
давление с помощью мирового рынка, опосредованного и
направляемого европейской социал-демократией, и везде – пользуясь
особой слабостью массового движения. Эти примеры указывают на
главный факт, характеризирующий нынешнюю ситуацию: факт всё
еще громадной мощи империализма, его способности действовать
инициативно и совершать превентивные (упреждающие) действия.
До тех пор, пока массы в каждой стране мира не будут лично
выходить на политическую арену, даже если выступают только за
незначительные социальные изменения, даже если они всё еще не
вполне объединены политически, даже если не совсем осознают,
что для успешной реализации их требований, им нужно свергнуть
капитализм, – иначе империализм, предупреждая действия своих
врагов, вмешивается сам и планирует, организует контрреволюцию.
147
Вот почему нужно осознать, что когда в этой стране начинает
развиваться потребность и условия для реальных социальных
изменений, мы не можем ограничиться стратегией, основанной
на расчете на все социальные группы, который в данный момент
терроризируются крупным капиталом и которые в принципе должны
были бы объединиться против него; мы не можем удовлетвориться
несколькими общими лозунгами и универсальными идеологическими
темами, которые, казалось бы, должны быть спонтанно подхвачены
большинством. Мы должны предвидеть соотнесенные с самим
его существованием формы, которые примет империализм; нужно
учитывать противоречия в среде народа, на которых империализм
может сыграть, и имеющиеся в его распоряжении средства – а он
будет использовать всё, что есть – для мобилизации против изменений
всей массы народа, включая слои эксплуатируемых масс, даже если
от этого пострадают их собственные интересы (в случае Португалии
империализм успешно использовал отряды крестьян, которых сам
же и довел до нищеты и вынудил к эмиграции). Короче, нам не нужно
просто учитывать основы народного единства ради изменений и
перехода к социализму; мы также должны принимать во внимание
(в этом вся проблема) потенциальные основы контрреволюции,
чтобы анализировать их и реагировать соответственно. Любая
стратегия, не учитывающая обе стороны проблемы, неизбежно будет
утопичной; и принесет не победу, а поражение.
Таким образом – и я обозначил только часть проблемы из-
за ограниченного здесь места – мы возвращаемся к вопросу
диктатуры пролетариата. Не к вопросу о простом термине
«диктатура пролетариата», но к тому, что затрагивает проблемы,
поднимаемые диктатурой пролетариата, которые мы должны
задавать и формулировать по-своему, и на которые никто не мог
и не может ответить за нас. Вопрос не в выборе – или диктатура
пролетариата или массовая демократическая борьба; этот выбор
навязывает нам буржуазия. Вопрос вот в чем: как развить формы
массовой борьбы, широкой и демократичной, так, чтобы сделать
диктатуру пролетариата реальностью, объединив рабочих и
весь народ против эксплуататоров и буржуазного государства. Со
148
своей стороны я совершенно уверен, что во Франции, как и в любой
другой капиталистической стране, переход к социализму, с его
собственными стадиями, стоит «на повестке дня». Но я не думаю,
что у нас есть какой-либо шанс совершить этот переход, если мы
уступим идеологическому натиску врага или недооценим присущие
процессу противоречия, обманывая себя по поводу точной природы
классовой борьбы и её высоких ставок.
Товарищи, давайте не отказываться малодушно от лозунга
диктатуры пролетариата! Давайте докажем и в теории, и на практике,
что мы настоящие коммунисты!

«L’Humanité», 26 января 1976 года

149
ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие 4

Глава 1. Париж (1976) – Москва (1936) 8


«Диктатура пролетариата» 9
Три простые ложные идеи 12
Прецедент: 1936 год 20

Глава 2. Три теоретических аргумента Ленина о


диктатуре пролетариата 31

Глава 3. Что такое государственная власть? 37


Марксизм и буржуазная правовая идеология 40
Исчез ли пролетариат? 52

Глава 4. Разрушение государственного аппарата 64


Оппортунистский уклон 64
Организация классового управления 69
Что должно быть «разрушено» 77
Главный аспект диктатуры пролетариата 91

Глава 5. Социализм и коммунизм 106


Историческая тенденция к диктатуре пролетариата 116
Что такое социализм? 122
Реальные «проблемы ленинизма» 130

Несколько слов в заключение 141


Дополнение. Товарищи, давайте не отказываться от
диктатуры пролетариата! 144
150