Вы находитесь на странице: 1из 568

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ИНСТИТУТ АФРИКИ
Центр цивилизационных и региональных исследований
ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ
ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
ФАКУЛЬТЕТ ИСТОРИИ, ПОЛИТОЛОГИИ И ПРАВА

ВОЛГОГРАДСКИЙ ЦЕНТР
СОЦИАЛЬНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ

Л. Е. Гринин
А. В. Коротаев

СОЦИАЛЬНАЯ МАКРОЭВОЛЮЦИЯ.

Генезис и трансформации
Мир-Системы

Москва 2008
ББК 60.5 63.3

Гринин Леонид Ефимович,


Коротаев Андрей Витальевич
Социальная макроэволюция. Генезис и трансформации Мир-Системы / Отв. ред.
Д. М. Бондаренко. М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2009. – 568 с.

В настоящей монографии анализируются разнообразные аспекты истории и эволюции


Мир-Системы (то есть основной части человечества) за последние десять тысяч лет. В названии
этой книги объединены два важнейших понятия, «макроэволюция» и «Мир-Система», которые,
хотя и относятся к разным областям исследования, имеют существенную взаимосвязь. В частно-
сти, основные тенденции макроэволюции, такие, как необратимость, ее особая направленность,
вариативность и прочее находят свое отражение, как в чертах системности, так и в трансформаци-
ях Мир-Системы. В свою очередь, свойства Мир-Системы, такие как сверхсложность, многоуров-
невость или предельность, существенно модифицируют сам ход социальной эволюции. В книге
сделана попытка осмыслить ход социальной эволюции, исторического процесса и их важнейших
аспектов, не просто используя основные современные теоретические подходы, но используя их
комплексно, поскольку именно комплексный подход может быть наиболее продуктивным для ре-
шения подобных крупномасштабных научных задач. В предлагаемой монографии ее авторы по-
пытались в разумной мере интегрировать разные социальные теории и походы, включая и опыт
математического моделирования в социальных науках (особенно в экономике и демографии), а
также привлечь достижения других наук, в частности биологии. Исследование состоит из трех ча-
стей и построено по принципу движения от более общих проблем к более частным: от сравнения
социальной и биологической макроэволюции – через проблемы технологического, производствен-
ного, демографического, культурного и других аспектов развития Мир-Системы, генезиса и эво-
люции государства – к конкретным проблемам современной глобализации и Тропической Афри-
ки.
Книга рассчитана на широкий круг читателей, интересующихся историей человеческой ци-
вилизации, закономерностями мирового развития и проблемами интеграции точных, естественных
и социальных наук.

Рецензенты:
доктор исторических наук Н. Н. Крадин
доктор исторических и кандидат физико-математических наук С. А. Нефедов

Издательство «Книжный дом “ЛИБРОКОМ”». 117312, г. Москва, пр-т 60-летия Октября, 9.


Отпечатано в ООО «ЛЕНАНД». Формат 70×100/16. Печ. л. 35,5. Зак. № 1989.

ISBN 978-5-397-00329-2 © Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2008


Оглавление

Предисловие . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 5

Введение. Макроэволюция и Мир-Система: новые грани концептуализации . . . 7

Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

Глава 1 Социальная макроэволюция . . . . . . . . . . . . . . . . 36


Глава 2 Периодизация исторического процесса:
теоретико-математический анализ . . . . . . . . . . . . . 97

Часть II. Эволюция Мир-Системы: аспекты и тренды

Глава 3 Развитие Мир-Системы


и математические модели
социально-исторических макропроцессов . . . . . . . . . . 128
Глава 4 Макродинамика урбанизации Мир-Системы:
количественный анализ . . . . . . . . . . . . . . . . . . 174
Глава 5 Политическое развитие Мир-Системы . . . . . . . . . . . 187
Глава 6 Урбанизация и политическое развитие
Мир-Системы: сравнительный анализ . . . . . . . . . . . 235

Часть III. Генезис и эволюция Мир-Системы. Экскурсы

Экскурс 1 Математическая модель влияния


взаимодействия цивилизационного центра
и варварской периферии на развитие Мир-Системы . . . . . 271
Экскурс 2 Теория производственных революций
и модель экономико-демографического развития
Мир-Системы Арцруни – Комлоса . . . . . . . . . . . . 325
Экскурс 3 Эпоха первичного политогенеза и макроэволюция . . . . . 351
Экскурс 4 Эволюционные процессы позднепервобытной
интеграции и дифференциации . . . . . . . . . . . . . . 392
Экскурс 5 Пример макроэволюционных альтернатив:
раннее государство и его аналоги . . . . . . . . . . . . . 429
Экскурс 6 Зависимость между размерами общества
и эволюционным типом политии . . . . . . . . . . . . . 452
4 Оглавление

Экскурс 7 Нелинейные динамические модели развития Мир-Системы


и возможность их использования в проектах мониторинга
и предотвращения стратегических угроз и рисков
в Тропической Африке и на Ближнем Востоке . . . . . . . 470

Вместо Заключения. Макроэволюция и глобализация . . . . . . . . . . 489

Библиография . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 506

Summary . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 564
Предисловие

Глобальный мир все более нуждается в глобальном социальном знании. Поэтому дела-
ются прогнозы экономико-демографического развития всей планеты на сотни лет; появ-
ляются гигантские базы исторических и социологических данных; исследуются вековые
и даже тысячелетние циклы самой разной природы; все заметнее тенденция к междис-
циплинарности. Однако по-прежнему ощущается нехватка продуктивных метаконцеп-
ций и макрометодов, которые позволяли бы исследовать развитие как отдельных об-
ществ, так и крупных надобщественных систем в глобальном временнóм и пространст-
венном масштабах; которые давали бы надежную методику переходов от глобальных
уровней к локальным и объективный инструмент для сравнения обществ по разным па-
раметрам; позволяли бы выделять в историческом многообразии общие черты и тенден-
ции, определять иерархию причин, влияющих на ход исторического развития, и т.д.
Книга, которую вы держите в руках, призвана в какой-то мере уменьшить этот кон-
цептуальный дефицит. Она представляет собой попытку по-новому осмыслить фунда-
ментальные проблемы социальной эволюции, истории Мир-Системы и человечества в
целом, предпринятую на основе синтеза наиболее значимых концепций и методов. Наши
многолетние исследования в области социальной и исторической макротеории убедили
нас, что именно комплексные подходы часто являются наиболее продуктивными для
решения крупномасштабных научных задач. В результате в этой монографии мы попро-
бовали в разумной мере интегрировать в единой системе ряд наиболее, на наш взгляд,
масштабных и эффективных концепций и подходов, чтобы увидеть новые аспекты соци-
альной эволюции и исторического процесса. Два главных подхода – макроэволюцион-
ный и мир-системный – вынесены в заглавие самой монографии. Но помимо них ис-
пользованы и другие подходы и методы, в частности, применяемые в теории историче-
ского процесса, сравнительно-исторических исследованиях, социокультурной антропо-
логии и исторической социологии. Мы также постарались учесть опыт математического
моделирования в социальных науках (особенно в экономике и демографии) и достиже-
ния других наук, например биологии. Мы надеемся, что в процессе синтеза методов и
подходов нам удалось существенно развить и улучшить отдельные их аспекты.
Но, разумеется, методы не являлись самоцелью нашего исследования. Главное было
доказать, что, используя такой синтез, можно действительно добиться значимых резуль-
татов. Надеемся, что эти результаты в какой-то степени представлены в книге. В частно-
сти, мы постарались по-новому интерпретировать движущие силы и алгоритмы соци-
альной эволюции, дополнить картину эволюции Мир-Системы, государственности, ур-
банизации, производственных и технологических революций, предложить новую модель
динамики мирового социально-демографического развития; наконец, сделать некоторые
важные прогнозы и высказать свое мнение о процессах глобализации.
К. Поппер считал, что наука должна развиваться путем выдвижения гипотез, которые
затем будут подвергаться строгим процедурам эмпирической проверки («фальсифика-
ции»), поэтому только некоторые из гипотез могут стать теориями (в то время как боль-
шинство гипотез оказывается отвергнутыми уже на начальной стадии эмпирической
проверки). Однако и изначально прошедшие эмпирическую проверку научные теории в
дальнейшем могут быть отвергнуты в результате новых процедур фальсификации и
быть заменены более устойчивыми к эмпирической проверке (а значит, и более эффек-
тивными) научными теориями. В целом пока до сих пор так и происходило. Но при этом
в социальных науках очень часто вместе с водой выплескивали и ребенка (при этом, как
правило, без какого-то действительно строгого эмпирического тестирования), а затем
6 Предисловие

только через десятки лет возвращались к бездумно отвергнутому. Не потому ли в обще-


ствознании за новое часто выдается хорошо забытое старое? Вот почему для нас важна
идея, что новые концепции должны нести в себе не только новое, но и непременно пы-
таться вобрать в себя все лучшие методы и положения, которые были у их предшествен-
ников. Только тогда мы можем надеяться, что когда-то все же появится социальная нау-
ка, действительно адекватная задачам гигантски усложнившегося глобального мира. Эта
книга – наша попытка внести свой вклад в достижение этой цели.
Мы хотели бы поблагодарить И. В. Следзевского, Д. М. Бондаренко, А. А. Казанкова,
А. В. Маркова, Ю. Е. Березкина, С. А. Нефедова, Н. Н. Крадина, А. А. Немировского,
Д. А. Халтурину, С. А. Кобзеву, И. Т. Катагощину, Э. Ф. Кисриева, С. А. Боринскую и
всех тех, кто читал эту монографию на предварительной стадии, чьи ценные замечания и
советы помогли нам в ее улучшении, хотя, естественно, все ошибки и неточности оста-
ются только на совести ее авторов.
Нашу особую благодарность и признательность мы хотели бы выразить
Е. Н. Букваревой за создание дизайна обложки этой книги.
Введение

Макроэволюция и Мир-Система:
новые грани концептуализации

В названии этой книги объединены два важнейших понятия: «макроэволюция» и «Мир-


Система», которые, хотя и относятся к разным областям исследования, имеют сущест-
венную взаимосвязь. Социальная макроэволюция в нашем понимании – это особое из-
мерение социальной эволюции, включающее в себя серию наиболее важных, рубежных
трансформаций, приведших к возникновению и развитию Мир-Системы (и, соответст-
венно, теория, которая сосредоточивается на их анализе). Генезис Мир-Системы и ряд
дальнейших ее изменений относятся к узловым элементам социального макроэволюци-
онного процесса; более того, появление Мир-Системы явилось не только важнейшим
итогом всего предшествующего хода социальной эволюции, но и стало в известной мере
рубежом, за которым уже совершенно необходимо различать социальную макроэволю-
цию в качестве особой надобщественной части социальной эволюции (то есть части, ко-
торая не относится уже к уровню только отдельно взятого общества). Основные тенден-
ции макроэволюции, такие как необратимость эволюции, ее особая направленность, ва-
риативность, находят свое выражение как в чертах системности, так и в трансформациях
Мир-Системы.
Объединение этих двух объектов исследования во многом диктовалось желанием ос-
мыслить ход социальной эволюции, исторического процесса и их важнейших аспектов,
не просто используя основные современные теоретические подходы, а используя их
комплексно, поскольку именно комплексный подход может быть наиболее продуктив-
ным для решения подобных крупномасштабных научных задач. В данной монографии
мы пытались в разумной мере интегрировать разные социальные теории и подходы,
включая и опыт математического моделирования в социальных науках (особенно в эко-
номике и демографии), а также привлечь достижения других наук, в частности биоло-
гии. Насколько это получилось, судить читателям, однако нам представляется важной
сама попытка объединить в избранной области исследования наиболее продуктивные, с
нашей точки зрения, подходы теоретической истории, культурной и политической ан-
тропологии, мир-системной и эволюционной теорий.
В объединении исследования социальной макроэволюции и изучения развития Мир-
Системы есть еще и тот смысл, что оба понятия, с одной стороны, имеют очень важное
теоретическое и методологическое значение, а с другой, к сожалению, пока не являются
широко утвердившимися. Поэтому важно продолжать их разрабатывать. В контексте
данного исследования, как уже сказано, мы рассматриваем социальную макроэволюцию
как такой тип социальной эволюции, в рамках которого наблюдаются крупные и круп-
нейшие изменения (инновации), которые оказали важнейшее влияние на развитие Мир-
Системы в целом, то есть на весь ход исторического макропроцесса, а не только на ис-
торическую судьбу отдельных обществ и цивилизаций. Естественно, что такие в даль-
нейшем достаточно универсально перспективные ответы на возникшие вызовы, удачные
решения сложных проблем очень часто (хотя и не всегда) появлялись в каких-то кон-
кретных обществах. Но они, с одной стороны, были подготовлены предшествующим
развитием (в тои числе и эволюционно «неудачным») целого ряда обществ и потому мо-
гут считаться общим эволюционно синтезированным решением, а с другой – они раньше
8 Введение

или позже оказывались востребованными многими обществами, цивилизациями, Мир-


Системой или даже человечеством в целом. Поэтому такие важные инновации из-за сво-
ей особой значимости заслуживают и особого теоретического исследования, и даже
больше – особой теории таких изменений. Теория социальной макроэволюции как раз
является попыткой обозначить контуры такой теории.
К сожалению, в работах, посвященных социальной и культурной эволюции, соответст-
вующая классификация эволюционных изменений отсутствует. Зато теория биологиче-
ской макроэволюции давно разрабатывается. В этой связи мы считаем, что использование
важных теоретических достижений биологической макроэволюционной теории, в том
числе некоторых терминов – разумеется, при творческом применении и с непременным
учетом специфики социальной эволюции (о чем будет особо сказано) – может оказаться
достаточно продуктивным (некоторый опыт такого заимствования см.: Коротаев 1997б,
2003в; Гринин, Коротаев 2007в; Гринин, Марков, Коротаев 2008). Использование нами
некоторых биологических терминов является вполне оправданным, поскольку социаль-
ным наукам как более поздним по времени достижения зрелости вообще свойственно
подобное заимствование из естественных наук – от геологии до синергетики. И если в
социальной науке удобный термин отсутствует, то почему бы его не взять из более раз-
витой науки? В процессе нашей работы по адаптации некоторых биологических терми-
нов к описанию социоэволюционных феноменов, к особенностям социальной эволюции
выяснилось, что такой подход в принципе оказывается весьма продуктивным, как в пла-
не сравнения различных аспектов социальной и биологической эволюции вообще, так и
социальной и биологической макроэволюции в частности; некоторые наметки чего сде-
ланы и в этой монографии. Нам кажется, что даже такие беглые сравнения открывают
весьма перспективный путь теоретических исследований.
Одним из важных терминов, который используется нами в данном исследовании, явля-
ется ароморфоз. Под ароморфозами часть отечественных биологов-эволюционистов
вслед за А. Н. Северцовым (1939, 1967) понимает появление у организмов в процессе
эволюции таких приспособлений, которые в дальнейшем приобретают широкое распро-
странение, в результате чего организмы могут выйти на более высокий уровень органи-
зации и расширить использование внешней среды (см., например: Северцов А. С. 1987:
64–76). Речь идет также и о направлениях эволюции, ведущих к формированию указан-
ных признаков. Примерами биологических ароморфозов можно считать, в частности,
такие эпохальные изменения, как переход части многоклеточных животных к жизни на
суше; переход от дыхания кислородом, растворенным в воде, к дыханию атмосферным
воздухом и т.д. (см., например: Северцов А. С. 1987)1. Для характеристики эволюцион-
ных изменений частного характера или не ведущих к усложнениям организмов биологи-
эволюционисты используют другие термины, в частности, такое понятие, как идиоадап-
тация (см.: Шмальгаузен 1939, 1969; Матвеев 1967; Северцов А. С. 1987)2.
Вышесказанное позволило нам ввести специальное определение социального аро-
морфоза как универсального/широко распространенного изменения/инновации в разви-
тии социальных организмов и их систем, которое повышает сложность, приспособлен-
ность, интегрированность и взаимное влияние обществ (см.: Гринин, Коротаев 2007в;
Гринин, Марков, Коротаев 2008). Подробнее это понятие анализируется в Главе 1.
Таким образом, в рамках данного исследования мы рассматриваем социальную
макроэволюцию как такой тип социальной эволюции, в рамках которого наблю-
даются надсоциумные ароморфозы высших типов.
Прежде чем перейти к анализу другого ведущего понятия данного исследования –
Мир-Системы, следует уточнить содержание ряда иных терминов. В настоящей моно-

1
Другие примеры биологических ароморфозов даны в Главе 1.
2
См. об этом подробнее в Главе 1. Правда, в применении подобных терминов в биологической макроэволюци-
онной теории существует некоторый разнобой и дублирование понятий, но в данном случае это не является
слишком важным.
Макроэволюция и Мир-Система 9

графии для общества (и социального организма как его синонима) мы принимаем сле-
дующее определение. Общество – это особая социально-политическая саморегулирую-
щаяся система, способная поддерживать равновесие со средой и представляющая ста-
бильное и политически в достаточной мере независимое от других общественных сис-
тем объединение людей, коллективов, групп, организаций, территориальных и иных
единиц, а также материальных объектов на основе разнообразных и сложных связей
(анализ понятия общества см.: Гринин 1997в: 22–25).
Относительно понятий «история», «историческое развитие», «исторический про-
цесс», которые нередко неправомерно используются как синонимы, необходимо сделать
уточнение. Следует учитывать, что первый термин гораздо объемнее двух остальных
(см. подробнее: Гринин 2003а: 18, 30–31; 2006ж; Гринин, Коротаев 2007в [№ 2]). Ведь
история – это широкий контекст, включающий не только развитие, но и неэволюцион-
ное функционирование социальных систем, упадок, застой, циклическую и стохастиче-
скую динамику, уничтожение, качественные трансформации, не сопровождающиеся
значимым ростом (или уменьшением) сложности социальных систем. Историческое раз-
витие и исторический процесс в целом могут быть поняты лишь в рамках такого контек-
ста, но они не равны ему по объему. В монографии речь идет главным образом именно о
процессах развития. А поскольку эволюционное развитие чаще всего связано с перехо-
дом к новому качеству или «новизне», представляется целесообразным уточнить и это
понятие. В целом мы ориентируемся на следующее определение, которое использует
А. С. Раутиан (2006)3. Новизна – мера причинной независимости неопределенности и
(если угодно, «степени случайности» связи) последующих состояний субъекта развития
по отношению к предыдущим. Она обусловливает: 1) саму возможность последователь-
ной смены предыдущих состояний последующими; 2) отсутствие строгого детерминиз-
ма – однозначного предопределения будущего прошлым. К данной формулировке необ-
ходимо, однако, добавить, что для анализа макроэволюции особенно важными будут со-
стояния новизны, которые можно назвать первичной новизной, аналогов которых еще не
было, то есть качественно новые состояния не просто для данного объекта, но для эво-
люции в целом. Ароморфозы и выступают в виде таких состояний первичной новизны.
Мир-систему, в том виде, в каком это понятие будет употребляться на страницах
этой книги, можно определить как обладающую системными характеристиками пре-
дельную совокупность человеческих обществ, заметным образом прямо или опо-
средованно связанных между собой. При этом важно, что за границами данной со-
вокупности уже не имеется значимых контактов и взаимодействий между общест-
вами (их элементами) и другими компонентами, входящими в эту мир-систему, и
обществами и прочими компонентами, входящими в другую мир-систему, а равно
не входящими ни в какую мир-систему. При этом предельность понимается как такая
граница, за которой если и есть контакты между обществами мир-системы и не входя-
щими в нее социумами или их частями, то эти контакты не слишком существенны, то
есть они даже по истечении значительного времени не ведут к серьезным изменениям в
системе4, подобно тому, как путешествия скандинавов в Новый Свет и даже создание

3
Со ссылкой на следующие работы: Николис, Пригожин 1979, 2003; Эйген, Винклер 1979; Эбелинг и др. 2001;
Пригожин 2002; Гленсдорф, Пригожин 2003; Пригожин, Стенгерс 2000; Эбелинг 2004.
4
Естественно, тут надо учитывать, что если у мир-мистемы есть границы, за пределами которых находятся не
дикие безлюдные места или океаны, а те или иные социумы, то раньше или позже контакты могут стать бо-
лее существенными, так что это приводит к трансформации мир-системы. Как правило, это вело к расшире-
нию мир-системы, к инкорпорации в нее более или менее значительных территорий. Вот почему в течение
тысяч лет афроевразийская мир-система (= Мир-Система) в тенденции постоянно расширялась, пока ее гра-
ницами не стали океанские побережья, за чем после достаточно долгого периода консолидации последовали
окончательные фазы ее экспансии, в результате чего она уже охватила собой всю нашу планету.
10 Введение

ими там своих поселений не привели ни к каким значимым изменениям ни в Америке,


ни в Европе (см., например: Слезкин 1983: 16)5.
Исходя из сказанного, мир-систему можно обозначить и как своего рода суперсисте-
му, которая объединяет в себе много других систем, таких как государства, негосудар-
ственные общества, различные социальные, пространственно-культурные и политиче-
ские образования вроде цивилизаций, союзов, конфедераций. Таким образом, уровень
эволюционного поля в мир-системе предельно широк по сравнению с другими социаль-
ными системами.
Благодаря указанной предельности в мир-системе существенно модифицирует-
ся сам ход социальной эволюции, поскольку все более плотными становятся кон-
такты, а значит, все заметнее роль макроэволюции именно как системы наиболее
арогенных и трансформных изменений в рамках предельной системы или ее круп-
ных частей6. В некотором смысле можно даже сказать, что самостоятельная, на
уровне независимых обществ, эволюция постепенно прекращается, поскольку на
эволюцию отдельных обществ все сильнее воздействуют макроэволюционные аро-
морфозы, распространяющиеся в рамках мир-системы. А отсюда и разный темп
развития в обществах, входящих в мир-систему, и изолятах; в главной («централь-
ной») мир-системе (= Мир-Системе) и периферийных мир-системах (например аме-
риканской). Таким образом, самостоятельная эволюция обществ обладает медлен-
ной скоростью именно потому, что эта эволюция самостоятельна и не имеет важ-
ных внешних воздействий от аналогичных ей систем. Чем более крупной и разно-
образной по составу своих элементов, по своей структуре оказывается социальная
система, чем больше и сложнее в ней связи, тем при прочих равных условиях выше
скорость ее развития.
Формальным критерием определения афроевразийской мир-системы как главной, как
Мир-Системы, может служить то, что эта мир-система включала на всем протяжении
своего существования заметно бóльшую часть обитаемой территории и (в особенности)
населения мира, чем любая иная мир-система, а последние несколько тысяч лет она
включала более половины всего населения мира, и уже это дает нам достаточные осно-
вания обозначать данную социальную систему именно как Мир-Систему. Не менее важ-
ным представляется то, что современная Мир-Система, реально охватывающая собой
весь мир, появилась в результате расширения именно той системы, которая на страницах
этой книги вслед за А. Г. Франком (Frank 1990, 1993; Frank, Gills 1993) обозначается как
Мир-Система (и которая до конца XV в. была тождественна афроевразийской мир-
системе).
Мир-системный подход зародился в 60-е – 70-е гг. прошлого века благодаря работам
Ф. Броделя, А. Г. Франка, И. Валлерстайна, С. Амина и Дж. Арриги (Braudel 1973;
Frank 1990, 1993; Frank, Gills 1993; Wallerstein 1987; Chase-Dunn, Hall 1994, 1997; Arrighi,
Silver 1999; Amin et al. 2006). В какой-то мере он выступил не просто в качестве оппо-
нента цивилизационному подходу, но и в качестве непосредственного развития этого
подхода, оказавшего очень значительное влияние на историософию и теоретическую ис-
торию в ХХ столетии и по-прежнему остающемуся одним из ведущих направлений в
теории истории. Среди достижений цивилизационного подхода в контексте нашего ис-
следования особенно ценными можно считать два: 1) критику европоцентризма и все-
5
Но существуют предположения об эпизодических проникновениях элементов культуры Старого Света в
Америку, в Эквадор, начиная еще с середины IV тыс. до н.э. (так называемая культура Вальдивия). Однако,
поскольку такие контакты никаким образом не могли объединить две мир-системы, их следует в контексте
этой работы рассматривать как несистемные, что и дает нам основания такими гипотетическими контактами
пренебречь, хотя по поводу значимости указанных контактов существуют разные мнения (см., например: Ка-
занков 2008).
6
Трансформными изменениями мы могли бы обозначить особый вид изменений, вызвавших наибольшие по
глубине и масштабам перемены в самых разных областях жизни и социумах в результате появления того или
иного ароморфоза. В этом плане детерминатив трансформный показывает, что ароморфоз относится к выс-
шему типу.
Макроэволюция и Мир-Система 11

стороннее обоснование многолинейности развития социальной эволюции; 2) выход в


теоретических построениях за пределы узконационального масштаба. Действительно, в
XIX – начале XX в. до появления цивилизационного подхода в качестве стандартной
эволюционирующей единицы обычно рассматривалось отдельное общество (см. об
этом, например: Bentley 1996b)7. Однако основоположники цивилизационного подхода
поставили вполне правомерный вопрос о том, что история отдельного общества не мо-
жет с достаточной полнотой объяснить многие вещи. В частности, А. Тойнби писал, что
наименьшей ячейкой умопостигаемого поля исторического исследования должно слу-
жить целое общество (под которым он подразумевал цивилизацию), а не случайные изо-
лированные фрагменты его, вроде национальных государств современного Запада или
полисов греко-римского периода (Тойнби 1995: 24). В самом деле, разве можно понять и
объяснить эволюцию, например, бельгийского общества, абстрагируясь, не принимая во
внимание его взаимодействия с Голландией, Испанией, Австрией, Германией, Францией
или даже Италией (в конце концов, университетская система, оказавшая столь фунда-
ментальное влияние на социокультурную эволюцию Бельгии, зародилась именно в Ита-
лии). Но ведь такой же вопрос может быть поставлен и применительно к Голландии,
Германии, Франции или Италии. Получается, что на некотором уровне анализа эволю-
ционировавшей единицей нужно считать уже ни Бельгию, ни Голландию и т.д., а более
крупную систему, включавшую в себя и Бельгию, и Голландию, и Италию, и ряд других
стран.
Цивилизационный подход позволил существенно продвинуться в решении таких
проблем. Однако правомерно ли было считать группу обществ, относимых к одной ци-
вилизации, предельной эволюционирующей совокупностью, если возникали вопросы
типа: «А можно ли адекватно объяснить эволюцию Восточноазиатской цивилизации в
XIX–XX вв., игнорируя ее взаимодействие с Западноевропейской цивилизацией?», «А
можно ли адекватно объяснить эволюцию Западноевропейской цивилизации, не прини-
мая во внимание ее взаимодействия со странами, находившимися в колониальной или
полуколониальной зависимости от европейских держав, и в большинстве своем принад-
лежавшим к совсем другим цивилизациям?». Хотя по поводу определения и «сущности»
цивилизации нет никакого единства, а само понятие это исключительно многозначное и
во многом неопределенное8, несомненно, что речь может идти и о более крупных сово-
купностях, чем цивилизации9. В этой связи нам кажется, что А. Тойнби вовсе не случай-
но говорил о цивилизации как «наименьшей ячейке умопостигаемого поля историческо-
го исследования» (Тойнби 1995: 24; курсив наш. – Авт.; о поле исторического исследо-
вания в его интерпретации см.: Тойнби 1991: 21–42). Таким образом, вставал вопрос об
аналитическом выделении таких предельных эволюционирующих единиц, которые
представляют собой не просто цивилизации, а группы цивилизаций или даже еще более

7
В XIX в. национально-государственный подход стал вытеснять широко принятый до этого (наряду с истори-
ей национальной, конечно) универсальный подход к истории, ведущий свое начало еще с античной традиции
Геродота и Полибия. В частности, стоит напомнить, что в 70-е годы XVIII в. вышла двухтомная Всемирная
история А. Шлёцера, а в первой четверти следующего, XIX в. вышло первое издание многотомной истории
Ф. Шлоссера, которую, как известно, в конце жизни использовал для своих хронологических выписок
К. Маркс (см.: Илюшечкин 1986: 14). В философии истории также очень часто речь шла именно о всемирной
истории как о естественном поле исследования (см., например, труды Вико [1940], Канта [1966], Гердера
[1977]; наконец, Гегеля [1935]). С ростом мощи отдельных государств и национализма, с укреплением школ
национальной истории усилилось убеждение, что взгляд на историю как на всемирную историю является ус-
таревшим (см., например: Милюков 1994), что и до сих пор дает о себе знать (см. об отношении к понятию
всемирной истории, например: Pomper 1995; Geyer, Bright 1995; Bentley 1996a, 1996b).
8
См., например: Следзевский 1997; Ерасов 1998; анализ различных вариантов употребления этого термина см.:
Гринин 1998б.
9
Хотя бы потому, что можно говорить, например, о западной, православной и латиноамериканской цивилиза-
циях, а можно – о единой христианской суперцивилизации. Можно говорить о японской, китайской, тибет-
ской и т.п. цивилизациях, а можно – о буддистско-конфуцианской суперцивилизации и т.д.
12 Введение

крупных систем10. Одним из вариантов решения такой задачи и стал мир-системный


подход11.
Стоит немного остановиться на отдельных аспектах сравнения мир-системного и ци-
вилизационного методов. Мир-системный подход сложился в известной мере как аль-
тернатива цивилизационному подходу, и, к сожалению, во многом он в качестве таково-
го до сих пор нередко и рассматривается (см., например: Ерасов 1998). Мы говорим «к
сожалению», потому что считаем вслед за рядом других исследователей, что обе эти тео-
рии в принципе не являются антагонистическими, а напротив, способны значительно
дополнить друг друга, поскольку они отражают разные, порой даже противоположные,
но часто действующие одновременно и сопряженно тенденции. Поэтому мы согласны с
Д. М. Бондаренко, который в статье с характерным названием «Мир-системный и циви-
лизационный подходы: противоположность или взаимодополнительность» доказывает,
что если рассматривать историю человечества как закономерный процесс длительного и
многонаправленного межцивилизационного взаимодействия, то это противоречие ока-
зывается мнимым. В действительности, по его мнению, эти направления мысли не толь-
ко не являются противоположными друг другу, но выступают как взаимно дополнитель-
ные; более того, именно при сочетании их постулатов попытка объяснения актуальных
общественных процессов способна стать гораздо успешнее, чем при осуществлении од-
нозначного выбора «мир-системы или цивилизации» (Бондаренко 2005). «В ХХ веке, –
пишет он, – в рамках цивилизационного подхода возникло новое направление. Его суть
состоит в стремлении сочетать глобальный аспект с локальным, то есть выяснить связь
между сменами типов культур и человеческой духовности в универсальном масштабе, с
одной стороны, и локальными цивилизациями – с другой. Наиболее ярко эта традиция
представлена Ясперсом и Айзенштадтом» (Бондаренко 2005: 11; [см., например: Jaspers
1953; Ясперс 1994; Eisenstadt 1978, 1986; Айзенштадт 1997; Эйзенштадт 1999]). К ука-
занным двум крупным исследователям, стремившимся органически сочетать глобаль-
ный аспект с локальным, думается, можно добавить и ряд других, например
П. Сорокина, который в своем монументальном труде Социальная и культурная динами-
ка (Sorokin 1937–1941) сравнивает различные общества на основе большого количества
данных по самым разным компонентам культуры; Э. Геллнера, считавшего, что, несмот-
ря на глубокое различие культур (то есть систем понятий или идей, управляющих мыш-
лением и поведением), имеются определенные структуры истории, согласно которым
человечество прошло некоторые общие стадии развития (Gellner 1988); Д. Уилкинсона,
который использует понятие центральной цивилизации на основе критерия связности,
но не единообразия (Wilkinson 1987); антропологов-неоэволюционистов, таких как
М. Салинз (Sahlins 1960), Э. Сервис (Service 1962, 1971, 1975), Х. Й. М. Классен
(Claessen 2000b), стремившихся и стремящихся сочетать в своих эволюционистских
концепциях стадиальность и локальную вариативность, и т.д.
Таким образом, идея глобальности вовсе не противоречит возможности рассматри-
вать историю как многовариантный процесс. Например, Ш. Ито считает, что цивилиза-
ции не развивались изолированно, но подверглись как единое целое нескольким великим

10
Ср. с мыслью А. Тойнби, который писал: «Если мы начнем с последней главы (истории Англии. – Авт.) –
установления индустриальной системы, – то обнаружим, что географическая протяженность умопостигаемо-
го поля исследования, которое оно предполагает, охватывает весь мир» (Тойнби 1991: 29).
11
Стоит также упомянуть ряд других теорий, так или иначе стремившихся решить проблемы выхода в иссле-
довании за пределы отдельного общества. Некоторые из них придавали большое или даже исключительное
значение внешним влияниям, в частности, теория завоевания (например: Gumplowicz 1983; Oppenhiemer
1926), а также диффузионизм (например: Frobenius 1898; Graebner 1911; Smith 1915; Perry 1923). Представи-
тели последнего, как известно, считали, что важнейшие изобретения в истории человечества делались только
один раз и затем распространялись в другие места. Формационный подход марксизма тоже исходил из идеи
единства мировой истории. Но марксизм, как дитя своего XIX века (так же, как классический эволюционизм
и позитивизм), исходил из того, что главными в историческом развитии всегда или почти всегда выступают
внутренние движущие силы развития, поэтому рассматривал в качестве главной системы именно систему
общества, в рамках которой возникают основные потенции к изменениям.
Макроэволюция и Мир-Система 13

трансформациям, причем не местным, а глобальным (Ito 1997). Эти общие основы, в ча-
стности, позволяют выделять появление цивилизаций в качестве очень важного –
цивилизационного – рубежа в истории человечества (согласно традиции, идущей от
А. Фергюсона – Л. Г. Моргана). С другой стороны, сказанное нисколько не мешает учи-
тывать, что цивилизации были самобытными, обладающими собственным «архетипом»
и культурным кодом системами. А благодаря тому, что в цивилизациях есть осмыслен-
ные внутренние связи, их можно индивидуализировать и отличать друг от друга; хотя,
конечно, А. Тойнби, О. Шпенглер, А. Л. Крёбер и другие компаративисты-
цивилизационщики характеризовали их каждый существенно по-разному (Melko 1995).
Это полностью отвечает одному из самых важных положений, которое прослеживается в
настоящей монографии: идее многолинейности социальной эволюции и исторического
процесса12. Причем важно уточнить, что, начиная с некоторых исторических периодов,
целый ряд эволюционных линий совпадает как раз с направлениями развития отдельных
цивилизаций13.
Весьма своеобразно решает проблему органического сочетания глобального и ло-
кального М. А. Чешков в статье «Глобалистика как отрасль научного знания» (Чешков
2002; см. также: Чешков 199914). Он считает, что если рассматривать человечество как
образование, ядро которого формируется из взаимной соотнесенности трех начал: соци-
ального, природного и субъектно-деятельностного, то оно выявляет не только ядро гло-
бальной общности и источник ее динамики, но и архетипы глобальности (курсив Чеш-
кова – Авт.). Причем этот архетип глобальности из потенциального в эпоху до Осевого
времени (I тыс. до н.э.), становится реальным в период от Осевого времени до индустри-
альной революции (Чешков 2002: 57–58). Вполне очевидно, что архетип глобальности
(если пользоваться терминологией М. А. Чешкова) в значительной мере выражен в идее
Мир-Системы. А поскольку он должен каким-то образом соотноситься с архетипами ци-
вилизаций, это лишний раз подкрепляет мысль о комплементарности мир-системного и
цивилизационного методов.
В настоящее время в глобализирующемся мире одновременно действуют самые раз-
ные, часто полярные, противоположные тенденции, например, на универсализацию и
дифференциацию, на единообразие и на усиление разнообразия. Это вполне закономер-
но для столь сложных и масштабных процессов. Б. С. Ерасов прав, когда пишет, что ан-
тиномия мироведческих и цивилизационных исследований отражает различные измере-
ния мировых процессов: «мир един и разнообразен» (Ерасов 1998: 536).
Таким образом, совершенно невозможно с надлежащей глубиной анализировать ход ис-
торического процесса, не используя различные методы, позволяющие исследовать надобще-
ственные и надцивилизационные процессы. И хотя среди этих методов мир-системный
является одним из самых продуктивных, его ни в коем случае нельзя рассматривать ни
как единственный, ни как универсальный. Он имеет существенные недостатки, особенно
в определенных своих модификациях (например в версии И. Валлерстайна). На эти не-
достатки мы указываем ниже (о слабых местах некоторых модификаций мир-системного
подхода см. также ряд материалов в книге Б. С. Ерасова [1998]15; см. также: Следзевский

12
А в определенном ракурсе даже их нелинейности (см., например: Коротаев, Крадин, Лынша 2000).
13
Идея многолинейности как свойства социальной макроэволюции также проливает дополнительный свет на
проблему, стоявшую, по мнению Б. С. Ерасова (1998: 67), перед цивилизационной теорией: как объяснить,
«почему цивилизаций много (или несколько), не оставляя слишком большого места для таких “случайных”
явлений, как появление пророков, “откровений” и “прорывов Осевого времени”», а также показать «соотно-
шение общего и особенного в динамике исторических изменений разных цивилизаций». Однако на эти во-
просы удовлетворяющего всех ответа, насколько мы знаем, пока еще не дано, скорее, существует слишком
много ответов.
14
Отметим, что эпистемологические основания подхода М. А. Чешкова оспариваются И. В. Следзевским
(2002).
15
Особенно Главу XVII «Цивилизации и мировые системы», в которой, в частности, дан анализ взглядов ис-
следователей, принадлежащих к разным интеллектуальным «лагерям», таких как M. Мелко, С. Сандерсон,
Т. Холл, В. Рудометоф, Р. Робертсон.
14 Введение

2002). Но подход этот имеет и существенные достоинства, о которых мы сказали и еще


скажем. Имеет свои заметные плюсы и цивилизационный метод исследования, но, как и
любой другой метод, он имеет и значимые минусы, особенно в связи с широким разбро-
сом мнений о том, что такое цивилизация. Последнее, согласно Б. С. Ерасову, «во мно-
гом препятствует содержательному обсуждению проблем социокультурного устроения
российского или какого-либо другого общества» (Ерасов 1998: 5; анализ достоинств,
пределов и слабостей цивилизационного подхода см. также в одной из работ
И. В. Следзевского [1997])16. Иными словами, мы не считаем никакой метод анализа
пригодным для решения всех проблем. Методы выбираются исходя из научных задач.
Как справедливо указывал Г. Башляр (1987: 124), «метод образует единство с его приме-
нением». С другой стороны, в определенной степени также прав В. А. Попов, указывая,
что методология существенно влияет на логику исследования (Попов 1990: 13).
В своей монографии по причине и без того большого ее объема мы, к сожалению, не
смогли уделить анализу собственно цивилизаций достойного этого предмета внимания
(за исключением, пожалуй, отдельных аспектов вопроса о взаимоотношениях между ци-
вилизацией и варварской периферией: см. Экскурс 1). Некоторым извинением все же
может служить то, что, по крайней мере, один из авторов монографии посвятил пробле-
мам цивилизаций и цивилизационного метода большую работу (Гринин 1997–2001), а
также исследовал различные аспекты этой проблемы в ряде других своих произведений
(см., например: Гринин 2001–2006; 2006о); а другой автор систематически рассмотрел
цивилизационные модели социальной эволюции применительно ко всем основным ци-
вилизациям Старого Света (Korotayev 2004). Чтобы у читателей не создалось впечатле-
ние, что авторы рассматривают цивилизацию как некую ступень эволюции, которая
пройдена с появлением Мир-Системы и поэтому может быть отодвинута на периферию
исследования, стоит отметить, что, по нашему представлению, собственно Мир-Система
стала складываться не позднее, чем 10 тыс. лет назад (см. дальше), то есть намного рань-
ше, чем можно говорить о самых первых цивилизациях, которые появились не ранее
5,5 тыс. лет назад. Поэтому мы считаем, что появление цивилизаций ознаменовало каче-
ственно новый период в развитии Мир-Системы, в результате чего уже само наличие
цивилизаций; обмен знаниями, инновациями и информацией внутри каждой из них и
между ними; объединения цивилизаций в империи/«универсальные государства» (по
А. Тойнби) или распад таких политических образований; взаимоотношения между ци-
вилизациями и варварами; падение одних цивилизаций и расцвет других – все эти и
многие другие процессы становятся важнейшей составной частью мир-системного раз-
вития и общей трансформации исторического процесса.
Первая глобальная историческая система, которую попытались проанализировать
создатели мир-системного подхода, – это именно современная система социальных ор-
ганизмов, охватывающая собою весь мир. Поэтому вполне логично, что система эта бы-
ла названа именно «мир-системой» (the world-system). Однако достаточно скоро это по-
нятие стало использоваться и для обозначения других предельных социальных систем.
16
Поэтому можно согласиться, что и цивилизационный, и мир-системный методы из-за особенностей предмета
и объекта своего анализа страдают общими слабостями. По этому поводу В. Рудометоф и Р. Робертсон отме-
чают, что дискуссия между мир-системными теоретиками и цивилизационщиками вращается вокруг соотно-
шения между концепциями «мир-системы» и «цивилизации». Фоном для данной дискуссии является концеп-
туальная неопределенность понятий «мир-система» и «цивилизация». В. Рудометоф и Р. Робертсон указы-
вают, что в настоящее время не существует согласия относительно точного значения и применения этих по-
нятий. Например, И. Валлерстайн утверждает наличие только одной современной мир-системы (хотя не от-
рицает множественности мир-систем в досовременную эпоху. – Авт.), при этом К. Чейз-Данн и Т. Холл в
своих поисках древних или докапиталистических мир-систем заходят далеко вглубь доисторических времен.
Другие теоретики (А. Франк, Б. Джилс) полагают, что в мировой истории существовала только одна Мир-
Система (Рудометоф, Робертсон 1998: 528–529; Roudometof, Robertson 1995). По поводу значительной разни-
цы в подходах к количеству, размерам и связям цивилизаций, которая наблюдается среди сторонников циви-
лизационного подхода, см., например: Melko 1995; Wescott 1970; см. также: Ito 1997, Hord 1987; Bentley
1996b. О дискуссиях, которые происходили между цивилизационщиками относительно соотношения между
империями и цивилизациями, см.: Гилб 1998; Gilb 1997.
Макроэволюция и Мир-Система 15

Наиболее известна версия мир-системного подхода, разработанная американским со-


циологом Иммануэлом Валлерстайном (Wallerstein 1974, 1987, 2004), согласно которому
современная мир-система формируется в так называемом «долгом шестнадцатом веке»
(приблизительно 1450–1650 гг.). Однако до этого в мире существовало множество дру-
гих мир-систем. Эти мир-системы И. Валлерстайн подразделяет на три типа: 1) «мини–
системы»; 2) «мир-экономики»; 3) «мир-империи». Минисистемы были характерны для
первобытных обществ, основанных на присваивающем хозяйстве. Для аграрных (и в
особенности для сложных и сверхсложных аграрно-ремесленных) обществ характерны
два других вида мир-систем: мир-экономики и мир-империи.
Мир-экономики представляют собой политически децентрализованные системы об-
ществ, которые связаны между собой реальными экономическими связями (они могут
совпадать с цивилизациями, но могут охватывать собой и более одной цивилизации или,
наоборот, только часть территории одной цивилизации). При этом критерием реально-
сти экономических связей между различными частями мир-системы, по И. Валлерстай-
ну, является наличие между ними экономически значимых потоков «массовых товаров»
(пшеницы, руды, хлопка, пеньки, орудий труда, предметов массового потребления и
т.п.). Если продуктообмен между двумя регионами ограничивается только торговлей
предметами роскоши, то, по И. Валлерстайну, у нас нет оснований говорить об их при-
надлежности к одной мир-системе вообще и мир-экономике в частности.
Если мир-экономика оказывается политически централизована в рамках единой им-
перии, то речь, по И. Валлерстайну, идет уже не о мир-экономике, а о мир-империи.
Мир-экономики в целом характеризуются бóльшим социально-экономическим дина-
мизмом, но почти все докапиталистические мир-экономики рано или поздно трансфор-
мировались в мир-империи (мир-империи также нередко претерпевали распад, им на
смену могли приходить мир-экономики, но это оказывалось лишь началом нового цикла,
завершавшегося созданием очередной мир-империи на месте очередной мир-
экономики).
По И. Валлерстайну, из этого правила было, по сути дела, лишь одно значимое ис-
ключение, подробно проанализированное им в его первой мир-системной монографии
(Wallerstein 1974). В «долгом шестнадцатом веке» западноевропейская мир-экономика
заблокировала ее намечавшееся превращение в единую мир-империю, испытала капита-
листическую трансформацию, приведшую к появлению мир-экономики нового, капита-
листического типа. Эта новая мир-система уже в «долгом шестнадцатом веке» испытала
стремительную экспансию и после некоторой фазы относительной стабилизации реаль-
но охватила собой весь мир в XIX в.
Несмотря на то, что версия мир-системного подхода, разработанная Андре Гундер
Франком (Frank 1990, 1993; Frank, Gills 1993), известна заметно меньше версии Валлер-
стайна, она, на наш взгляд, имеет гораздо бóльшую научную ценность. А. Г. Франк об-
ращает внимание на то обстоятельство, что в рамках подхода И. Валлерстайна само по-
нятие «мир-система» во многом теряет свой смысл. Действительно, если в доаграрную и
раннеаграрную эпохи мир состоял из сотен предельных социальных систем, а в докапи-
талистическую эпоху – из десятков таких систем, то не особенно понятно, какой смысл
обозначать каждую из них как «мир-систему». Единственное объяснение – подчеркнуть
замкнутость и самодостаточность этих систем. Как подчеркивал сам Валлерстайн, его
«мир-система не есть система в мире или система мира. Это система, которая сама по
себе – мир» (Wallerstein 1993: 294). Но вряд ли это особенно продуктивно.
Подход самого А. Г. Франка несравненно более логичен. Он считал, что речь должна
идти лишь об одной Мир-Системе (которую он предпочитал обозначать именно с ис-
пользованием заглавных букв). При этом, по А. Г. Франку, Мир-Система зародилась за
много тысяч лет до «долгого шестнадцатого века» на Ближнем Востоке. Эта мысль от-
ражена уже в названии известной коллективной монографии, изданной под его и
Б. Джиллса редакцией: Мир-Система: 500 или 5000 лет? (Frank, Gills 1993). Эта Мир-
16 Введение

Система прошла через целую серию фаз расширения и сжатия, постепенно включая в
себя все новые области нашей планеты, пока в XIX веке она не охватила собой весь мир.
Подчеркнем, что XIX век, таким образом, стал не временем появления Мир-Системы,
которая и до того существовала тысячи лет, а моментом ее кульминационного расшире-
ния.
А. Г. Франк не отрицает того, что в Новое Время Мир-Система испытала значитель-
ные структурные трансформации, связанные с переносом центра Мир-Системы из Вос-
точной Азии в Западную Европу, а затем в Северную Америку, однако он с достаточны-
ми на то основаниями полагает, что речь идет именно о структурных трансформациях в
рамках единой Мир-Системы, а не о появлении новой Мир-Системы.
Сам термин «Мир-Система», по нашему мнению, дает возможность рассматривать
его в двух аспектах: соответственно «Мира» и «Системы», при этом оба аспекта тесней-
ше связаны с социальной макроэволюцией. Аспект «Мира» означает анализ актуальных
пространства и элементов структуры, а также фактического историко-временного разви-
тия. Соответственно, этот аспект более фактологический, осязаемый, проверяемый. Но
сами по себе факты, как известно, могут быть интерпретированы по-разному, а часто
просто не укладываются в интерпретацию. Второй аспект («Система») дает возможность
рассматривать этот историко-географический и культурный комплекс (как и его транс-
формации) в системном плане, то есть в плане соотношения частей и целого; центров и
периферий; смены центров и борьбы крупных частей за гегемонию; взаимоотношения
различных трендов развития в их взаимосвязи в единой системе; функционирования
системы и отдельных ее специализированных частей; усложнения системы и подсистем,
появления новых системных связей и несистемных явлений и т.д. В рамках всей моно-
графии наше исследование строится именно в плане взаимоотношения мирофактологи-
ческих и системных аспектов развития Мир-Системы и их проекции на социальную
макроэволюцию. Этому посвящены исследования проблем периодизации (Главы 2 и 3);
эволюционно-политического и геополитического аспектов Мир-Системы (Глава 5); ур-
банизационного роста, культурного и демографического развития Мир-Системы (Гла-
вы 3 и 5); взаимоотношения политических и урбанистских аспектов развития Мир-
Системы (Глава 6); а также целого ряда экскурсов, составляющих содержание третьей
части монографии.
В связи с вышесказанным есть необходимость подробнее остановиться на понятии
«система»17. Существует множество его определений: от описывающих качественные
характеристики (см., например: Берталанфи 1969а, 1969б; Bertalanffy 1962; Холл, Фей-
джин 1969; Hall, Fagen 1956) до формальных определений, которые, как правило, созда-
ются на теоретико-множественном языке (см., например: Месарович 1969; Эллис, Люд-
виг 1969; Ellis, Ludwig 1962). Имеются весьма простые дефиниции, вроде следующих:
система есть комплекс элементов, находящихся во взаимодействии (Берталанфи 1969а,
1969б; Bertalanffy 1962); или: система – это множество объектов вместе с отношениями
между объектами и между их атрибутами/свойствами (Холл, Фейджин 1969; Hall, Fagen
1956). Достаточно удачным нам представляется следующее определение: «Система – это
совокупность объектов, взаимодействие которых вызывает появление новых, интегра-
тивных качеств, не свойственных отдельно образующим систему компонентам» (Афа-
насьев 1973: 99; см. также: Попов 1982, 1990: 14). Есть, разумеется, гораздо более слож-
ные определения, приводить которые здесь не имеет смысла. Но в плане некоего инва-

17
О системном подходе см., например: Bertalanffy 1951, 1962, 1968; Берталанфи 1969а, 1969б; Mesarović 1964;
Jones 1969; Боулдинг 1969; Эшби 1969; Щедровицкий 1964; Блауберг, Юдин 1967, 1972; Садовский 1974;
Садовский, Юдин 1969а, 1969б; Попов 1982, 1990: 13–18; Аверьянов 1985; Блауберг 1997; Лисеев, Садовский
2004. Также надо учитывать, что и к общественным системам применимы кибернетические принципы и за-
коны (см., например: Wiener 1961, 1967; Ланге 1969; Лоусон 1969; Веденов, Кремянский 1969; Рашевский
1969; Эшби 1964), и что они в значительной степени описываются также принципами самоорганизации раз-
личных систем и принципами перехода от равновесных состояний к неравновесным (Пригожин, Стенгерс
2000, 2005; Бородкин 2002, 2007; Малков 2002, 2003, 2004).
Макроэволюция и Мир-Система 17

рианта систем, о наличии которого говорят В. Н. Садовский и Э. Г. Юдин (1969а: 12),


все-таки можно выделить некоторые абстрактные свойства систем, хотя число и харак-
теристики этих свойств систем у разных авторов существенно различаются (см., напри-
мер: Садовский, Юдин 1969а: 12; Бабайцев 1998; Ashby 1958; Эшби 1969; Рапопорт
1969; Rapoport 1966 и др.). Из этих в целом немногочисленных наиболее инвариантных
свойств систем для нашего исследования имеет особое значение следующие (даем их
ниже в своей последовательности и интерпретации):
1. Целостность: системы представляют собой целостный комплекс взаимосвязанных
элементов (или система есть некая целостность). Иногда говорят о структурной целост-
ности (Бабайцев 1998: 619), что в принципе является тавтологией, поскольку целост-
ность и предполагает наличие структуры, связывающей элементы.
2. Структурная взаимосвязанность: любая система (кроме, возможно, Вселенной)
представляет собой элемент системы более высокого порядка; элементы любой системы
обычно выступают как системы более низкого порядка.
3. Интегративность: система обладает свойствами, которыми не обладает ни один
из элементов системы. В свою очередь, объект можно рассматривать как элемент систе-
мы, если в ее составе динамика его функционирования и/или эволюции значимо меняет-
ся по сравнению с тем, что наблюдается при его нахождении вне данной системы. Инте-
гративность также предполагает наличие особой структуры в системе.
4. Энергетическая устойчивость, связанная с тем, что «энергия связей между эле-
ментами системы превышает энергию их связей с элементами других систем» (Бабайцев
1998: 619).
Итак, под системой в соответствии с общим системным подходом мы понимаем ка-
тегорию, которой обозначается любое множество объектов (как реальных, так и иде-
альных), обладающее в каком-либо аспекте целостностью и интегративностью.
Таким образом, понятия системы и системности являются достаточно многозначны-
ми как в практике употребления, так и в отношении того множества разнообразных объ-
ектов, которые объединяются этим понятием, а равно содержание этого понятия зависит
от области применения (см., например: Клир 1969; Klír 1965; Ashby 1958; Эшби 1969;
Бабайцев 1998; Аверьянов 1985). Это необходимо всегда принимать во внимание. В ча-
стности, в системах, элементы и связи которых имеют в значительной мере объективный
характер и реальную природу, но оценка особенностей и иерархичности структуры ко-
торых во многом зависит от субъективных качеств аналитика (см., например: Ashby
1958; Эшби 1969); разумеется, следует четко различать реальный и идеальный (в том
числе эпистемологический) аспекты системности (дополнительное обсуждение этих во-
просов см. также в Главе 1). Далее мы будем говорить о характеристиках Мир-Системы
в основном с точки зрения реального аспекта понятия «система».
Специалисты отмечают, что система – это не просто совокупность входящих в нее
единиц (объектов), когда каждая единица управляется законом причинной связи, дейст-
вующей на нее, но система – это и совокупность отношений между этими единицами,
что делает особенно важным анализ организационной сложности (степени организации)
системы (см., например: Рапопорт 1969; Rapoport 1966). С этой точки зрения, равно как
и в отношении других системных параметров, вне всякого сомнения, Мир-Система
представляет собой особого рода систему. Следовательно, мы не должны ограничивать-
ся только формальным описанием системы, но должны подчеркнуть наряду с общими
системными чертами и особые черты Мир-Системы как суперсложной и предельной
системы, а именно:

1. Предельность Мир-Системы в рамках реально-материального, а не абстрактного


(историко-системного) развития18. Иными словами, в нее входит очень много систем

18
В абстрактном плане вполне правомерно говорить как о предельной системе и о человечестве, или для со-
временного периода, точнее сказать, «глобальной общности человечества», хотя есть мнение, что, по некото-
18 Введение

(которые, в свою очередь, представляют собой сложные системы, состоящие из систем


более низкого порядка19), но сама она не входит в материальную систему аналогичного
класса (только постепенно входит в систему человечества, либо напротив – можно счи-
тать, что она расширяется до отождествления себя с человечеством). В последние деся-
тилетия понятие Мир-Системы и «мира людей», «глобальной общности человечества»
совпадают в очень высокой степени, если не абсолютно (хотя нельзя исключать того,
что некоторые общины изолированных районов Новой Гвинеи, Амазонии или, скажем,
Андаманского архипелага в Мир-Систему так до сих пор и не вошли). Для более ранних
эпох (и в особенности до 1492 г.) Мир-Система включала в себя бóльшую часть челове-
чества, но за ее пределами оставалось значительное число общностей, иногда при этом
достаточно сложных и многочисленных (как, например, цивилизации доколумбовой
Америки). Предельность также означает, что для Мир-Системы как системы (в отличие
от общества) главными будут ее внутренние воздействия, а не внешние.
2. Сверхсложность Мир-Системы, которая сильно влияет на систему взаимосвязей
ее элементов. Чем сложнее система, тем условнее и ограниченнее некоторые ее систем-
ные качества. В частности, отсутствие или слабость внешних социальных (природные
имеются) импульсов для Мир-Системы требует компенсации их внутренними, что дела-
ет роль ароморфных изменений в рамках Мир-Системы особо значимой. С другой сто-
роны, развитие одних частей Мир-Системы нередко должно идти за счет других. Естест-
венно также, что воздействие Мир-Системы на разные свои структурные уровни, разные
части, элементы очень неравномерное: от очень сильного до вполне номинального.
Многие части Мир-Системы просто инкорпорированы в нее или даже едва инкорпори-
рованы, так что ее воздействие ощущается только через очень длительное время. В этом
плане интересно проследить, как новые ароморфозы дают новые импульсы для прямых
и обратных положительных и отрицательных связей.
3. Многоуровневость Мир-Системы. Условно говоря, если брать за первый уровень
отдельную политию, то в Мир-Системе будет, по крайней мере, четыре уровня: поли-
тия – региональная система политий («цивилизация»), или региональная макрополития
(«империя») – макрорегион (например, Юго-Восточная Азия) – Мир-Система. При этом
главные события (ароморфозы, макроэволюционные «интриги») могут происходить на
ее разных уровнях (от империй до отдельных городов или племенных групп), что нужно
учитывать и в связи с расчетом времени, необходимого, чтобы инновация дошла до раз-
ных частей Мир-Системы: то есть здесь важны не только чисто пространственные рас-
стояния, но и системные «расстояния» – от более низких к более высоким уровням.
4. Многомерность и многоаспектность структуры Мир-Системы. Можно говорить
о таких ее проекциях (аспектах), как: а) пространственная; б) временная; в) системная (с
точки зрения единства: центр или центры – полупериферия – периферия; зоны взаимо-
действия, основные артерии и сети: информационные, торговые, финансовые; с точки
зрения самодостаточных элементов структуры: общества, государства, цивилизации
и т.п.). Следует также учитывать, что структурным и длительным временным интерва-
лам должно соответствовать структурное и масштабное пространство (Wallerstein 1988),
то есть историко-астрономическое время системно комбинируется с историко-
географическим пространством.
С учетом вышесказанного, вероятно, можно использовать и идею И. Валлерстайна о
мир-экономиках и мир-империях как основу для классификации структурных частей
Мир-Системы второго уровня (см. выше). Представляется, что это дает возможность до
известной степени объединить «гундерфанковский» и «валлерстайновский» подходы.
Можно, например, считать, что существует одна главная, предельная (но и сверхслож-

рым эпистемологическим основаниям, например отсутствию не включенного в систему «наблюдателя», та-


кое утверждение лишено оснований (см., например: Следзевский 2002). Анализ этого утверждения см. в Гла-
ве 1.
19
Нельзя исключить и того, что о Мир-Системе можно говорить как о фрактальной системе.
Макроэволюция и Мир-Система 19

ная) гундерфанковская Мир-Система, в рамках суперструктуры которой можно разли-


чать меньшие структурные единицы: мир-империи20; мир-экономики21; мир-идеологии
(цивилизации)22; мир-суперэносы (идее суперэтносов много внимания уделял, в частно-
сти, Л. Н. Гумилев, см., например: 1993г: Глава IX) и т.п. образования, которые один из
авторов монографии называл «пространственно-временными группировками обществ»
(Гринин 1997–2001; 1998б).
При анализе Мир-Системы ее системный характер не всегда принимается во внима-
ние и, главное, не всегда анализируется с теоретической точки зрения (и еще менее учи-
тывается особость ее как предельной суперсистемы). Между тем очевидно, что некото-
рые важные проблемы видятся существенно по-иному, если рассматривать их с такой
системной точки зрения. В частности рост всей Мир-Системы может обеспечиваться уг-
нетением определенных ее частей и наоборот – расцвет тех или иных обществ может
приводить к временному снижению уровня развития Мир-Системы (как, например, было
при монгольских завоеваниях); в то же время в рамках системы происходит время от
времени переструктуризация, которая обеспечивает новые импульсы для макроэволю-
ции. Следовательно, подъем или упадок отдельных обществ и регионов, перемещение
центров развития, быстрые похожие и почти синхронные изменения (с учетом неизбеж-
ного временного лага) на значительной территории (например, такие феномены, как
Осевое время в I тыс. до н.э., рубеж между Древним миром и Средневековьем, формиро-
вание нового типа государственности в Европе и Азии в XVI в. н.э. и т.д.) и многое дру-
гое могут дополнительно (или главным образом) быть объяснены именно системностью
Афроевразийского мира в соответствующую эпоху. Эта системность включает в себя ту
или иную, но достаточно релевантную степень зависимости ее частей, элементов и ком-
понентов друг от друга; наличие определенной структуры, которая повторяет себя до-
вольно длительное время; наличие положительных и отрицательных обратных связей в
отношении и в рамках всей системы, прослеживающихся на протяжении длительного
времени, например, в демографических показателях. Хотя К. Чейз-Данн и Т. Холл
(Chase-Dunn, Hall 1997) предпочитают говорить не об одной, а о целом ряде мир-систем,
тем не менее, можно согласиться с их мыслью о том, что мир-система конституируется
не просто межсоциумными взаимодействиями, но всей совокупностью этих взаимодей-
ствий, которая создает и конституирует целостную систему. Таким образом, в Мир-
Системе вполне проявляется фундаментальное качество системы, согласно которому це-
лое не равно его части.
Важнейшим вопросом в связи с вышесказанным становится определение периода, с
которого уже можно реально говорить о Мир-Системе. Мы считаем, что аграрная рево-
люция в Западной Азии оказалась рубежом, который позволяет фактически в опреде-
ленном смысле разделить всю социальную макроэволюцию на домирсистемный и мир-
системный периоды (о чем пойдет речь дальше).
Однако следует поставить вопрос и несколько по-другому: можно ли считать, что до
начала формирования Мир-Системы существовали только минисистемы (по Валлер-
стайну), или же реально говорить о существовании в верхнем палеолите и мезолите пер-
вобытных мир-систем более высокого уровня развития? Вопрос этот совсем не ритори-
ческий, поскольку наличие такой реальной первобытной этнографической крупной сис-
темы, как австралийская23, вполне позволяет предполагать, что подобные широкие куль-
турные системы могли существовать на большой территории и в палеолите. Тем более

20
Или можно взять шире – «мир-политики», которые включают в себя военно-политические союзы в том чис-
ле и негосударственных образований, например, у кочевников или других варваров; а также крупные союзы
полисов, вроде греческих и т.п.
21
Мир-экономики могут быть разного типа, главное – чтобы в их рамках были технологические и/или торговые
(но добровольные) контакты.
22
Но могут быть и более узкие мир-религии.
23
Тем более, что в ее рамках наблюдалась не только культурная коммуникация, но и примитивная хозяйствен-
ная специализация и обмен на этой почве (см., например: Бутинов 1960: 113, 119).
20 Введение

следует принять во внимание то обстоятельство, что ряд палеолитических культур имеет


большой ареал распространения (см., например: Григорьев 1969б: 215), сравнимый с ав-
стралийским. Уже сам хозяйственный тип доаграрной эпохи в известной мере мог спо-
собствовать созданию таких крупных систем, поскольку охотники требуют для своего
воспроизводства больших территорий, которые они, к тому же, нередко должны время
от времени или достаточно регулярно менять24. Мы, однако, считаем, что ни тот, ни дру-
гой вариант ответа не является удовлетворительным. Общая наша идея заключается в
том, что, с одной стороны, и для периода доаграрной революции можно говорить о
крупных надсоциумных системах; но с другой – эти системы неправомерно называть
мир-системами. Ниже мы объясним, почему они не могут считаться мир-системами и к
какому типу пространственно-временных группировок социумов их можно отнести. Те-
перь же стоит остановиться на вопросе о том, действительно ли такие достаточно круп-
ные и устойчивые надсоциумные группировки существовали. Конечно, идея о сильной
разобщенности социумов присваивающей первобытности, о наличии там только мини-
систем, по Валлерстайну, не является неверной; мало того, в целом она вполне правиль-
ная. Именно тем, что общества присваивающего хозяйства представляли собой огром-
ный мир в высокой степени изолированных социумов, и определялся очень медленный
темп и очень нечеткий «вектор» социального развития в доаграрную эпоху. Как пишет,
например, В. Д. Жигунин (1984: 11) «тотальность периодизации первобытного строя –
это только иллюзия». Ведь первобытные общества почти не связаны друг с другом, осо-
бенно на ранних этапах формации. «Рядом с иллюзорной тотальностью первобытной
эпохи мы имеем вполне реальное бытие отдельных маленьких общностей. Каждая из
этих общностей проходит свои фазы развития...» (Там же). Но все же говорить о полной
разобщенности первобытного мира невозможно. Имеются многочисленные археологи-
ческие, палеолингвистические и иные данные о культурно-информационных и матери-
ально-обменных контактах уже в верхнем палеолите на достаточно больших простран-
ствах, насчитывающих сотни и даже тысячи километров. Таким образом, археологиче-
ские культуры верхнего палеолита, в целом были весьма обширны (см., например: Гри-
горьев 1969б: 214). При этом нередко находящиеся географически близко культуры па-
леолита различаются сильнее, чем располагающиеся за тысячи километров друг от дру-
га. Например, «индустрия западного и восточного ориньяка на огромной территории, от
Франции до Дона, ближе, чем индустрия западного ориньяка, шательперрона и периго-
ра, существующие практически на одной территории и в одних и тех же условиях» (До-
луханов 1979: 82). Автор цитаты склоняется к совершенно, на наш взгляд, верной мыс-
ли, что «эти различия отражают особенности в сфере культуры (традиций, верований,
знаний) групп первобытного населения» (Долуханов 1979: 82). В частности, фигурки па-
леолитических «Венер» периода порядка 20 000 лет назад обнаружены на огромном
пространстве, от Пиренеев до Дона (Champion et al. 1984: 81; Gamble 1986;
Gvozdover 1989; Christian 2004: 197; Soffer, Adovasio, Hyland 2000) и даже Сибири
(Okladnikov 1990).
Наиболее интересными в этом плане являются факты обмена теми или иными веща-
ми и даже орудиями труда и сырьем/полуфабрикатами для их изготовления. Например,
морские раковины с берегов Средиземного моря обнаружены в верхнепалеолитических
стоянках Германии, черноморские раковины – в Мезенском поселении на Десне за
600 км от моря и т.д. (см., например: Кларк 1953; Румянцев 1987: 170–171). По мнению
В. П. Алексеева, обмен между отдельными хозяйственными коллективами возник, оче-
видно, на самых ранних этапах истории (Алексеев 1984: 373). В. М. Массон также ука-
зывает, что обмен сырьем и украшениями имел место уже в верхнем палеолите (1973:

24
И даже напротив: при переходе к земледелию, когда поселения стали оседлыми, а объем хозяйственно необ-
ходимой территории резко сократился, потребность в интеграции могла даже временно ослабнуть, а изоли-
рованность частично и возрасти (см., например, применительно к Северо-Востоку США: Chase-Dunn, Hall
1999; Chase-Dunn et al. 2006: 117–118).
Макроэволюция и Мир-Система 21

79). Археологические данные определенно свидетельствуют, что в Европе, Азии и Аф-


рике на верхнепалеолитических стоянках имеется немало предметов неместного проис-
хождения, нередко при этом из довольно отдаленных для этого времени мест. Главным
образом, это были кремень, сланец, обсидиан, лазурит, янтарь, морские раковины и ряд
других подобных предметов (Кларк 1953; Румянцев 1987: 170; Webb 1974). Подобные
факты обмена ценными материалами, особенно охрой, добываемой в Западной Австра-
лии, в древний период австралийской истории приводят австралийские исследователи
(Mulvaney, Kamminga 1999: 28–31; см. также: Christian 2004: 197).
Уже в конце палеолита и мезолите обмен различными вещами и материалами в неко-
торых случаях мог играть существенную роль. Например, на территории Индостана, по
данным, приводимым А. Я. Щетенко, такой обмен в мезолитических обществах при-
сваивающего хозяйства носил сложный характер: «Мезолитические поселения, удален-
ные от основных источников сырья, получали его путем опосредованного обмена из
различных мастерских по добыче камня, поэтому в некоторых контактных зонах суще-
ствовали орудия, изготовленные из материалов всех перечисленных выше зон (зона
кремня и кремнистого сланца; зона агата, халцедона и яшмы; зона сланца и кварцита. –
Авт.)» (Щетенко 1977: 125; 1979: 71–74).
Таким образом, уже применительно к эпохам верхнего палеолита и мезолита в ряде
случаев можно говорить о наличии отдельных сосуществующих (локальных, региональ-
ных) надсоциумных пространственно-временных группировок (по крайней мере, в каче-
стве гипотезы). Почему, однако, нельзя говорить о доаграрных мир-системах? Нам пред-
ставляется, что у такого рода пространственно-временных группировок не хватало
именно системности. То единство, которое наблюдается в этнографических надсоциум-
ных пространственно-временных группировках типа австралийской (иногда достаточно
тесное), основывается на единстве происхождения и культуры (об австралийцах в этом
плане см., в частности: Берндт, Р. М., Берндт, К. Х. 1981; Роуз 1981; Элькин 1952; Арте-
мова 1987, 2000; Белков 2000)25. Экономические, политические и иные связи между не-
близкими по культуре и языку социумами были крайне слабы. И в этом плане мир при-
сваивающей экономики в самом деле сильно разобщен. В нашем представлении, мир-
система должна включать в себя именно неблизкие, неродственные социумы, иначе сис-
темность сводится к родству. Поэтому такие достаточно крупные надсоциумные груп-
пировки мы предложили бы назвать мир-культурами26. Возможно, как исключение в
отдельных случаях могли появиться и палеолитические мир-экономики (особенно если
существовал обмен сырьем для производства орудий труда).
Второе обстоятельство, не позволяющее говорить о мир-системах в палеолите, за-
ключается в том, что мир-системы, в нашем понимании, должны включать в себя очень
разноуровневые (с точки зрения как экономики, так и социокультурной сложности) об-
щества. С появлением сельского хозяйства и началом формирования первичной Мир-
Системы на Ближнем Востоке (как, впрочем, и в Новом Свете) сосуществующими ока-
зались как минимум уже аграрные и доаграрные общества, то есть общества разных ста-
дий экономико-технологического развития. В первобытных присваивающих обществах,
конечно, также существовала определенная неравномерность развития, однако разрыв
не мог достигать таких размеров27. Мало того, прорыв отдельных палеолитических об-

25
По характеристике некоторых исследователей, такие близкие по культуре доаграрные социумы образовыва-
ли так называемые соплеменности, то есть группы контактирующих близкородственных племен (см., например:
Арутюнов 1982; Шнирельман 1982). В таких соплеменностях часто наличествует языковая (и культурная) не-
прерывность, когда близкие друг к другу общины понимают друг друга, цепочка понимания идет все дальше, но
отдаленные друг от друга общины уже могут не понимать язык друг друга. К слову сказать, ситуация, несколько
напоминающая непрерывность изменений в популяциях в рамках одного вида животных, когда все соседние
популяции могут иметь потомство между собой, а крайние популяции иногда уже нет (см.: Яблоков, Юсуфов
2004).
26
Отметим, что это перекликается и с употреблением понятия «культура» среди археологов.
27
Л. А. Файнберг задает вопрос: «Насколько древним является такое разнообразие социальных форм? Сущест-
вовало ли оно в каменном веке или же характерно только для современных отсталых этнографических групп,
22 Введение

ществ вперед не был прочным и обычно вел в эволюционный тупик. В частности, как
можно оценить с точки зрения восходящей макроэволюции мезолитический переход от
коллективов частично оседлых обществ охотников на крупного зверя к более мелким,
непрочным бродячим группам охотников на средних и мелких животных28? В самом де-
ле, прогресс здесь довольно относителен. В аспекте ретроспективном, а также в смысле
возможностей людей приспосабливаться и выживать в условиях резкой смены климата и
природной среды, в плане изобретения некоторых новых орудий труда (таких как лук),
конечно, это был большой шаг вперед. Однако в плане сложности коллективов, духов-
ной культуры и ряда других характеристик здесь труднее говорить об ароморфной эво-
люции, более того, здесь прослеживаются и определенные дегенерационные состав-
ляющие. Можно привести характерный пример дегенерации «изобразительного искус-

в течение длительного времени живших и развивавшихся на периферии классовых обществ и находившихся


под их влиянием или составивших устойчивые изоляты?» (1975: 64). Думается, что неравномерность харак-
терна для всех эпох. Не является исключением и палеолит (о проблеме неравномерности развития в этот пе-
риод см., в частности: Григорьев 1969а: 222; Величко, Гвоздовер 1969: 236–237; см. также: Гринин 2001б:
38–58). Однако чем дольше развивается человечество, тем больше разрыв между самыми социокультурно
сложными системами и самыми социокультурно простыми. Но во все времена число обществ «ординарных»
было гораздо больше, чем «неординарных». В частности, только небольшое меньшинство палеолитических
стоянок содержит остатки произведений искусства, при этом они концентрируются в сравнительно ограни-
ченных зонах (см., например: Формозов 1970: 194; Григорьев 1970; Soffer 1985; Gvozdover 1995). Не случай-
но статуэтки из камня и кости и предметы с орнаментом в европейской части СССР найдены только на
33 стоянках из известных 700 позднепалеолитических местонахождений, а серии таких предметов встреча-
ются еще реже (Авдусин 1977: 36.). Зато на некоторых стоянках, таких как Сунгирь (см.: Авдусин 1977: 39),
находок, свидетельствующих о высоком развитии духовно-символической культуры, обнаружено очень мно-
го (тысячи предметов, например бусинок). Уникальна в подобном плане и мальтинская культура в бассейне
Ангары, где найдено очень большое количество женских статуэток и уникальных фигурок птиц (Григорьев
1970: 50–53; Абрамова 1970: 83–84; Напольских 1991). Известны также памятники с более быстрой сменой
типов каменных орудий, чем в других культурах. Так, в развитии перигордийской культуры во Франции за
период от XXII тыс. до XVIII тыс. лет назад выделяют шесть или даже семь этапов, каждый из которых за-
метно отличается от последующего и предыдущего набором каменных орудий (Григорьев 1969б: 213). О не-
равномерности развития свидетельствуют и различия в размерах палеолитических поселений. Число жилищ
на многих верхнепалеолитических стоянках, согласно археологическим сведениям, колебалось от 1 до 6; со-
ответственно число их обитателей могло колебаться от 6–7 до 30–70 человек, также и сами жилища нередко
сильно отличались по размерам (Бадер 1976: 129; Борисковский 1984а: 355; Рогачев, Аникович 1984: 191 и
др.; Абрамова 1984: 328; Борисковский 1989; Деревянко и др. 1994: 217–221). Существовали и более крупные
поселения. Плотность населения также сильно варьировалась. Например, население района Ком-Омбо (в
Египте) насчитывало не менее 250 человек при одной из самых высоких плотностей населения верхнего па-
леолита (1 человек на 2,6 км2). Люди здесь, по-видимому, были одними из первых, кто в довольно широких
масштабах практиковал сбор дикорастущих злаковых (см.: Файнберг 1986: 185). В других местах плотность
населения равнялась одному человеку на десятки км2. Все это, однако, слабо сопоставимо с гетерогенностью,
скажем, сложных аграрных обществ, где та же численность населения разных поселений могла варьировать
от единиц до сотен тысяч (то есть уровень гетерогенности вырастает на порядки). По некоторым данным,
средняя плотность населения в доаграрную эпоху составляла 0,1 человек на 1 км2 земной суши (см., напри-
мер: Андрианов 1978: 21). И еще в XVII в. у юкагиров, по данным Б. О. Долгих, на 1 человека приходилось в
среднем до 200–300 км2 (Там же: 22). Примерно так же дело обстояло и у охотников-тунгусов (см.: Долгих
1960: 15). А согласно расчетам Д. Кристиана (Christian 2004: 198), средняя плотность населения 10 тыс. лет
до н.э. составляла 1 человек на 25 км2 (то есть еще меньше, чем по оценкам Андрианова – 0,04 человека на
1 км2).
28
Об этом переходе см., в частности: Марков 1979: 51; Чайлд 1949: 40; Придо 1979: 69; Авдусин 1989: 47; об
изменении климата в этот период см.: Ясаманов 1985: 202–204; Короновский, Якушова 1991: 404–406. Осед-
лость части палеолитических охотников-собирателей, разумеется, надо понимать как весьма относительную,
поскольку они обычно имели какое-то число сезонных перекочевок, так что в течение года они могли пере-
ходить несколько раз из лагеря в лагерь. Частичная оседлость охотников в чем-то могла напоминать ситуа-
цию при некоторых видах отгонного скотоводства, когда люди часть года жили в относительно постоянном
поселении, но речь не идет о круглогодичной оседлости. Поэтому о социумах палеолита можно говорить
лишь как о более оседлых, чем многие мезолитические охотничьи социумы, перекочевки которых в целом
были более частыми, жилища – менее постоянными, а группы – меньшими по размерам (см., например:
Soffer 1985; де Лаат 2003; о палеолитических жилищах см. подробнее: Деревянко и др. 1994: 217–221). Но и
среди земледельцев, кстати говоря, также было много социумов, с той или иной регулярностью менявших
место жительства (при перелоге, подсечном земледелии и т.п.). Так, В. О. Ключевский говорил о русском
крестьянине еще начала XVI в., что он был по натуре кочевником.
Макроэволюция и Мир-Система 23

ства», уровень которого у ряда палеолитических культур был выше, чем у мезо- и не-
олитических29. Так, например, «во Франции в конце палеолита, в период мадлена, поя-
вились полихромные росписи (в пещерах. – Авт.) с применением красной, желтой и
черной красок. Иногда с помощью цвета художники умели передать даже объем фи-
гур… Но в последующие эпохи достижения мадленцев развития не получили. Мезоли-
тические, неолитические и более поздние росписи – плоскостные и монохромные»
(Формозов 1987: 22–23). «Кроме росписей и гравировок, в палеолите были и барельефы,
глиняные и каменные (Лоссель, Ла Мадален, Ле Рок). В мезолите и неолите их нет. На-
скальные барельефы характерны уже для классового общества, для древнейших госу-
дарств Египта и Передней Азии» (Формозов 1987: 79; Куценков 2008). «Блеск искусства
последней ледниковой эпохи, столь ярко просиявшего на ранних стадиях развития чело-
вечества и исчезнувшего без следа, является одной из крупнейших загадок мировой ар-
хеологии» (Деревянко и др. 1994: 229).
Следовательно, при благоприятной природной среде и длительной стабильности
многие общества верхнего палеолита могли в гораздо более короткий срок, чем осталь-
ные, достигать очень высокого уровня развития в тех или иных направлениях (свиде-
тельство тому – живопись и искусство, ранние памятники высокоспециализированного
собирательства и т.п.). Однако в большинстве случаев такие достижения не сохранялись,
а при изменении благоприятных условий общества откатывались назад по шкале их со-
циокультурной сложности. Поэтому ход эволюции был мучительно долгим, и поэтому
же выстроить какие-то четкие линии развития человеческих сообществ для этого перио-
да крайне сложно.
Таким образом, налицо следующие отличия межобщественных систем аграрного от
доаграрного периода: а) вторые имели в качестве основных параметров географический
разброс и определенную культурную вариативность; а аграрные (и особенно цивилиза-
ционные) приобрели еще и на порядки более значимый разброс по шкале социокультур-
ной сложности, когда в мир-систему входят общества с принципиально разными уров-
нями развития. В доаграрных мир-системах такой разброс был существенно меньшим;
б) для доаграрных межобщественных систем можно говорить о так называемой этниче-
ской, языковой и культурной непрерывности (см. о ней, например: Арутюнов 1982: 55–
82), то есть в целом о бóльшей культурной (этнической и языковой) близости, чем в аг-
рарных (и в особенности в сложных аграрных обществах), где связи уже в основном
имеют место не на «родственной» основе (даже в чем-то похожая на «родственную» эт-
нокультурная основа является важнейшей только для некоторых частей мир-системы,
типа эллинских городов-колоний); в) в Мир-Системе, несмотря на все частичные и ре-
гиональные откаты, степень сохранения достижений и особенно степень их распростране-
ния была на порядки выше, чем в период присваивающего хозяйства (= «домирсистем-
ный» период).
Разумеется, при большом желании можно считать указанные доаграрные мир-
культуры мир-системами подобно тому, как И. Валлерстайн рассматривает первобытные
минисистемы именно как разновидность мир-систем. Но и при таком подходе в любом
случае можно говорить о наличии только очень примитивных и типологически ограни-
ченных мир-систем доаграрного периода. Тут ситуация принципиально похожа на со-
отношение понятий власти и государства (первая была всегда, второе появляется толь-
ко в определенный период); этничности и этносов (если об этничности все же можно
говорить в доаграрную эпоху, то об этносах – гораздо сложнее)30. Но мы полагаем, что
доаграрные межобщественные и надобщественные системы не вполне продуктивно
считать мир-системами (поскольку системность в них была выражена существенно сла-

29
Хотя по этому высказываются и иные мнения (см., например: Куценков 2008).
30
В целом вопросы о соотношении этносов и этничности очень спорные. См., в частности: Бромлей 1983: 47–
48; Крюков 1989; Заринов 1997; Семенов 1996: 33. Мнение одного из авторов монографии – см.: Гринин
1997–2001 [5/97], 2003а: 250, 2006г.
24 Введение

бее как в самих структурных единицах, так и в отношениях между ними), а лучше рас-
сматривать как мир-культуры. Соответственно в некоторых отношениях имеет смысл
всю историю делить на домирсистемный и мир-системный периоды.
Эти периоды также сильно различаются в плане хода эволюции. С некоторого перио-
да в ходе последней прослеживается скачкообразное общее повышение сложности на
системном уровне. В итоге социальная макроэволюция существенно меняет свой «алго-
ритм», что значимо влияет на модификацию законов и их релевантность для разных
крупных эпох. В частности, отметим, что в течение периода присваивающего принципа
производства, когда крупных ароморфозов было еще мало, темпы социоэволюционного
процесса были относительно медленными, а направленность макроэволюции – очень
нечеткой. Такой тип макроэволюции мы далее (Глава 1) обозначили как социально-
природный. В результате системы взаимосвязанных крупнейших социальных ароморфо-
зов, связанных с аграрной революцией, постепенно состоялся переход от социально-
природного типа макроэволюции к социально-историческому ее типу. Можно также
сказать, что в результате социальная макроэволюция от «корпускулярного» типа движе-
ния переходит к системному типу.
Стоит теперь вновь вернуться к вопросу: почему из всех аграрных мир-систем имен-
но зародившуюся на Ближнем Востоке (далее превратившуюся в афроевразийскую) мы
имеем право считать уже с самого начала ведущей31? Дело в том, что эта мир-система:
а) ретроспективно постоянно увеличивала свою значимость, инкорпорируя и погло-
щая другие мир-системы и крупные культурные регионы (см. об этом, например:
Wilkinson 1987);
б) оказывала большее влияние на них, чем они на нее;
в) в некоторых отношениях с самого начала была более развитой. Последнее об-
стоятельство нужно особо подчеркнуть, поскольку именно оно позволяет датировать как
условную временную точку генезиса Мир-Системы, так и этапы ее развития. Прежде
всего надо заметить, что если переход к производящему хозяйству и начался достаточно
рано на Дальнем Востоке и в Юго-Восточной Азии, то во многих случаях это были эво-
люционно «непроходные» (огородные) культуры; существенно также, что практически
повсеместно не было поселений протогородского типа (тем более крепостей, которые
указывают на интенсивность контактов) и т.п. В Новом же Свете, хотя города и были,
почти не было животноводства и широкого использования металлов (только драгоцен-
ных и в небольшом объеме – меди). Между тем именно протогорода и города являются
показателем более развитого типа мир-системы на Ближнем Востоке. Здесь же впервые
состоялся переход к широкомасштабному интенсивному земледелию, письменности и
государству. И этот переход на втором этапе развития Мир-Системы был не случаен: он
подготавливался достижениями предыдущего периода;
г) наконец, с самого своего возникновения и на протяжении многих тысячелетий она
постоянно лидировала, имела тенденцию к постоянную расширению, усложнению,
влиянию на другие регионы и более высокую скорость развития.
Вот почему мы и можем обозначить эту мир-систему как главную, как Мир-Систему.
Кроме того, как уже выше было сказано, формальным критерием здесь является то, что
именно в ней на протяжении последних тысячелетий сосредоточивалось более половины
населения мира.
Хотя в нашей работе история Мир-Системы в полном объеме не представлена, все же
с некоторого времени (в частности, с III–II тыс. до н.э.) ряд процессов ее эволюции ис-
следован с достаточной полнотой. Период же начальных фаз Мир-Системы описан
фрагментарно. Поэтому имеет смысл дать хотя бы краткую периодизацию Мир-
Системы.
Однако сначала представляется необходимым сделать следующий комментарий. Ко-
нечно, у нас не было бы оснований говорить о Мир-Системе, простирающейся от Атлан-

31
Кстати сказать, для присваивающего периода говорить о главной мир-культуре вообще не приходится.
Макроэволюция и Мир-Система 25

тики до Тихого океана, даже для начала I тыс. н.э., если бы мы применяли критерий
«массовых товаров» («bulk-good» criterion), предложенный И. Валлерстайном
(Wallerstein 1974, 1987, 2004), потому что в это время какое-либо движение массовых
товаров, скажем, между Китаем и Европой, полностью отсутствовало. Поэтому мы
вполне можем согласиться с классификацией И. Валлерстайна попадавшего в Европу
китайского шелка как предмета роскоши, а не массового товара. Однако Мир-Система
I века н.э. (и даже IX–I тыс. до н.э.) может быть вполне определена именно как Мир-
Система, если мы применим здесь более мягкий критерий «информационной сети»,
предложенный К. Чейз-Данном и Т.Д. Холлом (Chase-Dunn, Hall 1997; см. также, напри-
мер: Чешков 1999). Подчеркнем, что, как было показано нами ранее (Коротаев, Малков,
Халтурина 2005а, 2005б, 2007; Коротаев, Комарова, Халтурина 2007), наличие инфор-
мационной сети (и тесно связанной с ней сети распространения инноваций32), охваты-
вающей территорию Мир-Системы, является совершенно достаточным условием, кото-
рое позволяет рассматривать Мир-Систему как единое развивающееся целое. Между тем
уже для неолитического периода, начиная с докерамического неолита, многие исследо-
ватели вполне, на наш взгляд, обоснованно говорят о существовании единого информа-
ционного пространства, которое задолго до культуры Урука существовало на огромной
территории от Центральной Турции до Синайского полуострова (см. подробнее: Лам-
берг-Карловски, Саблов 1992: 87; Бондаренко Е. С. 2006).
Да, в I тыс. до н.э. какие-либо массивные товаропотоки между Тихоокеанским и Ат-
лантическим побережьями Евразии были принципиально невозможны. Однако Мир-
Система достигла к этому времени такого уровня интеграции, который уже делал воз-
можным распространение по всей Мир-Системе принципиально важных технологий за
промежутки времени, заметно меньшие тысячелетия. Впрочем, стоит заметить, что в
рамках зарождающейся Мир-Системы (то есть в районе Плодородного полумесяца)
крупномасштабная по тем временам торговля, причем именно стратегическими и важ-
ными хозяйственными товарами, имела место. В частности, с анатолийского плато обси-
диан, пользовавшийся большим спросом для изготовления каменных орудий, широко
распространялся по всему Ближнему Востоку, по крайней мере, уже в VII тыс. до н.э.
(Ламберг-Карловски, Саблов 1992: 87; см. также: Маккуин 1983: 8). Вероятно, также
торговали продуктами питания, кожей и текстилем (Ламберг-Карловски, Саблов 1992:
87)33. Подробнее об этом еще будет сказано ниже.
Таким образом, Мир-Система является очень широкой, практически предельной
надобщественной системой, объединяющей массу обществ различными связями,
причем последние первоначально были в основном информационными (см., на-
пример: Bentley 1996a), однако важную роль уже на этой стадии развития Мир-
Системы могли играть и миграционные контакты. Во всяком случае, уже для на-
чальных периодов формирования Мир-Системы зафиксированы достаточно мас-
штабные миграции. В частности, Ю. Е. Березкин пишет: «В VII тыс. до н.э. носители
культуры докерамического неолита Б (PPNB) или обитатели ближайшей периферии (За-
грос, восток Малой Азии), раньше других воспринявшие достижения PPNB (зернобобо-
вое земледелие, разведение крупного и мелкого рогатого скота, а также специфические
формы идеологии, наверняка как-то связанные с особенностями социальной организа-
ции и косвенно – с производственной сферой), распространились до восточной Франции

32
Необходимо отметить, что диффузия некоторых важных технологических инноваций (прежде всего связан-
ных с аграрным производством) требует передачи не только информации, но и определенных материальных
носителей соответствующих технологий (прежде всего домашних растений и животных).
33
Здесь напрашивается упоминание о массовых разработках в шахтах и широкой «торговле» (обмене или да-
рообмене) в позднем неолите кремнем и кремневыми изделиями, которые распространялись за многие сотни
километров от мест добычи (см., например: Кларк 1953; Шнирельман 1988б: 109; см. также: Мартынов 2005:
109). Стоит также упомянуть о широком распространении обсидиана и украшений из раковин Spondylus
Gaederopus (добываемой в Эгейском, Черном и Мраморном морях) в Юго-Восточной и Средней Европе
(Кларк 1953: 242).
26 Введение

(линейно-ленточная керамика), Белуджистана (Мергар I), Молдавии (культурная общ-


ность старчево-кереш-криш), южной Туркмении (Джейтун) и Египта, а группы, воспри-
нявшие лишь часть культурной традиции PPNB (мелкий рогатый скот), – до Западного
Средиземноморья (керамика импрессо)» (Березкин 2007б: 91).
В дальнейшем связи, с одной стороны, все заметнее становились торговыми и эконо-
мическими, а с другой – военно-политическими. Последнее, кстати, также потребовало
введения и распространения новых технологий коммуникации (см., например: Bentley
1996a)34. А следовательно, переход Мир-Системы на каждый новый уровень развития
неизбежно был связан с развитием хозяйства, торговли, распространением новых техно-
логий, расширением и укреплением коммуникативных сетей, что, естественно, после
IV тыс. до н.э. было немыслимо без мощного подъема урбанизации.
При рассмотрении общих тенденций развития Мир-Системы необходимо отметить
следующее:
а) сам ее переход на новый этап каждый раз подготавливается новыми, несистемны-
ми для прежнего этапа развития явлениями в развитии различных сфер жизни;
б) переход Мир-Системы на новый этап вызывает кумулятивный эффект распростра-
нения (путем заимствования, модернизации, насильственной трансформации и интегра-
ции и т.д.) новых явлений на территории, которые оказываются неготовыми к самостоя-
тельной трансформации в соответствующем направлении;
в) говоря об устойчивости Мир-Системы в целом, мы имеем в виду, что ее можно в
известном смысле рассматривать и в качестве реальной и многофункциональной надоб-
щественной суперсистемы, в рамках которой время от времени происходят сложные из-
менения и рекомбинации, в конце концов, повышающие уровень сложности суперсис-
темы в целом, несмотря на временные откаты. Стоит также заметить, что сама поли-
функциональность Мир-Системы постоянно, хотя и небыстро, увеличивается, иными
словами, число функций, которые реально оказываются релевантными для входящих в
Мир-Систему обществ и их группировок, возрастает. Если первичные наиболее важные
связи при генезисе Мир-Системы мы определяли как прежде всего информационные, то
далее растет роль экономических, военных, политических, цивилизационных, диплома-
тических и прочих. Причем идет дифференциация и этих функций (например, экономи-
ческая может включать в себя как торговлю, так и кредит, перемещение драгоценных
металлов, специализацию хозяйства для производства на международный рынок, созда-
ние особых экономических и прочих союзов; а равно производство средств производства
и производственных материалов на рынок, например олова, бронзы или стали; поддержа-
ние в порядке важнейших коммуникаций и т.п.).
В рамках Мир-Системы, разумеется, все функции в принципе не могут быть сосредо-
точены в одном центре, если это только не Мир-Системная Империя (то есть такое со-
стояние Мир-Системы, которое в реальности пока никогда еще не наблюдалось). Напро-
тив, важнейшей чертой Мир-Системы является то, что: а) появление какой-либо новой
функциональной (или ароморфной) зоны/центра влечет за собой рано или поздно не
только подтягивание к этому центру сопредельных территорий, но и появление затем в
других местах аналогичных по функциональности и ароморфности центров. Так, появ-
ление первых цивилизаций привело затем к новым волнам формирования цивилизаций;
б) далее эти центры начинают конкурировать между собой и взаимодействовать самым
различным способом, взаимно воздействуя друг на друга; в) полицентризм этой функ-
ции сохраняется даже в случае политической унификации крупных регионов; г) эта
функция затем обретает более сложные черты, или бóльшую ароморфность (возмож-
ность к расширению и т.п.). И далее процесс может идти по тому же алгоритму. В отно-
шении цивилизационности мы видим, что в конце концов она становится неотъемлемой
чертой Мир-Системы. Далее, на новом витке, это происходит с мировыми религиями,

34
Достаточно полный список товаров, которыми торговали в рамках Мир-Системы с III до н.э. по II тыс.
до н.э., см. в данных, приведенных в статье Д. Уилкинсона (Wilkinson 1987).
Макроэволюция и Мир-Система 27

так что цивилизационность становится неразрывно связанной с наличием ряда мировых


религий или их аналогов (см., например: Гринин 1998б). То же касается появления и
развития государственности (от ранней к зрелой – см. Главу 5). Это же касается и госу-
дарственности в плане геополитической «имперскости», то есть в смысле стремления к
господству над миром.
Сказанное о принципе полицентричности в Мир-Системе относится и к самому про-
цессу генезиса Мир-Системы. Говорить о начале ее формирования можно только с нача-
лом процесса появления и развития производящего хозяйства, хотя отдельные явления-
предвестники могли наблюдаться и в палеолите. Однако таких первичных очагов появ-
ления производящего хозяйства было больше, чем один (так же как и очагов появления
государственности, письменности, металлургии и некоторых других крупнейших аро-
морфозов). Можно говорить, по крайней мере, о трех таких макроочагах: ближневосточ-
ном, дальневосточном и американском. При этом в рамках каждого макроочага сущест-
вовал не один локальный центр, а два или более. В частности, на Ближнем Востоке для
периода мезолита и неолита можно говорить о сиропалестинском, малоазийском, ирак-
ском (включавшем часть Ирана и Северной Месопотамии) и других первичных аграр-
ных и, соответственно, культурных центрах (см., например: Ламберг-Карловски, Саблов
1992; Массон 1989а; Бадер 1989), а несколько позже возникает и усиливается месопо-
тамский центр; в Новом Свете можно говорить о мезо- и южноамериканском центре.
При этом каждый такой макроочаг потенциально претендовал в будущем на статус Мир-
Системы. Как пишет Ю. Е. Березкин (2007б: 94): «В упрощенном виде картина скорее
сводима к росту двух пузырей, один из которых возникает в Передней Азии и далее
сравнительно равномерно распространяется во все стороны (что сопровождается про-
должающимся увеличением сложности в нуклеарной зоне), а другой – в Восточной Азии
и распространяется преимущественно – в силу природно-географических особенностей
региона – на юг». Американские очаги, понятно, стали основой для развития американ-
ской мир-системы, которая, однако, не смогла по темпам развития соперничать с Афро-
евразийской Мир-Системой.
Что касается дальневосточного очага, то, во-первых, он не имел такого широкого
ареала, как ближневосточный, а во-вторых, существенно отставал по темпам развития.
Поэтому фактически он оказался инкорпорированным в разраставшуюся Мир-Систему,
что и было уже показателем перехода Мир-Системы в более или менее зрелую фазу.
Стоит теперь вернуться к вопросу о точке отсчета начала формирования Мир-
Системы, что, естественно, является предметом довольно разноречивых мнений. Так,
например, А. Г. Франк был склонен датировать это начало IV–III тыс. до н.э. (Frank
1990, 1993). Ю. Е. Березкин считает, что Мир-Система начала складываться только во
II тыс. до н.э., а ее возникновение можно датировать V–III вв. до н.э. (Березкин 2007б:
92–93). Мы относим ее начало к намного более раннему периоду.
Прежде всего следует говорить о некоем этапе, который можно обозначить как про-
томир-системный. В этот период еще нельзя говорить о Мир-Системе даже в самом
первичном смысле, но это своего рода подготовительный к началу генезиса Мир-
Системы этап. Очень приблизительно его можно датировать X – началом VIII тыс.
до н.э., то есть до появления еще первых протогородов, к каковым можно отнести, ска-
жем, Иерихон периода докерамического неолита А (PPNA). Это время самого начала
неолитической революции, это эпоха натуфийской (в Палестине), карим-шахирской (в
горах Загрос) и других сыгравших важную роль в зарождении мир-системы культур.
При этом можно говорить только о начальных попытках овладения новыми источника-
ми пищи (Ламберг-Карловски, Саблов 1992: 63), но важно, что инфраструктура и пер-
вичные элементы новой хозяйственно-культурной системы уже складываются. Для
протомир-системного периода можно говорить о фазовом переходе от интенсивных
присваивающих обществ к простым аграрным (приблизительно соответствующим доке-
рамическому неолиту западноазиатского региона), произошедшем в формировавшемся
центре Мир-Системы в районе Плодородного полумесяца в X–IX тыс. до н.э. (см., на-
28 Введение

пример: Шнирельман 1986: 251; 1989а, 1989б; Андрианов 1978; Бадер 1989; Kottak 2000:
280–282; Diamond 1999: 131–136; Kuijt 2000; C. Ember, M. Ember, Peregrine 2002: 164–
165).
При сегодняшнем уровне знаний говорить о наличии сложившейся Мир-Системы в
это время не представляется возможным (хотя в дальнейшем при накоплении новой ин-
формации наши представления могут измениться). Дело в том, что для такого утвержде-
ния необходимо, во-первых, существование крупных населенных пунктов как узлов се-
ти, а во-вторых, информационная сеть, которую мы выделяли как первично необходи-
мую при формировании Мир-Системы, должна хоть как-то поддерживаться материаль-
но: дарообменом или товарообменом либо организацией совместных мероприятий, на-
личием ритуальных центров, обслуживающих большие территории, иными словами, ка-
кими-то потоками материальных ресурсов или значительного числа людей на достаточ-
но большие расстоянии. При этом в связке обмен информацией – обмен материальными
объектами первая часть вполне может иметь большее значение в эволюционном плане,
но для людей в любом случае требуются важные стимулы для поддержания более или
менее регулярных контактов. Отсутствие же протогородов и более или менее прочной
связывающей сети на достаточно больших территориях в указанный период не позволя-
ет говорить о наличии таких регулярных контактов на дальние расстояния, хотя нерегу-
лярные или недостаточно регулярные контакты здесь вполне могли иметь место.
В конце концов, вполне логично, что между началом (если действительно ее начало
относится к Х тыс. до н.э.) аграрной революции и возникновением Мир-Системы дол-
жен был быть довольно длительный временной лаг, в течение которого шли, постепенно
нарастая, важные демографические, поселенческие, социальные, культурные и полити-
ческие изменения, пока, наконец, различные инновационные очаги и центры, включаю-
щие десятки и сотни больших и малых поселений, не приобрели довольно сложную по-
селенческую структуру и не оказались связанными между собой достаточно густой и
прочной информационно-экономической сетью. Иначе, если считать, что Мир-Система
возникла в готовом виде вместе с первыми признаками-предвестниками аграрной рево-
люции в Х тыс. до н.э., надо будет признать, что либо все предпосылки для ее формиро-
вания сложились еще в период доаграрной экономики, то есть на базе присваивающего
хозяйства, либо что результаты аграрной революции сказались почти мгновенно. Оба
эти утверждения кажутся недостаточно обоснованными. По нашему мнению, о заверше-
нии становления Мир-Системы можно все-таки говорить, когда в ней сложились хотя
бы важнейшие системные моменты на хотя бы первичной для того времени обширной
территории.
С VIII тыс. (особенно с конца этого тысячелетия) уже появляется гораздо больше
свидетельств о такого рода более или менее регулярных контактах. При этом даже появ-
ление стены вокруг Иерихона говорит о вполне возможной значительной военной или
военно-грабительской активности (если только, конечно, ее действительным назначени-
ем не была защита от паводков [Bar-Yosef 1986]). Период VII тыс. до н.э. (в частности
период культуры докерамического неолита B [PPNB] в Сирии и Палестине) был време-
нем существенного экономического и культурного развития в Сирии, Палестине, Иор-
дании и других территориях Ближнего Востока (например, в Малой Азии в районе Ча-
тал-Хююка), когда возникло множество поселений, включая протогорода, причем рас-
копки большинства из них показывают, что под ними до этого периода не было куль-
турного слоя, то есть они были основаны на материке (Ламберг-Карловски, Саблов 1992:
79). Особенно важно, что для этого времени, по сравнению с предыдущим тысячелети-
ем, характерна гораздо более высокая степень культурного взаимодействия в распреде-
лении специфических ресурсов как предметов обмена (Там же). Например, в Иерихон
поступали помимо обсидиана из Малой Азии многие другие материалы: бирюза – с юго-
запада Синая, нефрит – из Северной Сирии, каури – с побережья Красного моря, а также
средиземноморские раковины. Среди найденных привозных материалов есть также охра,
малахит и гематит в виде брусков. Но основным торговым материалом, служившим
Макроэволюция и Мир-Система 29

предметом оживленного торгового обмена на всем протяжении периода PPNB, был кре-
мень (Ламберг-Карловски, Саблов 1992: 79–80). В целом отмечается, что регулярное пе-
ремещение на большие расстояния материалов (например обсидиана) на Ближнем Вос-
токе, в Европе и в Мезоамерике возникает именно со времени формирования неолитиче-
ских экономик (или непосредственно перед этим временем) (Webb 1974: 366; см. также:
Clark 1966; Cobean et al. 1971; Dixon, Cann, Renfrew 1968; Renfrew 1969; Ritchie 1968;
Wright 1969).
Как бы ни оценивать хозяйственную важность такого обмена, несомненно, что сис-
тема налаженного обмена информацией была достаточно интенсивной. Помимо трех
главных ближневосточных центров (Загроса, Палестины и Анатолии) поддерживалась
прямая или опосредованная связь с Северной Африкой и Туркменией (Ламберг-
Карловски, Саблов 1992: 86, 95; о широких культурных связях этого региона, например,
в VII тыс. до н.э., см. также в работе Н. О. Бадера [1989: 228, 233, 262]).
В самом конце VII тыс. иссушение климата, по-видимому, привело к гибели культу-
ру докерамического неолита В, хотя не исключено, что сами ранненеолитические земле-
дельцы истощили экологические системы (см., например: Kuijt 2000). В любом случае
этот кризис не привел к крушению нарождающуюся Мир-Систему, а напротив, вероят-
но, заставил ряд групп мир-системного ядра переселиться в более благоприятные рай-
оны средиземноморского побережья, в то время как другие двинулись на север в лесо-
степные зоны, а оставшиеся, вполне возможно, перешли к полукочевому скотоводству
(Ковэн 1989: 191). Начавшие просачиваться обратно в Палестину через полтысячи лет
группы развивались здесь уже обогащенные новой культурой и технологией (Ламберг-
Карловски, Саблов 1992: 82). Таким образом, зона Мир-Системы несколько расшири-
лась, миграции способствовали увеличению размеров ареала высокой культурной слож-
ности и обмену информацией, наметилось некоторое общественное разделение труда.
Последнее важно отметить как один из показателей (наряду с протоурбанизацией),
ясно обозначивших начало важнейших дифференциаций, которые закладывают на тыся-
чи лет вперед основу системного функционирования экономических, политических и
культурных составляющих в рамках Мир-Системы. Речь идет о так называемых круп-
нейших разделениях общественного труда35. Во-первых, это начало выделения специа-
лизированного скотоводства из начального земледельческо-скотоводческого комплекса,
на основе чего создаются в дальнейшем специализированные скотоводческие общества
и политии, роль которых общеизвестна. Во-вторых, это отделение ремесла и торговли от
остального хозяйства, что способствовало как укреплению экономических связей в рам-
ках обществ и Мир-Системы в целом, так и росту урбанизации (см. об этом, в частности:
Сайко 1977; Сайко, Янковская 1988: 6). В-третьих, это отделение «непроизводствен-
ных»36 функций от «производительных», то есть управления и духовной культуры от
производства материальных объектов. «Непроизводственные» функции включали в себя
военную, административную и интеллектуально-сакральную функции, что было осно-
вой для формирования разного типа элит. Это в не меньшей, а скорее всего, в большей
степени способствовало росту внутренней сложности обществ и урбанизации, а также
возникновению разнообразных по функциям и силам межобщественных центров, кото-
рые формировали важнейшие связи в Мир-Системе (например в виде военных объеди-
нений, сакральных центров и т.п.). Также важно заметить, что именно в этот период
происходит слияние и взаимообогащение достижениями различных локальных центров
производящего хозяйства на Ближнем и Среднем Востоке.
Таким образом, начиная с VIII тыс. до н.э. до IV тыс. до н.э. можно уже говорить о
первом этапе развития Мир-Системы, когда постепенно прослеживается процесс разви-
35
О них, как известно, писали еще К. Маркс и Ф. Энгельс в Немецкой идеологии (Маркс, Энгельс 1955, напри-
мер, с. 30–33; см. также: Энгельс 1961: 160–169).
36
Следует отметить, что сложившаяся в отечественной науке практика обозначения данных функций как «не-
производственных» не вполне оправдана, так как речь здесь идет о производстве важнейших услуг, без кото-
рых нормальное воспроизводство сложных социальных систем является абсолютно невозможным.
30 Введение

тия аграрного сектора и формирования среднесложных раннеаграрных обществ. Но


именно этот первый этап эволюции Мир-Системы известен нам хуже всего (хотя бы в
силу полного отсутствия для этого периода каких бы то ни было письменных источни-
ков). Поэтому мы осознаем, что данный этап выделен здесь весьма и весьма условно.
История данного этапа эволюции Мир-Системы, скорее всего, имела довольно сложную
структуру, хотя недостаток сведений об этом периоде делает многие утверждения в вы-
сокой степени предположительными. В реальности речь здесь, видимо, должна идти о
нескольких (или, по крайней мере, двух) самостоятельных этапах, в рамках которых
можно было бы выделить свои подэтапы, о чем еще будет сказано в Главе 6.
Теперь мы можем дать краткую периодизацию развития Мир-Системы (ряд дополни-
тельных характеристик каждого из этапов будет дан в Главе 6, а частично также и в Гла-
вах 2 и 3).
Первый этап развития Мир-Системы – собственно завершение формирования
контуров и структуры первичной Мир-Системы, появление поселений, уже не являю-
щихся по размерам и особенностям застройки простыми «деревнями», то есть первых
городов, и сложных политий. Его, несомненно, достаточно логично связать с заверше-
нием первого этапа аграрной революции на Ближнем Востоке37. Это примерно период
VIII–IV тыс. до н.э. В конце этого этапа появляются первые государства и цивилизации,
а также целая система городов.
Второй этап развития Мир-Системы – завершение аграрной революции, что соот-
ветствует выходу в аттрактор сложного аграрно-ремесленного общества, пребыванию в
зоне притяжения этого аттрактора и началу фазового перехода к сверхсложному аграр-
ному обществу. На этом этапе происходит переход к интенсивному ирригационному
земледелию, что также способствовало развитию ремесел и торговли. На этой базе появ-
ляются первые государства, растут города (см., например: Массон 1989а: 100). Это
примерно III – первая половина I тыс. до н.э. В конце этого этапа аграрная революция
окончательно завершается за счет распространения технологии плужного неполивного
земледелия с использованием орудий, имеющих железные рабочие части (см. Главу 6).
В результате этих процессов начинается переход уже к экономическим связям между
обществами мир-системного ядра и ближней полупериферии (речь идет, в частности, о
системе торговых связей от Египта до Афганистана и долины Инда [см., например:
Bentley 1996a]), формирование крупных участков интенсивного развития, удлинение
связей. Создаются также новые политические структуры, включая появление первых
крупных государств и империй.
Этот этап характерен слиянием прежде двух самостоятельных (или почти самостоя-
тельных, это во многом неясный вопрос) центров формирования Мир-Системы: перед-
неазиатского, охватившего уже огромные территории в Азии, Африке и Европе, и вос-
точноазиатского (см., например: Березкин 2007б) при доминантной роли все-таки перво-
го центра. Это период появления второго поколения цивилизаций, а его конец относится
уже к так называемому Осевому времени (по Карлу Ясперсу [1994]), см. об этом в Гла-
ве 3).
Третий этап развития Мир-Системы – период зрелости аграрно-ремесленных ци-
вилизаций. Это период второй половины I тыс. до н.э. – первой половины II тыс. н.э.
Стоит заметить, что, несмотря на падение тех или иных развитых государств, в целом
совокупная площадь их территории и количество населения остаются в пределах одного
порядка (см. Главы 5 и 6). Это свидетельствует о состоянии относительной устойчивости
также и Мир-Системы в целом, несмотря на различные изменения в отдельных ее час-
тях. В XIII–XIV веках создается и функционирует мощный сухопутный торговый путь
через территории монгольских государств, реально связавший основные зоны Мир-
Системы. В конце этого периода появляются первые (после распада Римской империи)

37
Речь идет, естественно, о наиболее передовых регионах Ближнего Востока, датировки для других регионов
будут заметно иными. Подробнее об аграрной революции см. Главы 2 и 6, а также Экскурс 2.
Макроэволюция и Мир-Система 31

развитые государства в Европе, которым суждено было сыграть в дальнейшем большую


роль. Формируется уже (как прообраз будущей Мир-Экономики) и урбанизированная
зона от Северной Италии до Нидерландов, где преобладающей формой экономики ста-
новится тип товарного производства (см., например: Bernal 1965; Wallerstein 1974;
Blockmans 1989: 734). Это период появления и расцвета цивилизаций третьего поколе-
ния, основанных на мировых религиях.
Четвертый этап развития Мир-Системы – это период XV – начала XVIII вв. Этот
этап связан с началом (первой фазой) промышленной революции, великими географиче-
скими открытиями, что дает новый мощный толчок развитию Мир-Системы. Во-первых,
она резко расширяется территориально, во-вторых, начинает превращаться в капитали-
стическую мир-систему уже по Валлерстайну (Wallerstein 1974, 1980, 1987, 1988, 2004),
поскольку все активнее происходит обмен товарами массового потребления. А некото-
рые территории (особенно в Новом Свете) полностью специализируются на их произ-
водстве. О высокой степени интегрированности Мир-Системы в этот период говорит и
мощнейший эффект так называемой революции цен, то есть резкий рост цен в результа-
те массового ввоза в Европу золота и серебра из Нового Света, который затронул не
только Европу, но и Ближний Восток, в частности, Османскую империю (см., например:
Barkan, McCarthy 1975; Goldstone 1988; Hathaway 1998: 34). Это период все большего
доминирования вырвавшейся вперед Западной цивилизации, хотя в это время несомнен-
ны также экономические, политические и культурные достижения в ряде иных цивили-
заций, например, конфуцианской (см. о соотношении развития западного и незападного
мира в этот период: Frank 1978, 1998; Франк 2002; Мельянцев 1996).
Пятый этап развития Мир-Системы связан со вторым этапом промышленной ре-
волюции (так называемым промышленным переворотом XVIII–XIX веков), но, конечно,
особенно с изменениями в транспорте и связи, что и привело к фактическому превраще-
нию Мир-Системы, остававшейся все еще преимущественно информационной, в Мир-
Систему, обменивающуюся от Атлантики до Тихого океана (а также через Атлантику и
Тихий океан) массовыми товарами и услугами, имеющей теперь уже вместо непостоян-
ных и фрагментарных мощные и постоянные информационные потоки. Мало того, эта
Мир-Система основывается на международном разделении труда. Временная победа За-
падной цивилизации выразилась в создании огромных колониальных империй, но в то
же время это стало толчком для начала возрождения духовных основ, на которых дер-
жались иные цивилизации, особенно исламская, конфуцианская и индийская.
Шестой этап развития Мир-Системы связан с научно-информационной революци-
ей второй половины ХХ века. Это период радикальной трансформации всех цивилиза-
ций мира, которая будет частично рассмотрена ниже в Главе 2, Экскурсах 2 и 7, а также
разделе Вместо Заключения.
Поскольку в этой монографии мы почти не затрагиваем историю доколумбовых мир-
систем Нового Света, есть смысл хотя бы кратко коснуться этого вопроса во «Введе-
нии». Нам показалось целесообразным использовать для этого фрагмент статьи извест-
ного американиста Ю. Е. Березкина (2007б), в которой он дает следующее, представ-
ляющееся нам очень удачным описание:

«История Америки до Колумба – это не только не Средневековье, но и не Древность, а история


вообще другого отдельного мира.
Развитие Нового Света до появления здесь европейцев в главных чертах похоже на разви-
тие Евразии. Одно из различий состоит в том, что все культуры Америки имеют сравнительно
недавние общие корни – заселение региона началось в то время, когда в Восточной Азии уже
была известна керамика. Как и в Старом Свете, в Америке возникают две нуклеарные зоны
формирования сложных обществ, в силу неодинаковых природных условий довольно отлич-
ные друг от друга. Общим для всей Америки является отсутствие здесь дикорастущих видов
растений, которые бы обеспечивали хотя бы сезонную оседлость уже на стадии усложненного
собирательства. Точнее, такие растения есть, но лишь в умеренной зоне Северной Америки
(Калифорния и Плато) – корневища камас (Camasia quamash), дикий болотный рис (Zizania
32 Введение

aquatica), вымерший низкорослый калифорнийский злак, напоминавший овес. Однако разви-


тие специализированного собирательства на подобной основе происходило в то время (при-
мерно с начала I тыс. до н.э.), когда в Нуклеарной Америке (от северо-западной Аргентины до
Мексики) уже давно сложилась производящая экономика. Что же касается этой последней зо-
ны, то обилие в ее пределах растений, потенциально годных для окультуривания, в сочетании
с их первоначально низкой урожайностью, по-видимому, обусловило обилие микроочагов
окультуривания и то гигантское разнообразие культурной флоры, которое застали в Америке
европейцы.
Становление производящего хозяйства в Центральных Андах и в Мезоамерике началось с
VII–VI тыс. до н.э. Если ранние датировки первой южноамериканской кукурузы подтвердятся,
это будет означать, что с самого начала между двумя регионами существовали опосредован-
ные контакты. Оба региона сходны тем, что появление первых деревень (то есть переход к
круглогодичной оседлости) и первых монументальных сооружений (то есть становление
сложных обществ) следуют в них одно за другим с временным зазором всего лишь в тысячу
лет, а в некоторых районах (северо-центральные районы побережья Перу) практически вплот-
ную (рубеж IV–III тыс. до н.э.) (Haas, Creamer 2006). Это отличает Америку не только от Пе-
редней Азии, но и от Китая.
Хозяйственный потенциал перуанской цивилизации был выше, чем у Мезоамерики, – не
только земледелие с использованием обширного набора культурных растений, но и эффектив-
ное морское рыболовство, а также скотоводство, в том числе транспортное. Еще во II тыс.
до н.э. в Боливии появляется металлургия меди, после рубежа нашей эры – оловянистая брон-
за, в конце I тыс. н.э. – выплавка меди из серосодержащих руд. Мезоамерики перуанская ме-
таллургия достигла лишь во второй половине I тыс. н.э., причем хозяйственное значение ме-
таллургии в Мексике и Гватемале оставалось незначительным. В то же время территориальные
рамки перуанской цивилизации были ýже рамок цивилизации мезоамериканской и, соответст-
венно, ее демографический потенциал был ниже (вытянутая с севера на юг, древнеперуанская
культурная область зажата между океаном и малопригодными для обитания восточными скло-
нами Анд).
Хотя сложные общества появляются в Андах как минимум на 1500 лет раньше, чем в Ме-
зоамерике (2700 г. до н.э., если не раньше, против 1200 г. до н.э., максимум 1500 г. до н.э.), на-
стоящие государства возникают там позже (последние века до н.э. – в Мексике и первые века
н.э. – в Боливии и Перу). Как и в Старом Свете, развитие технологии, демографический рост и
усложнение социальной структуры в центрах цивилизаций Нового Света сопровождалось
расширением их влияния на соседние территории. В Центральной Америке граница между
преимущественно центральноандской и преимущественно мезоамериканской зонами культур-
ных связей проходила в западной Коста-Рике. К моменту открытия Нового Света европейцами
его развитие явно шло в направлении возникновения собственной американской мир-системы
и превращения всей Нуклеарной Америки в единое информационное поле. В обозримой пер-
спективе туда должны были войти также умеренная зона Северной Америки и Амазония. Если
пофантазировать, то можно предположить, что через какое-то время ламы попали бы в Мекси-
ку, а это бы привело к общему росту хозяйственного потенциала, отказу от замаскированного
под жертвоприношения людоедства как обычной практики и к превращению рыхлых полити-
ческих образований типа державы ацтеков в централизованные государства благодаря воз-
можности перемещения на дальние расстояния не только предметов роскоши, но и продуктов
питания.
Америка до Колумба интересна как опытный полигон, помогающий – при сравнении с Ев-
разией – определить наиболее устойчивые тенденции развития. В целом не вызывает сомнения
значительный параллелизм эволюции обществ в Старом и в Новом Свете, при том что кон-
кретные формы культуры редко совпадают. Поразительно не отсутствие в Америке колеса
(оно-то как раз было открыто и в Мексике, и в Перу, но нигде не нашло применения), а незна-
комство перуанских индейцев с орудиями типа мотыги и обычного ножа (перуанское режущее
орудие напоминает эскимосский улу – женский нож полулунной формы). На этом фоне требу-
ет объяснения отсутствие эндемичных очагов развития в Африке южнее Сахары и Австралии.
К числу очевидных негативных факторов в обоих регионах относятся низкое природное раз-
нообразие, а в Австралии еще и незначительность обитаемой территории (половина континен-
та почти непригодна для обитания; в период последнего ледникового максимума пустынная,
необитаемая часть составляла 90%)» (Березкин 2007б: 95–97).
Макроэволюция и Мир-Система 33

Теперь о структуре данной монографии. Исследование в ней шло по принципу от более


общих проблем к более частным. При этом везде, где позволяли наши возможности, мы
стремились использовать и методы математического моделирования или иные формаль-
ные методы, которые могут придавать исследованию дополнительную релевантность и
аргументированность, а также позволяют продемонстрировать гораздо более наглядно
важнейшие макроэволюционные тренды и процессы.
Монография состоит из трех частей. Первая часть называется «Социальная макро-
эволюция и исторический процесс». Она состоит из двух глав. В Главе 1 «Социальная
макроэволюция» речь идет об анализе макроэволюции на протяжении всего историче-
ского процесса, делаются некоторые сравнения социальной и биологической макроэво-
люции. В Главе 2 «Периодизация исторического процесса: теоретико-математический
анализ» мы исходили из того, что периодизация исторического процесса должна выде-
лять его рубежные вехи и фиксировать фазовые переходы, которые происходили под
воздействием важнейших макроэволюционных социальных ароморфозов, приведших к
формированию и трансформациям Мир-Системы. Мы попытались построить периодиза-
цию исторического процесса на основе теории смены принципов производства (охотни-
чье-собирательского, аграрно-ремесленного, промышленного, научно-информационного)
и производственных революций. Идея производственных революций: аграрной, про-
мышленной и научно-информационной – как последовательно сменяющих друг друга
важнейших изменений в мировых производительных силах (идущих каждая в ритме
двух фаз) находит свое развитие и преломление в других частях монографии (в Главе 6 и
в Экскурсе 2). В Главе 2 представлена не только вербальная, но и графическо-табличная
схема периодизации исторического процесса, а также сделана попытка сформулировать
некоторые прогнозы на будущее (на основе исследованных временных пропорций).
Часть II «Эволюция Мир-Системы: аспекты и тренды» во многом конкретизирует и
дополняет положения, высказанные в Части I (а в чем-то демонстрирует необходимость
формирования различных взглядов на проблемы). Она состоит из четырех глав, каждая
из которых описывает тот или иной важнейший аспект развития Мир-Системы на про-
тяжении нескольких тысяч лет и при этом показывает их в виде таких трендов, которые
можно подвергнуть математическому анализу и графической репрезентации.
В Главе 3 «Развитие Мир-Системы и математические модели социально-
исторических макропроцессов» дается математический анализ демографического, тех-
нологического, экономического и культурного развития Мир-Системы, на этой основе
предпринимается попытка дать периодизацию истории Мир-Системы и сделать некото-
рые прогнозы. В главе проведен численный анализ показателей исторической динамики
Мир-Системы и представлены математические модели, описывающие, с одной стороны,
наблюдавшееся вплоть до последних десятилетий гиперболическое ускорение ее разви-
тия, а с другой – происходящий в настоящее время выход Мир-Системы из режима с
обострением.
В Главе 4 «Макродинамика урбанизации Мир-Системы: количественный анализ» на
основании математической обработки историко-эмпирических данных демонстрируется
неравномерность развития процесса урбанизации, являющейся важным индикатором
политического и экономического развития Мир-Системы. Такая математическая обра-
ботка позволила нам лучше продемонстрировать смену периодов флуктуаций в зонах
притяжения аттракторов и относительно резких фазовых переходов в эволюции Мир-
Системы, что открывает возможность поиска новых подходов к анализу макроэволю-
ции. Тема процесса урбанизации Мир-Системы развивается и далее – в Главе 6.
В Главе 5 «Политическое развитие Мир-Системы» представлена трехстадийная мо-
дель макроэволюции государственности Мир-Системы (раннее – развитое – зрелое госу-
дарство), которая, как мы надеемся, отражает особенности политической макроэволю-
ции лучше, чем известная двустадийная модель Х. Й. М. Классена и П. Скальника (ран-
нее – зрелое государство, см., например: Claessen, Skalník 1978a, 1978b, 1978c). На основе
предложенной нами модели эволюции государственности сделан анализ изменений в
34 Введение

развитии политических структур от догосударственных политий и самых примитивных


государств (и их аналогов) до современных государств. В главе показана также взаимо-
связь между ростом территории государственности в Мир-Системе и ростом качествен-
ного уровня сложности самой государственности. Предложена математическая модель,
описывающая взаимосвязанную динамику обеих переменных.
В Главе 6 «Урбанизация и политическое развитие Мир-Системы: сравнительный
анализ» нами сделана попытка выявить корреляцию между макроэволюцией политиче-
ских структур и процессами урбанизации. Это исследование подтверждает, что в макро-
эволюционном развитии Мир-Системы можно выделить определенную систему аттрак-
торов и фазовых переходов, а также показывает наличие поддающейся математической
интерпретации взаимосвязи и взаимозависимости анализируемых процессов: политиче-
ских, урбанистических, демографических, технологических и социоструктурных.
Часть III «Генезис и эволюция Мир-Системы: экскурсы» призвана более подробно
осветить отдельные важные аспекты макроэволюции Мир-Системы. Эта часть моногра-
фии построена в виде семи экскурсов в отдельные важные проблемы, что позволяет
придать исследованию более глубокий и объемный характер. В то же время данная часть
книги еще раз демонстрирует, что избранная нами тема является настолько обширной,
что любая работа в этом направлении должна рассматриваться как самое приблизитель-
ное и далекое от завершенности исследование.
Необходимость создания специальной части, посвященной экскурсам в отдельные
важные проблемы, диктовалась еще и логикой изложения, которая требовала анализа
генезиса ряда важнейших процессов Мир-Системы, а также предшествующих им до-
мирсистемных процессов. Но для системного изложения этих проблем необходимы спе-
циальные исследования. Поэтому форма экскурсов, на наш взгляд, оказалась оптималь-
ной. В них с большей или меньшей полнотой (но, в основном, все же достаточно бегло)
мы останавливались на генезисе ряда мир-системных (а частично и домирсистемных)
макропроцессов, особенно политических. Эти экскурсы, кроме того, позволили нам с
опорой на конкретный материал показать некоторые фундаментальные характеристики
макроэволюции, о которых в первой и второй частях удалось сказать только в общем
плане.
В Экскурсе 1 («Математическая модель влияния взаимодействия цивилизационного
центра и варварской периферии на развитие Мир-Системы») сделан анализ одного из
важнейших факторов макродинамики на протяжении большей части истории Мир-
Системы (начиная с городской революции) – фактора взаимодействия цивилизаций с
варварской периферией, и предпринята попытка создать математическую модель такого
макровзаимодействия.
В Экскурсе 2 («Теория производственных революций и модель экономико-
демографического развития Мир-Системы Арцруни – Комлоса») продолжена тема Гла-
вы 2 о производственных революциях, проанализированы некоторые важные ее аспекты,
недостаточно раскрытые в Главе 2. При этом такое исследование производственных ре-
волюций было сделано с опорой на модель М. Арцруни и Дж. Комлоса (Artzrouni,
Komlos 1985), которая математически описывает выход Мир-Системы из мальтузиан-
ской «ловушки». Нами было показано, что каждый этап любой производственной рево-
люции значительно расширяет экологическую нишу общества (несущую способность
среды) и приближает его выход из мальтузианской «ловушки». Представлен также кри-
тический математический анализ рассматриваемой модели.
В Экскурсе 3 («Эпоха первичного политогенеза и макроэволюция») дается макроэво-
люционная панорама вызревания государственности, конкретизирующая сделанный на-
ми в начале Главы 5 беглый эскиз этого сложного процесса, в ходе которого на базе не-
больших позднепервобытных коллективов возникли сложные политии, а затем часть по-
следних трансформировалась в государства. В этом экскурсе, как и Экскурсах 4–6, с
привлечением большого количества фактического материала и при опоре на анализ раз-
Макроэволюция и Мир-Система 35

личных антропологических теорий развивается тема альтернативности и вариативности


макроэволюции.
В Экскурсе 4 («Эволюционные процессы позднепервобытной интеграции и диффе-
ренциации») нами показано, что, несмотря на огромные различия в развитии позднепер-
вобытных обществ, в их эволюции можно увидеть и фундаментальное единство, которое
определялось своего рода общей макроэволюционной «задачей». Эта «задача» обозна-
чилась в связи с тем, что перед множеством изменившихся обществ объективно стояла
проблема поиска путей создания и оформления какого-то нового порядка, новых форм и
способов организации и структурирования обществ и новых форм контактов между об-
ществами. Хотя эта проблема решалась разными обществами очень по-разному (причем
не всегда успешно), нам удалось сделать важные выводы о форме единства различных
позднепервобытных макроэволюционных процессов, а также о том, почему в разных
обществах по-разному отвечали на эволюционно сходные вызовы. Такой анализ дает
достаточно широкую панораму, которая в чем-то позволяет лучше понять ход генезиса и
формирования Мир-Системы.
В Экскурсе 5 («Пример макроэволюционных альтернатив: раннее государство и его
аналоги») на основе большого фактического материала показан важный пример альтер-
нативности и вариативности макроэволюции, а именно то, что на важнейшей макроэво-
люционной развилке в зависимости от ряда обстоятельств политическое развитие об-
ществ может вести как к государственности, так и к сходным с ней по функциям и кон-
кретным возможностям аналоговым формам, но вместе с тем существенно отличаю-
щимся от государства как административно-политическими особенностями, так и эво-
люционными возможностями развития. В экскурсе дана подробная классификация таких
аналогов ранних государств.
В Экскурсе 6 («Зависимость между размерами общества и эволюционным типом по-
литии»), который продолжает тему, поднятую в экскурсах 3–5, были исследованы аль-
тернативы эволюционного развития обществ в связи с различными объективными и
субъективными обстоятельствами их истории и особенностями окружающей их среды.
В результате удалось подтвердить на основе значительного фактического материала вы-
вод о том, что альтернативность является важнейшей характеристикой макроэволюции.
Одновременно показано, что чем крупнее предгосударственное общество, тем больше
вероятность, что оно превратится именно в раннее государство, а не в аналоговую или
альтернативную ему форму. В экскурсе также представлены модели двух вариантов
формирования ранних государств.
В Экскурсе 7 («Нелинейные динамические модели развития Мир-Системы и возмож-
ность их использования в проектах мониторинга и предотвращения стратегических уг-
роз и рисков в Тропической Африке и на Ближнем Востоке») предпринимается попытка
использовать рассмотренные в монографии математические модели как для выявления
стран высокого социально-демографического риска, так и для разработки предваритель-
ных рекомендаций по предотвращению связанных с этими рисками стратегических уг-
роз.
Поскольку в своей монографии мы недостаточно касались современного периода, мы
решили посвятить ему заключительный раздел нашей книги: Вместо Заключения. Мак-
роэволюция и глобализация. В нем предпринято исследование изменений в развитии го-
сударственности в современный период, в частности, трансформации под влиянием
процессов глобализации такого фундаментального признака государственности, как су-
веренность. В этом разделе также сделаны некоторые прогнозы.
Завершая это введение, мы еще раз подчеркиваем, что хорошо понимаем сложность
взятой на себя задачи и отдаем себе отчет, что представленная монография не может
претендовать ни на что иное, как только на выводы предварительного характера. Вместе
с тем мы надеемся, что она является нужной уже потому, что никакое исследование
столь объемной темы, какой посвящена наша монография, не может быть лишним, по-
скольку эти проблемы являются фундаментально значимыми.
Часть I

Социальная макроэволюция
и исторический процесс
Глава 1

Социальная макроэволюция
Вводные замечания
Среди эволюционистов не стихают (временами резко усиливаясь) споры о возможности
и границах применимости эволюционной теории Дарвина к социальной (культурной)
эволюции (см., в частности, об этих дискуссиях: Hallpike 1986; Pomper, Shaw 2002;
Mesoudi, Whiten, Laland 2006; Aunger 2006; Barkow 2006; Blackmore 2006; Mulder, McEl-
reath, Schroeder 2006; Borsboom 2006; Bridgeman 2006; Cronk 2006; Dennett, McKay 2006;
Fuentes 2006; Kelly et al. 2006; Kincaid 2006; Knudsen, Hodgson 2006; Lyman 2006; Mende,
Wermke 2006; O’Brien 2006; Pagel 2006; Read 2006; Reader 2006; Sopher 2006; Tehrani
2006; Wimsatt 2006). Но, к сожалению, в большинстве случаев наблюдается поляризация
взглядов, либо почти полностью отрицающих ценность дарвиновской теории для соци-
альной эволюции (см., например: Hallpike 1986), либо, напротив, доказывающих, что
культурная эволюция демонстрирует ключевые дарвиновские эволюционные признаки,
и поэтому структура науки о культурной эволюции должна разделять фундаментальные
черты структуры науки о биологической эволюции (Mesoudi et al. 2006). Однако первое
достаточно непродуктивно. Если между биологической и социальной эволюцией есть
заметное сходство, то почему не использовать до определенного момента наработки
эволюционной биологии в социальной науке? С другой стороны, второй подход ведет в
методологический тупик. Ведь если у социальной и биологической эволюционной тео-
рии существенно разные объекты исследования, то очевидно, что разные объекты будут
диктовать и существенно разные методы и принципы исследования.
Мы считаем, что вместо давно устаревшего объективистского принципа «или – или»
необходимо сосредоточиться на поиске методик применения достижений биологической
эволюционной науки к социальной эволюции. Эти методики должны прежде всего оп-
ределить те области, уровни, случаи и моменты, в которых допустимо такое использова-
ние, а также разумную степень и в целом принципы такого применения. С другой сто-
роны, необходимо очень четко показать, где и в чем методы и выводы биологической
эволюции нельзя использовать. В этой главе в некоторых отношениях кое-что сделано в
плане разработки таких методик (см. также: Гринин, Коротаев 2007в; Гринин, Марков,
Коротаев 2008). В целом же мы полагаем, что использование выводов и принципов тео-
рии биологической эволюции для анализа процесса социальной эволюции вполне пра-
вомерно, допустимо и продуктивно, но только в строго определенных и оговоренных
случаях и масштабах.
В этой главе, как и в целом в монографии, мы принимаем определение эволюции как
«процесса структурной реорганизации во времени, в результате которой возникает фор-
ма или структура, качественно отличающаяся от предшествующей формы» (см.: Классен
Глава 1. Социальная макроэволюция 37

2000: 7). Подробнее к анализу этого определения мы вернемся ниже. Исходя из него, о
социальной эволюции в принципе тоже можно говорить как о процессе структурной ре-
организации обществ или институтов во времени, в результате которой возникает форма
или структура, качественно отличающаяся от предшествующей формы, что, как прави-
ло, дает такому обществу определенные преимущества (в широком смысле) в его взаи-
модействии с природной или социальной окружающей средой.
Однако главной темой монографии (вынесенной в название) является не вся эволю-
ция, а только ее часть, точнее, особый тип социальной эволюции, которую мы считаем
возможным назвать социальной макроэволюцией. Как уже было сказано во Введении,
мы рассматриваем социальную макроэволюцию как такой тип социальной эволюции, в
рамках которого наблюдаются надсоциумные ароморфозы высших типов. Напомним,
что под ароморфозами ряд отечественных биологов-эволюционистов вслед за
А. Н. Северцовым (1939, 1967) понимают появление у организмов в процессе эволюции
таких приспособлений, которые в дальнейшем приобретают достаточно или даже очень
широкое распространение, позволяют организмам выйти на более высокий уровень ор-
ганизации, дают возможность расширить использование внешней среды; речь идет так-
же и о направлениях эволюции, ведущих к формированию указанных признаков (см.,
например: Северцов А. С. 1987: 64–76). Такую макроэволюцию логично будет обозна-
чить как арогенную. Под арогенезом некоторые биологи-макроэволюционисты (см., на-
пример: Тахтаджян 1966) понимают специфическую форму макроэволюции, ведущую
непосредственно к ароморфозам, то есть, говоря иными словами и несколько упрощая,
очень длительный процесс качественных морфофизиологических изменений, своего ро-
да цепь ароморфозов, вытекающих, в конечном счете, один из другого. В принципе, как
общая составная макроэволюционная линия, такой процесс вполне просматривается.
Мало того, методологически и эвристически его выделение имеет большие преимущест-
ва. Однако необходимо сделать важное уточнение, о котором более подробно мы гово-
рим в другой своей работе (Гринин, Марков, Коротаев 2008: 39). Дело в том, что, как
указывает А.С. Раутиан (1988, 2006), такой процесс невозможен без смены модуса, то
есть ароморфные потенции каждого определенного таксона (равно как и социума) огра-
ничены. Поэтому, как правило, новые ароморфозы не могут возникать в уже претер-
певших ароморфные изменения таксонах, а начинаются в новых таксонах (социумах) и
даже в новых филогенетических линиях. С учетом указанного ограничения в дальней-
шем мы для обозначения процессов «подготовки», возникновения и распространения
ароморфозов будем использовать термин «арогенез».
В качестве примеров биологических ароморфозов можно привести такие эпохальные
изменения, как переход от одноклеточных организмов к многоклеточным; переход к
жизни на суше; переход от дыхания кислородом, растворенным в воде, к дыханию атмо-
сферным воздухом и весь сложный круг преобразований внутренних органов, связанный
с этим; образование четырехкамерного сердца при переходе от рептилиеподобных пред-
ков к млекопитающим и т.п. (см., например: Северцов А. С. 1987). Для характеристики
эволюционных изменений частного (не универсального) характера или не ведущих к ус-
ложнениям (упрощениям) организмов биологи-эволюционисты используют понятие
идиоадаптации. Оно дифференцируется на алломорфоз, то есть преобразование органи-
зации без повышения или упрощения ее сложности, и специализацию, то есть выработку
узких, односторонних приспособлений (см.: Шмальгаузен 1939, 1969; Матвеев 1967; Се-
верцов А. С. 1987).
Поскольку в теории социальной эволюции подобная классификация эволюционных
изменений отсутствует, мы считаем, что использование этих терминов (с учетом, разуме-
ется, специфики социальной эволюции, о чем будет особо сказано) может оказаться доста-
точно продуктивным (см. также: Коротаев 1997б, 2003в; Гринин, Коротаев 2007в; Гринин,
Марков, Коротаев 2008).
В этой главе и в дальнейшем мы, однако, будем использовать эти термины с детер-
минативом социальный, чтобы показать не только сходство, но и отличие процессов
38 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

биологической и социальной эволюции. Везде, где прилагательное «социальный» в от-


ношении социальных ароморфозов, идиоадаптаций и т.п. опущено, оно, тем не менее,
подразумевается.
Стоит заметить, что уже в биологической эволюции от ароморфоза к ароморфозу
растет и вероятность возникновения последующих ароморфозов (Северцов А. С. 1987:
73), в социальной же эволюции это свойство усиливается на порядки. Важно, что биоло-
ги акцентируют внимание на том, чтобы различать более и менее крупные ароморфозы.
Этот подход получил широкую поддержку (см., например: Шмальгаузен 1939, 1969;
Матвеев 1967; Завадский 1968; Завадский, Жердев 1971; Иорданский 1977, 2001; Север-
цов А. С. 1987). По мнению А. С. Северцова, разделяемому другими, лишь оценка пре-
образований организации с точки зрения широты (расширения) адаптивной зоны, кото-
рую эти преобразования позволяют занять потомкам по сравнению с предками, дает
возможность судить о направлении эволюции данного таксона. Предлагаемый критерий
позволяет учитывать также наличие более или менее крупных ароморфозов (Север-
цов А. С. 1987: 65). Методологически такой подход очень важен и для оценки степени
значимости социальных ароморфозов, которые можно классифицировать по объему и
уровню распространения, а также по степени влияния на ход социальной макроэволю-
ции. Ниже мы используем такой методологический подход, который имеет и еще одно
важное преимущество: он дает возможность выделить в общем процессе социальной
эволюции макроэволюцию, с которой, как уже сказано, мы связываем разворачивание
важнейших эволюционных изменений на базе появления наиболее перспективных соци-
альных ароморфозов.
В результате социальных ароморфозов: а) повышается уровень сложности обществ и
увеличиваются возможности для них расширить (изменить) природную и социальную
среду их существования и функционирования (в виде, например, роста населения и/или
производства), а равно степень их устойчивости в отношении влияния среды; б) увели-
чивается скорость не разрушающих общественную систему развивающих изменений,
включая скорость заимствований; в) растет степень интегрированности обществ, созда-
ются особые стабильные надсистемы (например, цивилизации, экономические и воен-
ные союзы) и надобщественные зоны, центры и особые надсоциумные сферы, не при-
надлежащие ни одному обществу в отдельности; г) увеличиваются темпы эволюции в
направлении создания сверхсложных предельных суперсистем (мир-систем, человече-
ства), в рамках которых каждая общественная система, оставаясь автономной, стано-
вится частью такой сверхкрупной системы и развивается в ее рамках за счет специали-
зации и особого внутрисистемного разделения функций.
В качестве примеров социальных ароморфозов можно привести: переход к произво-
дящему хозяйству; появление государства; возникновение письменности; переход к ме-
таллургии железа; появление мировых религий; становление национального рынка и т.п.
Социальные ароморфозы, характеризующиеся прежде всего пунктами «в» и «г», мы
будем относить к социальной макроэволюции. Стоит особо отметить, что если в соци-
альных эволюционных и тем более микроэволюционных процессах, как правило, преоб-
ладают одноуровневые и/или достаточно частные (то есть идиоадаптационные) эволю-
ционные составляющие, то на социальном макроуровне особую роль начинают играть
более чем одноуровневые (и потому в плане развития более важные) «восходящие» из-
менения, то есть социальные ароморфозы.
Сразу же скажем несколько слов о соотношении понятий «эволюция» и «развитие».
Дело в том, что на макроуровне понятия «социальная эволюция» и «эволюционное раз-
витие» очень сильно пересекаются. Ведь в процессах социальной макроэволюции, ве-
дущих к появлению принципиально новых социальных макроформ и макросистем (та-
ких как, скажем, переход от аграрно-ремесленных обществ к индустриальным, станов-
ление многообщинных политических систем, формирование сложной иерархии поселе-
ний или возникновение Мир-Системы с серией ее дальнейших последовательных транс-
формаций), составляющие развития, как правило, имеют уже заметно более важное зна-
Глава 1. Социальная макроэволюция 39

чение, чем идиоадаптационные составляющие. Фактически без развития, в том числе без
движения, по Спенсеру, «от бессвязной однородности к связной разнородности», без
двуединого процесса дифференциации и интеграции подобного рода макроэволюцион-
ные сдвиги просто невозможны. Конечно, в некоторых макроэволюционных сдвигах
(например, при переходе к тоталитарным «социалистическим» системам) одноуровне-
вые (и даже в некоторой степени дегенерационные) составляющие могли преобладать
над арогенными. Таким образом, могут быть качественные трансформации, не сопрово-
ждающиеся значимым ростом сложности социальных систем или уменьшением их
сложности1. Вместе с тем если мы хотим изучить макроэволюционный процесс, в ре-
зультате которого мир, населенный относительно простыми группами охотников-
собирателей, превратился в современную сверхсложную постиндустриальную Мир-
Систему, наибольший интерес для нас все-таки представляют именно те макроэволюци-
онные сдвиги, в которых преобладали составляющие развития.

1. Некоторые замечания о проблеме общественных законов


Проблемы анализа макроэволюции и исторического процесса настолько тесно связаны с
проблемой интерпретации общественных законов, что последние нельзя оставить здесь
без внимания. Собственно, концепции всемирно-исторического процесса и возникли в
связи с попытками открыть его главные закономерности. Многие исследователи полага-
ли, что существует ведущая причина (фактор), которая определяет ход истории; она и
составляет сущность основного общественного закона. Распространенными, начиная с
А. Тюрго и Ж. Кондорсе (см., например: Тюрго [1776] 1961; Кондорсе [1795] 1995: 39),
также были мнения, что прогресс имманентен обществу, а движение к нему составляет
смысл истории и ее универсальный закон (см. об этом, например: Nisbet 1980). Прогресс,
непрерывно и неуклонно идущий из глубины веков, стал «богом» многих социальных
мыслителей (Парсонс 2000: 44; см. также очень характерные примеры подобных выска-
зываний в знаменитой книге Л. И. Мечникова [1995: 237]).
Поэтому проблемы движущих сил эволюции, истории и прогресса оказались тесно
связанными, а в некоторых теориях главный фактор эволюции и критерий прогресса
прямо совпадали. Однако законы истории и до сих пор понимаются – причем как сто-
ронниками, так и противниками их наличия – чаще всего именно в классическом объек-
тивистском или эссенциалистском, по К. Попперу, плане (см., например: Поппер 1983:
299–306), то есть как всеобъемлющие, абсолютные и непреложные, проистекающие из
некоей предвечной сущности2. А отсюда рождалось и обманчивое убеждение, что «меж-
ду природой и знанием существует полное совпадение» (см.: Bunzl 1997: 105). Поэтому
решение поднятых в монографии проблем вряд ли возможно без того, чтобы не затро-
нуть проблему общественных законов и их трактовки (см. подробнее: Гринин 1997а,
2006о, 2007н; Гринин, Коротаев 2007в).
Абсолютно неправильно рассматривать законы (тем более общественные) как некую
особую силу, которая проявляется одинаково и инвариантно во всех ситуациях, «с же-

1
Например, переход от матрилинейной родовой организации к патрилинейной (см., например: Мёрдок 2002);
от частной собственности – к государственной; от экстенсивного земледелия – к экстенсивному скотоводству
и т.п. Кстати сказать, в отечественной биологии под развитием не обязательно понимается усложнение, мо-
жет быть и «развитие в сторону упрощения», хотя, на наш взгляд, такое использование термина «развитие»
не совсем оправдано. И не случайно оно не получило распространения в мировой биологической науке. Раз-
витие, связанное прежде всего с усложнением, в отечественной эволюционной биологии называют «морфо-
физиологическим прогрессом». В социальных науках под развитием все-таки обычно понимают именно ус-
ложняющее развитие, которое в принципе можно в ряде случаев рассматривать как синоним социального
прогресса (о социальном прогрессе см. подробнее: Гринин 1997б, 2003б, 2007н; Коротаев 1997б).
2
В отечественной философии даже среди тех, кто выступает с аргументированной критикой идей направления,
которое раньше называлось диалектическим и историческим материализмом, такие взгляды на природу законов
все еще очень распространены (см., например: Хоцей 1999–2000; Жданко 2002–2003). Распространены они и
среди западных философов, в том числе и тех, кто критикует детерминистов (см., например: Данто 2002: Гла-
ва 11; Мизес 2001).
40 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

лезной» или «неумолимой» необходимостью; думать о них как о некоей «предвечной


сущности» или полагать, что «существуют вечные сами по себе, по своему внутреннему
значению, ненарушаемые и неизменные законы общественной жизни, которые одни
лишь определяют сохранение и развитие этой жизни» (Франк 1992; см. также примеры
подобных взглядов в работе Э. Нагеля [1977: 94–95]).
Все это уходит корнями в период неразвитой науки, которая представляла законы как
нечто такое, что запрятано под оболочкой явлений и к чему необходимо пробиться.
Г. Башляр отмечал по этому поводу, что наука прошлого была устремлена на овладение
(в смысле познания) реальностью, трактуемой как внешний объект, как «вещь», скрытая
от человеческого взора броней «явлений». К ней, этой глубокой реальности, нужно было
прорваться (в той мере, в какой это вообще возможно), раскопать ее под грудой явлений
(см.: Башляр 1987: 17–18). А. Уайтхед подчеркивал: «Спекулятивная философия во мно-
гом исходила из того, что необходимость в универсальности означает, что во Вселенной
имеется сущность, не дозволяющая какие-либо взаимоотношения вне ее самой, что
(в противном случае) было бы нарушением ее рациональности. Спекулятивная филосо-
фия как раз и разыскивает такую сущность» (Уайтхед 1990: 273). К сожалению, в нашей
философии истории нечто подобное ищут и до сих пор3. Объективизм и имманентная
вера в то, что законы природы и общества «существуют» как-то отдельно и сами по себе,
выражаются даже в часто встречаемых формулировках вроде: «Общее представлено за-
коном, которому эти явления подчиняются» (Кедров 2006: 27). Тогда как гораздо кор-
ректнее было бы сказать: «Общее представлено законом, которым эти явления описы-
ваются или объясняются». (Анализ и критику в отношении идеи «управляющих зако-
нов» применительно к социальной реальности [social world law-governed] см., например:
Little 1993.) Мы не говорим уже об очень частой ситуации, описанной С. Вайнбергом
(2007: 26), когда мы и можем утверждать, что какой-то факт объясняется некоторым
принципом, но не в силах вывести этот факт из данного принципа.
Конечно, гносеологические причины сложностей в использовании понятия «закон»
лежат уже в двусмысленности и многозначности самого этого слова. В частности, исто-
рически сложилась неудачная традиция обозначать одним словом юридические нормы и
открываемые наукой важные причинные связи природной и социальной действительно-
сти, что порождает (обычно даже подсознательно) тенденцию трактовать последние по
аналогии с первыми. Сложности в использовании понятия «закон» характерны не только
для социальных, но и для естественных наук. Р. Карнап (1971: 277), например, писал:
«Может быть, было бы меньше неясности, если бы слово “закон” вообще не употребля-
лось в физике. Оно продолжает употребляться потому, что не существует никакого об-
щеупотребительного слова для универсальных утверждений, которые ученые упот-
ребляют в качестве основы для предсказания и объяснения»4.
Под научным законом можно полагать некое утверждение, созданное на основе
обобщения множества фактов или более или менее сходных случаев, объединенных об-
щими подходами, выводами, логикой, правилами соответствия и интерпретации. Таким
образом, в нашем понимании, научный закон есть особым образом оформленное ут-
верждение о том, что нечто произойдет (или не произойдет) с той или иной степенью
полноты при строго оговоренных условиях.

3
С другой стороны, выявился довольно странный и внутренне противоречивый подход, который одновремен-
но считает, что есть некие управляющие законы, определяемые сущностями, то есть по идее неизменяемыми
вещами. Но сами сущности трактуются как достаточно подвижные и изменяющиеся (см.: Розов 2007а,
2007б). Критику такого подхода см.: Гринин 2007и.
4
А. Уайтхед (1990: 508) отмечал, что «можно вычленить четыре основные концепции Законов Природы: док-
трина, согласно которой Закон есть нечто имманентное самим объектам; доктрина, по которой Закон навязы-
вается объектам; концепция, утверждающая, что Закон есть наблюдаемый порядок явлений, иначе говоря,
Закон как простое описание; наконец, более позднее представление о Законе как об условном (то есть кон-
венциальном. – Авт.) истолковании».
Глава 1. Социальная макроэволюция 41

Стоит подчеркнуть, что речь идет не о том, что нечто произойдет неизбежно, то есть
вопреки всему, а что оно произойдет неизбежно только в одном смысле, а именно: толь-
ко если лишь настолько, только там и только тогда, насколько, где и когда совпадут все
необходимые для его совершения условия. Между тем если для одних случаев совпаде-
ние таких условий происходит регулярно и часто, то для других – весьма редко, причем
сложно предсказать, когда это случится; для третьих же такое совпадение условий ока-
зывается редчайшим, порой совершенно уникальным и исключительным случаем. Есте-
ственно, что и сам характер законов и предсказательная сила знания о них будут разли-
чаться колоссально, принципиально. Иными словами, чем труднее определить необхо-
димые условия для того, чтобы появился результат, указанный в описании научного за-
кона, и чем реже совпадают такие условия, тем слабее предсказательная сила таких ут-
верждений. Это уточнение помогает понять разницу в применении законов для анализа в
отношении: а) обычных явлений и процессов; б) принципиально новых (ароморфных)
эволюционных явлений и процессов. Если первые происходят часто, и поэтому такое
совпадение условий можно предсказать и рассчитать, то для ароморфных трансформа-
ций, открывающих новый виток развития, такое совпадение в каком-либо месте и вре-
мени всегда есть ситуация уникальная и крайне редкая, поэтому практически непредска-
зуемая.
Это очень важно для понимания рассматриваемой темы, поскольку хотя и можно го-
ворить о качественных эволюционных рывках (ароморфозах) как о законах, но непре-
менно оговаривая, что такие законы качественного развития по типу принципиально от-
личаются от обычных классических законов. Классическими законами мы будем назы-
вать такие научные законы, которые описывают регулярно повторяющиеся процессы,
результаты которых не ведут к важным (то есть неизвестным ранее) качественным из-
менениям (см. подробнее: Гринин 1997а)5. Хорошим примером таких законов в истории
могут быть закономерности, описывающие социально-демографические циклы в аграр-
ных обществах, достаточно подробно изученные в научной литературе (см., например:
Usher 1989; Goldstone 1991; Chu, Lee 1994; Малков 2002, 2003, 2004: 118–139; Мал-
ков С., Ковалев, Малков А. 2000; Малков и др. 2002; Малков С., Малков А. 2000; Мал-
ков, Сергеев 2002, 2004а, 2004б; Малков, Селунская, Сергеев 2005; Нефедов 2002а,
2002б, 2005; Komlos, Nefedov 2002; Turchin 2003, 2005a, 2005b; Nefedov 2004; Turchin,
Korotayev 2006; Нефедов, Турчин 2007; Турчин 2007; Коротаев, Комарова, Халтурина
2007 и т.д.).
В ходе таких циклов численность населения сначала относительно быстро (хотя и все
замедляющимися темпами) возрастает, пока экологическая ниша не заполняется до кри-
тического уровня и этот рост не начинает превышать возможности производства (при
данном уровне технологического развития) в достаточной степени обеспечить население
необходимыми жизненными ресурсами. В результате начинаются кризисные явления,
связанные с перенаселением (как с общим перенаселением, так и с перепроизводством
элиты), что в конце концов заканчивается социально-демографическим коллапсом. По-
следний приводит соотношение численности населения (а также численности элиты) и
ресурсов к такой пропорции, что экологическая ниша оказывается вновь незаполненной.
Затем социально-демографический цикл начинается снова. Но в обычном своем проте-
кании он сам по себе не несет каких-то последствий, которые бы радикально изменили
условия функционирования общественного организма. Еще более нагляден в этом плане
(и потому в известной мере тривиален) пример регулярного годового хозяйственного
цикла, который организует жизнь любого общества, и этот цикл может повторяться из
года в год без больших потрясений и значимых качественных изменений. Именно такого

5
Такими классическими законами является большинство физических законов, включая закон всемирного тяготе-
ния. Эти различия между повторяющимися и уникальными явлениями хорошо подмечены синергетикой. Как
пишут И. Пригожин и И. Стенгерс, «при переходе от равновесных условий к сильно неравновесным мы перехо-
дим от повторяющегося и общего к уникальному и специфическому» (Пригожин, Стенгерс 2000: 21).
42 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

рода закономерные явления легко предсказывать (например, сокращение производства


молока в скотоводческих хозяйствах пояса умеренного климата в зимние месяцы).
В рамках годовых и более коротких периодов мы имеем дело с функциональным раз-
витием, то есть (в отличие от эволюционного развития) идущим в соответствии с доста-
точно четким социокультурным алгоритмом, зафиксированным как в нейронных сетях
индивидов, так и на внешних носителях разной природы (последнее обеспечивает ус-
тойчивость воспроизводства системы, если участвующие в ее воспроизводстве индиви-
ды забудут какие-то важные участки данного алгоритма).
Это относится и к современной динамичной жизни. Вспомним, что между 5 и 11 ча-
сами утра любой современный город претерпевает колоссальные изменения – население,
рассредоточенное по «спальным районам», где оно занималось вполне однородной дея-
тельностью, характеризующееся крайне слабой интенсивностью связей между его эле-
ментами (индивидами), за один-два часа радикально перегруппировывается, перемеща-
ясь в крайне разнородные центры производства товаров и услуг, которые начинают
функционировать, устанавливая между собой (и внутри себя) самые интенсивные и раз-
нообразные связи. Однако в результате описанного выше процесса город в 11 часов утра
во вторник окажется, как правило, во всех основных своих характеристиках практически
идентичным тому, каким он был в 11 часов утра в понедельник6.
Иное дело – эволюционно эпохальные события. Они случаются так редко, что мы
обычно не знаем даже главных условий, необходимых для их совершения. Но если мы
даже будем точно знать, при каких именно условиях зародилась жизнь на Земле или
появился человек разумный, это не значит, что данные события повторятся. Слишком
исключительные условия требуются для этого. С другой стороны, это не значит, что дан-
ные события были только случайными. Нет, в особом смысле их вполне можно считать за-
кономерными, но для этого целесообразно относить их к тому разряду редких качествен-
ных эволюционных рывков, которые совершаются только при совпадении уникальных
условий. Таким образом, необходимо более определенно разобраться, что продуктивно
понимать под законом (см. подробнее о типах законов: Гринин 1997а)7.
Прежде всего нам кажется, что корректнее говорить только о научных законах, объ-
ясняющих явления общества и природы, как и делают многие философы (см., например:
Маркович 1993: 9–17). Проблема же с определением того, что называют объективными
законами общества (и природы), в том, что здесь невозможно уйти от дуализма объек-
тивной реальности и человеческого познания. Иными словами, формулировки (а значит,
во многом и смысл, и, если угодно, суть) законов не могут быть полностью объективны-
ми, поскольку любая формулировка человеческого ума «обусловлена историческими об-
стоятельствами, а субъективно – телесным и духовным состоянием своего создателя»
(Маркович 1993: 9). Парадокс заключается в том, что чем сильнее мы пытаемся отка-
заться от этого сопоставления в пользу объективности, тем сильнее впадаем в идеализм.
Поэтому В. И. Власюк (1993) имел веские основания дать своей монографии название
«Идеализм современного материализма».

6
А в 11 часов утра в данное воскресенье – тому, что наблюдалось в 11 часов утра в предыдущее воскресенье, в
последнем случае мы уже, кстати, имеем дело с не столь уж естественно обусловленным недельным циклом.
7
Разделение законов на «управляющие» (law-governed) и «феноменальные» (phenomenal), то есть проявляю-
щиеся в виде регулярно повторяющихся и значительно сходных явлений и событий, делает Д. Литтл. Он
считает, что феноменальные законы зависят от особенностей поведения индивидов в рамках специфического
социального порядка. Можно наблюдать, как они проявляются в определенных явлениях, но нельзя считать,
что они управляют событиями. И даже в сравнении с типичными феноменальными регулярностями в приро-
де они действуют значительно слабее (Little 1993). Это различение, однако, в нашем понимании, есть уже де-
ление на подтипы законов внутри одного большого типа, поскольку и управляющие, и феноменальные зако-
ны относятся к повторяющимся, то есть, в нашей терминологии, к классическим (см. подробнее: Гринин
1997а). А эволюционно эпохальные события относятся к законам появления нового или, можно сказать, к за-
конам формирования ароморфозов. Разделение на классические законы и законы формирования ароморфо-
зов мы считаем важнейшим для понимания хода эволюции и в особенности макроэволюции.
Глава 1. Социальная макроэволюция 43

Да, говорить о законах как о некоей объективной реальности можно. Но только в том
плане, что определенные объекты и явления в мире и обществе находятся в таком более
или менее сложном взаимодействии друг с другом и с собственной структурой, что по-
знающий субъект способен заметить в этом взаимодействии некий «порядок», обнару-
жить у объектов определенные общие свойства, причинно-следственные связи и т.п.
П. Бергер и Т. Лукман удачно сформулировали отношение к объективности мира для
подобных философских ситуаций: «Для наших целей достаточно определить “реальность”
как качество, присущее феноменам, иметь бытие, независимое от нашей воли и желания
(мы не можем от них “отделаться”), а “знание” можно определить как уверенность в том,
что феномены являются реальными и обладают специфическими характеристиками» (Бер-
гер, Лукман 1995: 9).
Однако в целом объективный мир, как он существует, во многом являет противопо-
ложность тому содержанию, которое вкладывается в понятие законов. Ведь, с одной сто-
роны, в мире все дискретно (то есть в нем нет неких всеобщих законов, а есть только от-
дельные объекты и явления), а с другой – мир есть нечто неразрывное и безграничное, то-
гда как в понятии закона сепарируется, очищается, отделяется от остальных определенная
связь (то есть налицо чистая абстракция, никогда не имеющая места в реальности). Поэто-
му в определенном плане вполне оправдано мнение, согласно которому объективных за-
конов, то есть законов в онтологическом смысле и тем более существующих отдельно от
явлений, в природе нет. Они существуют только «субъективно-реально и отражают не за-
коны природы и общества, а объективные связи явлений действительности. Законами при-
роды и общества могут быть только законы-знания. Исчезнет человек, носитель законов, –
вместе с ним исчезнут и законы, останутся лишь объекты материального мира, определен-
ным образом взаимодействующие друг с другом» (Власюк 1993: 97, 99).
Книга А. Пуанкаре Последние мысли открывается очень показательным экскурсом,
хорошо иллюстрирующим невозможность выбраться из логических противоречий при
исходной посылке, что законы природы имеют онтологический характер (то есть реаль-
но, независимо, объективно существуют). Пуанкаре упоминает, что философ Бутру за-
дает такой вопрос: не подвержены ли изменениям законы природы? Возможно ли, чтобы
весь мир непрерывно эволюционировал, а сами законы, то есть правила, по которым эта
эволюция совершается, одни оставались неизменными? (На наш взгляд, вопрос весьма
коварный, напоминающий тот, который задавали гимназисты преподавателю Закона
Божьего: «Если Бог всемогущ, может ли он создать такой камень, который и сам бы не
мог поднять?») И далее сам Пуанкаре с тонкой иронией замечает: «Ученые, конечно,
никогда не согласятся с тем, что законы могут быть подвержены изменению; в том
смысле, в каком они понимали бы эту идею, они не могли бы признать ее, не отрицая за-
конности и даже возможности науки. Но философ может с полным правом поставить та-
кой вопрос, рассмотреть различные решения, им допускаемые, и заключения, к которым
они приводят…» (Пуанкаре 1990: 525). А. Уайтхед недвусмысленно писал по этому пово-
ду, что «должно быть отброшено представление о вселенной как о том, что развивается по
одним и тем же вечным законам, определяющим собой поведение любого объекта» (Уайт-
хед 1990: 510).
Таким образом, налицо дуализм, заключающийся в том, что реальность объективна, а
познание и формулировки законов в той или иной степени всегда субъективны (есть ре-
зультат познания). Исходя из сказанного, нам кажется, что законом природы и обще-
ства вполне можно считать условно выделенные в процессе анализа часть, сторону,
аспект и т.п. целостной реальности, у объектов и явлений которой в данных грани-
цах мы обнаруживаем определенные общие свойства, причинно-следственные свя-
зи и т.п. При этом важно иметь в виду, что любой научный закон – это условно вы-
деленные в процессе анализа часть, сторона, аспект и т.п. целостной реальности, в
рамках которой сделаны соответствующие обобщения. Но, разумеется, не всякие ус-
ловно выделенные в процессе анализа часть, сторону, аспект и т.п. целостной реально-
сти можно считать научными законами.
44 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

При таком подходе, то есть допущении, что закон есть особого рода обобщение в
рамках условно выделенной части реальности, многие гносеологические и теоретиче-
ские трудности снимаются. Так, если сама реальность независима от сознания, то выде-
ление некоего ее сектора или участка всегда более или менее условно, а, следовательно,
больше или меньше зависит от познающего субъекта, уровня знаний, интереса, научной
задачи и т.п. Налицо также возможность выделить (опять-таки условно) множество
уровней и аспектов, охватываемых разными законами, но в которые включены те же са-
мые объекты и явления8. Заметим также, что эта условность деления неделимого ведет к
неизбежным натяжкам, спорным и пограничным случаям. Рано или поздно неточности и
неверности в определении «зоны действия» закона становятся очевидными. Собственно,
критика общественных законов чаще всего и происходит с позиции неправомерности их
«притязаний» на «чужую территорию», с позиции несоответствия между реальным и
декларируемым «полем применения». Сказанное (плюс то, что каждый исследователь
может по-своему видеть границы и аспекты анализируемого материала) достаточно хо-
рошо объясняет, почему возможны альтернативные варианты формулирования законов,
особенно в общественных науках, а также почему «нельзя ожидать точного совпадения
природы с каким-либо законом» (Уайтхед 1990: 509). «Судьба ньютоновской физики
напоминает нам о том, что главные научные принципы развиваются и что их исходные
формы могут сохраняться только благодаря интерпретациям значения и ограничениям
поля их применения – тем интерпретациям и ограничениям, которые оставались незаме-
ченными в первый период успешного применения научных принципов» (Уайтхед 1990:
282). В целом законы, как и модели и теории, являются сложными символическими ре-
презентациями внешнего мира, причем в отношении некоторых (в частности особенно
некоторых общественных) законов можно использовать мысль М. Вартофского (1988) в
отношении моделей, что они являются одновременно и репрезентацией познающего
субъекта, в частности автора законов.
Наша идея о том, что закон есть обобщение в рамках условно выделенной части ре-
альности, вполне соотносится со взглядами ряда крупных авторитетов ХХ века в облас-
ти эволюционной эпистемологии, например К. Лоренца (1903–1989), австрийского зоо-
лога, одного из основателей этологии, лауреата Нобелевской премии 1973 г. Исходные
принципы своей эволюционной эпистемологии, он сформулировал в статье «Кантовская
доктрина a priori в свете современной биологии», опубликованной в 1941 г. (Lorenz
1941, 1962). Для темы этой главы, где сравнивается биологическая и социальная макро-
эволюции, нелишне будет отметить, что в этой статье К. Лоренца была предпринята
чрезвычайно интересная попытка прояснить фундаментальные эпистемологические во-
просы на биологической основе, и она вызвала большой интерес и многочисленные об-
суждения (см., например: Садовский 2000). Эволюционная эпистемология К. Лоренца по
своему существу является нефундаменталистской гносеологической концепцией, в ко-
торой признается принцип фаллибилизма, то есть неистинности, принципиальной по-
грешимости знания. Это прежде всего относится к научному знанию, выходящему за
пределы повседневного опыта, – в этой сфере сформировавшийся у человека когнитив-
ный аппарат не прошел эволюционного отбора и не способен быть регулятором когни-
тивной деятельности (см.: Садовский 2000; анализ эпистемологических взглядов
К. Лоренца см. также: Popper 1984; Поппер 2000в; Кэмпбелл 2000; Campbell 1974).
Идея о «принципиальной погрешимости научного знания» (даже в ослабленном виде
и с учетом вполне разумной критики), тем не менее, логически приводит к идее о том,
что научные законы не могут стопроцентно адекватно объяснить явления, что они в
большей или меньшей степени (в социальных науках – в большей) приблизительны, тем
более, когда речь идет о законах, объясняющих редкие и уникальные события. Указан-

8
«...Если предположить, что природная среда – это совокупность определенных объектов, характер которых
может быть понят нами только частично, то из этого следует, что нам известны только некоторые законы,
действующие в этой среде» (Уайтхед 1990: 510).
Глава 1. Социальная макроэволюция 45

ное свойство «принципиальной погрешимости знания» так же вполне логично соотно-


сится с выводом, который сделал крупнейший представитель эволюционной эпистемо-
логии ХХ в. Карл Поппер (1902–1994), а именно, что наука развивается путем исключе-
ния гипотез методом проб и ошибок (см., например: Popper 1990; Поппер 2000а, 2000б;
Садовский 2000). То есть в нашем примере, уточнение закона происходит путем все бо-
лее точного подбора субъективных средств познания к объективной реальности, но при
этом сам закон все равно в большей или меньшей степени остается в рамках условно
выделенной части реальности (пригодной для решения определенных научных задач,
хотя бы эти задачи и были исключительно универсальными). Вот почему нередко гово-
рят, что все научные законы являются не более чем пока не опровергнутыми гипотезами
(при этом мы можем быть уверенными, что часть из них так никогда и не будет опро-
вергнута, но мы не можем столь же уверенно сказать, какая именно часть)9.
Н. Решер в своей книге Peirce's Philosophy of Science, опубликованной несколько лет
спустя после известных дискуссий вокруг попперовской философии науки, считает, что
модель научного исследования, предложенная Поппером, включает, помимо вышеука-
занного положения, еще два основных утверждения (Rescher 1978; Решер 2000; см. так-
же: Садовский 2000):
1. По каждому конкретному научному вопросу в принципе возможно бесконечное10
число гипотез.
2. Процесс исключения гипотез методом проб и ошибок (то есть индуктивно) слеп:
человек не обладает индуктивной способностью отличать хорошие гипотезы от плохих –
отличать многообещающие гипотезы от малопродуктивных, внутренне более правдопо-
добные от менее правдоподобных, словом, нет никаких причин считать, что предлагае-
мые или рассматриваемые гипотезы в чем-то превосходят остальные. На каждом этапе
мы вынуждены слепо, на ощупь выбирать среди возможных вариантов.
Как нам кажется, второй пункт достаточно хорошо объясняет, почему так трудно
увидеть наиболее удачную формулировку закона в социальных науках, где нет возмож-
ности опытным путем проверить его, почему там долго сохраняются в «научном обра-
щении», мягко сказать, весьма странные постулированные «законы»/гипотезы. Что же
касается первого пункта, то он наглядно показывает, насколько условным может быть
выделение реальности, хотя, естественно, на практике выбор очень сильно ограничен
как иногда бросающимися в глаза объективными связями и результатами, так и тради-
цией и научными задачами. Однако данный постулат К. Поппера (по Н. Решеру) хорошо
соответствует на первый взгляд парадоксальной идее в области эпистемологии, выска-
занной одним из авторов монографии: число научных законов (даже главных) принципи-
ально неограниченно. Следовательно, установка, что можно открыть один или несколь-
ко главных законов, определяющих характер действительности, принципиально неверна,
причем не только для универсума, но даже для любой ограниченной сферы исследова-
ния. Поскольку универсум мы можем постичь не тотально, а лишь в частностях, а ре-
альность этого универсума безгранично многообразна и многоаспектна, ее можно ис-
следовать в самых разных комбинациях, то и число комбинаций по условному выделению
таких частей реальности в принципе неограниченно. А это приводит к логическому за-
ключению, что и число аспектов такого анализа, а следовательно, и законов, теорети-
чески так же безгранично, как безгранична сама постигаемая реальность. Разумеется,

9
Следует добавить, что согласно идее Д. Кэмпбелла (Campbell 1974; Кэмпбелл 2000), с которой был согласен и
К. Поппер (Popper 1974; Поппер 2000б), процесс построения новой теории следует трактовать даже не как
случайный, а как слепой поиск. Иными словами, подбор все более точного соответствия наших формулиро-
вок реальности идет нередко на ощупь, трудно, и практически постоянно поиск способен уводить в сторону
и т.п. (свидетельство чему – альтернативные гипотезы, дискуссии, пересмотр взглядов, возврат к старым
идеям и т.п.); в этом смысле закон можно трактовать как условно выделенный аспект реальности, границы
которого могут очень долго уточняться и корректироваться, пока не удастся добиться наиболее удачного со-
ответствия.
10
Точнее говоря, безграничное.
46 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

на практике мы встречаем весьма жесткие ограничения, которые резко ограничивают


число приемлемых для нас формулировок. Но в любом случае – и это наиболее важный
момент – количество ведущих законов в любой сфере исследования – это открытая
система с неопределенным числом членов (см.: Гринин 1998б: 35–37)11. Поэтому мы
встречаемся тут с неким парадоксом: с одной стороны, основной закон может охваты-
вать огромную часть реальности, а с другой – рядом с ним имеется безграничное коли-
чество такого же уровня законов. Наглядно это можно представить на модели окружно-
сти, которую пересекает бесконечное число линий, но при этом каждая такая линия пол-
ностью пересекает окружность (см. подробнее: Гринин 1998б: 26–51). В качестве при-
мера открытой системы основных правил и законов можно привести эволюционную
биологию, количество различных наиболее общих правил (законов) в которой уже ис-
числяется десятками и постоянно увеличивается (см., например: Раутиан 1988, 2006;
Гринин, Марков, Коротаев 2008).
Все сказанное о законах имеет самое прямое отношение к понятию система. Во-
первых, вовсе не случайно оказывается крайне сложным дать какое-либо универсальное
определение системы. Большое разнообразие в ее определении связано уже с тем, что
«класс систем чудовищно широк» (Эшби 1969: 129). А отсюда – число типов, видов и
вариаций систем безгранично (как и законов, гипотез и т.п.).
Во-вторых, не следует ожидать полного или даже близкого совпадения реальности и
моделей систем. Следовательно, работа исследователя в отношении систем также идет
методом постановки проблем, поиска проб и ошибок, подборки наиболее точно соответ-
ствующих моделей. «В реальном мире редко встречаются объекты, представляющие со-
бой упорядоченные или совершенные множества… [поэтому] ученый в высшей степени
избирательно подходит к выбору системы для исследований. Он отбрасывает большое
количество возможных сочетаний переменных, считая их “непригодными для исследо-
ваний”» (Эшби 1969: 129–130). Это еще раз подтверждает нашу идею о том, что закон
(гипотеза, система и т.п.) есть условно выделенный аспект реальности.
В-третьих, системы могут быть как идеальными (включающими только мыслимые
сущности, а то и вообще нереальные сущности) – в этом случае мы принимаем за эле-
менты системы такие абстрактные объекты, как математические переменные, уравнения,
правила и т д. (Холл, Фейджин 1969; Hall, Fagen 1956), – так и реальными. Например,
Р. Акоф говорит, что бихевиоральная система (о которой еще будет речь дальше) – это
концептуальная конструкция или физическая сущность (Ackoff 1960; Акоф 1969). Есте-
ственно, что существуют большие различия между системами, которые включают в себя
идеальные объекты, и системами, которые описывают реальные объекты. В первом слу-
чае система представляет в некотором смысле определенный «параметр», который вы-
страивается исследователем. Особенно это характерно для математиков и логиков, в ка-
ковых областях, естественно, нельзя считать «систему» вещью. При этом такие идеаль-
ные системы весьма часто гораздо более «стройные», чем материальные, лучше отвеча-
ют требуемым характеристикам и т.п.
Однако «большинство систем, интересующих нас, состоят из физических частей: ато-
мов, звезд, переключателей, пружин, костей, нейронов, генов, мышц, газов и т.д.» (Холл,
Фейджин 1969: 253; Hall, Fagen 1956). В нашем случае объекты, которые входят в Мир-
Систему, вполне реальны, а в значительной своей части и весьма материальны. Здесь
можно еще раз вспомнить вышеприведенную мысль Эшби, что в реальном мире редко
встречаются объекты, представляющие собой упорядоченные или совершенные множе-
ства. Эшби также говорит о некой «сети» (критериях ученых), с помощью которой
«улавливаются» системы (Эшби 1969: 130–131). Все это легко объясняет разногласия

11
Согласно правилу математики, в бесконечном ряду чисел бесконечно и количество чисел, имеющих какие-то
особые свойства. Например, хотя количество чисел, делящихся нацело, скажем, на пять, в пять раз меньше
общего количества целых чисел, тем не менее, и оно бесконечно. Аналогичным образом, если число законов
безгранично, то и число главных законов, хотя их и меньше, чем всех, в принципе безгранично.
Глава 1. Социальная макроэволюция 47

при определении границ, количеств и временных параметров цивилизаций, мир-систем


и тому подобных реально-идеальных совокупностей объектов. Ведь в таких системах
системные связи имеют как материальный аспект (который невозможно игнорировать),
так и привнесенный идеальный и конструктивистский аспект научного сознания, как бы
навязывающий определенный заданный порядок реальности. Поэтому до известной сте-
пени для разных научных задач из одних и тех же элементов можно выстраивать разные
системы (в принципе безграничное число систем). Но только до известной степени, по-
скольку, как и в вышеописанной ситуации с законами, на практике представляющие ре-
альный научный интерес комбинации имеют достаточно жесткие ограничения. Поэтому
главный критерий в этой ситуации – насколько научно продуктивной и удобной будет та
или иная система. А более продуктивной и удобной будет та система, которая в большей
степени соответствует объективному аспекту системных связей, ретроспективно усили-
вающимся тенденциям, эвристическим следствиям. Поиск же такого наиболее удачного
сочетания в науке происходит, как мы только что говорили, согласно К. Попперу и
Д. Кэмпбеллу, далеко не сразу, а путем проб и устранения ошибок, но увидеть такое
удачное сочетание, согласно этим же эпистемологам, оказывается крайне сложно.
В-четвертых, мы уже говорили во Введении, что если все системы и обладают об-
щими инвариантными свойствами, то крайне абстрактными. Для конкретизации таких
свойств необходимо идти по пути все более дробной типологии и классификации сис-
тем. Но эти процедуры могут осуществляться по самым разным основаниям. Поэтому
так важно для каждой научной задачи выбрать нужную систему классификации. В част-
ности, следует учитывать сложность системы, поскольку от этого зависят и аналитиче-
ские средства. Приведем два примера. Можно выделить очень большое число типов сис-
тем по уровню их сложности. В частности, в классификации систем по сложности и
уровням теоретического рассуждения К. Боулдинга имеется восемь таких уровней, при-
чем последний ограничивается только простыми социальными организациями (Boulding
1956; Боулдинг 1969). Соответственно от последних до Мир-Системы еще должно рас-
полагаться два-три уровня анализа. Мир-Система не ложится в эту классификацию Бо-
улдинга, поскольку она есть суперсложное образование. Отсюда и ее анализ требует
особых средств и подходов. Р. Акоф (Ackoff 1960; Акоф 1969) делит системы на обла-
дающие поведением (бихевиоральные) и не обладающие поведением. Бихевиоральные –
это системы, которые являются предметом управления со стороны людей. Мир-Система
обладает поведением в том смысле, который вкладывает в это понятие Р. Акоф. Но в ка-
кой степени она является предметом управления со стороны людей? Очевидно, в отли-
чие от государства, в далеко не полной степени. Точнее говоря, системы, лежащие на
более низких уровнях в Мир-Системе, являются как раз бихевиоральными. Но будет ли
таковой сама Мир-Система? Вряд ли. Как и некоторые другие системы, вроде цивилиза-
ции, она должна быть отнесена к иному классу (см. далее).
Для нашего анализа представляется более важным деление систем, например, на «за-
вершенные» системы и системы развивающиеся, становящиеся. Мир-Система относится
к становящимся системам. Мы бы могли предложить еще один параметр классифика-
ции, важный для нашего исследования. Социальные системы могут делиться, условно
говоря, на «системы-для-себя», то есть такие, где есть некое идеальное представление о
том, что это за система и как она функционирует (например, государство, особенно если
есть конституция или основной закон, корпорация и т.п.); и «системы-в-себе» (напри-
мер, цивилизация), которые являются вполне реальными системами, но они не оформле-
ны в качестве некоей идеальной модели, тем более в качестве правовой идеальной моде-
ли. Но если это системы, связи внутри которых усиливаются, а распадные тенденции
слабеют, то постепенно с появлением определенной идеологии единства они могут пре-
вращаться в «системы-для-себя». Мир-Система являет именно такой вариант, в котором
сегодня можно увидеть некие черты движения уже к пониманию ее существования. Оче-
видно, что разные классы систем требуют и особых научных средств их исследования.
48 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

В-пятых, надо разграничить системы обычные и особые, а тем более – уникальные


системы. А мир-системы – это особые системы, Мир-Система же – система уникальная,
обладающая наряду с общесистемными и совершенно особыми свойствами, а равно
весьма особо трансформирующая общесистемные свойства. Поэтому к ее анализу сле-
дует относиться так, как выше сказано о законах, описывающих уникальные события.
Все сказанное хорошо объясняет, почему мы должны были для анализа Мир-
Системы использовать особые подходы, особый синтез этих подходов, ввести некоторые
важные термины и т.п., о чем было сказано в Предисловии и Введении.
Вопрос об особости и уникальности Мир-Системы поднимает и проблему, как воз-
можно ее описать (если использовать классический способ постановки проблемы фило-
софии). Есть мнение, что с эпистемологической (гносеологической) точки зрения это
лишено оснований. В частности, такого мнения придерживается И. В. Следзевский
(2002). Хотя в своей статье он в основном говорит о глобальной общности человечества,
но очевидно, что свою критику он полностью относит и к мир-системному анализу. Ре-
конструируя его логику, можно сказать, что он исходит из следующего рассуждения:
поскольку цивилизаций много, то каждая из них может быть описана с позиции сторон-
него наблюдателя12. Следовательно, с эпистемологической точки зрения, цивилизации
вполне могут быть исследованы (и значит, говорить о них правомерно). А вот глобаль-
ная общность человечества (читай: также и Мир-Система) одна, никаких тождественных
понятий для нее (как для обществ, цивилизаций) нет. А это значит, с позиции «посто-
роннего», то есть исключенного из нее (как объекта) наблюдателя, описать ее невозмож-
но (ведь таким наблюдателем мог бы быть только обитатель другой планеты). Следова-
тельно, с эпистемологической точки зрения, о такой системе, как глобальная общность
человечества (Мир-Система) говорить некорректно. Словом, есть «наблюдатель», отли-
чающий систему от иного, – есть и «система», нет «наблюдателя» – нет «системы»
(Следзевский 2002: 71). По мнению И. В. Следзевского, с точки зрения эпистемологии
не спасают положения и бинарные оппозиции (то есть подход, при котором глобальная
общность человечества сравнивается с ситуацией отсутствия такой общности). Исполь-
зование бинарных оппозиций для данного случая критикуется им как холизм. Он делает
вывод, что поэтому попытки расширить познавательную модель глобалистики путем по-
строения метатеорий, введения новых метатеоретических уровней не снимают, а напро-
тив, усугубляют проблему неразрешимостей (там же: 79).
Поскольку такой подход ставит под сомнение возможность анализа Мир-Системы,
стоит хоть немного на нем остановиться. Нам кажется, что будет достаточно привести
два контраргумента против этой критики.
Первое. Сам по себе аргумент «от наблюдателя» настолько же неубедителен, как и
известный аргумент в философии от эго («Я»)13, который лежит в основе солипсизма и
агностицизма, ставивших под сильное сомнение возможность абстрактных понятий и
абстрактного мышления14. Хотя философские воззрения выдающихся сторонников этих
идей, таких как Дж. Беркли (1685–1753) и Д. Юм (1711–1776), сыграли важную роль в
преодолении средневековых взглядов на процесс познания и имели большое влияние на
И. Канта и все дальнейшее философское развитие, тем не менее, логическое их истолко-

12
Речь идет о гипотетическом наблюдателе (индивидуальном или коллективном), который мог бы в принципе
объективно зафиксировать наличие объекта, чтобы «отличить систему от иного».
13
Философская теоретическая установка, сквозь призму которой весь мир видится произведением сознания
(«Я»), которое единственное, что дано несомненно, во всякое время тут. Эта теоретическая установка, иду-
щая еще от знаменитой позиции Р. Декарта (cognito ergo sum: «я мыслю, следовательно, я существую»), сыг-
рала важную роль в развитии новой философии, но, бесспорно, давно уже исчерпала себя, поскольку полно-
стью игнорировала опыт и практику.
14
Доктрина солипсизма, как известно, в своей самой крайней позиции даже утверждала, что, поскольку в мире
нет ничего достоверного, кроме того, что говорят наши чувства, а поскольку наши чувства могут нас обма-
нывать в некоторых случаях, мы, полагаясь на наши ощущения, вообще ничего достоверного о мире сказать
не можем, вплоть до того, что не можем даже сказать, что мы сами существуем.
Глава 1. Социальная макроэволюция 49

вание, несомненно, ведет всякое познание в тупик (см., например: Рассел 1994: 157)15.
Вот почему можно согласиться с характеристикой В. Виндельбанда, что английская фи-
лософия XVIII в., к которой принадлежали оба мыслителя, носила черты теоретико-
скептического саморазложения (Виндельбанд 1997: 371). Нам кажется, что позиция, по-
добная той, которую занимает И. В. Следзевский, является, по сути, позицией некоего
системного солипсизма (или, по крайней мере, агностицизма), исходя из которой суще-
ствование вполне реального объекта, то есть гигантской и развивающейся системы
(Мир-Системы, системы человечества), отрицается на основании, мягко сказать, стран-
ного аргумента: а мы не можем быть уверены, что этот объект существует, потому что
включены в него (примерно так же правомерно было бы сказать, что мы не можем ут-
верждать, что Земля движется, поскольку мы движемся вместе с ней, не «исключены» из
нее). Мы полагаем, что если существует уникальный, необычный объект, каковым явля-
ется Мир-Система, то наша задача – искать адекватные научные средства его анализа, а
не заниматься научным солипсизмом, отрицая существование этого объекта. Вот почему
в настоящей монографии мы и стремились развить систему методов, которые позволили
бы более адекватно анализировать Мир-Систему.
Второе. Но и по сути аргумент «от наблюдателя» не работает, по крайней мере, в от-
ношении Мир-Системы предшествующих периодов. Ведь Мир-Система вполне наблю-
дается с помощью исторической реконструкции и ретроспекции в течение тысячелетий.
Поэтому есть возможность поместить «наблюдателя», например любого из наших со-
временников, вне Мир-Системы предшествующих периодов. Именно так, даже при са-
мых строгих гносеологических (эпистемологических) требованиях, мы можем «наблю-
дать» Мир-Системы предшествующих периодов, тем более исторические ситуации на-
личия нескольких мир-систем до Нового времени и даже позже, а также домир-
системный период.

2. Социальная эволюция: анализ подходов,


аспектов значения и характеристик

2.1. Однолинейные, двухлинейные, многолинейные


и нелинейные теории социальной эволюции
Социальная эволюция – категория, вокруг определения которой идут бесконечные споры.
Дело в том, что «эволюция» (как и «прогресс», «развитие», «изменение» и т.п.) относится
к числу терминов, которые объединяют в себе слишком широкое содержание. В данном
разделе мы хотели бы остановиться на некоторых наиболее важных подходах к ее анализу.
Рассмотрение эволюции как однолинейного процесса, что все еще имеет место (по
крайней мере, применительно к социокультурной эволюции), сильно упрощает и в ко-
нечном счете принципиально искажает эволюционный процесс. Результат конкуренции,
отбора, поиска наиболее «удачных» эволюционных форм и моделей, то есть результат
очень длительных и сложных процессов, представляется как бы изначально заданным.
Явно или неявно предполагается, что старые формы всегда и везде сменяются строго
определенными (то есть описанными теорией) формами. Так, например, безвождеские
первобытные коллективы должны смениться вождествами, а вождества, в свою очередь,
ранним государством. А на деле очень часто могло происходить по-другому (см., напри-
мер: Коротаев, Крадин, Лынша 2000; Крадин и др. 2000; Коротаев 2003в; Гринин 2007в).
В таких подходах имеются две принципиальные методологические ошибки. Первая
заключается в том, что модели эволюционно проходных форм, которые предполагались
обязательными для всех обществ, теоретически конструировались на основе изучения

15
Подробнее о взглядах Беркли и Юма и о влиянии последних на философию см., например: Виндельбанд
1997: 396–402 и др.; Рассел 1994: 148–172; см. также: Поппер 2002: 89–94; 2004: Глава 6.
50 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

обществ, застывших на каком-то этапе. Исследователям, которые их изучали, казалось,


что раз все общества проходят одни и те же фазы развития, значит, такое «отставшее»
общество демонстрирует стадию, обязательную в прошлом для всех современных об-
ществ. Причем не принималось в расчет, что, поскольку изучаемые общества давно за-
стыли на каком-то этапе, они довели некоторые свои черты и институты, условно гово-
ря, до сверхразвития. Таким образом, подобные случайные примеры часто неправомерно
выдавались и выдаются за обязательную модель развития тех или иных институтов на
определенной стадии макросоциального развития, а их фактически перезрелым состоя-
ниям в теоретических схемах придается сильно преувеличенное значение16. Между тем
для ароморфоза, то есть эволюционного перехода к качественно новому уровню слож-
ности, как мы увидим далее, всякое сверхразвитие свойств соответствующего уровня
(или чрезмерная специализация в рамках данного уровня) является, как правило, прак-
тически непреодолимым препятствием. При прочих равных условиях эволюционировать
гораздо легче более гибким и менее специализированным формам. В отношении биоло-
гической эволюции подобная идея была выдвинута и сформулирована еще в конце
XIX в. Э. Копом как правило происхождения от неспециализированных предков, кото-
рое заключается в том, что обычно новые крупные группы берут начало не от наиболее
специализированных представителей предковых групп, а от сравнительно неспециали-
зированных (так называемое «правило Копа»; подробнее о нем см.: Марков, Наймарк
1998; Раутиан 1988; Гринин, Марков, Коротаев 2008).
Вторая ошибка связана с недоучетом того, что на начальных фазах процесса форми-
рования ароморфоза появляется не один, а много вариантов новых эволюционных форм.
Однако все они не похожи на те, что предполагаются обязательными «по теории». Дело
в том, что модели, которые впоследствии побеждают в эволюционном отборе, чаще все-
го являются не самыми первыми, а уже намного более поздними, фактически вторичны-
ми, а то и третичными вариациями. Иными словами, они выступают уже как результат
длительного развития и конкуренции первичных форм. Сами же эти первичные формы
затем исчезают, часто без явных следов17. Эти первичные непрочные варианты порож-
дают целый веер новых форм, среди которых имеются как эволюционно перспективные,
так и эволюционно «боковые», то есть не имеющие явной перспективы, но способные в
определенных нишах сохраняться весьма долго (а нередко и оказывать существенное
влияние на социальные системы, путь развития которых в дальнейшем оказывается до-
минирующим). К подобным «боковым» вариантам можно отнести, например, сверхраз-
витые родоплеменные конфедерации (типа ирокезской), сверхсложные кастово-
клановые системы, а также различные развитые племенные формы некоторых кочевых и
земледельческих горских народов (особенно на Ближнем и Среднем Востоке и в Север-
16
Так, в этнологии нередко стараются во всех позднепервобытных обществах отыскать институционально
оформленную, ярко выраженную и ритуализованную авторитарную власть вождя или высокую степень его
сакрализации, что на самом деле характерно лишь для более сложных обществ и более поздних моделей раз-
вития. Это аналогично попыткам перенести черты развитых монархий и сословного устройства европейских
государств XVIII в. на раннее средневековье (впрочем, некоторые теоретики делают именно так). Подобные
же неудачные экстраполяции можно наблюдать и в стремлении провести единую линию в развитии форм
родства, брака, гендерных или религиозных обычаев и многого другого. Причем очень часто в более разви-
тых обществах явления, в чем-то сходные с первобытностью (например, общинные системы), были просто
новообразованиями, генетически никак не связанными с прежними формами (см. об этом ниже; см. также:
Алаев 1981, 2000; Коротаев, Оболонков 1989, 1990). Эти ошибки также были связаны с тем, что однолиней-
ные эволюционисты и детерминисты некоторым признакам приписывали исключительную роль важнейших
показателей уровня развития социума, тогда как в реальности социумы, обладавшие сходным уровнем со-
циокультурной сложности, могли иметь существенно разные варианты соответствующих признаков (это ка-
сается, например, форм родовых групп, в частности матрилинейных и патрилинейных; различных форм соб-
ственности: частной и коллективной; форм хозяйства; политических состояний: централизованных и децен-
трализованных и т.п.).
17
На этот момент указывал, в частности, Т. де Шарден (1987). На это обращал внимание и Н. Винер, одновре-
менно подчеркивая, что мы знаем очень мало о происходящем в критические периоды неустойчивости
(Wiener 1953). В биологии иногда эта особенность эволюции формулируется как правило «архаического мно-
гообразия» (термин Ю. В. Мамкаева [1968; см. также: Расницын 2002]).
Глава 1. Социальная макроэволюция 51

ной Африке). Такие политии часто были «боковыми» (альтернативными или аналоговы-
ми) формами относительно сложных вождеств и ранних государств и просуществовали в
своих нишах в течение достаточно долгого времени, вполне заменяя государственные
структуры, которые, в конечном счете, все-таки вытесняют их (подробнее см.: Коротаев
1987, 1993, 1995а, 1995б, 1996, 1997а, 1998, 2000а, 2000б, 2002, 2003в, 2006в; Коротаев,
Крадин, Лынша 2000; Крадин и др. 2000; Гринин 2007а, 2007в; Korotayev 1993, 1994, 1995,
1996, 1997; Grinin 2003, 2004c).
Естественно, что некоторые институты в подобных обществах приобрели уже сверх-
развитые формы (в частности, это могло выражаться в суперразвитой системе родовых от-
ношений, в своеобразных демократических процедурах, в специфической структурной ие-
рархии внутри племен и т.п.). Изучение отдельных подобных обществ без учета выше-
указанных особенностей и давало основание некоторым исследователям ошибочно от-
нести данные сверхразвитые институты к разряду универсальных, которые должны бы-
ли иметь место в предшествующем развитии остальных. Отсюда появились идеи воен-
ной или развитой родовой демократии как обязательной стадии развития всех доклассо-
вых обществ, тогда как «магистральным» путем (то есть в конечном счете практически
вытеснившим большинство остальных) как раз оказался путь сужения демократии и раз-
вития монархических институтов (в виде вождя, в том числе сакрального вождя)18. Ана-
логичными (противоречащими реальной истории) являлись и схемы эволюции общин,
когда черты уже весьма зрелых крестьянских общин позднего Средневековья и Нового
времени пытались перенести на общины варварского периода и раннего Средневековья
(перечень таких примеров собран, в частности, в книгах Л. Б. Алаева [1981, 2000]; см.
также сравнение позднесредневековой германской общины-марки и форм древнегер-
манских родовых и сельских коллективов в одной из работ А. Я. Гуревича [1999: 37–
42]).
Таким образом, реальные предшественники будущих классических моделей исчеза-
ют, но зато остаются более поздние эволюционно боковые варианты, которые какое-то
время являлись альтернативами первичным ароморфозам. И вот эти боковые формы
теоретики нередко трактуют как эволюционно предшествующие указанным классиче-
ским ароморфным моделям. Конечно, теория от этого становится стройной, но зато она

18
Но, разумеется, к проблеме определения важности линий развития надо относиться диалектически, посколь-
ку при изучении социальной макроэволюции нельзя ограничиваться только ее условной «магистральной»
линией. Кроме того, развитие по этой «магистральной» линии невозможно адекватно понять, не учитывая
альтернативных вариантов социального развития. Тогда на указанный пример можно взглянуть и под другим
углом. Конечно, демократический вариант политогенеза выглядит «тупиковым», так как демократические
политические формы при переходе к сверхсложным аграрным обществам оказались практически полностью
вытеснены недемократическими политическими формами (хотя, отметим, сложные демократические поли-
тические системы все-таки никогда полностью не исчезали ни на одной из фаз эволюции Мир-Системы, даже
на этапе сверхсложного аграрного общества). Но, с другой стороны, имеются основания предполагать, что и
недемократический путь политического развития при отсутствии демократической альтернативы был бы ту-
пиковым. Действительно, имеются большие сомнения, что монархические развитые государства смогли бы
совершить в полном объеме переход к зрелой государственности, если бы в истории Мир-Системы подобная
альтернатива отсутствовала. Так, имеются основания полагать, что становление зрелой государственности в
полном объеме было бы невозможным без промышленной революции (см., например: Гринин 2007в). Вместе
с тем совершение этой революции вряд ли было бы возможным без становления современной науки. В свою
очередь, становление современной науки было невозможным без той основы, что была заложена в Древней
Греции в рамках именно демократических социально-политических систем. Не вызывает сомнения, что клас-
сическая древнегреческая социально-политическая система представляла собой очень сильное «отклонение
от магистральной линии» социальной макроэволюции, так как она характеризовалась сочетанием аномально
низкого уровня развития бюрократических структур и политической централизации с аномально высоким
уровнем общей социокультурной сложности, которое и сделало возможным греческую культурно-научную
революцию. Да, в конечном счете древнегреческая социально-политическая система не выдержала конку-
ренции с более политически централизованными и бюрократизированными (но все же менее творчески про-
дуктивными) социально-политическими системами, но до этого она все-таки успела заложить основы совре-
менной науки. В этом смысле эволюционно тупиковыми были все направления социокультурной макроэво-
люции по отдельности, эволюционно прорывное направление же формировалось на мир-системном уровне
из взаимодействия обществ, развивавшихся в разных эволюционных направлениях.
52 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

совершенно не соответствует реальности. Так, в частности, произошло и в случае, когда


формы, аналоговые раннему государству, объявлялись (и объявляются до сих пор) дого-
сударственными19.
Следовательно, однолинейный подход совершенно искажает ход эволюции. Иногда
его приверженцы приписывают ранним формам черты более поздних. А иной раз, на-
оборот, эволюционно равноуровневую, но «боковую», альтернативную форму пытаются
выдать за линейно предшествующую исследуемой форме20. Отсюда становится крайне
сложно сравнивать общества, определять их реальный уровень развития. И поэтому
нельзя не признать важности и продуктивности критики устаревших однолинейных схем
XIX – первой половины ХХ в. (см., например: Steward 1972 [1955]; Popper 1964; Поппер
1992). В результате в 40–50-е гг. прошлого века появилось направление, обозначаемое
как неоэволюционизм, которое опиралось на новейшие достижения культурной антропо-
логии, археологии, социологии и исторической науки (а позже и биологии), при этом
большинство представителей этого направления рассматривали эволюцию уже как мно-
го(мульти)линейную.
Однако проблема большинства современных, особенно американских, многолиней-
ных эволюционистов в том, что в результате вполне справедливой критики примитив-
ных эволюционных схем прошлого они пришли к неверному выводу о том, что разумнее
отказаться от поиска генерализующих концепций, объявляя их малоценными и непро-
дуктивными. Поэтому центр их научных интересов смещается от эволюции человече-
ского общества в целом к процессам, протекающим в отдельных цивилизациях, культу-
рах, сообществах (Штомпка 1996: 152–153). Они полагают, что «то, что теряется в уни-
версальности, будет наверстано в конкретности и специфичности» (Steward 1972 [1955]:
19). Однако отказ от общих конструкций, по сути, боязнь их, ведет к эклектичности, ме-
тодологической слабости и порой даже к «изобретению велосипеда».
Тем не менее, на наш взгляд, грубый однолинейный, схематичный взгляд на эволю-
цию и исторический процесс вреднее, чем указанная эклектичность и недостаточная
широта теоретизирования.
Существуют и концепции двухлинейного развития. Особенно активно разрабатывал-
ся такой подход применительно к проблеме развития европейских и азиатских стран.
В советской науке он опирался на Марксову идею так называемого азиатского способа
производства, которой посвящено огромное количество литературы (ее наиболее пол-
ный [хотя и не всегда непредвзятый] обзор для периода до середины 1970-х гг. можно
найти в монографии В. Н. Никифорова Восток и всемирная история [1977]; см. также:
Качановский 1971; Лынша 1995; Александров 1988; Седов 1987; Крылов 1997: 22–25;
Васильев, Стучевский 1966; Gellner 1988: Глава 3). Некоторые авторы, например
Л. С. Васильев (в частности: 1993, 1997 и др.) и в меньшей степени Ю. В. Павленко
(1989, 1997, 2002), настолько жестко разводили условные линии развития Запада и Вос-
тока, что фактически весь мировой исторический процесс стал рассматриваться под уг-
лом противоречий этих линий. Такой подход немногим лучше однолинейного и, по сути,
есть его вариация.
Р. Карнейро, пытаясь разрешить противоречие между концепциями однолинейного и
многолинейного эволюционизма, отмечал важность учета параметров и аспектов иссле-
дования. Если подчеркивается подобие развивающихся институтов или структур, то со-
циальную эволюцию можно рассматривать как однолинейную. Если выделяются раз-

19
Например, галльские развитые политии (с населением в сотни тысяч человек каждая) или даже империю
Чингисхана рассматривают как догосударственные, тем самым ставя их на один уровень с какими-нибудь
крошечными вождествами или небольшими независимыми деревенскими общинами.
20
Чтобы проиллюстрировать, как такие подходы меняют понимание процесса эволюции, можно вспомнить,
что неандертальцев представляли как эволюционный этап на пути к человеку разумному. А теперь склоня-
ются к тому, что неандертальцы (Homo sapiens neanderthalensis) и Homo sapiens sapiens какое-то время были
параллельными видами (или параллельными подвидами одного вида). Отсюда наше понимание антропогенеза
приобретает совершенно иной характер.
Глава 1. Социальная макроэволюция 53

личные пути – то как многолинейную (Carneiro 1973; см. также: Carneiro 2003: 229–238).
В чем-то, конечно, он прав: от аспекта и методов исследования, исследовательской зада-
чи зависит очень многое. И все же для большинства научных задач учет многолинейно-
сти и альтернативности эволюции будет совершенно обязателен. Ведь вариативность –
ее важнейшее, фундаментальное качество. Можно сказать, что эволюция всегда имеет
несколько ответов на возникающие проблемы. Не учитывать этого – ошибочно, что под-
тверждается, собственно, и примером самого Р. Карнейро, взгляды которого на возник-
новение государства можно определить как однолинейные21.
Примерно так же обстоит дело и с предложенным М. Салинзом разделением эволю-
ции на «общую», то есть прогрессию типов форм, представляющих движение по стади-
ям универсального прогресса, и «специфическую», то есть историческое развитие кон-
кретных культурных форм (Sahlins 1960: 43). Это, действительно, очень продуктивный
подход. Однако он становится таким только при разработке адекватной ему методоло-
гии, поскольку требует объемных и тщательно разработанных методик применения, сис-
темы новых абстрактных терминов и категорий, а также «правил перехода» от одного
уровня исследования к другому. Но эти проблемы, как правило, игнорируются, посколь-
ку законы эволюции предполагаются однотипными и на самом высоком уровне обобще-
ния, и на самом конкретном (а как мы видели выше, это вовсе не так). В результате идея
разнообразия у М. Салинза оказывается декларативной, и он фактически склоняется к
обоснованию однолинейной схемы универсальных форм и стадий развития. Эта схема
подвергалась различной критике (см. подробнее: Коротаев, Крадин, Лынша 2000: 49–
50). Подход М. Салинза в чем-то напоминает попытку в нашей философии разделить
социологические и исторические законы, которую предпринимали М. А. Барг,
Е. Б. Черняк, Е. М. Жуков и ряд других ученых (см., например: Жуков и др. 1979; см.
также: Кедров 2006: 27), когда декларировалось историческое разнообразие развития в
рамках общих законов, но при анализе все сводилось к одной устаревшей схеме (под-
робнее см.: Гринин 1997а: 83–84).
Между тем, как будет показано далее, появление ароморфно перспективного реше-
ния (нового, получающего универсальное распространение ценного качества или пер-
спективной модели) реализуется не всегда и не везде, а только в особых ситуациях и
местах наиболее удачного сочетания нужных условий, то есть на первых порах доста-
точно редко. И только в результате многократного доказательства эволюционных пре-
имуществ этих качеств и моделей они становятся более распространенными. Таким об-
разом, методологические трудности возникают из-за недоучета того, что магистральный
путь ароморфной макроэволюции нащупывается не сразу, что он: а) собственно, рожда-
ется в длительной конкуренции с немагистральными путями; б) долго приспосабливает-
ся к различным условиям, чтобы стать магистральным, получив универсальное распро-
странение (или, по крайней мере, распространившись в основных зонах Мир-Системы).
Иначе, например, по какой причине так трудно рождались государства в разных регио-
нах на протяжении четырех с лишним тысячелетий, если бы магистральный путь эволю-
ции был сразу нащупан и проложен?
Одним из авторов монографии разработаны более адекватные нелинейные модели
эволюционного развития, в которых оно представлено не как группа линий, а как своего
рода поле. «В реальности речь может идти не о линии и даже не о плоскости или трех-
мерном пространстве, но лишь о многомерном пространстве-поле социальной эволю-
ции» (Коротаев, Крадин, Лынша 2000: 31 и далее, особенно с. 74–75). Но, разумеется, с
учетом неизмеримой сложности эволюции, которую невозможно вместить ни в какие

21
Например, он пишет, что когда мы имеем дело с политической эволюцией, мы встречаем, без сомнения, од-
нолинейность. Все человеческие общества были когда-то бродячими группами, затем после перехода к
сельскому хозяйству превратились в большинстве в автономные деревни. Потом деревни развились в вожде-
ства, включающие много деревень, а затем некоторое число вождеств превратилось в государство. Таким
образом, общая линия эволюции, приведшая к возниковению всех государств, была одна: локальные
группы – автономные деревни – вождества – государства (Carneiro 2003: 234).
54 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

теории, мы прекрасно осознаем, что линии, трехмерное пространство, поле и т.п. – это
не более чем элементы моделей, по определению упрощающих реальность, которым
нельзя придавать самодовлеющего значения. В конечном счете эволюция – это собира-
тельная научная категория, которая объединяет в нашем представлении массу самых
разных изменений и процессов, поэтому для ее объяснения можно привлекать разные
приемы, самое главное – не начать рассматривать их как онтологические и сами по себе
существующие.
С другой стороны, как мы уже отмечали ранее (Коротаев, Крадин, Лынша 2000; Ко-
ротаев 2003в), представляется вполне возможным говорить о линии/траектории эволю-
ции (или линии развития) отдельного общества, отдельной социальной системы, что
особенно существенно для нас в контексте этого исследования: ведь данное обстоятель-
ство предполагает возможность говорить и о направлении/траектории (или линии) раз-
вития Мир-Системы.

2.2. Социальная эволюция, эволюционное


и неэволюционное развитие
Не вдаваясь более в анализ различных взглядов на социальную эволюцию, напомним, что
нам представляется в целом продуктивным предложение Х. Й. М. Классена рассматри-
вать эволюцию как «процесс структурной реорганизации во времени, в результате кото-
рой возникает форма или структура, качественно отличающаяся от предшествующей22
формы» (Классен 2000: 7). Хотя само это определение принадлежит Ф. В. Воже (Voget
1975: 862), однако именно Классен наиболее последовательно отстаивает это определе-
ние в рамках социокультурной антропологии (Claessen, van de Velde 1982: 11 ff.; 1985: 6
ff.; 1987: 1; Claessen 1989: 234; 2000a, 2000b; Claessen, Oosten 1996 и т.д.); см. также, на-
пример, работы Р. Коллинза и С. К. Сандерсона (Collins 1988: 12–13; Sanderson 2007).
Мы также полностью согласны с Классеном, когда он утверждает: «Эволюционизм та-
ким образом становится научной деятельностью по поиску номотетических объяснений
для подобных структурных изменений» (Claessen 2000a: 2).
Конечно же, подобное понимание эволюции принципиально отличается от понима-
ния эволюции Г. Спенсером, который и ввел это понятие в научный дискурс. Хотя спен-
серовское определение эволюции как «изменение от несвязной однородности к связной
разнородности»23 (Spencer 1972 [1862]: 71) сохранило концептуальную и даже эстетиче-
скую привлекательность вплоть до настоящего времени, классеновское понимание эво-
люции существенно лучше и полнее отражает сложность эволюции в современном ее
понимании (в особенности в биологической науке). Спенсеровское определение тракту-
ет эволюцию в основном как двуединый процесс дифференциации и интеграции, что
сильно сужает спектр эволюционных изменений, поскольку процесс, описанный Спен-
сером, – далеко не единственный эволюционный процесс. Иными словами, в рамках
классеновского понимания эволюции спенсеровская эволюция (а) будет лишь одним из
возможных типов эволюционных процессов, который существует наряду с эволюцией от
сложных к простым структурам и системам (б) и структурными сдвигами на одном и
том же уровне сложности (в)24.

22
Отметим, что в оригинале (Voget 1975: 862; Claessen 2000: 2) здесь стоит ancestral, что все-таки правильнее
перевести как «предковый», а не «предшествующий». Это достаточно существенно, ибо, как мы уже упоми-
нали, форма города в 11 часов утра радикально меняется относительно формы, предшествовавшей ей в 5 ча-
сов утра; однако этот процесс не является эволюционным, а о последнем можно говорить только тогда, когда
новая форма или структура отличается не просто от предшествовавшей, а от всех предшествовавших форм
или структур.
23
«A change from an incoherent homogeneity to a coherent heterogeneity».
24
Вспомним, что такое различение приблизительно соответствует основным направлениям биологической
эволюции по А. Н. Северцову (1939, 1967). А именно: [а] ароморфозу и арогенезу (≈ anagenesis в том смысле,
который в это понятие изначально вкладывал Ренш [Rensch 1959: 281–308; см. также: Dobzhansky et al. 1977;
Глава 1. Социальная макроэволюция 55

Тем не менее процесс, описанный Спенсером, заслуживает особого внимания уже


потому, что под его определение подпадает одна из важнейших разновидностей эволю-
ционных процессов. Однако отнюдь не всякое движение «от несвязной однородности к
связной разнородности» тождественно эволюции, поскольку такое движение, как мы
увидим ниже, не всегда связано с качественными эволюционными изменениями. Эволю-
ция же и в нашем понимании, и в вышеприведенном определении Воже – Классена есть
процесс качественных изменений. И если рассматривать процесс, описанный Спенсе-
ром, только в аспекте качественных трансформаций, тогда он представляет собой не что
иное, как развитие. Здесь представляется необходимым подчеркнуть, что хотя среди
тех, кто занимается социальной эволюцией, развитие в основном связывается с эволю-
ционным развитием или социальным прогрессом, тем не менее, и в жизни общества су-
ществуют разные типы развития (в частности, не только движение по восходящей линии
[~ эволюционное развитие, наиболее ярко выражающееся в ароморфозах], но и развитие
в ходе определенных повторяющихся фаз некоторых циклических процессов, без явной
качественной трансформации от цикла к циклу).
Поэтому для обозначения процессов развития в социальной динамике мы предлагаем
использовать два термина, описывающих два принципиально разных типа социального
развития: эволюционное и неэволюционное развитие. Соответственно ниже «спенсе-
ровский» тип эволюции обозначается как эволюционное развитие, выступающее при-
менительно к социальным системам в какой-то мере как аналог филогенетического раз-
вития в биологии. А тип неэволюционного социального «развития» представляет неко-
торый (хотя в любом случае и неполный) аналог биологическому онтогенетическому
развитию в рамках дихотомии онтогенеза и филогенеза25.
В частности, определенные фазы циклов функционирования/воспроизводства соци-
альных систем (включающие и составляющие развития) в обществах на определенных
временных отрезках можно, видимо, рассматривать как в значительной степени запро-
граммированные существующими в них системами культурных кодов, ценностей и
структур власти. Такое «развитие» следует рассматривать именно как неэволюционное,
поскольку под эволюционными сдвигами в этом случае нужно было бы понимать уже
изменения «программирующих» систем и структур, оказывающих свое воздействие на
ход и направление функционального, неэволюционного развития соответствующих об-
ществ.
Достаточно наглядно различие между неэволюционным общественным развитием и
эволюционными сдвигами видно при рассмотрении социальной динамики конкретных
обществ в ходе последовательных социально-демографических циклов. Например, в Ки-
тае в самом начале нашей эры в период восстановительного роста, последовавшего
вслед за политико-демографическим коллапсом западноханьской социально-
политической системы, произошедшим в 10-е гг. I в. н.э. (уже после узурпации власти
Ван Маном), наблюдалось очень интенсивное восстановительное развитие, по мере того
как новая ханьская система воссоздавалась из хаоса 10–20-х гг. (Lee Mabel Ping-hua
1921: 178–179; Бокщанин, Лин Кюнъи 1980: 30; Крюков и др. 1983: 32; Малявин 1983:
30; Bielenstein 1986; Loewe 1986: 292–297; Нефедов 2002б: 140)26. В ходе этого процесса
возникали субсистемы (в частности, сбора налогов, создания резервных запасов, регист-
рации населения и т.п.), между которыми устанавливались все более прочные и эффек-
тивные связи. Таким образом, имел место двуединый процесс дифференциации и инте-

Futuyma 1986: 286]); [б] дегенерации; и [в] идиоадаптации (последняя в процессе адаптивной радиации
≈ cladogenesis [Rensch 1959: 97 ff.; см. также: Dobzhansky et al. 1977; Futuyma 1986: 286]).
25
Как известно, в биологии различаются процессы развития отдельного организма в течение его жизненного
цикла – онтогенез и процессы развития биологического вида – филогенез. Но при этом эволюционным явля-
ется только филогенетическое развитие.
26
Западноханьская империя существовала в период конца III в. до н.э. – начала I в. н.э. Иначе еще она называ-
ется раннеханьской (иногда Старшей или Ранней Хань) в отличие от позднеханьской или восточноханьской
империи (или Младшей Хань), существовавшей в 25–220 гг. н.э.
56 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

грации, движение от хаоса распада к высокоорганизованной империи, то есть именно


развитие.
Однако можно ли рассматривать этот восстановительный процесс как эволюционное
развитие? На наш взгляд, нельзя. Действительно, в результате данного восстановитель-
ного процесса появилось нечто, исключительно похожее на предшествующую западно-
ханьскую империю. В данном случае мы имеем дело с процессом, в некоторых чертах
аналогичным процессу биологического онтогенетического развития (напомним, не от-
носящемуся к биологической эволюции). Ведь развитие в примере с восточноханьским
Китаем направлялось именно своего рода культурным генотипом, то есть система разви-
валась в соответствии с представлениями китайской элиты (частично зафиксированны-
ми и в письменных текстах) о том, как должна быть правильно устроена централизован-
ная империя, к восстановлению которой эта элита (насколько можно судить, при под-
держке большинства рядового населения [Bielenstein 1986]) стремилась. В результате на
выходе (в конце периода восстановительного развития) сформировалось нечто, удиви-
тельно похожее на предшествовавшую восточноханьской западноханьскую (конец III в.
до н.э. – начало I в. н.э.) социально-политическую систему (но, естественно, не идентич-
ную ей).
Это, конечно, не значит, что никакого эволюционного развития традиционная соци-
ально-политическая система Китая (и других сверхсложных аграрных обществ с харак-
терными для них «вековыми» социально-демографическими циклами) вообще не испы-
тывала. Напротив, ряд важных эволюционных сдвигов (в большинстве случаев, впрочем,
достаточно частных) здесь, конечно, можно проследить. Такое органическое сочетание
неэволюционного и эволюционного развития дает возможность предварительно пока-
зать некоторые важные различия между социальной и биологической эволюцией, ка-
сающиеся процессов биологического и социального воспроизводства (полную систему
таких различий мы проанализируем ниже).
При появлении нового биологического организма значимое изменение генотипа (в
результате мутации) происходит только в незначительном меньшинстве случаев, хотя
незначимые изменения практически всегда имеют место, поскольку репликация целого
генома без ошибок тоже невозможна. Однако их роль для эволюционного развития, как
правило, несущественна за исключением редких случаев (впрочем, исключительно важ-
ных как раз в эволюционном плане, ибо мутации являются необходимым условием био-
логической эволюции). При переходе же от одного социально-демографического цикла
к другому те или иные значимые (но при этом совсем не обязательно ароморфные) из-
менения «социокультурного генотипа» происходят всегда27. Происходят они уже пото-
му, что межпоколенная передача сколько-нибудь значительных объемов социокультур-
ной информации абсолютно без всяких изменений в принципе невозможна. Так же не-
избежно и неосознанное искажение передаваемой культурно значимой информации (что
в известной мере можно трактовать едва ли не как полный аналог биологических мута-
ций)28. И уже одно это само по себе может приводить к определенным социоэволюцион-
ным сдвигам (Коротаев 1997б, 2003в). Однако значительно более важно для нас здесь
сознательное изменение этой информации ее носителями. Хотя многие до сих пор убеж-
дены, что «история никого никогда ничему не учит», уже элиты сложных аграрных об-
ществ достаточно часто пытались учитывать ошибки своих предшественников и моди-
фицировать «социокультурный» генотип, чтобы их избежать. Вспомним, например, о

27
Мы считаем, что степень таких «искажений» в социальной жизни существенно выше. И еще более важно,
что их роль в социальной макроэволюции возрастает наряду с сознательными изменениями. В то же время в
биологической макроэволюции дело, кажется, обстоит наоборот. Если, например, у вирусов и некоторых
бактерий мутационная изменчивость просто постоянно необходима для выживания, то у высших животных
для выживания она требуется в более ограниченном масштабе. Поэтому мы полагаем, что хотя сравнивать
человеческие общества и колонии бактерий вполне возможно, однако не в случаях, когда рассматривается
динамика и направленность макроэволюции.
28
К близким результатам приходит Р. Докинз в своей концепции «эволюции мемов» (Докинз 1993).
Глава 1. Социальная макроэволюция 57

вполне осознанном изменении основателями сунской династии в Китае (960–1279 гг.)


положения военной элиты с целью заблокировать возможность «военных переворотов»,
подрывавших стабильность политической системы их предшественников (Wright 2001).
Другим, едва ли даже не более важным отличием является то, что в процессе биоло-
гической эволюции благоприобретенные признаки не наследуются, тогда как в процессе
социальной эволюции они могут закрепляться29.
Если вы обучите свою собаку самым разнообразным командам, ни один из этих на-
выков ее потомству ни в какой степени не передастся. Если аграрное общество освоит в
ходе данного социально-демографического цикла новые эффективные технологии или
разовьет показавшие свою высокую эффективность политические, социальные и тому
подобные институты, то эти технологии/институты будут с очень высокой вероятностью
воспроизводиться и новыми поколениями в последующих социально-демографических
циклах. Поэтому социоэволюционные сдвиги накапливаются намного быстрее, чем био-
логически полезные изменения, обусловленные мутационным процессом. Вот почему
каждый данный социально-демографический цикл значимо непохож на своего предше-
ственника, и вот почему после завершения периода восстановительного роста дальней-
шее социальное развитие (в ходе которого возникают формы и структуры, отличные от
всех предшествовавших форм и структур) уже должно рассматриваться именно как эво-
люционное развитие.
Может показаться, что дихотомия социальной эволюции и неэволюционного (функ-
ционального) развития утрачивает свое значение для современных (индустриальных и
постиндустриальных) обществ, основанных на индустриальном и научно-
информационном принципах производства (см. ниже Главу 2; см. также: Гринин 2003а,
2007б), так как в них процессы социального развития оказываются составляющей (и при
этом важнейшей составляющей) общего процесса социальной эволюции. Дело в том, что
в них «встроена» потребность в постоянных изменениях и инновациях, отсутствие кото-
рых воспринимается как нарушение нормального цикла воспроизводства социальных
систем. Поэтому развитие приобретает все более осознанный характер, становясь ча-
стью макроэволюционных изменений. При этом «вековые» социально-демографические
циклы исчезают в связи со спасением населения из «мальтузианской ловушки» (см. Экс-
курс 2, а также: Коротаев, Комарова, Халтурина 2007; Artzrouni, Komlos 1985; Гринин,
Малков, Коротаев 2008). Вместе с тем не надо забывать про свойственные современным
обществам более короткие многолетние циклы30, на начальных фазах которых имеются
составляющие развития, в некоторых существенных чертах повторяющие составляющие
развития начальных фаз предшествующих циклов.
Кроме того, в современных обществах никуда не исчезают и естественно обуслов-
ленные циклы (прежде всего годовые и суточные). Современный тип производства –
это, как правило, расширенное воспроизводство, причем всегда с теми или иными инно-
вациями. Однако обычно годовой цикл все же не несет в себе радикальных (и тем более
ароморфных) эволюционных изменений. Поэтому такое несомненное развитие все же в

29
Поскольку, как отмечают эволюционисты, одно из отличий социальной эволюции от биологической заклю-
чается в отсутствии в первой ясного эквивалента различий генотипа – фенотипа (анализ этого положения см.:
Mesoudi et al. 2006: 344–345), то очевидно, что выше используемые нами выражения «социокультурный ге-
нотип» и «социокультурный фенотип» – это в значительной степени метафора или аналогия, вполне полез-
ная, но не претендующая на статус теории. И к этим выражениям, естественно, не следует подходить слиш-
ком строго.
30
Циклы Китчина (продолжительностью 3–4 года), циклы Жюглара (7–11 лет), циклы Кузнеца (15–25 лет) и
Бронсона (~30 лет) (см., например: Пантин 1996; Allen 1968; Solomou 1990; Ball 2004). Особого упоминания
здесь заслуживают, конечно же, так называемые «кондратьевские циклы», продолжительностью порядка 45–
60 лет (Кондратьев 1928, 1989, 2002: 341–400; Бабинцев, Блинков 1991; Казанцев, Тесля 1991; Умов, Лапкин
1992; Глазьев 1993; Маевский 1994; Абрамов 2001: 79–85; Ерохина 2001; Костюк 2002; Румянцева 2003;
Mandel 1980; Mager 1987; Goldstein 1988; Solomou 1990; Barnett 1998 и т.д.), которые рядом исследователей
прослеживаются на мир-системном уровне не только в период после промышленной революции, но и в тече-
ние многих веков, ей предшествовавших (см., например: Пантин 1996; Devezas, Modelski 2003).
58 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

рамках короткого периода можно рассматривать как немакроэволюционное, но уже в


более длительных временных границах (иногда даже порядка 5–10 лет) именно как мак-
роэволюционное (естественно, в еще большей степени сказанное относится к более ко-
ротким – дневным или недельным – циклам).

3. Различия между социальной и биологической эволюцией


Совершенно естественно, что подобно тому, как биологический организм, имея опре-
деленное сходство с социальным, очень сильно отличается от него, и социальная эво-
люция, обнаруживая существенное сходство с биологической, имеет и очень большие
отличия. Поэтому мы считаем важным сформулировать различия между двумя видами
эволюции. Это тем более необходимо, что хотя в литературе данному вопросу уделено
не такое уж малое внимание, однако нередко описание подобных параллелей искажено
концептуальными крайностями, в частности попытками навязать социальной эволю-
ции методологию дарвиновской теории. Это, например, характерно для интересной и
дискуссионной статьи А. Месуди, A. Уитена и К. Лаланда «Навстречу единой науке
культурной эволюции» (Mesoudi, Whiten, Laland 2006). Важность указанных различий
(в том числе таких фундаментальных, как отсутствие в социальной эволюции ясного
различия между генотипом и фенотипом) в их работе затемняется утверждением, что
эти различия или иллюзорны, или неважны (ibid.: 345). Такой подход также снижает и
ценность предлагаемых ими достаточно интересных методик. Но и в их статье пере-
чень различий, на наш взгляд, неполон. То же касается и других работ. Например, если
в обстоятельной монографии К. Р. Холлпайка Принципы социальной эволюции
(Hallpike 1986) черты сходства и различия социальных и биологических организмов
проанализированы достаточно полно, то особенности социальной эволюции по срав-
нению с биологической не сформулированы сколько-нибудь четко и системно.

* * *

К. Р. Холлпайк (Hallpike 1986: 33) выделяет следующие черты сходства между обще-
ством и организмом:

1. Институты общества взаимосвязаны аналогично тому, как связаны между собой


органы тела. Институты сохраняются длительное время, несмотря на смену их индиви-
дуальных членов, подобно тому, как отдельные клетки обновляются в сохраняющихся
органах.
2. Существует специализация в функциях органов, аналогичная социальному разде-
лению труда.
3. В обоих случаях налицо самовоспроизводящиеся процессы, которые определяют-
ся системами обратных связей.
4. В обоих случаях есть приспособление к окружающей среде.
5. Передача вещества, энергии и информации в организмах осуществляется анало-
гично тому, как это происходит в обществе в результате торговли, в процессе коммуни-
кации и т.п.

Общества не похожи на организмы в следующих отношениях (Hallpike 1986: 33–


34):

1. В обществах индивиды связаны информационно, но не силами физической или


химической природы.
2. Общества не так четко отделены (отграничены) друг от друга, – например, два
общества могут быть отличны в политическом плане, но не культурно или религиозно.
3. Общества не могут размножаться (в биологическом смысле). Поэтому передача
Глава 1. Социальная макроэволюция 59

культуры от поколения к поколению неотделима от общего процесса самосохранения


(самовоспроизводства) общества31.
4. Общества способны к изменениям (превращениям) в такой степени, которая не
имеет аналогов в органическом мире.
5. Индивидуальные члены общества не похожи на клетки, так как способны дейст-
вовать с определенной целью и предвидением и приобретать опыт.
6. В обществе структура и функции менее тесно связаны, чем в организмах.

К. Р. Холлпайк также делает верный вывод о том, что в целом черты сходства между
обществом и организмом определяются типом сходства организации и структуры (мы
бы добавили, что это сходство разных видов систем). И в этом плане, считает
К. Р. Холлпайк, можно использовать аналогии, когда институты = органы; клетки = ин-
дивиды; центральное правительство = мозг и т.п. Среди хорошо известных теоретиков
этой традиции можно назвать Г. Спенсера и Э. Дюркгейма (1991). К. Р. Холлпайк также
с достаточными основаниями указывает здесь А. Рэдклиффа-Брауна и Т. Парсонса.

Сравнивая биологические виды и общества, К. Р. Холлпайк (Hallpike 1986: 34) выде-


ляет:

А. Черты сходства:

1. Виды, как и общества, не могут размножаться.


2. И те и другие могут изменяться и развиваться в процессе филогенеза (в отличие
от организмов, которые развиваются только в онтогенезе).
3. Те и другие состоят из конкурирующих индивидов.

Б. Отличия:

1. Общества есть организованные системы, тогда как виды – это просто совокупно-
сти индивидуальных организмов.

2. Далее К. Р. Холлпайк пытается показать, что из-за таких отличий между организ-
мом и обществом (из-за того, что существует разная система передачи признаков внутри
общества и от организма к организму, из-за большей сложности общества и по ряду дру-
гих причин) идея естественного отбора не является продуктивной для социальной эво-
люции. На наш взгляд, его доказательства не слишком убедительны, хотя в определен-
ных отношениях и имеют смысл. Кроме того, его анализ сосредоточен в основном на
уровне отдельного организма и отдельного общества, слабо выходя за пределы измене-
ния организма/общества на надорганизменный уровень (если не считать того, что он го-
ворит об эволюции видов). На наш взгляд, этим К. Р. Холлпайк, несмотря на все свое
стремление показать непродуктивность применения теории дарвинизма к социальной
эволюции, невольно усиливает эффект сходства между биологической и социальной
эволюцией, поскольку аналогия между организмом и обществом – как он сам признает –
достаточно заметная. В то же время идею о том, что в процессе социальной эволюции
возникает несколько принципиально новых надобщественных (надсоциумных) уровней
развития, он практически не упоминает и не учитывает. Нам же представляется, что в
социальной эволюции крайне важно выделять общественный (социумный) и надобщест-
венный (надсоциумный) виды эволюции (с учетом того, конечно, что они неразрывно
связаны). Кроме того, вполне возможно, что было бы более продуктивно сравнивать
общества не с организмом или видом, а с экосистемой. Однако это потребовало бы осо-

31
Однако имеются случаи, когда общества все-таки воспроизводят себе подобных, например, создавая коло-
нии.
60 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

бых методик, поскольку тогда и общество необходимо рассматривать уже не просто как
социальный организм, а как часть более широкой системы, включающей в себя природ-
ную и социальную окружающую среду (некоторые идеи, связанные с этой проблемой,
см. в нашей недавней монографии: Гринин, Марков, Коротаев 2008).
Мы выделяем следующие различия между социальной и биологической эволюцией.

А. На уровне отдельного общества и организма

1. Общества могут не просто изменяться и трансформироваться в степени, которая не


имеется в органическом мире (Hallpike 1986: 33), но способны перенимать инновации и
новые элементы.
2. Они также могут трансформироваться сознательно и с определенной целью. А та-
ких характеристик в биологической эволюции нет ни в каком виде.
3. В ходе социальной эволюции один и тот же социальный и политический организм
может радикально меняться неоднократно.
4. Как мы уже говорили выше, передача ключевой информации в биологической и со-
циальной эволюции сильно отличается в смысле точности соответствия образцам. При за-
рождении новой биологической особи изменения генов (в результате мутации) хотя и
происходят в известном количестве, но большинство из них не имеет сильного феноти-
пического проявления. При переходе от одного социально-демографического цикла к
другому те или иные значимые изменения «социокультурного генотипа» происходят
всегда, поскольку межпоколенная передача сколько-нибудь значительных объемов со-
циокультурной информации абсолютно без всяких значимых изменений в принципе не-
возможна.
5. Как уже сказано, в биологической эволюции благоприобретенные признаки не на-
следуются, а значит, не оказывают влияния на биологическую эволюцию, которая по-
этому происходит крайне медленно и не «по Ламарку», а «по Дарвину». В процессе же
социальной эволюции благоприобретенные признаки могут наследоваться, и поэтому
социальная эволюция идет не столько «по Дарвину», сколько, условно говоря, «по Ла-
марку» (этот момент был отмечен рядом эволюционистов – см., в частности: Mesoudi et
al. 2006: 345–346) и поэтому, естественно, несравненно более быстрыми темпами (при-
чем чем ближе к настоящему времени, тем во все большей степени именно «по Ламар-
ку», что обеспечивает ускорение ее темпов)32. Если в биологической эволюции и есть
нечто подобное (например, у бактерий есть «горизонтальный перенос» генов, очень бы-
страя эволюция и связанное с ним и, в частности, всем известное быстрое приобретение
устойчивости к антибиотикам), то стоит заметить, что оно есть именно на нижних «эта-
жах» биологической эволюции и почти отсутствует на верхних, тогда как в социальной
макроэволюции дело обстоит как раз наоборот.
6. Очень важно отметить, что хотя между биологическим и социальным организма-
ми есть существенное (фактически «системное») сходство, но в отношении возможности
эволюционировать они принципиально различаются. Сам по себе биологический орга-
низм не эволюционирует, биологическая эволюция может идти только на более высоком
уровне (популяции, вида). Социальная же эволюция вполне может прослеживаться и на
уровне отдельного общественного организма, а внутри него также можно проследить
эволюцию отдельных институтов или подсистем. Тут встает интересный вопрос о ми-
нимальной социальной единице, в отношении которой можно вести речь об эволюции,
выходящий, однако, за рамки нашего исследования.

32
Разумеется, поскольку в социальной эволюции нет ясных различий между «генотипом» и «фенотипом», раз-
витие социальной эволюции «по Дарвину» или «Ламарку» является во многом просто аналогией.
Глава 1. Социальная макроэволюция 61

Б. По результатам социального/естественного отбора

1. В отличие от биологической эволюции, где разные типы организмов сосуществу-


ют, так что распространение ароморфозов ограничено только определенными видами и
классами, в социальной эволюции общая тенденция направлена на то, чтобы почти пол-
ностью вытеснять организмы, которые не сумели воспользоваться инновациями. В ре-
зультате раньше или позже тупиковые линии либо уничтожаются, либо модернизируют-
ся, либо интегрируются, в то время как в природе они уничтожаются существенно реже
и гораздо шире сосуществуют33. Иными словами, биологическая эволюция носит в
большей степени аддитивный характер, а социальная – вытеснительный (см. подробнее:
Гринин, Марков, Коротаев 2008).
2. Поскольку социальная эволюция особенно сильно отличается от биологической ме-
ханизмами появления, закрепления и распространения эволюционно новых качеств (аро-
морфозов), это в долгосрочной перспективе ведет к структурной и системной перестрой-
ке в сторону укрупнения объема социальных организмов и усложнения и повышения
уровня их организации. При этом очень важно, что в отличие от биологической эволю-
ции, в которой также наблюдается усложнение организмов, такая реорганизация посте-
пенно становится почти непрерывной, по сути, реально арогенной, так что в последние
десятилетия общества, которые постоянно не обновляются, выглядят неполноценными и
рискуют исчезнуть. Кроме того, если общества (или – особенно важно – системы об-
ществ) в целом постоянно укрупняются за счет более тесных интеграционных связей, то
в природе пик создания крупных организмов давно пройден, а более совершенные мле-
копитающие намного меньше вымерших динозавров.
3. В социальной эволюции как один из ее результатов и одновременно как способ
распространения и закрепления ароморфозов (а часто и самого их появления) создаются
особые надобщественные системы, также постоянно укрупняющиеся (см. ниже).

В. На надорганизменном (надобщественном уровне)

В результате указанных выше различий в процессе социальной эволюции создаются


особые надобщественные системы двух видов: а) объединения обществ разной сложно-
сти (есть аналогии с биологической эволюцией); б) появление элементов и систем, не
относящихся непосредственно ни к одному обществу в отдельности (нет или мало ана-
логий с биологической эволюцией).

Пункт «В» требует специальных пояснений. Первый вид надорганизменных образова-


ний в принципе весьма характерен и для биологической эволюции34.
Однако в биологической эволюции более сложные, чем одноуровневые, надорганиз-
менные объединения (типа стаи, стада и т.п.), как правило, очень неустойчивы35. В соци-
альной же эволюции уровни нарастают непрерывно: от группы небольших социумов до
человечества в целом. Разумеется, тут было бы интересно порассуждать об аналогиях с
социальными животными: общественными насекомыми, приматами и др. Можно было
бы подумать о сравнении общества не только с отдельным биологическим организмом,

33
До последнего времени, практически до XX в., тупиковые линии уничтожались, модернизировались либо
интегрировались в более сложные системы. Однако нередко они просто оттеснялись в экологические ниши,
не представлявшие интереса для сложных обществ, и поэтому могли достаточно долго сохраняться в этих
нишах. Но в современных условиях число таких ниш, в которых бы могли уцелеть «тупиковые социальные
виды», резко уменьшилось.
34
С той большой разницей, что уже более или менее значительное по размерам общество обычно состоит из
целой иерархии обществ меньшего уровня сложности, то есть в этом смысле оно, по сути, уже не сравнимо с
организмом, а на порядки превосходит его (с организмом его можно сравнивать только в функциональном
плане, как верно указывал Холлпайк [Hallpike 1986]).
35
При этом характерно, что более сложные надорганизменные объединения могут быть в биологической эво-
люции у организмов менее развитых, что противоположно тенденции в социальной эволюции.
62 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

но и с группой организмов, связанной кооперативными взаимоотношениями, однако в


этом случае общества также нужно будет рассматривать как элемент в системе межоб-
щественных связей. Такие группы широко распространены даже у бактерий, даже у ви-
русов есть кооперация. Сейчас в биологии довольно хорошо развиты соответствующие
теории, объясняющие развитие внутригрупповой кооперации, альтруизма; при этом
учитываются такие факторы, как межгрупповая конкуренция, степень внутри- и меж-
группового родства, родственный отбор, групповой отбор и др. (см., например, одну из
последних статей по теме: Reeve, Hölldobler 2007). Однако это вопросы, которые все-
таки выходят за рамки целей настоящей работы (некоторые аспекты, впрочем, рассмот-
рены в другой нашей работе [Гринин, Марков, Коротаев 2008]). Такие сравнения требу-
ют и разработки особых методик. В частности, если сравнивать общества не с организ-
мом, а с группой организмов, связанной кооперативными взаимоотношениями, тогда и
общества нужно было бы рассматривать в системе межобщественных связей, число ко-
торых весьма велико.
Кроме того, в рамках надобщественных систем (причем чем выше уровень системы,
тем это заметнее) создаются определенные элементы, которые уже не относятся ни к од-
ной общественной системе либо существуют только как некая надобщественная величина
(типа религиозных центров, общих надгосударственных, надплеменных органов и т.п.).
Таким образом, за счет нарастания уровней надобщественной социальной сложности и
появления в чистом виде надобщественных систем создаются механизмы появления аро-
морфозов, которые в принципе не могли бы сформироваться на общественном уровне.
Можно выделить следующие уровни надсоциумных систем:
1) группы обществ; 2) культурные и иные регионы типа цивилизаций; 3) мир-системы
(мир-экономики и т.п.); 4) Мир-Система = человечество (после того как она начинает ох-
ватывать собой все человечество). Эти уровни можно связать с типами социальных аро-
морфозов:

А) ароморфоз первого типа (в рамках отдельного общества);


Б) ароморфоз второго типа (в рамках небольшой группы связанных обществ);
В) ароморфоз третьего типа (в рамках большой группы обществ типа культурных ре-
гионов или экономических регионов);
Г) ароморфоз четвертого типа (в рамках предельных на данный момент надобщест-
венных систем, которых, однако, в ойкумене существует больше одной);
Д) ароморфоз пятого типа (в рамках одной предельной надобщественной системы
[Мир-Система = человечество]).

Надсоциумные ароморфозы, описанные в пунктах В–Д, можно считать ароморфозами


высшего типа. Как уже сказано, мы будем называть «макроэволюцией» эволюцию, для
которой характерны именно надсоциумные ароморфозы таких типов.
Кроме того, следует учитывать, что в содержание термина «социальная эволюция»
включены не только ароморфозные, но и идиоадаптационные изменения в отдельных
обществах и их подсистемах, которые ведут к диверсификации общего развития, увеличе-
нию видового разнообразия и т.п.36 Такие идиоадаптационные изменения распространены
особенно на уровнях А–Б, только частично присутствуют в уровне В и почти не характер-
ны для уровней Г–Д. Для последних как раз характерны ароморфозные изменения, веду-
щие к качественным поступательным трансформациям, которые можно представить в ви-
де очень длительных трендов развития исторического процесса и Мир-Системы. Это по-
зволяет дополнительно разграничить содержание понятия «социальная эволюция» (более
широкий термин) и «социальная макроэволюция» (более узкий, но характеризующий наи-
более важные качественные изменения).

36
Напомним, что они дифференцируются на алломорфоз, то есть преобразование организации без повышения
или упрощения ее сложности, и специализацию, то есть выработку узких, односторонних приспособлений.
Глава 1. Социальная макроэволюция 63

4. Движущие силы социального развития.


Макроэволюция и исторический процесс

4.1. Проблема факторов развития исторического процесса


На протяжении многих десятилетий философы и ученые пытались выявить силы или их
комбинации, которые определяют ход истории в любой ее момент. Жизнь показала, что
это непосильная задача. Поэтому основные философские течения просто стали отказы-
ваться от понятий «движущие силы истории», «законы истории», «прогресс». И в резуль-
тате сегодня большинство историков, включая даже весьма крупных, вопрос о том, могут
ли быть открыты законы истории, не волнует ни в какой степени (О’Брайен 2002)37. Одна-
ко игнорирование указанных проблем не снимает вопросов ни о степени значимости раз-
личных факторов в историческом развитии, ни о его направлении, ни о многих других, не
только не надуманных, но, напротив, и теоретически, и методологически очень важных
проблемах.
Вопрос о движущих силах истории до XVIII – начала XIX в. чаще всего решался с
позиции провиденциализма и эсхатологии (см. об этом, например: Ясперс 1994: 32), и
даже много позже эти идеи о неких стоящих за Историей силах были достаточно рас-
пространены (например: Гегель 1935; Толстой 1987: 5). Но с развитием науки многих
исследователей, как в свое время Лапласа, такие объяснения все менее устраивали, и они
переставали нуждаться в «этой гипотезе». В результате поиск движущих сил общества
вылился в поиск «архимедова рычага» истории, то есть главной причины, которая бы
объяснила все развитие. Особенно, по словам П. А. Сорокина (1992: 522), этот вопрос
встал остро со времен обоснования социологии О. Контом. На первое место ставились
самые разные движущие силы; при этом чаще других выдвигались следующие: лично-
сти, идеи, некоторые материальные или социальные факторы (рост населения, географи-
ческая среда, производство, собственность и т.д.). Достаточно хорошо их классифициро-
вал еще П. А. Сорокин, который писал: «Одни выдвигают в качестве такого решающего
фактора географические и климатические условия: климат, флору, фауну, ту или иную
конфигурацию земной поверхности – горы, моря и т.д. (Л. Мечников, Ратцель, Мужоль,
Маттеуци и др.); другие – чисто этнические условия, главным образом борьбу рас (Гум-
плович, Гобино, Аммон и др.); третьи – чисто биологические факторы: борьбу за суще-
ствование, рост населения и др. (М. Ковалевский, Коста и др.); иные – экономические
факторы и классовую борьбу (марксизм); многие, едва ли не большинство, – интеллек-
туальный фактор: рост и развитие человеческого разума в различных формах – в форме
аналитических, чисто научных знаний (Де-Роберти, П. Лавров), в форме мировоззрения
и религиозных верований (О. Конт, Б. Кидд), в форме изобретений (Г. Тард); некоторые
выдвигают в качестве такого основного фактора свойственное человеку, как и всякому ор-
ганизму, стремление к наслаждению и избегание страданий (Л. Уорд, Паттэн); иные –
разделение общественного труда (Дюркгейм и отчасти Зиммель) и т.д.» (Сорокин 1992:
522). Далее он делает вывод, вполне справедливый и для сегодняшних подходов: «Как
видно из сказанного, число теорий факторов чрезвычайно велико, и одного уж этого
факта достаточно, чтобы заключить, что каждый из социологов односторонен и не впол-
не прав. Но вместе с тем теория каждого из них разработана и доказана автором на-

37
Поэтому сегодня, в отличие от того, что было еще несколько десятилетий ранее, книга с названием Движу-
щие силы истории (как у монографии Халвдана Кохта [Koht 1964]) незаслуженно выглядит анахронизмом.
Проблеме социального прогресса повезло чуть больше, ее время от времени поднимают (ср., например:
Graham 1997), но и она под большим подозрением. Однако, поскольку идея прогресса очень многогранна
(Mazlish, Marx 1999: 6–7), к ее анализу так или иначе постоянно возвращаются, хотя иногда и прикрываясь
внешне скептическими заголовками книг, как, например, Прогресс: факт или иллюзия? (Marx, Mazlish 1999).
В то же время нельзя не согласиться со вполне правомерным мнением авторов этого тома (Marx, Mazlish
1999) о том, что концепции прогресса требуют переосмысления (см. об этом также: Гринин 1997б, 2007н;
Коротаев 1997б; 2003в; Гринин, Коротаев 2007в).
64 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

столько основательно, что едва ли есть возможность отрицать частичную правоту каждой
теории» (Сорокин 1992: 522).
Разумеется, теории постоянно усложнялись: вводились комбинации факторов, сами
причины развития стали представлять сложным процессом. Еще О. Конт отмечал среди
общих причин и такие, которые существенно модифицируют скорость социального раз-
вития (Comte 1853; цит. по: Зомбарт 1924: 15–30). Но в целом надежда найти главные
причины и законы истории продолжала жить. По мере того, как это становилось все бо-
лее сомнительным, усиливались позиции плюралистов, полагавших, что развитие надо
объяснять совокупным сочетанием многих факторов, «из которых каждый так или иначе
связан с массой остальных» (М. М. Ковалевский; цит. по: Сорокин 1992: 522)38. Также
стали популярными требования отказаться от историософских теорий и описывать исто-
рию, по совету Л. Ранке, так, «как это, собственно, происходило» (Ranke 1867–1890, Bd.
33: VII; цит. по: Штрайзанд 1977: 80). Но, на наш взгляд, попытка отделить историю от
законов в конечном счете не оправдала себя. Поэтому стремление представить ее не
просто нагромождением изолированных фактов и причин, а закономерным процессом,
по-прежнему имеет логико-методологическую привлекательность и даже своего рода маг-
нетизм.
В XX в. история продолжала быть вовлечена «в движение, подобное движению ма-
ятника: в течение какого-то периода она пыталась точнейшим образом узнать свое про-
шлое, затем, наоборот, она стремилась понять законы своего развития, чтобы потом
вновь вернуться к своей первой задаче» (Дюбюк 1970: 3). В 60-е годы прошлого века в
науке очень влиятельным стал системно-структурный метод (см., например: Bertalanffy
1951, 1962, 1968; Mesarović 1964; Jones 1969; Боулдинг 1969; Эшби 1969; Щедровицкий
1964; Блауберг, Юдин 1967, 1972; Садовский 1974; Садовский, Юдин 1969а, 1969б;
Аверьянов 1985; Блауберг 1997; Лисеев, Садовский 2004), применение которого позво-
лило во многом по-новому увидеть взаимоотношения частей внутри общества, причины
как стабильности, так и развития обществ и т.д.
Однако в целом в западной науке усилились боязнь или неприятие глобальных
обобщений. Общеизвестно, что исследования социальной эволюции длительное время
были в опале в западных странах и особенно в США. Возрождение интереса к этим про-
блемам в США (получившее название неоэволюционизма) началось только в 40–50-е гг.
ХХ в., с работ Л. Уайта и Дж. Стюарда, а затем в 50–70-е гг. в этом направлении активно
работали такие антропологи и социологи, как М. Салинз, Э. Сервис, Г. Ленски, Т. Парсонс,
Р. Карнейро, М. Харрис, С. Сандерсон и некоторые другие (White 1949; Steward 1949, 1972
[1955]; Service 1962, 1975; Sahlins 1960, 1972; Sahlins, Service 1960; Lenski 1966, 1970; Parsons
1966; Sanderson 1990, 1999; Carneiro 1973, 2000, 2003; Harris 1968, 1979; см. также ориги-
нальные исследования Р. Адамса [Adams 1988] и К. Боулдинга [Boulding 1978]; подробнее об
истории эволюционного направления см.: Sanderson 1990, 1999, 2007; Carneiro 2003; Штомп-
ка 1996)39.
Хотя сегодня такое направление относительно узаконено, оно, тем не менее, остается
узким, а проблемы социальной эволюции в целом по-прежнему продолжают игнориро-
ваться большинством исследователей. Сам термин «социальная эволюция» употребляет-
ся достаточно активно (см., например: Thomas 1989; Johnson, Earle 2000) и даже выно-
сится в названия монографий и сборников (например: Hirst 1976; Polgar 1975; Hallpike
1986; Earley 1997; см. также: Habermas 1979). Но, несмотря на это, теоретическое иссле-
дование социальной эволюции все же оставляет желать лучшего, поскольку порой оста-

38
К числу сторонников этого течения принадлежало немало социологов, работавших в ряде отдельных соци-
альных дисциплин, а равно и теоретиков общей социологии. К этой категории относились: Дюркгейм, Леви-
Брюль, Парето, Эллвуд, Ковалевский, Кареев, Зиммель, Петражицкий и др. По определению П. Сорокина,
все они смотрели на историческое явление не как на уравнение с одним неизвестным, а как на уравнение со мно-
гими неизвестными, которое невозможно решить с помощью учета лишь одного фактора (Сорокин 1994: 188).
39
Кроме того, имеет смысл упомянуть еще и целый ряд других содержательных работ, исследующих процесс
социальной эволюции (Ingold 1986; Snooks 1996, 1998; Stuart-Fox 2002; Pomper, Shaw 2002).
Глава 1. Социальная макроэволюция 65

ется на описательном уровне, либо работы в основном посвящены проблемам истории


(причем на этом поле активно работают как эволюционисты, так и антиэволюционисты
[Hirst 1976; Burrow 1966; Brown 1984; см. также: Nisbet 1969: Chapter 5; Mandelbaum
1971])40. Неудивительно поэтому, что антиэволюционное течение по-прежнему остается
очень влиятельным, ярким примером чего являются некоторые работы А. Гидденса
(Giddens 1981, 1984 и др.).
В результате существенно уменьшился по сравнению с прошлым интерес к пробле-
мам движущих сил (особенно сквозных), хотя отдельные аспекты в этом плане активно
исследовались, например экономические и демографические макроциклы, динамика
развития крупных историко-географических систем (мир-системный анализ) и др.
Многофакторность, бесспорно, гораздо лучше однобокого монизма, поскольку не за-
гоняет исследователя в прокрустово ложе. Она также дает некое подобие теории: с од-
ной стороны, признаются важность многих движущих сил и отсутствие среди них самой
главной, с другой – возможность в том или ином контексте принять за главную почти
любую из них или особую их комбинацию. Но это единство не имеет реального единого
основания, то есть не обобщено на самом высоком уровне, а значит, нечетко, аморфно,
расплывчато. В этом смысле вполне можно согласиться с К. Ллойдом, который считает,
что социальные науки сегодня находятся в состоянии методологической и теоретиче-
ской путаницы, которая, однако, маскируется как плюрализм (Lloyd 1993: 1). В самом
деле, если вышеуказанные плюралистические подходы при исследовании отдельных не
слишком больших периодов истории и могут быть достаточно эффективными, то они
становятся малопригодными или даже бесполезными в крупном историческом масштабе
и тем более при анализе общеисторического процесса41. Не этим ли в том числе объяс-
няются малые успехи западной науки в разработке теории исторического процесса в це-
лом и его периодизации в частности42?
«Одна из неизменных слабостей американского “обществоведения” – с тех пор, как
оно стало эмпиричным, – заключается в его исходном убеждении, что простое перечис-
ление множества причин и факторов представляет собой мудрый, научный подход к изу-
чению современного общества. Однако с таким подходом нельзя согласиться, – он пред-
ставляет собой, конечно, не что иное, как всеядный эклектизм, уклоняющийся от подлин-
ной задачи социальной теории», – справедливо отмечал известный американский социолог
Р. Миллс еще в 1956 г. (Миллс 1959: 334; Mills 1956: 245 [курсив наш. – Авт.]; анализ
кризисных явлений в западной социологии до начала 60-х гг. ХХ в. см. также в: Gouldner
1971). Стоит добавить, что такой же подход применялся не только к изучению совре-
менного общества, но и к проблемам движущих сил развития, а также к большинству

40
Даже более активное сегодня «мир-системное» направление, не без успехов пытающееся найти теоретиче-
скую основу для широких обобщений и включающее таких известных ученых, как И. Валлерстайн,
А. Франк, С. Амин, Дж. Арриги, К. Чейз-Данн, Т. Холл и др. (Frank 1990, 1993; Frank, Gills 1993;
Wallerstein 1987; Chase-Dunn, Hall 1994, 1997; Arrighi, Silver 1999; Amin et al. 2006), все же остается доста-
точно изолированным течением. Мало того, само понятие всемирной истории (world history), хотя в настоя-
щее время и используется в качестве важного рядом исследователей (например: Ghosh 1964; Eisenstadt 1998;
Pomper 1995, 1998; Pomper, Elphick, Vann 1998; Geyer, Bright 1995; Manning 1996; J. R. McNeil, W. H. McNeill
2003; см. также: Denemark 1999), долго рассматривалось как малопродуктивное для историков и обществове-
дов, да и сегодня принимается далеко не всеми (см. об этом: Pomper 1995; Geyer, Bright 1995). Но самое глав-
ное, как отмечает Ф. Помпер, даже те историки, которые осознают важность концепции мировой истории,
очень слабо понимают методологию ее исследования (Pomper 1995: 1).
41
Поэтому вполне можно согласиться, что хотя употребление термина «теория факторов» и вошло в тради-
цию, но в связи с фактическим отсутствием такой теории логичнее было бы употреблять термин «факторный
подход» (Рывкина 1970).
42
Так, многие периодизации не имеют четких критериев, либо эти основания эклектичны и меняются от этапа
к этапу (см., например: Green 1995), либо ученые по-прежнему просто ориентируются на схему: древность –
средние века – Новое время (см.: Green 1992). При этом многие ученые вообще не задумываются о связи пе-
риодизации и концепций (см. об этом: Stearns 1987; Bentley 1996a), либо периодизация используется как сво-
его рода заставка для основной концепции (см., например: Toffler 1980). См. об этом и о проблемах периоди-
зации исторического процесса подробнее в Главе 2, см. также: Гринин 2006б, 2006ж, 2006к, 2007б, 2007о;
Grinin 2006a, 2007d, 2007f.
66 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

проблем теории истории вообще. И – самое главное – за прошедшие полвека положение


серьезно не изменилось, уклонение от подлинной задачи социальной теории в целом
продолжается, обретая новые, неизвестные еще Миллсу формы отрицания даже ценно-
сти самого исторического исследования.
К сожалению, наше обществознание во многом повторяет ошибки зарубежной науки,
связанные со скептицизмом в отношении общей теории или полным ее игнорированием.
Миллс верно считал, что подлинная задача социальной теории заключается в том, чтобы
выйти за пределы простого перечисления относящихся как будто к делу факторов и
взвесить каждый из них таким образом, чтобы уловить их взаимную связь и обнаружить
типические особенности изучаемых явлений (Миллс 1959: 334–335; Mills 1956: 245).
Мы, однако, полагаем, что не менее важной задачей является построение иерархии фак-
торов и причин для каждой «системы координат», то есть для каждой крупной научной
задачи, благодаря которой только и могут быть уловлены более точно система причин и
направление эволюционного процесса в каждый его важный момент.

4.2. Некоторые варианты классификации


и типологии движущих сил исторического процесса
и социальной эволюции
Теорию движущих сил исторического развития мы могли бы определить как систему
представлений о причинах, которые непосредственно или в конечном счете ведут или
могут вести к качественным изменениям в обществах, их элементах и межобщественных
явлениях.
Движущие силы можно систематизировать по разным основаниям. Вот некоторые воз-
можные, на наш взгляд, основания для типологии движущих сил (хотя в отрыве от общей
теории всякая классификация может стать схоластическим упражнением). В целом можно
предложить следующие варианты дихотомизации движущих сил исторического процесса и
социальной эволюции: 1) на потенциальные и актуальные; 2) глобальные и локаль-
ные; 3) универсальные и частные; 4) постоянные и переменные; 5) длительные и кратко-
временные; 6) внутренние и внешние; 7) природные и социальные; 8) материальные и
идеальные; 9) субъективные и объективные; 10) безличностные и личностные; 11) «эво-
люционные» и «революционные»; 12) ведущие к количественным и ведущие к качествен-
ным изменениям; 13) наконец, с точки зрения источников развития движущие силы можно
дихотомизировать также на ведущие к возникновению противоречия и разрешающие его.
При этом каждая такая бинарная оппозиция представляет собой спектр качества, на
котором можно выделить множество уровней и подтипов (подробнее см.: Гринин 1997а,
2003б).
Один из авторов монографии предпринял попытку выявить первичные, то есть не-
сводимые к другим, факторы социальной эволюции (хотя, разумеется, вопрос о «первич-
ности», «фундаментальности» и «несводимости» всегда весьма дискуссионен). Им была
выделена следующая система таких первичных факторов, которая далее перечисляется с
самыми краткими комментариями и ссылками (подробнее см.: Коротаев 1997б, 2003в: 11–
44; см. также: Гринин, Коротаев 2007в). В то же время эти факторы далеко не равноценны
между собой по их влиянию и значимости. Очевидно, что факторы 4–6 в общем плане ме-
нее важны, чем остальные, хотя релевантность факторов очень сильно зависит от конкрет-
ной ситуации.
1. Демографический фактор. Вплоть до самого недавнего времени он являлся одним
из важнейших факторов не просто социальной эволюции в целом, но и социальной мак-
роэволюции в частности. Достаточно сказать, что многие социальные макроинновации,
а тем более ароморфозы, требовали в качестве своей необходимой предпосылки расши-
рения экономической базы либо в виде экстенсивного ее развития, либо в виде той или
иной интенсификации экономики, например существенного роста производительности
земли или труда. Развитие в любом из этих направлений так или иначе было связано с
Глава 1. Социальная макроэволюция 67

увеличением демографического давления. С другой стороны, как было продемонстриро-


вано М. Кремером (Kremer 1993)43, рост численности населения означает рост числа по-
тенциальных технологических инноваторов, что в тенденции ведет к ускорению темпов
технологического роста. Последний, в свою очередь, в тенденции приводит к увеличе-
нию емкости среды, что ведет к новому витку роста численности населения, увеличению
численности потенциальных технологических инноваторов, дальнейшему ускорению
темпов технологического развития и т.д. (см. подробнее ниже Главу 3). Таким образом,
формируется механизм положительной обратной связи второго порядка между демогра-
фическим ростом и технологическим развитием, обусловливавший гиперболическое раз-
витие Мир-Системы вплоть до 70-х гг. прошлого века (Коротаев, Малков, Халтурина
2007; Марков, Коротаев 2007).
2. Спонтанные изменения естественной среды. Достаточно сильные изменения кли-
мата, уровня моря, тектонической активности и т.п. практически неизбежно ведут к
ощутимым изменениям некоторых существенных социологических характеристик со-
обществ, затронутых этими изменениями44. Здесь мы имеем дело с определенно нена-
правленным фактором социальной эволюции, так как указанные изменения естествен-
ной среды могут с равной вероятностью вести как к социальному ароморфозу, так и к
социальной дегенерации45.
3. Изменение внешней социальной среды. В качестве одной из важнейших причин
многих существенных эволюционных сдвигов в отдельных социумах очень часто вы-
ступает именно изменение внешней социальной среды. Наглядно это проявляется, на-
пример, в процессе генезиса государства (подробнее см.: Гринин 2007в). Или, скажем,
достаточно мощное усиление давления варварской периферии на цивилизационный
центр практически неминуемо приводит к той или иной существенной перестройке со-
циально-политических структур данного центра: возрастают объемы ресурсов на оборо-
ну, растет удельный вес специализированных воинов, меняется система налогообложе-
ния, структура ремесленного производства (в связи с ростом производства вооружения)
и т.д. и т.п. (опыт математического моделирования некоторых из этих процессов пред-
ставлен нами ниже в Экскурсе 1). Тем не менее, рассматривать данный фактор как само-
стоятельную фундаментальную движущую силу социокультурной эволюции все-таки
можно только с самыми серьезными оговорками, что связано с относительностью поня-
тий внешних и внутренних факторов (см. об этом дальше). Дело в том, что если все ска-
занное выглядит абсолютно правильным, пока мы продолжаем изучать отдельный соци-
ум, то ситуация радикально меняется, как только мы переходим к изучению систем со-
циальных организмов (а создание сколько-нибудь полноценной общей теории социо-
культурной макроэволюции без такого перехода кажется невозможным). Как только мы
начинаем изучать эволюцию не одного лишь цивилизационного центра, а макросистемы,
включающей не только этот центр, но и его варварскую периферию, объяснение измене-

43
См. также: Подлазов 2000, 2001, 2002; Tsirel 2004; Коротаев, Малков, Халтурина 2007.
44
Вместе с тем аналогичные ненаправленные изменения, вызванные антропогенной деятельностью (мы имеем
в виду последствия для природной среды, которые никто не планировал, но которые возникли в результате
деятельности людей, вроде засоления или выветривания почв, изменения климата в результате сведения ле-
сов и т.п.) следует рассматривать уже, скорее, как вторичный фактор социальной эволюции, в высокой сте-
пени генерируемый ее первичными факторами (в особенности демографическим).
45
Обычно же они, как и все остальные ненаправленные эволюционные факторы, толкают подвергающиеся их
действию системы к эволюционным идиоадаптациям. Отметим также, что такой важнейший фактор влияния
внешней среды, как патогенный (здесь достаточно вспомнить о тех глубоких социальных трансформациях,
которые, скажем, испытали Западная Европа, Ближний Восток и многие другие регионы Афроевразии в
XIV–XV вв. под влиянием серии катастрофических эпидемий, прежде всего «черной смерти» ٍ[см., например:
Herlihy 1997; Dols 1977; McNeill 1998; Borsch 2004, 2005]), следует рассматривать скорее как вторичный фак-
тор, в высокой степени генерировавшийся демографическим и другими первичными факторами развития
Мир-Системы, при этом на уровне развития Мир-Системы сам патогенный фактор оказывается уже скорее
внутренним, чем внешним (МсNeill 1998; Diamond 1999: 202–205; Коротаев, Малков, Халтурина 2007: 131–
135; о роли изменения природной среды см. также: Коротаев 1993, 1996, 1997а, 1998, 2000а, 2000б, 2002,
2006а, 2006в; Гринин 1997в, 2003а, 2003б, 2007н, 2007п; Гринин, Коротаев 2008).
68 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

ний в цивилизационном центре усилением давления периферии уже не может нас удов-
летворить. То, что выглядело как достаточно полноценное объяснение, оказывается
лишь началом такого объяснения, ибо теперь становится необходимым выяснить и при-
чины усиления давления периферии, для чего нам уже будет нужно обратиться к каким-
то более глубоким факторам (см., например: Коротаев, Гринин 2008).
В то же время в отношении определенных ситуаций внешняя социальная среда вы-
ступает в числе именно первичных факторов социальной эволюции. Это касается, на-
пример, ситуации изоляции (то есть нулевого воздействия внешней социальной среды),
что в колоссальной степени влияет на особенности обществ и на направления и темпы
их развития. Изоляция социумов и отдельных групп в социальной макроэволюции едва
ли не в такой же степени способствует образованию новых вариантов социальных орга-
низмов, как в биологической – новых видов, но в то же время не способствует ни более
интенсивному протеканию эволюционных процессов, ни появлению более конкурентных
видов (об одном из вариантов такой изоляции в истории биологической эволюции в Юж-
ной Америке см.: Симпсон 1983); что же касается изоляции в социальной эволюции, то
она обрекает общества на «отсталость» (то есть воспроизводство неизменного или даже
сниженного уровня социокультурной сложности).
4. Немутационное варьирование сочетания генов в генотипах особей популяции. Уже
в результате действия этого фактора (даже при полном отсутствии мутаций и притока
генного материала извне) конкретное сочетание генов в генотипах особей данного поко-
ления популяции будет неминуемо заметно отличаться от подобного сочетания в преды-
дущем поколении. В результате этого, например, комбинация психофизиологических
инвариант в последующем поколении будет практически неминуемо несколько отлична
от предшествующего поколения46. И все же конкретная система отношений в данной со-
циальной группе, как правило, приспособлена именно к текущей конкретной комбина-
ции. И, скажем, увеличение в текущем поколении локальной группы охотников-
собирателей числа сангвиников с одного до пяти при соответствующем уменьшении числа
флегматиков с шести до двух должно привести и к некоторому (пускай и довольно незна-
чительному) изменению системы отношений в данной локальной группе. К наиболее же
очевидным изменениям в соответствующей локальной группе может привести появление
особей с выдающейся поведенческой предрасположенностью к лидерству, изобретатель-
ской, интеллектуально-инновационной или, скажем, миграционной активности.
На первый взгляд, данный фактор как будто способен играть сколько-нибудь замет-
ную роль исключительно в эволюции сверхмалых первобытных социумов, поскольку в
сколько-нибудь крупных социальных организмах подобные флуктуации должны прак-
тически полностью скрадываться самим числом включаемых ими особей. Однако это не
совсем так, хотя бы потому, что во многих крупных социумах нередко существуют доста-
точно малочисленные и замкнутые группы лиц, от изменений в системе отношений между
которыми может зависеть в заметной степени ход эволюции гигантских социальных орга-
низмов. Наиболее очевидным примером здесь являются правящие линиджи в некоторых
монархических государствах и иные виды замкнутых малочисленных, но влиятельных
элит; сказанное может иметь отношение, например, и к семействам собственников сверх-
крупных фирм и т.п. Конечно, этот фактор довольно слаб и имеет совершенно ненаправ-
ленный характер, но и он может сыграть «роковую» или «счастливую» роль. Достаточно
вспомнить только пример с наследственной гемофилией у наследника Николая II царе-
вича Алексея, то, к каким негативным последствиям в психологии и поведении царя и
царицы, а также всего царского двора и даже правительства (например, через влияние
Распутина) это привело.

46
Разумеется, влияние такого дрейфа генов для социальной эволюции существенно ниже, чем для биологиче-
ской, в которой этот фактор вместе с комплексом связанных с ним других явлений относится к важным при-
чинам видообразования (см., например: Mayr 1976, 2001; Mayr, Provine 1998; Четвериков 1968; Симпсон
1983; Грант 1991; Иорданский 2001; Яблоков, Юсуфов 2004; Тимофеев-Ресовский и др. 1969).
Глава 1. Социальная макроэволюция 69

Относительно этого и следующего факторов стоит заметить, что имеется целый ряд
исследований, посвященных проблеме коэволюции социальных и биологических факто-
ров в историческом процессе, в которых анализируется роль динамики генов, их дрейфа,
изоляции человеческих популяций и мутаций на трансформацию человеческих обществ
(см., например: Lumsden, Wilson 1981; Boyd, Richerson 1985; Durham 1991). В то же вре-
мя мы согласны с С. Сандерсоном, что такие попытки напрямую связать биологию и со-
циологию в целом оказываются непродуктивными и нередко грешат откровенными на-
тяжками (см.: Sanderson 1990: 174–180), а также с мнением М. Блют, что такие коэволю-
ционные подходы есть, по сути, скрытая попытка навязать подходы социобиологии
(Blute 1987), что, впрочем, нередко дает достаточно интересные результаты (см., напри-
мер: Durham 1991).
5. Собственно мутации. Очевидно, что становление Homo sapiens sapiens не могло
произойти без определенных мутаций в самом строгом смысле этого понятия (см., на-
пример: Воронцов 1999). Вместе с тем достаточно очевидно, что связанное с этим суще-
ственное изменение человеческой биограммы не могло не оказать заметного воздейст-
вия и на трансформацию социальных структур носителей данной биограммы. В целом
не вызывает сомнения значимость этого фактора для биосоциокультурной эволюции
наших предков на протяжении нескольких миллионов лет, предшествовавших появле-
нию человека современного вида. Имеются также определенные основания предпола-
гать, что биологическая эволюция человека не остановилась полностью не только 200–
150 тыс. лет назад, но и после так называемой верхнепалеолитической революции (при-
мерно 40 тыс. лет назад) и даже после последовавшего за ней много позже процесса ос-
новного расогенеза (см., например: Алексеев 1984: 345–346; 1986: 137–145; Ярыгин и др.
1999, кн. 2: 165). Если же иметь в виду такой фактор, как изоляция различных групп на-
селения, что, по мнению В. П. Алексеева, приводит к тому, что они превращаются в по-
пуляции с заметным разнообразием генетических маркеров, то такие явления наблюда-
лись еще в эпоху бронзы и раннего железа (Алексеев 1986: 140) и, вероятно, в более
поздние эпохи (см.: Боринская 2005; Боринская, Коротаев 2007). Следовательно, указан-
ный выше фактор должен был играть какую-то роль в биосоциокультурной эволюции и
Homo sapiens sapiens. Вместе с тем определить эту роль хоть с какой-то точностью в на-
стоящее время представляется крайне трудным, хотя какой-то прогресс в этом направлении
за последнее время все-таки наблюдается (см., например: Боринская 2005; Боринская, Коро-
таев 2007). В любом случае достаточно очевидно, что и этот фактор достаточно слаб и в ка-
честве социальной движущей силы имеет ненаправленный характер47.
6. Социокультурные мутации. Как уже упоминалось выше, в социальном организме
представляется возможным найти некий отдаленный аналог генотипу – определенный
набор культурно значимых текстов (совсем не обязательно зафиксированных в письмен-
ной форме), в значительной степени в соответствии с которыми строится жизнь социу-
ма, воспроизводятся социальные практики и институты («социальный фенотип»). Мож-
но здесь найти какой-то аналог и биологическим мутациям. Неудивительно, что этот ас-
пект сравнения биологического и социального развития привлекает особое внимание ис-
следователей (см., например: Campbell 1965; Langton 1979; Cavalli-Sforza, Feldman 1981).
Действительно, передача сколько-нибудь значительного объема информации на протя-
жении значительных промежутков времени абсолютно без всяких искажений, как кажется,
является в принципе невозможной. Определенные ошибки и искажения здесь являются

47
Ненаправленность тут очевидна по сравнению с «осмысленными» движущими силами (например, связан-
ными с целеполаганием людей, совершенно осознанными изменениями и т.п.). Но в биологическом плане
применительно к факторам 4–5 можно говорить и об определенной направленности под воздействием отбо-
ра, который в комплексе с мутациями и рекомбинациями генов придает изменениям генофонда популяции в
чем-то направленный характер. Например, если в связи с развитием молочного животноводства эволюцион-
но выгодной становится способность переваривать молоко во взрослом состоянии, то соответствующая му-
тация начинает распространяться; точнее говоря, начинает расти частота соответствующего гена в потреб-
ляющих молоко человеческих популяциях (см., например: Боринская 2005; Боринская, Коротаев 2007).
70 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

практически неизбежными, что должно уже само по себе приводить к каким-то (пускай
самым незначительным) изменениям и в «социальном фенотипе». Вполне понятно, что и
здесь мы имеем дело с довольно слабым фактором, также в социальном плане имеющим
ненаправленный характер, но в социально-биологическом смысле о направленности гово-
рить все же можно48. В то же время мы прекрасно понимаем, что такие сравнения не
имеют строгого характера, что их использование допустимо только как аналогия, кото-
рая полезна в плане лучшего представления проблемы, но которая должна использовать-
ся очень ограниченно и осторожно.
7. Конфликт интересов. Во всяком сколько-нибудь высокоорганизованном (и даже
не обязательно только человеческом) сообществе никогда не может быть такого, чтобы
текущим положением вещей были довольны абсолютно все члены сообщества. Всегда в
сообществе будет и определенное количество особей, стремящихся изменить сущест-
вующее status quo. Это во многом связано с тем, что в любом самом примитивном обще-
стве существует то или иное неравенство. Даже если социум эгалитарен, это означает,
что те, кто дает ему больше, при распределении получают меньше, так как должны де-
литься с остальными49. Поэтому, говоря диалектично, любое равенство есть в то же вре-
мя и неравенство. Основами, которые изначально предполагают существование нера-
венства в любом обществе, будут уже естественные различия в поле, возрасте, физиче-
ских, умственных и психических (воля, напористость, агрессивность, властность и т.п.)
качествах людей. Кроме того, фундаментальным свойством человеческого общества яв-
ляется то, что любое совместное производство, как, впрочем, и любая другая деятель-
ность, фактически всегда отражает сложившийся тип неравенства и конкретный баланс
интересов групп, слоев и участников, в результате чего какие-то из них всегда оказыва-
ются в более привилегированном положении, что выражается в различии ролей в произ-
водстве, общественной жизни и распределении как материальных, так и важных немате-
риальных ресурсов. При этом всегда существуют принципы и механизмы социального
деления, а также способы, «с помощью которых неравенство передается от одного поко-
ления к другому» (Смелзер 1994: 174) (философско-социологический анализ неравенст-
ва в обществе см.: Гринин 1997б, 1997в: 86–90; 2003б: 171–178).
Особенно значимым данный фактор неравенства и конфликта интересов на его осно-
ве становится, конечно, в сложных постпервобытных обществах, где конфликт между
интересами представителей разных социальных групп, слоев, сословий, классов и т.д.
(через вызванные этим скоординированные попытки представителей соответствующих
слоев изменить ситуацию в свою пользу) становится одной из важнейших сил социо-
культурной эволюции. Как говорил Р. Дарендорф (1994: 143), «социальные конфликты
вырастают из структуры обществ». Отметим, что имущественные отношения (тем более
отношения собственности) чаще всего предполагают неравенство. Если же оно воспри-
нимается как несправедливое неравенство, затрагивающее кровные интересы большин-
ства членов общества, тогда этим отношениям требуется сильная охрана от посяга-
тельств, желательно с поддержкой политической власти. Усиление посягательств увели-
чивает жесткость мер по защите отношений, что, в свою очередь, усиливает представле-
ния о степени несправедливости и дает оправдание новым посягательствам (можно
вспомнить афоризм П. Ж. Прудона: «Собственность – это кража» или лозунг «Экспро-
приация экспроприаторов»). Такая положительная обратная связь способствует усиле-

48
В частности, те ошибки, которые будут выгодны социуму или какой-то его части, начинают получать распро-
странение.
49
Современные этологи чаще всего определяют отношения внутри многих сообществ приматов, особенно
крупных сообществ, как иерархические, нередко жестко иерархические (см., например, яркие описания таких
отношений: Дольник 2007; см. также: Butovskaya, Korotayev, Kazankov 2000). Это, по всей видимости, озна-
чает, что принципы неизбежности неравенства членов социума не являются изобретением социальной эво-
люции, а, скорее, получены ею «в наследство» от биологической и социально-биологической эволюции. На-
против, по-видимому, именно крайняя эгалитарность более «искусственна», более порождена социальной
эволюцией, чем иерархичность.
Глава 1. Социальная макроэволюция 71

нию конфликта интересов и выступает одной из движущих сил трансформации многих


сложных обществ.
Есть некоторые сомнения относительно того, правильно ли в качестве действитель-
ной движущей силы социокультурной эволюции рассматривать именно социальный
конфликт (как это нередко делают, скажем, марксисты и сторонники так называемой
теории конфликта), то есть само реальное столкновение двух враждующих сил, одна из
которых, скажем, пытается изменить статус-кво в свою пользу, а другая – этот статус-
кво сохранить. Фактически реальные социальные конфликты зачастую выступают как
сила, скорее сдерживающая, чем движущая социокультурную эволюцию. Действитель-
но, если в подобной ситуации вторая сторона по тем или иным причинам не окажет со-
противления и первая сторона изменит положение вещей в свою пользу без всякого ре-
ального социального конфликта, значимый эволюционный сдвиг произойдет только
скорее. В случае же, если сопротивление будет оказано и реальный социальный кон-
фликт все-таки произойдет, вторая сторона вполне может выйти из него победителем и
добиться сохранения статус-кво, значимого социально-эволюционного сдвига в таком
случае может и не произойти, либо такой сдвиг будет заметно менее значительным, чем
если бы подобное сопротивление не было оказано. Поэтому в качестве фундаментальной
движущей силы корректнее, видимо, рассматривать именно конфликт интересов, а не
продуцируемый им реальный социальный конфликт. Последний же, если и может вы-
ступать в качестве движущей силы каких-то социальных сдвигов, должен, по-видимому,
рассматриваться в качестве вторичного фактора, продуцируемого действием более фун-
даментальных эволюционных движущих сил.
Представляется, что в данном случае мы имеем дело с фактором, несравненно более
сильным, чем факторы 4–6, но также имеющим ненаправленный характер.
8. «Механизм развертывания потребностей»50. Данный «механизм» представляется
вполне реальным, и его появление кажется вполне объяснимым. Похоже, его можно рас-
сматривать как частное проявление некоего универсального свойства всего живого, об-
ладающего, по-видимому, гигантским потенциалом, не реализуемым, как правило, в
обычных условиях (cм., например: Медников 1982: 78–81). На наш взгляд, здесь мы
имеем дело с достаточно мощным направленным фактором не просто социальной эво-
люции вообще, а во многом именно социального развития.
9. Исследовательская активность. Уже на дочеловеческом уровне среди ряда
высокоорганизованных животных отмечается существование обусловленной во многом
генетически поведенческой предрасположенности к исследовательской активности51,
которую можно рассматривать в качестве вполне автономной и фундаментальной
движущей силы социокультурной эволюции вообще и мощного фактора социального
развития в частности (при этом, как уже отмечалось выше, особо мощное действие этот
фактор может оказывать в паре с демографическим фактором при формировании между
ними положительной обратной связи второго порядка).
10. Функционирование социальных систем определенного типа в условиях
ограниченности ресурсов. Во многих случаях само функционирование системы ведет к
ее эволюции, если оно идет за счет потребления некоего невозобновляемого ресурса.
Как только «запасы» этого ресурса истощаются ниже некоего порогового значения,
появляется возможность эволюционного сдвига (хотя бы и в форме дегенерации). Либо
находится способ возобновлять используемый ресурс, либо появляется какая-то

50
В марксистской социологии обычно обозначается как «закон возвышения потребностей». Ссылка при этом,
как правило, делается на вполне правильное, на наш взгляд, в своей основе утверждение «Немецкой идеоло-
гии»: «...Сама удовлетворенная первая потребность, действие удовлетворения и уже приобретенное орудие
удовлетворения ведут к новым потребностям...» (Маркс, Энгельс 1955: 27).
51
Применительно к человеческим сообществам к ней в общем плане можно отнести вообще всякую актив-
ность, выходящую за рамки обычной и рутинной и ведущую к изменениям, например творческую, предпри-
нимательскую, даже просто нонконформистскую.
72 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

альтернатива этому ресурсу52. Если же никакого удовлетворительного ответа не


находится вообще, то система просто дегенерирует, но эволюционный сдвиг в любом
случае происходит. Речь, по всей видимости, в таких случаях идет о достаточно
мощном, но ненаправленном факторе социальной эволюции53.
Более подробно о движущих силах социальной эволюции вообще и социального разви-
тия в частности, а также их классификации см.: Гринин 1997б, 2007н; Коротаев 1997б;
2003в. В этой главе мы остановимся только на анализе внешних и внутренних движущих
сил как имеющих особое значение для изучения проблем макроэволюции.

4.3. Внешние и внутренние движущие силы


На протяжении многих тысяч лет социальное развитие происходило относительно мед-
ленными темпами, напоминая движение монотонно поворачивающегося, казалось бы, на
одном месте колеса (Тойнби 1991). И в то же время это тяжелый и разрушительный про-
цесс, в результате которого методом естественно-исторического отбора с помощью бес-
численных проб и ошибок, «выбраковки», по выражению М. Гефтера (1988), неудачных
или неэффективных форм постепенно выявлялись удачные и эффективные (другое дело,
что рост эффективности той или иной социальной системы в одном отношении на про-
тяжении большей части человеческой истории, как правило, сопровождался снижением
этой эффективности в некоторых других отношениях [см., например: Коротаев 1991б,
1992, 1999, 2003в]). Необходимость приноравливаться к безжалостной окружающей
природной и социальной среде способствовала лучшей приспособляемости54. И выигры-
вал тот, кто вовремя и наиболее эффективно давал ответ на внешний вызов, был наибо-
лее сильным, энергичным, сплоченным, организованным и т.п. Нередко в лучшем поло-
жении оказывались просто наиболее удачливые, «везучие» – защищенные от набегов
кочевников, живущие на островах и т.п. Социальный естественный отбор (как, впрочем,
и биологический) поэтому неразрывно связан со случайностями. Таким образом, упро-
щенно говоря, внешние движущие силы (природа, социальное окружение) воздейство-
вали на общество так, что создавали возможности для естественного отбора, а различ-

52
Особенно мощно эта ситуация влияет на, условно говоря, почкование обществ в виде переселений и колони-
зации. Оказавшись же в новых условиях, части социума неизбежно должны адаптироваться к ним, а нередко
и специализироваться. В чем-то аналогичный процесс в биологии называется адаптивной радиацией (и о нем
еще будет речь ниже).
53
Отметим, что в качестве непосредственной движущей силы социально-эволюционных сдвигов в таких слу-
чаях выступает истощение определенных ключевых ресурсов, однако его нельзя считать первичной движу-
щей силой, ибо само это истощение выступает в качестве результата действия более глубоких движущих сил,
которые включают в себя само функционирование систем определенного типа, но также, естественно, и не-
которые другие первичные движущие силы, в том числе демографический фактор, спонтанные изменения
природной среды, механизм развертывания потребностей. Это как раз случай варианта классификации дви-
жущих сил, о котором сказано выше: с точки зрения источников развития, движущие силы можно делить на
ведущие к возникновению противоречия и разрешающие его (см. об этом, в частности: Гринин 1997б: 27–
28). Надо иметь в виду, что на определенном уровне анализа нет развития без противоречия, но возникнове-
ние противоречия не ведет автоматически к развитию, поскольку оно может долго или вовсе не разрешаться
(в этом случае в обществе начинается процесс дегенерации, что, впрочем, также является эволюционным
сдвигом, хотя и в сторону, в некотором смысле противоположную направлению эволюционного развития).
Функционирование негибких систем в условиях ограниченности ресурсов как раз подводит к противоречию,
а тот или иной ответ общества на ситуацию дефицита основного ресурса становится разрешающей возник-
шее противоречие движущей силой.
54
Исследователей во многих обществах восхищала целесообразность производства, быта, форм политического
устройства, культуры и т.п. данной конкретной обстановки. Плеханов писал по этому поводу: «Тут повторя-
ется то же явление, которое еще греческие философы замечали в природе: целесообразность торжествует по
той простой причине, что нецелесообразие самим характером своим осуждено на гибель» (Плеханов 1956:
644). Впрочем, и нецелесообразное может воспроизводиться на протяжении длительного времени. В качестве
примеров можно упомянуть обычай поедания мозгов умерших среди папуасов куру, приводивший к воспро-
изводству у них эндемичной тяжелой болезни, обозначаемой как раз по имени этой группы папуасов (см.,
например: Diamond 1999); обычай женского обрезания у многих народов Африки и т.п. Но все же в конце
концов в социальной эволюции нецелесообразное, как правило, либо отмирает, либо остается уделом «аут-
сайдеров».
Глава 1. Социальная макроэволюция 73

ные контакты и заимствования способствовали распространению того, что доказывало


себя наиболее эффективным. Соответственно, чем теснее связаны общества, тем больше
возможность проявления и распространения достижений.
Выше мы уже говорили, что считаем необходимым пересмотреть многие взгляды на
сам ход социальной эволюции в целом. И особенно важно отказаться от представления,
будто переход к новому качеству есть процесс изменений, в основных своих моментах
запрограммированных предыдущим развитием и лежащих «внутри» обществ, подобный
последовательным стадиям онтогенеза (то есть в нормальных условиях приводящий к
превращению зародыша во взрослую особь на основе разворачивания генетического ко-
да). Ведь любой генетический код (если только он не подвергся значимой мутации) обес-
печивает развитие только по известным уже и тысячекратно опробованным образцам.
Мало того, он препятствует любым, тем более качественно новым изменениям, он ведь и
призван не допустить отклонения от программы. Общеизвестно, что генетические мута-
ции обычно возникают при отклонениях внешних условий от нормы и абсолютное
большинство из них нейтральны или вредны. Поэтому развитие социальных систем по
траекториям, задаваемым их «культурно-генетическим кодом», выше и было названо нами
неэволюционным развитием.
Эволюционное же развитие, то есть продвижение социальных организмов к приобре-
тению нового, до этого момента неизвестного ароморфного качества, всегда связано с по-
явлением «новизны», особенно новых, в той или иной степени небывалых прежде проблем
(для данного социума или даже Мир-Системы в целом), таких, например, как резкий рост
населения до неизвестного прежде уровня, острая нехватка земли, появление опасных вра-
гов, раскол и гражданская война в прежде мирных социумах, резкое социальное расслое-
ние, небывалое ухудшение экологической ситуации и т.д. И тут стоит обратить внимание
на огромную роль внешних факторов среди этих проблем, или вызовов (см. также приме-
ры выше). К сожалению, этот аспект вопроса все еще недоучитывается как в отечествен-
ной, так и в зарубежной науке. Например, распространена тенденция преуменьшать роль
войн и завоеваний в процессе образования государственности. Так, согласно
Х. Й. М. Классену, войны и завоевания в процессе образования государства играли ме-
нее важную роль, чем идеология или социальная стратификация (Claessen 1989, 2000a,
2002; Классен 2006). Советской же науке и вовсе был свойствен принцип приоритета
внутренних процессов перед внешними. Так, Л. Е. Куббель полагал, что необходимо от-
стаивать «тезис об определяющем значении внутренних факторов в процессе становле-
ния классового государства» (Куббель 1988а: 214, 230)55. Даже последовательные кри-
тики советского наследия в отечественном обществоведении полагают, что только
«внутренние метаморфозы первобытных социумов» есть закономерные процессы.
А межплеменные конфликты и войны, хотя они на практике и имели широкое распро-
странение, следует расценивать как незакономерные (Хоцей 2000: 42)56.
Однако только новых вызовов для серьезных изменений явно недостаточно. Дело в
том, что большинство обществ «отвечают» на новые проблемы старыми, привычными,
опробованными способами, поскольку они выбирают не из гипотетических, а из доступ-
ных альтернатив (Van Parijs 1981: 51), то есть используют не потенциально возможные,
а актуально известные меры (Claessen 1989). Естественно, что такие «ответы» не всегда

55
Порой появлялись и вовсе удивительные утверждения: «Политическое развитие африканских обществ
происходило на всех этапах при решающей роли внутреннего алгоритма, определяемого взаимодействием
общины и надобщинной структуры власти. Эволюция последней главным образом зависела от внешнего
фактора» (Бочаров 1991: 74; выделено нами. – Авт.). Получается, что хотя главным и было внутреннее
взаимодействие общины и власти, но эволюция структуры власти почему-то в основном зависела от внешних
факторов. Странная какая-то логика. Не правильнее ли было сказать, что политическое развитие в большой
степени зависело как от внутренних, так и от внешних факторов?
56
Подробнее критику подобных подходов, а также вопрос о роли войн и других внешних факторов в процессе об-
разования государства см.: Гринин 2007в; Grinin 2003, 2004c. Но еще раз подчеркнем, что разделение на внеш-
ние и внутренние факторы в чем-то условно, поскольку внешние в одной системе координат силы в другой сис-
теме становятся внутренними (подробнее см.: Гринин 1997б, 2007н, 2007б, 2007г; Коротаев 1997б, 2003в).
74 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

являются эффективными. В результате множество социумов гибнет, исчезает, теряет са-


мостоятельность.
Так, после ухода в 410 г. н.э. из Британии римских войск бритты (романизированные
британские кельты) в поисках защитников от набегов ирландских и шотландских варваров
пригласили к себе саксов и дали им землю, осуществив тем самым определенную соци-
альную инновацию, впрочем, уже неоднократно апробированную в римском мире с его
практикой «воевать против варваров руками варваров». Но саксы, увидев слабость бри-
танцев, вскоре перестали повиноваться местным властям и, в конце концов, вместе с анг-
лами и ютами стали хозяевами в стране. А бритты, несмотря на долгое и упорное сопро-
тивление, были частично изгнаны, а частично уничтожены или порабощены. Поэтому в
Британии вместо «бриттского» государства появились варварские англосаксонские коро-
левства (Blair 1966: 149–168; Chadwick 1987: 71; Филиппов 1990: 77; Мельникова 1987:
8–11).
Но иногда социальные организмы все же вынуждены отвечать действительно по-
новому; порой так случается помимо их желания. Конечно, и такие новые ответы далеко
не всегда разумны, эффективны и удачны. Ведь путь к эффективному новому – путь неиз-
вестный, неведомый, «на ощупь». Значит, ошибки, в том числе непоправимые, неизбежны.
Оттого-то столь часто в истории общества гибнут или клонятся к упадку. Поэтому для по-
явления новой, эволюционно перспективной модели всегда требуется сочетание особых, в
чем-то исключительных условий, уникальное совпадение внешних и внутренних факторов,
то есть новых вызовов и новых удачных на них ответов (см. подробнее: Гринин 1997а,
1997б, 1997в, 2003а: 52–53; 2003б: 48–52; 2007г: 7–10, 56–60).
В целом в общеисторическом плане только незначительное меньшинство ответов на
вызов было способно стать источником системных ароморфозов. А значит, большинство
обществ было не в состоянии перейти на новый качественный уровень: у них отсутство-
вали необходимые потенции, или в их конструкции существовали некие «дефекты», или
система была слишком жесткой, чтобы легко трансформироваться, либо требовались та-
кие условия, которые никак не возникали; могло это происходить и по иным причинам.
Между тем вовсе не случайно именно социальное развитие нередко рассматривают как
центральное в отношении социальной эволюции (White 1949; Steward 1972 [1955]).
Отсюда ясно: все еще очень распространенный взгляд, согласно которому все обще-
ства и народы имеют одинаковые стадии развития и различаются только временем их
прохождения, принципиально не верен. Эволюция – это, образно говоря, не широкая ле-
стница, по которой раньше или позже могут подняться в одном направлении и самостоя-
тельно все, а сложнейший лабиринт, выход из которого без заимствований находят лишь
некоторые (и то только на каком-то определенном этапе, а в конечном счете, найти «вы-
ход из лабиринта» совсем без всяких заимствований не смогло ни одно общество). Ины-
ми словами, далеко не каждое конкретное общество является повторением в малом мас-
штабе общего эволюционного развития, а только некоторые из них и лишь на отдельных
периодах макроэволюции (и то с большими оговорками). Дело в том, что вплоть до
самого недавнего времени эволюционный прорыв к качественно новому уровню
(ароморфозу) в одном месте (обществе) мог состояться только за счет гибели, стаг-
нации, движения вбок и т.п. массы других обществ.
Это можно подтвердить, скажем, на примере образования государства. Потребова-
лись тысячелетия, чтобы эволюционные преимущества этой новой формы ясно выяви-
лись и она стала господствующей. Но при этом десятки тысяч политических организмов
исчезли как самостоятельные, навсегда потеряв шанс ими стать.
Почему, допустим, соседи Руси – печенеги и половцы – так и не создали государст-
ва? Почему не возникло государства у галлов, хотя по уровню культуры, численности
населения, развитию городов и торговли они заметно превосходили многих других, на-
пример саксов и англов, захвативших Британию? (Об очень высоком уровне развития
доримской Галлии см., например: Clark, Piggott 1970: 310–328; Chadwick 1987; Бессмерт-
Глава 1. Социальная макроэволюция 75

ный 1972; Бродель 1995; Шкунаев 1989; Цезарь, Галльская война; Штаерман 1951; Фи-
лип 1961: 116–129; Монгайт 1974: 248–253; Леру 2000; Тевено 2002.)
Приведем и более близкую аналогию. Были ли в рамках Мир-Системы позднего
Средневековья и начального периода Новой истории (XV–XVIII вв.) неизбежными про-
цессы объединения мелких, близких в этническом отношении политий (княжеств, гер-
цогств, курфюршеств, городских республик и т.п.) в крупные централизованные госу-
дарства? Несомненно. Однако в Италии и западной Германии таких государств не сло-
жилось. И появились они много позже уже под сильным внешним влиянием. А в Поль-
ше, например, сильная королевская власть так и не была создана никогда. Для россиян
также не лишним будет напомнить, что наша собственная страна отклонилась от, каза-
лось бы, неизбежного (в контексте общей эволюции Мир-Системы XIX–XX вв.) разви-
тия в сторону демократии и укрепления частной собственности. Да и сегодня процесс
глобализации резко делит страны и народы на тех, кто будет играть важную роль в но-
вом глобализующемся мире, и на тех, кто будет (по крайней мере, на протяжении бли-
жайших десятилетий) преимущественно объектом изменений.
Таким образом, хотя вполне правильно считать государство неизбежным результатом
эволюции, однако это утверждение верно только в самом общем плане – в той мере, в ка-
кой речь идет о государстве как итоге длительной конкуренции разных форм, их гибели,
трансформаций, социального отбора и т.п. Другими словами, это верно в целом для чело-
вечества. Но для каждого общества в отдельности возникновение государства не
было неизбежным.
Ведь государство являлось не только совершенно новым решением проблем, стоя-
щих перед усложнившимися обществами, но и путем, который означал разрыв со мно-
гими прежними отношениями и традициями. А сделать это достаточно трудно и просто
не всегда возможно. Поэтому многие общества и шли собственной дорогой, которая, од-
нако, нередко вела к иным результатам, в частности к сверхразвитию прежних тенден-
ций (см., например: Гринин 2007г; Grinin 2003; 2004c; Гринин, Коротаев 2007в) или к
становлению принципиально новых форм сложной политической организации, качест-
венно отличной от государственных систем (см., например: Коротаев 1995б, 1996,
1997а, 2000а, 2000б, 2006в; Коротаев, Крадин, Лынша 2000). Подобное развитие могло
вести, например, к крайней сакрализации правителя; к сверхусложнению родственных
отношений и образованию аристократического сословия привилегированных родов и
родственных линий; к усложнению сетевых горизонтальных (вместо вертикальных ие-
рархических) связей; жесткому закреплению профессиональных и социальных различий
(кастовая система); к созданию конфедераций племен, гражданских общин или городов
без сильной центральной власти (но с эффективными альтернативными механизмами
межсоциумной интеграции) или к другим моделям. При этом выбор направления разви-
тия всегда связан со многими конкретно-историческими причинами (подробнее см.:
Гринин 2006м, 2007в; Grinin 2003, 2004b).
Нередко судьба отдельного общества зависит и от случайностей, особенно в периоды
неустойчивых, бифуркационных его состояний. В частности, моменты появления госу-
дарств и других сложных политических систем нередко создавали такую зону бифурка-
ции для массы изменяющихся обществ, когда те или иные, казалось бы, незначительные
события могли сыграть решающую, а то и роковую роль. Так, например, Чингисхан еще
до провозглашения его верховным ханом трижды чудом избегал смерти, причем один
раз его искали триста погнавшихся за ним всадников (Хара-Даван 1996: 105). Погибни он –
и гигантской империи бы не возникло. Ведь история кочевников говорит, что порой
проходили сотни лет, пока появлялся деятель, способный до такой степени сплотить их.
А Монгольскую империю и вовсе нужно рассматривать как исключительный случай
(Barfield 1991: 48). В Новое время бифуркационные состояния особенно часто возникали
в период революций, во время которых роль личностей и с ними связанных случайно-
стей возрастала самым радикальным образом (см. подробнее: Бородкин 2002, 2007; Гри-
нин 1997б: 37–59; 2003б: 75–85; 2007н: 185–200; Grinin 2007e).
76 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

Таким образом, с одной стороны, любой эволюционный скачок подготавливается


всем предыдущим развитием и опытом за счет неудачных попыток нащупать новый
путь, все большим назреванием потребностей в «решении задачи», пока линия эволюции
не выйдет туда, где создались наилучшие условия для прорыва. Но с другой – где и как
это произойдет – вопрос конкретного исторического случая и совпадения особых усло-
вий. Таким образом, хотя конкретная инновация или даже макроинновация (которая
позже становится эволюционно значимой для целого ряда обществ) очень часто появля-
ется в каком-то конкретном обществе в конкретное время и в результате особых усло-
вий, очевидно, что причины и условия появления этого эволюционного изменения нель-
зя искать только в особенностях породившего его социума. Какие бы особо благоприят-
ные условия в данном обществе для рождения социального ароморфоза ни создались,
данные условия всегда подготавливались развитием множества других предшествующих
и современных ему обществ, даже если эти усилия были неудачными и/или неосмыс-
ленными. А часто они подготавливались как раз такими неудачными поисками новых
путей (мы сформулировали этот принцип как «правило платы за ароморфный прогресс»
[Гринин, Марков, Коротаев 2008]).
Для появления значимых социальных ароморфозов нужен определенный (гораздо
более широкий, чем одно общество) социальный масштаб (часто масштаб Мир-
Системы) и большое «видовое» разнообразие определенных социальных форм (см., на-
пример: Гринин 1997а; 1997б)57. Так, рождение первичной системы машинного произ-
водства в хлопчатобумажной промышленности Англии в 1730–1760-е гг., а затем и по-
явление системы паровых машин, с одной стороны, определялись общим уровнем раз-
вития, интегрированности и потребностей Европы и мира, а с другой – уникальными
особенностями предшествующей истории Британии (см. об этом: Гринин 2003а: 139–
140) и событиями, которые в отношении появления машинной промышленности выгля-
дят достаточно случайными. Среди последних, в частности, был запрет на ввоз индий-
ских, китайских и персидских хлопчатых набивных тканей в Англию. Это была обычная
протекционистская мера, предпринятая под давлением производителей шерстяных тка-
ней (Манту 1937: 160). В эпоху меркантилизма в европейских странах, включая Англию,
таких запретов вводилось множество, но революционных последствий они, как правило,
не вызывали. Поскольку такой закон был утвержден после достаточно упорной борьбы
и, значит, его принятие вполне могло и не состояться – а это и есть случайность, – мож-
но задаться вопросом: как бы формировался тогда машинный способ производства? На
наш взгляд, переход к нему мог затянуться и даже состояться в другом месте, то есть не
в Англии. Однако раньше или позже такой ароморфоз имел бы место с исключительно
высокой степенью вероятности (см. интересные рассуждения на эту тему В. Макнила
[McNeill 1990]).Таким образом, запрет на ввоз тканей сыграл роль удачной случайности
(наряду с некоторыми другими случайностями).
Однако в целом то, что обычная протекционистская мера выполнила функцию пус-
кового механизма в процессе формирования нового способа производства, объясняется
тем, что одновременно и Мир-Система в целом, и Англия как достаточно передовая, но
все же еще полупериферийная ее часть (именно та, в которой легче могли произойти
арогенные изменения) уже были готовы к такому рывку. Уже существовала ранняя ка-
питалистическая система и появился промышленный принцип производства (см.: Гри-
нин 2003а: 123–138; 2007б: 73–78), создались колониальные империи и мощно развива-
лась мировая торговля (результатом чего и стал наплыв индийских тканей в Европу).
Следует также учитывать наличие уже традиции технического прогресса. В частности,

57
А. Марков обратил внимание, что в то время как в биологии (в теории макроэволюции, в экологии и др.) раз-
нообразие – один из ключевых показателей, и по этому поводу много написано, в социологии идея разнооб-
разия, к сожалению, используется гораздо реже, особенно на количественном уровне. Между тем тут откры-
вается много возможностей для развития некоторых положений теории социальной эволюции и макроэво-
люции. В частности, можно рассматривать разнообразие на разных уровнях (подробнее см.: Гринин, Марков,
Коротаев 2008).
Глава 1. Социальная макроэволюция 77

история паровой машины насчитывала к концу XVIII века уже более ста пятидесяти лет
(см., например: Манту 1937: 264).
Вот почему в определенном смысле вполне можно говорить, что появление нового
ароморфного качества всегда есть синтез надобщественного (цивилизационного, ре-
гионального, мир-системного, общечеловеческого) масштаба развития и особенно-
стей осуществившего инновацию общества. Кроме того, значимая инновация стано-
вится макросоциальным ароморфозом, только если она распространяется значительно
дальше породившего его общества. Лишь тогда она эволюционно закрепляется и спо-
собна вызывать дальнейшие изменения. Но в социальной эволюции достаточно часто
возникают инновации, которые не принадлежат ни одному обществу в отдельности, а
являются как бы общим достоянием. Таким общим достоянием всех мусульман, напри-
мер, ислам сделал Каабу, которая и до этого была сакральным местом для многих пле-
мен Аравии. И создание такой общеисламской святыни внесло свой вклад в формирова-
ние исключительно важного института общеисламского паломничества, сыгравшего ог-
ромную роль в истории исламской (и мировой) цивилизации (см., например: Коротаев,
Клименко, Прусаков 2007). К числу таких институтов относятся и общечеловеческие ор-
ганизации (Лига Наций, ООН).
В этой связи важно отметить и следующее. Главными движущими силами в одних
случаях могут выступать внешние воздействия, в других – внутренние противоречия
(например, социальная или партийная борьба). Но мы можем констатировать, что для
каждого типа обществ (с учетом его «культурного кода») есть свой определенный пре-
дел, потолок развития, выше которого они не могут подняться, не изменив свой
культурный код. Дальше него (принимая во внимание характеристики эпохи) данное
общество может пойти либо в результате выпадения из общего ряда как новая «веточка»
эволюции, либо под воздействием более развитых соседей и при необходимой структур-
ной трансформации. В ином случае общество вступает в кризис (например, в социально-
демографический кризис), но не в силах удовлетворительно, то есть радикально, разре-
шить его. Это одно из объяснений циклов подъема и упадка, столь характерных для мно-
гих древних и средневековых обществ.
В этих случаях государство начинает очередной цикл с новой отметки (как это было
показано нами выше в отношении Западной и Восточной Хань), но в своей эволюции оно
часто пропускает наиболее удачный момент для такой качественной мутации и трансфор-
мации, которая бы вывела его на новую, более перспективную эволюционную траекторию.
Развитие же по старой эволюционной траектории может в таком случае только отдалять
его от точки, от которой возможно было еще совершить эволюционный скачок. Иными
словами, эволюция может быть очень значимой, но вектор такой эволюции направлен в
иную сторону, чем, в конечном счете, он оказывается направленным в тех обществах, ко-
торые такой прорыв осуществили. Развитие Китая является ярким примером этого типа
развития. В нем от кризиса к кризису эволюционировало государство и его способность
поддерживать рост населения, пока она не достигла поразительных показателей (подроб-
нее см., например: Коротаев, Комарова, Халтурина 2007: 68–112; Гринин 2003а: 123–124;
2007в: 261–265). Но тем самым Китай, возможно, все дальше уходил от направления тех-
нического и производственного капиталистического развития, которое «избрала» Европа,
а через некоторое время, по большей части вынужденно, и все остальные зоны Мир-
Системы.
По мере развития все новых социальных факторов (особенно промышленного произ-
водства, науки, классовой и партийной борьбы, современных идеологий и т.д.), а также
ослабления изоляции обществ роль идиоадаптационных эволюционных составляю-
щих относительно ослабевает, а роль арогенных составляющих (составляющих
эволюционного развития) растет. При этом в макроэволюции все более усиливается
роль социального реформирования. По мере же интеграции человечества и появления у
него общих проблем и своего рода международной «этики» реформирование начинает
перерастать в то, что можно назвать социальной селекцией (местный тип общества
78 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

«скрещивается» с образцом передового) и инженерией (то есть конструированием моде-


ли общества и планированием его функционирования и развития в соответствии с этой
моделью). Разумеется, эти способы развития еще в начальной стадии и полностью себя
не проявили. А роль спонтанной неконтролируемой социальной макроэволюции хотя и
ослабла, но все же сохраняется в очень высокой степени.

4.4. Движущие силы


и изменение «алгоритма» социальной макроэволюции
Очевидно, что изменение баланса движущих сил ведет к модификации проявления от-
дельных исторических законов – например, исторического/социального отбора, который
в современных условиях уже не ведет к физическому уничтожению «отставших» об-
ществ и тем более их населения, а напротив, такие общества становятся объектом особо-
го внимания мирового сообщества. А система регулирования численности населения в
условиях индустриального и постиндустриального производства обеспечивает то, что
демографическое развитие уже не ведет к мальтузианскому исходу, то есть социально-
демографическим катастрофам. Кроме того, существенно модифицируется и в целом
система релевантных исторических законов и движущих сил исторического развития:
одни законы и силы перестают быть релевантными, так как исчезают условия, при кото-
рых наблюдается описываемая ими динамика, зато становятся значимыми другие зако-
ны, описывающие социально-историческую динамику в новых условиях (один из ярких
примеров – процессы глобализации).
В какой-то мере, хотя и достаточно условно, можно говорить и о системе изменяю-
щихся типов макроэволюции. В частности, прежде всего можно отметить два крупней-
ших изменения в характере макроэволюции. Во-первых, это переход в период антропо-
генеза от биологической к социальной макроэволюции; во-вторых, это переход в
рамках уже социальной макроэволюции от социально-природной к социально-
исторической макроэволюции в течение аграрной революции.
В течение антропогенеза биологическая макроэволюция сначала трансформирова-
лась в биолого-социальную; затем последняя – в социально-биологическую; и только
потом уже – в собственно социальную (см., в частности: Гринин 2006ж; Grinin 2006a). В
течение периода присваивающего принципа производства, однако, крупных ароморфо-
зов было еще мало, поэтому и темпы социоэволюционного процесса были относительно
медленными, а направленность социальной макроэволюции – очень нечеткой. Такой тип
социальной макроэволюции можно обозначить как социально-природный. В результате
системы взаимообусловленных крупнейших социальных ароморфозов, связанных с аг-
рарной революцией, постепенно состоялся переход к социально-историческому типу
макроэволюции. Вследствие этого социальная макроэволюция существенно меняет свой
«алгоритм», что значимо повлияло на модификацию законов и их релевантность для
разных крупных эпох58. В качестве примера того, как происходит изменение значимости
законов и самого хода действия «алгоритма» социальной макроэволюции, можно рас-
смотреть подобные трансформации в ходе аграрной революции.

58
Один из авторов монографии уже делал попытки разработать схему изменения типов макроэволюции для
последовательных этапов исторического процесса (см.: Гринин 2007н: 177). Согласно этой схеме, в период
аграрно-ремесленного принципа производства преобладающим становится тип военно-цивилизационной
макроэволюции. В период индустриального принципа производства кардинально меняются как темпы мак-
роэволюции, так и релевантность сознательных изменений со стороны субъектов общества. Тип макроэво-
люции условно можно назвать промышленно-реформаторским (или – как вариант – промышленно-
революционным). Наконец, в начавшуюся эпоху научно-информационного принципа производства форми-
руется иной тип эволюции – общечеловеческий. Как уже было сказано выше, роль механизмов спонтанной
эволюции несколько уменьшается и угасает на одних уровнях (хотя и не полностью; при этом они продол-
жают играть исключительно важную роль на других уровнях), а роль целенаправленного влияния (социаль-
ной инженерии и др.) увеличивается.
Глава 1. Социальная макроэволюция 79

Главным фактором изменений в обществах периода присваивающей экономики


была необходимость приспосабливаться к окружающей среде (в том числе и в ре-
зультате заселения людьми все новых и новых территорий с непривычными при-
родными условиями – от пустынь Австралии до льдов Арктики, что было возмож-
но только при существенной модификации соответствующих социокультурных
систем). Это, в конце концов, позволило человеку заселить бóльшую часть земной
суши, создать огромное разнообразие орудий труда, вещей, социальных и иных ин-
ститутов. Удачное приспособление позволяло людям не только выживать, но и не-
редко жить достаточно «комфортно» в первобытном обществе изобилия (original
affluent society), по выражению М. Салинза (Sahlins 1972). Характер взаимоотноше-
ний людей с окружающей средой существенно варьировал, но в целом он был при-
способительным к природной среде (см., например: Леонова, Несмеянов 1993; см.
также: Гринин 2003а: 82–83).
В аграрную эпоху характер этих взаимоотношений меняется за счет перехода к доста-
точно осмысленному и активному преобразованию окружающей среды в широких мас-
штабах (ирригация, вырубка и выжигание лесов, распашка целины, внесение удобрений
и т.п., не говоря уже о создании городов, дорог и иных инфраструктурных объектов). Зна-
чительно расширяется и использование природных сил, включая силу животных, ветра и
воды (ранее активно использовался лишь огонь). Природное сырье превращается в совер-
шенно новые материалы и вещи (металлы, стекло, ткани, гончарные изделия).
Таким образом, в процессе социальной эволюции все более важную роль начинали иг-
рать собственно социальные факторы, которые в отличие от природных связаны с целепо-
лаганием, то есть постановкой и исполнением определенных целей. Постепенно по мере
экономико-технологического прогресса, увеличения способности к накоплению относи-
тельно избыточного продукта, а также роста общей культурной сложности социальных
систем эволюция становится уже почти чисто социальной. В результате и «вектор» эво-
люционного отбора оказался направленным не столько на возможности обществ адапти-
роваться к природной среде, сколько на их возможности выжить и процветать в среде со-
циальной, что подразумевает способность выдержать конкуренцию с соседями в военной,
торговой, культурной или иных сферах. Среди важных изменений в «алгоритме» социаль-
ной эволюции следует отметить:

• Включение механизма аккумулирования ресурсов

За десятки тысяч лет присваивающей первобытности в материальной области практиче-


ски не было долгосрочных накоплений. Накапливались (и то в ограниченном объеме)
только знания, традиции и технологии, но и здесь не было какой-то непрерывной линии.
Фактически накопление шло не столько в рамках каждого общества, сколько в целом за
счет роста числа обществ и населения, за счет появления разнообразных вещей и орудий
труда. Иными словами, используя экономические термины, ни о каком хозяйственном
секторе накопления до аграрной революции говорить практически невозможно59 (см., в
частности: Artzrouni, Komlos 1985; Гринин 2007г, 2007п).
Во многих случаях люди могли производить гораздо больше, чем делали на самом
деле, и нередко возникали общества первобытного «изобилия» и даже относительной
праздности подобно обществам собирателей дикого саго, которые трудились небольшую
часть года, а остальное время отдыхали и занимались разными видами непроизводст-
венной активности, в особенности военной и ритуальной (Шнирельман 1983, 1989). Не-
возможность и/или нежелание накапливать замедляли развитие, и уже из-за одного этого

59
За исключением, по всей видимости, некоторых высокоспециализированных обществ охотников (как прави-
ло, на крупных морских млекопитающих), собирателей и рыболовов, например, ряда сообществ, описанных
этнографически на Северо-западном побережье Американского континента (см., например: Аверкиева 1978а;
Шнирельман 1986).
80 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

медленный темп социальной эволюции был практически неизбежен (см. об этом проти-
воречии: Гринин 2003а, 2007б). Появление в обществах ранних земледельцев и скотово-
дов возможности, а затем и стремления накапливать материальные объекты привело к
кардинальным изменениям в области функциональной дифференциации, распределения,
социальной стратификации, обмена и торговли, в плане развития отношений собствен-
ности, подготовки обществ к государственности и ее аналогам.

• Усиление способности обществ к трансформации

Аграрные общества оказались в целом более способными к серьезным социальным


трансформациям, чем общества охотников-собирателей. При этом сложные/супер-
сложные аграрные (государственные/квазигосударственные цивилизованные) общества
оказались гораздо более способны к такой трансформации, чем простые земледельцы и
скотоводы.
Увеличение способности обществ к изменениям очень ярко демонстрирует главное
отличие социальной эволюции от биологической: как уже отмечалось нами ранее, соци-
альные организмы – через действия их членов – могут трансформироваться сознательно и
с определенной целью.

• Выход контактов между обществами на ведущее место среди факторов эво-


люции

Значение разнообразных контактов резко увеличилось, и это способствовало более ак-


тивному приспособлению обществ к окружающей социальной среде. Возрастание роли
контактов радикально увеличило значение внешних социальных движущих сил (см. так-
же: Гринин 1997б: 23; 2007д: 177). А это имело огромное значение для развития Мир-
Системы и человечества в целом. Военные и иные взаимодействия заставляли думать об
увеличении эффективности управления, обороны, культурных систем, техники и т.д. Все
это в целом позволило включить в единый исторический (мир-системный) процесс мно-
жество обществ и народов.
Стоит отметить, что начался процесс увеличения обществ в размерах не только за
счет естественного роста населения, но и за счет их интеграции и объединения, то есть
эти внешние контактные факторы оказались важнейшими в процессе эволюции60.

5. Социальная макроэволюция и ее механизмы

5.1. Общественная и надобщественная эволюция


Механизмы действия социальной эволюции достаточно часто представляют однотипными
и в изменении отдельного общества на небольшом отрезке, и в глобальных транс-
формациях мир-систем и всего человечества на протяжении огромных временных перио-
дов. Это общий недостаток взглядов на сложные процессы в общественных науках, и, как
мы видели в первой части главы, именно с таких позиций нередко пытаются анализиро-
вать общественные законы, движущие силы исторического процесса, прогресс и т.д. Им-
плицитно многие обществоведы при таком анализе подразумевают: если уж признавать
действие какого-то фактора ведущим, то везде, всегда, в каждом эпизоде, в каждой кле-
точке общества. В результате получается абсурд.
Такой подход есть замаскированное представление о том, что эволюционные законы
должны касаться всех социальных организмов, что основное изменение идет именно на
уровне организмов61. Но это не совсем так. А в отношении важнейших, критических из-
60
Некоторые аспекты изменения алгоритма социальной эволюции рассматриваются нами ниже в Экскурсе 4.
61
А не на уровне крупных групп обществ, внутри которых и выделяются особые «проходные» социумы, кото-
рые становятся первопроходцами, гегемонами или моделями для подражания.
Глава 1. Социальная макроэволюция 81

менений тем более совсем не так. Поэтому «претенциозное утверждение, будто бы каж-
дый народ должен пройти через какую-то представленную в нашей истории стадию,
прежде чем достигнуть того или иного пункта, более невозможно поддерживать» (Lowie
1920: 441). Много лет тому назад Т. Шидер с горечью отмечал, что эволюционная схема,
в соответствии с которой все народы и культуры проходят одни и те же ступени разви-
тия, возникла еще в XVIII в., но, хотя она не соответствует результатам исследований,
до сих пор оказывает на отдельные науки, такие, например, как этнография, громадное
воздействие и устраняется с чрезвычайным трудом (Шидер 1977: 161). То, что подобные
мысли высказывались много десятилетий назад, а вопрос по-прежнему остается акту-
альным, свидетельствует о том, как медленно в социальной науке (в том числе из-за
пренебрежения важными вопросами теории) решаются некоторые проблемы.
Некоторые исследователи пытались избежать этих недостатков. Например, как мы
уже упоминали это выше, Х. Й. М. Классен рассматривает эволюцию как процесс струк-
турной реорганизации во времени, в результате которой возникает форма или структура,
качественно отличающаяся от предшествующей формы, а потому считает важным для
понимания эволюции подчеркнуть, что процесс изменения от простого к сложному не
является сущностью культурной эволюции (Классен 2000a: 7; Claessen 1989: 234;
Claessen 2000a: 1), поскольку это не всегда и не везде наблюдается. В этом подходе не-
мало верного, и именно поэтому мы в целом принимаем, как подчеркивали выше, опре-
деление Воже – Классена (Voget 1975: 862). Но именно поэтому стоит остановиться под-
робнее, в чем состоят важные, неустраненные и, создается такое впечатление, даже не
осознаваемые недостатки распространенных взглядов на эволюцию, которых, к сожале-
нию, не избежали даже такие серьезные исследователи, как Классен.
Для этого вдумаемся в тот бесспорный факт, что любое крупное качественное соци-
альное изменение на самом высшем системном уровне – общечеловеческом, Мир-
Системы или хотя бы на уровне ее крупной части – сплошь и рядом создавалось за счет
дегенерации или уничтожения массы социальных систем, их интеграции, а также разви-
тия разных обществ по разным направлениям, из которых потом становятся ведущими
только некоторые62. При этом заметная часть достижений обществ, которые развивались
не по условно выделяемой ведущей линии эволюции, тем не менее, используется. Весь
этот сложный процесс накопления, отбора и синтеза и создает в конце концов условия
для качественного рывка (ароморфоза). Иными словами, развитие человечества, с одной
стороны, и тех или иных конкретных обществ – с другой, не является соотношением од-
них и тех же процессов, только разного масштаба. Поэтому их продуктивнее рассматри-
вать как соотношение частей и целого. А целое, как известно, не равно сумме частей.
Это и понятно, поскольку части выполняют очень разную функциональную роль: центра
и периферии, хищника и жертвы, победителя и побежденного, заимствующего (реципи-
ента) и дающего (донора), колонии и метрополии, поставщика ресурсов и их потребите-
ля, производителя и посредника, руководителя и исполнителя; органов, специализи-
рующихся на отдельных функциях, просто участников разделения труда и т.п.
Однако эволюционисты и даже неоэволюционисты рассматривают эволюцию глав-
ным образом на уровне отдельных обществ, социальных организмов, а «в таком пони-
мании начисто снимается различие между… естественно-историческим процессом и
конкретно-историческим его проявлением, общим направлением развития и формой его
проявления» (Гиренко 1991: 23). В результате они сталкиваются как бы с неразреши-
мыми проблемами. Перед ними стоит постоянная проблема: как вписать в эволюцию
идиоадаптацию, дегенерацию, стагнацию, распад и т.п. процессы, как объяснить цик-
лическую динамику? Ведь эволюция практически каждого общества обнаруживает че-
редующиеся периоды расцвета и упадка.

62
По крайней мере, так было в течение основной части исторического процесса, хотя сегодня ситуация не-
сколько иная.
82 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

Бесспорно, мы получим более реалистическую картину социальной эволюции, если


попытаемся рассмотреть «упадок»/дегенерацию, стагнацию и даже распад как характер-
ные аспекты эволюции (Yoffee 1979), как это уже давно делается применительно к био-
логической эволюции (Северцов А. Н. 1939, 1967). Но этого все-таки недостаточно для
того, чтобы адекватно понять важнейшую составляющую социальной макроэволюции,
социальное развитие. Такое адекватное понимание возможно при рассмотрении эволю-
ции не на одном только уровне отдельных обществ, но и на более высоком (надобщест-
венном), а также при выделения в ее движении более и менее перспективных (и в том
числе арогенных) вариантов. Отсюда неизбежно надо признать, что общества развива-
ются по-разному, что переход к новому реализуется в веере разных вариантов, на одном
конце которого будет появление в дальнейшем перспективной ароморфной модели раз-
вития, а на другом – возникновение абсолютно неперспективной, нежизнеспособной мо-
дели, в конечном счете в будущем заводящей общество в эволюционный тупик, само-
стоятельное и успешное движение из которого невозможно или предельно затруднено.
Причем именно эта неперспективность одних обществ на протяжение большей части че-
ловеческой истории во многом и обеспечивала перспективность «удачной» в конечном
счете модели. В этом и заключается вышеуказанное правило платы за ароморфный про-
гресс.
Но если фактически общества развиваются по разным направлениям и моделям, как
можно описать эти качественные изменения, работая на уровне эволюции отдельных
обществ, а не всей их совокупности (всего исторического процесса или его крупного
этапа)? Естественно, что в таком случае перед эволюционистами-теоретиками встают
серьезные методологические трудности – в частности, как подогнать совершенно разные
направления развития под одну-две эволюционные модели, если качественная реоргани-
зация должна наблюдаться везде.
Далее возникает сложность избрания масштаба исследования. На каком уровне (эпи-
зода, отдельного общества, региона или Мир-Системы) рассматривать эволюцию, зави-
сит, конечно, от исследовательской задачи. Но если мы берем, скажем, уровень мирово-
го исторического процесса, то должны ясно понимать: нам придется рассматривать да-
леко не все изменения. Мало того, мы вынуждены анализировать даже далеко не все ка-
чественные изменения (или качественную реорганизацию). Дело в том, что тут необхо-
димо рассматривать прежде всего качественные изменения особого рода и особой зна-
чимости (которые мы обозначили как социальные ароморфозы высших уровней).
Как уже было сказано выше, можно выделить разные типы ароморфозов; некоторые
из них ведут к не особенно важным (или не получившим распространения) качествен-
ным изменениям; другие – к более существенным качественным изменениям (например,
к появлению нового уровня интеграции/управления в обществе). Но помимо этого есть
еще ароморфозы особой значимости, появление которых создает возможность для воз-
никновения эволюционно «проходных»63, постепенно становящихся универсальны-
ми качественных изменений. Эти три типа развития связаны между собой, но это раз-
ные по значимости типы развития; однако очень часто наблюдается непонимание фун-
даментальной разницы между ними. Для того, чтобы подчеркнуть эту разницу, мы пред-
ложили использовать термин СОЦИАЛЬНАЯ МАКРОЭВОЛЮЦИЯ для обозначения то-
го уровня социальной эволюции, для которого характерны ароморфозы высшего типа
(то есть имеющие важное значение для надобщественных уровней не меньше цивилиза-
ционных и региональных). В результате таких ароморфозов происходит переход на но-
вую ступень развития у многих обществ, Мир-Системы либо, применительно к самому

63
Под «проходными» мы имеем в виду такие эволюционные изменения, которые обладают способностью да-
лее использоваться на протяжении очень длительных эпох и в очень широком масштабе, фактически оказы-
вающиеся «победителями» в эволюционном отборе. Под универсальными – те, что рано или поздно распро-
страняются в рамках всей Мир-Системы.
Глава 1. Социальная макроэволюция 83

последнему времени (когда Мир-Система охватила собой все человечество), для челове-
чества в целом.
Таким образом, качественные рывки (макроэволюционные ароморфозы)
третьего типа, определяющие в дальнейшем развитие большого количества об-
ществ, есть особого типа качественные изменения. А следовательно, их нельзя сме-
шивать с качественной реорганизацией любого рода, тем более что такие изменения и
происходят исключительно редко. Диверсификация происходит на всех уровнях практи-
чески всегда, в то время как движение «вверх» наблюдается крайне редко, – замечает
Т. Инголд (Ingold 1986). Еще реже наблюдаются ароморфозы (как биологические, так и
социальные). При этом, как показано выше, хотя подобные ароморфозы первоначально
появляются в одном или немногих социумах, в то же время они фактически есть резуль-
тирующая развития многих обществ. И эту диалектику сочетания в них всеобщего и
особенного очень важно учитывать64.
Эволюционный механизм такого ароморфоза в нашем понимании схематично выгля-
дит следующим образом. Эти редкие важнейшие инновации рождаются в отдельных со-
циумах и в значительной мере именно за счет внутренних факторов. Но рождаются они
в результате особого стечения обстоятельств, поскольку в подобных особо эволюционно
значимых обществах прежде должны собраться, воплотиться, аккумулироваться дости-
жения многих социумов (в результате множества процессов и случайностей), а уже за-
тем данный социум сможет при благоприятном стечении обстоятельств, включающем и
удачную внешнюю обстановку, творчески их переработать. Все это значит, что в про-
цессе возникновения социального ароморфоза роль внешней среды всегда велика, а ино-
гда исключительно велика. Но само по себе рождение арогенной инновации является, по
сути, только началом процесса формирования ароморфоза. Дело в том, что, появившись
в одном, «избранном» эволюцией месте, это новое качество не может закрепиться без
распространения на другие общества, что иногда занимает очень длительное время (яв-
ление длительной задержки в распространении ароморфозов мы назвали правилом от-
сроченного ароморфоза [Гринин, Марков, Коротаев 2008]). Главная причина данного
феномена в том, что для диффузии ароморфоза требуется определенное воздействие
обществ-первопроходцев на другие (в виде завоевания или иного навязывания; либо, на-
против, само передовое общество подвергается завоеванию и завоеватели усваивают эти
достижения; или в виде обмена, распространения путем миграции людей, доказательства
преимуществ в конкурентной борьбе и т.п.). Здесь следует обратить внимание и на та-
кую важную особенность. Поскольку распространение данного ароморфного дости-
жения происходит за счет влияния общества-создателя данной инновации, следо-
вательно, для других обществ появление этой проходной инновации есть уже не
внутренний, а внешний фактор. А в результате степень внутренней готовности заим-
ствующих обществ, равно как и степень благоприятности условий для заимствования,
определяет степень самостоятельности такого перехода, а соответственно и модель
трансформации, например: а) догоняющую; б) модернизационную; в) прямое навязыва-
ние (военное, колонизационное и т.п.); г) прямое копирование; д) заимствование в усло-
виях особой специализации общества. Следовательно, появляются разные модели разви-
тия, уже существенно отличные от первичной. Также можно сделать вывод, что чем ши-
ре распространяется новая модель, тем, с одной стороны, легче она заимствуется, а с
другой – тем меньшая степень исключительности сочетания условий для этого требу-
ются. В конце концов, соответствующие ароморфные институты начинают заимство-
ваться просто в готовом виде65.

64
Но нередко это такие общества, эволюция которых сама по себе относится уже к макроэволюционному
уровню. Например, такой была Римская империя, в которой появилось христианство.
65
Например, мировые религии заимствовались достаточно легко, тогда как языческие значительно труднее.
Легко также вспомнить, как долго распространялся институт государства в период до начала I тыс. до н.э.
А затем изобретение железа, распространение земледелия на новые территории, развитие торговли, появле-
84 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

В отношении государства такие различия многие исследователи подчеркивали вве-


дением понятий так называемых первичных и вторичных государств (то есть соответст-
венно государств, образовавшихся без влияния других государств, и государств, соз-
давшихся под влиянием уже готовых примеров и под воздействием существующих го-
сударств). Однако на уровне эволюционной теории в целом такие подходы почему-то не
пробивают себе дорогу. Отсюда и довлеют представления о том, что в каждом обще-
стве могут или даже должны иметь место эволюционные изменения не просто одно-
го порядка, но эволюционные изменения единого комплекса характеристик, причем
с совпадением даже не особо важных в плане эволюции деталей. На самом деле эво-
люционные изменения ароморфного масштаба в принципе не могут быть одинако-
выми во всех обществах.
Итак, по нашему мнению, макроэволюцию надо рассматривать в первую очередь на
уровне надобщественном, то есть как результат соперничества, отбора, уничтожения,
дегенерации одних общественных систем и подъема других, как рождение (в результате
процессов интеграции, объединения, подчинения) обществ новой генерации, обладаю-
щих новыми, невиданными свойствами. Иными словами, без уничтожения, поглощения,
деградации, стагнации, отставания, развития в тупик и т.п. одних обществ на протяже-
нии большей части человеческой истории не могло быть арогенной эволюции других
обществ и в целом социальной эволюции в том виде, как она реально наблюдалась (на-
помним, что эта характеристика макроэволюции названа нами правилом платы за аро-
морный прогресс).
Поэтому эволюция на уровне всемирно-исторического процесса, то есть макроэво-
люция, всегда является результирующей взаимодействия разных линий развития, идиоа-
даптации, специализации, упадка и дегенерации, паразитирования, разрушения и т.п. и
не может быть экстраполирована на конкретные общества без особых методик.

5.2. Механизм перехода к ароморфно новому состоянию


Если вернуться к рассмотрению механизма появления редких, но крайне важных эволю-
ционных прорывов, можно констатировать, что хотя такие изменения совершались ред-
ко и лишь в отдельных местах, тем не менее рождались они не как какие-то универсаль-
ные и пригодные для всех решения, а как конкретные ответы отдельных обществ или
социальных групп на возникшие проблемы. Их особость определялась тем, что эти отве-
ты не просто обеспечивали выход на более высокий уровень организации, но и оказыва-
лись исключительно эффективными в определенных отношениях (правда, такая эффек-
тивность могла обнаружиться не сразу, а спустя длительное время). Поэтому мы под-
черкиваем, что, с одной стороны, нельзя игнорировать их особую эффективность и ис-
ключительность, но с другой – нельзя отрывать их появление от конкретных причин.
Иначе можно потерять реальные и понятные объяснения их появления и начать мисти-
фицировать эти причины, впадая в теоретический романтизм, например, объясняя появ-
ление непонятными мутациями, исключительной гениальностью и избранностью наро-
дов, вождей, космическими воздействиями и т.п., подобно тому, как биологи-виталисты
искали (а некоторые ищут и сегодня) некую особую, свойственную всем живым сущест-
вам субстанцию66. Поэтому мы пришли к выводу, что наиболее целесообразно эволю-
ционно проходные модели рассматривать в двух аспектах.

ние денег и прочие технологические инновации стали все быстрее втягивать народы в государственность.
А когда империи стали ее прямо навязывать, процесс пошел еще быстрее.
66
Р. Карнап (1971: 52–59) рассказывает, например, о своих дискуссиях c известным немецким биологом и фи-
лософом Х. Дришем. Последний сделал центральным в своей концепции понятие энтелехии (сам термин он
заимствовал у Аристотеля), то есть некой особой природы (непонятной нам) силы, которая заставляет живые
тела вести себя так, как они ведут. Она ответственна за все, что каждая клетка делает в теле (о взглядах Дри-
ша и его приверженцев см. также в: Афанасьев 1964: Глава 5, § 1).
Глава 1. Социальная макроэволюция 85

Первый – аспект общего контекста. Эволюционно проходная ароморфная модель


появляется как один из многих типов качественного изменения в ответ на изменившиеся
условия и усложнившиеся задачи. А в этом плане и эволюционно проходные, и эволю-
ционно тупиковые решения, если они вели к важным изменениям, решениям назревших
эволюционных задач, можно рассматривать как равноправные67.
Второй – аспект особости, исключительности. Та или иная конкретная модель из
очень многих оказывается наиболее перспективной и универсальной, когда она доказы-
вает свои конкурентные преимущества и постепенно начинает заимствоваться, переда-
ваться, навязываться. Причины такой исключительности необходимо в каждом случае
исследовать самостоятельно, но это уже причины второго порядка. Иными словами, об-
щий ответ на то, почему реализовалась некая особо важная арогенная трансформация,
изменившая последующий ход макроэволюции, будет таким: она произошла как одна
из многих реакций на произошедшие средовые, ресурсные, структурные, фактор-
ные или иные существенные изменения. Но в разных обществах реакция на выросшие
задачи была очень разная и по типам, и по ее эволюционной перспективности. В резуль-
тате в дальнейшем из многих моделей перспективными оказались только некоторые, по-
скольку они имели определенные преимущества. Однако эти преимущества проявлялись
далеко не сразу, а длительное время разные модели могли конкурировать между собой.
Иными словами, на пути к новым ароморфозам нет никакой заданности, кроме того,
что имеется потребность в поиске решений усложняющихся или новых задач. Законо-
мерность перехода с одного уровня сложности на другой всегда проявляет себя как слу-
чайность (Шемякин 1992: 19). Поэтому понятно, что эволюционно «правильный» ответ
находится весьма нескоро. Однако с ростом числа людей – при соответствующих ком-
муникативных механизмах и характеристиках системы – предлагается и большее число
решений. Поэтому в определенных системах, способных более адекватно реагировать на
ситуации, сокращается и время, затрачиваемое на нахождение «эволюционно проходных
решений». Отсюда и темпы социальной макроэволюции могут гиперболически уско-
ряться в силу действия уже упоминавшегося ранее механизма положительной обратной
связи второго порядка, который в данном случае может быть описан следующим обра-
зом: больше людей – рост числа вырабатываемых вариантов решений возникающих эво-
люционных проблем – быстрее находится эволюционно проходное решение (которое,
как правило, сопровождается ростом емкости среды/несущей способности земли) – уве-
личение числа людей-субъектов выработки эволюционных решений и т.д. (см. об этом в
Главе 3). Но этот момент ни в коем случае нельзя понимать так, что общество, имеющее
большее население, непременно будет вырабатывать больше и лучше эволюционных
решений. Напротив, как известно, наиболее важные ароморфные инновации происходи-
ли часто в сравнительно малочисленных обществах (как Древняя Греция, Иудея, Аравия,
Британия и т.д.). Данная же закономерность работает именно на мир-системном уровне.
Речь, таким образом, идет о зависимости в рамках не отдельного общества, а Мир-
Системы, в которой общая численность населения может проявить себя только в комби-
нации с эволюционным разнообразием, внутренней конкуренцией между ее элементами,
сочетанием удачных условий в определенное время и в определенном месте и рядом
других условий. Только тогда может сформироваться важное эволюционное ароморфное
решение. Иными словами, такой макроэволюционный арогенный прорыв будет в конеч-
ном счете закономерным, но в какой именно части Мир-Системы, в какое время и в ка-
кой конкретно форме он состоится, будет во многом определяться стохастическими
процессами и факторами (то есть носить вероятностный и во многом случайный харак-
тер).
Повторим здесь то, что говорилось выше. При движении от более низких (то есть си-
нергетически более простых) к качественно более высоким (то есть синергетически бо-

67
Такой аспект был, например, разработан нами в отношении перехода к государству (см.: Гринин 2001а,
2007б).
86 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

лее сложным) формам эволюция как бы создает веер возможностей, множество пере-
ходных форм. Стадиально они равноправны (то есть они характеризуются приблизи-
тельно одинаковым уровнем социокультурной сложности). Но в плане перспективности
большинство из них обречено исчезнуть, часто вовсе без заметного следа (но иногда
внося тот или иной вклад в макроэволюционное развитие Мир-Системы). Поэтому при
анализе прошлого создается обманчивое впечатление появления сразу зрелых готовых
форм (Тейяр де Шарден 1987).
На самом деле сначала должны были создаться определенная межсоциумная среда с
плотными контактами и появиться нужное «видовое» разнообразие. А уже среди этого
разнообразия могут возникнуть первичные перспективные варианты, которые далее
обычно заменяются иными, эволюционно более перспективными формами. Этот про-
цесс заполнения ниш, территорий и создания каналов контактов бывает нескорым. В ча-
стности, по пути от простых независимых первобытных локальных групп к государст-
венности было много этапов и подэтапов, а также вариантов развития, и на каждом из
них можно увидеть отпочкование каких-то новых направлений, соперничество и одно-
временно синтез новых форм. Таким образом, вариативность и альтернативность сопро-
вождают социальную эволюцию. Разнообразие и различия можно рассматривать как
важнейшее условие эволюционного и особенно макроэволюционного процесса68. Это
подразумевает, что переход на значимо более высокий уровень социально-политической
сложности обычно невозможен без достаточного уровня вариативности социально-
политических форм (Korotayev et al. 2000: 18; Коротаев, Крадин, Лынша 2000; Тейяр де
Шарден 1987; Bondarenko, Grinin, Korotayev 2002; Гринин 1995–1996, 1997а: 68–69), и
это качество, на наш взгляд, может быть представлено как вариативность проявления
широких по масштабу своего действия законов вообще (Гринин 1997а: 68–69 и др.).

5.3. Реализация эволюционных преимуществ


Итак, только в разнообразии и при длительных контактах может реально появиться что-
то особое, эволюционно перспективное. Ведь лишь незначительное меньшинство отве-
тов на вызов способно стать источником ароморфных изменений на длительный срок.
Но когда такие моменты и институты выделятся и окрепнут, они будут способны пере-
строить все в систему.
Кроме того, надо иметь в виду, что эволюционно удачные и перспективные аро-
морфные структуры вовсе не обязательно были более удачными и в любой конкретно-
исторической обстановке. Напротив, часто долгое время могло быть по-иному. Поэтому
только на длительных временных отрезках становится видно, как и почему более аро-
морфные системы все же постепенно побеждали, а менее способные к ароморфозам вы-
браковывались и уничтожались, хотя в отдельных местах по разным причинам могли
сохраняться. Но даже когда эволюционно перспективная ароморфная форма оказыва-
лась найденной, обычно требовались большой «инкубационный период» и особые усло-
вия, чтобы эта форма доказала свои преимущества. Время и условия требовались также
для того, чтобы эти достижения могли быть перенесены на иные места и ситуации.
Сложности заимствования и переноса достижений являлись важнейшей причиной дли-
тельных задержек в развитии потенциально перспективных ароморфных форм. Причем
проблемы часто заключались не только в нежелании изменений, но и в трудностях при-
способления и адаптации заимствованных технологий. Следовательно, должны были поя-
виться какие-то дополнительные новации, которые помогли бы этим преимуществам про-
явиться в новых (по отношению к тем, в которых они возникли) условиях; но это могло
случиться не скоро.

68
Для появления ароморфоза, по нашему мнению, нужно соответствие условий ряду правил, в числе которых
правило достаточного разнообразия, правило роста разнообразия, в ряде случаев и правило избыточного раз-
нообразия (Гринин, Марков, Коротаев 2008; см. также: Назаретян 2004: 228; 2008).
Глава 1. Социальная макроэволюция 87

В отношении государства, например, в тех или иных регионах нужны были самые раз-
личные факторы: технические, технологические, правовые, культурные, – чтобы компенси-
ровать недостаток плодородия почвы, численности населения, богатства, особой комбина-
ции сакральных и политических характеристик, которые имелись в ирригационных государ-
ствах в долинах больших рек. В частности, в Центральной и Северной Европе до появления
эффективной металлургии железа развитие государственности задерживалось. Да и распро-
странение этой технологии в данной зоне отнюдь не вело к автоматическому становлению
государственности или альтернативных ей форм политической организации – речь идет о
необходимом, но недостаточном условии (подробнее см.: Гринин, Коротаев 2007б; Grinin,
Korotaev 2006).
Таким образом, мы полагаем, что возникновение перспективных форм, институтов,
отношений, с одной стороны, объясняется внутренним развитием, но с другой – это все-
гда результат того, что в наличии имеется достаточно иных форм, эволюционные «уда-
чи» и «неудачи» которых и подготовили в конце концов «удачный» вариант.

6. Две макроэволюции:
сравнение механизмов и закономерностей

Представляется оправданным закончить эту главу сравнением закономерностей и тен-


денций биологической и социальной макроэволюции. Мы хотели бы показать,, насколь-
ко применимы основные законы и «правила» теории биологической макроэволюции к
теории социальной макроэволюции69. Такое сравнение, ни в коем случае не претендую-
щее на попытку «навязать» биологическую методологию исследованию социальных
процессов, в то же время, по нашему мнению, является не просто полезной, но во мно-
гом совершенно необходимой процедурой, позволяющей как лучше увидеть общее в
двух типах макроэволюционных процессов, так и глубже понять специфику социальной
макроэволюции70. Поскольку этой задаче специально посвящена наша другая моногра-
фия, в которой мы исследовали правила, законы и принципы, в той или иной мере при-
ложимые к макроэволюции в живой природе и обществе (Гринин, Марков, Коротаев
2008), здесь мы ограничимся только наиболее важными моментами.
Очевидно, что никакой мистики в наличии значительного сходства между двумя ви-
дами макроэволюции нет. Это сходство во многом вытекает уже из того, что и в одном,
и в другом случаях мы имеем дело с системами, причем с очень сложными, неравновес-
ными, но устойчивыми (правда, биологические организмы, по-видимому, в общем плане
представляют собой более жесткие системы, чем социальные). А принципы функциони-
рования и развития этих систем описываются общей теорией систем, основы которой
были заложены еще Людвигом фон Берталанфи (см., например: Bertalanffy 1951, 1962,
1968; Берталанфи 1969а, 1969б); кроме того, и те, и другие системы описываются опре-
деленными кибернетическими принципами и законами (например: Wiener 1961, 1967;
Ланге 1969; Лоусон 1969; Веденов, Кремянский 1969; Рашевский 1969; Эшби 1964), а
также принципами самоорганизации различных систем и принципами перехода от рав-
новесных состояний к неравновесным (Пригожин, Стенгерс 2000, 2005; Бородкин 2002,
2007; Малков 2002, 2003, 2004).

69
С учетом, конечно, того, что речь идет не о классического типа законах, а о неких общих принципах разви-
тия. Аргументы за и против наличия законов эволюции см., в частности, в следующих работах: Popper 1964:
105–119; Olding 1978.
70
По замечанию Дж. Мэйнарда Смита, такие аналогии и сравнения хороши уже тем, что помогают нам думать
о несходных моментах (Maynard Smith 1972: 37). В то же время уместно будет заметить, что само по себе
сходство в тех или иных чертах и принципах двух типов макроэволюции нисколько не доказывает какой-то
их идентичности в целом. Огромная разница может быть и при определенном сходстве, которое только
глубже помогает понять эти различия. В этом плане уместно было бы такое сравнение. Известно, что геноти-
пы шимпанзе и человека весьма похожи, различия составляют только несколько процентов. Однако эти
«проценты» и обеспечивают огромную разницу в фенотипических, ментальных и интеллектуальных чертах
шимпанзе и человека.
88 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

Помимо этого, в обоих случаях мы имеем дело не с изолированным организмом, а со


сложным взаимодействием систем организмов и внешней среды. Реакция же систем на
внешние вызовы может быть описана в терминах общих принципов, хотя и существенно
по-разному проявляющихся в отношении биологической и социальной реальности. На-
конец, используя выражение Н. В. Тимофеева-Ресовского и соавторов (Тимофеев-
Ресовский, Воронцов, Яблоков 1969), неизбежность эволюции следует из основных
свойств живой материи (и добавим – соответственно социально организованной ма-
терии)71.
Говоря о законах биологической макроэволюции, мы опираемся не только на подхо-
ды синтетической теории эволюции (СТЭ), но и на ряд новых течений, одновременно и
связанных с СТЭ, и оппонирующих ей в ряде важных моментов, в особенности на то на-
правление, которое называют «системной теорией» (см., например: Иорданский 1994;
2001). В настоящее время многие биологи говорят о явлении третьего синтеза в биоло-
гической теории (который начался или скоро может начаться), на основе СТЭ и многих
идей, возникших на базе развития молекулярной биологии (см., например: Воронцов
1999).
Согласно концепции СТЭ, макроэволюцию можно свести к явлениям микроэволю-
ции (например, Тимофеев-Ресовский, Воронцов, Яблоков 1969), согласно же взглядам
синтетической теории (с которыми мы полностью согласны), организация макроэволю-
ции не сводится к совокупности микроэволюционных изменений подобно тому, как не
сводятся свойства любой целостной системы к свойствам отдельных ее элементов (Иор-
данский 2001: 356)72. Иными словами, микроэволюционные изменения являются струк-
турными элементами эволюционного процесса, а макроэволюция – это системно органи-
зованный процесс, организация которого выражается в его историчности и определен-
ных закономерностях, отсутствующих в микроэволюционных изменениях. Это значит,
что макроэволюция представляет собой не просто сумму микроэволюционных измене-
ний, но результат их интеграции (Иорданский 2001: 357)73.
Мы хотели бы остановиться на анализе сходства и различий социальной и биологи-
ческой макроэволюции не только потому, что этого требует тема монографии, но и по-
тому, что при достаточно многочисленных сравнениях биологической и социальной

71
Известный биолог-эволюционист Дж. Хаксли, будучи приглашенным сделать передовую статью для антро-
пологического ежегодника (из которого в дальнейшем развился наиболее известный антропологический
журнал современности, Current Anthropology), специально оговаривал, что не верит в возможность простого
приложения и прямого распространения чисто биологических концепций и принципов на антропологию и
считает это невозможным. По его мнению, все ему известные попытки такого рода были неправомерными и
неудачными. Но в то же время он верил, что общие эволюционные подходы, принципы, разработанные в
биологии, могут быть применены или, по крайней мере, учтены в антропологии (Huxley 1955: 3). Мы полно-
стью разделяем эту осторожно-оптимистическую позицию Дж. Хаксли.
72
К слову сказать, Н. Н. Воронцов в более поздний период творчества признал, что механизмы макроэволюции
не могут быть сведены к микроэволюционным, и даже разработал концепции относительно некоторых из та-
ких макроэволюционных механизмов (см., например, Воронцов 1999).
73
Классическая синтетическая теория ближе к тому взгляду, что макроэволюция является продолжением мик-
роэволюционных процессов и изменений, своего рода их обобщенной картиной, взятой в широкой эволюци-
онной перспективе (например, Д. Симпсон [Simpson 1947, 1949, 1953; Симпсон 1948, 1983], Б. Ренш [1959];
Э. Майр [Mayr 1976, 2001]; Сharlesworth et al. 1982; см. об истории синтетического направления, а также ряд
статей известных его представителей в сб.: Mayr, Provine [eds.] 1998). Противоположностью этому подходу
выступает так называемая сальтационная теория (то есть теория скачков), которая жестко разделяет макро- и
микроэволюцию. Она считает, что механизмы микроэволюции (отбор, малые мутации и др.) «ответственны»
только за происхождение новых видов или даже вообще лишь за внутривидовую изменчивость, тогда как
макроэволюционные процессы преобразуют сам общий план строения организмов. Это значит, что в макро-
эволюции действуют совершенно особые механизмы (например, макромутации), в результате которых видо-
образование совершается в короткие сроки и без переходных форм. К сторонникам сальтационизма можно
отнести в той или иной степени таких ученых, как вышеупоминавшегося Э. Копа (Cope 1904), а также Э.
Шиндевольфа (Schindewolf et al. 1993), Р. Гольдшмидта [Goldschmidt 1940], Н. Элдреджа и С. Дж. Гоулда
(Eldredge, Gould 1972; Gould 2002), В. И. Назарова (2007а, 2007б) и др. Анализ современных взглядов на роль
быстрых, скачкообразных эволюционных изменений (сальтаций) в макроэволюции см., например: Иордан-
ский 2006; Марков 2007; Воронцов 1999.
Глава 1. Социальная макроэволюция 89

эволюции обычно, если не как правило, они сравниваются на уровне микроэволюции.


Чаще всего сравнивают такие механизмы, как естественный биологический и естествен-
ный социальный отбор, изменчивость биологических и социальных организмов, верти-
кальную и горизонтальную передачу информации с помощью генетического кода в био-
логическом мире и «культурного кода» – для социальных организмов, биологические и
социальные мутации; то, что называют «дрейфом генов», а также механизмы закрепле-
ния изменений (см., например: Campbell 1965; Langton 1979; Cavalli-Sforza, Feldman
1981; Lumsden, Wilson 1981; Boyd, Richerson 1985)74. Это, безусловно, очень важные ме-
ханизмы, без которых понять макроэволюцию немыслимо (и выше мы уже касались
их)75. И все же они не покрывают не только все, но даже главные проблемы макроэво-
люции, которая, несомненно, является особой областью эволюционных исследований
(Mayr 2001: 188), таких как направленность, темпы и ускорение эволюции, массовое вы-
мирание видов, удивительная стабильность одних видов на протяжении десятков и сотен
миллионов лет и нестабильность других; само происхождение важнейших механизмов
эволюции (см., например: Mayr 1976: 16; Maynard Smith, Szahmary 1995: XIII) и т.д. Как
это ни удивительно, но в этом ключе сравнений между биологической и социальной
эволюцией не делается (по крайней мере, нам такие сравнения неизвестны).
Макроэволюционисты-биологи выделяют следующие основные принципы и законо-
мерности биологической макроэволюции, характеризующие ее специфику по отноше-
нию к микроэволюции (см., например: Иорданский 2001: 319–321, 396; хорошую сводку
эмпирических закономерностей [правил] биологической эволюции и их анализ см.: Рау-
тиан 1988, 2006)76.

I. Первая группа закономерностей связана с темпами макроэволюции и особен-


ностями изменений на разных ее этапах.
1. Неравномерность темпов макроэволюции и пульсирующий характер ее про-
текания. Это заключается, во-первых, в чередовании периодов коренных трансформа-
ций биологического таксона и его относительной стабильности, а во-вторых, в том, что
крупные качественные изменения, связанные со становлением нового типа организации
организмов (типогенез) и происходящие в относительно короткие периоды в масштабах
макрофилогенеза (измеряемые от нескольких миллионов предельно до 20–30 млн лет),
сменяются гораздо более длительными периодами относительной устойчивости основ-
ного плана организации данного таксона (типостаз), измеряемыми многими десятками
и даже сотнями млн лет. В-третьих, лишь немногие филетические линии в пределах
данного таксона могут спустя длительное время вступить в новый период типогенеза то-
го же масштаба.
Пульсирующий характер макроэволюции более всего привлекал внимание исследо-
вателей, придерживающихся разных направлений (см., например: Simpson 1947, 1949,
1953; Stanley 1979, 1981; Huxley 1955; Шмальгаузен 1939; Грант 1991)77. Д. Симпсон да-

74
Достаточно популярной (и, безусловно, заслуживающей самого пристального внимания) темой является
также сравнение человеческого общества и сообществ животных (см., например: Trivers 1985; Бутовская,
Файнберг 1993; Дольник 2007 и др.), включая насекомых (см., например: Emerson 1965; Wilson 1975).
75
Как утверждает Р. Моррис (Morris 2001: X), эволюционисты уже не спорят о естественном отборе, так как
все согласны, что он был главной движущей силой эволюционных изменений. Действительно, подавляющее
большинство эволюционистов согласны с этим, за исключением, пожалуй, крайних сальтационистов и сто-
ронников теории катастроф.
76
Один из самых известных классиков синтетической теории эволюции немецкий ученый Б. Ренш еще более
50 лет назад перечислил и систематизировал более ста законов биологии, в числе которых были, конечно, и
законы, связанные с макроэволюцией (Rensch 1954, 1960). Как уже было сказано, в другой своей работе мы
систематизировали около 70 правил, законов и принципов в аспекте сравнения биологической и социальной
макроэволюций, в том числе сформулировали несколько новых правил (см.: Гринин, Марков, Коротаев
2008).
77
В данной работе мы не затрагиваем вопрос о том, существует ли тенденция к постоянному ускорению тем-
пов биологической макроэволюции (подобно тому, что наблюдается в социальной макроэволюции) или та-
кой тенденции в целом не прослеживается, а ускорение характерно лишь для отдельных этапов биологиче-
90 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

же назвал феномен ускорения темпов макроэволюции при становлении организации но-


вого крупного таксона «квантовой эволюцией» (например: Simpson 1949: 235). Идею
пульсирующего характера макроэволюции иногда формулируют как правило чередова-
ния главных направлений эволюции (или, по И. И. Шмальгаузену [1939], правило чередо-
вания фаз адаптациоморфоза), согласно которому «арогенная эволюция чередуется с алло-
генной эволюцией во всех группах» (Яблоков, Юсуфов 2004: 215; см. также: Матвеев
1967).
Социальная эволюция также, без сомнения, имеет пульсирующий характер и нерав-
номерные темпы. Стоит вспомнить, что закон неравномерности развития обществ (см.,
например, об этом: Илюшечкин 1986: 43–45) в историческом материализме (и далеко не
только в нем одном) фигурировал в качестве одного из основных законов истории. Идея
же о смене в историческом процессе «революционных» и «эволюционных» периодов
применительно к социальной макроэволюции выглядит даже несколько тривиально
(подробный анализ см.: Илюшечкин 1986: 125–138). Вместе с тем в данном отношении
между биологической и социальной макроэволюцией можно проследить и определенные
различия. Так, хотя периоды «типогенеза» в социальной эволюции по длительности в
целом короче периодов «типостаза», однако это различия в лучшем случае в разы, тогда
как в биологической макроэволюции речь идет обычно о разнице на порядок. Для при-
мера можно указать, что аграрная революция (точнее, только ее самый первый этап –
переход к примитивному земледелию и скотоводству) длилась в мир-системном мас-
штабе не менее 3–4 тыс. лет, что составляет 25–30 % от общей длительности существо-
вания аграрных обществ (см., например: Гринин 2006ж;см. далее Главу 2).
2. Закон адаптивной радиации. Эта закономерность макрофилогенеза определяется
действием на популяции разрывающего (дизруптивного) отбора, благоприятствующего
разным направлениям изменчивости и приводящего к распадению первоначального ге-
нофонда на несколько дочерних генофондов (Иорданский 2001: 350; Яблоков, Юсуфов
2004: 214), в результате чего идет активное видообразование, связанное с развитием раз-
личных частных приспособлений. Закон адаптивной радиации, согласно которому эво-
люция любого филогенетического ствола сопровождается его разветвлением на большее
или меньшее число обособленных филетических линий, был сформулирован независимо
друг от друга В. О. Ковалевским в 1875 г. (см., например: Ковалевский 1960) и
Г. Осборном в 1902 г. (см., например: Osborn 1917). Адаптивная радиация происходит и
при типогенезе, но особенно важна ее роль в периоды типостаза. Разнообразие разви-
вающихся при этом приспособлений и возникающих жизненных форм зависит от со-
вершенства и пластичности организации данной группы (Иорданский 2001: 237), а также
тесно связано со специализацией (Северцов А. С. 1987: 71–72).
Следует добавить, что с законом адаптивной радиации связано так называемое пра-
вило прогрессирующей специализации, сформулированное Ш. Депере в 1876 г., которое
заключается в том, что группа, вступившая на путь специализации, в дальнейшем разви-
тии будет идти по пути все большей специализации (см.: Яблоков, Юсуфов 2004: 213).
Этот феномен характерен и для социальной макроэволюции, в которой немало примеров
специализации обществ, особенно в сложных экологических условиях, не позволяющих
социумам в дальнейшем свернуть с этого специализированного пути. Достаточно
вспомнить оленеводов циркумполярных областей Азии, рыболовов Камчатки, охотни-
ков на крупных морских млекопитающих Гренландии, высших охотников и рыболовов
Северо-западной Америки; а также кочевников Ближнего Востока и Африки, например
туарегов (Townsend 1985; Шнирельман 1989а, 1993; Аверкиева 1978а; Файнберг 1968;

ской эволюции, поскольку по этому поводу существуют разные мнения, изложение которых требует значи-
тельного места. Такой анализ, равно как и сравнение динамики темпов биологической и социальной макро-
эволюции, мы надеемся проделать в дальнейшем. В то же время стоит напомнить, что в начале главы нами
уже была отмечена одна из ключевых идей такого сопоставления. Ее суть заключается в том, что уже в био-
логической эволюции от ароморфоза к ароморфозу растет и вероятность возникновения последующих аро-
морфозов (Северцов А. С. 1987: 73), в социальной же эволюции это свойство усиливается на порядки.
Глава 1. Социальная макроэволюция 91

Фрейхен 1961; Першиц 1968, 1976). Имеет смысл указать на жесткость социально и
профессионально специализированных кастовых обществ. Кроме того, общеизвестна
проблема так называемых монокультурных стран Африки и Латинской Америки, ко-
торые специализировались (или все еще продолжают специализироваться вплоть до
настоящего времени) на выращивании одной-двух экспортных культур, так что ликви-
дировать эту зависимость от внешнего рынка оказывается крайне сложным даже для
таких стран, как Куба, в которой хозяйство огосударствлено. Можно привести пример
и некоторых нефтедобывающих стран вроде Кувейта или Катара. Однако для боль-
шинства обществ возврат от узкой специализации к дифференциации занятий вполне
возможен, хотя и при особых условиях, часто с большими трудностями, а иногда и по-
трясениями.
Переходы от узкой специализации к новым, более широким адаптациям и формиро-
вание на этой основе новых типов организации в биологической эволюции также вполне
возможны. Классический пример – формирование организации земноводных на базе та-
ковой специализированных к специфической среде обитания кистепёрых рыб. Но в це-
лом, мы полагаем, что в социальной эволюции такие реверсии от узкой специализации
наблюдаются существенно чаще. Кроме того, для индивидуального биологического
организма, то есть организма в узком смысле слова, подобная реверсия, естественно,
вовсе невозможна, а возможна она в биологическом контексте только для биологиче-
ского организма в широком смысле слова (то есть для организма как типа организа-
ции)78.
Отметим, что явление отделения новых обществ или институтов/форм от единого в
прошлом ствола крайне широко распространено в социокультурной эволюции. Напри-
мер, это наблюдается применительно к дифференциации языков, религий, технологий.
Известно множество случаев дифференциации этносов, создания большого числа госу-
дарств и иных политических систем в результате переселения каких-либо народов.
Классическими примерами являются переселение дорийцев на Балканы, индоариев – в
Индию, расселение народов банту по Центральной, Восточной и Южной Африке. В то
же время следует добавить, что, в отличие от биологической макроэволюции, где в ре-
зультате адаптивной радиации создается просто кластер новых таксонов, в социальной
макроэволюции на базе таких общих корней довольно часто возникают и вполне реаль-
ные надобщественные и макрообщественные образования, такие, например, как цивили-
зации, имеющие некоторые общие институты или формы интеграции; политические и
экономические союзы, империи и т.п.
Необходимо отметить, что, согласно некоторым макроэволюционистам (см., напри-
мер: Иорданский 1994, 2001: 352), ускорение микроэволюционных изменений отнюдь не
обязательно приводит к возрастанию скорости макроэволюции. Что касается социальной
эволюции, то такое явление там также наблюдается. И, на наш взгляд, это вполне зако-
номерно. Крупные изменения могут проходить скачкообразно, масса мелких изменений
часто не приводит к подобным по масштабам макросдвигам. Примером здесь может
78
Стоит напомнить, что в общественных науках понятие «социальный организм» является синонимом одного
из семантических значений понятия «общество» (то есть общество как отдельная политически независимая
система, в принципе способная существовать самостоятельно). Иными словами, социальный организм явля-
ется более или менее однозначным понятием. В биологии же понятие «организм» имеет по меньшей мере два
семантически разных значения. Оно используется как в узком смысле (особь, индивид), так и в широком
смысле; в последнем случае под организмом понимается именно определенный тип организации. Мы уже
говорили выше, что во многих случаях более корректно сравнивать социальный организм и биологический
индивидуальный организм (особь). Сравнение же биологического организма-типа организации с социальным
организмом, хотя часто и весьма востребовано, но может оказаться в логическом и методологическом плане
некорректным, что, к слову сказать, является порой причиной различных недоразумений и недопонимания.
В этом случае надо скорее говорить о сравнении биологического организма-типа организации с какой-
нибудь абстрактной социальной системой определенного типа (общиной охотников, кочевым вождеством и
т.п.). Поэтому для сравнения социальных организмов, с одной стороны, и биологических видов или организ-
мов-типов организации – с другой, необходимы особые правила сопоставления, которые, к сожалению, от-
сутствуют.
92 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

служить появление такой мировой религии, как ислам, который достаточно быстро, в
течение буквально трех-четырех десятилетий, распространился на колоссальную терри-
торию, дав толчок для грандиозных перемен. И далее в исламе происходило множество
более или менее существенных изменений, которые, однако, уже не могли привести к ана-
логичным по масштабам трансформациям. Вероятно, здесь проявляется эффект закона пе-
рехода количества в качество, когда длительное, кажущееся незаметным накопление из-
менений в какой-то момент приводит к скачкообразной очень важной качественной
трансформации (социальному ароморфозу огромной значимости). А затем уже в течение
долгого периода ничего аналогичного не происходит, несмотря на массу важных перемен.
Но все же, если для биологической эволюции такие мелкие изменения часто просто вы-
полняют функцию сохранения баланса (вроде колебаний вокруг определенной линии) и
поэтому могут выполнять стабилизирующую роль (недаром такое значение придается
идее стабилизирующего отбора), то в социальной эволюции накопление изменений разно-
го масштаба, особенно в технологиях, практически неизбежно приводит раньше или позже
к эволюционному прорыву.
Смена периодов быстрых продвижений социальной эволюции (социальных типоге-
незов) и периодов социальных типостазов, когда происходила мощная дифференциация
новых типов организации (социальная адаптивная радиация), в известном смысле нашла
свое отражение в идеях некоторых социокультурных неоэволюционистов, например та-
ких, как М. Салинз и Г. Ленски (Sahlins 1960; Lenski 1970), которые считали, что и био-
логическая, и социокультурная эволюции имеют два типа направлений развития: общее
и специфическое (первое выражало идею общности социокультурной эволюции, а по-
следнее как раз отражало радиацию развития обществ по многим линиям). Правда, как
уже было указано выше, эти идеи у М. Салинза не нашли адекватного развития.
3. Нелинейные положительные обратные связи. К указанным выше выводам био-
логов-макроэволюционистов, касающимся темпов макроэволюции, на наш взгляд, воз-
можно, стоит добавить и такой. По всей видимости, и для биологической макроэволю-
ции можно говорить о том, что в ней очень важную роль играют нелинейные положи-
тельные обратные связи, ведущие в тенденции к гиперболическому ускорению роста не-
которых важных показателей развития крупных систем (хотя, не исключено, что для
биологической макроэволюции эта роль выражена все-таки слабее)79. Применительно к
социальной макроэволюции положительная обратная связь между технологическим раз-
витием и демографическим ростом, ведшая вплоть до 70-х гг. прошлого века к гипербо-
лическому росту населения, уровня технологического развития, грамотности, урбаниза-
ции и т.д. Мир-Системы достаточно подробно описывается ниже в Главе 3. По-
видимому, в биологической макроэволюции также имеется нелинейная положительная
обратная связь, в этом случае между разнообразием и структурой сообществ: больше
родов – выше альфа-разнообразие (среднее число родов в одном сообществе) – сообще-
ства становятся более сложными, устойчивыми и «забуференными» – растет «таксоно-
мическая емкость» среды и средняя продолжительность существования родов; снижает-
ся темп вымирания – рост разнообразия ускоряется (Марков, Коротаев 2007). В плане
сказанного стоит упомянуть и так называемое правило усиления интеграции биологиче-
ских систем, сформулированное И. И. Шмальгаузеном, один из вариантов формулиро-
вок которого звучит так: биологические системы в процессе эволюции становятся все
более интегрированными, приобретают все более развитые регуляторные механизмы,
обеспечивающие такую интеграцию (Яблоков, Юсуфов 2004: 215). Механизмы такой
интеграции лучше изучены на уровне популяций и биогеоценозов, но они действуют и
на более высоких уровнях (там же). Но, конечно, на этих уровнях интеграция биологи-

79
В этом смысле понятие «мир-система» можно использовать и для биологической макроэволюции, хотя и с
очень большими оговорками и учитывая принципиальную разницу применения этого термина для социаль-
ных и биологических процессов. О понятии «биологическая мир-система» см.: Марков, Коротаев 2008; Гри-
нин, Марков Коротаев 2008.
Глава 1. Социальная макроэволюция 93

ческой макроэволюции действует принципиально слабее, чем в социальной макроэво-


люции, на каковое различие мы уже обращали внимание в первой части главы (см. также
Гринин, Коротаев 2007в, № 2: 54–55)80. Кроме того, необходимо учитывать, что в биоло-
гии «организм» и в узком, и в широком смысле слова является жесткой системой, со-
стоящей из разнокачественных элементов, объединенных жесткими связями. Такие на-
дорганизменные системы, как популяции и виды, представляют собой стохастические,
или корпускулярные системы, состоящие из многочисленных взаимозаменяемых эле-
ментов, связи между которыми лабильны (см. Малиновский [Богданов 2000] – и его бо-
лее ранние статьи [1989]; Иорданский 1994). Поэтому, естественно, «интеграция» в рам-
ках жесткой организменной системы достигает почти предела, и она есть нечто сущест-
венно и даже принципиально иное, чем интеграция в рамках корпускулярной (нежест-
кой) системы (по сути, термин интеграция здесь употребляется в разных смыслах). Что
касается общества, то оно совмещает в себе элементы как достаточно жесткой системы
(на определенном уровне – например, в тоталитарных государствах), так и стохастиче-
ской корпускулярной, на уровнях взаимодействия различных элементов общества (ин-
дивидов и их объединений). И поэтому интеграция в обществе имеет более высокий
уровень, чем в биологических популяциях, но в чем-то уступает интеграции в орга-
низме.
II. Вторая группа общих закономерностей макроэволюции связана с проблемой на-
правленности эволюционного процесса81.
1 (4). Устойчивые тенденции эволюционных преобразований. В макрофилогенезе
различных групп организмов обнаруживаются некоторые устойчивые тенденции (общие
направления) эволюционных преобразований, проявляющие себя в разнообразных част-
ных вариантах, которые возникают в процессе адаптивной реакции. Это может выра-
жаться:
а) в том, что всякая группа организмов, сумевшая в ходе эволюционных преобразо-
ваний достичь нового уровня организации, под давлением естественного отбора начина-
ет экологическую экспансию, осваивая все доступные места обитания, способы питания
и т.п. (Иорданский 2001: 227). Это правило очень тесно связано с описанной выше адап-
тивной радиацией. В истории мы также видим множество примеров, когда те или иные
народы или государства, получившие какие-либо преимущества, особенно военные, тех-
нологические и торговые, начинают мощную экспансию, которая останавливается только
при исчерпании импульса, заданного соответствующей макроинновацией, или встретив не-

80
Здесь стоит упомянуть, что Дж. Хаксли считал, что культурная и биологическая эволюции в общем плане
похожи в том, что идут в двух направлениях: дифференциации и улучшения (развития). Но при этом в куль-
турной эволюции наблюдается направление, почти отсутствующее в биологической, – на сближение (конвер-
генцию) и, следовательно, к окончательному объединению (unity) поверх разнообразия (Huxley 1955: 22).
Однако тут следует сделать одно уточнение. Хаксли использует слово convergence, которое в данном контек-
сте, на наш взгляд, правильнее перевести как сближение; схождение в одной точке; совмещение. Но можно
перевести и как конвергенцию, каковой процесс в эволюционной теории означает независимое развитие оди-
наковых признаков у двух или более отдаленно родственных линий в результате адаптации к сходным эколо-
гическим условиям или обстоятельствам. Наличие общих предков у таких линий в принципе не играет роли в
сходстве их признаков (см., например: Грант 1991: Глава 31). В таком случае, современные биологи вряд ли
согласятся с Хаксли, поскольку никак нельзя утверждать, что в биологической эволюции «почти отсутству-
ет» направление эволюции в сторону конвергенции. Конвергируют разные виды из родственных и неродст-
венных групп организмов, даже целые сообщества видов (например, сумчатые и плацентарные млекопитаю-
щие); а с другой стороны, в процессе коэволюции филогенетически очень далекие виды организмов могут
интегрироваться, вплоть до объединения с возникновением совершенно нового симбиотического типа орга-
низации (например, лишайники). Таким образом, в определенных случаях в биологической эволюции при-
сутствует не только конвергенция, но и объединение, слияние. Но в чем Хаксли, по нашему мнению, оказы-
вается прав, – если интерпретировать и развить его подход – так это в том, что социальные системы, обладая
возможностью сознательно интегрировать в себя достижения и инновации других систем, гораздо более спо-
собны к системному объединению, слиянию и образованию в результате этого не просто новых видов сис-
тем, но и более высоких надобщественных ароморфных уровней.
81
О направленности эволюции см. в частности: Шмальгаузен 1983; Северцов А. С. 1990; Грант 1991; анализ
этой проблемы также см.: Futuyma 2005: Chapter 21.
94 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

преодолимые препятствия. Классическим примером является экспансия македонян в конце


IV в. до н.э., опиравшихся на превосходство своей фаланги, или арабов, сплоченных в VII в.
н.э. благодаря новой религии. В то же время такая экспансия приводит не просто (или да-
леко не всегда) к вытеснению более агрессивным обществом других, а нередко к синтезу
технологий, культур, религий. Таким образом, например, возник эллинизм. Как уже бы-
ло сказано выше, и в биологии путем интеграции могут возникать организации совер-
шенно нового симбиотического типа (например, лишайники). Все же, представляется, в
социальной эволюции, особенно в последние столетия, этот тип эволюционного разви-
тия наблюдается существенно чаще;
б) в так называемой параллельной эволюции, то есть независимом приобретении раз-
ными видами сходных признаков (см., например: Яблоков, Юсуфов 2004: 199; Иордан-
ский 2001; Раутиан 1988). В социальной макроэволюции также параллельная эволюция
или эволюционный параллелизм наблюдаются в различных процессах: независимом
создании вождеств, государств, гражданских общин и других типов политий; независи-
мом переходе от присваивающего хозяйства к производящему в разных регионах мира;
в параллельных процессах урбанизации; в создании сходных типов мифологии и рели-
гиозных систем (впрочем, в отношении мифологии данное сходство чаще является ре-
зультатом диффузии [см., например: Березкин 2002, 2007а; Коротаев 2006г; Коротаев,
Халтурина 2008; Korotayev 2006; Korotayev et al. 2006]) и т.п. В то же время представля-
ется, что в социальной эволюции в гораздо большей степени выражено явление диффу-
зии, распространения различных инноваций и достижений, возникших в единственном
центре, на остальные районы Мир-Системы. Совершенно не случайно имела такое влия-
ние (не утратив его полностью и сегодня [см., например, Нефедов 2008]) так называемая
диффузионистская теория, утверждавшая, что каждое из основных изобретений челове-
чества было сделано только один раз в одном из культурных центров, а затем эти изо-
бретения из данных центров распространились разными путями по всему миру
(Frobenius 1898; Graebner 1911; Smith 1915; Perry 1923 и т.д.). Реальными примерами
здесь могут служить плуг, металлургия железа, компас, порох, бумага и т.д. При этом во
многих случаях диффузионисты оказывались все-таки неправыми (см., например:
Koppers 1955; Александренков 1976). Таким образом, в социальной эволюции в равной
степени наблюдается как диффузия инноваций, так и независимое параллельное их по-
явление. Даже в современном сверхсвязанном мире каждый день мы сталкиваемся как с
примерами распространения инноваций из одного места, так и с примерами независи-
мых открытий (особенно в области технологий военного назначения);
в) в общем морфофизиологическом прогрессе82, который представляет собой эволю-
ционное усложнение и усовершенствование организации (см.: Иорданский 2001: 372),
что выражается:
• в повышении степени дифференциации и интеграции организма;
• в «рационализации» устройства его систем, оптимизации и интенсификации
функций;
• в повышении уровня гомеостаза, то есть способности поддерживать постоянство
внутренней среды организма;
• в возрастании объема информации, извлекаемой организмом из внешней среды; в
совершенствовании ее обработки и использования, а также и в некоторых других пока-
зателях83.

82
См. о нем: Иорданский 1988, 1994, 2001; Северцов А. Н. 1939, 1967; Северцов С. А. 1936; Северцов А. С.
1987; Шмальгаузен 1939, 1969, 1982: 371–372; Яблоков, Юсуфов 2004; Rensch 1959; Huxley 1943; см. также:
Futuyma 1986, 2005.
83
Для сравнения отметим, что по Г. Ленски оба вида эволюции «характеризуются последовательным появле-
нием (проявлением) (emergence) организации, которая имеет все большие способности для мобилизации
энергии и информации» (Lenski 1970: 61; Sanderson 1990: 146). Впрочем, по выражению А. В. Яблокова и
А. Г. Юсуфова (2004: 225), едва ли найдется в биологической эволюции другая проблема, в отношении кото-
рой высказывалось бы столько противоречивых мнений, как прогресс. Стоит ли удивляться, что биологи
Глава 1. Социальная макроэволюция 95

Все эти характеристики в общем плане вполне приложимы и к анализу социальной


макроэволюции, особенно в аспекте жизни отдельных обществ, а не Мир-Системы в це-
лом. В то же время очевидно, что существуют фундаментальные различия на системном
уровне между двумя типами эволюционного прогресса: морфофизиологическим и соци-
альным. Так, нам представляется, что при совершенной необходимости для общества
повышать способность поддерживать определенный уровень стабильности и преемст-
венности, сложные общества (к простым это относится в несравненно меньшей степени)
в то же время нуждаются и в способности к постоянным изменениям, причем изменени-
ям не идиоадаптационным, а арогенным, так что сегодня общество, которое ничего не
меняет, – просто анахронизм. И вот эта сложная динамика балансирования между необ-
ходимостью самосохранения и стабильностью, с одной стороны, и постоянным измене-
нием и качественным развитием – с другой (см., например: Feldman 1965: 274), пред-
ставляет если не полную, то сильную противоположность между социальным и биоло-
гическим прогрессом, поскольку в первом случае качественные изменения все заметнее
становятся планомерными и целевыми, а следовательно все более частыми, а во вто-
ром – остаются крайне редкими и случайными84.
2 (5). Выделяется также закон необратимости (макро)эволюции, сформулированый
Л. Долло в 1893 г.: организм ни целиком, ни даже отчасти не может вернуться к состоя-
нию, уже осуществленному в ряду его предков. Это означает, например, что даже при
возвращении данной филетической линии в среду обитания, когда-то оставленную
предками современных форм, при повторном развитии адаптаций к этой исходной среде
обычно не происходит восстановления утраченных органов и их аналогии развиваются
заново, обычно из других элементов (примером чего являются опорные структуры хво-
стового и спинного плавников у ихтиозавров и китообразных). Ряд исследователей счи-
тают, что данная формулировка дана в излишне абсолютизированной форме (см. об
этом, например: Иорданский 2001: 321, 350; Яблоков, Юсуфов 2004: 212–213). Имеется
в виду, что по отношению к отдельным признакам эволюционная реверсия возможна
(посредством обратных мутаций и других механизмов), хотя для организма как целого
закон необратимости эволюции, безусловно, соблюдается. Закон необратимости эволю-
ции вполне применим и к социальной макроэволюции. Однако представляется, что из-за
большей пластичности социальных систем по сравнению с биологическими и их боль-
шей способности к трансформациям в разных направлениях в социальной эволюции все-
таки бывали случаи обратимости (особенно на ранних ее этапах). Так, в истории частич-
ный регресс наблюдался не раз – примитивизация жизни, например, в связи с завоевани-
ем менее развитым социумом более развитых была достаточно обычным явлением. В
этом случае, например, исчезали города и иерархичность организации, понижался уро-
вень функциональной дифференциации и общей социокультурной сложности. Известны
случаи возврата от земледелия к охоте и собирательству с соответствующим изменением
структуры. Но речь идет, конечно, только об обратимости в отдельных подсистемах или
сферах жизни, но не в прямом смысле, поскольку общество в целом на сто процентов
вернуться к старому состоянию не может. Кроме того, в целом для Мир-Системы такие
случаи реверсии не играют фатальной роли, поскольку радикальной примитивизации
Мир-Системы в целом не наблюдалось ни в один период85.

продолжают время от времени задавать вопрос: а есть ли вообще прогресс и какие-то направления в эволю-
ции? (см., например, работу Дж. Вилкинса именно с таким названием [Wilkins 1997].)
84
Но справедливости ради стоит отметить, что по мере совершенствования организации биологические систе-
мы приобретают возрастающую способность контролировать собственную эволюцию, что выражается, в ча-
стности, в приобретении клетками специальных комплексов энзимов, которые канализируют самые различ-
ные изменения молекулы ДНК. На эту особенность обратил внимание Д. Кэмпбелл, согласно которому, ге-
ны, эволюционирующие в определенном направлении, часто связаны в геноме с особым механизмом, повы-
шающим способность мутировать именно в этом направлении (см.: Иорданский 2001: 383).
85
Конечно, здесь было бы весьма уместно упомянуть о великих вымираниях, в результате которых сообщества
резко упрощались, биосфера по некоторым параметрам «отбрасывалась далеко в прошлое». Но потом вос-
станавливалась исходная траектория развития, и в целом, после довольно долгого периода восстановления,
96 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

В этой главе мы практически не затрагивали проблему социального прогресса. За-


вершая главу, хотели бы отметить, что, на наш взгляд, разграничение А. Н. Северцовым
(1967) понятий биологического и морфофизиологического прогресса выглядит вполне
интересным и перспективным при творческом использовании как метод уточнения по-
нятий для анализа социальной макроэволюции. Под биологическим прогрессом понима-
ется успех данной группы, каким бы путем он ни был достигнут. Под морфофизиологи-
ческим прогрессом – эволюционное усложнение и усовершенствование организации,
или, с позиции системного подхода, это процесс качественной трансформации биологи-
ческих систем в направлении от менее организованных форм к более организованным.
Таким образом, хотя, исходя из идей А. Н. Северцова, строго говоря, было бы некор-
ректно утверждать, что морфофизиологический прогресс является частью биологическо-
го прогресса, однако морфофизиологический прогресс, бесспорно, представляет собой
одно из направлений (и едва ли не важнейшее) прогрессивной эволюции, ведущих к
биологическому прогрессу.
Мы могли бы предположить, что некое аналогичное разграничение разных видов
прогресса в социальной эволюции могло бы способствовать большей ценности и теории
социального прогресса. В самом деле, в истории мы постоянно сталкиваемся с ситуаци-
ей, когда общества и народы, которые внесли наибольший вклад в общечеловеческое
развитие, оказывались гораздо менее «прогрессивными» в военном отношении (ср. гре-
ков или иудеев, с одной стороны, и македонян или римлян – с другой). Мы также на-
блюдаем случаи, когда в конкретной конкурентной борьбе побеждают в принципе (рет-
роспективно) менее прогрессивные формы (можно вспомнить хотя бы военные победы
над Китаем различных «варваров», от хунну до маньчжуров). Таким образом, видимо,
правомерно говорить о военно-конкурентном «прогрессе» обществ, который в дальней-
шем может не вести к каким-то значительным качественным культурно-
организационным изменениям, способствующим увеличению общего уровня сложности
и организации (но в качестве мощного импульса к изменениям такой прогресс крайне
важен для макроэволюции Мир-Системы). Кроме того, пожалуй, следовало бы говорить
еще об одном разделении социального прогресса: общественном и надобщественном.
Ведь, как уже было сказано выше, социальная макроэволюция особенно отличается от
биологической тем, что в социальной макроэволюции с гораздо большей интенсивно-
стью (и с большей на порядок сложностью) нарастают надобщественные уровни, в ре-
зультате чего общий уровень прогресса и организации надобщественных систем (вклю-
чая Мир-Систему) растет, хотя многие общества, входящие в эту систему, могут ока-
заться в состоянии ухудшения («антипрогресса»), когда они получают от общего про-
гресса мало или вовсе ничего, хотя их вынудили пожертвовать для него многим.

обновленная биота оказывалась в итоге более сложной и устойчивой. Весьма плодотворным было бы срав-
нить такие кризисы биосферы с «реверсиями Мир-Системы» (например, во второй половине III – начале II
тыс. до н.э. или I тыс. н.э). При этом следует учитывать, однако, что при «массовых вымираниях», приво-
дивших к обеднению определенных биосферных сообществ по количеству видов, в качественном аспекте,
как видовой состав биосферных сообществ, так и характер взаимоотношений между видами и между сооб-
ществами в биосфере после периода данного вымирания оказывались совершенно иными, чем были таковые
на более ранних этапах эволюции. Качественный состав социальных организмов в результате кризисов также
мог меняться. Так после падения Западной Римской империи возникли варварские королевства особого типа
(ранее практически неизвестного в истории), и в дальнейшем из них уже сформировались общества иного
социального устройства, чем были в древнем мире, что и дало основание говорит о феодализме, как о новом
этапе эволюции западноевропейской цивилизации.
Глава 2

Периодизация исторического процесса:


теоретико-математический анализ

Проведенный в предыдущий главе предварительный анализ арогенной макроэволюции


показывает, что крупнейшие ароморфозы, резко изменившие ход исторического процес-
са и макроэволюции1, развитие Мир-Системы и человечества в целом, во-первых, были
достаточно редки, во-вторых, могут быть представлены в определенной системе и по-
следовательности, благодаря которой возможно увидеть ход исторического процесса в
новых аспектах. Выстроенные в определенный временной ряд крупнейшие ароморфозы
в определенных сферах человеческой деятельности (технологической, политической,
культурной) дают не только возможность представить ход исторического процесса в оп-
ределенных аспектах («срезах»2), но и позволяют дать аппроксимированную схему мак-
роэволюционной теории путем соотнесения ее с достаточно стройной периодизацией
исторического процесса.
В этой главе нами предложена модель периодизации исторического процесса, соз-
данная на основе разработанной нами теории исторического процесса и макроэволюции
Мир-Системы3. В этой связи важно сразу оговориться, что данная периодизация отно-
сится только к макроэволюционным процессам, поэтому может быть прямо приложена к
истории отдельных стран и обществ только с применением специальных достаточно
сложных методологических процедур. Ее задача – задать шкалу для измерения процес-
сов развития Мир-Системы и человечества в целом и обозначить возможности сравне-
ния обществ в рамках макроэволюционных процессов. Кроме того, для более глубокого
анализа ритмов и закономерностей динамических процессов макроэволюции в этой гла-
ве мы попытались применить некоторые математические методы исследования. Следует
отметить, что это крупномасштабная периодизация, строящаяся по определенным прин-
ципам, изложенным далее, вовсе не противоречащая той периодизации Мир-Системы, о
которой было упомянуто во Введении и будет сказано в Главе 6, поскольку необходимо
учитывать, что на определенном уровне анализа формирование Мир-Системы начинает-
ся даже не с самого начала аграрной революции, а несколько позже. Обе предложенные

1
Как будет понятно из дальнейших пояснений, понятие исторического процесса во временном отношении
«ýже», чем понятие макроэволюция, так как в последнюю, в отличие от первого, можно включать период ан-
тропогенеза. Но поскольку в настоящей монографии данный период не рассматривается, то оба понятия в
существенной мере выступают как синонимы. Однако это неполные синонимы. Но различаются они скорее
не предметом анализа, который существенно схож, а методами анализа. В самом деле, было бы странно, если
бы в теории исторического процесса мы стали использовать идеи биологической эволюции, зато мы орга-
нично делали это для социальной эволюции. С другой стороны, как мы указывали в Предисловии и во Введе-
нии, монография строилась как исследование, стремящееся представить некие синтетические подходы, орга-
нически собранные из разных теорий. Теория исторического процесса, которой, к слову сказать, оба автора
занимаются уже не одно десятилетие, дает в этом плане колоссальные возможности. Речь идет, в частности, о
методиках периодизации. И в целом исследования социальной эволюции и исторического процесса тесно пе-
реплетены.
2
Применительно к политическому и производственному срезам см., например: Гринин 2007б; Гринин, Коро-
таев 2007б.
3
Полное концептуальное и методологическое обоснование этой периодизации, созданной на основе разрабо-
танной одним из авторов теории исторического процесса, дано в других его работах (Гринин 1996, 1997–
2001, 1998б, 2003а, 2003, 2006б, 2006ж, 2007б, 2007о, 2007п; Grinin 2006a, 2007d).
98 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

нами периодизации, а также вариант периодизации, используемой в следующей главе,


являются взаимодополняющими, поскольку мы исходим из идеи, что одновременно
можно использовать не одну периодизацию, а систему периодизаций, при этом одна из
них может операционно рассматриваться в качестве базовой периодизации, а другие
связанные с ней, – в качестве дополнительных (однако в определенных контекстах по-
следние вполне могут выступать и как ведущие). В данном случае базовой из исполь-
зуемых в этой монографии мы считаем наиболее масштабную периодизацию, о которой
пойдет речь в настоящей главе.
Считается, что применение математических и иных формальных методов в любой
области знаний повышает ее «научность». Однако в отношении общественных дисцип-
лин неизменно возникает очень непростой вопрос: а годятся ли в принципе математиче-
ские методы для анализа исторических и социальных процессов? Ведь и сегодня не ут-
ратило свое значение разделение наук на два противоположных типа, произведенное
В. Виндельбандом и Г. Риккертом. Как известно, они различали науки, применяющие
номотетические методы, то есть отыскивающие общие законы, обобщающие и генера-
лизующие явления; и науки, использующие идиографические методы, то есть описы-
вающие индивидуальные и неповторимые события и объекты. Ко второму типу Риккерт
причислял и историю. По его мнению, целью последней «всегда является изображение
единичного, более или менее обширного хода развития во всей единственности и инди-
видуальности» (Риккерт 1998: 219). С другой стороны, поскольку число объектов и про-
блем, исследуемых и решаемых точными методами, быстро растет, не будет невероят-
ным предполагать, что и для анализа исторического знания со временем могут появиться
новые специальные разделы математики (см, например: Малинецкий 1996).
Временнóй аспект, на наш взгляд, является вполне подходящим и удобным для ма-
тематического анализа, поскольку хотя вполне правомерно и даже необходимо говорить
о том, что историческое время имеет тенденцию к «ускорению» (это доказывается и в
нашей монографии), однако астрономическое время остается тем же самым. А значит,
мы имеем как бы общий знаменатель для исследования, на котором гораздо легче по-
нять, как изменяется «числитель». Вот почему для анализа такого аспекта исследования,
как периодизация математические методы не только правомерны, но и вполне продук-
тивны.
Периодизация истории (а равно исторического процесса и макроэволюции) – это
особого рода систематизация, которая заключается в условном делении исторического
процесса на определенные хронологические периоды. Эти периоды имеют те или иные
отличительные особенности, которые определяются в зависимости от избранного осно-
вания (критерия) периодизации (подробнее о методологических основаниях периодиза-
ции см.: Гринин 1996, 2003а, 2006б). Первые донаучные периодизации истории были
еще в глубокой древности (например, периодизация от эпохи золотого века к железно-
му), но научные периодизации появились только в Новое время, когда в результате тру-
дов итальянских, французских и других гуманистов, особенно Ж. Бодена, постепенно
утвердилось сохранившееся и до настоящего времени деление истории на древнюю,
средневековую и новую4. С тех пор было предложено огромное количество различных
периодизаций истории. Для периодизации избираются самые разные основания: от сме-
ны характера идей и мышления (см. например: Конт 1910; Ясперс 1994) до экологиче-
ских трансформаций (Goudsblom 1996) и межкультурного взаимодействия (Bentley
1996a). Многие ученые, начиная от мыслителей XVIII в. (например: Тюрго 1937; Дес-
ницкий 1952; А. Смит 1935; Барнав 1923)5 до современных постиндустриалистов вроде

4
Считается, что хронологически наиболее четко такое деление было проведено в работах немецкого историка
Келлера (Cellarius, X. Historia tripartite, 1685).
5
Отметим, что именно с XVIII века можно отсчитывать научную традицию класть в основу периодизации
крупные ступени развития производства, каковой подход важен в плане дальнейшего изложения главы.
XVIII век – это время бурного развития политической экономии. А при исследовании проблем стоимости,
внешней торговли, причин изменения цен, природы богатства или бедности народов, разумности налогов и
Глава 2. Периодизация исторического процесса 99

Д. Белла и Э. Тоффлера (Bell 1973; Toffler 1980), опираются на экономико-


производственные критерии (см. также предшествующую им периодизацию У. Ростоу
[Rostow 1960, 1971]).
На наш взгляд, из множества периодизаций наиболее известными периодизациями
истории являются: трехступенчатая модель О. Конта (Comte 1830–1842), трехступенча-
тая схема А. Фергюсона – Л. Г. Моргана (Морган 1934) (дикость – варварство – цивили-
зация); последовательность 4–6 «способов производства» К. Маркса и Ф. Энгельса ([см.,
например: Маркс, Энгельс 1955; Маркс 1960а, 1968] с известными колебаниями в отно-
шении «первобытного коммунизма», «германской формы собственности», «античного»
и «азиатского способов производства»), которая затем превратилась уже в догматизиро-
ванную сталинскую «пятичленку» (первобытный коммунизм – рабовладение – феода-
лизм – капитализм – коммунизм); модели постиндустриалистов (особенно Д. Белла и
Э. Тоффлера) с вариантами (в одних случаях имелось три, в других – четыре стадии: до-
индустриальная, индустриальная и постиндустриальная стадии у Белла [Bell 1973] и со-
ответственно три «волны», которые должны разделять четыре эпохи, не получившие
специальных названий у Тоффлера [Toffler 1980]).
Без всякого сомнения, периодизация – очень эффективный метод анализа и упорядо-
чения материала. «Человеческая мысль не может не членить исторический процесс на
определенные периоды», – справедливо подчеркивал А. Я. Гуревич (2005б: 681). И не
случайно многие ученые отмечают ее большую значимость для исследования истории
и/или социальной макроэволюции (см., например: Green 1992, 1995; Gellner 1988;
Bentley 1996a; Stearns 1987; McNeill 1995; Ершов 1984; Жигунин 1984; Назаретян 1996;
Павленко 1997, 2002; Розов 2001б; Семенов 1999б; Модельски 1998). Но важно учиты-
вать, что периодизация имеет дело с исключительно сложными явлениями процессного,
развивающегося и временного типа, а поэтому неизбежно огрубляет и упрощает истори-
ческую реальность.
Иными словами, любая периодизация страдает односторонностью и какими-то рас-
хождениями с реальностью. «Однако упрощения эти могут служить стрелками, указы-
вающими на существенные моменты» (Ясперс 1994: 52). Мало того, количество и значе-
ние таких натяжек можно резко уменьшить, поскольку эффективность периодизации на-
прямую связана с тем, насколько ее автор понимает правила и особенности этой методо-
логической процедуры (подробнее об этих процедурах см: Гринин 1996, 1998б: 15–28;
2003а: 67–78; 2003б: 219–223; 2006б, 2006ж; Grinin 2006a; см. также: Шофман 1984; Ро-
зов 2001а). К сожалению, этим вопросам (как и вообще проблемам периодизации) не
уделяется достойного внимания, что приводит к серьезным трудностям. Более того, ряд
ученых необоснованно умаляет роль процедуры периодизации, а нередко прямо проти-
вопоставляет понятия процесса и стадий как взаимоисключающие (см., например:
Shanks, Tilley 1987; см. также: Marcus, Feinman 1998: 3; Штомпка 1996: 238)6. Однако

прочего нельзя было не затрагивать и проблем собственно производства, его структуры, положительного или
отрицательного влияния на него тех или иных факторов. Неудивительно, что к середине XVIII в. вместе с
идеей прогресса получила заметное распространение созданная еще в античную эпоху концепция трехста-
дийного развития обществ (охотничье-собирательское – пастушеское – земледельческое), то есть стадии и
характер общества на каждой из них различались по главному занятию основной массы населения (см., на-
пример: Илюшечкин 1986: 14–15). Ошибочное представление о том, что скотоводство предшествовало зем-
леделию, держалось примерно до середины XIX века (там же: 15). Но XVIII век – это век коммерции и на-
чала промышленного переворота. Поэтому закономерно, что «во второй половине XVIII в. различные уче-
ные – А. Тюрго и А. Барнав во Франции, У. Робертсон, Дж. Миллар, А. Фергюсон и А. Смит в Англии,
С. Е. Десницкий в России и другие – превратили эту концепцию в четырехстадийную, добавив в качестве за-
ключительной стадию, которую некоторые называли «коммерческой» или «торгово-промышленной» (Илю-
шечкин 1986: 15; Галкин и др. 1977: 29, 35). К этим авторам можно добавить также Д. Далримпла, Г. Хоума,
К. Гельвеция, П. Немура и др. (подробнее см.: Семенов 1999б: 71). Стоит упомянуть и многотомный труд
Г. Рейналя об истории учреждений и торговли европейцев в Ост- и Вест-Индиях, который «в огромной сте-
пени способствовал привлечению внимания историков к экономическому фактору» (там же: 76).
6
К сожалению, в отечественной науке вместе с отказом от идеологии марксизма появилось некое безразличие
или даже негативизм в отношении процедуры периодизации истории в целом. При этом наблюдается ситуа-
100 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

можно согласиться с Р. Карнейро, что противопоставление процесса и стадий – это лож-


ная дихотомия (Carneiro 2000a), поскольку стадии являются непрерывными эпизодами
продолжающегося процесса, а понятие процесса может служить для разработки понятия
стадий (Goudsblom 1996).
Наши собственные исследования, анализ различных положений, высказанных в ра-
ботах, посвященных проблемам периодизации, позволили с учетом общесистемных тре-
бований сформулировать систему методологических правил создания периодизации ис-
тории, при этом отдельные правила мы вынуждены были сформулировать полностью
самостоятельно (см. подробнее: Гринин 1998б: 15–28; 2003а: 67–78; 2003б: 219–223;
2006б).
Первое правило – правило одинаковых оснований, согласно которому построение
периодизации требует при выделении равных по таксономической значимости периодов
исходить из одинаковых критериев7. На наш взгляд, это правило не соблюдается осо-
бенно часто, поэтому многие периодизации не имеют четких критериев, избранные ос-
нования либо не понятны, либо совершенно произвольны и непостоянны; нередко осно-
вания периодизации эклектичны и меняются от этапа к этапу (см., например: Green
1995), либо ученые просто ориентируются на схему: древность – средние века – Новое
время (см: Green 1992).
Второе правило – правило иерархии, заключается в том, что при сложной периоди-
зации, то есть такой, где крупные ступени внутри себя разбиты на более мелкие этапы (а
такое дробление в принципе может иметь три-четыре уровня), периоды каждого после-
дующего уровня деления должны быть таксономически менее важными, чем периоды
предыдущего уровня8. В качестве примера игнорирования этого правила можно привес-
ти периодизацию Ю. В. Павленко, в основе которой лежат цивилизации. Первая очередь
деления заключалась в том, что всю историю он делит на доцивилизационный (равный
тому, что называлось «первобытной формацией») и цивилизационный периоды. В про-
цессе второй очереди деления он выделял внутри цивилизационного периода отдельные
этапы. По логике процедуры последние должны быть таксонами меньшей значимости.
Но фактически Павленко выделил такие этапы, как рабовладение, феодализм и капита-
лизм (см.: Павленко 1997)9. Несложно увидеть, что по логике самой истории эти этапы
значат никак не меньше, чем доцивилизационный период.
Третье правило – правило равноправия периодов одной ступени деления, указы-
вает на необходимость характеризовать каждый период примерно с одинаковой полно-
той. На практике некоторые теоретики выделяют ряд периодов только с целью оттенить
один из них. Это, в частности, относится к социологам-постиндустриалистам, таким как,
например, Э. Тоффлер (Toffler 1980), у которого периодизация выполняет роль своего

ция, когда значительная часть ученых и сегодня придерживается пятичленного деления всемирной истории с
теми или иными вариациями, а те, кто отвергает все, связанное с марксизмом, не придерживаются практиче-
ски никакой, что усугубляет методологический кризис. Мы полностью разделяем мнение тех, кто считает,
что пятичленная теория формаций фатально устарела и давно уже не отвечает современному состоянию нау-
ки. Но пороки этой теории вовсе не являются основанием для того, чтобы утратить интерес к теоретической
истории, к ее концептуальному осмыслению.
7
Например, нелогично один период выделять по основанию перехода от охоты к сельскому хозяйству, сле-
дующий – по основанию перехода от догосударственных форм к раннему государству, третий – в связи с на-
чалом феодализма в Европе и т.д. Необходимо во всех этих изменениях найти какое-то существенное сходст-
во, которое и будут играть роль единого основания. Если же деление на периоды происходит в несколько
приемов или ступеней (то есть крупные периоды делятся на более мелкие/подпериоды и т.п.), то для каждой
ступени деления основание для выделения периодов может быть свое (то есть одно единое основание для
выделения периодов и другое, но единое – для выделения субэтапов внутри них). Однако очень желательно
также, чтобы все эти основания были определенным образом связаны между собой.
8
В качестве примера можно взять пятичленную периодизацию и немного усложнить ее. Тогда будет очевидно,
что периоды раннего феодализма или раннего капитализма – это таксоны меньшего порядка, чем периоды
феодализма и капитализма.
9
В работе 2002 г. Ю. В. Павленко формально исправляет эту ошибку, вводя еще третий период («информаци-
онный»), то есть период последних десятилетий. Но фактически остается все та же идея – исторический про-
цесс делится на две части: доцивилизационную и цивилизационную.
Глава 2. Периодизация исторического процесса 101

рода заставки к основной теме. Для определенных целей такой прием может быть пра-
вомерен, но без тщательной проработки и обоснования периодизация вряд ли имеет пра-
во претендовать на подлинную научность.
Четвертое правило – правило тесной связи с теорией. Наши исследования показа-
ли, что в выборе оснований наблюдаются две крайности. Одни авторы придают абсо-
лютное значение избранным факторам, в результате чего, говоря словами П. Сорокина
(1992: 522), они оказываются частично правы, но в то же время односторонне неправы.
Зато другие вообще не задумываются о связи периодизации и концепций (см. об этом:
Stearns 1987; Bentley 1996a). Мы считаем, что для определения научности и ценности
периодизации исключительно важно понять, насколько основания периодизации связа-
ны с общей концепцией исследователя и с назначением периодизации. Периодизация –
неотъемлемая и органическая часть теории исторического процесса. Поэтому ее основа-
ния, а равно объяснение сложных и пограничных случаев должны лежать в общей тео-
рии. В свою очередь, периодизация во многом структурирует теорию исторического
процесса и дает ей шкалу измерения.
Пятое правило – правило дополнительного основания. Периодизация историче-
ского процесса не может быть простой. С одной стороны, в связи с переходом к новой
степени развития должны измениться все сферы общества. С другой стороны, общество,
а тем более человечество в целом – очень сложная система, фазы развития частей кото-
рой не совпадают, а в результате перемены в разных сферах совершаются в разное вре-
мя. Поэтому надо, чтобы периодизация объясняла такое несовпадение. Следовательно, в
периодизации необходимо различать ее смысловую (концептуальную) и хронологиче-
скую стороны. Другими словами, помимо главного основания периодизации, которое
определяет количество и характеристики выделяемых периодов, нужно еще и дополни-
тельное, с помощью которого уточняется хронология (далее мы покажем, как это пра-
вило используется в нашей периодизации).
Наконец, шестое правило. Речь идет о само собой очевидном, но тем не менее часто
игнорируемом требовании: о необходимости совпадения, хотя бы до какой-то прием-
лемой степени, теоретической конструкции и эмпирических фактов. На примере пя-
тичленной теории (первобытность – рабовладение – феодализм – капитализм – комму-
низм) хорошо видно, как в угоду схеме может игнорироваться едва ли не большинство
фактов. С другой стороны, даже в эпоху безраздельного господства в нашей стране этой
теории проблема адекватности известным фактам периодизации истории все равно была
в числе одной из самых важных. Доказательством этому были, например, знаменитые
дискуссии об азиатском способе производства (АСП), центральный вопрос которых: а
сколько, собственно, способов производства и общественно-экономических формаций
насчитывает всемирная история? – по сути, определял подходы к периодизации (о про-
блеме АСП см., например: Васильев, Стучевский 1966; Качановский 1971; Никифоров
1977; Алаев 1987; Седов 1987; Александров 1988; Васильев 1988; Киселев 1988; Корота-
ев, Кузьминов 1989; Лынша 1995; Крылов 1997: 22–25; Gellner 1988: Chapter 3).
Как выше уже было отмечено, излагаемая далее периодизация относится к анализу
хода исторического процесса и истории Мир-Системы. Поэтому стоит несколько слов
сказать о том, что мы понимаем под историческим процессом (подробнее см.: Гринин
2003а). Прежде всего, эта категория, как уже сказано во Введении, не является синони-
мом всемирной истории10. Хотя понятие исторического процесса и базируется на фактах
всемирной истории, но, во-первых, из этих фактов так или иначе отобраны наиболее
важные с точки зрения процесса и изменений, а во-вторых, это множество фактов упо-
рядочено и интерпретировано в соответствии как с анализируемым пространственным и

10
Как мы уже указывали выше в Главе 1, и понятие всемирной истории (world history) долго рассматривалось
как малопродуктивное для историков и обществоведов, да и сегодня принимается далеко не всеми (см. об
этом: Pomper 1995; Geyer, Bright 1995). Но даже те историки, которые осознают важность концепции миро-
вой истории, практически не придают значения методологии ее исследования (см.: Pomper 1995: 1).
102 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

временным масштабом, тенденциями и логикой исторического развития человечества в


целом, так и с сегодняшним результатом этого развития.
Иными словами, исторический процесс – это вовсе не механическая сумма историй
многих народов и обществ и даже не процесс движения и развития во времени этих на-
родов и социумов самих по себе. Речь идет о нарастающем и даже кумулятивном про-
цессе интеграции обществ, в котором есть направление и результат, ведущий ко все
большей системности надобщественных отношений. Противники категории «всемирно-
исторический процесс» выдвигали и выдвигают возражения, что человечество не явля-
ется такой системой, которую можно рассматривать как реальный субъект, что история
человечества – это история отдельных обществ и цивилизаций, поэтому говорить об ис-
торическом процессе человечества неправомерно (см., например: Милюков 1994: 43–47;
Хоцей 2000: 488–489; см. также нашу дискуссию с И. В. Следзевским в Главе 1)11. Меж-
ду тем с каждым днем становится все более очевидно, что процесс глобализации делает
(а в некоторых аспектах уже сделал) человечество реальным субъектом12. Но если чело-
вечество уже становится некоей особой надсистемой и процесс его структурирования
набирает силу, то по какой причине нельзя исследовать исторический процесс становле-
ния человечества? Если можно исследовать процесс изменения численности человечест-
ва, а также и процесс изменения некоторых других аспектов его жизни, и строить на
этой базе концепции и периодизации (см., например: Капица 2004а; Коротаев, Малков,
Халтурина 2005а, 2005б, 2007; Коротаев, Комарова, Халтурина 2007), почему неправо-
мерно говорить об историческом процессе человечества в целом?
Понятие исторического процесса человечества в таком аспекте означает не то, что
последнее всегда было некой реальной системой. Оно означает только следующее:

а) избирается соответствующий масштаб исследования;


б) учитывается, что на протяжении всех периодов исторического процесса общества,
цивилизации и другие его субъекты развивались неравномерно (методологически
это, кроме всего прочего, показывает, что для анализа хода исторического процесса
важнейшей оказывается модель влияния более «продвинутых» регионов [прежде все-
го именно центральных, «передовых» частей Мир-Системы] на «отсталые»);
в) масштаб и сцена действий от эпохи к эпохе расширяются, пока они не становятся рав-
ными масштабу всей планеты;
г) следовательно, исторический процесс человечества – это в первую очередь процесс
движения от автономных и изолированных социумов к формированию современной
очень сложной системы обществ, тесно взаимодействующих в планетарном масшта-
бе;
д) когда (и если) человечество реально превратится в субъект, развитие которого в це-
лом будет хотя бы частично определяться общей и ясно выраженной коллективной
волей, тогда исторический процесс в нынешнем значении начнет близиться к завер-
шению, и речь надо будет вести об иных значениях этого процесса или, возможно,
уже об иных процессах.

Дадим теперь определение исторического процесса.

11
А. С. Хоцей предлагает такую аналогию: если условно считать общество за «особь», то тогда человечество
надо рассматривать как «популяцию». Не вдаваясь в критику этого сравнения, заметим следующее. Даже ес-
ли бы человечество оставалось на уровне локальных обществ, и тогда можно было говорить о его историче-
ском процессе, по крайней мере, в том же смысле, как мы говорим о процессе развития биосферы. Или в том
смысле, в каком сегодня сторонники так называемой глобальной истории (то есть истории Вселенной от
Большого взрыва до сегодняшнего дня) рассматривают эту историю в качестве процесса и в той или иной
мере говорят о ее временном делении, то есть по сути, периодизации (см., например, спецвыпуск журнала
Social Evolution & History. Exploring the Horizons of Big History [Snooks 2005]; см. также: Назаретян 2004;
Nazaretyan 2005).
12
В частности, становится ясно, что в процессе глобализации начинает растворяться национальный суверени-
тет (см. ниже раздел Вместо Заключения; см. также: Гринин 1999а, 2005а, 2007б, 2007с, 2008б).
Глава 2. Периодизация исторического процесса 103

Исторический процесс – это понятие, которым обозначается сложный комплекс


внутренних изменений и взаимодействий различных субъектов исторической деятель-
ности, в результате которого происходили важные перемены в обществах и их инте-
грация, возникновение и развитие Мир-Системы, постоянное укрупнение этой и иных
межобщественных систем, шел переход к новым уровням развития и в целом (с учетом
сегодняшнего результата и ближайшей перспективы) к состоянию превращения чело-
вечества из потенциального единства во все более реальное.
Нередко понятие человечество фактически пытаются заменить иными, особенно ци-
вилизациями, начиная с Данилевского (1995), Шпенглера (1993), Тойнби (1991) и кончая
Хантигтоном (1994)13. Выше уже было сказано о плюсах и минусах цивилизационного
подхода. Поэтому, не умаляя ценности этих терминов, заметим, что от понятия челове-
чества они в любом случае отличаются как временным, так и пространственным мас-
штабом. Поэтому попытки подменить понятие человечества и его исторического про-
цесса другими, менее широкими, надо рассматривать как подмену одного уровня иссле-
дования другим, более узким14. Выше в Главе 1 мы уже показывали на примере критики
статьи И. В. Следзевского (2002) гносеологическую необоснованность подобных утвер-
ждений. Но возникают и вопросы практического анализа. Например, куда относить пе-
риод до образования цивилизаций, если неправомерно вести речь об общечеловеческом
историческом процессе? Получается, что либо его надо исключить из анализа, либо при-
ходится поставить знак равенства между понятиями культура (в смысле характеристики
любой человеческой деятельности) и цивилизации. Неудивительно, что появляются та-
кие сочетания, как цивилизация копья или лука (см., например: Маке 1974), а то и вовсе
утверждения о досапиентных цивилизациях, которые полностью лишают термин циви-
лизация какой-либо классификационной ценности. Между тем, понятие исторического
процесса охватывает весь исторический путь человечества. И в этом его несомненная
ценность и основа для связи с понятием макроэволюции, как мы уже упоминали выше.
Что же касается Мир-Системы, то, по-нашему мнению, ее развитие является важ-
нейшей (и фактически, и теоретически) частью исторического процесса человечества. А
поскольку наша периодизация в первую очередь исходит из ведущей («магистральной»,
основной) линии развития человечества, то эта ведущая линия почти полностью совпа-
дает с главной линией развития Мир-Системы. Это вполне объясняет, почему наша пе-
риодизация может быть релевантной и для анализа развития Мир-Системы. Возмож-
ность использовать представленную периодизацию и для всего исторического процесса,
и для Мир-Системы (с определенными поправками на то, что в развитии Мир-Системы
прежде всего следует учитывать именно системность, связанность и т.д.) проистекает и
из теоретического и методологического подходов к периодизации, которые мы исполь-
зуем.
Согласно предлагаемой нами концепции весь исторический процесс наиболее про-
дуктивно разделить на четыре крупные ступени, или четыре формации исторического
процесса. Смена каждой из них – это смена всех основных качественных характеристик
соответствующей ступени исторического процесса. Но помимо этого главного основа-
ния периодизации, которое определяет количество и характеристики выделяемых пе-
риодов, нужно еще и дополнительное, с помощью которого уточняется хронология, по-
скольку изменения в этой сфере начинаются раньше, чем в других15.
13
Анализ различных цивилизационных концепций см., например, в следующих работах: Melko 1995; Wescott
1970; см. также: Ito 1997; Hord 1987.
14
Эти попытки имеют давнюю историю. Например, как указано выше, П. Н. Милюков (1994: 43–47) объявлял
об устарелости всемирно-исторической точки зрения, настаивая, что естественной единицей научного на-
блюдения является отдельный национальный организм. Обзор методологически сходных подходов см. так-
же: Назаретян 1999: 112–113.
15
Этот момент вообще очень важен в методологическом плане, поскольку он во многом объясняет цикличный
характер «разворачивания» указанных ступеней-формаций. Развитие одних сфер ведет к тому, что неизбежно
накапливаются изменения в других, затем третьих сферах, и, наконец, там происходят коренные изменения,
которые, в свою очередь, способствуют тому, что начинают накапливаться несоответствия в первоначальной
104 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

Не следует упускать из вида, что процедура периодизации всегда связана с пробле-


мой поиска условных рубежей: где кончается один и начинается другой период. Полно-
стью осознавая постепенность и условность таких переходов, сложность указания на
точный момент, мы все равно должны указать на такие границы (в какой-то мере, это
можно сравнить с процедурой аппроксимации кривых в математике). Выше мы упоми-
нали правило дополнительного основания, которое облегчает выполнение такой проце-
дуры. При этом за базовое основание берутся общие изменения в рамках одной ступени
(формации) исторического процесса, а за добавочное (хронологическое) – первичные
ароморфные изменения по «ведущей», фактически арогенной линии исторического про-
цесса. Естественно, что в последних ароморфные изменения начинаются намного рань-
ше, чем они произойдут в массе остальных обществ. Поэтому и за точку отсчета начала
периода удобно и логично брать процессы, возникшие в обществах-первопроходцах.
Ведь согласно правилу особых условий для возникновения ароморфоза, качественный
прорыв (фазовый переход) на новый уровень социокультурной сложности совершается
сначала в отдельных обществах и регионах. Поэтому пограничные «зоны» между этапа-
ми в нашей периодизации хронологически увязаны именно с «ведущей линией» истори-
ческого процесса. А поскольку «ведущая линия» как раз и проходит именно в «передо-
вых» (центральных на этот момент) районах Мир-Системы, то неудивительно, что хро-
нологическое основание периодизаций исторического процесса и истории развития
Мир-Системы в огромной степени совпадают.
В качестве такого дополнительного основания периодизации нами было предложено
понятие принципа производства благ (Гринин 1995–1996, 1996, 1997–2001, 2000, 2006ж,
2007б и др.), которым описываются очень крупные качественные ступени развития ми-
ровых производительных сил16. Мы выделяем четыре принципа производства:

1. Охотничье-собирательский.
2. Аграрно-ремесленный.
3. Промышленный.
4. Научно-информационный.

Хотя качественные изменения в одних сферах жизни тесно связаны с изменениями в


других, и поэтому нет абсолютно доминирующих факторов, однако некоторые сферы
можно считать в плане влияния на другие более значимыми, то есть изменения в них
скорее потребуют аналогичных изменений в других, чем наоборот17. К таким относится
принцип производства по следующим причинам:
1. Коренные изменения в производстве в конечном счете могут вести к образованию
большего прибавочного продукта, а также к большему росту населения (или изменению
его качественных характеристик). А оба этих процесса неизбежно вызывают коренные
перемены в остальных сферах жизни. Переход же к новым общественным отношениям,
религии и прочему не связан так прямо с изменениями в демографии, как смена принци-
па производства.

сфере. Таким образом, причины и следствия постоянно меняются местами; мало того, в такой системе со-
вершенно четко просматриваются положительные и отрицательные связи первого, второго и последующих
порядков. Поэтому говорить об абсолютно доминирующих сферах невозможно, можно лишь говорить о том,
какие сферы продуктивнее взять за относительно доминирующие в определенной системе исследования.
16
Это понятие никак не совпадает с марксистским «способом производства», поскольку «способ производст-
ва» включает в себя как производительные силы, так и производственные отношения, и его смена связана со
сменой отношений собственности. А «принцип производства» характеризует только изменения в производ-
стве и связан с производственными революциями. Во-вторых, способ производства относится как к отдель-
ным обществам, так и к историческому процессу, а принцип производства – это категория, которая описыва-
ет только мировые производительные силы (подробнее см.: Гринин 2003а: 30–47; 2007б).
17
Речь идет, конечно, не о постоянном и непрерывном влиянии, а о моментах качественных рывков. Если же
после рывка относительно более фундаментальной сферы не произойдет подтягивания остальных, то ее
дальнейшее развитие приостановится (см. также сн. 15).
Глава 2. Периодизация исторического процесса 105

2. Хотя большой излишек жизненно важных ресурсов способен возникнуть и за счет


иных причин (богатства природы, успешной торговли или войны), но такие исключи-
тельные условия не бывают предметом заимствования. Напротив, новые производитель-
ные силы способны заимствоваться и распространяться, а потому появляются во многих
обществах. Таким образом, как нам представляется, в целом в рамках Мир-Системы при
прочих равных условиях ароморфозы в области производства и технологии имеют
большее по масштабам и более устойчивое влияние, чем ароморфозы в других областях
жизни. Так, какое бы значимое место ни имело распространение новых религий, оно не
может сравниться по широте распространения, скажем, с железом. И практически уже
невозможен отказ общества от железа в пользу другого металла, тогда как переход из
одной религии в другую является обычным делом.
3. В реализации производственных технологий участвует все общество, и, включая,
что особенно важно, и «низшие» слои социумов, в то время как в развитии культуры,
политики, права, идеологии и даже религии – только часть общества, как правило, элита
(творческое меньшинство, по Тойнби [1991]).
Смена принципов производства связана с началом и совершением производственных
революций (о которых подробнее рассказывается в Экскурсе 2). Начало этих революций
и будет наиболее удобным и естественным хронологическим ориентиром, с помощью
которого устанавливается начало процесса смены принципов производства и в целом
формаций исторического процесса.
Речь идет об: 1) аграрной революции (которую часто называют неолитической);
2) промышленной; 3) научно-информационной (или НТР).
Эти коренные хозяйственные и технологические переломы всемирной истории уже
давно привлекают внимание. Индустриальная революция стала объектом активного ис-
следования еще в XIX в. (cм., например: Toynbee 1927 [1884], 1956 [1884])18. Первые
идеи о неолитической революции были высказаны в работах Г. Чайлда в 1930-е годы, а
теория этой революции была развита им в 1940-е и 1950-е годы (Childe 1948, 1952;
Чайлд 1949). С 40-х годов ХХ в. интерес к анализу влияния производства на историче-
ское развитие и исторический процесс в целом увеличился. Начиная с этого времени
произошел, говоря словами французского демографа А. Сови, поразительный пересмотр
экономических взглядов. По его мнению, этому особенно способствовали работы
К. Кларка и Ж. Фурастье (Clark 1957; Fourastié 1958). В то же время значительно ожи-
вился интерес к основным экономическим учениям XVIII в. (Сови 1977: 35). Все боль-
шее число философов соглашалось с М. Хайдеггером, что техника «является сущностью
современной эпохи, сущностью, с необходимостью вытекающей из предшествующей
истории» (Хёсле 1991: 140; см. также Хоркхаймер, Адорно 1997; Маркузе 1994).
Технологический детерминизм в 1950-е – 1960-е гг. достиг расцвета на базе эконо-
мического оптимизма (Джерри Д., Джерри Дж. 1999: 319), вызванного НТР, и вновь об-
рел популярность в 80-е гг. в связи с бурным развитием компьютерной техники. Но в
этот период также становилось все более очевидным, что развитие техники, технологии
и экономики в целом вызывает тревогу за будущее человечества, в частности в плане
возможности исчерпания ресурсов (особенно резко это было выражено в известных док-
ладах Римскому клубу [см., например: Meadows et al. 1972; Mesarović, Pestel 1974; Tin-
bergen, Dolman 1976; Laszlo 1977; Пестель 1988]). В 50–60-е гг. активно разрабатывается
теория индустриального общества (Дж. Гэлбрейт, П. Дракер, Р. Арон, Ж. Фурастье,
М. Хоркхаймер, Т.Адорно и другие; о теориях индустриального общества см., например:
Полякова 2004)19, а также целый ряд иных: конвергенции, модернизации и прочих. На
важность революций в энергетике и источниках энергии особое внимание обратил

18
Наиболее очевидной части промышленной революции – промышленному перевороту – много внимания уде-
ляли К. Маркс и Ф. Энгельс и вообще марксистская школа (см., например: Энгельс 1955; Маркс 1960б; Пле-
ханов 1956; Лабриола 1960).
19
См., например: Гэлбрейт 1969, 1979; Хоркхаймер, Адорно 1997; Aron 1967; Fourastié 1958.
106 Часть I. Социальная макроэволюция и исторический процесс

Л. Уайт (White 1949, 1959). В 60 – 80-е гг. получили признание теории новой фазы в раз-
витии передовых стран, связанной с новыми средствами производства – «постиндустри-
ального общества», то есть общества, идущего на смену индустриальному (см., в част-
ности: Bell 1973; о теориях постиндустриального общества см., например: Иноземцев
2001, 2002).
Возрастание интереса к производству вызвало и волну интереса к наследию мар-
ксизма (наиболее полно обосновавшему «революционность» производительных сил в
системе общества) вплоть до использования в работах отдельных ученых марксистских
терминов (в том числе и «производительные силы»). Согласно Р. Коллинзу, с середины
60-х г. ХХ века начался «золотой век» макроистории в западной науке, который, как он
считает, продолжается и по сию пору (Коллинз 2000: 74). «Аналитически, главным сти-
лем этого периода является взаимодействие веберовских и марксистских идей» (там
же). В 1950 – 1970-е годы в связи с развитием научно-технической революции интерес к
производственным революциям вырос, в частности в работах постиндустриалистов
Д. Белла, Э. Тоффлера и др. (Bell 1973; Toffler 1980). Однако сам термин «производст-
венная революция» не получил необходимой научной разработки, встречается сравни-
тельно нечасто и отсутствует в справочных изданиях.
О каждой из трех производственных революций написано очень много (см., напри-
мер: Reed 1977b; Harris, Hillman 1989; Cohen 1977; Rindos 1984; Smith 1976; Miller 1992;
Ingold 1980; Cauvin 2000; Knowles 1937; Dietz 1927; Henderson 1961; Phyllys 1965; Cipolla
1976b; Stearns 1993, 1998; Lieberman 1972; Mokyr 1985, 1993; More 2000; Bernal 1965;
Philipson 1962; Benson, Lloyd 1983; Sylvester, Klotz 1983). Но до сих пор еще совершенно
недостаточно исследований, в которых бы эти революции рассматривались как повто-
ряющиеся явления, каждое из которых знаменует важнейший рубеж в истории челове-
чества. Чаще выводы о производственных революциях носят характер попутных замеча-
ний (см., например: Васильев 1977: 8; Cipolla 1976a: 7; Gellner 1984, 1988).
Производственную революцию мы определяем как коренной переворот в мировых
производительных силах, связанный с переходом к новому принципу хозяйствования не
только в технологиях, но и во взаимоотношениях общества и природы. Отличие произ-
водственной революции от различных технических переворотов в том, что она затра-
гивает не только отдельные важные отрасли, а все хозяйство в целом. И в конечном
счете новые направления хозяйствования становятся доминирующими. Такой перево-
рот вовлекает в хозяйственный оборот принципиально новые возобновляемые или дли-
тельно неисчерпаемые ресурсы, причем эти ресурсы должны быть достаточно рас-
пространенными на большинстве территорий; он повышает производительность тру-
да и/или производительность земли (выход полезной продукции с единицы хозяйственно
эксплуатируемой территории, а значит, и емкости среды) на порядки, что выражает-
ся также в создании на порядки большего объема продукции и совершении демографи-
ческой революции (или изменению типа демографического воспроизводства).
Производственная революция, как показали наши исследования, имеет свой
собственный цикл. Под цикличностью здесь и в отношении принципов производства мы
имеем в виду определенную повторяющуюся последовательность фаз (этапов), которая
наблюдается в каждом из этих процессов, каковая последовательность во многом
определяет саму возможность, необратимость и масштаб происходящих изменений. В то
же время по длительности цикл каждого хронологически последующего процесса
(революции, принципа производства) очень сильно отличается, точнее, с каждым разом
становится короче (см. в частности, Табл. 2.1 и 2.2 в этой главе). Такое сокращение
длительности определяется общим ускорением исторического развития.
В структуре производственной революции мы отмечаем два «качественных», или
арогенных, этапа/фазы и один «количественный» («адаптивный»), который их разделяет,
то есть, условно говоря, это этап, в течение которого зародившееся ароморфное качество
получает большое пространственное распространение и обретает вариативность (иными
словами, в процессе которого происходит адаптивная радиация нового принципа
Глава 2. Периодизация исторического процесса 107

производства). Для целей нашей периодизации мы будем считать качественные этапы


главными и далее в схеме производственных революций будем прежде всего учитывать
эти два этапа.
Каждый этап производственной революции соответствует очень крупному рывку в
производстве. На первом этапе формируются очаги нового принципа производства,
укрепляются те сектора, в которых сосредоточены принципиально новые ароморфные
характеристики. Затем это авангардное качество распространяется на новые общества и
территории. Там, где сформировался наиболее перспективный вариант производства и
создались подходящие общественные условия, совершается переход ко второму этапу
производственной революции, что знаменует расцвет нового принципа производства. И
теперь уже отстающие общества все активнее втягиваются в него. Таким образом, налицо
ритм цикла смены качественных и количественных моментов. Схема двух этапов
производственных революций в нашей концепции выглядит так.
Аграрная революция: первый этап – переход к примитивному ручному (мо